Зенькович Николай Александрович

Высший генералитет в годы потрясений Мировая история

Николай ЗЕНЬКОВИЧ

ХХ век. Высший генералитет в годы потрясений

Об этой книге

Безусловно, упрощением было бы привязывать повторяемость исторических циклов к смене таких магических хронологических дат, как столетия и тем более тысячелетия, но все же, но все же… Есть некая закольцованность в бесконечной череде событий, в кажущемся хаотичном и бессистемном течении времени.

Не случайно мыслящие люди, кому выпадает жить как раз на стыке исторических эпох, глубоко задумываются над этими процессами, пытаясь уловить какие-либо закономерности, обобщить их, сделать полезными для современников и потомков. Вот и сейчас, вступив в третье тысячелетие и в новое столетие, не помешает пристальнее всмотреться в ушедший, ХХ, век.

Для беспристрасного анализа его истории, полной неожиданных зигзагов и головокружительных кульбитов сегодня особенно благоприятная пора. Нет беспощадной цензуры, нет государственной и научной монополии на трактовку тех или иных событий.

В своей новой книжной серии я попытаюсь объективно, без идеологической зашоренности, пройтись по главным вехам ХХ века.

Первая книга из этой серии — перед вами, уважаемые читатели. Она посвящена судьбам высшего генералитета в годы потрясений.

Меня, автора исторического расследования «Маршалы и генсеки», других книг о военной элите, и во время работы над ними, и после их выхода, не давала покоя некая недосказанность. Что-то мешало взглянуть по-новому на генералов Белой армии, не изменивших присяге, и на красных генералов, ей изменивших и перешедших на сторону большевиков. Еще недавно, в начале века, они были товарищами по оружию, и служили в одной армии — русской.

В предлагаемом вашему вниманию труде я попытался преодолеть довлевшие надо мной стереотипы.

Революции всегда давали много блестящих военных карьер. И почти все они, за редким исключением, полны глубочайшего трагизма. Вспомним вознесение и падение знаменитых маршалов Наполеона: кто закончил смертью у стенки, кто нищенским прозябанием в безвестности.

Маршальские звания в СССР были учреждены в 1935 году. Маршальская звезда, видно, родилась в советской стране не в добрый час. Из первых пяти маршалов уцелели к началу Великой Отечественной войны всего двое. Из 41 маршала, удостоенного этого звания за годы существования советской власти, редко кто не испытал опалы, подозрительности.

Увы, маршалов сажали в тюрьму не только при Сталине. Горбачев, произведший в это звание лишь одного военного (Хрущев — девятерых, Брежнев — одиннадцать), через год посадил его в тюремную камеру. Полна драматизма судьба советского генералитета после развала СССР.

А может, они заслуживали этого? Может, высшие военачальники, обладая огромным влиянием в армии, тоже плели закулисные интриги против власти и друга против друга, предавали недавних боевых товарищей?

Пришло время ответить на поставленные выше вопросы правдиво и непредвзято.

Автор

Часть 1

Путч генерала Корнилова

На одной из разбросанных по брянским лесам захолустных станций, запруженных мешочниками, в теплушку поезда с большим трудом втиснулся еще один пассажир.

Был он маленького росточка, тщедушный и с невзрачным калмыцким лицом. Мешком сидела солдатская одежонка, по которой видно было, что она немало повидала на своем веку. Грязные, давно не стриженные волосы выдавали их лагерное происхождение.

— Откуда, землячок? — теснясь, полюбопытствовал кто-то.

— Из Румынии, — неохотно ответил солдатик.

— Домой?

— А то куда же? — удивился солдатик.

Больше вопросов ему не задавали. Он не присоединялся к общим разговорам и целыми днями молчал, уставившись в одну точку, думая о чем-то своем.

В кармане у несловоохотливого солдатика лежал документ на имя Лариона Иванова. Гогочущие, сквернословящие, лузгающие семечки фронтовики, оставившие самовольно боевые позиции и несшиеся навстречу неизвестности, представления не имели, что их новый попутчик не беженец из Румынии Ларион Иванов, а его превосходительство генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов, Верховный главнокомандующий русской армией, бежавший из тюрьмы белорусского города Быхова, куда был помещен по распоряжению главы Временного правительства Керенского.

Одиозная фигура

Бежавший из тюрьмы с сообщниками в ночь на 19 ноября 1917 года генерал Корнилов, переодетый в форму простого солдата, вышел из вагона на ростовском вокзале 6 декабря. Из Ростова бывший главковерх быстро добрался до Новочеркасска, где его заключили в объятия генералы Деникин, Лукомский, Марков и Романовский. Тоже бежавшие из Быхова, они с немалыми приключениями преодолели громадное расстояние от белорусского Днепра до казачьего Дона. Всех приютил на Дону атаман Каледин. Поддерживая связь с именитыми узниками в Быхове через надежных людей, он сдержал свое слово, обеспечив всем необходимым прибывших.

Спустя некоторое время Корнилов стал главнокомандующим Добровольческой армией, сформированной из остатков русского офицерского корпуса, которым удалось пробраться на Дон. Ехали отовсюду — из Петрограда и Москвы, из Ставки в Могилеве, из деморализованных, отравленных большевистской пропагандой, бунтующих воинских частей. Область Всевеликого войска Донского превращалась в убежище для тех, кто не принял октябрьского переворота большевиков.

Генерал Корнилов становился знаменем сопротивления захватившей власть в обеих столицах горстке авантюристов, посягнувших на тысячелетнюю российскую государственность. Неспроста поэтому в трудах советских историков его имя было синонимом самых черных, самых контрреволюционных сил. До сих пор Корнилов преподносится как реакционный деятель, трухлявым бревном легший на пути всемирного прогресса, посетившего Россию в 1917 году.

Об личности этого русского генерала нет ни одной правдивой строки и в без того скудной библиографии. В энциклопедических справочниках сплошные обвинения и ярлыки: монархист, один из главарей контрреволюционных сил в России в 1917–1918 годах, пытался установить контрреволюционную диктатуру. Энциклопедические издания при тоталитарном режиме носили ярко выраженный директивный характер, представляя собой по сути установочные данные на все исторические фигуры для документалистов и беллетристов. Любой исследователь, упражнялся ли он в области исторической науки или исторического романа, не говоря уже о публицистике, должен был исходить из того, что «корниловщина» — это контрреволюционный мятеж 25–31 августа (7 — 13 сентября по новому стилю) 1917 года Верховного главнокомандующего Корнилова, который опирался на крупную буржуазию, контрреволюционную часть офицеров и поддерживался Антантой.

Исчезновение политического режима, с точки зрения которого Корнилов был, пожалуй, самым реакционным деятелем России в 1917–1918 годах, привело к естественному изменению утвердившегося за 73 года советской власти взгляда на этого генерала. С нарастающим сочувствием сейчас пишут о нем как о человеке, который в смутное время предпринял отчаянную, но, к сожалению, по ряду причин неудачную попытку стать на пути враждебных России сил.

Сведения о генерале Корнилове крайне скупы и фрагментарны. В советской литературе о нем лишь бранные эпитеты, исключая, правда, шолоховский «Тихий Дон». Но и в великом романе, где мятежный генерал изображен прямым и честным, болеющим за Россию, лишь отдельные эпизоды раскрывают его роль в зарождении белого движения. Полного жизнеописания этого незаурядного человека не существует по сегодняшний день. А между прочим, его биография насыщена многими удивительными событиями.

Начнем с того, что Лавр Георгиевич обладал прекрасным литературным слогом. Свои силы в изящной словесности пробовали многие русские генералы: Краснов, Деникин и другие товарищи Корнилова оставили после себя не только интересные мемуары, но и художественную прозу, в том числе и романы. Кто знает, не погибни Корнилов 13 апреля 1918 года в бою под Екатеринодаром, очутись в эмиграции, как Деникин и Краснов, возможно, он тоже попробовал бы свои силы в крупных жанрах. Писательским даром Лавр Георгиевич обладал, об этом свидетельствуют его рассказы и очерки, которые он публиковал в московских и петербургских журналах чаще всего под псевдонимами.

Главковерх даже баловался стихами, и, что совсем необычно, — на персидском языке. Лавр Георгиевич был разносторонне образованным человеком. В 1898 году в возрасте 28 лет закончил академию Генштаба. Служил военным атташе в Китае. Всерьез подумывал о научном поприще. Обратили на себя внимание его работы по Центральной Азии, по Кашгару. Говоря о колониальной политике Англии, он тонко подметил, что владычица морей не спешит поднять Индию до уровня метрополии. А вот Россия свои национальные окраины именно поднимает. В этом существенная разница между двумя империями. Российская не питается соками присоединенных земель, наоборот, не жалеет для окраин ни средств, ни ресурсов.

Что это именно так, а не иначе, Корнилов убедился, когда молоденьким офицером был направлен служить в Туркестан. Годы, проведенные там, наложили на Корнилова неизгладимый отпечаток. Он научился многим восточным премудростям: знать больше, чем говорить, наблюдательности, умению складывать маленькие разрозненные кусочки в единую мозаику. Качества, без которых профессиональному разведчику не обойтись.

Корнилов был не только разведчиком-аналитиком. В Михайловском военном училище он изучал артиллерийское дело, которое очень полюбил. Льстило, что артиллерийским офицером был Наполеон. Великим французом восхищался откровенно.

Войну 1914 года Корнилов начал командиром бригады на Юго-Западном фронте. Новичком в боевых действиях не был: участвовал в русско-японской войне 1904–1905 годов, за что удостоился ордена Святого Георгия четвертой степени. По отзывам командующего фронтом Брусилова, впоследствии перешедшего на сторону красных, Корнилов был очень смелым человеком. Наверное, он решил, как в свое время Наполеон, что другой возможности сделать себе имя не будет. Корнилов никогда не кланялся пулям, всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца солдат.

Личную храбрость генерала подавали как стремление завоевать дешевую популярность любой ценой. Не один его сослуживец, переметнувшись к красным и выполняя их социальный заказ, отмечал в мемуарах, что бонапартистские замашки он обнаруживал уже в первую мировую войну.

Самонадеянный и тщеславный, маленький генерал абсолютно не считался ни с чьим мнением. Ему ничего не стоило проигнорировать прямой приказ самого командующего фронтом. Получив под свое начало пехотную дивизию, Корнилов в первом же бою увлекся наступлением и вырвался вперед так далеко, что возникла угроза ее полного окружения. Опьяненный успехом, он не придавал значения предостережениям, что продвижение соседей слева и справа замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Маленький генерал с остро обозначенными калмыцкими скулами вел свою дивизию вперед и только вперед — к сверкавшим огням славы, к громким фанфарам победы.

Напрасно вдогонку оторвавшейся дивизии летели распоряжения о немедленном прекращении наступления, занятии обороны и установлении связи с правым и левым флангами. Маленький генерал лишь пренебрежительно фыркал, выслушивая очередного гонца. Не выполнил он и прямого приказа об отходе. Самонадеянность генерала обошлась дорого. Наутро неприятель перешел в контрнаступление. Разгром был полный. Корнилов потерял 28 орудий и много пулеметов. Остатки дивизии удалось спасти, бросив в бой кавалерийскую дивизию.

Взбешенный амбициозностью много мнившего о себе генерала, командующий фронтом Брусилов распорядился отдать Корнилова под суд за невыполнение приказа об отходе, что привело к большим потерям в живой силе и вооружении. Из Петрограда прибыла комиссия для расследования этого чрезвычайного происшествия. Но — о чудо! — Корнилова оправдали. «Высокие покровители защитили своего подопечного!» — в один голос заявляют мемуаристы. Иначе чем объяснить небывалый случай? Объяснение-то было, да уж больно невыгодно его излагать применительно к человеку, объявленному реакционером. Корнилову удалось убедить членов петроградской комиссии в том, что победа была близка, и если бы не медлительность соседей справа и слева, успех был бы достигнут.

Это не единственный случай, когда самолюбивый генерал полагался исключительно на свою интуицию, игнорировал рекомендации и даже прямые приказы командования. И каждый раз болезненная самонадеянность Корнилова приводила к печальным последствиям. В Карпатах, например, он снова слишком увлекся и, сознательно нарушив директиву командования об отходе, попал в окружение. С огромным трудом, оставив большое количество пленных, бросив артиллерию и обозы, ему удалось прорваться к своим.

И снова разбирательство, грозившее судом. И — оправдание, которое мемуаристы объясняют высоким заступничеством.

Третий случай вообще уникальный. Весной 1915 года — очередная конфронтация с командованием. Дивизия Корнилова снова вырывается далеко вперед, путая карты штабистам. Генералу дают приказ на отход, но как он будет смотреть в глаза солдатам, которые прошли столько километров под градом пуль и шрапнели, а теперь вот вынуждены сдавать врагу завоеванные позиции. Корнилов приказ не выполняет, и наутро оказывается в клещах. «Сдался со всей дивизией!» — злорадствуют мемуаристы, осуждая неуправляемого генерала.

В немецком плену Корнилов провел более года. Бежал с третьей попытки, убив конвоира. Перейдя линию фронта, а точнее, переплыв Дунай на бревне, благополучно добрался к своим. Из плена убегали многие, но генералы — никогда. Корнилов был первым. И это в 46 лет! Однако вместо радостных объятий свои встретили судебным разбирательством причин разгрома дивизии и ее пленения. Опальный генерал неожиданно появляется в Могилеве, где располагалась Ставка Верховного главнокомандования, попадает на прием к царю Николаю II, который лично прикрепляет к генеральскому мундиру недавнего пленника орден Святого Георгия третьей степени. Вместо грозившего ему суда со всеми вытекающими последствиями Корнилов получает от Верховного главнокомандующего — Николая II — назначение командиром 25-го стрелкового корпуса. На Юго-Западный фронт, командование которого намеревалось отдать строптивца под трибунал!

Знаки монаршего внимания были расценены как следствие высокого покровительства, которое Корнилов якобы имел при царском дворе. Намеки на могущественных заступников содержатся в ряде воспоминаний, написанных генералами, перешедшими на сторону советской власти. Они из кожи вон лезли, чтобы потрафить новым господам и представить человека, первым выступившего против их революции, в негативном свете. Мол, в военном отношении Корнилов ничем себя не проявил. Наоборот, своим маниакальным бонапартизмом приносил только ущерб, трижды подвергаясь сокрушительному разгрому. И всякий раз его спасали влиятельные лица.

Ну, конечно, генерал от инфантерии и все такое прочее. Аристократия, одним словом, высший свет. Все они одним миром мазаны… Мало кто знает, что никаких высоких покровителей у Корнилова не было, что родился он в семье степного крестьянина-казака, дослужившегося до младшего офицерского чина.

Столичные сюрпризы

После отречения царя Николая II генерал Корнилов был назначен главнокомандующим войсками Петроградского военного округа. Четвертого марта 1917 года Лавр Георгиевич сдал 25-й стрелковый корпус и на следующий день прибыл в Петроград.

Это было крупным повышением. Столичный округ — всегда на особом положении у власть имущих, и возглавлять его обычно доверяют надежным, проверенным людям.

Почему выбор Временного правительства, возглавляемого известным земским деятелем князем Львовым, остановился именно на Корнилове? Ведь он, по мнению мемуаристов, никудышный военачальник, не выигравший ни одного боя, а лишь приносивший командованию неприятности своей болезненной амбициозностью. Неужели в русской армии не имелось более заслуженных и опытных генералов, командовавших фронтами? Имелись, и тем не менее выдвинули его, командовавшего всего лишь стрелковым корпусом. Да и то корпус он получил по повелению царя, к тому времени уже свергнутого. Казалось бы, это обстоятельство как раз должно препятствовать возвышению строптивого генерала, которого царь спас от суда своим решительным вмешательством, а тут, наоборот, обласканного тираном генерала перемещают в самое сердце империи.

Нет, новая власть знала, что делала. Это уже потом переметнувшиеся к большевикам царские генералы обмазали черной краской недавнего сослуживца. А тогда, в шестнадцатом — начале семнадцатого года, газеты были переполнены восторженными рассказами о генерале Корнилове — немолодом и заслуженном, предпринявшем три попытки побега из лагеря военнопленных в Германии, последняя из которых оказалась удачной. Корреспонденты часто ездили в 25-й корпус, привозили оттуда восторженные отзывы солдат и офицеров о своем героическом командире. Корнилова в корпусе действительно любили. Он заботился о людях, много делал, чтобы они были вовремя накормлены, строго спрашивал с нерадивых интендантов. Солдаты души в нем не чаяли.

Черной краской был обмазан не только Корнилов. Все генералы, выступившие в той или иной форме против октябрьского переворота, в советское время подверглись историческому остракизму. Если их образы и фигурировали в кино или литературе, то непременно в негативном, карикатурно-уродливом плане, подчеркивавшем враждебность к народу. А между тем многие генералы царской армии были гораздо ближе к народу, чем иные комиссары, присвоившие себе монополию говорить и действовать от имени этого самого народа. Алексеев, Деникин, Краснов, Лукомский, Марков, Крымов были солдатскими сынами, выслужившими генеральские погоны честным ратным трудом. Русский армейский генералитет, неискушенный и простодушный в отличие от гвардейского, стал жертвой изощренных и природных интриганов-политиков, расколовших его надвое.

Корнилов, обладавший умом аналитика-разведчика, пожалуй, одним из первых среди генералов, вышедших из простолюдинов, понял, чем грозит России потеря ее многовекового самодержавия. Спустя год, уже в Новочеркасске, подавленный генерал Алексеев признался бежавшему из Быховской тюрьмы Корнилову, что решение об отречении Николая II, принятое военными, было гибельным. Старик каялся в том, что, будучи начальником штаба Ставки, направлял телеграммы командующим фронтами с предложением присоединиться к требованию об отречении царя от престола, что вместе с командующим Северным фронтом Рузским принимал в Пскове это отречение:

— Хотели всего лишь заменить государя, а вышло, что уронили и разбили древний русский трон. В одни сутки…

Наверное, это любимое занятие русских — наступать на грабли, выставленные на виду. И в 1991 году тоже хотели всего лишь избавиться от бесплодного, раздражавшего донельзя пустой говорильней генсека-президента. И тоже уронили и разбили великую державу, которую собирали по крохам столько лет.

Душевные терзания, вызванные участием в отречении царя от престола, усилились у старого генерала по мере дальнейшего развития событий. Угасали надежды на то, что область Всевеликого войска Донского станет оплотом сопротивления развалу России. Оказалось, что не только национальные окраины, но и казачество заражено сепаратизмом. Атаманы лелеяли мечту зажить отдельно от России, своей небольшой республикой. На собравшихся на Дону офицеров смотрели как на опасных квартирантов, из-за которых можно лишиться своего суверенитета. В конце концов Добровольческая армия вынуждена была покинуть Дон.

Все это произойдет зимой 1918 года, а в марте семнадцатого, возглавив Петроградский округ, Корнилов, привыкший к порядку и дисциплине в своем корпусе, понял, что, если дело будет продолжаться таким образом, Россия как великая страна исчезнет с карты мира.

Приняв столичный округ, он, к своему ужасу, увидел вместо полков и батальонов толпы неопрятно одетых людей с винтовками. Никакого боевого обучения они не проходят, целыми днями в шинелях нараспашку шастают по митингам, лузгают семечки и придираются к офицерам. В одном из учебных батальонов численность личного состава достигла 20 тысяч человек. Это же около двух стрелковых дивизий. Город наводнили тыловыми и запасными частями, потерявшими представление о воинской дисциплине. Забыто главное правило, известное каждому командиру: день должен быть расписан по часам, все должны быть заняты, чтобы ни скучать, ни тосковать было некогда. Нельзя держать огромные массы молодых, здоровых мужчин в постоянной праздности, каждый что-нибудь должен делать и получать необходимое утомление.

Прописные истины военной службы новой властью игнорировались. Более того, арестовав царских министров, Временное правительство издало приказ № 1 и приказ № 2. Страшнее удара по армии, как считал Корнилов, трудно было придумать. Отменялось титулование и отдавание чести, солдатам разрешалось не только отстранять от командования офицеров, но даже и физически устранять неугодных. Создавались солдатские комитеты, которые вмешивались в распоряжения военачальников. Приказы стали делиться на боевые и небоевые. Какой-нибудь мальчишка, окончивший четырехмесячные курсы прапорщиков, или просто рядовой солдат рассуждал, нужно или нет то или иное учение, и достаточно было, чтобы он на митинге заявил, что оно ведет к старому режиму, как часть на занятие не выходила, и тут же начинались эксцессы — от грубых оскорблений до убийства командиров. И все сходило с рук, никто не наказывался.

В день приезда Корнилова в Петроград пьяные кронштадтские матросы учинили дикую расправу над своими начальниками. Два адмирала были буквально растерзаны на палубе, а около двухсот офицеров сброшены в открытое море. Перед самосудом всем им привязали к шеям тяжеленные колосники.

Корнилов, отличавшийся жестким, волевым характером, издал несколько приказов, направленных на прекращение анархии и укрепление дисциплины. Каково же было его изумление, когда он узнал, что ни одно распоряжение командующего округом не принимается войсками к исполнению без санкции Совета рабочих и солдатских депутатов.

— А это что такое? — удивился Корнилов. — Что сие означает — Совет?

Оторванному от политических новаций в столице командующему, девять месяцев проведшему на фронте, популярно объяснили, что Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов — это восемьсот мастеровых самой низкой квалификации и две тысячи тыловых солдат, развращенных митингами и бездельем.

— И они решают, выполнять или не выполнять приказы командующего столичным гарнизоном? — возмутился всегда хладнокровный Корнилов.

За разъяснениями он поехал к военному министру. В автомобиле обдумывал план беседы. В кабинет Гучкова вошел собранным и внешне спокойным. Только узкие прорези глаз, ставшие еще уже, выдавали внутреннее волнение.

— Увы, в стране двоевластие, — вздохнул военный министр. Он внимательно выслушал Корнилова и, кажется, с сочувствием. — До февраля в перетягивании каната соревновались царское правительство и Государственная дума, сейчас — Временное правительство и Совет депутатов.

— Господин министр, не кажется ли вам странным, что русский солдат вдруг возненавидел не врага на фронте, а своего офицера, с которым три года сидел в окопах?

— А, вы об этом. — Гучков досадливо поморщился. — Все, кто приезжает с фронта, задают такой же вопрос. Потом привыкают. И вам тоже надо привыкнуть. Создается армия на новых началах, сознательная, демократическая армия. Без некоторых эксцессов такой поворот обойтись не может. Историческая неизбежность, так сказать. Вы должны во имя родины потерпеть.

— Господин министр, я готов потерпеть. Но ведь война не окончена. Боевые действия продолжаются. А кто их будет вести? Армия без приказа и исполнения не армия. Никакой выборный комиссар не заменит кадрового офицера. А против них науськивают солдат. Откровенно говоря, господин министр, я боюсь за Петроградский гарнизон. Еще какое-то время — и поставить солдат в строй, заставить слушать команды будет невозможно.

— Что вы предлагаете, генерал? — сухо осведомился военный министр, утомленный разговором. Новый командующий округом никак не походил на паркетных генералов, с которыми привык иметь дело Гучков.

— Я вижу только один путь, который может привести к наведению порядка в гарнизоне, — сказал Корнилов. — Надо незамедлительно преобразовать округ в Петроградский фронт.

— И что это даст? — уточнил Гучков.

— Многое. И самое главное — поможет очистить Петроград от разнузданных, обнаглевших тыловиков.

— Каким образом вы это сделаете?

— Получив права командующего фронтом, разверну все эти запасные и учебные батальоны, сутками не вылазящие с митингов, в полки и бригады.

— И на фронт? — догадался наконец военный министр.

— Они засиделись в тылу, ожирели. Грабят, мародерствуют. Пусть понюхают пороха. А на их место прибудут надежные части с театра боевых действий. Отдохнут, переформируются…

— План гениальный! — хлопнул в пухлые ладошки Гучков. — Однако боюсь, генерал, что осуществить его пока не удастся.

— Почему? — теперь уже удивился Корнилов.

— Вы думаете, Совет не раскусит ваш замысел? Совет не допустит отправки из Петрограда ни одного батальона. Он без этой толпы мужичья с винтовками — никто. Генерал, вы забыли, что у нас двоевластие.

Аудиенция у военного министра закончилась тем, что командующему округом было разрешено встретиться с сотрудниками Совета, авторами двух злополучных приказов, погубивших русскую армию. Корнилов прямо сказал Гучкову, что боится третьего приказа, в котором может быть неизвестно что. Нельзя огулом охаивать весь офицерский корпус, это приведет к катастрофе. Солдаты оставляют боевые позиции и разбегаются. В дезертирах числится половина шестисоттысячного Рижского фронта, самого близкого к Петрограду. Если так будет продолжаться, немцы перейдут в наступление, и защищать столицу будет некому.

— Господин министр, вы позволите мне поговорить в Совете если не об отправке запасных батальонов на фронт, то хотя бы о их разоружении? — уходя, попросил Корнилов. — А то пьяные солдаты по улицам с пулеметами разгуливают…

— Да, конечно, генерал, — рассеянно, думая о чем-то своем, отозвался Гучков.

Шесть недель в Петрограде

«Новая Россия воевать ни с кем не собирается… Об этом мы заявили всему миру… С прошлым режимом покончено… Назад дороги нет… С пути демократических преобразований не свернем никогда… Армия будет подлинно народной, ее не загнать под генеральское ярмо…»

Словесный водопад обрушился на Корнилова, едва он переступил порог просторного кабинета в Таврическом дворце, где разместился исполком Петроградского Совета, и уселся напротив бородатого черноволосого комиссара. Бородач являлся одним из авторов знаменитых приказов № 1 и 2, отменивших титулование в армии.

Тщетными были попытки командующего округом убедить своего собеседника, который, по всему видно, представления не имел о специфике военной службы, в том, что любая армия строится на дисциплине. Комиссар сводил все к генеральскому ярму. Разговор явно не получался.

Единственное, что все же удалось Корнилову, — это добиться принятия исполкомом Петроградского Совета постановления о недопустимости огульного подхода ко всему офицерскому корпусу демократической России. И то успех: теперь не каждого причисляли к «золотопогонникам». Многим постановление спасло жизнь, увело от расправ и унижений.

Но главное предложение Корнилова не прошло. Петроградский Совет в категорической форме отказал в отправке на фронт частей столичного гарнизона. Не получил командующий согласия Совета и на разоружение наиболее деморализованных и разнузданных батальонов, забывших, что такое дисциплина. Таврический дворец упорно стоял на своем: войска, принимавшие участие в революционном движении, разоружению и выводу из города не подлежат.

Корнилов тяжело переживал случившееся. Подумывал даже об отставке, хотя и понимал, что постановление Петросовета направлено не против него лично. Боевой генерал оказался между двумя дворцами, соперничающими за власть. В Зимнем заседало Временное правительство князя Львова, в Таврическом — Петроградский Совет. Обе стороны зорко следили за тем, чтобы ни у кого не было перевеса.

Корнилов как человек военный подчинялся правительству. Но оно не обладало полнотой власти. Совет набирал все большее влияние и, в основном, за счет лозунга прекращения войны. Части, расквартированные в Петрограде, идти на фронт не хотели и потому были на стороне Совета, который удерживал их в городе.

Наблюдая за перетягиванием каната, Корнилов решил занять нейтральную позицию. Пусть политики рвут чубы друг другу, сколько влезет! Его дело — обучение войск, поддержание в частях хоть какого порядка. Оказалось, что в условиях двоевластия это довольно трудная задача. Стоило иному командиру воззвать к забытому полковому самолюбию, напомнить о великом прошлом, как почти всегда находился бесшабашный голос:

— Товарищи, это что же, генерал-то нас к старому режиму гнет? Под офицерскую, значит, палку!..

Получая подобные сообщения из войск чуть ли не ежедневно, Корнилов скрещивал кисти своих маленьких коричневых рук с такой силой, что белели костяшки пальцев. Он молчал, подолгу думая о чем-то своем, потаенном.

В двадцатых числах марта в его кабинете в здании Главного штаба неожиданно появился Крымов. Командира Уссурийской дивизии вызвали с Румынского фронта в военное министерство, и он, выкроив свободную минутку, решил повидаться с давним другом.

Генерал Крымов имел запоминающуюся внешность. Огромного роста, тучный. Походка кавалерийская — враскачку. Голос громоподобный, речь — сочная, народная. Солдатам был люб тем, что ел с ними из одного котла, ночевал на земле, завернувшись в бурку.

Корнилов начинал с ним военную службу в Туркестане. Крымов помнился жизнерадостным, веселым. А тут словно подменили бравого служаку — мрачный, угрюмый. Возмущался тем, что увидел на петроградских улицах: митингующих солдат, курчавых комиссарчиков на заплеванных, усыпанных семечковой шелухой тротуарах, на которых валялись сброшенные с правительственных учреждений державные двуглавые орлы. По-солдатски грубо отзывался о членах Временного правительства.

Лавр Георгиевич слушал, не перебивая, срабатывали чутье разведчика и навыки, приобретенные при выполнении секретных миссий в Китае и на юге России. А старый сослуживец все откровенничал, не скрывая своего негативного отношения к новым властям, ввергшим Россию в хаос и неразбериху.

Было ясно, что Крымов прощупывал позицию Корнилова. Сам пожаловал или кто-нибудь надоумил? Сам — вряд ли, всего лишь командир дивизии, да и та на далеком от столицы Румынском фронте. К тому же в Петрограде не был с начала Февральской революции. Значит, кто-то прислал. Кто? Крымов ответил уклончиво: так, кое-какие люди, понявшие, что с царским отречением переборщили. Они правы, надо что-то предпринимать. Пока остановились на создании Союза офицеров. Армия — единственное, что может вывести Россию из кризиса, унижения и позора.

Из разговора с Крымовым Корнилов узнал, что в Петроград с фронта вызван генерал Деникин, с которым тоже ведутся консультации. О чем? Крымов многозначительно намекнул — о путях спасения России. Уходя, сослуживец дал понять, что на Корнилова тоже выйдут надежные люди, если, конечно, Лавру Георгиевичу небезразлична судьба его Отечества. На вопрос Корнилова, что это за люди, Крымов с не свойственной ему загадочностью сказал: те, у кого прошел угар от революционной эйфории. Им нужен человек с сильной волей и твердым характером. Безусловно, это должен быть военный. Но не из старых генералов типа Алексеева и Рузского, заманивших царя в ловушку, и не из числа командующих фронтами, тоже приложивших руку к падению царского трона. Поиски идут среди командующих армиями, командиров корпусов и даже дивизий. Этот человек не должен принадлежать к высшему генералитету, давшему согласие на отречение царя.

Проводив старого друга, командующий задумался о людях, которые искали кандидата в военные диктаторы. Кто-то из образумившихся членов Временного правительства? Или здесь задействованы совсем другие силы? Скажем, крупные русские промышленники, банкиры, увидевшие, в какие никчемные руки попала Россия после февраля семнадцатого?

Сведения, полученные от Крымова, полной неожиданностью для Корнилова не стали. По долгу службы ему было известно о том, что в некоторых столичных кругах возникло разочарование, вызванное Временным правительством. Начальник контрразведки штаба округа докладывал командующему о возникновении организаций, ставящих целью пресечь хаос, с которым не мог справиться Зимний дворец. В квартиру на Невском проспекте, где собирались члены одной из таких групп, зачастил крупный промышленник Путилов, владелец заводов в Петрограде и в других городах страны. По этому адресу начали замечать и другого финансового туза — Пуришкевича, причастного к убийству Григория Распутина. Хаживали и другие известнейшие личности, образовавшие Круг спасения России, включавшего, естественно, и военную организацию.

Много было споров о том, кому из генералов вручить скальпель для проведения хирургической операции по отсечению гнилой части государственного организма. Назывались разные имена. Одни отсеивались сразу, другие всесторонне взвешивались, прощупывались.

Этих людей под разными предлогами вызывали с фронта. «Просвечивали» Крымова, Врангеля, Колчака, Деникина, других боевых генералов. После тщательного обсуждения остановились на Корнилове. В пользу его кандидатуры было и то немаловажное обстоятельство, что Лавр Георгиевич находился в Петрограде и занимал ключевую должность командующего столичным гарнизоном. Перечисленные выше генералы тоже годились на отведенную им роль, были горячими русскими патриотами и глубоко переживали несчастье, свалившееся на родную землю, но в отличие от Корнилова находились далеко от столицы и командовали всего лишь дивизиями, что было явно недостаточно для приведения в исполнение задуманного плана. Другое дело — Корнилов. Возможностей у него куда больше.

Однако случилось непредвиденное. В услугах Корнилова как решительного военачальника ощутило острую нужду Временное правительство. В штаб округа, расположенный на Дворцовой площади, приехал на автомобиле военный министр Гучков:

— Генерал, срочно требуется ваша помощь. Солдаты взбунтовались, отказываются выполнять решение правительства… Надо применить силу…

Командующий округом знал о начавшихся беспорядках на петроградских улицах. Была известна ему и причина, побудившая солдатскую массу высыпать на площади и бульвары. В конце марта Временное правительство уступило настоятельным просьбам послов стран Антанты и объявило о решимости России вести войну до победного конца. Узнав о ноте министра иностранных дел Милюкова, заверившего Францию и Великобританию в верности союзническим обязательствам, возмущенные солдаты покинули казармы и устроили грандиозную акцию протеста.

Ноте Милюкова предшествовали бурные дебаты между Временным правительством и исполкомом Петросовета. Министры были за продолжение войны, Совет выступал за мир: «Какая нонче война? Нонче свобода!» Принимая непопулярное решение, одна часть министров поддалась настоятельным увещеваниям послов Антанты. Другая часть правительства, раздраженная перетягиванием каната с Петросоветом, проголосовала «за», чтобы поставить наконец точку в затянувшемся споре с Советом, кто представляет в стране реальную власть.

Совет отреагировал мгновенно: обратился к солдатам гарнизона с требованием не выполнять приказы командования без своей санкции. Солдаты восприняли это обращение с ликованием. Кому хотелось идти на фронт и погибать там, если нет ни царя, ни Отечества? Толпы людей запрудили Невский проспект, двигаясь в сторону Дворцовой площади. Усердно работали большевистские агитаторы, внушая солдатам, что их снова хотят загнать в сырые окопы воевать за интересы Англии и Франции.

Глядя на испуганное лицо военного министра, который ждал от него успокоительных слов, а еще больше решительных поступков, Корнилов приказал дежурному соединить его с начальником Михайловского училища. Кто знает, может, этот маленький скуластый генерал вспомнил такого же маленького генерала по имени Наполеон, когда тот во время таких же беспорядков во французской столице более ста лет назад бесстрашно выдвинул против бунтующей черни батарею орудий и несколькими залпами картечи прекратил безобразие. Эта решительность молодого Бонапарта открыла ему дорогу к европейской славе.

Наполеон был молод, но ему, Корнилову, сорок семь. Должен ли он поступать столь опрометчиво? Правда, Александр I здесь, на Дворцовой площади, пушечной картечью тоже разогнал мятежников-декабристов и уберег государство. И все же…

Пока дежурный просил барышню соединить с нужным абонентом, пока соединяли, у Корнилова созрело решение. Услышав в трубке знакомый голос начальника училища, которое сам когда-то заканчивал, командующий округом уже не колебался:

— Выдвиньте на Дворцовую, к Зимнему, две артиллерийские батареи. Сколько ящиков со снарядами? Как можно больше. Нет, стрелять не надо. Сам вид орудий должен вразумить толпу. Отхлынут, не сомневайтесь… Без моего приказа огонь не открывать.

Напрасно он несколько раз подходил к окну, нетерпеливо ожидая, когда в указанном им месте появятся пушки и снарядные ящики. Все сроки, предусмотренные для выдвижения орудий, проходили. Обеспокоенный генерал вызвал адъютанта и приказал выяснить, в чем дело.

Адъютант явился нескоро:

— Ваше превосходительство, — обратился он по-старому, хотя в новой, демократической армии титулование было отменено, — приказ о выдвижении двух батарей на Дворцовую площадь не выполнен в связи с невозможностью вывести орудия из артиллерийского парка.

— Почему? — нахмурился Корнилов.

— Артиллеристы получили распоряжение не открывать ворота артпарка.

— Не открывать? Чье распоряжение?

— Исполкома Петросовета, ваше превосходительство. Только что в штаб округа из Таврического дворца пришло уведомление о том, что любой приказ военных будет исполняться только с согласия Совета…

«Для чего тогда я?» — невесело подумал Корнилов. Человек чести, он тут же подал прошение об отставке.

Гучков, получив прошение Корнилова, облегченно вздохнул: несколькими часами раньше на имя военного министра поступило ультимативное требование Петросовета об отставке командующего округом, распорядившегося выдвинуть пушки против манифестантов. Гучков попал в щекотливое положение: с одной стороны, он сам как бы причастен к инциденту, поскольку ездил к Корнилову и настаивал на применении военной силы против толпы, с другой, — выполнить требование Петросовета значило бы признать его верховенство. Личное прошение Корнилова снимало возникшие проблемы.

На радостях Гучков пообещал Корнилову пост командующего Северным фронтом.

— Думаю, что генерал Алексеев согласится. Я лично переговорю с ним, — заверил военный министр.

Однако главковерх Алексеев, находившийся в Ставке в Могилеве, неожиданно заупрямился. Северным фронтом по-прежнему командовал генерал Рузский, и Алексееву не хотелось смещать своего протеже, с которым они так ловко заманили царя в ловушку и добились его отречения от трона. Истинную причину отказа предлагаемой военным министром замены не назвал, переведя стрелку на личность Корнилова: «Неприемлем». Гучков рассердился: «Кто в России военный министр?» Невозмутимый Алексеев передал, что если Рузский будет заменен Корниловым, то он, Алексеев, немедленно уходит в отставку. Гучков кандидатуру Корнилова снял. Корнилову была предложена должность командующего 8-й армией, дислоцированной на Юго-Западном фронте.

Корнилов согласился. Прибыв на место новой службы в город Каменец-Подольск, узнал, что он не единственная жертва апрельского правительственного кризиса. Со своих постов были сняты военный министр Гучков и глава внешнеполитического ведомства Милюков.

— Кто наш новый военный министр? ѕ спросил у начальника штаба своей армии Корнилов. Весть о переменах в правительстве обогнала его в пути. В Каменец-Подольске уже знали о потрясающей новости и эффектно преподнесли ее прибывшему командующему:

— Керенский!

— Адвокат? Министр юстиции?

— Он самый, — подтвердили ему.

Генералу оставалось только развести руками.

Маленькое победоносное наступление

Командующий Юго-Западным фронтом генерал Брусилов встретил Корнилова, прибывшего командовать 8-й армией, холодно и отчужденно.

Назначение Корнилова произошло вопреки воле Брусилова. Неприязнь у них началась еще до Февральской революции, с той поры, когда Корнилов командовал «Стальной дивизией», которая хотя и спасла 8-ю армию во главе с ее тогдашним командующим Брусиловым от клещей немецкого генерала Макензена, но почти вся полегла сама. Брусилов потребовал военного суда над строптивым генералом, и если бы не вмешательство командующего фронтом Иванова и великого князя Николая Николаевича, Корнилову бы несдобровать.

Недругами они оставались до конца жизни. Брусилов, как известно, перешел на сторону Красной Армии, преподавал в академиях, был обласкан большевистской властью. Происходил он из знатной семьи, обучался в привилегированном Пажеском корпусе, принадлежал к военной аристократии. Корнилов же был простолюдином, учился на медные пятаки, которые с огромным трудом добывал в поте лица отец. Вельможа стал прислуживать победившим слугам, а сын крестьянина отстаивал власть господ. Чудеса, да и только!

Несмотря на «голубую» кровь, Брусилов трясся перед любой властью. Беспрекословно выполнял все распоряжения Временного правительства, касающиеся нововведений в армии. Прибыв в Каменец-Подольск, Корнилов увидел, что никакой разницы между разложенным столичным гарнизоном и войсками Юго-Западного фронта нет. Все те же шумные митинги, переизбрания неугодных командиров, верховенство солдатских комитетов, полное бесправие офицеров. Пьяные драки. Пальба по своим, мародерство, произвол. Удручающее впечатление производили окопы: из индивидуальных боевых укреплений они превратились в земляные норы, где обитали опустившиеся, потерявшие человеческий облик личности. Взглянули бы на эту новую «демократическую» армию петроградские паркетные шаркуны!

Поступавшие на передовую новости из тыла наполняли душу тоской и печалью. Болело сердце за великую державу, которую разрывали на куски. Отчуждалась при молчаливом одобрении революционного Петрограда Украина. В Киеве вынашивал план отделения от России бывший кавалергард Павло Скоропадский, получивший щедрую военную помощь от немцев. «Самостийники», обряженные в синие жупаны, объединялись в сечевые полки и заявляли, что за Харьковом для москалей земли нет и что не австрийцы и не немцы враги украинцев, а русские.

В Варшаве орудовал Юзеф Пилсудский, маниакально ненавидевший все русское, православное. Выпущенный революцией на волю из сибирской ссылки, куда попал за участие в покушении вместе со старшим братом Ленина на царя Александра II, Пилсудский добивался союза против России на Западе.

Потребовала национальной самостоятельности Литва. Забурлило, всколыхнулось Закавказье. Родина Корнилова — Казахстан — взорвалась кровавым восстанием Амангельды Иманова. Степные жители начали истреблять русских поселенцев. Дробление государства приобретало и вовсе гротескные формы: о своем полном суверенитете заявили Кронштадт и Шлиссельбургский уезд.

На содрогавшееся в предсмертных конвульсиях огромное тело некогда могущественной империи с вожделением прожорливых хищников взирали западные державы. На Смоленск претендовали Польша, Германия и Литва, на Архангельск — Англия, на Петроград — Швеция.

Остановить этот беспредел могла только армия. Она была огромна и потому не сразу поддавалась разложению. Но и армия, лишившись государя, которому присягала, на глазах теряла свою былую силу и славу.

Верный своей привычке угождать, командующий Юго-Западным фронтом Брусилов первым взял под козырек, заявляя о готовности наступать. Несмотря на провал ноты Милюкова и последовавшую его с Гучковым отставку, Временное правительство под нажимом послов Антанты требовало продолжения боевых действий.

В июне Юго-Западный фронт перешел в наступление. Начало было успешным. 8-я армия Корнилова овладела двумя городами — Калишем и Галичем. Военный министр Керенский, находившийся на фронте, послал ликующую телеграмму председателю Временного правительства князю Львову. Это была первая победа армии демократической России, и военный министр ставил вопрос о награждении отличившихся. Поскольку царские ордена были отменены, решили награждать красными знаменами.

Пока столичные драпировщики изготовляли срочный заказ, наступление остановилось. Случилось то же, что и раньше: соседи снова затоптались на месте. Вместо того чтобы развить успех, достигнутый Корниловым, левый и правый фланги начали митинговать, выясняя, соответствует ли приказ об устремлении в прорыв революционному моменту? Угас наступательный порыв и в 8-й армии. Началось братание, солдаты толпами покидали позиции и уходили в тыл.

Не оправдались надежды генерала Брусилова, который считал, что, втянувшись в боевую работу, войска отвлекутся от политических увлечений. Впрочем, к тому времени, когда июньское наступление выдохлось, Брусилов был уже в Могилеве, в Ставке, получив пост Верховного главнокомандующего. Юго-Западный фронт возглавил Корнилов.

Шестого июля немцы нанесли страшный удар в стык митингующих русских армий. Юго-Западный фронт обратился в беспорядочное бегство. Корнилов послал отчаянные телеграммы Брусилову в Ставку и Керенскому в Петроград с требованием ввести смертную казнь за дезертирство и отказ выполнять приказы, немедленно восстановить единоначалие в армии. Иначе — катастрофа.

Первым откликнулся Брусилов. Лавр Георгиевич с изумлением вчитывался в телеграфную ленту, поступившую из Ставки. Главковерх вместо одобрения предлагаемых Корниловым жестких мер грозил нарушителям воинской дисциплины… лишением гражданских прав.

— Что сие означает? — едва сдерживая ярость, спросил командующий фронтом.

— Наверное, неучастие во всеобщих выборах, — высказал догадку начальник штаба генерал Лукомский.

Оскорбленный Корнилов продиктовал новую телеграмму военному министру Керенскому. В ней говорилось, что если правительство не утвердит предложенные им меры и тем самым лишит его единственного средства спасти армию, то он, генерал Корнилов, самовольно сложит с себя полномочия командующего фронтом. «Я никогда в жизни не соглашусь быть одним из орудий гибели Родины».

Но, очевидно, Керенскому было не до отчаянных телеграмм с Юго-Западного фронта. Развитие событий в Петрограде снова приобретало драматический поворот, и снова камнем преткновения стали части Петроградского гарнизона, которые, как и в апреле, попытались отправить на фронт.

Большинство этих полков полностью находилось под влиянием антивоенной пропаганды большевиков. Попытка правительства избавить столицу от вооруженных толп окончательно разложенных и развращенных людей в очередной раз вызвала кризис власти. Солдаты отказались идти в окопы. Большевики умело воспользовались их недовольством и, не решаясь пока призывать к открытому вооруженному восстанию против Временного правительства, выдвинули лозунг «мирной вооруженной демонстрации».

Ранним утром третьего июля сотни тысяч людей с красными знаменами вышли на улицы. К рабочим присоединились солдатские и матросские колонны. Многие лозунги содержали требование отставки Временного правительства. Его глава князь Львов растерялся.

Только к исходу дня правительство собралось с духом и решило применить силу. Против более чем двадцати тысяч матросов бросили казачьи части. Всадники с гиканьем налетели на чернобушлатников, засвистели нагайки. Матросы бросились врассыпную. Казаки преследовали их, сбивали с ног. За «братишек» вступилась одна из пулеметных команд, вышедшая на демонстрацию с «максимами». Казаки падали с коней, расстреливаемые в упор очередями.

Потери с обеих сторон составили 56 человек, несколько сот получили ранения. К вечеру хлынул сильный ливень, который разогнал манифестантов по домам и казармам. В те времена до водометов еще недодумались, и разыгравшаяся стихия природы одержала победу над стихией людей.

Шестого июля правительство князя Львова отдало приказ об аресте Ленина и Зиновьева, которые были объявлены главными зачинщиками беспорядков в столице. Однако обоим удалось скрыться и переждать опасное для них время в Разливе. Газеты писали о том, что выступление большевиков в Петрограде удивительным образом совпало с Тарнопольским прорывом немцев, в результате которого Юго-Западный фронт практически развалился. Некоторые издания прямо указывали, что оба события координировались из одного центра. Вновь запестрели публикации о запломбированном вагоне с Ульяновым-Лениным и его соратниками, подозрительно беспрепятственно пропущенном германской разведкой через свою страну, находящуюся в состоянии войны с Россией.

Во время третьеиюльских событий военный министр Керенский находился на фронте. Выступление большевиков было внезапным, он вернулся в Петроград к шапочному разбору. С фронта Керенский посылал князю Львову телеграммы с требованием самых решительных действий против бунтовщиков. Хватит миндальничать! Революция должна быть сильной и безжалостной по отношению к врагам.

Военного министра, наверное, укрепило в необходимости жестких мер пребывание в отступавших войсках Юго-Западного фронта. Картины бежавшего воинства вызывали стыд. Корнилов на свой страх и риск делал все, чтобы остановить грабежи и разбой. Он отважился даже на крайнюю меру устрашения и приказал беспощадно вешать каждого, кто будет пойман на мародерстве. Керенский своими глазами видел на придорожных столбах болтавшиеся в петлях тела солдат без сапог с дощечками на груди, объяснявшими, каким позорным занятием занимались повешенные.

О маленьком решительном генерале, не побоявшемся ввести у себя на фронте смертную казнь вопреки решению безвольного правительства, Керенский вспомнил восьмого июля, когда сменил князя Львова на посту министра-председателя. Наблюдательный военный министр обратил внимание, что Корнилов передвигался в окружении всадников в высоких белых папахах и малиновых халатах, и это придавало им экзотический вид. На боку у них болтались кривые сабли. Это был знаменитый корниловский конвой.

Восторженный прием

Четвертый эскадрон Текинского кавалерийского полка составил личный конвой генерала Корнилова в бытность его командующим 8-й армией.

Приехав в Каменец-Подольский, новый командующий поочередно устраивал смотр всем частям своей армии. Текинский полк был полностью укомплектован туркменскими всадниками. Корнилову они понравились, и он высказал пожелание, чтобы из их числа был сформирован конвой, полагавшийся ему по должности.

С тех пор они вместе. Текинцы полюбили Корнилова. Хотя и пехотный генерал, но степняк по всем повадкам. Прекрасно сидит в седле, разбирается в лошадях. А когда туркмены узнали, что генерал знает Коран и может говорить на их родном языке, поклялись быть преданными ему до конца.

Эскадрон конвоя представлял собой живописное зрелище. Белые косматые папахи и малиновые халаты всадников заметно выделялись своей пестротой на фоне серого пехотного обмундирования. Лица конвойных были неприветливыми, глаза узкими. Безжалостным текинцам, казалось, страх был неведом. Каждого, кто без вызова хотел попасть на прием к командующему фронтом, останавливал зычный окрик:

— Нылза! Рэзать будым!

Восемнадцатого июля диковиные всадники выгрузились из вагонов специального поезда, прибывшего в Могилев. Станционные служащие и немногочисленные прохожие с изумлением уставились на невиданных здесь конников.

У выхода из здания вокзала стоял автомобиль. В него в сопровождении спешенных текинцев уселся маленький генерал с раскосыми глазами. Всадники в громадных белых папахах и малиновых халатах взяли автомобиль в полукольцо. Кортеж двинулся в сторону Ставки. Генерал Корнилов прибыл к новому месту службы и вступил в должность Верховного главнокомандующего русской армией.

Почему был снят Брусилов, занимавший этот высокий пост? Сказались последствия третьеиюльского выступления большевиков и последовавшего затем правительственного кризиса. Обожавший себя Керенский еще в бытность князя Львова главой Временного правительства, задолго до третьеиюльских беспорядков, в середине июня вступил в конфиденциальные переговоры с тогдашним Верховным главнокомандующим Брусиловым. Разумеется, не напрямую, а через Савинкова, своего помощника по военному министерству, комиссара Временного правительства при Ставке Верховного главнокомандующего. Брусилову был задан вопрос: будет ли он поддерживать Керенского в случае, если тот посчитает необходимым возглавить революцию?

Главковерх дал отрицательный ответ, мотивируя тем, что идея диктаторства нереальна, поскольку она будет воспринята как контрреволюция, а это закончится солдатским бунтом и расправой над офицерами.

Тогда роль диктатора была предложена самому Брусилову. Савинков заливался соловьем: Брусилова знает всякий, его популярность в армии необычайно высока, он талантлив и опытен. Однако генерал и здесь ответил отказом, заявив, что попытка установить военную диктатуру в сложившихся обстоятельствах лишь даст решающие козыри большевикам.

Керенский, потерпев неудачу, от своей затеи не отступал. Третьеиюльские события укрепили его в замысле «возглавить революцию своей диктатурой». Брусилов оказался слишком осторожным, несговорчивым. Выбор пал на Корнилова. Подходящая кандидатура по всем статьям. В правительство не метит, не политик.

Куда ему, пехотному генералу, чей потолок — сугубо военная сфера. Вот здесь он на месте. Керенский вспомнил свое короткое пребывание на Юго-Западном фронте, трупы повешенных на придорожных столбах, солдатский страх при появлении маленького генерала с его ужасным азиатским конвоем, готовым выполнить любое приказание своего «уллы-бояра».

Став председателем правительства, Керенский хотел показать твердую руку. Все надежды были на армию. С этой целью он назначил на шестнадцатое июля совещание высших военачальников в Ставке в Могилеве. Хотел послушать, что скажут генералы.

Выступили все приглашенные. Главковерх Брусилов, его начальник штаба Лукомский, главнокомандующие Западным и Северным фронтами Деникин и Клембовский, военный советник Временного правительства Алексеев, Рузский, Савинков. Корнилов и главнокомандующий Румынским фронтом Щербачев в работе совещания не участвовали, так как их фронты вели активные боевые действия.

Генералы в один голос потребовали упразднить солдатские комитеты и прочие выборные органы, которые разлагали армию. Особенно резко выступил Деникин, назвав армию не инструментом ведения войны, как ей положено быть, а клубом для беспрерывного голосования.

В итоге совещание признало необходимым «изъятие политики из армии, восстановление дисциплины». В воинских частях упразднялись институты комиссаров и солдатских комитетов. Отменялась Декларация прав солдата. Вводились смертная казнь на фронте и военные суды в тылу.

Это были естественные меры по спасению разлагавшейся армии. Их, безусловно, приветствовала та часть русского общества, которая считала невозможным заключение сепаратного мира с Германией и ее союзниками. Сторонники прекращения войны восприняли решения Ставки как покушение на демократические завоевания. Большевики, разумеется, выступили против, что не помешало им по прошествии некоторого времени, когда они пришли к власти, осуществить эту программу в ходе строительства Красной Армии, за исключением разве что пункта о комиссарах.

Генералы понимали, что приняли непопулярные решения. Глядя на них, Керенский мучительно думал о том, кто же возьмется за исполнение этой программы. Тягостное впечатление на него произвели слова главковерха Брусилова, заявившего, что приказ о полевых судах и смертной казни он подписывает, но знает: приказ этот неисполним, так как вряд ли найдутся охотники выносить приговоры, а тем более приводить их в исполнение. Тогда и мелькнула у Керенского мысль заменить Брусилова Корниловым. Маленький генерал с калмыцким разрезом глаз излучал силу и волю. Керенского с его впечатлительной, женственной натурой непроизвольно тянуло к таким людям. Окончательное решение у министра-председателя созрело в поезде, несшемся из Могилева в Петроград.

Через несколько дней после вступления в должность к Корнилову пожаловали представители главного комитета Союза офицеров. Эта организация возникла в Могилеве при Ставке в мае, когда Корнилов командовал армией на Юго-Западном фронте. Лавр Георгиевич участвовал в ее учредительном съезде. Члены главного комитета Союза офицеров предложили Корнилову спасти армию и Россию. Сюда же, в Могилев, для переговоров с Верховным прибыл К. Николаевский, председатель Республиканского центра — политической организации крупных русских промышленников и банкиров. Николаевский откровенно сказал Корнилову:

— Временное правительство не способно удержать власть в своих руках и тем более руководить нарастающим движением… В вас, Лавр Георгиевич, мы видим спасение России.

Когда двенадцатого августа Корнилов приехал в Москву на государственное совещание, ночью, стараясь быть незамеченными, в его вагон пришли промышленник Путилов и банкир Вышнеградский. Оба были людьми больших денег и больших возможностей. Путилов был предельно краток:

— В затянувшейся междоусобице Временного правительства и исполкома Петросовета может победить третья сила. Лавр Георгиевич, речь идет о большевиках.

Уходя, поздние визитеры пообещали, что съезд представителей торговли и промышленности готов оказать любую помощь, необходимую для прекращения смуты на Русской земле.

Открытие государственного совещания в Москве в Большом театре было встречено мощной забастовкой, организованной большевиками. С Театральной площади не расходились толпы манифестантов. Большевики опасались, что представители правительства, Советов, генералитета, промышленники и общественные деятели и в самом деле могут прийти к соглашению, объединившись вокруг какой-либо сильной личности. Опасения были не напрасными, ибо уже на вокзале, встречая Корнилова, представитель кадетов от имени своей партии заявил:

— На вере в вас мы сходимся все, вся Москва. И верим, что клич — да здравствует генерал Корнилов! — теперь клич надежды и он сделается возгласом всенародного торжества!..

Издававшиеся крупными промышленниками газеты в те дни словно под диктовку писали о том, что сильная власть должна начинаться с армии и распространяться на всю страну. Большевики правильно разгадали: Корнилов — угроза революции. Ленин, укрывшись в Разливе, предупреждал о грядущем «русском Кавеньяке». Он был прав: программу действий Корнилова крупная буржуазия встретила с ликованием. В конфиденциальной беседе лидер кадетов Милюков пообещал Корнилову в нужный момент создать правительственный кризис, то есть в решительную минуту противостояния с Керенским кадеты поддержат Корнилова отставкой своих министров.

Открытый разрыв главковерха и премьера намечался на двадцать седьмое августа. Кадеты во главе с Милюковым были уверены, что Керенскому ничего не останется, кроме как пойти на сделку с Корниловым. «У Керенского нет выбора», — говорил Милюков на заседании ЦК партии кадетов двадцатого августа.

По замыслу кадетов, передача власти должна была состояться легально, без военного переворота, арестов и низложения министров. Предполагалось, что Временное правительство издаст формальное постановление о передаче Корнилову диктаторских полномочий.

И снова господин случай смешал карты, подобранные в одну колоду искусными игроками.

Великая провокация

В ночь на двадцать первое августа под ударами немецких войск пала Рига. Дорога на Петроград была открыта. Угроза взятия немцами северной столицы стала настолько реальной, что Временное правительство обсуждало вопрос о переезде в Москву.

В официальной советской историографии утверждалось: Корнилов сдал Ригу преднамеренно, без боя, с тем, чтобы обвинить в поражении большевиков и расправиться с ними, а заодно прихлопнуть и Петросовет, который, мол, Керенский не хотел распускать, чтобы не остаться один на один с военной Ставкой. Новейшими исследованиями установлено, что предательской сдачи города, в чем обвиняли Корнилова, не было.

Керенский, безусловно, понимал, какую угрозу правительственному Петрограду представляет Ставка в Могилеве. После возвращения с государственного совещания до Корнилова начали докатываться слухи о его замене. Поговаривали, что его место займет генерал Романовский, генерал-квартирмейстер штаба Ставки. По другим сведениям, Керенский сам намеревался стать Верховным главнокомандующим. Корнилова устная молва назначала командующим полевой армией.

Двадцать четвертого августа Корнилов отдал приказ о создании отдельной армии под командованием генерала Крымова, погрузке ее в эшелоны и отправке в Петроград. Советские историки называли эти действия началом контрреволюционного выступления Корнилова. Так ли это?

Правильный ответ можно дать, лишь уяснив, против кого посылались войска. Если с целью захвата власти и свержения Временного правительства — одно дело. Если для укрепления обороны Петрограда в связи с реальной угрозой захвата ее немцами — другое. Раньше главенствовала первая точка зрения. Сейчас появились утверждения, что Керенский как глава правительства ввиду немецкой угрозы погрузил в эшелоны 3-й Конный корпус и Кавказскую дивизию, которые под командованием Крымова двинулись по указанному маршруту. Впрочем, есть и такая версия: Корнилов направил войска в Петроград под предлогом защиты города от немецкого наступления. На самом же деле для подавления большевиков, которые назначили на двадцать девятое августа свое восстание. Некоторые историки объединяют два этих события в одно: большевики ждали немцев, чтобы с их помощью взять власть в свои руки.

Столь же противоречивы и утверждения об ультиматуме, который Корнилов предъявил Керенскому двадцать шестого августа. В трудах советских историков говорилось, что в этот день мятежный генерал предложил главе Временного правительства явиться в Ставку в Могилев и передать всю полноту государственной власти. То есть Корнилов возглавил военный заговор против демократической власти.

Сам текст этого ультиматума никогда и нигде не публиковался по той простой причине, что он не существует. Почему тогда на него ссылаются?

В этом запутанном вопросе не до конца прояснена роль бывшего обер-прокурора Священного синода, а в ту пору члена Государственной думы В. Н. Львова — однофамильца главы первого Временного правительства. Не занимая крупных постов в государстве, он тем не менее был допущен к решению многих важнейших дел.

Двадцать четвертого августа он приехал в Могилев к Корнилову и доложил, что его прислал сам Керенский. Курьер премьера сообщил: двадцать восьмого августа ожидается выступление большевиков. В этот же день они планируют открыть съезд Советов, который законодательно оформит их приход к власти. Если в Петрограде будет высажен немецкий десант, а его возможность не исключается, то встает вопрос о безопасности Временного правительства. На прямой вопрос Львова, может ли рассчитывать Керенский на укрытие в Ставке, Корнилов ответил утвердительно.

Вернувшись в Петроград, Львов подробно рассказал Керенскому о переговорах с Корниловым. Керенский попросил Львова изложить рассказанное на бумаге, в том числе и то, что Корнилов ждет его в Ставке. Этой фразы было достаточно, чтобы Керенский заявил на заседании правительства — Корнилов намеревается заманить их в Ставку, арестовать и установить в стране военную диктатуру.

Как было на самом деле, трудно сказать. Не исключено, что произошла путаница, нелепость. Возможно, это была тонко разыгранная провокация, цель которой — устранение Корнилова с поста Верховного главнокомандующего. О затеянной кадетами хитроумной комбинации Керенский, безусловно, знал, поскольку кадеты прямо говорили ему о необходимости объявить Корнилова военным диктатором легитимным, мирным путем. Однако честолюбивый премьер не намеревался отдавать власть кому бы то ни было. Об этом свидетельствует и разговор видного деятеля кадетской партии Маклакова по прямому проводу с Корниловым двадцать шестого августа. Маклаков сообщил: Керенский воспринял идею кадетов как насильственный переворот.

Скорее всего, генерал Корнилов стал жертвой политических интриг в Петрограде. Кадеты сделали ставку на него, а после того, как Керенский утром двадцать седьмого августа объявил об измене Корнилова и отстранении его от поста Верховного главнокомандующего, министры-кадеты подали в отставку. Они выполнили обещание, данное Корнилову.

Как и предполагалось, разразился правительственный кризис.

Однако использовать его для установления военной диктатуры не удалось. Керенский учредил и возглавил Директорию» из пяти оставшихся министров своего правительства. Против Корнилова единым фронтом выступили все, кто еще недавно враждовал между собой, — Петросовет, Временное правительство, меньшевики, эсеры, большевики.

Недоразумение, порожденное Львовым, до сих пор остается загадкой. Чье задание он выполнял? Как только Львов написал отчет о своем конфиденциальном разговоре с Корниловым, он был сразу же взят под охрану по распоряжению Керенского.

Отстранив Корнилова от поста главковерха, Керенский передал ему приказ сдать дела начальнику штаба генералу Лукомскому, а самому немедленно прибыть в Петроград!

Корнилов не подчинился. Он отверг обвинение в измене, предъявленное ему Керенским, и, в свою очередь, назвал того пособником немецких агентов-большевиков. «Я глубоко убежден, — передал он в Петроград, — что совершенно неожиданное для меня решение правительства произошло под давлением Совета рабочих и солдатских депутатов, в составе которого много людей, запятнавших себя изменой и предательством. Уходить под давлением этих людей со своего поста я считаю равносильным уходу в угоду врагу, уходу с поля битвы. Поэтому в полном сознании своей ответственности перед страной, перед историей и перед своей совестью я твердо заявляю, что в грозный час, переживаемый нашей Родиной, я со своего поста не уйду!»

В ответ Керенский объявил Корнилова вне закона. Главковерхом назначался начальник штаба Ставки генерал Лукомский. Ему предписывалось арестовать Корнилова.

Лукомский телеграфировал в Петроград: правительству надо идти с генералом Корниловым, а не смещать его. Смещение приведет к гражданской войне. Возглавить Ставку Лукомский отказался.

Керенский предложил этот пост главнокомандующему Северным фронтом генералу Клембовскому. Тот не принял предложение, мотивируя тем, что в случае смещения Корнилова армия расколется надвое.

Мудры были русские генералы!

Опасаясь корниловских мятежников, Керенский, провозгласивший себя Верховным главнокомандующим, объявил в Петрограде осадное положение. Из армейских арсеналов стали выдавать оружие рабочим отрядам. Парадоксов было много: Керенского охраняли матросы с крейсера «Аврора», власти сами создавали вооруженную Красную гвардию, выдав с гарнизонных складов семь тысяч винтовок, пулеметы, орудия, броневики.

Назвав телеграмму Керенского, обвинявшую его в измене, клеветнической, а приезд Львова в Ставку великой провокацией, Корнилов обратился к народу с призывом спасать умирающую Россию. Он объяснил свою цель — довести страну до Учредительного собрания, на котором народ сам решит свою судьбу и выберет уклад новой государственной жизни. Временное правительство, по мнению Корнилова, оказавшись под влиянием большевистских Советов, действовало в полном согласии с планами Генерального штаба, убивало армию и потрясало страну изнутри.

Под стражей

О причинах неудачи, постигшей выступление Корнилова, сказано далеко не все.

Советские историки объясняли крах авантюры генерала единением всех демократических сил столицы. Они сплотились перед угрозой военной диктатуры, позабыв прежние распри. Навстречу медленно продвигавшимся эшелонам с войсками двинулись агитаторы-большевики. Они, мол, и распропагандировали корниловские части. Большую деморализующую роль сыграло и то, что застрелился генерал Крымов, командовавший походом на Петроград.

Роль большевистских пропагандистов, конечно, умалять не следует. Среди них было немало искусных мастеров устной агитации. Достаточно сказать, что работали они адресно. В Кавказскую дивизию, например, направлялись исключительно мусульмане, в ударные батальоны — георгиевские кавалеры. Но мало кто знал, что количество войск, двигавшихся к Петрограду, было очень и очень незначительным.

Кавказская, или Дикая, дивизия, которой стращали жителей Петрограда, насчитывала всего 1350 шашек. Дивизия была кавалерийской, и эффективное ее использование на улицах представлялось проблематичным.

То же самое относилось и к 3-му Конному корпусу, которым командовал генерал Крымов. Обстоятельства его самоубийства весьма туманны.

В последнее время высказывается предположение, что Крымов не сам застрелился, как написано во всех учебниках, а был застрелен.

Появились публикации, в которых рассказывается, как это происходило. В романе Н. Кузьмина «Сумерки», например, говорится, что выстрел прозвучал в кабинете Керенского, куда Крымов был вызван из Гатчины. Действительно, вряд ли бы генерала пропустили к премьеру с оружием, тем более что его считали соучастником Корнилова. Керенский выбежал из своего кабинета в приемную и завопил, что Крымов от позора и стыда пустил себе пулю в висок.

Смерть наступила не сразу. Генерала отвезли в госпиталь, но вернуть к жизни не смогли. Врачи обратили внимание, что края огнестрельной раны не обожжены. Стреляли с расстояния не менее двух метров.

Обезглавленный корпус под влиянием большевистской пропаганды разлагался с катастрофической быстротой. Изъятие из гущи войск одного из самых опасных для Петрограда генералов оказалось решающим в подавлении мятежа.

Тридцатого августа Керенский пригласил к себе Алексеева, который четвертый день ходил в заместителях генерал-губернатора Петрограда, и предложил ему должность начальника штаба при Верховном главнокомандующем, то есть при себе. Алексеев согласился и тут же получил приказ Керенского отбыть в Могилев и арестовать всех зачинщиков корниловского мятежа.

Тяжело вздохнув, Алексеев засобирался в дорогу. Приехав в Ставку, узнал от Корнилова, что военным комендантом Могилева назначен генерал Бонч-Бруевич, который, еще не прибыв в Могилев, уже отдал распоряжение убрать из охраны Ставки всех текинцев. Это не сулило ничего хорошего для Корнилова. Он знал, что Керенский создал следственную комиссию по его делу, и она, возглавляемая военным прокурором Шабловским, уже в пути.

Алексеев сделал вид, что ничего не знает о приказе Бонч-Бруевича насчет текинцев. Договорились, что Корнилов, Лукомский и Романовский будут помещены в могилевскую гостиницу. Охрану арестованных будут нести текинцы. Хотя Алексеев не потребовал даже, чтобы генералы сдали личное оружие. Верные азиаты были поражены: такого человека — и под стражу!

Из могилевской гостиницы арестованных вскоре переместили в небольшой городок Быхов. Местом содержания выбрали здание бывшей женской гимназии. Сюда же привезли и взятых под стражу генералов и старших офицеров из Каменец-Подольского и Бердичева. Среди них были Деникин, Марков и другие сослуживцы по Юго-Западному фронту.

Ждали суда.

Волчья полночь

В начале и в середине августа демократическая печать с ликованием называла генерала Корнилова героем и спасителем России. В конце августа и весь сентябрь — узурпатором, предателем революции. Естественно, требовали суда и казни.

«Корнилов должен быть казнен, — витийствовал Керенский. — Да, казнен со всей революционной решительностью и беспощадностью. Но! Я, именно я, ваш испытанный вождь и вдохновитель, я первым из первых приду на его могилу и принесу цветы, и я не только положу цветы на эту святую могилу, но и преклоню свои колена…»

Генеральскую тюрьму в Быхове охранял снаружи батальон георгиевских кавалеров. Внутри несли службу верные текинцы. Их стало больше. К эскадрону личного конвоя Корнилова присоединились еще два эскадрона Текинского полка, не пожелавшие расставаться с «уллы-бояром».

Но главным успокаивающим фактором, безусловно, был польский корпус генерала Довбор-Мусницкого. Симпатии недавнего кавалергарда были на стороне Корнилова и его генералов, и это не могло не остужать слишком горячие головы в могилевском и быховском Советах, требовавших расправы над именитыми узниками.

Здание, в котором размещались генералы, привлекало внимание различных «летучих» отрядов, которые не раз пытались учинить самосуд над арестованными. Вместе с Лавром Георгиевичем была его жена Таисия Владимировна и сын Юрий. Корнилов, опасаясь за семью, решил отправить ее на Дон, в Новочеркасск, где их обещал приютить Каледин. Им были подготовлены документы на чужие имена, и вскоре начальник конвоя доложил «уллы — бояру»: жена и сын посажены в поезд.

Корнилов из Быхова поддерживал связь с Петроградом. Промышленник Путилов помогал деньгами, поскольку жалованье генералам после ареста выплачивать прекратили. Суммы из столицы поступали довольно значительные, их вполне хватало на то, чтобы время от времени организовывать побеги.

К тому времени, когда в Петрограде большевики совершили переворот, в Быховской тюрьме осталось всего пять генералов. Остальные арестованные бежали. Исчезали по одному и группами. Рассчитывавший на открытый суд, Корнилов, все больше узнавая о нравах новой власти, понял, что ничего хорошего ему от нее ждать не приходится.

Решение о побеге укреплялось с каждым новым днем после октябрьского переворота. Ставка в Могилеве была объявлена большевиками гнездом контрреволюции, последним оплотом буржуазии. Когда большевистский Петроград снял генерала Духонина с поста Верховного главнокомандующего и на его место назначил прапорщика Крыленко, который сразу же объявил поход на Могилев и Быхов, Корнилов решил: пора. К тому же с Дона передали: в Новочеркасск прибыл генерал Алексеев, который формирует там новую русскую армию из добровольцев. И текинцы начали готовить походные вьюки, ковать коней.

За четыре часа до прибытия в Могилев матросского эшелона во главе с Крыленко к зданию Быховской гимназии, превращенной в тюрьму для генералов, прискакал взмыленный всадник. Это был начальник оперативного отдела Ставки полковник Кусонский. Его прислал Верховный главнокомандующий генерал Духонин.

«Лавр Георгиевич, ваше превосходительство, — волнуясь, заговорил он, — время пошло на минуты… Ставка приняла решение не оказывать сопротивления Крыленко. Надо уходить…»

Через час генералов было не узнать. Лукомский переоделся в штатское, которое сделало генерала похожим на немца-колониста. Деникин выглядел настоящим польским помещиком. Моложавому Романовскому шли прапорщицкие погоны. На Корнилове мешковато сидела солдатская форма.

В полночь ворота тюрьмы раскрылись. Всадники шли по трое в ряд. В центре длинной колонны рядом с командиром Текинского полка качался в седле Корнилов.

Когда передние шеренги миновали ворота, колонна вскачь понеслась по ночному Быхову, вспарывая тишину провинциального белорусского городка цокотом подкованных конских копыт. Мост через Днепр преодолели шагом, и снова — резвая рысь.

Растворившись в ночном пространстве, они не знали, что генерал Духонин через какой-то час будет прямо на перроне вскинут на штыки пьяной матросней, прибывшей из Петрограда во главе с Крыленко. Духонин спас генералов, но не уберегся сам.

Текинский полк передвигался исключительно по ночам глухими дорогами. Телеграф уже разнес приказ нового главковерха: задержать, разоружить беглецов, при необходимости применить силу.

За неделю прошли более трехсот километров. Лесные дороги калечили лошадей, выматывали всадников. Ударили морозы.

Заблудившись, напоролись на бронепоезд. Орудийные стволы полыхнули шрапнелью, затарахтели пулеметы. Расстреливаемые в упор, текинцы разворачивали коней в сторону спасительного леса. Доскакали немногие.

Посовещавшись, решили пробираться поодиночке. Корнилов пошел пешком. Конвойные не захотели расставаться с лошадьми. В Новочеркасск, назначенный местом сбора, пришли единицы.

* * *

Каледин, атаман Всевеликого войска Донского, гостеприимно встречая русских офицеров, бежавших от большевиков, через некоторое время под нажимом, с одной стороны, казачьих старшин, и с другой — новой российской власти, начал прозрачно намекать командованию формировавшейся Добровольческой армии, что русскому офицерству безопаснее было бы уйти с Дона на Ставрополье, на Кубань.

Сепаратизм, намерение отделиться от России захватили умы казачьей верхушки. Корнилов, прибывший в Новочеркасск после побега из Быховской тюрьмы, в мыслях видел Дон оплотом сопротивления развалу России. Триста лет назад Русь спасло нижегородское народное ополчение Минина и Пожарского. Теперь ополчение должно прийти с Дона.

Увы, этим мечтам не суждено было сбыться. Обстоятельства оказались сильнее.

Девятого февраля 1918 года Корнилов бросил свою Добровольческую армию в голую снежную степь. Удержать Ростов не было сил, оставалось одно — идти на Екатеринодар. Это был знаменитый Ледяной поход двухтысячной армии, состоявшей из офицеров, где взводами командовали полковники, ротами — генералы, а сам командующий шел в колоннах, как обычный офицер.

Пока они пробивались к столице Кубани, она была сдана красным. Положение отчаянное. Но Корнилов не падает духом и принимает решение брать Екатеринодар штурмом.

Тринадцатого апреля 1918 года он был убит одним-единственным выпущенным за весь день снарядом, прошившим домик и разорвавшимся как раз в той комнате, где над картой склонился командующий.

Так закончился первый ГКЧП ХХ века.

Точную оценку Корнилову дал царский адмирал Бубнов: «Помимо своих выдающихся воинских качеств, генерал Корнилов не обладал ни дальновидностью, ни «эластичностью» мысли искусного политика…». В этом, кажется, на него походил и другой выдающийся русский полководец ушедшего века Георгий Константинович Жуков.

Приложение № 1. Из открытых источников

Манифест об отречении Николая II

Ставка Начальнику Штаба

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага.

В эти решительные для жизни России дни, почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною думою, признали мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть.

Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему Великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу.

Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним, повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы.

Да поможет Господь Бог России.

Николай.

Г. Псков 2 марта 15 час. мин. 1917 г.

Министр Императорского Двора

Генерал-адъютант граф Фредерикс.

Приложение№ 2. Из закрытых источников

«Отрекся от престола, не упраздняя его»

(Из книги В. Кобылина «Государь Император Николай II

и генерал-адъютант М. В. Алексеев». Нью-Йорк, 1970, с. 394, 396.)

«События 2 марта 1917 года стали возможными не по стечению роковых обстоятельств, но в результате четко спланированного заговора политиков и военных, в который были вовлечены думские деятели ѕ Родзянко, Гучков, Шульгин, Маклаков, Керенский, князь Львов, военачальники, не хранившие верность царской присяге, приносимой на Кресте и Евангелии, Великий князь Николай Николаевич, Великий князь Кирилл Владимирович (этот не только открыто перешел на сторону восставших вместе со своей воинской частью еще 1 марта, но и призвал следовать его примеру других командиров), генералы Алексеев, Рузский, Данилов, Лукомский, Брусилов, военный министр Поливанов, протопресвитер армии и флота о. Г. Шавельский и другие.

Начиная с 23 февраля государь Николай II пребывал в состоянии информационной блокады и злонамеренной дезинформации со стороны предателей-военных.

1 — 2 марта он был обманным путем заманен в ставку Северо-Западного фронта, которым командовал генерал Рузский, и никак не смог быть в Петрограде или Царском Селе, где находилась тогда царская семья. Из высших командиров только лютеранин генерал Келлер и магометанин генерал Хан-Нахичеванский изъявили готовность быть верными до конца.

Так, последний телеграфировал в царскую ставку генералу Алексееву: «Прошу вас не отказать повергнуть к стопам Его Величества безграничную преданность гвардейской кавалерии и готовность умереть за своего обожаемого монарха. Генерал-адъютант Хан-Нахичеванский». Но эти искренние слова поддержки так и не дошли до императора усилиями генерала-предателя Алексеева…

…Государь император Николай II отрекся от прародительского престола, не упраздняя его, но в пользу своего брата Великого князя Михаила, по своим человеческим силам разумея, что тот примет сей крест и взойдет на престол. Уже находясь в заточении, император Николай II весьма сожалел о поступке брата, говоря, что никогда не написал бы и не подписал бы отречения, предвидя такое развитие событий: примеру Великого князя Михаила последовали все члены императорской фамилии, — под угрозой революционеров выдавшие Временному правительству расписки в том, что они не претендуют на занятие российского престола до созыва совершенно нелегитимного, по российским гражданским и по церковным законам, а также и по державным обычаям, Учредительного собрания.

Отречение императора Николая II, таким образом, не обрело силу российского законодательного акта, поскольку манифест обретает силу закона лишь в случае опубликования, которое может совершить только царствующий император (то есть появление текста отречения в прессе не есть автоматическое узаконивание его), а Великий князь Михаил Александрович таковым никогда не был ѕ ни одной минуты. Таким образом, отказ императора Николая II от царского служения не является отказом от своей паствы, он не покинул ее и до смерти своей пребывал в месте своего служения ѕ в России, а потому нельзя ставить ему в вину оставление паствы. За период с 23 февраля по 2 марта Государь Император Николай II со своей стороны предпринял все возможные попытки для восстановления законности и порядка в стране. То, что они не возымели действия, вина не его, но подданных».

Арест государыни и ее детей в Царском Селе

(Свидетельство очевидца, поручика лейб-гвардии 4-го стрелкового Императорской Фамилии полка К. Н. Кологривова.)

«Между часом и двумя пополуночи наше внимание привлек необычный шум, происходивший в вестибюле, и вслед за тем нам сообщили, что приехали военный министр и главнокомандующий с какой-то депутацией и что наружные часовые, стоявшие у подъезда, не хотели их пустить во дворец.

Когда я вошел в освещенный вестибюль, то увидел в нем главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерала Корнилова, военного министра Временного правительства Гучкова и группу приехавших с ними.

Корнилов и Гучков были с огромными красными бантами на груди…

Корнилов находился впереди всей группы, а Гучков все время держался несколько позади Корнилова, как бы подталкивая его.

Я вошел в вестибюль как раз в то время, когда Корнилов громким голосом и в грубой форме потребовал видеть «бывшую царицу». Это были его подлинные слова.

На это ему сказали, что Ее Величество в столь поздний час, вероятно, уже почивает, и что все дети больны. «Теперь не время спать, ѕ ответил Корнилов. ѕ Разбудите ее».

Государыня приказала ответить, что примет депутацию в сосбтвенной Ее Величества гостиной, так называемой «Липовой», куда и направились все приехавшие.

Я при этом приеме присутствовал.

Когда Корнилов, шедший впереди всей группы, вошел в гостиную, а Гучков приостановился на пороге, то как раз в эту минуту показалась из противоположной двери императрица.

Она была в пеньюаре.

Подойдя к Корнилову и не подавая ему руки, государыня спросила: «Что вам нужно, генерал?»

На это Корнилов вытянулся и затем в крайне почтительном тоне, что резко противоречило всей его предшествующей манере держать себя, прерывающимся голосом сказал: «Ваше императорское величество… Вам неизвестно, что происходит в Петрограде и в Царском… мне очень тяжело и неприятно вам докладывать… но для вашей безопасности я принужден вас…» и замялся.

На это государыня, перебив его, сказала: «Мне все очень хорошо известно. Вы пришли меня арестовать?» Тот смешался еще более и наконец пролепетал: «Так точно».

«Больше ничего?» ѕ спросила его императрица. «Ничего», ѕ сказал Корнилов.

Государыня, не подавая ему руки, повернулась и удалилась в свои покои.

Сцена эта произвела на всех нас присутствовавших — офицеров, дворцовую прислугу и солдат (внутренних часовых и казаков конвоя Его Величества) невыразимо тяжелое впечатление».

Русская летопись, т. III, 1922, с. 1 ѕ 3.

Из инструкции Корнилова о содержании царской семьи под стражей

«…4. Допускать выход отрекшегося императора и бывшей императрицы на большой балкон дворца и в часть парка, непосредственно прилегающую к дворцу, в часы по их желанию, в промежутках между 8 часами утра и 6 часами вечера. В означенные часы дежурному офицеру находиться при отрекшемся императоре и бывшей императрице и распоряжением караульного начальника усиливать внешнюю охрану дворца.

5. Все лица бывшей свиты, означенные в прилагаемом списке и пожелавшие по своей воле временно остаться в Александровском дворце, не имеют права выхода из дворца, подчиняясь в отношении выхода в парк правилам, установленным настоящей инструкцией.

6. Без разрешения моего никаких свиданий с лицами, содержащимися в Александровском дворце, не допускать.

7. Письменные сношения со всеми лицами, находящимися во дворце, допускать только через штаб-ротмистра Коцебу, которому надлежит подвергать строгому просмотру все письма, записки и телеграммы, пропуская из них самостоятельно необходимые сношения хозяйственного характера и сообщения о здоровье, медицинской помощи и т. п. Все остальное подлежит представлению в штаб.

8. Телефон, находящийся во внутренних покоях дворца, снять, телефонные сношения допускать только по телефону в комнате дежурного офицера в присутствии последнего или штаб-ротмистра Коцебу.

9. В случае необходимости вызова врача-специалиста из Царского Села и Петрограда таковых следует допускать во дворец при постоянном сопровождении дежурного офицера.

10. Все продукты, доставляемые во дворец, должны быть передаваемы оставшейся во дворце прислуге в присутствии дежурного офицера и штаб-ротмистра Коцебу, обязанностью которых является не допускать никаких разговоров относительно внутренних лиц дворца».

С. П. Мельгунов. Судьба императора Николая II после отречения.

Париж, 1957, с. 35.

Генерал Лукомский об аресте Корнилова

(А. Лукомский ѕ начальник штаба Верховного главнокомандущего. По приказу А. Керенского должен был быть арестован вместе с Верховным главнокомандующим Л. Корниловым и генерал-квартирмейстером Романовским. Исполнение приказа поручалось генералу М. Алексееву, находившемуся не у дел «в распоряжении Временного правительства». Алексеев это предложение принял.)

«1/14 сентября генерал Алексеев прибыл в Ставку; сначала он прошел к генералу Корнилову, а затем пришел ко мне.

Он мне сказал, что согласился принять должность начальника штаба Верховного главнокомандующего при непременном условии немедленного проведения в жизнь всех требований Корнилова. Что Керенский обещал и что он будет идти по пути, начертанному Корниловым и надеется спасти армию и добиться возможности продолжать войну.

Я на это сказал:

«Неужели, Михаил Васильевич, вы верите Керенскому?..»

Генерал Корнилов, которому генерал Алексеев также оптимистически высказался относительно будущего, сказал ему:

«Вам трудно будет выйти с честью из создавшегося положения. Вам придется идти по грани, которая отделяет честного человека от бесчестного. Малейшая ваша уступка Керенскому толкнет вас на бесчестный поступок… В лучшем случае ѕ или вы сами уйдете, или вас попросят уйти».

Генерал Алексеев пришел ко мне и сказал, что он получил приказание от Временного правительства немедленно арестовать Корнилова, меня, Романовского и других участников выступления. Что он просит меня оставаться на квартире, считаясь арестованным.

Через два дня Корнилову и мне было объявлено, что всех арестованных приказано перевести в гостиницу «Метрополь», а наши помещения очистить к ожидаемому приезду в Ставку нового Верховного главнокомандующего ѕ Керенского».

А. Лукомский. Воспоминания генерала.

Берлин, 1922, т. 1, с. 254 ѕ 255.

Часть 2

Маршальская плаха

История всего, что имело отношение к СССР, становится объектом пристального внимания исследователей. Под научным прицелом находятся политика и экономика, культура и юриспруденция государства невиданного в мире социального эксперимента. Не остаются обойденными армия и спецслужбы — во многом уникальные инструменты, роль которых в изменении жизни на шестой части суши еще до конца не осознана.

Сейчас, когда прежнего государства нет, наступило самое время для объективного, беспристрастного анализа всех их властных институтов. Раньше результаты подобных исследований не оглашались. Они, как правило, раздражали престарелых деятелей, что побуждало их пресекать такие изыски. Это правило было незыблемым даже в годы горбачевской перестройки.

Существовал определенный предел, рубеж, за который заглядывать не полагалось. Что касается высших военных, то генералитет в эпоху горбачевской гласности затрагивать в принципе было можно. Ну, еще в порядке исключения — маршалов родов войск, но не более. Меня же привлекали звезды самой крупной величины, то вспыхивавшие, то затухавшие на военном горизонте.

Маршалы Советского Союза — вот уж кто был самыми закрытыми фигурами в СССР! В то время как о «штатских» вождях изданы сотни книг, о высших военных почти ничего не говорилось. Московский Кремль не любил культа маршалов и исторических параллелей с Французской революцией.

Так начался сбор материалов, касающихся всего, что связано с маршальским званием. История происхождения, число лиц, удостоенных этого звания в разные периоды, судьбы произведенных в высший ранг военачальников, их генеалогическое древо, потомки и наследники. Из какой социальной среды они вышли, когда и за что получили высшие в СССР воинские звания, в каком возрасте это произошло, своей ли смертью умерли. Получилась такая ошеломляющая картина, что даже сам не ожидал.

Оказывается, за годы существования советской власти у нас был сорок один Маршал Советского Союза.

В пятидесятые — шестидесятые годы мы, мальчишки, знали наперечет имена наших полководцев. А в последний перед кончиной СССР год, бывало, усядемся в столовой — солидный народ, генералы да полковники, — а вспомнить всех маршалов не можем. Ну да ладно. В конце концов все проходит. Вот и Советского Союза уже нет.

Правда, его маршалы остались. В отличие, скажем, от народных и заслуженных артистов СССР, которые, как бы стесняясь бывшей своей страны, мгновенно стали народными и заслуженными артистами России.

В 1997 году, когда писалась эта книга, в живых были четыре Маршала Советского Союза. Это — В. Г. Куликов, В. И. Петров, С. Л. Соколов и Д. Т. Язов. Кстати, Язов был последним советским генералом, которому присвоили маршальское звание. После августовского кризиса 1991 года Горбачев упек маршала в тюрьму. Еще более трагичная судьба С. Ф. Ахромеева, предпоследнего — перед Язовым — Маршала Советского Союза.

Действительно, какая-то чудовищная закономерность: перед концом страны страшные удары по двум ее последним маршалам. Можно сказать сильнее: не закономерность, а дьявольская закольцованность.

Напомню: маршальские звания в СССР были учреждены в 1935 году. Тогда же состоялось и первое присвоение этого звания. Первыми Маршалами Советского Союза стали пять военачальников: В. К. Блюхер — командующий Особой Дальневосточной армией, С. М. Буденный — инспектор кавалерии РККА, К. Е. Ворошилов — нарком обороны СССР, А. И. Егоров — начальник Генерального штаба РККА и М. Н. Тухачевский — заместитель наркома обороны СССР.

Тухачевского расстреляли в 1937-м, затем последовал черед Егорова — его поставили к стенке в 1938-м. Блюхера, судившего Тухачевского и Егорова, расстреляли в тридцать девятом. Его жестоко истязали, на допросе выбили глаз. Маршальская звезда, видно, родилась в советской стране в недобрый час. Из первых пяти маршалов уцелели только двое — Буденный да Ворошилов, и хотя им — неслыханное дело! — удалось умереть своей смертью, потрясений в жизни обоих было предостаточно.

До сих пор живы легенды о том, как приходили за Буденным, и лихой рубака якобы лег за пулемет: не дамся, кричал. И только после вмешательства Сталина чекисты отстали. Не избежал бы горькой участи и Ворошилов, продлись жизнь Сталина хотя бы на несколько месяцев. Бедного Климента Ефремовича уже занесли в списки английских шпионов. Буквально чудом уцелел первый красный офицер.

Да и после смерти нет им покоя, представляют их примитивными, недалекими. Это еще полбеды. Наполеоновские маршалы Мюрат, Ней, Удино тоже не голубых кровей. Однако достается и Тухачевскому. А ведь он, не в пример крестьянину Буденному и слесарю Ворошилову, из старинного дворянского рода. Барин. Лейб-гвардии поручик, царские вензеля на эполетах. Образованный, по-французски говорил как по-русски. Хрущев его реабилитировал. И сразу же стали называть талантливым полководцем, подлинным творцом побед в гражданскую.

Однако все чаще раздаются голоса: а против кого, собственно, воевал Тухачевский? Чью кровь проливал, кого жестоко истреблял? Кто с кем дрался? С красными башкирами белые башкиры, с красными калмыками белые калмыки, с красными казаками белые казаки. С мужиками, мобилизованными белыми, сходились в рукопашную мужики, мобилизованные красными.

В боях под Уфой Тухачевский потерял шестнадцать тысяч человек убитыми и ранеными, взял в плен двадцать пять тысяч белых, которых расстреливал без счету.

Русские русских в плен не брали. Вешали на телеграфных столбах, наваливали трупы штабелями. Красные вырезали белым казакам на ногах лампасы, офицерам на плечах погоны. Белые закапывали красных живьем в землю головой вниз, белые казаки учили молодежь рубке на бегущих пленных красных. И над всем этим высоко всходила полководческая звезда маршала Тухачевского. И Буденного, и Ворошилова.

Действительно, звание Маршала Советского Союза как-то не очень вяжется с подвигами по истреблению своего народа, какими бы идеологическими целями это ни оправдывалось. Ведь высшие воинские звания обычно присваиваются за победы над иноземными войсками.

Советский Союз, к сожалению, и здесь опрокинул вверх дном всю мировую практику. Маршальское звание существует в армиях ряда европейских стран с давнишних времен: во Франции, например, оно известно с ХVI века. В России ему соответствовало высшее воинское звание генерал-фельдмаршала. За всю историю Европы не было ни одного случая присвоения маршальского звания за ведение междоусобных войн, усмирение бунтов, народных восстаний и т. д. Нашим предкам не приходила в голову кощунственная мысль увенчать маршальской звездой и званием полководца людей, возглавлявших истребительную войну одной части нации против другой.

И здесь мы были первыми. Хотя в постановлении ЦИК и СНК СССР об учреждении этого звания прямо не говорилось, за что присваиваются маршальские звания — например, за победы над войсками иностранных агрессоров. Сказано довольно общо и обтекаемо: «Установить звание ‘‘Маршал Советского Союза’’, персонально присваиваемое Правительством Союза ССР выдающимся и особо отличившимся лицам высшего командного состава». Где они особо отличились — знают те, кому положено. Перед кем отличились — вот в чем вопрос.

Ну, перед кем, допустим, ясно. Перед Коммунистической партией и Советским правительством.

Увы, в такую привычную формулировку облекались многие поступки и дела высших военных, действовавших в угоду власть предержащим. Маршальские звания, как и все остальное, тоже раздавались по принципу личной преданности очередному генсеку. Наркомвнудел Берия, например, был человеком, готовым в любой момент выполнить любое поручение Сталина, включая и устранение заклятого врага Хозяина — Троцкого. И труды Лаврентия Павловича были увенчаны званием Маршала Советского Союза. Помог генерал Москаленко Хрущеву устранить Берию — и спустя некоторое время генеральский мундир был заменен маршальским. Ну а в годы Брежнева маршальские звезды засияли на погонах его близких друзей.

Само собой, Леонид Ильич не обошел и себя. Вот фрагмент рабочей записи заседания Политбюро ЦК КПСС от 16 февраля 1978 года. Гриф «Совершенно секретно». Экземпляр — единственный.

Председательствующий — Л. И. Брежнев. Присутствовали все члены и кандидаты в члены Политбюро.

После решения вопросов, внесенных в повестку дня, Леонид Ильич сказал:

— Я хотел бы посоветоваться по некоторым вопросам: о вручении ордена «Победа». Все мы проголосовали решение о награждении меня орденом «Победа».

Я благодарю товарищей за эту высокую награду. Поскольку решение такое есть, товарищи предлагают вручить его мне двадцать второго февраля.

— Правильно, двадцать второго февраля будет заседание, — поддержали присутствовавшие.

Брежнев выждал, когда стихнут одобрительные возгласы.

— Видимо, для вручения ордена «Победа», может быть, целесообразно было бы надеть военную форму, — словно бы размышляя, произнес он.

— Правильно, это было бы целесообразно, — заговорили старцы с пергаментными лицами.

— Но вместе с тем, — продолжил Брежнев, — насколько мне известно, по статуту орден «Победа» носят также и на гражданской одежде.

— В статуте нигде не сказано, что он носится на военной форме, — нашелся сообразительный Суслов.

Его поддержал Черненко:

— Этот орден можно также носить и на гражданской одежде.

Вскоре мы увидели полковника Брежнева в форме Маршала Советского Союза.

А вообще присвоение маршальских званий уместнее всего классифицировать по именам генсеков. Сталинская плеяда — это, кроме названной выше пятерки, еще и три довоенных маршала — заместитель наркома обороны Г. И. Кулик, нарком обороны С. К. Тимошенко и начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников. Маршальские звезды в петлицы они получили в мае 1940 года.

Великая Отечественная война дала самую крупную плеяду советских маршалов. Непосредственно на полях сражений этим званием были отмечены девять полководцев. Ни в сорок первом, ни в сорок втором маршальское звание не присваивалось — даже за разгром немцев под Москвой. Только в 1943 году этой чести удостоились А. М. Василевский, Г. К. Жуков и И. В. Сталин. В следующем году маршалами стали Л. А. Говоров, И. С. Конев, Р. Я. Малиновский, К. А. Мерецков, К. К. Рокоссовский и Ф. И. Толбухин. Очередное присвоение состоялось в 1945 году сразу же после победоносного завершения войны, и касалось оно одного-единственного человека — Л. П. Берии. К сталинским маршалам относятся также В. Д. Соколовский (главком Группы советских войск в Германии, 1946 год) и Н. А. Булганин (министр Вооруженных Сил СССР, 1947 год).

Далее следуют хрущевские маршалы. Их тоже девять. Шестеро стали ими в 1955 году. Это заместители министра обороны И. Х. Баграмян и С. С. Бирюзов, главком Группы советских войск в Германии А. А. Гречко, командующие военными округами А. И. Еременко, К. С. Москаленко и В. И. Чуйков. Фамилии, как видим, мелькавшие в одной связке с Хрущевым в годы Великой Отечественной войны. В 1959 году это звание получил главком Группы советских войск в Германии М. В. Захаров, в 1961 году — начальник Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота Ф. И. Голиков, в 1962 году — командующий одним из военных округов Н. И. Крылов.

Само собой, во времена Брежнева маршалами становились те, чьи жизненные пути-дороги пересекались с «дорогим Леонидом Ильичом». Такая уж была добрая народная традиция. При Брежневе Маршалами Советского Союза стали одиннадцать военачальников. Что касается Горбачева, то он произвел в это звание только одного. И того через год посадил в тюрьму. Тоже по «доброй» традиции.

Хотя и другим маршалам приходилось несладко. Их расстреливали — Блюхера, Егорова, Кулика, Тухачевского, Берию. Ахромеев повесился сам в кремлевском кабинете. Сажали в тюрьмы — Мерецкова и Рокоссовского. Понижали в звании — Булганина до генерал-полковника, Кулика до генерал-майора (в 1957 году восстановили в маршальском звании посмертно).

С Куликом вообще происходили необъяснимые метаморфозы. В 1942 году его, Маршала Советского Союза, разжаловали в генерал-майоры. Через полгода произвели в генерал-лейтенанты. А потом снова в генерал-майоры. В пятидесятом расстреляли в этом звании. А через семь лет вернули — мертвому! — маршальское звание.

На поле боя не погиб ни один советский маршал. Многие доживали свои последние дни в опале и нищете, как Жуков. Сталинские маршалы, которые получили это звание сравнительно молодыми (в возрасте до пятидесяти лет маршалами стали тринадцать военачальников), испытывали нравственные муки, узнавая, что в мирное время Маршалами Советского Союза становились дряхлые старцы — Брежнев в шестьдесят девять лет, Устинов в шестьдесят семь.

Дряхлела система, а вместе с ней и ее полководцы. Вот любопытная статистика: десять маршалов входили в состав Политбюро ЦК, трое были секретарями ЦК, двое Председателями Президиума Верховного Совета СССР и двое — Председателями Совета Министров СССР. Кроме того, тридцать два маршала избирались членами ЦК и восемь — кандидатами.

Революции всегда давали много блестящих военных карьер. И почти все они, за редким исключением, полны глубочайшего трагизма. Вспомним вознесение и падение знаменитых маршалов Наполеона. Кто закончил смертью у стенки, кто нищенским прозябанием в безвестности. История раскручивается по спирали?

Да, советских маршалов расстреливали, истязали на допросах, понижали в звании, предавали анафеме, забывали. Но и они поступались честью, устраивали заговоры и разборки.

В годы первой мировой войны Михаил Тухачевский попал в немецкий плен. Согласно общеизвестной версии, он бежал из лагеря в Баварии. В малоизвестных источниках есть сведения о том, как это ему удалось.

Попыток бежать у поручика Тухачевского было пять. Удачная — пятая. Он прибегнул к хитрости: комендатура лагеря военнопленных разрешала прогулки вне лагеря при условии, что узники давали подписку, скрепленную честным словом. Этим пользовались англичане и французы и не убегали.

Но что такое честное слово? Перед карьерой, победой, свободой, жизнью? Знаменитый бунтарь-революционер Ткачев считал честное слово понятием, предназначенным специально для того, чтобы нарушать его перед дураками.

План был таков: Тухачевский бежит с прогулки куда глаза глядят, в леса, пробирается к швейцарской границе, а оттуда уж — в огненную Россию.

Для компании он уговорил бежать полковника Черновецкого. Назначили день — субботу. Тухачевский добыл штатский костюм, надел его под обмундирование, документов никаких, ничего, кроме небольшого запаса провизии в карманах.

В душный день, когда на небе не было ни облачка, конвойные вывели пленных на прогулку. Тухачевский волновался: какую дорогу выберет сопровождающий фельдфебель? Но все шло хорошо. С Черновецким переглянулись, стали держаться на расстоянии. Фельдфебель, покуривая трубку, полагаясь на честное слово, шел, не обращая внимания на офицеров.

У леса две фигуры бросились в кусты. Фельдфебель растерялся: оставить всех — побегут даже англичане. Сопровождающий ландштурмист кинулся в чащу за пленными, раздались разносимые эхом выстрелы. Выхватив револьвер, фельдфебель повернул пленных назад к крепости.

Через четверть часа из леса вылез и ландштурмист. Из ворот крепости уже неслась погоня, верховые по дорогам, пешие с собаками по лесам. Нашли шинель Тухачевского, в ней кусок хлеба. Дальше — сброшенная военная форма, в карманах ничего.

Наступила ночь, шел дождь. В комендатуре звонил по всем направлениям телефон. Однако погоня вернулась ни с чем.

Пленные долго не ложились, спорили о шансах побега и допустимости с точки зрения чести бежать, дав честное слово. Англичане считали это неслыханным позором. Русские во мнениях раскололись. Французы, не одобряя нарушения слова, одобряли отчаянность гвардейского скифа.

Через три дня в крепость привели изголодавшегося, избитого, мрачного полковника Черновецкого. Его спрашивали о Тухачевском, но он ничего не мог сказать — разбежались в разные стороны.

Пленные думали-гадали о судьбе Тухачевского: ушел или не ушел? А через три года, сидя уже по домам, узнали, что любитель Бетховена жив, но он уже не гвардии поручик, а красный маршал, ведущий русскую Красную Армию ошеломляющим рейдом на Европу, чтобы «перекроить ее карту».

До сих пор не утихают споры вокруг «дела Тухачевского». Действительно ли «заговор маршалов» 1937 года был сфальсифицирован Сталиным?

Попытаемся разобраться, что такое заговор. Это тайное соглашение нескольких лиц о совместных действиях против кого-либо для достижения каких-то определенных политических целей. Так вот, исходя из этой трактовки и с учетом обнаруженных в архивах новых сведений данным термином с некоторой натяжкой можно назвать непростые отношения, что сложились у части военачальников с Ворошиловым.

Тухачевский добивался его смещения. Но при этом не претендовал на пост, который занимал сам Сталин. Мнение о Ворошилове как о наркоме обороны, который не соответствовал должности по деловым качествам, было распространено среди высших военных. Ворошилов воспринимал критически-насмешливые отзывы в свой адрес болезненно, наносил ответные удары.

Но первопричиной было все же соперничество. Обыкновенная интрига, склока, которая постепенно перешла в открытую вражду. Две группы высокопоставленных военных (во главе с Ворошиловым и во главе с Тухачевским) боролись за влияние на Сталина. Шансов на победу у Ворошилова и его команды было значительно больше, чем у Тухачевского. У Ворошилова и его людей — пролетарские биографии. Тухачевский же из дворян, его «однодельцы» скомпрометированы близостью к Троцкому, ездили по заграницам, имели там родственников.

Безусловно, Сталин доверял Ворошилову больше. Еще в гражданскую войну он понял, что без опоры на военных ни о какой собственной политической игре не может быть и речи. Тема борьбы за армию в советской историографии почти не раскрывалась. А между тем именно здесь следует искать подоплеку «дела Тухачевского».

Сталин сквозь пальцы смотрел на многие проделки своих любимчиков.

В знаменитой Первой Конной была 6-я дивизия, которой командовал Апанасенко. В будущем он дослужился до генерала армии, в годы Великой Отечественной войны командовал войсками одного из внутренних округов. Погиб Апанасенко под Белгородом от осколка одного-единственного разорвавшегося снаряда, выпущенного случайно. По настоянию жены его останки захоронили в Ставрополе, где и поныне в центре города сохранилась его могила с помпезным памятником, установленным в шестидесятые годы, когда в крае комсомолил будущий последний генсек КПСС Горбачев.

Так вот, 6-я дивизия прошла с такими еврейскими погромами, каких не видывали евреи ни при царе, ни при белых. А ведь еще недавно Троцкий присылал Буденному телеграмму: «Обнимаю героя Буденного». Правда, буденновцы убивали и грабили местечковых евреев, которые в синагогах предавали Троцкого «херему» и для которых предреввоенсовета всего-навсего «шруцим», то есть никуда не годный человек, о которых еще в Талмуде сказано: «Они будут у власти на вред людям, только ненадолго».

Эти погромы были сокрушительным ударом по имени Ворошилова в Кремле и в партии: Климент Ефремович ведь член реввоенсовета армии, политический вождь. Погромы — скандал государственного масштаба. Из Кремля пришли телеграммы Ленина и Троцкого, запрашивающие о событиях. В Конармию спешно прибыли Калинин, Каменев, Курский, Преображенский.

На параде в их честь Ворошилов говорил о славе Конармии, о верности заветам Ленина и наконец перешел к погромам.

— В нашей среде, в нашей Первой Конной, появилась кучка негодяев, которых большинство из нас молча терпит. Нужно выкорчевать сволочь! — срывается на крик Ворошилов.

Изрубленные в боях, поседевшие буденновцы, разносившие польские деревни и еврейские местечки, грабившие Ростов, Екатеринослав, Новочеркасск, сидели сумрачно на конях, слушая, что несет с седла Клим. Клим требовал отдать Апанасенко под трибунал, а дивизию расформировать.

Потом выступил Буденный. Когда он говорил о хулиганах, насильниках, предателях, погромщиках, агентах буржуазии и мирового империализма, конники заухмылялись в седлах, зная, что свой брат Семен заливает приезжим гостям.

Но Ворошилов брал круто. Он скомандовал:

— Сдавай знамена и оружие!

С седел ответили молчанием. Казалось, дивизия дрогнет, не сдаст ни заслуженных в боях знамен, ни оружия. Но бойцы знали Ворошилова. Зачинщики погромов, сто пятьдесят три человека, были расстреляны.

А вечером на заседании с Калининым и Каменевым шумел буйный Клим:

— Да что, я за грабеж, что ли?! Но надо ленинцем быть, вот что! Правду в глаза резать! Нам на Крым, на Врангеля идти, а что, вы бросите их в бой без грабежа?!

И когда Конармия тронулась на юг, в степи Таврии, против генерала барона Врангеля, Буденный, хорошо знавший душу своих бойцов, отдал красным орлам приказ от 16 октября 1920 года, где говорилось: «Мы должны во что бы то ни стало взять Крым, и мы возьмем его, чтобы потом начать мирную жизнь. Немецкий барон делает отчаянные усилия, чтобы удержаться в Крыму, но это ему не удастся. Ему помогают изменники революции — евреи и буржуи. Но достаточно будет решительного удара славной конницы, и предатели будут сметены… Командарм Буденный».

На Крым Конармия двинулась под знаменитый «Марш Буденного», по иронии судьбы написанный на мотив еврейской свадебной песни.

Троцкий находился в более выигрышном положении по сравнению со Сталиным. Сама должность — народный комиссар по военным делам и председатель Реввоенсовета Республики — наделяла Льва Давидовича огромной властью. Под его началом — вся армия, он назначал и смещал командиров. Сталин же был всего-навсего наркомом по делам национальностей, аппарат которого состоял из дюжины людей. Реальной власти у него не было. И тогда он начал присматриваться к авторитетным солдатским вожакам из тех, кто попроще, кто из рабочей и крестьянской массы. И кого не приближал к себе Троцкий.

Расчет был правильным. Революция выдвинула немало военных самородков, большинство из них, разумеется, не блистали ученостью и благородством манер. Но ведь и крестьяне чувствовать умеют! Многие вчерашние унтеры и фельдфебели, получив под свое начало полки и бригады, а то и дивизии, затаили жгучую обиду на образованных ставленников Троцкого, которые не принимали их в свой круг, держались надменно-снисходительно.

Сталин собирал таких самородков в один кулак. Кулак потом назвали Первой Конной армией. Об этом мало кто знает, но всадники Первой Конной стояли у руля советских Вооруженных Сил вплоть до середины семидесятых годов. Это была подлинная кузница военных кадров! Буденный и Ворошилов, Кулик и Тюленев, Богданов и Лелюшенко, Стученко и Рябышев, Черевиченко и Москаленко, Рыбалко, Тимошенко и Гречко. Двое последних стали министрами обороны СССР. Так что с полной уверенностью можно сказать: Сталина к власти привела Первая Конная!

А партийный аппарат? Ведь, по мнению многих историков, именно он обеспечил победу Сталину в его противоборстве с Троцким.

Это одно из заблуждений. Что такое чистоплюи чиновники по сравнению с мощной вооруженной силой? В период болезни Ленина и особенно после его смерти, когда борьба за власть между Сталиным и Троцким резко обострилась, Сталин был единственным политиком, имевшим преданную ему вооруженную силу, каковой являлась Первая Конная. А Троцкий допустил жестокий просчет, приступив к сокращению и демобилизации армии, в том числе преданных ему частей.

Ниточки из Первой Конной, хотя она и находилась на Северном Кавказе, тянулись в Москву: к начальнику инспекции кавалерии РККА Буденному, командующему Московским военным округом Ворошилову, помощнику начальника артиллерии РККА Кулику, который до этого командовал артиллерией у Буденного. Все трое, сдавшие свои прежние должности надежным людям, были переведены в Москву по ходатайству влиятельного покровителя. Даже когда Троцкий замахнулся на Первую Конную, потребовав ее расформирования, Сталину с Ворошиловым и Буденным удалось сберечь дивизии. Под благовидным предлогом их передислоцировали, но так, чтобы в случае необходимости можно было перебросить в столицу меньше чем за сутки. Эскадронам, которые несли гарнизонную службу в узловых пунктах на пути к Москве, предписывалось в течение двадцати четырех часов развернуться в полнокровные кавалерийские полки.

После изгнания Троцкого и смерти Фрунзе все ключевые военные посты начали занимать выдвиженцы из Первой Конной. Это вызвало ропот у образованной части командного состава РККА. Соперничество перерастало во вражду. Ворошилов, став наркомом обороны, постоянно напоминал Сталину, что Тухачевский был выдвиженцем Троцкого, его любимчиком. Именно Лев Давидович приложил руку к тому, чтобы ввести тридцатилетнего Тухачевского в состав Реввоенсовета Республики. Так что трагедия военных в тридцать седьмом году — это следствие давнишней борьбы политиков-конкурентов. Кстати, иностранные разведки, неустанно следившие за перипетиями закулисной борьбы видных советских военачальников и знавшие о существовании двух группировок, в аналитических прогнозах не предрекали победу Тухачевскому.

Много написано о том, что поводом для вынесения смертного приговора Тухачевскому послужила фальшивка немецкого абвера. Но это неправда. Ни в одном архивном документе, включая и судебное дело, нет упоминаний об уликах против Тухачевского, якобы состряпанных германской разведкой, которые чехословацкий президент Бенеш передал из добрых побуждений Сталину. Об этой версии у нас говорено-переговорено с легкой руки Хрущева, запустившего ее в оборот. Разгадка, по-видимому, в другом.

Агентура ОГПУ-НКВД распространяла внутри страны и за рубежом слухи о бонапартистских настроениях Тухачевского, о группировании вокруг него различных антисоветски настроенных элементов из числа бывших царских офицеров и генералов. Найденные документы свидетельствуют — спецслужбы создавали версии о политической неблагонадежности Тухачевского и других военачальников.

Чтобы дискредитировать маршала? Нет, не с целью дискредитации. Трудно поверить, но это делалось для дезинформации иностранных разведок и белоэмигрантских центров! Легендировались сведения о том, что большинство бывших царских офицеров, служивших в то время в РККА, и даже некоторые воинские части враждебно относятся к советской власти и ждут момента, чтобы принять участие в контрреволюционном перевороте. В списке этих лиц — имя Тухачевского!

Возникает закономерный вопрос: неужели это делалось без ведома Тухачевского? Неизвестно. Желая придать монархическим организациям в Советской России авторитетный характер, ОГПУ убеждало через своих агентов зарубежные антисоветские центры — в них вовлечен Тухачевский. Эти сведения, попадая за рубеж, не оставались достоянием лишь белоэмигрантских организаций. Их разведслужбы делились полученными секретами с разведками стран пребывания. В результате информация, запущенная ОГПУ, многократно раздувалась и неузнаваемо искажалась.

Легенда ОГПУ о Тухачевском как об антисоветски настроенном человеке в трактовке иностранных разведок приобретала характер «секретных сведений». Они подхватывались советской агентурой за границей и возвращались уже по другим каналам в Москву — и не всегда к авторам этой легенды. Полученный таким путем «компромат» на Тухачевского накапливался в архивах НКВД, чтобы через пятнадцать лет сыграть с маршалом злую шутку. Прием не новый. И после Тухачевского руководство СССР использовало подобные материалы в качестве компромата в борьбе за власть наверху. Так случилось, в частности, в истории с маршалом Жуковым.

Можно ли считать его жертвой Сталина? Действительно, одна из версий расправы с Жуковым — маршал намеревался захватить власть. Претендовал ли Жуков на роль главы государства? По своей популярности он, без сомнения, мог бы посоперничать с самим Сталиным, не говоря уж о Хрущеве. Есть сведения, что «доброжелатели» маршала нашептывали Сталину, а потом и Хрущеву о международных прецедентах, которые становились едва ли не тенденцией.

Речь шла о том, что многие крупные полководцы Второй мировой войны становились лидерами наций. Президентом США стал генерал Дуайт Эйзенхауэр, командовавший объединенными вооруженными силами союзников в Европе. В Югославии к власти пришел национальный герой маршал Иосип Броз Тито. В Албании — маршал Энвер Ходжа. Испанией управлял генералиссимус Франко. Францией — генерал де Голль. Северной Кореей — маршал Ким Ир Сен. Тайванем — маршал Чан Кайши. В то время это были громкие имена. Словом, и Сталину, и Хрущеву было о чем задуматься.

Какая же версия наиболее близка к истине? Наверное, ни одна из перечисленных.

Дело в том, что Жуков относится к той редчайшей категории военачальников, которые появляются в моменты наивысшего напряжения страны и которые созданы для битв и сражений. В мирное время нужны совсем другие министры обороны, не такие, каким был Жуков. И еще — зависть, она и в Кремле зависть. Тогдашний кремлевский ареопаг почти на сто процентов состоял из лиц, имевших генеральские и маршальские звания. Многие члены Политбюро и руководители Совмина были фронтовиками, принимали участие в крупных боевых операциях и, естественно, мнили себя выдающимися военными стратегами. Но всем им было далеко до Жукова. Это обстоятельство и стало главной причиной его трагедии.

И в заключение маршальской темы — о Блюхере.

В 1930 году по старой любительнице слухов Москве пролетела вдруг молнией странная молва о заговоре в Кремле.

Нескладный, долговязый председатель Совнаркома РСФСР Сергей Сырцов, никогда не расстававшийся с портфелем, молодой твердокаменный большевик, человек сильной воли и большого тщеславия, стал душой московского заговора 1930 года. Воспитанный на закулисной коммунистической борьбе, кость от кости партии, испачканный и сам в крови расказачивания на Дону, Сырцов все же не выдержал всероссийского погрома крестьянства, предпринятого Сталиным.

— Сталин превратил крестьян в рабов, хищнически эксплуатируя страну новым установившимся в России крепостническим строем, — уже арестованный, заявил Сырцов.

Не зная, что Сталин провокацией разбил правых и левых оппозиционеров, в полнейшей конспирации вел свой заговор Сырцов. Пользуясь положением председателя Совнаркома, он осторожно вербовал сообщников среди верховников, которые могли бы свалить диктатора. Сырцов понимал, что первую скрипку в дворцовых переворотах должна играть армия, и вступил в переговоры с красными маршалами. Главой армии и флота заговорщики выставили популярнейшего Блюхера.

Но и на этот раз Сталин провокацией разбил заговор. Слишком уж перенасыщен предательством воздух Москвы. Заговорщик Резников, один из сырцовского «комитета пяти», кому больше других доверял Сырцов, в последнюю минуту выдал заговор Сталину.

На последнем заседании «комитета пяти» у Сырцова присутствовали только четверо. Отсутствовал Резников. Во время совещания в комнате затрещал телефон. У аппарата был Сталин, экстренно вызывавший Сырцова на заседание в Кремль, в Политбюро. Сырцов выехал, не подозревая, что заговор раскрыт.

— Какое у вас сейчас было заседание, товарищ Сырцов? — спросил вошедшего в кремлевский зал председателя Совнаркома РСФСР генеральный секретарь партии Сталин.

— О тракторизации колхозов.

В этот момент из другой двери вышел Резников. Сырцов понял, что скрывать бессмысленно. Да и человек он не слабого десятка. На том же заседании произнес речь о гибельности антикрестьянского курса Сталина, о перерождении коммунизма в крепостническую эксплуатацию страны, о необходимости возврата к нэпу. В зале повисла трагическая тишина. Напряжение стало совсем невыносимым, когда Сталин спросил у Сырцова:

— У вас был намечен состав Совнаркома?

— Был.

— Кого вы намечали наркомвоеном?

— Блюхера.

Вот вам и мытищинский слесарь, первый кавалер ордена Красного Знамени, герой штурма Перекопа, покоритель Сибири, душа северного китайского похода!

Не один час, не один день заседали Политбюро и верхушка ГПУ, споря о судьбе заговорщиков. Тогда, в тридцатом, еще можно было спорить. Всех жарче на предании ревтрибуналу, на смерти Сырцова настаивал Каганович. Но воспротивился Ворошилов: расстрел Сырцова, имя Блюхера среди заговорщиков — это раскол в армии! А воспоминания о Французской революции? Начать друг друга расстреливать — не рискованно ли?

И тонкий мастер макиавеллиевских комбинаций, над виском которого уже занесли «табакерку», Сталин присоединился к Ворошилову:

— Сырцова сослать на Урал. В тюрьму.

А вокруг Блюхера споры разгорелись еще более страстно. Ворошилов вступился за Блюхера изо всех сил. Никаких понижений! Чего стоит это имя в армии! Наконец решили: немедленно назад, на Дальний Восток!

После вызова для объяснений, о которых когда-нибудь расскажет еще история, Блюхер отбыл на Дальний Восток.

В отличие от простаков Буденного и Ворошилова Блюхер — до сих пор тайна, окруженная небылицами и легендами. Единственный «маршал Немо». «Родился в крестьянской семье в Ярославской губернии», — говорится в официальной биографии, но не указывается ни деревня, ни район.

Столь же неясны происхождение фамилии, явно не крестьянской, и другие моменты его жизни. И поныне мраком покрыты годы, проведенные в Китае. Утверждают, что Блюхер под именем генерала Га Лина был главным военным советником будущего генералиссимуса Чан Кайши, помогал ему и Сунь Ятсену зажечь революцию в Китае. Московский маршал Га Лин был организатором китайской революционной армии.

После предательства Чан Кайши Га Лин вернулся домой. Иронически улыбаясь, рассказывал о китайских генералах и китайской революции:

— Затрудняюсь сказать, что такое китайская революция. Объясняю одному китайскому генералу диспозицию, а он задумался и через переводчика говорит мне: знаете, я хотел бы наступать там, где нет противника.

Блюхер иронизировал над военными способностями неопытных китайских генералов. Жаль, что мы уже никогда не узнаем, что думал о своем командире Блюхере, недавнем рядовом 143-го запасного пехотного полка, образованнейший начальник штаба 30-й стрелковой дивизии Триандафилов. Как и того, о чем говорили между собой генерал кавалерии Клюев, присланный начальником штаба в Первую Конную, и офицер Генштаба Зотов, когда Буденный с Ворошиловым — крестьянин да слесарь с двухклассным образованием — оставляли их наедине с военными картами.

Часть 3

Двойная доза хлороформа

Беллетрист изобразил эту историю сначала в виде диалога.

Первый: Я тебя позвал потому, что тебе надо сделать операцию. Ты необходимый революции человек. Я позвал профессоров, они сказали, что через месяц ты будешь на ногах. Этого требует революция. Профессора тебя ждут, они тебя осмотрят, все поймут. Я уже отдал приказ. Один даже немец приехал.

Второй: Ты как хочешь, а я все-таки закурю. Мне мои врачи говорили, что операции мне делать не надо, и так все заживет. Я себя чувствую вполне здоровым, никакой операции не надо, не хочу.

Первый: Товарищ командарм, ты помнишь, как мы обсуждали, послать или не послать четыре тысячи людей на верную смерть. Ты приказал послать. Правильно сделал. Через три недели ты будешь на ногах. Ты извини меня, я уже отдал приказ.

Зазвонил телефон, не городской, внутренний, тот, который имел всего-навсего каких-нибудь тридцать — сорок проводов.

Первый снял трубку, слушал, переспросил, сказал: «Ноту французам — конечно, официально, как говорили вчера. Ты понимаешь, помнишь, мы ловили форелей? Французы очень склизкие. Как? Да, да, подвинти. Пока».

Первый: Ты извини меня, говорить тут не о чем, товарищ Гаврилов.

Командарм красными коврами вышел к подъезду, «ройс» унес его в шум улиц. Негорбящийся человек остался в кабинете. Никто больше к нему не приходил. Не горбясь, сидел он над бумагами, с красным толстым карандашом в руках.

Затем беллетрист перенес действие в большой кабинет хирурга, профессора, к которому собрались его коллеги. Хозяин кабинета показал гостям разорванный конверт с сургучной печатью, произнес:

— Секретная бумага, почти приказ. Ее прислали утром.

Далее шли отрывки разговоров, из которых было видно, что дело предстоит спешное и архиважное.

— При чем здесь консилиум?

— Я приехал по экстренному вызову. Телеграмма пришла на имя ректора университета.

— Командарм Гаврилов, — знаете, тот, который. — Да-да-да, знаете ли, — революционер, командир армии, формула, — и — пожалуйте.

— Консилиум.

И тогда в дверях громыхнули винтовки красноармейцев, топнули каблуки, красноармейцы умерли в неподвижности; в дверях появился высокий, как лозина, юноша с орденами Красного Знамени на груди, как хлыст, стал во фронт перед дверью, — и быстро вошел в приемную командарм, откинул рукой волосы назад, поправил ворот гимнастерки, сказал:

— Здравствуйте, товарищи! Прикажете раздеваться?

Председатель консилиума начал расспрашивать больного, когда он почувствовал приступы болезни, и какие патологические признаки указали ему на то, что он болен. От консилиума остался лист бумаги, исписанный неразборчивым профессорским почерком, причем бумага была желта, без линеек, плохо оборванная, — бумага из древесного теста, которая, по справкам спецов и инженеров, должна истлеть в семь лет.

Далее приводится протокол консилиума в составе проф. такого-то, проф. такого-то (так семь раз). «Больной гр. Николай Николаевич Гаврилов поступил с жалобой на боль в поджелудочной области, рвоту, изжогу. Заболел два года назад незаметно для себя. Лечился все время амбулаторно и ездил на курорты — не помогло. По просьбе больного был созван консилиум из вышеозначенных лиц.

Теперешнее состояние. Общее состояние больного удовлетворительное. Легкие — N. Со стороны сердца наблюдается небольшое расширение, учащенный пульс. В слабой форме неврастения. Со стороны других органов, кроме желудка, ничего патологического не наблюдается. Установлено, что у больного, по-видимому, имеется язва желудка и его необходимо оперировать.

Консилиум предлагает больного оперировать профессору Анатолию Кузьмичу Лозовскому. Проф. Павел Иванович Кокосов дал согласие ассистировать при операции.

Город, число, семь подписей профессоров».

Комментируя протокол консилиума, дотошный беллетрист отметил, что впоследствии, уже после операции, из частных бесед было установлено, что ни один профессор, в сущности, совершенно не находил нужным делать операцию, полагая, что болезнь протекает в форме, операции не требующей, но на консилиуме тогда об этом не говорилось; лишь один молчаливый немец сделал предложение о ненужности операции, впрочем, не настаивал на нем после возражения коллег. Да рассказывали еще, что уже после консилиума, садясь в автомобиль, профессор Кокосов сказал профессору Лозовскому: «Ну, знаете ли, если бы такая болезнь была у моего брата, я не стал бы делать операции». На что профессор Лозовский ответил: «Да, конечно, но… ведь операция безопасная…». Автомобиль зашумел, пошел. Лозовский уселся поудобнее, поправил фалды пальто, наклонился к Кокосову, сказал шепотом, так, чтобы не слышал шофер:

— А страшная фигура, этот Гаврилов, ни эмоции, ни полутона. — «Прикажете раздеться? — Я, видите ли, считаю операцию излишней, — но, если вы, товарищи, находите ее необходимой, укажите мне время и место, куда я должен явиться для операции». Точно и коротко.

— Да-да-да, батенька, знаете ли, — большевик, знаете ли, ничего не поделаешь, — сказал Кокосов.

В этот час негорбящийся человек в доме номер первый все еще сидел в своем кабинете. Он сидел над книгами и блокнотом. Потом он стал диктовать стенографистке. Человек оперировал такими понятиями, как СССР, Америка, Англия, земной шар и СССР, английские стерлинги и русские пуды пшеницы, американская тяжелая индустрия и китайские рабочие руки. Негорбящийся человек говорил громко и твердо, и каждая его фраза была формулой.

Беллетрист не называет его имени, но иносказательные намеки уже понятны. Затем он переводит действие в операционную, где командарма в течение двадцати семи минут безуспешно пытаются усыпить хлороформом. Есть организмы, которые отличает повышенная чувствительность к определенным веществам. У Гаврилова, видно, была идиосинкразия к хлороформу. Тем не менее, несмотря на то, что в больнице был эфир, подлили еще хлороформу. Командарм заснул на сорок восьмой минуте — после того, как дозу хлороформа увеличили вдвое. Когда же Лозовский добрался с помощью скальпеля до желудка, повернул и обмял его, в том месте, где должна быть язва, его взгляду открылся белый, точно вылепленный из воска, похожий на личинку навозного жука рубец, свидетельствующий, что язва уже зажила и, следовательно, операция была бесцельна.

В это мгновение у оперируемого пропал пульс, исчезло дыхание. Холодали ноги. Наступил сердечный шок: организм, не принимавший хлороформа, был хлороформом отравлен. Это означало то, что человек никогда уже не встанет к жизни, что он должен умереть, что искусственным дыханием, кислородом, камфарой, физиологическим раствором можно отодвинуть смерть на час, на десять, на тридцать часов, не больше, что к человеку не придет сознание, что он, в сущности, умер. Было ясно, что Гаврилов должен умереть под ножом, на операционном столе.

Как и полагалось, делалось искусственное дыхание, вводили камфару, физиологический раствор, но это уже не помогало. Командарма положили на стол с колесиками и отвезли в его палату, где он и умер — герой Гражданской войны, герой великой русской революции, человек, обросший легендами, тот, который имел волю и право посылать людей убивать себе подобных и умирать. В коридоре швейцар сказал, что профессора Лозовского дважды вызывали по телефону из дома номер один.

Затем следовало описание приезда негорбящегося человека в больницу, сцена прощания с телом командарма.

В конце старый товарищ Гаврилова, с которым он встречался накануне операции, Попов, получил адресованную ему записку:

«Алеша, брат! Я ведь знал, что умру». И далее командарм завещал старинному другу поселиться со своей женой, вместе растить детишек.

А вначале было такое предисловие: «Фабула этого рассказа наталкивает на мысль, что поводом к написанию его и материалом послужила смерть М. В. Фрунзе. Лично я Фрунзе почти не знал, едва был знаком с ним, видел его раза два. Действительных подробностей его смерти я не знаю — и они для меня не очень существенны, ибо целью моего рассказа никак не является репортаж о смерти наркомвоена. Все это я нахожу необходимым сообщить читателю, чтобы читатель не искал в нем подлинных фактов и живых лиц. Бор. Пильняк».

Предисловие, написанное по требованию редакции журнала «Новый мир», не развеяло предположений, а, наоборот, укрепило их. Об этом говорит и тот факт, что весь тираж номера журнала «Новый мир» за 1926 год с «Повестью непогашенной луны» был конфискован. Полученные подписчиками экземпляры изымались, их хранение приравнивалось к контрреволюционной деятельности. Послевоенные поколения советских людей об этом рассказе не знали. И только благодаря журналу «Знамя», который в конце 1987 года опубликовал «Повесть непогашенной луны», читатели получили возможность сами убедиться в том, кого вывел в своем произведении Пильняк под именем командарма Гаврилова и негорбящегося человека. В 1989 году издательство «Книжная палата» выпустило в свет сборник избранных произведений Бориса Пильняка, неспроста открывающийся «Луной», которая из всего литературного наследия Пильняка вышла у нас первой. Кстати, за рубежом, включая и страны Восточной Европы, книги Пильняка обычно открывались именно этим рассказом.

Летом 1926 года вокруг него разгорелся скандал. Какое-то количество экземпляров «Нового мира» с «Повестью непогашенной луны» все же разошлось. Хотя Сталин и Фрунзе не были названы по именам, современники мгновенно разглядели знакомые черты. О внезапной смерти Фрунзе ходило немало предположений и слухов. Словом, уже в шестом номере «Нового мира» за 1926 год публикация рассказа Бориса Пильняка была признана явной и грубой ошибкой. Писатель публикует покаянное письмо, но покаяние носит странный характер: Пильняк не снимает главного в произведении.

«В мае этого года, — пишет он, — в «Новом мире» была напечатана моя «Непогашенная луна», получившая столь прискорбную для меня известность… Формальная сторона возникновения в печати этой повести такова. Написав «Луну», я собрал группу писателей и моих знакомых партийцев (как это я обыкновенно делаю), чтобы выслушать их критику, — в том числе был и редактор «Нового мира». Повесть была выслушана большим сравнительно количеством людей, одобрена и тут же взята к напечатанию для «Нового мира», — редактором же было предложено мне написать и предисловие, которого в первоначальном варианте не было… И позвольте сказать мне по существу. Сейчас, задним числом (я никак не хочу этим письмом себя оправдать) я вижу, что появление моего рассказа и напечатание его — суть бестактность. Но поверьте мне, что в дни написания его ни одной недостойной мысли у меня не было, — и, когда я, вернувшись из-за границы, услыхал, как был принят мой рассказ нашей общественностью, — ничего, кроме горького недоумения, у меня не было, потому что никак, ни на одну минуту я не хотел написать вещи «оскорбительной памяти тов. Фрунзе» и «злостью клевещущей на партию» (как было написано в июньском «Новом мире»)… Никогда, ни на одну минуту, я не хотел написать вещи, которая могла бы быть оскорбительной для партии!

Все годы революции и по сегодняшний день я чувствовал и чувствую себя честным человеком и гражданином моей республики, — человеком, который делает по мере сил своих нужную революции работу…»

Ни клеветы, ни «оскорбительности повести для памяти Фрунзе» писатель, как видим, не признает. Июньскую книжку «Нового мира» он прочел в Шанхае, о конфискации пятого номера с «Повестью…» не знал, как и о том, что его имя попало в картотеку на Лубянку. Правда, арестовали его только в 1937 году в день рождения сына, которому исполнилось три года, на даче в Переделкине. В двадцать шестом году арест был бы преждевременным — его мотивы лежали бы на поверхности. Расправиться тогда с писателем означало бы признать правдивость изложенного в повести. Риск был слишком велик, и Сталин, как дальновидный политик, предпочел в данном случае расчетливую сдержанность. «Вы беспощадно истребляете талантливых, но лично вам неугодных русских писателей. Где Борис Пильняк?» — спрашивал из Парижа Сталина в открытом письме Федор Раскольников. Сын Пильняка получил ответ на этот вопрос только в 1988 году. Военная коллегия Верховного суда СССР сообщила ему, что Пильняк-Вогау Борис Андреевич, 1894 года рождения, был необоснованно осужден 21 апреля 1938 года Военной коллегией Верховного суда по ложному обвинению в совершении государственных преступлений и приговорен к расстрелу, который произведен в тот же день. Жену Пильняка (он происходил из семьи немцев-колонистов, приехавших в Россию во времена Екатерины II) отправили в женский лагерь под Акмолинск, где она отбывала срок вместе с сестрой Тухачевского.

Сын писателя Борис Андроникашвили-Пильняк, написавший вступительную статью к первому отдельному изданию «Повести непогашенной луны», считает, что она в своей основе документальна. Сопоставив повесть с воспоминаниями ближайших друзей и сподвижников Фрунзе, Пильняк-младший нашел в них много общего, обнаружил даже совпадения отдельных реплик. Это укрепило его веру в то, что отец получал материал от ближайшего окружения полководца. Писатель посмел вынести на всеобщее обозрение святая святых — сталинскую партийную кухню, где варились многие яды, которыми одни были отравлены, другие одурманены. В этом плане «Луна» воспринимается как гражданский подвиг писателя, который первым обнаружил складывавшуюся при Сталине систему, когда во имя ложного понятия партийного долга человек идет на бессмысленную смерть. Командарм Гаврилов, не желая операции и чувствуя себя здоровым, покорно ложится под нож во имя партийной дисциплины. Действительно, почва, которая породила диктатора, механизм будущих неправедных дел, когда жертвы — крупные партийные и военные деятели, бывшие сподвижники и друзья тирана, станут в массовом порядке клеветать на невинных и оговаривать себя, пусть еще в неразвитой форме, но уже со всеми слагаемыми чертами, в «Луне» показаны выпукло, и, главное — смело.

О Фрунзе написано немало книг, о нем сняты кинофильмы. Его имя не вытравливалось из истории, как это было с другими крупными военными деятелями Советского государства после их смерти, в частности, с И. И. Вацетисом, С. С. Каменевым. Фрунзе прочно занимал отведенное ему место в обойме видных деятелей периода революции и Гражданской войны, и никакие перемены в высших эшелонах власти не сказывались на отношении к нему. Он, пожалуй, единственный из полководцев Красной Армии, входящих в состав Реввоенсовета республики, который не подвергался ни шельмованию, ни очернению, как Троцкий, Склянский, Бубнов, Уншлихт, ни даже мало-мальской критике, как Ворошилов и Буденный. Образ Фрунзе, канонизированный Сталиным, был превращен в икону. Это было удобно, прежде всего, ему самому: мертвые не опасны. С другой стороны, должны же быть у организатора Красной Армии товарища Сталина преданные и талантливые командиры, руководящие армиями и фронтами, а то все сплошь предатели да враги народа — Тухачевский, Егоров, Якир, Уборевич, Гамарник, Муралов, Миронов, Блюхер, Дыбенко.

Что Фрунзе талантливый полководец, спору нет. Его схема великого боя за Крым удивительно проста, как все, что признается истинно гениальным. Врангель сам объехал всю линию фронта обороны и написал в приказе: «Я осмотрел укрепления Перекопа и нашел, что для защиты Крыма сделано все, что только в силах человеческих». Барон пришел к роковому для себя выводу: перешейки неуязвимы, Фрунзе будет штурмовать их всю зиму и положит свою армию под Перекопом!

Фрунзе и в самом деле поступил так, как предполагал многоопытный Врангель — бросил Блюхера атаковать в лоб бастионы Турецкого вала и Перекопа. Три раза водил своих бойцов на неприступную твердыню Блюхер, и три раза откатывался назад. Но этот удар был отвлекающим. Главный прорыв осуществлялся ударной группой Августа Корка — через Сиваш. Свежий ветер с запада погнал воду залива на восток, к Геническу. Взгляду изумленного Фрунзе открылись броды. Их указали местные старожилы, промышлявшие добычей соли в заливе. Решение созрело мгновенно. Командующий фронтом на ходу изменил принятый ранее план, согласно которому войска должны были обойти основные вражеские укрепления по длинной, до 120 верст, и узкой, до трех верст, Арабатской стрелке. Шальная мысль использовать открывшиеся во время отлива броды Сиваша уже не покидала Фрунзе. И вот в кромешной тьме, по вязкой глине группа Корка пошла поперек Сиваша. С ходу завязала ожесточенный бой и овладела Литовским полуостровом. Путь в тыл Турецкого вала был открыт. Корк с тыла и Блюхер с фронта одновременно лавиной навалились на врага, прорвали цепи проволочных заграждений в Перекопском заливе. Еще усилие — и на Турецком валу взвилось Красное знамя, поднятое Блюхером. Через несколько дней кровопролитных боев пали Чонгарские и Ишуньские укрепления. Бешеным рывком в сторону Джанкоя 30-я дивизия Грязнова открыла дорогу в Крым. Армия Корка вышла на Евпаторию и Симферополь, 1-я Конная во главе с Буденным и Ворошиловым — на Севастополь. 15 ноября 1920 года Блюхер и Буденный взяли Севастополь, Куйбышев и Каширин — Феодосию. С 16 ноября 1920 года на всей территории Крымского полуострова восстановилась Советская власть. С момента, когда Фрунзе прибыл на Южный фронт и возглавил его, прошло всего пятьдесят дней!

Еще до Перекопа и Чонгара англичане называли его в своих журналах крупнейшим полководцем эпохи. Видно, под влиянием побед Фрунзе в Туркестане. Рядом лежала Индия, и владычица морей с опаской присматривалась к новому командующему Туркестанским фронтом, гадая, с какой целью Ленин послал его в Среднюю Азию. Территория Туркестана тогда была громадной, больше Европы. Она включала пять областей: Закаспийскую, Самаркандскую, Семиреченскую, Сыр-дарьинскую и Ферганскую. Иначе говоря, теперешние Узбекистан, Туркмению, Таджикистан, Киргизию и часть Казахстана. Кроме того, в центре республики располагались две монархии — Хива и Бухара.

Хивинское ханство было ликвидировано, когда Фрунзе еще следовал в Туркестан. В Хорезме — столице Хивы — сидел хан, ставленник англичан. Его и сбросили революционно настроенные подданные. А Бухарой по-прежнему правил эмир — офицер свиты российского царя, воспитанник Пажеского корпуса в Петербурге, владелец роскошной виллы в Ялте. Революционная ситуация во владениях эмира еще только вызревала, хотя тюрьма в Бухаре была уже переполнена коммунистами. Под ружьем у него было около сорока тысяч солдат, натасканных английскими офицерами. У Фрунзе насчитывалось не более двадцати тысяч бойцов, раскинутых по Туркестану от Красноводска до Верного, от Аральского моря до Кушки. В окутанный туманами Лондон приходили тревожные разведданные: новый командующий тепло принимает ходоков из Индии, отбивает их у басмачей, обеспечивает безопасный путь. На митинге в Ташкенте заявил: «Индия может рассчитывать на помощь революционной России!».

Опасения владычицы морей были напрасны: Фрунзе не готовил вооруженного похода на Индию. Слишком мало у него было сил, их едва-едва хватало для борьбы с басмачами. Его неспроста Ленин направил в Туркестан — Фрунзе родился в Семиречье и хорошо знал местные условия. Упрочить Советскую власть в Средней Азии — вот что было его главной задачей. Он не только успешно справился с нею, но и помог восставшим бухарцам освободиться от тирании эмира.

С военной точки зрения эта операция представлялась невыполнимой. У эмира перевес сил был вчетверо! Надо было обладать удивительным даром стратега, чтобы отважиться на редчайший в истории штурм крепости войсками, составляющими одну четвертую численности осажденных. Когда-то Суворов принял такое же решение брать Измаил штурмом, не мешкая, но у прославленного русского генералиссимуса была 31 тысяча войск против 35 тысяч турок. А тут — вчетверо меньше! Да еще высоченные крепостные стены толщиной в три верблюда, поставленных бок к боку. А раскаленные зноем пески, удушливая пыль и безводье на пути красных к крепости?

И тем не менее над ней победно взвилось «Красное знамя мировой революции», как сообщал командующий в телеграмме в Москву. Неприступную стену крепости взорвали динамитом, и в пролом лавиной хлынули красные бойцы. Пала последняя монархия на необъятных землях бывшей Российской империи. На территории бывшего эмирата поднялась Бухарская Советская Народная Республика. Представителем Российской Федерации в ней стал Валериан Куйбышев.

Михаил Васильевич Фрунзе в тридцатилетнем возрасте разбил адмирала Колчака, образованного военного специалиста. Позднее историки отметят, что контрудар был настолько искусным, а результаты его явились настолько большими, что, не будь впоследствии победной операции на Туркестанском и особенно Южном фронтах, все равно Фрунзе была бы обеспечена слава великого пролетарского полководца. Командующий одной из армий, входящих в состав войск Восточного фронта, Фрунзе разработал план мощного контрнаступления на Колчака. Это снова был сумасбродный план — красные отходили повсюду, войска Колчака надвигались вплотную к Волге. Оренбург был окружен с трех сторон. К югу от Самары уральские казаки прорвали фронт и двигались на север, угрожая Самаре и железной дороге Самара — Оренбург. На фоне удручающего отступления армий Восточного фронта предложение Фрунзе выглядело по крайней мере странным. Однако его горячо поддержали Тухачевский и Куйбышев.

О своем плане Фрунзе доложил Троцкому, который 9 апреля 1919 года прибыл в Самару. Председатель Реввоенсовета и наркомвоенмор республики дал высказаться командующему армией, но своего мнения относительно контрудара не выразил и ночью отбыл в Симбирск, где находился штаб Восточного фронта. Фрунзе туда не пригласили. И тогда он напрямую сообщает Ленину о странном поведении Троцкого, который не утвердил, но и не отверг план контрудара.

Ленин в тот же день просит Троцкого не стеснять инициативы Фрунзе и передать в его распоряжение южную половину Восточного фронта. 10 апреля находившийся в Симбирске Троцкий подписал приказ о назначении Фрунзе командующим Южной группы войск в составе четырех армий. 28 апреля Южная группа перешла в контрнаступление. Это было началом разгрома колчаковщины. Взяты Бугуруслан, Белебей, Уфа. В бою у реки Белой Фрунзе для поднятия духа наступающих сам идет в красноармейской цепи с винтовкой в руках. И только когда осмелели, преодолели замешательство красные роты, командующий поскакал в штаб. В этот момент грохнула сброшенная с аэроплана бомба. Коня под Фрунзе убило наповал, а его самого контузило. Ему подвели другую лошадь, и он, едва придя в себя, продолжал управлять боем.

Колчак уже сдал Фрунзе территорию в 300 верст глубиной, 12 тысяч солдат, 220 офицеров. Оставив на поле боя около 25 тысяч убитыми, адмирал отходил к Уралу. Фрунзе наступал ему на пятки. И тогда, спасая «верховного» от разгрома, активизировались Деникин и Юденич. Троцкий немедленно отобрал у Фрунзе часть войск и перебросил их под Петроград, Царицын и Воронеж. И выдвинул план, который Фрунзе в сердцах назвал странным, нелепым и чудовищным: Колчака дальше не преследовать, остановиться на линии возле Opeнбурга и Уральска и этим ограничить боевые действия на Восточном фронте.

Фрунзе недоумевал: оставить Колчаку мощь уральских заводов? Да он же за зиму залижет раны, оклемается, и весной вновь ждите непрошеных гостей. Ленин поддержал Фрунзе: Урал надо освободить до зимы. Командующим Восточным фронтом был назначен Фрунзе. Это произошло после того, как Ленин и Фрунзе встретились в Кремле с глазу на глаз. Троцкий демонстративно отвернулся от военных дел на востоке.

Первого июля Колчак сдал Пермь, через две недели Екатеринбург. Затем были освобождены Уральск, Троицк, Челябинск. Колчак катился по Великому сибирскому пути навстречу своей гибели.

В анкетах на вопрос об основной профессии Фрунзе указывал: «Столярное и военное дело». За разгром Врангеля его наградили почетным революционным оружием — шашкой с орденом Красного Знамени и надписью: «Народному герою Михаилу Васильевичу Фрунзе. ВЦИК РСФСР» и одновременно причислили к Генеральному штабу. Такого еще не было: не закончив академию, он как бы приобретал высшую военную ученую степень. После окончания Гражданской войны он не мыслил себя вне армии. Был командующим всеми вооруженными силами Украины и Крыма и уполномоченным Реввоенсовета республики, заместителем председателя Реввоенсовета СССР и народного комиссара по военным и морским делам СССР, по совместительству — начальником штаба РККА и начальником Военной академии РККА. В январе 1925 года возглавил Реввоенсовет и Наркомат по военным и морским делам, в феврале этого года стал членом Совета Труда и Обороны СССР.

Как Фрунзе стал военным? Изучая его биографию, видим, что почти весь 1918 год, с марта по декабрь, он занимался преимущественно штатскими делами — возглавлял Иваново-Вознесенский губисполком, губком партии. Правда, некоторое время являлся комиссаром Ярославского военного округа. Но вот уже 26 декабря приказом Реввоенсовета республики назначен командующим 4-й армией Восточного фронта. Сразу. А ведь он даже рядовым солдатом не служил. Да и работа в комиссариате Ярославского военного округа в основном сводилась к формированию частей для фронта, привлечению на сторону революции офицеров и унтер-офицеров старой армии, комплектованию курсов для военного обучения рабочих и крестьян. Маршевые роты уходили на фронт почти ежедневно. Округ был огромный, он включал восемь губерний, от Архангельской до Тверской. Агитационную работу помогал вести Дмитрий Фурманов, помощником по штабу был бывший генерал Федор Новицкий. Федору Федоровичу пришлось сыграть некоторую роль при назначении Фрунзе на должность командарма.

«Как ни многогранна и интересна была работа по руководству военным округом, все же М. В. Фрунзе неудержимо тянуло туда, где шла борьба не на жизнь, а на смерть за торжество труда над капиталом, — вспоминал Ф. Ф. Новицкий. И вот во время одной поездки по округу мы окончательно договорились поехать в Москву и поставить вопрос о нашем назначении на фронт.

М. В. Фрунзе мечтал получить, как он говорил, «полчишко», преимущественно конный, учитывая свою любовь к верховой езде и живость характера. Я же убеждал его не скромничать, а добиваться получения армии. Такая перспектива смешила Михаила Васильевича. Он не мог представить себя в роли командарма, так как считал, что не имеет никакой предварительной подготовки и боевой практики. Я же был совершенно другого мнения: за время четырехмесячной совместной работы сам увидел, как глубоко понимал Фрунзе военное дело; не раз поражался тем, как много он читал и как основательно был подкован в области военной теории. Личные его волевые командирские качества, глубокая марксистская подготовка политического деятеля широкого размаха представлялась мне идеальным сочетанием качеств, требовавшихся от крупного военного командира. Его революционное прошлое являлось самой надежной гарантией доверия к нему масс».

Далее Ф. Ф. Новицкий рассказывает, что ему в Москве объявили: он назначается начальником штаба Южного фронта, а Фрунзе туда же — членом Реввоенсовета фронта.

Однако генерал проявил завидную настойчивость, доказывая необходимость назначить Фрунзе на крупный командный пост, оставив его при нем на любой должности. Склянский, заместитель Троцкого, засомневался, но в Оргбюро ЦК поддержали старого генерала. Фрунзе назначили командующим 4-й армией, а Ф. Ф. Новицкого — начальником штаба. Разве мог предположить тогда Склянский, что пройдет несколько лет, и этот молодой человек плотного телосложения в солдатской гимнастерке, с небольшой бородкой, застенчивый и немногословный, заменит его на посту заместителя председателя Реввоенсовета и наркомвоенмора?

Не встреть Фрунзе генерала Новицкого — кто знает, кем бы он был. Мечтал ведь о «полчишке». Революция выдвигала много самородков из рабоче-крестьянской массы, и Фрунзе был одним из них. По свидетельству близко знавших его людей, Михаил Васильевич свободно читал по-французски и по-английски, неплохо владел немецким и итальянским языками. Он самостоятельно изучил все труды крупных военных специалистов. Его адъютант С. А. Сиротинский рассказывал, что за несколько дней до смерти Фрунзе перечитывал Клаузевица. Его военные познания были столь обширны, что кое-кто подозревал в нем генерала царской армии Михайлова. Тут надо иметь в виду, что Фрунзе в течение довольно значительного времени подписывал документы двойной фамилией: «Фрунзе-Михайлов».

У него было много подпольных кличек и псевдонимов. Наиболее известны два: Арсений и Михайлов. Его революционное прошлое действительно легендарное. Близкий друг полководца К. А. Авксентьевский рассказывал, что как-то в товарищеской обстановке на вопрос о военном образовании он ответил так:

«Низшую военную школу, товарищи, я окончил тогда, когда первый раз взял в руки револьвер и стрелял в полицейского урядника во время забастовочного движения иваново-вознесенских и шуйских текстильщиков. Моя средняя военная школа, — говорил он, — это правильно сделанная мною оценка обстановки Восточного фронта в 1919 году при первом решительном ударе, нанесенном армиями Южной группы армиям Колчака, и моя третья, высшая школа, — это та, когда вы и другие командиры и многие специалисты убеждали меня на Южном фронте против Врангеля принять другое решение, но я позволил себе не согласиться, принял свое решение и был прав. Мы получили там полнейшую победу и разгром Врангеля».

На Х съезде партии в 1924 году Фрунзе впервые избран в состав ЦК. На ХIII съезде — кандидатом в члены Политбюро ЦК. Этот съезд, первый после кончины Ленина, проходил в апреле. Из 53 членов ЦК, а именно столько туда было избрано, Фрунзе, да еще, пожалуй, Дзержинский, были одними из самых авторитетных и независимых людей. Фрунзе был известен не только как выдающийся полководец, одержавший благодаря своим исключительным способностям ряд крупных военных побед, определивших исход Гражданской войны в пользу Красной Армии. Заслуги Михаила Васильевича здесь были бесспорны. Все помнили, что Ленин высоко ценил его военный талант, нередко связывался с ним напрямую, вызывал с театра боевых действий в Кремль, обсуждал планы операций, настоял на том, чтобы Фрунзе поручить разгром Врангеля, окопавшегося в Крыму.

Высокий авторитет и большую независимость в немногочисленном тогда по составу ЦК РКП (б) обеспечивала обросшая легендами дореволюционная жизнь. Даже среди выдающихся большевиков, прошедших сквозь опасное горнило подпольной борьбы, он выделялся своими личностными качествами. Шутка ли — два смертных приговора, восемь лет кандальной каторги, бегство из ссылки, организация большевистских ячеек при царизме, когда это грозило ежеминутной смертью!

Западные историки причину необыкновенной стойкости и целеустремленности характера несгибаемого революционера видели в счастливом сочетании молдавской, древнеримской крови его отца и крови воронежских крестьян и донских казаков его матери. Он родился в саманном и пыльном городишке Пишпек на дальней юго-восточной окраине Российской империи в семье отставного военного фельдшера Василия Михайловича Фрунзе. Фельдшер был из крепостных молдавских крестьян. Отбыв военную службу, он женился на дочери воронежского крестьянина-переселенца Мавре Ефимовне Бочкаревой, получил должность по лечебной части и начал обзаводиться семьей и хозяйством.

Михаил был вторым сыном в семье. Как и старший, Константин, Михаил был светловолосый, сероглазый, — словом, в воронежскую родню. После него родилось еще три дочери. Детство будущего полководца не было босоногим, и Михаил не помнил черных, голодных дней. Когда был жив отец, особой нужды и не знали. В доме никогда не переводилась дичь: из своей старинной шомполки отец стрелял без промаха. Лет с десяти мальчик пристрастился к охоте.

Умер отец неожиданно — его нашли мертвым в комнате при больнице. Сыновья учились в гимназии в Верном — нынешней Алма-Ате. Ребята были одаренные, и отцы города Пишпека положили сыновьям отставного военфельдшера пансион до окончания гимназии. Михаил закончил ее с золотой медалью и в 1904 году поступил в Петербургский политехнический институт на экономическое отделение. Но учиться было некогда: нараставшая волна революционного подъема быстро втянула его в свой бурный водоворот. Уже в 1904 году, задержанный стражниками во время студенческих беспорядков, когда кинулся с камнем на полицейского, он назвался чужим именем и получил предписание о высылке в административном порядке по месту постоянного жительства. Сметливый первокурсник назвал первый город, который пришел на ум, — Петровск Саратовской губернии. Вскоре все так закрутилось, что он потерял счет времени.

В конце ноября 1904 года вступил в РСДРП. Вел агитационную и пропагандистскую работу в Петровске, Ливнах, Екатеринославе. В день «кровавого воскресенья» в Петербурге был ранен в руку. Летом 1905 года организовал в Иваново-Вознесенске грандиозную стачку текстильщиков, был арестован, выслан в Казань, нелегально возвратился в Шую. В декабре с отрядом ивановских и шуйских дружинников прибыл в Москву на баррикады Пресни. В белокаменную прикатили в двух вагонах на захваченном паровозе, Фрунзе держал возле ног пулемет. Пресненцы, получив подмогу, воспрянули духом. Прибывшие, забравшись на чердаки высоких зданий, вели меткий прицельный огонь. Генерал-губернатор Москвы Дубасов приказал палить по чердакам из пушек. Восстание было подавлено. Фрунзе по скованной льдом Москве-реке уходил в сторону Филей и Рублево. На второй день он вернулся в Шую.

В 1906 году он едет в Стокгольм, на IV съезд РСДРП. Там состоялась первая встреча с Лениным, которая во многом определила его дальнейшую жизненную судьбу. В 1907 году его изберут делегатом V съезда, но поехать не придется из-за ареста. Во Владимирской следственной тюрьме ему предстоит провести немало тревожного времени. По агентурным данным начальник тюрьмы узнает, что шуйская боевая дружина, в соответствии с постановлением революционного комитета, намеревается прибыть во Владимир и вооруженным нападением освободить Фрунзе. В связи с этим принимаются меры по усилению строгости тюремного режима. Опасного заключенного помещают в изолированную одиночную камеру.

Чем занимается Фрунзе в ожидании суда? Упорно работает с самоучителем французского и английского языка. Штудирует толстенные фолианты с мудреными названиями: «Политическая экономия в связи с финансами», «Введение в изучение права и нравственности» и другие, составленные по его списку. Как будто не сгущаются над его головой темные тучи.

Гром грянул 25 января 1909 года, когда заключенному предъявили обвинительный акт. Назавтра его, как особо важного государственного преступника, судил в закрытом судебном заседании выездной суд Московского военного округа. Приговор был ужасный: смертная казнь через повешение. Приговоренного тут же взяли в кандалы. Почти два с половиной месяца — с 26 января по 6 апреля 1909 года — Фрунзе провел в камере смертников, с минуты на минуту ожидая вызова на казнь.

«Мы, смертники, — вспоминал позднее Фрунзе, — обыкновенно не спали часов до пяти утра, чутко прислушиваясь к каждому шороху после полуночи, то есть в часы, когда обыкновенно брали кого-нибудь и уводили вешать. 6 апреля 1909 года один из защитников, присяжный поверенный, получил около 12 часов ночи из Москвы телеграмму, что приговор отменен и будет назначен пересмотр дела. Он немедленно отправляется в тюрьму, чтобы сообщить мне об этом. Приходит надзиратель в камеру и говорит: «Фрунзе, в контору». Это обычная шаблонная формула, с которой обращались к смертникам, приходя за ними. Конечно, у меня не было ни одной секунды сомнения, что меня ведут на казнь. До того, как позвали, было мучительнее. Теперь сама смерть была уже не так страшна. Я великолепно помню это состояние. Выхожу из камеры, кричу: «Товарищи, прощайте! Меня ведут повесить!». Помню невероятный шум тюрьмы. Приходим в тюремную канцелярию. Вдруг подходит адвокат и говорит: «Михаил Васильевич, приговор отменен». Я думаю: «Зачем человек обманывает меня, чего успокаивает? Я вовсе этого не хочу и нисколько этому не верю». Только когда стали снимать с меня кандалы, я понял, что могу еще жить».

Смертный приговор отменили под давлением общественности. Профессора Петербургского политехнического института подписали протест на имя командующего войсками Московского военного округа против казни подающего надежды способного студента. Писатель В. Г. Короленко тоже подал свой голос в защиту сумасбродного юноши. Немало сделали и оставшиеся на свободе друзья молодого революционера. В результате смертную казнь заменили четырьмя годами каторжных работ. Фрунзе перевели во Владимирскую каторжную тюрьму. Это было в феврале 1910 года. А уже через семь месяцев — новый суд, по вновь открывшимся обстоятельствам, и второй приговор: смертная казнь через повешение. И опять мучительное ожидание конца, чуткое прислушивание к шагам в коридоре перед рассветом. Так продолжалось месяц, пока смертную казнь снова не заменили на этот раз шестью годами каторжных работ. Плюс четыре года предыдущего приговора.

Срок отбывал во Владимирской и Николаевской каторжных тюрьмах. Оттуда пытался совершить побег, но неудачно. Каждый раз в наказание бросали в сырое подземелье, затачивали в каменный мешок, где можно было разве что присесть на корточки. Темнота, молчание, да поблизости шуршание голодных крыс.

Семь с половиной лет, звеня кандалами, пробыл Фрунзе на изнурительных каторжных работах, в тюрьмах. В сентябре 1914 года его загнали на вечное поселение в Сибирь. По пути он организовал голодовку политзаключенных в Иркутской каторжной тюрьме, куда его доставили перед отправкой под конвоем в село Манзурка Верхоленского уезда Иркутской губернии.

В отличие от Сталина, который, по рассказам очевидцев, вел себя в сибирской ссылке весьма пассивно, сторонился товарищей, предпочитал коротать время в одиночестве, был неопрятен в быту (после обеда не мыл посуду: зачем, дашь собаке, она оближет черпак, вот он и чистый), Фрунзе был душой ссыльных. Сталин в своих Курейках замкнулся в себе, жил почти в совершенном одиночестве, прекратил личные отношения с большинством ссыльных и избегал их. Вскоре из-за неуживчивости кавказца туруханский поселок Курейки покинул Свердлов, за ним добились перевода еще два большевика, Голощекин и Медведев. Желчный, грубый, снедаемый честолюбием Сталин был нелегким соседом.

Иное дело Фрунзе. Открытый, искренний, энергичный, он был центром притяжения всех ссыльных. Располагая большим количеством свободного времени, он стремился использовать его в нужных целях. Под видом столярной мастерской, в которой работало десять — двенадцать поселенцев, каждый обучал товарищей тому, в чем он сам был наиболее силен. Фрунзе вел в этой замаскированной «академии» три предмета: английский язык, экономическую статистику и военное дело. Пенилась стружка под рубанками и фуганками, пахло столярным клеем, свежим смолистым деревом. На гладко выструганные доски наносили формулы, уравнения, схемы военных оперативных задач. Как только поблизости появлялось подозрительное лицо, формулы и чертежи под быстрыми взмахами рубанка летели в виде стружек на пол.

И все же не убереглись от недоброго ока. И хотя в тот день разбирали Бородинское сражение и сопоставляли его данные с событиями Первой мировой войны, рапорт о том, что Фрунзе с товарищами готовит военный заговор, попал на стол иркутского генерал-губернатора. Последовал приказ арестовать злоумышленников и доставить в Иркутск. По дороге к страшным, могильным сводам тюрьмы Фрунзе бежал. Через неделю он объявился в забайкальском городе Чите с паспортом на чужое имя. Подпольный комитет партии устроил его агентом-статистиком в переселенческое управление — пригодились-таки знания, добытые в Манзурке! Теплое участие в судьбе беглеца принял ссыльнопоселенец Колтановский. Его приемная дочь Софья Алексеевна впоследствии стала женой Фрунзе.

«Прокололся» на случайности. По должности разъездного статистического агента Фрунзе с чужим паспортом на имя Василенко разъезжал по всему Забайкалью. И надо же такому случиться — в одном из городов встретился с человеком, хорошо знавшим этого самого Василенко. Едва выпутался. В Чите для него заготовили новый комплект документов на имя Михаила Александровича Михайлова, душевнобольного, подлежавшего доставке в город Москву на лечение. Провожатой вызвалась стать подруга Софьи Алексеевны, медсестра. Фрунзе удачно имитировал роль больного — стонал, дергался. На всех больших станциях лежал лицом к стене, покрытый одеялом.

В Москве он пробыл недолго — в том же 1916 году уехал на Западный фронт. Некоторое время числился вольноопределяющимся в артиллерийской бригаде, расположенной под Минском, затем перешел на должность военного статистика в Земсоюз — подсобную военно-хозяйственную организацию. К моменту Февральской революции Фрунзе был одним из руководителей подпольной революционной организации, имевшей ряд боевых групп в армиях Западного фронта. После февраля 1917 года он начальник Минской народной милиции. Затем работал в Шуе, Иваново-Вознесенске, пока с помощью Ф. Ф. Новицкого не получил назначение на пост командующего армией Восточного фронта.

Как видим, личной отваги и храбрости ему было не занимать. Будучи начальником милиции в Минске, в обстановке прифронтового города, где каждый час можно было ожидать контрреволюционного заговора, не говоря уже о всякого рода бесчинствах уголовных элементов, он неоднократно вступал в перестрелку с бандитами и заговорщиками. Не раз его жизни угрожала опасность не меньшая, чем в годы революционного подполья. Фрунзе был смелым от рождения и в минуту опасности никогда не терял самообладания. Выше приводился эпизод, рассказывающий о том, как на Восточном фронте он шел с винтовкой в руке в наступающей красноармейской цепи. Тогда он был молодым командующим и лез в самое пекло. Но есть немало свидетельств и того, что находившийся в зените славы полководец не придавал большого значения своей личной безопасности, не обставляя себя многочисленным штатом охранников. Возглавлял все вооруженные силы Украины и Крыма, он руководил операциями по ликвидации махновских отрядов. Борьба была упорная, она стоила многих жертв. На Полтавщине, недалеко от Миргорода, Фрунзе ввязался в бой с махновцами и едва не попал в западню. Это были страшные минуты. Если бы Михаил Васильевич потерял самообладание, растерялся бы, беды не миновать: махновцы как пить дать связали бы его. Но Фрунзе был метким стрелком — пятью выстрелами из маузера в упор он сразил пятерых нападавших. Такой прыти от него не ожидали, напор ослаб, и Фрунзе удалось вырваться из западни. Правда, получил небольшое ранение. После этого случая Политбюро ЦК КП(б) Украины вынуждено было принять специальное постановление. Оно отметило мужество и личную отвагу командующего, но категорически высказалось против его непосредственного участия в боевых операциях.

Конечно, Фрунзе был не единственным членом ЦК, чья жизнь поражала воображение рядовой партийной массы. Из военных деятелей победами на фронтах Гражданской войны и дореволюционной подпольной работой выделялся, например, Ворошилов. Но он не был такой крупной величиной, как Фрунзе. Михаил Васильевич сумел подняться до высот стратегии и тактики военного дела. Он создал ряд фундаментальных научных трудов по военной теории, заложил основы советской военной доктрины. Это признавал даже Троцкий, написав в изгнании, что «Фрунзе, несомненно, играл выдающуюся роль в Гражданской войне и вообще был несколькими головами выше Ворошилова».

Третьего февраля 1926 года, продолжает далее Троцкий, в восьмую годовщину Красной Армии Ворошилов в статье, написанной для него его секретарями, пишет о реформе, произведенной в Красной Армии «под непосредственным руководством незабвенного вождя Красной Армии Михаила Васильевича Фрунзе». Но уже через три года всю деятельность по организации Красной Армии и ее побед в Гражданской войне Ворошилов приписывает исключительно Сталину. Имя Фрунзе в юбилейных статьях и речах либо вовсе не упоминается, либо отступает на задний план.

Мы уже говорили, что первое крупное выдвижение Фрунзе на пост заместителя председателя Реввоенсовета и наркомвоенмора республики состоялось в марте 1924 года — вместо выбывшего Склянского, приверженца Троцкого. Казалось бы, это кресло как раз для сподвижника Сталина по Царицынскому и другим фронтам: Ворошилов оставался одним из рядовых членов Реввоенсовета. Сталин, очевидно, еще не знает цену военного кругозора Ворошилова, который проявит полную несостоятельность во время зимней войны с Финляндией и будет смещен с поста наркома обороны, а в годы Великой Отечественной войны окажется полностью неспособным к ведению боевых действий в новых условиях и будет занимать незначительные должности в резервных войсках. Однако «подбросить» Троцкому своего человека Сталину пока еще не под силу — его влияние не столь велико. Он вынужден делить его с Каменевым и Зиновьевым. Март 1924 года — это время обострения вражды между Сталиным и Троцким, и Сталин поддерживает предложение Зиновьева о направлении в заместители Троцкому пользовавшегося колоссальным авторитетом в армии и партии Фрунзе.

По свидетельству И. К. Гамбурга, близкого друга Фрунзе, с которым вместе отбывали сибирскую ссылку, это назначение Михаил Васильевич встретил без энтузиазма. Его тревожила совместная работа с Троцким. У них были большие разногласия по партийным и военным вопросам. Михаил Васильевич чувствовал к себе неприязнь со стороны Троцкого. К этому прибавлялось и чувство личной обиды. Еще в 1920 году, когда специальный поезд Фрунзе прибыл из Ташкента в Москву, его сразу же оцепили войска ВЧК. Во всех вагонах, где находились сотрудники командующего фронтом и его охрана, начался обыск. Фрунзе крайне возмутил этот произвол. От заместителя председателя ВЧК Петерса он узнал, что обыск произведен по заявлению Троцкого, который утверждал, будто команда поезда везет с собой золото и ценности, награбленные в Бухаре. При обыске никаких ценностей не нашли. Возмущенный Фрунзе заявил резкий протест против обыска, «после которого его сотрудники чувствуют себя морально оскорбленными». Вопрос рассматривался Оргбюро ЦК ВКП(б). О результатах докладывали Дзержинский и Менжинский. Закончилось тем, что Оргбюро уполномочило Фрунзе выразить его сотрудникам доверие от имени ЦК.

Кто знает, может, эту давнишнюю историю и вспомнил ничего не забывающий генсек, когда обсуждался вопрос, кого предложить заместителем к Троцкому. «Звездный» час Ворошилова еще не пробил. Во всяком случае, дальновидные люди начали догадываться, что военной карьере Троцкого пришел конец: не могли ужиться под одной крышей в особняке на Знаменке два независимо мыслящих человека.

Они были антиподами в отношении к военному делу. Для Троцкого оно было не более чем ремесло, и он утверждал, что к нему нелепо применять марксистский диалектический метод, что нет, и не может быть военной науки и военного искусства. Фрунзе убеждал, что Красная Армия — это армия нового типа, она не какая-то вооруженная каста захватчиков или колонизаторов, не оружие генералитета и не просто отрасль хозяйства. Красная Армия — детище революционного народа, она его опора, она его надежда. Вся народная энергия должна подпирать армию. И для создания и оснащения такой армии надо иметь четкую военную политику и строить армию, как и всю жизнь в стране, по определенному государственному плану. «Все военное дело, — говорил Фрунзе, — вплоть до его учения, на основе которого строятся вооруженные силы, является отражением его жизни и, в конечном счете, его экономического опыта, как первоисточника всех сил и ресурсов». Военно-теоретические труды Фрунзе «Фронт и тыл в войне будущего», «Ленин и Красная Армия», «Кадровая армия и милиция» не потеряли своего значения и в наши дни.

После смерти Ленина Сталин усилил работу по ограничению влияния Троцкого. Кроме публичных выступлений, направленных против Льва Давидовича, Сталин приложил руку и к тому, чтобы имя Троцкого реже встречалось в апологическом духе в печати, устной политической агитации. Сталину однажды доложили, что в программах политучебы для красноармейцев Троцкий по-прежнему именуется «вождем РККА». 10 декабря 1924 года последовала записка Фрунзе с предложением как можно быстрее пересмотреть эти программы. В ответной записке Фрунзе с приложенным рапортом начальника агитпропа политуправления РВС говорится, что «Троцкий в политучебе больше не фигурирует как вождь Красной Армии». Став председателем Реввоенсовета в январе 1925 года, Фрунзе приступил к военной реформе, первым шагом которой была реорганизация центрального военного аппарата, неимоверно разбухшего в годы Гражданской войны в основном за счет сторонников Троцкого. Армия, насчитывавшая под ружьем более пяти миллионов человек, сократилась в восемь раз. Соответственно уменьшилась и численность Главного штаба РККА, засоренного троцкистами.

Вопрос о снятии Троцкого и утверждении новой кандидатуры на пост председателя Реввоенсовета и наркомвоенмора республики решался на январском (1924 г.) Пленуме ЦК РКП(б). Троцкий на пленум не явился — сказался больным. Здесь уместно напомнить один малоизвестный эпизод, который произошел на пленуме. При выдвижении кандидатуры на освободившийся после снятия Троцкого пост Каменев совершенно неожиданно предложил… Сталина. Последний не скрыл своего удивления и неудовольствия. Замысел Каменева и Зиновьева убавить неконтролируемый рост влияния Сталина путем перемещения его на другое место успехом не увенчался: большинством голосов члены ЦК отвели эту инициативу. Председателем Реввоенсовета и наркомвоенмором стал Фрунзе. Его заместителем Сталин провел своего человека — Ворошилова.

По имеющимся сведениям, Сталин относился к Фрунзе с достаточным уважением. Во всяком случае, внешне соблюдал все правила поведения, принятые между людьми, на долю которых выпали царские тюрьмы и ссылки. Вместе с Микояном Сталин приехал в Боткинскую больницу в пять часов вечера 29 октября, после того как Фрунзе прооперировали. В палату к больному их не пустили, и Сталин передал больному записку следующего содержания: «Дружок! Был сегодня в 5 ч. вечера у т. Розанова (я и Микоян). Хотели к тебе зайти, — не пустили, язва. Мы вынуждены были покориться силе. Не скучай, голубчик мой. Привет. Мы еще придем, мы еще придем… Коба». И на похоронах Фрунзе Сталин скажет: «Может быть, это так именно и нужно, чтобы старые товарищи так легко и просто спускались в могилу. К сожалению, не так легко и далеко не просто подымаются наши молодые товарищи на смену старым». Был ли в этих словах какой-то другой, известный лишь оратору, смысл?

Троцкий в слепой ярости к Сталину категоричен: «Фрунзе умер под ножом хирурга в 1925 году. Смерть его уже тогда породила ряд догадок, нашедших свое отражение даже в беллетристике. Даже эти догадки уплотнились в прямое обвинение против Сталина. Фрунзе был слишком независим на военном посту, слишком отождествлял себя с командным составом партии и армии и, несомненно, мешал попыткам Сталина овладеть армией через своих личных агентов».

Послушаем мнение Бориса Бажанова. Отметив, что старый революционер, видный командир Гражданской войны Фрунзе был очень способным военным, бывший секретарь Политбюро вместе с тем пишет, что Фрунзе, как человек очень замкнутый и осторожный, производил впечатление игрока, который играет какую-то большую игру, но карт не показывает. На заседаниях Политбюро он говорил очень мало и был целиком занят военными вопросами.

Бажанов высоко отзывается о военных данных полководца, ставит ему в заслугу роспуск старой армии, уставшей и небоеспособной, и создание новой, призванной из крестьянской молодежи, а также то, что во главе военных округов, корпусов и дивизий оказались хорошие и способные командиры, подобранные Фрунзе.

«Между тем, — продолжает Б. Бажанов, — Сталин вел себя по отношению к Фрунзе скорее загадочно. Я был свидетелем недовольства, которое он выражал в откровенных разговорах внутри тройки по поводу его назначения. А с Фрунзе он держал себя очень дружелюбно, никогда не критиковал его предложений. Что бы это могло значить? Не было ли это повторением истории с Углановым… То есть Сталин делает вид, что против зиновьевского ставленника Фрунзе, а на самом деле заключил с ним секретный союз против Зиновьева. На это не похоже. Фрунзе не в этом роде, и ничего общего со Сталиным у него нет.

Загадка разъяснилась только в октябре 1925 года, когда Фрунзе, перенеся кризис язвы желудка (от которой он страдал еще со времени дореволюционных тюрем), вполне поправился. Сталин выразил чрезвычайную заботу об его здоровье. «Мы совершенно не следим за драгоценным здоровьем наших лучших работников». Политбюро чуть ли не силой заставило Фрунзе сделать операцию, чтобы избавиться от его язвы. К тому же врачи Фрунзе операцию опасной отнюдь не считали.

Я посмотрел иначе на все это, когда узнал, что операцию организует Каннер с врачом ЦК Погосянцем. Мои неясные опасения оказались вполне правильными. Во время операции хитроумно была применена как раз та анестезия, которой Фрунзе не мог вынести. Он умер на операционном столе, а его жена, убежденная в том, что его зарезали, покончила с собой. Общеизвестна «Повесть непогашенной луны», которую написал по этому поводу Пильняк. Эта повесть ему стоила дорого.

Почему Сталин организовал это убийство Фрунзе? Только ли для того, чтобы заменить его своим человеком — Ворошиловым? Я этого не думаю: через год-два, придя к единоличной власти, Сталин мог без труда провести эту замену. Я думаю, что Сталин разделял мое ощущение, что Фрунзе видит для себя в будущем роль русского Бонапарта. Его он убрал сразу, а остальных из этой группы военных (Тухачевского и прочих) расстрелял в свое время…

Конечно, после смерти Фрунзе руководить Красной Армией был посажен Ворошилов…»

С января 1925 года Ворошилов был заместителем Фрунзе. Знал ли он о язвенной болезни наркомвоенмора? «О болезни Михаила Васильевича мы все были хорошо осведомлены», — напишет он в статье «Памяти дорогого друга Михаила Васильевича Фрунзе». И тем не менее проводит совместный отпуск в Крыму и на Кавказе, таскает своего друга по горам и долинам, сутками пропадая на охоте. Всегда хорошо выглядевший Фрунзе начинал резко бледнеть, худеть. Врачи запрещали охоту и требовали абсолютного покоя, строгой диеты. Но разве удержишься от соблазна, когда кругом горы, леса, а друг такой жизнерадостный и настойчивый!

Болезненные симптомы возникали и исчезали. Его близкий друг И. К. Гамбург, врач по профессии, с которым Фрунзе познакомился в 1914 году в Красноярской пересыльной тюрьме и не прерывал приятельских отношений до последних дней, вспоминал, что Михаил Васильевич считал свою болезнь неопасной, а потому всерьез не лечился. Врачи выписывали ему разные лекарства, но он редко ими пользовался, чаще прибегал к спасительной питьевой соде.

Летом 1925 года Фрунзе дважды попадал в автомобильные аварии, получил ушибы руки, ноги и головы.

Это повлияло и на желудок: началось кровотечение. Тогда, несмотря на его возражения, он был в сентябре направлен в Крым, в Мухалатку. Там его уложили в постель, приставленные к нему врачи занялись лечением.

В Крыму в это время отдыхал Ворошилов. Он то и дело приглашал Фрунзе на охоту. Стреляли дичь в предгорьях Ай-Петри, обедали у костра. О какой диете могла идти речь? Вызванные из Москвы врачи-консультанты настояли на его возвращении в Москву для госпитализации. Пока шло обследование больного, он был спокоен, шутил и смеялся. Но когда было решено прибегнуть к операционному вмешательству, бодрое настроение покинуло Фрунзе. На людях он держался спокойно, расспрашивал о делах и давал советы. Оставаясь один, он был задумчивым, озабоченным.

«Незадолго до операции я зашел к нему повидаться, — пишет И. Гамбург. — Он был расстроен и сказал мне, что не хотел бы ложиться на операционный стол. Глаза его затуманились. Предчувствие чего-то непоправимого угнетало его. Он попросил меня в случае неблагоприятного исхода передать Центральному Комитету партии его просьбу — похоронить его в Шуе, где он провел свои лучшие молодые годы на революционной работе. Он любил этот небольшой провинциальный город с какой-то нежностью, и мягкая улыбка озаряла его лицо, когда он рассказывал о жизни среди шуйских рабочих.

Я убеждал его отказаться от операции, поскольку мысль о ней его угнетает. Но он отрицательно покачивал головой: мол, с этим уже решено…»

В расширенных воспоминаниях И. Гамбурга, изданных отдельной книгой в 1965 году, это место дается в уточненной редакции: «Но он отрицательно покачивал головой: Сталин настаивает на операции, говорит, что надо раз и навсегда освободиться от язвы желудка. Я решил лечь под нож…»

27 октября он был переведен из Кремлевской больницы в Солдатенковскую (ныне Боткинскую), где через два дня профессор Розанов сделал операцию. На больного не действовал наркоз, он долго не засыпал. Увеличили дозу хлороформа вдвое. И тогда не выдержало сердце. 31 октября 1925 года в 5 часов 40 минут Фрунзе умер.

За день до переезда в Боткинскую больницу, 26 октября, он написал письмо жене. Оно тоже свидетельствует о том, что Фрунзе не хотел делать операцию и предпочитал консервативное лечение (при язве желудка сначала применяют этот способ, а уж потом, при отрицательных результатах — хирургическое вмешательство). «Ну вот… и подошел конец моим испытаниям, — читаем в последнем письме полководца. — Завтра утром переезжаю в Солдатенковскую больницу, а послезавтра (в четверг) будет операция. Когда ты получишь это письмо, вероятно, в твоих руках уже будет телеграмма, извещающая о ее результатах. Я сейчас чувствую себя абсолютно здоровым и даже как-то смешно не только идти, а даже думать об операции. Тем не мене оба консилиума постановили ее делать… У меня самого все чаще и чаще мелькает мысль, что ничего серьезного нет, ибо в противном случае как-то трудно объяснить факт моей быстрой поправки после отдыха и лечения».

Правительственное сообщение о смерти в ночь на 31 октября от паралича сердца после операции председателя Реввоенсовета М. В. Фрунзе имело эффект взорвавшейся бомбы. В связи с внезапной кончиной сорокалетнего полководца по Москве поползли глухие слухи. Обильные публикации в газетах — довольно туманное заключение об операции, беседа с профессором Грековым, участвовавшим в операции, а также воспоминания друзей и соратников, протоколы обеих консультаций у постели больного — должны были развеять сомнения и дать исчерпывающие ответы на возникшие у общественности вопросы. Но слухов от этого не поубавилось — опубликованные материалы были противоречивыми и еще больше усиливали подозрения.

Как и описывается в «Повести непогашенной луны», операция выявила ее ненужность. Профессора увидели, что язва зажила, на ее месте они обнаружили небольшой рубец — свидетельство результативности консервативного способа лечения. И тем не менее они продолжали операцию. «Можем ли мы упрекнуть бедное сердце, — красиво живописал Михаил Кольцов, — за сдачу перед шестьюдесятью граммами хлороформа, после того, как оно выдержало два года смертничества, веревку палача на шее».

Надо ли было продолжать операцию, когда обнаружилось, что больной плохо засыпал, наркоз на него действовал слабо? Тем более убедившись, что язва зарубцевалась? Это невероятное для опытных врачей решение можно объяснить только давлением извне — такова точка зрения известного историка Роя Медведева. Он приводит такой аргумент: вопрос о болезни Фрунзе обсуждался даже на Политбюро, причем именно Сталин и Ворошилов настаивали на проведении операции.

Случайно-нелепой или скрыто-загадочной была смерть полководца?

«Обстоятельства, связанные с неожиданной смертью М. В. Фрунзе после сравнительно несложной операции, а также крайне путанные объяснения врачей, проводивших эту операцию, вызвали недоумение в широких партийных кругах, — пишет Р. Медведев. — Иваново-вознесенские коммунисты требовали даже создать специальную комиссию для расследования причин его смерти. В середине ноября 1925 года под председательством Н. И. Подвойского состоялось также заседание правления Общества старых большевиков по поводу смерти М. В. Фрунзе. На это заседание был вызван нарком здравоохранения Н. А. Семашко. Из доклада Семашко и его ответов на заданные вопросы выяснилось, что ни лечащий врач, ни проф. В. Н. Розанов не торопили с операцией и что многие участники консилиума не были достаточно компетентны. Все дело шло не через Наркомат здравоохранения, а через Лечебную комиссию ЦК, во главе которой имелись люди, о которых Семашко отозвался весьма неодобрительно. Выяснилось также, что перед консилиумом В. Н. Розанова вызывали к себе Сталин и Зиновьев. От Семашко же стало известно, что уже во время операции от слишком большой дозы наркоза возникла угроза смерти Фрунзе на операционном столе…»

Правление Общества старых большевиков после обсуждения этого вопроса в своем решении подчеркнуло безобразное отношение к старым большевикам. Было даже условлено довести это решение до сведения съезда партии. Но на очередном XIV съезде, который состоялся в декабре 1925 года, вопрос об обстоятельствах смерти Фрунзе не обсуждался.

Б. Бажанов был не прав, утверждая, что после кончины Фрунзе его жена покончила с собой. Она умерла через год от туберкулеза, от которого лечилась в Крыму, когда мужа увезли на операцию. Скорбную весть ей доставил специально посланный в Крым адъютант Фрунзе Сиротинский, с которым она приехала в Москву на похороны.

Последнее желание полководца о захоронении его в Шуе было доложено генсеку. Однако он распорядился по-иному: похоронить у Кремлевской стены.

Не по своей воле лег Фрунзе на операционный стол, лишившись жизни. И после смерти им продолжали распоряжаться другие.

Часть 4

Шел под красным знаменем

Дважды похороненный. — Гроб на заводском дворе. — Что установила эксгумация. — Стреляли свои. — Миф о железнодорожной будке. — Куда потянулись нити. — Кому была выгодна его смерть

С некоторых пор кладбищенский сторож стал замечать, что в его отсутствие кто-то шарит по закуткам покосившейся от ветхости избушки. Исчезала одна снедь, которой иногда делились родственники усопших, прося смотрителя смиренной обители подобрать для погребения отошедших в мир иной место посуше да поухаживать за дорогим холмиком. Время было смутное, шел девятнадцатый год, в самом разгаре братоубийственная война, вырывающая из родных гнезд сотни тысяч людей и разбрасывающая их по белу свету — кто знает, придется ли когда прийти снова на могилку, помянуть добрым словом родителя, брата, сестру, мужа.

Сторож никому не отказывал, по-христиански близко к сердцу принимая боль убитых горем родственников. Бывало, иной раз тайком от властей хоронили и лиц, к которым большевики не очень благоволили. Полуглухой смотритель не препятствовал и этому, считая, что после смерти все равны. Не закапывать же убиенных в грязном овраге или в другом непотребном месте только за то, что они придерживались иных идеологических взглядов. Лояльное отношение сторожа к нарушителям распоряжения городских властей о недопущении захоронения на городском кладбище лиц, принадлежавшим к эксплуататорским сословиям, щедро вознаграждалось. Конечно, по весьма скромным возможностям того голодного времени.

Свою сторожку кладбищенский смотритель всегда оставлял открытой. И вот, пользуясь его доверчивостью, кто-то стал одалживать то кусок хлеба, то связку воблы, то круг колбасы. Как-то раз, обнаружив очередную пропажу, старик не на шутку рассердился и решил устроить засаду. Почему-то он был уверен, что это дело рук дезертира, скрывавшегося поблизости. Весь город знал старика, и вряд ли кто-либо из жителей посмел бы унести из его жилища последнюю краюху хлеба.

Каково же было удивление старика и его добровольных помощников, когда вместо ожидаемого бродяги-дезертира перед ними предстал дрожащий от страха низкорослый, отощавший от недоедания мальчишка лет двенадцати-четырнадцати. Он оказался беспризорником, пережившим смерть родителей, бродяжничавшим по городам и селам, добывающим скудное пропитание то попрошайничеством, то воровством. Одинокий полуглухой старик сжалился над прибившимся к сторожке найденышем, приютил его у себя. Мальчишка сначала со страхом наблюдал за занятием своего спасителя. Потом пообвык и вскоре стал помогать старику.

Чего только не насмотрелся мальчишка-приблуда на кладбище! Хоронили по-разному. Бывали случаи, когда терявшие сознание матери падали в обмороке с края могилы прямо в свежевырытую черную яму, некоторых невозможно было оторвать от крышки гроба. Много леденящих душу картин безутешного человеческого горя промелькнуло перед глазами подростка, немало скорбных процессий увидел он, открывая ворота кладбищенской ограды. Хоронили здесь разных людей — старых и молодых, красноармейцев и детей, больших начальников и скромных обывателей. И все же одни похороны особо врезались ему в память.

Было это в сентябре 1919 года. Перед обедом на кладбище пришла группа красноармейцев с лопатами. Облюбовав место на песчаном грудке, принялись за работу. Крутившийся возле них парнишка слышал разговоры, которые вели между собой красноармейцы во время перекуров. Говорили о поезде, на котором везут убитого командира. Прибытие поезда ожидалось к вечеру. Бойцы, недовольные малопривлекательным занятием, вполголоса поругивали командиров: пассажирский поезд прибывает обычно утром, вечером приходит товарняк, не повезут же на нем убитого — больших военных начальников, даже мертвых, возят обычно в их собственных вагонах. По всему видно, красноармейцы обслуживали какой-то высокий штаб, отсюда их хорошая осведомленность в том, кому что положено даже после смерти.

И тем не менее гроб с телом командира доставил приползший к вечеру усталый товарняк. Похороны состоялись в тот же день. Помощнику кладбищенского сторожа бросилось в глаза, что гроб был цинковый, запаянный. Его опустили в яму, вырытую бойцами комендантского взвода, военные, сопровождавшие в пути тело своего командира. Траурный митинг продолжался недолго. Прощальные речи произносили только приезжие. От местных не выступил никто. Трижды слились в салютных залпах хлопки револьверных выстрелов — их тоже производили только прибывшие. Они же установили на холмике свежей земли деревянное надгробие с фамилией погребенного.

Фамилия ничего не говорила ни кладбищенскому сторожу, ни тем более его малолетнему приемышу. Правда, она была необычной, но за время жизни у старика-смотрителя парнишка слышал и не такие. Привык к венгерским, немецким, словацким, китайским. Поэтому в мальчишескую память врезалась не столько редкая фамилия командира, сколько запаянный цинковый гроб. Ни до, ни после этого случая мальчонке не приходилось больше видеть подобных гробов. Хоронили обычно в деревянных.

Ну, как не дать волю досаде по поводу нерасторопности человека, волей случая оказавшегося свидетелем похорон одного из героев Гражданской войны, вокруг жизни и смерти которого сегодня кипят горячие споры. Прояви мальчишка элементарное человеческое любопытство, и одним белым пятном в истории было бы меньше. Казалось бы, все должно возбуждать вопросы: и потрясший воображение, невиданный в здешних местах цинковый гроб, привезенный издалека, за тысячи километров от места, где погиб красный командир, и доставка тела в простом товарном вагоне — не по рангу погибшего, и торопливое, весьма скромное погребение силами сопровождающих. Но история не признает сослагательных наклонений. А реальная данность такова: фамилию похороненного в запаянном цинковом гробу красного командира повзрослевший приемыш кладбищенского сторожа вспомнил только через полтора десятка лет, когда на экраны вышел одноименный кинофильм и песню про его героя подхватила вся страна.

Бывший беспризорник в зрелые годы не отличался сентиментальностью, но на кладбище иногда заглядывал — подправлял могилку своего спасителя, который к тому времени уже пребывал в лучшем из миров, опрокидывал по старинному обычаю стопочку-другую за помин его души. Находясь в философско-эллегическом состоянии, располагающем к размышлениям о вечном, медленно прохаживался вдоль могильных холмиков, насыпанных когда-то на его глазах и нередко при его участии. Подолгу сидел у могилы знаменитого красного командира, красивую песню о котором с упоением пели пионерские отряды, не подозревая, что тот, у кого «голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой земле», покоится вот здесь, под этим незаметным, почти сровнявшимся с поверхностью земли холмиком, на котором уже не осталось ни надгробия, ни фамилии.

Ты правильно догадался, проницательный читатель, речь идет о Щорсе. Назову и фамилию беспризорника, прибившегося в голодном девятнадцатом году к кладбищенскому сторожу — Ферапонтов.

Увы, это горькая, беспощадная правда — в течение тридцати лет могилу Николая Александровича Щорса, похороненного второпях на городском кладбище в Самаре, не навещал никто: ни жена, ни другие родственники, ни боевые товарищи. Поразительно, но факт: куйбышевская красногалстучная пионерия, вдохновенно оглашая воздух куплетами о шедшем под красным знаменем командире полка, искренне восхищаясь его подвигами и рисуя в воображении романтический образ пламенного, но абстрактного, бестелесного героя, слыхом не слыхала, что его останки покоятся в каких-то ста метрах от их праздничных колонн. Не подозревали об этом и сотни тысяч взрослых горожан. Так что не будем столь строги к знакомому нам гражданину Ферапонтову, когда он, помянув стопочкой-другой добрую душу приютившего его сторожа, и будучи настроенным на философские раздумья о бренности и скоротечности всего земного, заглушал закипавшие внутри чувства при виде заброшенной могилы любимого всем советским народом героя очередной граненой стопочкой. Испытанный прием, распространенный на Руси среди многих думающих людей, отвлекал от тяжких дум, но ненадолго.

Узнав из газеты «Известия», что поиски гроба Щорса прекращены из-за невозможности установления его места захоронения, наш сообразительный соотечественник сразу понял, что к чему. Если из самой Москвы вышел такой приказ, попробуй ослушаться. Газетка-то от 13 марта 1937 года. Хватали всех без разбору. Как говорится, береженого Бог бережет. Лучше помалкивать в тряпочку, а то высунешься на свою голову. Прекратили поиски — значит, так надо. Ищут где? На кладбищах. К нему не приходили. Может, потому и воздухом дышит, стопочку принимает, что нигде не высунулся, не засветился. Если понадобится, сами придут. Быть не может, чтобы никто из щорсовцев не знал, в каком городе похоронен их командир.

Законопослушный Ферапонтов был прав. К нему пришли. Правда, через двенадцать лет. В 1949 году, в середине июня, гражданина Ферапонтова пригласили в горисполком и вежливо поинтересовались, не может ли он указать место захоронения героя Гражданской войны Щорса. Ферапонтов подумал и сказал, что попробует.

Уклончивый ответ объясняется отнюдь не врожденной скромностью Ферапонтова. Для автора это было бы блестящим выходом из положения. Дело оказалось гораздо более щекотливым, чем можно было предположить. Поэтому сразу предупреждаю: слабонервным, а также хранителям святости и неприкосновенности идеалов лучше пропустить этот эпизод. Честное слово, и мне не доставляет приятности описание столь прискорбного факта, однако не нами замечено, что читатель друг, но истина дороже.

Последуем же за знакомым нам и, осмелюсь сказать, вызывающим симпатию гражданином Ферапонтовым, который уверенно привел горисполкомовскую комиссию к… заводской проходной. Нет, автор не ошибся. Вот и табличка, подтверждающая, что перед уважаемой комиссией действительно находится Куйбышевский кабельный завод. Небольшая заминка, члены комиссии что-то уточняют у проводника, тот упрямо влечет за собой, короткие переговоры с бюро пропусков, и вот уже комиссия идет по заводскому двору. Правда, по мере продвижения шаги провожатого, шествующего впереди, становятся как бы короче, походка приобретает признаки явной неуверенности. Похоже, что Ферапонтов несколько растерялся.

— Здесь, — указал он, остановившись, на щебенку под ногами. Хотя, нет, скорее всего, несколько левее. А может, и правее… В общем, где-то в этом районе…

В трех метрах от места, где остановилась комиссия и беспомощно топтался забывчивый гражданин Ферапонтов, возвышалась мрачная стена электроцеха. Православное городское кладбище, на котором в 1919 году был похоронен любимый герой советской детворы Н. А. Щорс, стало заводской территорией. Могила легендарного начдива оказалась засыпанной полуметровым слоем щебенки, по которой натужно гудели тяжелые грузовики. Ее обнаружили только после вскрытия шестого или седьмого захоронения. Директор завода, присутствовавший при ночных работах на освещенном мощным прожектором дворе, облегченно вздохнул и вытер нервную испарину со лба, когда услышал взволнованные слова Ферапонтова: «Он! Это он!» Директора можно понять: а если бы могила оказалась в метре от стены или как раз под стеной?

Ферапонтов ошибиться не мог: это было действительно захоронение Щорса. Бывший помощник кладбищенского сторожа узнал могилу по запаянному цинковому гробу — он был единственным на все кладбище. Позвольте привести выдержки из акта эксгумации — официального документа, датированного 5 июля 1949 года. «Комиссией исполкома городского Совета актом… установлено, что… на территории Куйбышевского кабельного завода (бывшее православное кладбище), в 3-х метрах от правого угла западного фасада электроцеха найдена могила, в которой в сентябре месяце 1919 года было похоронено тело Н.А.Щорса…

Почва могилы состоит из суглинка на глубине 1 м 50 см и 43 см щебня, насыпанного сверху. Гроб изъят и доставлен в помещение городской судебно-медицинской экспертизы, где и произведено медицинское исследование…»

Прежде чем подойти к выводам судебно-медицинской экспертизы, впервые найденным в архивах и обнародованным в документальной повести украинского журналиста Юлия Сафонова, написанной в соавторстве с бывшим щорсовцем, правофланговым пятой роты Первого Украинского революционного полка Федором Терещенко, обратим внимание читателей на немаловажную деталь только что процитированного документа. В нем прямо говорится: найдена могила Щорса. Употреблено слово «найдена», а не какое-то иное. Эта формулировка, ставшая известной совсем недавно, дает основание критически подойти к распространенному в литературе утверждению, будто перенесение могилы Щорса в 1949 году связано с ликвидацией старого городского кладбища. Но ведь оно стало территорией кабельного завода давно, еще до 1941 года, о чем говорят старожилы. Да и тщательно спрятанный от посторонних глаз документ свидетельствует о том, что о могиле в городе не знали или не хотели знать. Иначе чем объяснить тот факт, что ее засыпали почти полуметровым слоем щебня, и никто не воспротивился этому проявлению чудовищного беспамятства. Трудно поверить, что превращение могилы героя гражданской войны в заводской двор прошло бы тихо и незаметно, если бы об этом знала хотя бы небольшая часть заводчан.

Значит, могилу Щорса опять начали искать. Выходит, кто-то в Москве, не удовлетворившись безрезультатными поисками тридцать шестого — тридцать седьмого годов, снова предпринял попытку обнаружить исчезнувшее место захоронения. Кто это был? С какой целью действовал?

Согласно версии младшей сестры Щорса Ольги Александровны, кстати, присутствовавшей в 1949 году при перезахоронении брата, настойчивость Москвы вызвана некоторыми обстоятельствами международного характера. Ольга Александровна, проживавшая до самой своей смерти в 1985 году в городе Щорсе Черниговской области, поведала Юлию Сафонову, одному из авторов документальной повести о загадочной гибели Николая Щорса, такую историю. Будто бы в Москву поступило письмо от группы то ли сербов, то ли словаков, спрашивающих разрешения почтить память своего боевого командира, под началом которого они, вдохновленные идеей мировой революции, в дни далекой молодости сражались за Советскую власть на Украине. В Москве поинтересовались: где похоронен Щорс? Поиски привели в Куйбышев. Там засуетились, начали припоминать.

Версия вполне правдоподобная. В дивизии Щорса было много представителей разных национальностей: немцы, поляки, словаки, чехи, румыны, венгры, корейцы. Старые щорсовцы вспоминают даже о целой роте китайцев, служивших во втором Богунском полку.

Однако существует и другое толкование. Его связывают с той небольшой частью щорсовцев, которая с самого начала не согласилась с официальной версией гибели своего начдива. События, последовавшие после смерти Щорса, укрепляли сомнения и подозрения. Почему местом захоронения выбрали именно Самару, расположенную за много сот километров? Не потому ли, что таким образом кое-кто хотел вытравить память о нем в родных местах, предать имя забвению, а заодно и навсегда скрыть тайну гибели? Почему хоронили в запаянном цинковом гробу? Редкость по тем временам невероятная. Уж не пытались ли этим исправить оплошность медиков, которые, не спросясь, поторопились забальзамировать тело Щорса, опустив его то ли в спирт, то ли в крутой раствор поваренной соли? Почему гроб повезли не в пассажирском вагоне, в котором Щорс жил последнее время и в котором его привезли в Клинцы, а в товарном, предназначенном для перевозки грузов? Почему в самарских архивах не осталось ни одного упоминания о похоронах героя гражданской войны?

Эти и другие вопросы, на которые группа старых щорсовцев не находила ответов, время от времени ставились ими перед Москвой. Активность поисков возрастала в кануны годовщин со дня гибели начдива. В 1949 году как раз отмечалась тридцатилетняя годовщина. Тогда уцелевшие в годы Великой Отечественной войны ветераны-богунцы и выложили свой главный козырь, который не успели пустить в ход до 1941 года: в Куйбышеве стерта с лица земли могила Щорса. После запроса Москвы в Куйбышеве срочно создали комиссию, которая вышла на Ферапонтова — единственного свидетеля похорон начдива.

Пристыженный неожиданным конфузом и стараясь хоть как-то оправдаться перед центром, Куйбышев форсировал события. Гроб с останками Щорса быстренько перенесли на другое кладбище, на могиле соорудили гранитный монумент, к которому по революционным праздникам возлагали венки. Досадный инцидент постепенно забывался. Сегодня, пожалуй, далеко не каждый взрослый житель города знает эту грустную историю. А что касается молодежи, то она уверена на все сто процентов, что могила Щорса находится здесь с 1919 года.

Не только жители Куйбышева, но и других городов Советского Союза, включая и названные именем Щорса, еще долго пребывали бы в наивном неведении, если бы не бурный поток гласности, прорвавшей плотину всевозможных запретов и ограничений. Тридцать лет понадобилось для того, чтобы обнаружить могилу героя, похороненного во второй раз под полуметровым слоем щебня. После этого надо было ждать еще сорок лет, прежде чем стало возможно узнать тайну, которую тщательно скрывали от народа, идя на различные уловки и ухищрения.

Можно обмануть как отдельного человека, так и большое количество людей. На некоторое время можно ввести в заблуждение народ и даже все человечество. Но историю не обмануть. Вот он, документ, возвращенный из спецхрана, перевертывающий наши представления о гибели Щорса. Речь идет о выводах судебно-медицинской экспертизы, подвергшей останки Щорса эксгумации в июле 1949 года при вскрытии могилы во дворе Куйбышевского кабельного завода. Неизвестно, с какой целью наглухо запаивали цинковый гроб с телом Щорса в 1919 году, но эта предосторожность, независимо от того, предпринималась она с умыслом или без него, неожиданно помогла судебно-медицинским экспертам через тридцать лет. Герметически закупоренная емкость предотвратила доступ кислорода к телу, что во многом обусловило его сохранность.

«В первый момент после снятия крышки гроба, — читаем в акте судебно-медицинской экспертизы, — были хорошо различимы общие контуры головы трупа с характерной для Щорса прической, усами и бородой. На голове также хорошо был заметен след, оставленный марлевой повязкой в виде широкой западающей полосы, идущей поперек лба и вдоль щек. Тотчас после снятия крышки гроба, на глазах присутствующих, характерные особенности вследствие свободного доступа воздуха стали быстро меняться, расплываться, а спустя короткий промежуток времени превратились в бесформенную массу однообразной структуры…

Тщательным образом были исследованы кости скелета, произведено их измерение. При исследовании обнаружены повреждения на черепе в виде огнестрельного отверстия в затылочной области справа и в левой теменной области…

…На основании данных эксгумации и последующего медицинского исследования комиссия считает, что останки трупа, обнаруженные в могиле, действительно принадлежат герою Гражданской войны тов. Щорсу Н.А.»

А вот главное, из-за чего документ упрятали в спецхран. Специалисты подтвердили то, о чем глухо передавала людская молва: «Повреждения черепа нанесены пулей из огнестрельного нарезного оружия… Входным отверстием является отверстие в области затылка справа, а выходное — в области левой теменной кости… Следовательно, направление полета пули — сзади наперед и справа налево… Можно предположить, что пуля по своему диаметру была револьверной… Выстрел был произведен с близкого расстояния, предположительно 5 — 10 шагов».

Было от чего прийти в смятение. Ведь по официальной версии, много раз воспроизведенной в книгах и знаменитом кинофильме Довженко, легендарный начдив погибает в бою, раненный в голову огнем петлюровского пулеметчика, засевшего возле железнодорожной будки. Не мог же он стрелять из пулемета с расстояния 5 — 10 шагов. Следовательно, стрелял кто-то из тех, кто находился рядом. А рядом, как известно, находятся только свои.

Раскручивать эту версию не стали — невыгодно. Ведь имя Щорса фигурировало в ряду отобранных самим Сталиным других героев гражданской войны в «Кратком курсе истории ВКП(б)». Во времена хрущевской оттепели печать предприняла робкие попытки заняться загадкой гибели Щорса, но была поставлена на свое место. В брежневскую эпоху окружением Суслова был изобретен термин «дегероизация», под который могли подпасть даже невинные исторические изыскания, выходившие за рамки дозволенных к комментированию периодов жизни наших замечательных людей.

Сокрытие правды приводит к невообразимым слухам, нелепым домыслам. В 1991 году популярный еженедельник «Собеседник», например, опубликовал сенсационную новость: начдива Щорса, оказывается, и вовсе не было! Все началось, мол, со встречи Сталина с советскими деятелями культуры, в числе которых были и кинематографисты. Встреча, проходившая в 1935 году, заканчивалась, когда Сталин неожиданно обратился к Довженко:

— А почему у русского народа есть герой Чапаев и фильм про героя, а вот у украинского народа такого героя нет?

Довженко намек понял и немедленно приступил к съемкам. Героем назначили безвестного красноармейца Щорса. Получился фильм «Щорс». К нему была написана полународная песня про то, как «след кровавый стелется по сырой траве…» На самом деле, утверждал молодежный еженедельник, никакой след за Щорсом не стелился. Он командовал небольшим отрядом, причем был замечен в махинациях с продовольствием («оприходовал» вагон с хлебом, предназначенный для голодного Петрограда). Погиб он действительно, как сказано в энциклопедиях, в 1919 году, но вовсе не в бою, а получив пулю в живот от своего же боевого товарища, у которого увел жену. На сей счет историки располагают неопровержимыми документами, утверждал еженедельник, а раз так, то еще одной легендой стало меньше.

Как говорится, слышали звон… С чем можно безусловно согласиться в этой публикации, так, пожалуй, с верно обозначенным историческим рубежом, с которого начался пик необычной популярности Щорса. Действительно, этот рубеж приходится на 1935-й год, когда известный украинский кинорежиссер получил социальный заказ на создание художественного кинофильма об «украинском Чапаеве». Однако тональность разговора Сталина с Довженко была несколько иной. Вот как писала об этом «Правда» в 1935 году: «Когда режиссеру А. П. Довженко вручили на заседании Президиума ЦИК СССР орден Ленина и он возвращался на свое место, его догнала реплика товарища Сталина: «За ним долг — украинский Чапаев». Через некоторое время на этом же заседании товарищ Сталин задал вопрос товарищу Довженко: «Щорса Вы знаете»? — «Да», — ответил Довженко. — «Подумайте о нем», — сказал товарищ Сталин».

Довженко не лукавил, давая Сталину утвердительный ответ. Слукавил скорее автор публикации в «Собеседнике», бездоказательно заявив, что героем фильма назначили безвестного красноармейца Щорса. Дело в том, что Довженко был земляком Щорса и, конечно, кое-что о нем слышал.

Здесь мы вплотную подходим к главному аргументу автора заметки в «Собеседнике», доказывающему, что настоящая популярность Щорса началась только после одноименного кинофильма, заказанного Сталиным, и выполнявшего роль пропагандистского шоу. Вождю, мол, требовались молодые, яркие герои, на примере которых можно было бы воспитывать сталинское племя, и он назначал на эти роли тех, кого знал лично или слышал о них хорошее. Не отвергая полностью этого тезиса (действительно, Сталин одно время был членом Реввоенсовета группы войск Курского направления — фактически Украинского фронта — и не мог не слышать о крупнейшей дивизии Щорса), вместе с тем никак нельзя согласиться с мнением, будто до 1935 года имя Щорса нигде не упоминалось. Да, оно не столь часто встречалось в общесоюзных изданиях, но на Украине забыто не было. Вот почему, услышав его от Сталина, Довженко подтвердил, что оно ему известно.

Сегодня мы не можем со всей определенностью сказать, был ли знаком Довженко к моменту разговора со Сталиным о Щорсе с книгой «44 Киевская дивизия», вышедшей в Киеве в 1923 году. Но то, что он пользовался ею, когда в 1936 году засел за сценарий фильма, вытекает из его дневниковых записей. Скорее всего эта книга была в его библиотеке, ибо в то время их выходило не так уж много. Вышедшая за двенадцать лет до встречи Сталина с Довженко, до опубликования в «Правде» биографического очерка о Щорсе, написанного В. Вишневским, автором знаменитых пьес «Первая Конная» и «Оптимистическая трагедия», книга представляла собой сборник документов и еще свежих воспоминаний бойцов, служивших в дивизии Щорса. Ее составителей и авторов не упрекнешь в канонизации образа начдива и приписке ему незаслуженных побед — пропагандистское шоу, по словам некоторых современных критически настроенных исследователей, начнется с 1935 года. Книга задумана как документальный памятник бойцам, командирам, политработникам и ее «основателю и вождю 44 (бывшей 1 Украинской советской дивизии) Щорсу». В предисловии политического отдела этой дивизии говорилось: «История 44-й дивизии написана от начала и до конца ветеранами-красноармейцами, командирами и политработниками дивизии… В ней нет ничего надуманного — все взято из непосредственной жизни и быта дивизии за период ее боевых действий».

В книге есть посвящение, не привести которое нельзя: «…Выдающемуся красному командиру, основателю 1-го Богунского полка 1-й Украинской повстанческой советской дивизии, легендарному начдиву т. Щорсу. Тому, кто с котомкой на плечах пришел к боевикам — партизанам, чтобы организованными рядами повести их в бой с угнетателями рабочих и крестьян. Тому, кто сочетал в себе безграничную храбрость и бунтарский дух красного партизана с четким, дисциплинированным умом красного вождя, тому, кто жизнь свою отдал за революцию в передовых окопах Гражданской войны, с любовью посвящают свой коллективный труд боевые соратники, ветераны 44 дивизии». Так отзывались о Щорсе живые участники событий, и им трудно не верить. Кривит, кривит душой безымянный автор заметки в «Собеседнике», утверждая, что героем фильма назначили безвестного красноармейца Щорса. Кому же тогда был поставлен памятник в Житомире в 1932 году — накануне, а не после марта 1935 года? Архивы свидетельствуют: памятник Щорсу воздвигнут на средства ветеранов дивизии и трудящихся киевских предприятий.

Сейчас самое время еще раз возвратиться к неоднократно высказываемым утверждениям некоторых исследователей о том, что имя Щорса осутствует в исторических, художественных, публицистических публикациях до 1935 года. С этим можно согласиться, но только отчасти. Я уже называл вышедший в Киеве труд об истории 44-й дивизии, к нему следует добавить многочисленные публикации в журнале «Летопись революции», который издавался до 1933 года Институтом истории партии и Октябрьской революции на Украине. Но и эти материалы не единственные. Было немало других. К ним, к сожалению, историки не имели доступа, поскольку многие труды по истории Гражданской войны, авторами которых выступали репрессированные в тридцатые годы военачальники или в которых имелись упоминания о них, были упрятаны в спецхраны, а то и вовсе уничтожены. Такая же участь постигла немало подготовленных рукописей воспоминаний, богатейших личных архивов, которые изымались при арестах.

Сейчас эти документы возвращаются в открытое пользование. Безусловно, такое происходит не только на республиканском и областном уровнях. Поэтому спорным выглядит утверждение днепропетровского краеведа А. Фесенко, относящего первые упоминания о Щорсе и публикацию кратких данных о нем в общесоюзной исторической литературе к тому же 1935 году. А.Фесенко имеет в виду книгу С. Рабиновича «История гражданской войны», вышедшую в 1935 году вторым, исправленным и дополненным изданием, в которой, по мнению исследователя, впервые на союзном уровне сказано о Щорсе. Действительно, на странице 142-й находим следующую фразу: «…Именно здесь крепкий большевик т. Николай Александрович Щорс формировал богунскую бригаду, а в дальнейшем 1-ю Украинскую дивизию (переименованную потом в 44-ю), первым начдивом которой он состоял до своей гибели на фронте 30 августа 1919 года».

А. Фесенко обнаруживает в этом кратком предложении массу фактических неточностей. «В действительности, — пишет он, — приказом Всеукраинского Центрального военно-революционного комитета (ВЦВРК) от 22 сентября 1918 года Щорс был назначен командиром полка имени Богуна (полное название — «Украинский революционный полк имени т-ща Богуна»), в октябре — командиром 2-й бригады в составе Богунского и Таращанского полков. В конце ноября Богунский и Нежинский полки вошли в 1-ю бригаду, а Таращанский и Новгород-Северский — во 2-ю. Щорс при этом комбригом уже не назначался. Побригадное деление в 1-й дивизии на постоянной основе закрепилось только с апреля 1919 года: были сформированы Богунская, Таращанская и Новгород-Северская бригады. Щорс в это время был начальником дивизии, заменив на этом посту И. С. Локотоша. 15 августа 1-я и 44-я пограничная (начдив И. Н. Дубовой) дивизии были сведены в 44-ю стрелковую дивизию, начальником которой 21 августа и был назначен Щорс (Дубовой тогда болел)».

Свои исторические изыскания днепропетровский краевед густо пересыпает ссылками на архивные источники, из которых вытекает, что Щорс находился в должности командира Богунского полка не больше месяца, а в должности начальника 44-й дивизии всего десять дней и, следовательно, со второго издания книги С. Рабиновича началась фальсификация его жизни и деятельности. Фесенко сравнил оба издания — в первом, вышедшем в 1933 году, упоминания о Щорсе не было. Значит, делает вывод исследователь, через три месяца после слов Сталина, сказанных Довженко, с необыкновенной оперативностью в текст книги была вписана фраза о заслугах Щорса. Второпях допустили досадный промах — сверяться с архивами было недосуг, поджимали сроки сдачи в производство уже сверстанной книги.

За четыре месяца до публикации в журнале «Вопросы истории», в августе 1989 года в республиканской газете «Литературная Украина» появилась статья этого же автора «Как создавался миф об «украинском Чапаеве». В ней А. Фесенко попытался взять под сомнение представление о Николае Щорсе как легендарном герое Гражданской войны, высказывая мнение, что Щорс был всего-навсего одним из заурядных командиров Красной Армии, и не упомяни о нем в свое время Сталин, едва ли кто из нас сейчас знал бы его имя. К критическому прочтению Фесенко известных фактов из биографии Щорса мы еще вернемся, а сейчас посмотрим, прав ли автор, утверждая об абсолютной безвестности Щорса в союзном масштабе до 1935 года.

О республиканских источниках мы уже говорили. Обратимся к союзным. Одним из самых фундаментальных трудов по истории Гражданской войны ученые считают «Записки» В. А. Антонова-Овсеенко, изданные в четырех томах с картами и схемами боев и сражений Государственным военным издательством. Годы выпуска — 1932–1933 — не дают повода для обвинения автора в слепом повиновении воле вождя. Да и в знании предмета ему не откажешь: кто, как не командующий Украинским фронтом, может наиболее объективно рассказать о том, что было. Четырехтомник долгие десятилетия лежал в спецхране, историки не имели к нему доступа.

В третьем томе «Записок о гражданской войне», вышедшем в свет в 1932 году, обнаруживаем такие строки: «4-го утром (дело происходило в феврале 1919 года. — Н. 3.) выехали в Бровары. По дороге много брошенного военного снаряжения, в частности, тракторные девятидюймовые орудия… В Броварах производился осмотр частей 1-го полка. Подорванный кашель плохо обмундированных красноариейцев заглушал краткую приветственную речь командующего украинской армии. Заявление, что мы возьмем Киев и покажем подлинную советскую доблесть, было покрыто дружным радостным «ура». Познакомились с командным составом дивизии. Щорс — командир 1-го полка (бывший штабс-капитан), суховатый, подобранный, с твердым взглядом, резкими четкими движениями. Красноармейцы любили его за заботливость и храбрость, командиры уважали за толковость, ясность и находчивость».

Скупые мазки, не правда ли? Но суть характера, облика и роли молодого комполка схвачена точно. Особенно если сравнить с аттестацией командира 2-го Таращанского полка Боженко. Антонов-Овсеенко рисует его представителем типа партизанского атамана «батько». Это коренастый, тяжеловатый, но хитрый и рачительный хозяин, у которого красноармейцы всегда будут и обмундированы, и сыты. Части у него довольно дисциплинированы, но сам он весьма трудно поддается дисциплине. Военного образования не имеет, в карте разбирается плохо и с трудом ориентируется в общей обстановке. Но его полк слепо, безотказно пойдет за ним, куда «батько поведет».

Не надо сильно ломать голову, чтобы понять, на чьей стороне симпатии командующего фронтом, прибывшего в войска перед наступлением на Киев, занятый петлюровцами. Антонов-Овсеенко опытным глазом подметил в Щорсе деловитость и организующее начало, столь редкое в те времена партизанской вольницы, без которого немыслим более-менее серьезный командир. «Военную косточку» нутром чувствовал в командире первого полка и начальник дивизии Локотош. Не случайно он, получив приказ после занятия Киева принять на себя обязанности начальника гарнизона и немедленно назначить коменданта города, отдал комендантские полномочия Щорсу.

6 февраля основные силы 1-й дивизии вступили в Киев. Через два дня в Гранд-отеле состоялось заседание исполкома киевского комитета во главе с Бубновым с командованием и приехавшими членами Временного правительства Украины — Скрыпником, Затонским, Коцюбинским и Пятаковым. Из военных были приглашены комфронта Антонов-Овсеенко, командующий Украинской армией Щаденко, начальник 1-й дивизии Локотош, комендант Киева Щорс, военком 1-й дивизии Панафидин. Будь Щорс «безвестным красноармейцем», вряд ли бы удостоился он чести заседать за одним столом с руководством Украины и высшим военным командованием фронта.

В тот же день, пишет Антонов-Овсеенко, в Киев пришла телеграмма, которую он с удовлетворением огласил перед строем красноармейцев. Комфронта приводит текст этой телеграммы: «Постановлением правительства от 7 февраля Богунскому и Таращанскому полкам вручаются за геройские и доблестные действия против врагов рабочих и крестьян почетные красные знамена. Командирам этих полков за умелое руководство и поддержание революционной дисциплины в вверенных им частях вручается почетное золотое оружие. Богунский и Таращанский полки сохраняют свои наименования». Богунским полком, как мы уже знаем, командовал Николай Щорс.

«Записки о гражданской войне» В. А. Антонова-Овсеенко поистине уникальная книга. Ее ценность — и в воспроизведении редчайших документов, оригиналы которых, по-видимому, уже утрачены навсегда. Фамилия Щорса встречается в них довольно часто. Например, в приказе № 9 командующего киевской группой от 27 марта 1919 года предписывается начальнику Ровенского боевого участка т. Щорсу во что бы то ни стало удержать Бердичев, а с подходом частей Покуса перейти в наступление для занятия железнодорожного узла Шепетовка. Насколько сложна была эта задача, можно судить по донесению начдива-1 Локотоша: «Положение на Бердичевском направлении ужасное. Насколько вчера было хорошо и победоносно, сегодня все бегут в панике, особенно 21-й полк. Он и внес разложение. Почти на всем фронте ужасная паника. Несмотря ни на какие наказания, расстрел, полки, бегущие под револьверами, заставляют направлять эшелоны на Бердичев, оставляя фронт. Принимайте меры или дайте мне директивы: как мне быть. Политических работников очень мало… При таком положении Бердичев вынужден буду оставить». Положение под Бердичевым улучшить все-таки удалось.

Подпись Щорса стоит первой в ряду красных командиров Примакова, Боженко, Квятыка под ответом Петлюре от имени «таращанцев, богунцев и других украинцев», сочиненном в духе знаменитого письма запорожцев турецкому султану. Это, безусловно, говорит о высокой популярности Щорса, ибо «красные атаманы» были неравнодушны к чужой славе и постоянно соперничали между собой. Тот же Примаков, командир червонного казачества, известный на фронте своей горячей лихостью и бесшабашной отчаянностью, вряд ли позволил бы какому-то там «безвестному красноармейцу» затесаться в их удалую атаманскую компанию.

Имя Щорса не исчезает и со страниц четвертого тома «Записок», вышедшего, как я уже говорил, в 1933 году, задолго до указания Сталина о зачислении его в герои Гражданской войны. Перечисляя состав киевской группы на 1 апреля 1919 года, В. А. Антонов-Овсеенко отмечает, что ее ядром была 1-я дивизия, которой командовал Щорс. Это была наиболее боеспособная единица из всех входящих в группу частей, 1-я дивизия впечатляла уже своей численностью — 11500 штыков, 225 сабель; вооруженностью — 224 пулемета, 18 орудий, 10 минометов, 3 бомбомета, бронепоезд. Дивизия располагала своим собственным авиаотрядом, батальоном связи и маршевым батальоном. Основные силы: четыре полка, 1-й Богунский — командир Квятык, Таращанский — командир Боженко, 3-й Нежинский — командир Черняк, 4-й полк — командир Антонюк. Для сравнения: 2-я дивизия Ленговского, также входящая в состав киевской группы войск, насчитывала 9572 штыка, до 200 сабель, 99 пулеметов и 8 орудий. Остальные части вдвое-втрое меньше.

Интересны сведения о политическом положении в частях 1-й дивизии. Подтверждается наличие коммунистических ячеек, подвижного театра, библиотек, красноармейских клубов, читален, школ грамоты. Командный состав в большинстве коммунисты. Настроение бодрое и боевое. Остальные части группы характеризуются как менее устойчивые. На их фоне дивизия Щорса выглядела превосходно, и Антонов-Овсеенко не скрывает чувства удовлетворения по этому поводу.

В своих «Записках» он рисует Щорса выдержанным, не теряющим уверенности в сложнейших ситуациях командиром. В нем нет ничего от стихийного начала, партизанской вольницы, стремления к неуправляемости, чем болели тогда многие красные атаманы. Ему претят безрассудные поступки, он за дисциплинированность, за безусловное подчинение вышестоящим штабам, против разгула личных страстей и эмоций. Показателен в этом отношении следующий эпизод. В начале апреля 1919 года угрожающее положение создалось под Киевом. Широко разлившиеся антисоветские кулацкие выступления подпитывали петлюровские войска. Был момент, когда против наступавших на Киев банд мобилизовали последние резервы, и члены правительства Ворошилов, Пятаков и Бубнов направились на Подол во главе коммунистических отрядов удерживать войска от паники.

В разгар неполадок в Киевском гарнизоне Антонов-Овсеенко получил такое вот сообщение: «Только что нами получена шифрованная телеграмма от т. Щорса. Щорс в свою очередь получил ее от Боженко. Телеграмма говорит следующее: «Жена моя социалистка 23 лет. Убила ее чека г. Киева. Срочно телеграфируйте расследовать о ее смерти, дайте ответ через три дня, выступим для расправы с чекой, дейте ответ, иначе не переживу. Арестовано 44 буржуя, уничтожена будет чека». Щорс добавляет: «Прошу вас сейчас же запросить председателя чрезвычайкома т. Лациса расследовать убийство жены т. Боженко и сообщить до 10 часов утра нам, чтобы мы могли в свою очередь избежать еще одного, могущего произойти печального случая».

Боженко, «батько» таращанцев, грозил походом с фронта (стоял у Новгород-Волынска) на Киев, чтобы отомстить за свою убитую жену. Достаточно было провокаторам шепнуть командиру таращанцев, что это убийство произведено ЧК, чтобы он загорелся желанием расправиться с боевым органом советской власти. С большим трудом Щорсу удалось успокоить разбушевавшегося «батько». Начдив проявил себя выдержанным, стойким, хладнокровным командиром.

В начале июня 1919 года в Киев прибыл Троцкий. Гражданская война достигла крайнего напряжения. Ее исход зависел главным образом от Южного фронта, где произошла катастрофа. Все на Советской Украине должно быть подчинено одной задаче — содействию Южному фронту. В этих целях предстояло реорганизовать Украинский фронт. Председатель Реввоенсовета республики Троцкий, главком Вацетис и член Реввоенсовета республики Аралов здесь же, в Киеве, подписывают приказ об объединении 1-й и 3-й украинских армий в 12-ю армию РСФСР с подчинением ее Реввоенсовету Западного фронта. Дивизия Щорса, входившая ранее в состав 1-й Украинской армии, становится ядром вновь формируемой 12-й армии. Специальная военная инспекция Западного фронта, принимая новые части, вполне удовлетворена состоянием щорсовской дивизии. Ее, одну из немногих боевых единиц, не отводят в тыл для «прочистки и переформирований». Высокая оценка дается Богунскому, Таращанскому, Новгород-Северскому полкам, представляющим «вполне устойчивые кадры, которые и ныне уже используются как кадры для трех бригад дивизии; необходимо все остальные части, расположенные в этом районе, влить как пополнение в эти бригады». Отмечается также наличие при щорсовской дивизии великолепной инструкторской школы, готовящей младших командиров, которую «ни в коем случае не следует отдавать Наркомвоенмор, ибо засохнет».

«Записки» Антонова-Овсеенко обрываются июнем 1919 года. Обстоятельств гибели Щорса в них нет. Но и приведенных выше данных вполне достаточно для того, чтобы сделать вывод о довольно широких пределах его известности. Правда, она в основном ограничивалась Украиной. Щорс до 1935 года рассматривался историографией исключительно как личность местного, республиканского масштаба. Редкие сведения о нем в центральных печатных источниках не успели сколько-нибудь заметно отложиться в массовом сознании из-за последующих изъятий их из свободного обращения. Именно этим объясняется столь распространенное сегодня заблуждение относительно времени, с которого, по мнению некоторых авторов публикаций, включая А. Фесенко, начался отсчет небывалой популярности одного из заурядных региональных героев. Хотя, конечно, необходимо признать бесспорный факт: указание Сталина о переводе Щорса из республиканской в союзную «номенклатуру» стало тем поворотным пунктом, после которого вся его жизнь представала уже в совершенно ином свете.

Но и здесь Щорсу не повезло. Изданные с завидной оперативностью в 1935–1937 годах книги, в которых упоминались имена репрессированных к тому времени полководцев гражданской войны, засылались в спецхраны. Самого Щорса похоронили дважды — сначала опустив в могилу, а затем, через два десятка лет, спрятав ее на заводском дворе под полуметровым слоем щебня. Дважды хоронили и память о нем, складируя в стальных сейфах литературу, выпущенную как до обращения на него внимания великим кормчим, так и одобренную самолично.

В рекордно короткие по тем временам сроки — всего за два месяца — подготовили и издали сорокатысячным тиражом сборник очерков и воспоминаний «Легендарный начдив» под общей редакцией К. Залевского, бывшего начальника политотдела 1-й Советской украинской дивизии и комиссара дивизионной школы красных командиров. Выпущенный в сентябре 1935 года, уже через два года он был изъят из библиотек и помещен в книжный ГУЛАГ. Причина не в славном герое Гражданской войны, легендарном начдиве, как именовали Щорса составители, а в тех, кто вспоминал о нем. Один из авторов воспоминаний — В. Примаков, бывший командир полка червонного казачества, подписывавший вместе со Щорсом ответ Петлюре, в пору выхода сборника — помощник командующего войсками Ленинградского военного округа. В годы большого террора и его захватит в свой страшный водоворот беспощадная волна репрессий. Чтобы вытравить память об объявленном врагом народа Примакове, убрали с глаз людских все, что связано с его именем. Не пощадили ни уникального сборника в целом, ни других его знаменитых авторов, хотя они блестяще справились с поставленной перед ними задачей и создали впечатляющий образ своего боевого товарища.

О последних днях жизни Щорса у Примакова ничего не сказано. Они расстались еще в мае 1919 года, когда червонное казачество было переброшено на деникинский фронт. «30 августа 1919 года на участке 1-го батальона богунцев петлюровской пулей, пробившей голову навылет, Щорс был убит», — такой общей фразой ограничился Всеволод Вишневский, автор опубликованного 27 марта 1935 года в «Правде» одноименного биографического очерка, которым открывался сборник.

Этому предшествовали драматические события, которые изображены Вишневским схематично, напыщенно и даже с налетом ложной романтики. В июле Южный фронт красных был прорван. Деникинские армии начали движение на север, на Москву. Дивизия Щорса постепенно попадала в мешок. С запада были поляки, на юго-западе — Петлюра, еще южнее — Махно, с востока — деникинцы. Был потерян Киев. Для эвакуации оставался единственный выход — через Коростень на Гомель. Житомир эвакуировался. Щорс руководил эвакуацией учреждений и тыловых частей. В короткие минуты передышки, бледный, истощенный, никому не жалуясь на усталость и обострившуюся болезнь, он ходил упругим шагом по перрону житомирского вокзала.

Далекая радиостанция откуда-то из-под Одессы, где пробивались войска Якира и Федько (снова имена «врагов народа»!) запрашивала Щорса, где он и что он. Щорс стоял на Коростене почти окруженный и методически отбивал удар за ударом. Здесь и пригодились его курсанты, которые принимали роты и, если надо было, батальоны. Щорс был на стыке Южного и Западного фронтов. К нему стремились части с юга, на него опирался весь Западный, белорусский фронт. На него тревожно и опасливо глядели белые, которые, заняв Киев, не решались двинуться дальше. Дивизия Щорса держала весь юго-запад. Так же, как все направление на Москву держала группа Орджоникидзе — из латышской дивизии и червонного казачества — и левее — конный корпус Буденного и Ворошилова, еще левее моряки на Волге и Каспии, державшие с Кировым Астрахань. Это были основные опоры Южного фронта, которым руководил Сталин.

Обрисовав картину в целом, Вишневский не обошел вниманием и частности. Щорс был непрерывно в полках, восторгается писатель. Петлюровские полки наваливались на Коростень, чтобы смять и разорвать наши фронты. Они подходили вплотную, были в семи и в восьми верстах. В решающую минуту, как это и показано в кинофильме, с ручным пулеметом появлялся Щорс. Богунцы и таращанцы подымались без слов и шли.

В кадрах кинофильма Щорс выглядел эффектно: с пулеметом в руках, саблей на боку, на поясе справа наган, слева браунинг. Не менее картинный вид имели и его бойцы с огромными алыми лентами на головных уборах. Сегодня известно, что саблю Щорс не носил, не было и кумача на шапках его воинства. Знаменитый режиссер допустил немало других красивых вольностей. Впечатляет, например, сцена принятия военной присяги. Но и это вымысел: присяги тогда не было. Каждый боец подписывал отпечатанный типографским способом текст о добровольном вступлении в полк сроком на шесть месяцев. Условия «контракта» в щорсовской дивизии были жестокие: за неподчинение приказу командира, грабеж, насилие, пьянство — расстрел на месте.

Теперь мы знаем, как было в действительности. На Довженко, по-видимому, сильное влияние оказала псевдоромантичная манера письма Вишневского. Чего стоит, например, такая скоропись: «Был знойный август. Люди были истомлены непрерывными боями в течение года. Чтобы было легче идти в контратаки, люди сбрасывали сапоги и с возгласами «Да здравствует Ленин! Да здравствует III Интернационал!» кидались вперед. Под огнем раз лег петлюровский оркестр. Щорс поднял его: «Играйте, вперед!» Оркестр заиграл «Славу». Щорс запел им «Интернационал». Оркестр на ходу заиграл и пошел за новым начальником…»

В сборнике помещены и воспоминания Фрумы Хайкиной-Ростовой, жены Щорса. По одним источникам она была бойцом Богунского полка, по другим — состояла на чекистской службе в щорсовской дивизии. Точного ее положения не знает никто. Имеющиеся о ней сведения скудны и противоречивы. Известно лишь, что впервые она встретилась со Щорсом во время боя. Согласно ее рассказу, дело происходило так. Отряд Щорса, где она была бойцом-разведчиком, бился с врагом на линии Гомель — Калинковичи. Враг обходил щорсовцев лесом. Нужно было произвести разведку в лесу. Щорс вызвал охотников — в отряде произошло замешательство, поскольку до леса надо было идти под огнем противника. И тогда из рядов смело выступила Фрума. Щорс пристыдил разведчиков: вот, видите, женщина не побоялась, идет первой, а вы? И тогда бойцы двинулись за ней. Но Фрума в полк не вернулась: ее ранили и взяли в плен. Вскоре ее обменяли на белого офицера.

Вторая встреча произошла в 1918 году, на рубеже Советской России и оккупированной немцами Украины. На пограничную черту прибило две обезумевшие человеческие волны. С севера, под крыло гетмана Скоропадского, торопились гонимые карающей рукой красных состоятельные сословия. Навстречу неудержимо катился поток беднейшего населения, организуясь в повстанческие отряды для борьбы за Советы. Формируя здесь свои первые полки, Николай Щорс неожиданно узнал в председателе местной чрезвычайной комиссии бывшую разведчицу своего отряда Фруму Хайкину-Ростову. «Так на огненном рубеже классовых боев мы снова встали рядом», — этой единственной фразой обходится она, касаясь личных взаимоотношений.

Текст ее воспоминаний сух и сдержан. Никаких эмоций, ни малейшего проявления столь естественного человеческого, бабьего горя. Мужа бесстрастно называет товарищем, даже в том случае, когда говорит о похоронах: «С гробом товарища поехали мы на север». Употребляет и другие обращения. Но они тоже казенно-официальные: «начальник», «командир». Как будто речь идет не о близком человеке. Здесь же обнаруживаем загадочную фразу о том, что политотдел армии запретил хоронить Щорса вблизи места гибели.

В этой фразе некоторые увидят ключ к разгадке тайны смерти Щорса: мол, прятали концы. Ф. Ростова-Щорс, правда, дает такое объяснение решению политотдела двенадцатой армии: враг, чувствовавший близкую гибель, делал последние отчаянные усилия. Озверевшие банды жестоко расправлялись не только с живыми бойцами, но издевались и над трупами погибших. Поэтому командование не могло оставить Щорса на надругательство врагу, который пылал к нему самой ярой ненавистью. Почему местом погребения выбрали именно Самару? Как будто предвидя возможный вопрос в будущем и стремясь развеять сомнения, Ф. Ростова отвечает: Самара имела революционную славу. С ней было связано имя Чапаева. За время Гражданской войны Самарская губерния выставила полмиллиона бойцов в Красную Армию.

Убедительны ли эти аргументы? В общем-то да. Однако вряд ли могли знать о них в конце августа 1919 года за тысячи километров от Волги, когда выбирали тихое, безопасное место, где можно было бы похоронить Щорса. Скорее всего, эти объяснения более позднего происхождения. К тому же нельзя не видеть явных противоречий между утверждением о том, что причиной проезда мертвого Щорса от Днепра до Волги был поиск безопасного места, поскольку враги выбрасывали тогда из могил на свалки, псам и свиньям, тела павших красных бойцов, и определением этого места. Такой ли уж тихой и безопасной была Самара? Ответ на этот вопрос находим у В. Вишневского. После того, как вечером цинковый гроб с телом Щорса опустили в землю, на окраине Самары началась перестрелка. И в самом спокойном городе республики, замечает писатель, шла классовая война.

Абстрактно и пространно, ненатурально-напыщенным слогом описывает Ф. Ростова гибель мужа, тщательно избегая каких-либо подробностей: «Смерть, которую он презирал и над угрозой которой смеялся, настигла его под Коростенем, где он погиб, ведя в бой против белополяков части своей славной дивизии». Поэтому можно легко представить охватившие автора этой книги горячее нетерпение и азарт, когда в конце сотлевшего во мраке стальных сейфов сборника обнаружилось ценнейшее свидетельство человека, на руках которого скончался Щорс.

Представленный в сборнике как бывший помощник командира 44-й дивизии, в 1935 году занимавший должность помощника командующего войсками Украинского военного округа, И. Дубовой долгое время, вплоть до новейших исследований, считался единственным свидетелем гибели Щорса. Рассказ Дубового лег в основу официальной версии, которая потом широко интерпретировалась в многочисленной литературе, не претерпевая, однако, изменений в главном. И вот удача — первоисточник, о существовании которого не подозревали послевоенные поколения историков, переписывавшие друг у друга неизвестно кем запущенное в оборот, раз и навсегда утвержденное, ставшее хрестоматийным свидетельство. Только через семьдесят лет наконец всплыло имя того, кто способствовал возникновению еще одного «белого пятна» истории.

В воспоминаниях главного свидетеля важно каждое слово, каждый его оттенок. Дубовой доброжелательно отзывался о начальнике 1-й дивизии, с которым познакомился на месте, прибыв на его участок фронта, будучи начальником штаба 1-й Советской украинской армии. Перед Дубовым стоял невысокого роста обаятельный человек с небольшой бородкой, в короткой черной кожаной куртке, в фуражке английского образца. Его энергичное, волевое лицо и кряжистая красивая фигура запомнились с первого взгляда. Дубовой дает лестную характеристику деловым качествам Щорса, называя его человеком неутомимой энергии, необычайно сильной воли. Бойцы смотрели на Щорса как на своего вождя и любимого командира.

После такого теплого вступления, свидетельствующего о благосклонном отношении начальника штаба армии, не может быть места подозрениям в возможной недоброжелательности или зависти к растущей популярности Щорса. Невольно настраиваешься на мысль, что и последующий рассказ будет столь же честным и правдивым. Он заслуживает того, чтобы быть полностью воспроизведенным, иначе трудно будет понять, о каких лицах и «мелочах» главный свидетель забыл упомянуть.

«Вспоминается август 1919 года, — рассказывает И. Дубовой. — Я был назначен заместителем командира дивизии Щорса. Это было под Коростенем. Тогда это был единственный плацдарм на Украине, где победно развевалось красное знамя. Мы были окружены врагами: с одной стороны — галицийско-петлюровские войска, с другой — деникинцы, с третьей — белополяки сжимали все туже и туже кольцо вокруг дивизии, которая к этому времени получила нумерацию 44-й.

Положение дивизии было тяжелое. Белополяки могли ударить на Мозырь, и мы лишились бы единственной железной дороги, которая связывала нас с Советской Россией. В тылу же мы имели только водные пути — реки Припять, Днепр, Сож. Мы стойко держались и чуть ли не ежедневно выдерживали бои с врагами, которые пытались сжать кольцо вокруг Коростеня, окружить дивизию, потопить ее в реке Припяти. Это был ответственный момент, и Щорсу приходилось много и неутомимо работать. И Щорс, несмотря на многие бессонные ночи, казалось, никогда не уставал работать.

И вот последний день жизни Щорса. Это было 30 августа 1919 года.

Щорс и я приехали в Богунскую бригаду Бонгардта, в полк, которым командовал тов. Квятык (ныне командир-комиссар 17-го корпуса). Подъехали мы к селу Белошицы, где в цепи лежали наши бойцы, готовясь к наступлению.

Противник открыл сильный пулеметный огонь, и особенно, помню, проявлял «лихость» один пулемет у железнодорожной будки. Этот пулемет и заставил нас лечь, ибо пули буквально рыли землю около нас.

Когда мы залегли, Щорс повернул ко мне голову и говорит:

— Ваня, смотри, как пулеметчик метко стреляет.

После этого Щорс взял бинокль и начал смотреть туда, откуда шел пулеметный огонь. Но прошло мгновение, и бинокль выпал из рук Щорса, упал на землю, голова Щорса тоже. Я окликнул его:

— Николай!

Но он не отзывался. Тогда я подполз к нему и начал смотреть. Вижу, показалась кровь на затылке. Я снял с него фуражку — пуля попала в левый висок и вышла в затылок. Через пятнадцать минут Щорс, не приходя в сознание, умер у меня на руках».

Итак, пуля настигла Щорса в расположении полка Квятыка. По версии Дубового, стрелял пулеметчик с железнодорожной будки. Получается, начальник дивизии и его заместитель прибыли незамеченными в полк Квятыка и сразу же направились в залегшие цепи красноармейцев? Неужели приехавших высоких командиров никто не сопровождал? Был ли еще кто-нибудь рядом со Щорсом, кроме Дубового, в тот роковой день?

Поиски других очевидцев становились все более настойчивой необходимостью. Главный свидетель чего-то явно не договаривал. Большие сомнения в правдивости его воспоминаний заронила судебно-медицинская экспертиза 1949 года, доказавшая, что пуля вошла в затылок и вышла в области левой теменной кости, а не наоборот, как утверждал Дубовой, и что выстрел был произведен с очень близкого расстояния, предположительно с 5 —10 шагов. Эксперты допускали, что пуля по своему диаметру была револьверной. Неужели Дубовой темнил насчет пулеметной?

Искать! Надо искать других свидетелей! Не может быть, чтобы командир полка не знал о прибытии в расположение своей части начальника дивизии!

Квятык Казимир Францевич… Архивные данные скупы: поляк, из семьи варшавского железнодорожника, что особенно сдружило со Щорсом, отец которого тоже был паровозным машинистом. Тридцатилетний комполка треть своей жизни прогремел кандалами по всей ближней и дальней Сибири, испробовал Александровский централ, нерчинские рудники и амурские каторжные стройки. Бунтарь по духу, террорист, избежавший из-за малолетства смертного приговора за покушение на жизнь варшавского губернатора, комкор Квятык разделил горькую участь тех, кого перемололи страшные жернова репрессий тридцать седьмого года.

Уйма времени ушла на поиск печатных трудов Квятыка. Напрасные усилия — никаких следов. Был человек — и нет человека. И вдруг, когда, казалось, пропала последняя надежда, — неожиданная крупная удача! В подшивке украинской газеты «Коммунист» за март 1935 года — не верю своим глазам! — небольшая заметка бывшего командира Богунского полка К. Ф. Квятыка о роковом для Щорса дне. «30 августа на рассвете, — восстанавливает события шестнадцатилетней давности боевой товарищ Щорса, — враг начал наступление на левый фланг фронта, охватывая Коростень… Штаб Богунского полка стоял тогда в Могильном. Я выехал на левый фланг в село Белошицу. По телефону меня предупредили, что в штаб полка в с. Могильное прибыли начдив тов. Щорс, его заместитель тов. Дубовой и уполномоченный реввоенсовета 12-й армии тов. Танхиль-Танхилевич. Я доложил по телефону обстановку… Через некоторое время тов. Щорс и сопровождающие его подъехали к нам на передовую… Мы залегли. Тов. Щорс поднял голову, взял бинокль, чтобы посмотреть. В этот момент в него попала вражеская пуля…»

В заметке Квятыка нет упоминания ни о пулемете, ни о железнодорожной будке, ни о направлении полета пули, оборвавшей жизнь начдива. И все же главная ценность его рассказа не в этом, хотя досаду исследователя на отсутствие в публикации столь важных подробностей можно понять. Короткая газетная заметка позволила установить имена людей, присутствовавших при роковом выстреле, которых Дубовой почему-то не называет. Не исключено, что с определенной целью. Ограничение кем-то круга лиц, сопровождавших Щорса, до одного человека, которым являлся сам Дубовой, могло быть сознательно направлено на укрепление в массовом сознании версии о пулеметном выстреле с железнодорожной будки. А если учесть, что уже в первые дни после гибели Щорса наряду с официальной версией — убит случайной пулей — упорно ходила и другая, приписывавшая выстрел своим, то говорить правду о таком количестве людей, находившихся рядом с начдивом, значило бы давать пищу для распространения и усиления подозрений. Выходит, если легенда об одном человеке, сопровождавшем Щорса на передовую, где-то и кем-то отрабатывалась, значит, было что скрывать?

Таким образом, дело приобрело неожиданный оборот. Кроме Дубового, так сказать, «законного» свидетеля, длительное время считавшегося единственным, обнаружилось еще двое, находившихся вблизи Щорса. Наименее известна и наиболее темна из них личность Танхиля-Танхилевича Павла Самуиловича, двадцатишестилетнего одесского щеголя и пройдохи, умевшего сносно говорить по-французски и по-английски, закончившего гимназию, ставшего летом 1919 года политинспектором реввоенсовета 12-й армии. Через два месяца после гибели Щорса этот хлыщ поспешно исчезает с Украины и объявляется на Южном фронте, уже в качестве старшего цензора-контролера военно-цензурного отдела реввоенсовета 10-й армии. Сторонники версии о причастности политинспектора к убийству Щорса (в марте 1989 года в республиканской газете «Радянська Украина» прямо сказано, что Щорса застрелил Танхиль-Танхилевич с санкции реввоенсовета 12-й армии) считают это звеньями одного замысла: те, кто его планировал, постарались упрятать подальше исполнителя.

Киевская «Рабочая газета» опубликовала недавно отрывки из написанных в 1962 году, но не печатавшихся по известным причинам воспоминаний генерал-майора С. И. Петриковского (Петренко). В момент гибели Щорса он командовал отдельной кавбригадой 44-й дивизии. В записках генерала содержится ряд ценных свидетельств, имеющих касательство к расследуемой нами истории. Особенно важны его оценки поведения и личности П. С. Танхилевича. Оказывается, комбриг тоже сопровождал Щорса на передовые позиции!

«30 августа, — пишет еще один неожиданно объявившийся свидетель, — Щорс, Дубовой, я и политинспектор из 12-й армии собрались выехать в части вдоль фронта. Автомашина Щорса, кажется, ремонтировалась. Решили воспользоваться моей…

Выехали 30 днем. Спереди сидели Кассо (шофер) и я, на заднем сидении — Щорс, Дубовой и политинспектор. На участке Богунской бригады Щорс решил задержаться. Договорились, что я на машине еду в Ушомир и оттуда посылаю машину за ними. И тогда они приедут в Ушомир в кавбригаду и захватят меня обратно в Коростень.

Приехав в Ушомир, я послал за ними машину, но через несколько минут по полевому телефону сообщили, что Щорс убит… Я поскакал верхом в Коростень, куда его повезли.

Шофер Кассо вез уже мертвого Щорса в Коростень. Кроме Дубового и медсестры, на машину нацеплялось много всякого народа, очевидно — командиры и бойцы.

Щорса я видел в его вагоне. Он лежал на диване, его голова была сильно забинтована.

Дубовой был почему-то у меня в вагоне. Он производил впечатление человека возбужденного, несколько раз повторял, как произошла гибель Щорса, задумывался, подолгу смотрел в окно вагона. Его поведение тогда мне казалось нормальным для человека, рядом с которым внезапно убит его товарищ. Не понравилось только одно… Дубовой несколько раз начинал рассказывать, стараясь придать юмористический оттенок своему рассказу, как он услышал слова красноармейца, лежащего справа: «Какая это сволочь с ливорверта стреляет?..» Красноармейцу на голову упала стреляная гильза. Стрелял из браунинга политинспектор, по словам Дубового. Даже расставаясь на ночь, он мне вновь рассказал, как стрелял политинспектор по противнику на таком большом расстоянии…

Эта нарочитость повторения достигла своей цели. Я начал думать о политинспекторе, стрелявшем рядом со Щорсом в момент его гибели.

…Я больше не видел политинспектора. Он в тот же день уехал в штаб 12-й армии. Мне товарищи даже называли его фамилию. Она у меня записана…

Это был человек лет 25–30. Одет в хорошо сшитый военный костюм, хорошо сшитые сапоги, в офицерском снаряжении. В хорошей кобуре у него находился пистолет системы «браунинг», никелированный. Я его запомнил хорошо, так как этот политинспектор, будучи у меня в вагоне, вынимал пистолет, и мы его рассматривали. По его рассказам, он родом из Одессы. Проходя по российским тюрьмам, я насмотрелся на уголовников. Этот политинспектор почему-то на меня производил впечатление бывшего «урки». Не было в нем ничего от обычного типа политработника. Приезжал он к нам дважды. Останавливался у Дубового. Его документ, что он политинспектор, я видел своими глазами…»

Далее следовало такое, от чего перехватило дыхание и участился пульс. Генерал С. И. Петриковский (Петренко) сделал сенсационное заявление о том, что выстрел, которым был убит Щорс, раздался после того, как замолк пулемет на железнодорожной будке! Бывший командир отдельной кавбригады из дивизии Щорса допускал даже возможность случайного, неумышленного убийства. Политинспектор волновался, а может быть, и струсил. Первый бой. Возбуждение. Свой случайно убил своего. Бывало. Что тогда? Свои разберутся. Быть может, даже под суд отдадут. Но при неумышленном убийстве всегда все-таки потом поймут.

Итак, в противовес Дубовому утверждается, что пуля просвистела, когда петлюровский пулемет уже умолк. Кстати, это не единственное свидетельство. Более того, имеются даже напечатанные, притом в солидных московских изданиях, и что уж совсем невероятно — при жизни Сталина. К ним мы еще вернемся, а сейчас дослушаем до конца бывшего комбрига С. И. Петриковского (Петренко).

«При стрельбе пулемета противника, — старается быть педантичным старый рубака, — возле Щорса легли Дубовой с одной стороны, с другой — политинспектор. Кто справа и кто слева — я еще не установил, но это уже не имеет существенного значения. Я все-таки думаю, что стрелял политинспектор, а не Дубовой. Но без содействия Дубового убийства не могло быть… Только опираясь на содействие власти в лице заместителя Щорса — Дубового, на поддержку РВС 12-й армии, уголовник совершил этот террористический акт… Я думаю, что Дубовой стал невольным соучастником, быть может, даже полагая, что это для пользы революции. Сколько таких случаев мы знаем!!! Я знал Дубового и не только по Гражданской войне. Он мне казался человеком честным. Но он мне казался и слабовольным, без особых талантов. Его выдвигали, и он хотел выдвигаемым быть. Вот почему я думаю, что его сделали соучастником. А у него не хватило мужества не допустить убийства…

…Бинтовал голову мертвого Щорса тут же на поле боя лично сам Дубовой. Когда медсестра Богунского полка Розенблюм Анна Анатольевна (сейчас она живет в Москве) предложила перебинтовать аккуратнее, Дубовой ей не разрешил.

По приказанию Дубового тело Щорса без медицинского освидетельствования отправлено для погребения…

…Дубовой не мог не знать, что пулевое «выходное» отверстие всегда больше, чем «входное». По его же рассказу, он видел рану Щорса, Щорс умер на руках у него. Так что же он пишет, что пуля вошла спереди и вышла сзади?..»

О том, что все было как раз наоборот — пуля вошла ему в затылок и вышла в висок впервые сказано в изданной в 1947 году в Москве книжке «Повесть о полках Богунском и Таращанском». Бывший боец щорсовской дивизии Дмитрий Петровский вопреки версии Дубового уверял, что в момент, когда пуля сразила Щорса, вражеский пулемет уже молчал, так как был уничтожен нашей артиллерией. Известна фамилия артиллериста — Хомиченко, который, по словам Д. Петровского, саданул четыре снаряда в будку или сарай, откуда строчил пулемет. Когда бойцы бросились к разрушенному сараю, они увидели разорванного в клочья пулеметчика и части пулемета, выведенного из строя снарядом за несколько минут до смерти Щорса. Трудно переоценить важность свидетельства артиллериста Хомиченко для следствия, если бы оно проводилось.

Когда был уничтожен пулеметчик: до гибели Щорса или после? Если артиллеристы били по будке после того, как Щорс получил смертельную дозу свинца, можно допустить, что пуля выпущена с крыши этой злополучной будки. Если четырьмя снарядами, о которых говорит Д. Петровский, саданули раньше, а после известия о смерти Щорса пушки огня не открывали — значит, стрелять с крыши было уже некому. К сожалению, материалов дознания по факту нелепой смерти Щорса нет, как нет и акта медицинского освидетельствования тела погибшего. К тому же С. И. Петриковский (Петренко) уверяет, что Дубовой не разрешил медсестре перебинтовать голову Щорса.

Как Д. Петровскому удалось печатно опровергнуть версию Дубового — до сих пор остается неразгаданной тайной. Но волна слухов и недоумений, поднятая нашумевшей «Повестью о полках Богунском и Таращанском», была столь высокой, что для ее возвращения в официальные берега вынуждены были пойти на рискованный шаг и произвести эксгумацию останков. Могилу обнаружили лишь в 1949 году. Вот истинная причина многолетних поисков места захоронения Щорса, а не обращение сербов, как объяснили наивной Ольге Александровне. Результаты судебно-медицинской экспертизы были таковы, что испуганные идеологи не придумали ничего другого, кроме сурового указания о прекращении обсуждения обстоятельств гибели Щорса. В соответствии со сценарием, разработанным в верхах, началось гневное осуждение «Повести о полках Богунском и Таращанском». Справедливости ради следует признать, что в эту шумную пропагандистскую кампанию втянули и ветеранов-щорсовцев. «Зачем ворошить прошлое? — вопрошали они. — Зачем через столько лет бередить наши раны?» Впрочем, на осуждение именно самими щорсовцами строптивого автора рассчитывали особо. Словом, свои должны расправляться со своими. Знакомый почерк, не правда ли?

Что ж, устроители осуждения «вредной» книги порядком преуспели. Они добились того, что замолчали даже самые неугомонные, догадывающиеся о правде. Но ведь шила в мешке не утаишь. Едва началась хрущевская оттепель и появилась возможность безбоязненно обсуждать вопросы недавнего прошлого, как жгучая тайна гибели Щорса всплыла снова. И снова с неожиданной стороны. Возмутителем спокойствия на этот раз был умерший в 1951 году авторитетный военачальник — генерал-полковник Е. А. Щаденко, занимавший в Гражданскую войну высокую должность члена реввоенсовета Украинского фронта. В пятом номере журнала «Советская Украина» за 1958 год появилась посмертная публикация Щаденко о Щорсе, где впервые обрисована та непростая обстановка, которая сложилась вокруг начдива-44 в последние недели его жизни. Щаденко, например, прямо говорит о том, что были вокруг Щорса люди, которые ненавидели его за непримиримое отношение к мелкобуржуазной расхлябанности, разгильдяйству. Они объявили Щорса «неукротимым партизаном», представляя его в канцелярских сферах наркомата как «противника регулярных начал», внедрявшихся в армии. «Новое командование, присланное из центра, — с горечью вспоминал престарелый генерал-полковник, — стало подозрительно относиться к Щорсу. «Угодники», создавая мнение, старались дискредитировать начдива. Новый член реввоенсовета 12-й армии Аралов не раз приезжал в дивизию, чтобы лично проверить, насколько Щорс «неукротим»… Оторвать Щорса от дивизии, в сознание которой он врос корнями, могли только враги. И они его оторвали».

Намек более чем прозрачный. Несправедливость обвинения усиливается другими свидетельствами, в частности, приведенными в уже известной нам документальной повести Юлия Сафонова и Федора Терещенко записками члена КПСС с 1915 года, бывшей работницы ЦК КП(б)У А. К. Ситниченко. Ее воспоминания хранятся в рукописном фонде Государственного мемориального музея Н. А. Щорса. Вот что рассказывает она о реакции руководителя украинских чекистов М. Я. Лациса на смерть Щорса: «В беседе о положении на Западном фронте совсем неожиданно тов. Лацис сказал:

— Получено печальное известие: вчера убит Н. А. Щорс.

— Как убит? — опросила я.

— Подробности пока не известны. Сообщение из штаба 12-й армии.

Я, никогда не плакавшая на людях, не утерпела и горько заплакала. Тов. Лацис переполошился.

— Ну зачем же плакать? Ах, да… Ведь ты служила в 1-й дивизии у Щорса. Но плакать не надо… Сообщение не проверено, может быть и ошибка… Да и сообщение какое-то странное, — успокаивал он меня. А сам глубоко задумался… — Да, очень странно и непонятно: Тимофей Черняк убит, Василий Боженко отравлен и… Николай Щорс убит. Неужели убит? Просто в голове не укладывается?.. Какая-то зловещая цепочка. И… идет она из штаба 12-й армии. Очень все запутано, непонятно!..»

Тимофей Черняк — командир Новгород-Северского полка. Убит в Ровно при загадочных обстоятельствах. Василий Боженко рангом повыше — командир бригады. Отравлен в Житомире. Четверо суток боролся его крепкий организм, но подсыпанного яда не победил. Оба — ближайшие соратники Щорса, с ними он начинал, к ним успел привязаться. Поговаривали, будто ниточки тянутся в штаб армии. А теперь вот настал черед и Щорса.

Неприязненные отношения, сложившиеся между Щорсом и новым членом реввоенсовета 12-й армии Араловым, подтверждаются, кроме Щаденко, другими источниками. Уже знакомый нам генерал-майор С. И. Петриковский (Петренко) был свидетелем безобразной сцены, разыгравшейся на его глазах, когда доведенный до крайности Щорс снял с себя портупею, пояс с револьвером и бросил их на стол, за которым сидел надменный Аралов, распекавший за что-то начдива. Эта, с позволения сказать, «беседа» проходила в салоне вагона члена реввоенсовета в Житомире, куда был вызван Щорс для очередной «проработки». Обычно сдержанный и хладнокровный начдив вышел из себя, взбешенный высокомерным тоном, демонстрируя свою готовность сдать командование дивизией. Г. Н. Крапивянский, сын командира 1-й Советской украинской дивизии, которого на этой должности сменил Щорс, утверждает со слов отца, что Аралов дважды намечал снять Щорса с поста начдива, но побоялся осуществить это намерение. Уж больно высокой была популярность у бойцов и командиров. Аралов понимал: снять Щорса без шума дивизия не позволит. А провоцировать недовольство было не с руки, поскольку положение в полосе боевых действий армии становилось с каждым днем угрожающим. Как бы там ни было, а фронт от Дубно до Винницы держали щорсовцы. Рядом с ними истекала кровью 44-я стрелковая дивизия, малочисленная, слабая в боевом отношении, сведенная из остатков 1-ой Украинской армии, в командование которой вступил ее последний командарм Иван Дубовой.

При реорганизации военных сил Украины, которые, как читатель помнит, с лета 1919 года вошли в состав Всероссийской единой Красной Армии, дивизию Щорса предполагалось перебросить на Южный фронт. На этом, в частности, настаивал наркомвоенмор Украины Подвойский. Обосновывая свое предложение в докладной записке Ленину от 15 июня, он писал, что, побывав в частях 1-й армии, находит единственно боевой на этом фронте дивизию Щорса, в которую входят лучшие в боевом отношении и наиболее слаженные полки. Кто знает, если бы план переброски на юг был осуществлен, быть может, события имели бы другой оборот. Но борьба за Проскуров затянулась, вывести части из боев было трудно по той простой причине, что их некем было заменить, да и если откровенно говорить, прежнему военному руководству не хотелось расставаться и надежной дивизией с ее командованием.

Иного мнения относительно боевых качеств бойцов и командиров этой дивизии придерживался Аралов. Назначенный членом реввоенсовета 12-й армии, образованной в результате объединения бывших 1-й и 3-й украинских армий, и при каждом удобном случае напоминающий, что назначение его произведено по личному распоряжению Льва Давидовича Троцкого, Семен Иванович уже после кратковременного, не более трех часов, пребывания в дивизии Щорса спешит уведомить могущественного патрона, в аппарате которого работал, о своих впечатлениях. Что можно вынести из непродолжительной беседы в штабе, не побывав на боевых позициях, не встретившись с красноармейцами? Семен Иванович Аралов сумел прийти к выводам, что щорсовцами впору заниматься военному трибуналу. Обвинения, одно страшнее другого, звучали ужасным приговором. Командный состав в большинстве не соответствует своему назначению. Многим место на скамье подсудимых. Командир дивизии считает себя каким-то «царьком». 1-й Богунский полк, его командный состав, как, например, командир полка Данилюк, адъютант Судженко и другие — контрреволюционеры. В частях дивизии развит антисемитизм, бандитизм и пьянство. Богунский полк представляет собой угрозу Советской власти.

Такой вердикт вынес Аралов через две недели после того, как в дивизии побывал Подвойский. Разница в оценках ужасающая. Аралов не отступает ни на шаг от позиции, занятой при первой встрече со Щорсом. Обоюдная неприязнь растет. Аралов продолжает докладывать Троцкому телеграфно и по прямому проводу о «чужих», «подозрительных», «не заслуживающих доверия» командирах-щорсовцах, о «совершенно разложившихся», по его мнению, частях дивизии, которую надо чистить и пополнять командным составом. В первую голову нужен новый начальник дивизии, просит Аралов, подходящего здесь нет. Со здешними украинцами работать трудно, они ненадежны, с кулацкими настроениями, сетует он.

В ответной телеграмме Троцкий требует проведения строгой чистки и освежения командного состава. Примирительная политика недопустима и губительна, подчеркивает председатель Реввоенсовета и наркомвоенмор республики. Сверху смотреть на установившийся порядок преступно, поучает он своего недавнего выдвиженца и доверенное лицо. Здесь хороши любые меры. Надо только неуклонно следовать правилу: сначала решительная чистка командных кадров, а уж потом — чистка красноармейской массы. Начинать — с головки…

Не в эту ли зловещую цепочку — Черняк — Боженко — Щорс, о которой с тревогой говорил руководитель украинских чекистов Лацис, воплотилось требование Льва Давидовича? По всему видно, Семен Иванович Аралов ревностно относился к выполнению распоряжений своего патрона, сидевшего в Кремле, четко следовал его указаниям. Будучи уже в преклонном возрасте, после смерти своего благодетеля в далекой Мексике, Аралов не изменил отношения к Щорсу, считая его недисциплинированным, не имеющего боевого опыта командиром, который плохо руководил боевыми операциями и являлся виновником почти всех неудач дивизии и даже всей 12-й армии. Своей оценке он остался верным до конца жизни. В 1958 году, правда, сделал модную тогда поправку на культ личности, объяснив синдромом цезаризма необыкновенную популярность Щорса. Но в главном своего видения личности заурядного, ничем не выделявшегося из массы посредственных командиров начдива не изменил. Впрочем, подробнее об этом можно прочитать в ноябрьской книжке журнала «Нева» за 1958 год. Сегодня трудно сказать, является ли публикация состарившегося члена реввоенсовета армии ответом на обвинение, выдвинутое отставным трехзвездным генералом Щаденко в журнале «Советская Украина». Во всяком случае, печатных опровержений на выступление Аралова не последовало.

Юлий Сафонов и Федор Терещенко, на чье документальное расследование о гибели Щорса мы уже ссылались, приводят любопытный штрих. В своей рукописи «На Украине 40 лет назад (1919)» Аралов как бы между прочим заявляет: «К сожалению, упорство в личном поведении привело его (Н. А. Щорса. — Н. З.) к преждевременной смерти». Что это? — спрашивают авторы. — Проговорился Аралов? Или перед нами все та же попытка мотивировать и как-то оправдать преступление? По мнению исследователей, как бы там ни было, но круг замкнулся. Вопросов у них больше нет.

С этим можно согласиться, если исходить из того, что личность Щорса стоит в одном ряду с такими однозначными фигурами Гражданской войны, как Сорокин, Муравьев и другие деятели карьеристского, авантюрного типа. Аралов пытался изобразить его именно таким — бесшабашным партизанским атаманом, а его войско причудливым скопищем вооруженных людей, где все перемешалось, все кричало, требовало, дралось, стреляло, перебегало из одной группы в другую, наступало, отступало, митинговало. Какую картину хотел получить Троцкий, такую ему и рисовал Аралов. Но мы-то знаем и другие оценки — Антонова-Овсеенко, Подвойского, Щаденко, других крупнейших военных авторитетов того времени. Подвойский, например, лично посетивший дивизию, в беседе с корреспондентом газеты «Красная Армия» с большой теплотой говорил, что среди начальников и командиров выделялись во всех отношениях Щорс и Боженко, пользующиеся большим авторитетом. «В их частях железная дисциплина, — отмечал наркомвоен Украины. — Красноармейцы сражаются с революционной энергией, несмотря на тяжелое материальное положение».

Система атаманства и батьковщины, конечно же, на Украине существовала и после объединения ее вооруженных сил с российской Красной Армией. Атаманщина жила еще и в 1920 году. На то были свои причины — и исторические, и национальные, и экономические. Не принимать их во внимание мог только оторванный от реальностей смутного времени человек. Аралов судил о событиях на Украине огульно, заданно, не хотел замечать островков дисциплины и сплоченности среди безбрежного разгула партизанщины. Докладывать Троцкому в Москву о начавшемся до него процессе стабилизации в военной среде было невыгодно, куда как удобнее увязать тенденцию к свертыванию разгула и вольницы со своим именем. А тут перед глазами Щорс — живой укор лукавству Аралова, его неслыханной дезинформации.

Если, действительно, идея об устранении Щорса родилась в штабе 12-й армии, то кому первому пришла мысль избавиться от него? Кто был исполнителем? Танхиль-Танхилевич, как считает газета «Радянська Украина»? Дубовой, о причастности которого недвусмысленно намекает отставной однозвездный генерал Петриковский (Петренко)? Если последний приводит косвенные свидетельства подозрительного поведения заместителя Щорса, то П. Крапивянский предъявляет ему прямые обвинения в убийстве. Мол, сделал он это вполне осознанно, о чем прекрасно знали Аралов и другие лица в штабе 12-й армии. Более того, они молча одобрили его действия, назначив вскорости командиром дивизии взамен убитого.

Уточним — это произошло 23 октября 1919 года. Почти два месяца Дубовой был отстранен от командования дивизией. Его положение было странным; находясь в дивизии, он был как бы не у дел. В течение двух месяцев из дивизии не вылезали различные комиссии. Одну из них возглавлял член реввоенсовета 12-й армии Сафронов. Слухи и предположения, упорно ходившие среди щорсовцев, проверяли особый отдел армии и ЧК Украины. Бойцы и командиры с нетерпением ждали правды о гибели Щорса. Однако назначением Дубового на пост командира дивизии (не восстановлением в прежней должности, а повышением!) все точки над «i» были расставлены. Невиновен.

И тем не менее вопросы остались. Дубовой в момент гибели Щорса был его заместителем, и если командование армией приняло решение не только об отстранении его от должности, как полагали ранее, а о более серьезной санкции — отчислении из дивизии, о чем стало известно совсем недавно, то, очевидно, для этого должны быть серьезные основания. Что конкретно инкриминировали Дубовому, когда отчисляли из дивизии, остается только догадываться, ибо по прошествии времени никаких документов, которые прояснили бы эту крайне запутанную историю, не сохранилось. На сегодняшний день историки располагают двумя предположениями. Первое: отчисление было связано с отсутствием медицинского свидетельства о смерти Щорса, умершего, как мы знаем, на руках Дубового. Правда, специалисты по истории Гражданской войны находят это предположение неубедительным. В те жестокие годы, когда человеческая жизнь ровно ничего не стоила, вряд ли такая пустая формальность, как отсутствие бумажки о врачебном освидетельствовании погибшего, пусть он был и начальником дивизии, могла обернуться столь крупными последствиями для его заместителя.

Второе предположение вытекает из заключений многочисленных комиссий, приезжавших в дивизию. Согласно исследованию Крапивянского, проверяющие «убедились в отсутствии преступления с контрреволюционными целями в чрезвычайных обстоятельствах, связанных с гибелью Щорса». Эту формулировку можно прочесть по-разному. Ведь сколько лет подряд всем внушали, что любое преступление, совершенное по приказу носителей Великого Идеала, ненаказуемо и похвально. Разве виноваты те первые наивные головы, которые истово верили, что ложь во имя торжества Светлого Будущего праведна.

На этой ноте вполне можно было бы поставить точку. Чем не концовка в духе модного сегодня разброса мнений, ненавязывания авторской точки зрения? Однако искушенные в тонкостях восприятия людьми новой информации специалисты предупреждают: свобода сслова, как и гастрономия, не должна перекармливать, надо, чтобы и здесь, прочитав книгу или газету, человек испытывал легкое чувство голода. Последуем же мудрому совету и попытаемся разобраться напоследок во взаимоотношениях Щорса и Дубового, что весьма немаловажно для выяснения причин рокового выстрела.

В самом деле, в силу каких обстоятельств он оказался заместителем, помощником, как тогда называлась эта должность, Щорса? Ведь мы помним его по высоким постам: начальник штаба армии, командарм. В последний раз мы видели Дубового в качестве начальника 44-й стрелковой дивизии, сведенной из остатков 1-й Украинской армии, в командование которой вступил он, ее последний командарм, могучий, бородатый здоровяк. 44-я дивизия истекала кровью рядом с 1-й Украинской советской дивизией Щорса. Обе дивизии отходили, оставляя шаг за шагом землю, недавно отнятую, политую своей кровью. Отступление крушило дух войск, самые стойкие отбивались из последних сил.

Сохранился текст переговоров между Щорсом и командующим 12-й армией Семеновым — бывшим генералом старой армии, добровольно перешедшим к красным. Узкие листы истлевшей телеграфной ленты донесли правду о том, почему Дубовой оказался в роли заместителя Щорса, отмели досужие вымыслы, приписывающие Щорсу интриги в высших штабах, узурпацию власти, диктаторские замашки.

Дата переговоров — 19 августа 1919 года. До рокового выстрела остается 10 дней.

Щорс. У аппарата начдив 1-й, начдив 44-й и военком 44-й. Создавшееся положение на фронте обеих дивизий не дает возможности исполнить ваш последний оперативный приказ. Части окончательно измотаны, босые и голые, до настоящего времени не снабжены, продолжают отходить. Связь с Шепетовкой отсутствует, судьба ее неизвестна. Только свежие части могут спасти положение. Просим указать стратегический отход обеих дивизий…

Командарм. Какие резервы имеются в 1-й Украинской дивизии?

Щорс. Кроме разоруженного Нежинского полка, который сейчас не боеспособен, я ничего не имею.

Командарм. Во имя революции надо просить бригаду задержать противника от быстрого продвижения вперед в тот самый момент, когда все войска республики начинают наступление на важнейшем фронте. Судьба сражения генерального рождается не здесь. Надо собрать невероятное усилие и задержать врага… Повторяю, каждый день, выигранный вами, для нас дорог… Имейте в виду, что Коростень имеет громадное значение для разгрузки Киева, а потому необходимы сверхчеловеческие силы, чтобы не дать этот узел противнику…

Щорс. Товарищ Семенов, дабы поднять боеспособность и уничтожить деморализацию, страх в частях, необходимо соединить обе дивизии в одну, из которых выйдет мощная боевая единица. Дивизия четырехбригадного состава, при наличии двух полков кавалерии. Имея в виду наличие тех реальных работников, как политических, так и технических, мы с полной уверенностью можем сказать, что дело облегчится, и мы сумеем ценою нечеловеческих сил создать сильную, мощную боевую единицу, с одним мощным штабом и одним мощным снабжением. При наличии свежих сил в виде пополнения с уверенностью скажу, что я, Щорс, выведу весь тот сумбур, который получился. Мы пришли к такому заключению и уверены, что иного исхода быть не может, и вы с этим согласитесь.

Командарм. Сообщите намеченных начальников и какие части сводятся в бригады.

Щорс. Сегодня к 12 часам, если вы дадите согласие, проект будет вам представлен. Как вы, в принципе согласны с этим?

Командарм. Я вполне согласен.

В тот же день, 19 августа, войскам 12-й армии был объявлен приказ о слиянии 44-й стрелковой и 1-й Украинской дивизий. Начальником вновь сведенной — 44-й дивизии назначен Щорс, его помощником (заместителем) Дубовой. Истомленные боями, обескровленные, войска 44-й дивизии встали под Коростенем, преградив дорогу рвавшемуся к Киеву врагу.

Как видим, интриг со стороны Щорса не было. Вопрос об объединении двух дивизий решался с обоюдного согласия, гласно. В разговоре по прямому проводу с командармом участвовали Дубовой и его военный комиссар. В интригах можно скорее заподозрить Дубового — ему пришлось побывать и в роли командарма, и начальника штаба армий. Можно представить, сколько влиятельных приятелей и дружков завелось у него за это время.

Нелепы обвинения Щорса в украинском национализме — он ведь белорусом был. Дед Микола, крестьянин, все силы вложив в скупую белорусскую землю, нестарым еще лег в нее и сам. Отец девятнадцатилетним пареньком выехал из Минска чугункой и сошел на маленькой станции Сновск. Сюда, на сухие, здоровые места Черниговщины повалило немало умельцев-белорусов. Вокруг станции и депо бурно шла застройка.

Историки были потрясены, когда совсем недавно узнали о белорусском происхождении Щорса, которого, как известно, было велено считать «украинским Чапаевым». Узнали правду — и вот уже отметены наветы, которые шлейфом тянулись за его именем почти семьдесят лет. А сколько еще потрясений ожидает исследователей, когда откроются, наконец, двери всех архивов? Придирчиво просеивая факты биографии Щорса сквозь сито тогдашних идеологических представлений о личности народного героя, с которого должны брать пример миллионы простых людей, в тридцатые годы безжалостно выбрасывали все, что хоть в какой-то мере могло повредить созданию мифологизированного образа, безупречного во всех отношениях.

Плоды тех праведных трудов мы пожинаем сегодня. Стыдливое замалчивание некоторых эпизодов жизни Щорса, искусственное выпрямление его биографии обернулось сегодня, когда стали просачиваться непубликовавшиеся ранее сведения, ниспровержением с пьедестала. Прошлое жестоко мстит, если с ним обращаются вольно, в угоду сиюминутным амбициям. Когда и где Щорс вступал в партию? Место и дата называются разные. Действительно ли он учился четыре года в Черниговском духовном училище, о чем в официальных биографиях вообще не упоминалось, а затем в Полтавской духовной семинарии, которая стыдливыми биографами подменялась учительской семинарией? Верно ли, что он никогда не был штабс-капитаном, а все его военное образование сводилось к четырем месяцам в Виленском военном училище, переведенном в 1916 году в Полтаву? Кто на самом деле был организатором и первым командиром Богунского полка: Щорс или двадцатилетний А. С. Богунский, расстрелянный без решения трибунала между 27 и 31 июля 1919 года по приказу Троцкого, который обвинил его, члена партии с мая 1917 года, начальника штаба звенигородско-повстанческих отрядов, командира бригады перед бесславной гибелью в том, что два полка бригады самовольно снялись из Полтавы? Случайно ли, что за три месяца до провозглашения Сталиным Щорса «украинским Чапаевым» тогдашний председатель Реввоенсовета и нарком обороны СССР Ворошилов в газете «Красная звезда» зачислил Богунского в ряды бандитских атаманов, хотя политически юный комбриг был реабилитирован в 1920 году? В честь кого был назван «полк имени т-ща Богуна» — винницкого полковника Ивана Богуна, сподвижника Богдана Хмельницкого, или в честь его, большевика Богунского, которого называли Богуном? Могло ли слово «товарищ» быть употреблено рядом с именем деятеля несоветской эпохи?

Это вопросы или примеры лжи во имя системы? Той, которая убеждала: ни за что отвечать не придется. И щедро одаривала наемников, преуспевающих в государственной науке выпрямления истории.

Приложение № 5:

Из открытых источников

Послесловие внука Щорса А. А. Дроздова

(Щорс Александр Алексеевич — в прошлом сотрудник внешней разведки КГБ, ответственный секретарь газеты «Комсомольская правда», главный редактор газеты «Россия», предприниматель. Живет в Москве.)

Мне было легко в детстве. Я ничего не выдумывал, мне никто не подсказывал. Просто играл в деда. Не в революцию, не в Чапаева, а в своего собственного семейного героя — Щорса.

Его имя нависало над нашей семьей и как благословение, и как проклятие. Почти вся мужская линия — военные. Кого провернуло в мясорубке Второй мировой без остатка, кого проглотила предвоенная тьма. Жена героя была арестована. Кто-то остался на обочине славы. И никто из нас не увидел зарю коммунизма.

Когда кончились детские игры с отцовским кортиком, который почитал я прославленной саблей, — пришло понимание тайны. Она свято хранилась в доме, но давала о себе знать нечаянно брошенным словом, взглядом, именем…

А тайны, в общем-то, нет.

Без нимба святого от Революции, которым окружил его Сталин, судьба Щорса — судьба человека чести.

Его корень дал такой мощный сгусток крови в одной нашей семье, что ничто происходящее в России сегодня меня не пугает. Жизнь наладится. Дети выберут себе для игр новых героев.

Что поделаешь, так устроен мир. В общем, справедливо и жестоко устроен.

Только нужно-то — держаться правды.

Часть 5

Подозрительный диагноз

«Я ваш должник…»

Заведение Мейера Зайдера, открытое им до революции, устояло и при Временном правительстве. Когда к власти пришли большевики, дела предприимчивого пройдохи пошатнулись настолько, что впору было думать о закрытии, а самому молиться, чтобы не расстаться со свободой. Сменившие большевиков деникинцы весьма благосклонно отнеслись к промыслу, которым занимался Зайдер, и в немалой степени способствовали его возрождению. Пика расцвета заведение Мейера, или как его еще называли, Майорчика, достигло, когда одесские бульвары заполнились молодыми людьми в экзотической форме греческих, французских, английских, румынских солдат и офицеров, которые всерьез и надолго оттеснили не столь щеголеватых петлюровцев и даже неотразимых польских легионеров.

Недостатка в выгодной клиентуре не было, и Майорчик молил своего бога, чтобы приятная иностранная речь как можно дольше звучала под цветущими одесскими каштанами. Конечно, предпочтение отдавалось экипажам с дредноутов, стоявшим на одесском рейде, которые обслуживались в первую очередь и по высшему разряду. Но содержатель увеселительного заведения не отказывал в услугах и соотечественникам, особенно если они были в форме деникинской армии, с контрразведкой которой в Одессе считались. Поэтому, когда однажды в полдень на пороге дома, где обитали предназначенные для наслаждений за плату южные красавицы-смуглянки, появился могучего телосложения артиллерийский капитан, хозяин был с ним столь же предупредителен и улыбчив, как с иностранным клиентом. Правда, слегка смущало то обстоятельство, что гость пожаловал слишком рано, но ведь кто поймет этих военных, может, на фронт ночью отбывают, вот и прислали загодя квартирьера — места застолбить.

«Где у вас ключ от чердака? — повелительным басом произнес вошедший. — Дайте его сюда!..»

Майорчик испуганно взглянул на гостя, хотел было возмутиться, но вид капитана-артиллериста явно не располагал к выяснению цели визита. Поняв это, Зайдер дрожащими руками протянул ключ. Капитан подбросил его вверх, ловко поймал и, сопровождаемый хозяином, обратился к нему с последней ступеньки лестницы: «Надеюсь, вы поняли, что сегодня к вам не заходил ни один капитан?»

Весь остаток дня владелец публичного дома провел в мучительных раздумьях. Не сразу, безусловно, но все же он догадался, кто посетил его заведение. Имя знаменитого бессарабца было на устах у всей Одессы. Его произносили кто с ужасом, кто с восхищением. Молва приписывала ему дерзкое нападение на тюрьму и освобождение арестованных большевиков-подпольщиков, диверсии на железной дороге, изъятие крупных партий оружия и переправку его партизанам за Днестр. К вечеру до ушей Мейера Зайдера долетел и вовсе невероятный слух: неуловимый налетчик средь бела дня напал на деникинскую контрразведку и устроил там жуткую перестрелку, но ушел невредимым, прихватив с собой груду секретных документов. Налетчик был облачен в форму артиллерийского капитана.

Майорчик слыл в Одессе весьма удачливым человеком. Его супруга, до замужества завсегдатай городских панелей, была обладательницей бесценного бриллиантового колье и, пребывая в хорошем настроении, не раз хвасталась бывшим подружкам, что, если бы не шаткость положения в Одессе, в которой частенько постреливали, они с муженьком были бы счастливыми обладателями шикарного особняка с видом на море. Соблазн увеличить и без того немалое состояние был настолько острым, что Зайдер несколько раз порывался двинуть в контрразведку, которая после нахального налета неуловимого бессарабца установила за его поимку крупную денежную сумму. И каждый раз инстинкт самосохранения, а может, и природная трусость удерживали его от опрометчивого поступка.

Ближе к полуночи «капитан» спустился с чердака. Изысканным слогом героев Вальтера Скотта поблагодарив хозяина пикантного заведения за оказанное гостеприимство, он попросил у него гражданскую одежду, предложив взамен свою военную форму. Майорчик от блестящего капитанского мундира отказался, быстро сообразив, какие неприятности могут его ожидать, если мундир налетчика, которого наверняка кто-либо заметил во время перестрелки, обнаружит деникинская контрразведка. Цивильный костюм, хоть и с большим сожалением, он вручил незнакомцу. Тот быстро переоделся, вынул из портфеля парик, который прихватил с собой, отправляясь на операцию, и водрузил его на свой круглый, совершенно голый череп. Парик изменил внешность гостя до неузнаваемости. Перед Майорчиком стоял дородный, холеный господин с барственными манерами. Прощаясь, он неосмотрительно бросил фразу, которую Майорчик, к сожалению, не забыл: «Я ваш должник…»

Семь лет спустя, в ночь на шестое августа 1925 года, Мейер Зайдер выстрелом из маузера уложил своего должника — легендарного героя Гражданской войны, комкора, удостоенного трех орденов Красного Знамени и революционного почетного оружия Григория Ивановича Котовского. Именно он был тем самым «капитаном», который нашел кратковременное убежище в увеселительном заведении Майорчика после успешного налета на деникинскую контрразведку.

«Предательски убит…»

Подлинное имя убийцы сорокачетырехлетнего полководца тщательно скрывалось свыше шестидесяти лет. Более того, в десятках книг, энциклопедий, справочников оно вообще не упоминалось. В первой Советской энциклопедии, например, о гибели Котовского сказано так: «Предательски убит в совхозе «Чабанка». Формулировка 1937 года без изменений воспроизведена в БСЭ 1953 и 1965 годов. Что касается более поздних изданий, то они представляют собой образчики чудесных метаморфоз. Так, в Большой Советской Энциклопедии, выпущенной в 1973 году, сведения о том, где и как погиб Котовский, отсутствуют совсем. Приведенная там туманная формулировка «Похоронен в Бирзуле» (ныне город Котовск Одесской области. — Н. 3.) повторена и в Советской Военной Энциклопедии, изданной в 1977 году. Линия, проводимая официальными источниками, находит свое отражение и в историко-беллетристической литературе. Вот как говорится о гибели Котовского в посвященной ему книге из серии «Жизнь замечательных людей», вышедшей сравнительно недавно — в 1982 году: «Вечером 5 августа 1925 года он был на костре у лузановских пионеров. Затем провел какое-то время с отдыхающими на вечере, а когда возвращался домой к жене и сыну, его жизнь оборвала пуля, выпущенная безжалостной рукой из маузера».

Пять типографских строк, отведенных в двухсотстраничной книге обстоятельствам гибели видного полководца Гражданской войны, только усиливают недоумение от недосказанности. «Его жизнь оборвала пуля, выпущенная безжалостной рукой из маузера…» Кому принадлежал маузер? Кто он, безымянный убийца? Почему он поднял оружие на Котовского? Ответов, увы, нет.

А вдруг их можно найти в других книгах, вышедших до того, как из Большой Советской Энциклопедии убрали упоминание о том, что Котовский был предательски убит в совхозе «Чабанка»? Пожалуй, самым авторитетным свидетельством в этом смысле могут быть воспоминания жены Котовского, прошедшей с ним всю Гражданскую. Изданная в 1958 году небольшим тиражом, всего три тысячи экземпляров, да еще в Кишиневе, пятидесятистраничная брошюрка под заголовком «Верный сын советского народа» тем не менее оказалась едва ли не единственным источником, из которого можно было наконец узнать, что такое Чабанка и почему Котовский оказался там летом 1925 года.

Согласно рассказу Ольги Петровны, врача по специальности, с которой Григорий Иванович познакомился в поезде по пути на фронт и вскорости женился на ней, в июле 1925 года Котовский впервые получил отпуск. Еще в 1924 году он стал часто страдать приступами желудочно-кишечных болей. Один из таких приступов случился в Киеве. Профессор Яновский, предположив язвенную болезнь, предложил Григорию Ивановичу лечь в клинику на обследование. Но приступ прошел, и Котовскому, как обычно, некогда было заняться собой. Тогда жена втайне от мужа сообщила командующему Украинским военным округом о состоянии здоровья Котовского, и согласно постановлению военного совета ему предписано было выехать в Москву для всестороннего обследования состояния здоровья.

Консультации профессоров, лабораторные и рентгенологические исследования заняли около двух недель. Язвенная болезнь была исключена, а установлен невроз кишечника, возникший от тяжелой неврастении.

От поездки в санаторий Григорий Иванович отказался. Зачем куда-то ехать, если можно отдохнуть с семьей поблизости, благо море недалеко. Фрунзе посоветовал ему съездить в военный совхоз «Чабанка» под Одессой, где накануне летом отдыхала его семья.

В совхозе «Чабанка» находился небольшой дом отдыха человек на тридцать. Котовскому приготовили отдельный домик. Стоял он на отшибе, отдельно от других. Место было глухое, и это беспокоило Ольгу Петровну. По ее словам, еще до их поездки на отдых органами ГПУ дважды были задержаны диверсионные террористические группы, направлявшиеся в Умань, где стоял штаб второго кавалерийского корпуса, для убийства Котовского. Здесь же недалеко проходила граница, что особенно страшило Ольгу Петровну. Поэтому она приняла кое-какие меры предосторожности: достала ручной пулемет, прикормила совхозных собак. Когда Котовский засыпал, а спал он на веранде, она вставала и садилась у окна, прислушиваясь к каждому подозрительному шороху.

Хотя Котовский хорошо отдохнул, стал спокойнее и укрепил нервную систему, ему тем не менее отпуск продлили. Однако он решил ехать домой, в Умань: жена была беременна, до родов оставался один месяц. Да и дела требовали присутствия в корпусе; вскоре предстояло расставание с любимыми бойцами и командирами, впереди маячило новое назначение, слухи о котором все более усиливались. Теперь известно, что они были небеспочвенными. А ведь люди, знавшие правду, хранили глухое молчание более шестидесяти лет. Многие унесли с собой тайну, в которую были посвящены, в могилу, боясь за себя и своих близких. И все-таки правда вылезла, одолев эпоху унизительного безгласия и безмолвия.

Но всему свой черед. К высокому перемещению Котовского и планирующемуся переезду в Москву мы еще вернемся. А сейчас продолжим рассказ Ольги Петровны о том трагическом дне, когда Григория Ивановича не стало. Приведем это место полностью, ибо оно исключительно важно, поскольку является по сути единственным опубликованным у нас свидетельством очевидца. «5 августа Котовский был на костре в Лузановском пионерском лагере и вернулся около 9 часов вечера, — вспоминает она. — Отдыхающие решили устроить нам проводы. Собрались около 11 часов ночи. Котовский с неохотой пошел, так как не любил таких вечеров, да и был утомлен: он рассказывал пионерам о ликвидации банды Антонова, а это для него всегда значило вновь пережить большое нервное напряжение.

Вечер, как говорится, не клеился. Были громкие речи и тосты, но Котовский был безучастен и необычайно скучен. Часа через 3 стали расходиться. Котовского задержал только что приехавший к нему старший бухгалтер Центрального управления военно-промышленного хозяйства. Я вернулась одна и готовила постель.

Вдруг слышу короткие револьверные выстрелы — один, второй и затем мертвая тишина. Как электрическим током пронзила мысль: «Это выстрелы в него». Я побежала на выстрелы, крича: «Что случилось?» Ни звука в ответ. У угла главного корпуса отдыхающих вижу распластанное тело Котовского вниз лицом. Бросаюсь к пульсу — пульса нет. Кричу: «Люди, скорее на помощь, Котовский убит!»

Услышав выстрелы у себя под окном, отдыхающие спрятались и только на мой зов вышли. Котовского внесли в столовую, я осмотрела маленькую ранку в области сердца. Признаков жизни не было, да и не могло быть, так как пробита была аорта и смерть наступила мгновенно.

До приезда следственных органов, заперев столовую, я вернулась на дачу. Силы оставили меня, и я села на веранде. Подходит начальник охраны сахарного завода, прибывший в Чабанку несколько дней тому назад. Бросается передо мной на колени: «Спасите меня, вы были матерью для всех в корпусе, будьте и мне матерью, спасите меня, я убийца».

Я могла только сказать: вон отсюда.

Он ушел. Я собрала все свои силы и побежала к директору совхоза. Рабочие бросились искать убийцу, и конные догнали его, уходящего берегом моря по направлению к Одессе.

К вечеру мы привезли Котовского в Одессу.

Одиннадцатого августа траурная Одесса провожала Котовского в последний путь в Бирзулу, где он в первые дни революции формировал красногвардейские отряды; там решено было его похоронить».

Как видим, фамилия убийцы не фигурирует и в воспоминаниях вдовы Григория Ивановича, вышедших из печати при ее жизни Ольга Петровна скончалась в 1961 году. Но зато здесь мы обнаруживаем ценную подробность: должность убийцы. Ольга Петровна называет его начальником охраны сахарного завода.

Речь идет о Перегоновском сахарном заводе близ Умани, который восстанавливали конники Котовского. Его корпус имени Совнаркома Украины стал на квартиры, раскинувшись на многие десятки километров в районе Умани, Гайсина, Крыжополя. С 1922 года у Советского государства не было фронтов, и красным командирам приходилось самим ломать головы над тем, как одеть и накормить бойцов. С этой целью и создавались ВПО — военно-потребительские общества, перед которыми ставилась задача не только снабжать войска необходимыми товарами, но и производить их. Котовский активно ратовал за подсобные хозяйства, предприятия и мастерские в частях своего корпуса. Бездействовавший сахарный завод в Перегоновке осмотрел лично и пришел к выводу, что восстанавливать его стоит. Заключил договор с крестьянами на контрактацию посевов сахарной свеклы. Успех был небывалый: после расчета с крестьянами и рабочими в распоряжении ВПО корпуса осталась солидная прибыль — 30 тысяч пудов сахара высшего сорта. На совещании работников сахарных заводов в Москве тогдашний председатель ВСНХ Ф. Э. Дзержинский ставил в пример работу Перегоновского завода. Выходит, начальник охраны этого предприятия — убийца Котовского? Как его фамилия?

Имя стрелявшего в комкора не называется и в более ранних книгах. «Нелепый и бессмысленный выстрел неожиданно прервал кипучую жизнь Котовского. Он погиб во цвете сил, полный жажды борьбы, готовый отдать свою жизнь для победы социалистической революции. Имя его навсегда войдет в историю классовой борьбы, как имя преданного солдата коммунизма, отдавшего все свои силы во имя лучшего будущего грядущих поколений», — такими словами заканчивается книга С. Сибирякова и А. Николаева, изданная о нем для молодежи в 1931 году. Сталинская интерпретация прошлого набирала силу: вместо исторических фактов — идеологические клише, вместо представляющих человеческий интерес подробностей — обтекаемые формулировки.

Неужели ни в одном печатном источнике так и не фигурирует имя убийцы? Я был уже готов утвердиться в этом мнении, как вдруг совершенно неожиданно в библиотеке ЦК КПСС в одном из запертых на замок шкафов обнаружил пожелтевшую от времени тридцатистраничную брошюру малого, размером карманного блокнота формата. От недостатка воздуха и солнечного света она почти истлела и буквально расползлась у меня в руках, едва только я извлек ее из хранилища, куда она была заточена, судя по инвентарному номеру и дате на штемпеле, в 1929 году. Брошюра вышла в 1925 году, сразу же после смерти Котовского, в серии «Дешевая библиотека журнала «Каторга и ссылка». Этот журнал выпускался издательством Всесоюзного общества политических каторжан и ссыльных поселенцев. И общество, и его издательство по указанию Сталина были распущены.

Сохранился ли чудом еще где-нибудь подобный экземпляр, сказать трудно. Поистине библиографическая редкость! На предпоследней страничке читаю, не веря своим глазам: «В ночь на шестое августа, в тридцати верстах от Одессы, в совхозе Цупвоенпромхоза «Чабанка» начальник охраны сахарного завода конкорпуса Майоров выстрелом в грудь из маузера предательски убил Григория Ивановича Котовского». Майоров! Вот она, фамилия. Но почему ее нет в издании 1931 года? Текстологическое сличение показало, что тридцать страничек С. Сибирякова полностью, без правок, вошли в совместную с А. Николаевым книгу о Котовском для молодежи. В новое издание не попало только имя убийцы и детали трагедии в Чабанке. Вместо них появился цветистый, пустопорожний абзац, абсолютно не персонифицированный. Его можно вписать в некролог любому революционеру-большевику. Видно, С. Сибирякову, отсидевшему с Котовским не один год в тюрьме, специально «придали» в соавторы человека, который знал, как теперь надо писать о революции и Гражданской войне.

Итак, промелькнув однажды незаметно в одной-единственной тоненькой брошюрке карманного формата почти много лет назад, имя, кстати, не подлинное, убийцы крупного командира Гражданской войны никогда больше не появлялось на страницах советской печати. А как в зарубежной?

В 1990 году издательство «Молодая гвардия» выпустило книгу Романа Гуля «Красные маршалы» — впервые на родине автора, которую он покинул в 1919 году. Некоторые его книги, в частности, «Ледяной Поход», «Белые по Черному», в двадцатых годах выходили в Советской России. Что касается «Красных маршалов», то по поводу первого раздела о Тухачевском, выпущенного им отдельно в Берлине издательством «Петрополис» в 1932 году, И. Эренбург сказал, что эту книгу Советы не простят ни автору, ни издателю. В 1933 году в том же «Петрополисе» вышла книга Р. Гуля о других советских маршалах — Ворошилове, Буденном, Блюхере, Котовском.

Роман Борисович Гуль скончался в США в 1986 году, немного не дождавшись часа, когда его отнесенная к антисоветской литературе книга вышла в Москве. Живой и правдивый свидетель почти 80-летней истории России, он остро чувствовал необходимость донести до своего народа всю полноту исторической правды.

Глава, в которой описаны последние дни красного маршала, небольшая, всего несколько страничек, называется просто, без вычурности: «Смерть Котовского». Р. Гуль приводит слова, сказанные на похоронах над могилой Котовского его соперником по конной славе и популярности Семеном Буденным и комментирует их так: можно подумать, что Котовский убит на поле сражения. Нет, интригует читателя многоопытный автор, смерть члена трех ЦИКов и популярнейшего маршала темным-темна.

Далее приводится историческая аналогия. В 1882 году в гостинице «Англетер» внезапно умер знаменитый генерал М. Д. Скобелев. Он был человеком рискованного и бурного темперамента, связанный с неугодными правительству течениями. Несмотря на его огромные заслуги перед государством, все знали, что царь, двор, сановные военные круги ненавидели Скобелева. И вот вокруг смерти популярного вождя поползли слухи, что «белый генерал» отравлен корнетом-ординарцем.

«Но кто же убил «красного генерала»? — задает вопрос Р. Гуль. — Из маузера несколькими выстрелами в грудь Котовского наповал уложил курьер его штаба Майоров».

Из московского источника русифицированная фамилия убийцы перекочевала в книгу, первоначально вышедшую в Берлине! И только 65 лет спустя мы узнали подлинную фамилию стрелявшего в Котовского — не Майоров, а Мейер Зайдер, не курьер его штаба и не адъютант, а бывший владелец публичного дома в Одессе, а тогда, в 1925 году, начальник охраны Перегоновского сахарного завода.

Что же толкнуло Майорчика на такой поступок? Цитируем дальше Р. Гуля: «В газетных сообщениях о смерти солдатского вождя — полная темнота. То версия «шальной бессмысленной пули во время крупного разговора», то Майоров — «агент румынской сигуранцы». Полнейшая темнота.

Но был ли судим курьер штаба Майоров, о котором газеты писали, что он «усиленно готовился к убийству и, чтобы не дать промаха, накануне убийства практиковался в стрельбе из маузера, из которого впоследствии стрелял в Котовского»?

Нет, в стране террора Майоров скрылся. Агент румынской сигуранцы? А не был ли этот курьер штаба той «волшебной палочкой» всесоюзного ГПУ, которой убирают людей, «замышляющих перевороты», людей, опасных государству?

О Котовском ходили именно такие слухи.

В смерти Котовского есть странная закономерность. Люди, выходившие невредимыми из боев, из тучи опасностей и авантюр, чаще всего находят смерть от руки неведомого, за «скромное вознаграждение» подосланного убийцы.

Для Котовского таким оказался курьер штаба».

Нельзя не отметить прозорливости Р. Гуля. Он довольно подробно описал похороны Котовского: и салют из 20 орудий в городах расположения 2-го кавалерийского корпуса, и приспущенные над Одессой траурные флаги, и речи красных маршалов Егорова, Буденного, Якира над могилой героя. Именем Котовского назвали один из красных самолетов: «Пусть крылатый Котовский будет не менее страшным для наших врагов, чем живой Котовский на своем коне». Несколько городов постановили именем Котовского назвать улицы. Наконец, пришли предложения поставить вождю красной конницы памятник. Может быть, и поставят Котовскому памятник, делает предположение Р. Гуль, памятники молчаливы, памятники ничего не рассказывают.

Поскрести бронзу

В самую точку попал живший в эмиграции писатель! Поставили Котовскому памятник, и не один. И — сразу же начались канонизация, отсечение всего, что могло бросить тень, превращение мятущегося бунтаря в сладко-сиропную положительную личность. Во множестве посвященных ему книг и кинофильмов он предстает большевиком чуть ли не с пеленок, произносит слова и осуществляет действия, не всегда подтвержденные документами. Перед историками, писателями и журналистами закрываются двери госархивов. Никому не разрешалось подступиться к документам царской полиции, касающимся деятельности Котовского в дореволюционный период. Сейчас ясно почему: во многих из них полиция называла его «бандитом», «главарем шайки» и т. д. В свое время бесследно исчезли и до сих пор неизвестно, сохранились ли где-нибудь материалы суда над убийцей Котовского. Не только имя Мейера Зайдера, но и все обстоятельства, связанные с выстрелом в Чабанке, оказались под запретом. Публиковать эти сведения не разрешалось — из текстов воспоминаний ветеранов-котовцев нещадно вымарывали даже краткие упоминания о деталях трагедии в совхозе под Одессой.

Первым информационную блокаду вокруг тайны гибели Котовского прорвал журнал «Знамя». В 1989 году здесь появилась публикация Виктора Казакова «После выстрела», в которой даны различные версии убийства в Чабанке. Не обойдена вниманием исследователя и та, которая связана с распространявшимися в тридцатые годы слухами об убийстве на почве ревности.

Однажды, пишет В. Казаков, в редакцию газеты «Вечерний Кишинев», где он тогда работал, пришел пожилой человек и, поговорив о своем деле, вдруг сказал: «Котовский погиб на моих глазах, и я могу рассказать, как это было. Нет, не для того, чтобы вы об этом написали, — правда об этой смерти уже давно никому не нужна, расскажу просто так, только для вас».

И вот что он рассказал: «Я был с Котовским в Чабанке. В тот вечер сидели за столом, выпивали. Котовский пришел с незнакомой нам молодой женщиной… Ну, пили водку, разговаривали, время перевалило за полночь, и тут Котовскому показалось, что военный, сидевший напротив него, как-то «не так» смотрит на его новую пассию. Он расстегнул кобуру, достал револьвер и сказал военному: «Я тебя сейчас застрелю». Адъютант Григория Ивановича, зная, что командир слов на ветер не бросает, стал отнимать у него оружие, и во время этой возни раздался выстрел — Котовский сам нечаянно нажал курок, и пуля попала ему прямо в сердце…»

В. Казаков считает, что в словах этого человека не было и малой толики правды, и он сам хорошо знал об этом. Для чего же он тогда все это рассказывал? Чтобы набить себе цену. Ведь самые невероятные слухи о смерти Котовского ходят лишь потому, что до сих пор не рассказана вся правда о трагедии в Чабанке.

Об этом с горечью говорил мне сын комкора Григорий Григорьевич Котовский, ныне ведущий научный сотрудник Института востоковедения, заместитель генерального секретаря Всемирной Федерации научных работников. Маленькому Грише было всего два года, когда он лишился отца. Рождение сына было большим событием в семье Котовских: Григорий Иванович и Ольга Петровна не могли забыть смерти дочерей-двойняшек и мечтали о новом ребенке. О том, что у него появился сын, Котовский узнал, находясь в Москве. Спеша увидеть новорожденного, он помчался на вокзал. Из-за снежных заносов железнодорожное сообщение было прервано. Комкор добрался до Умани, меняя лошадей и дрезины.

Григорий Григорьевич давно бьется над разгадкой тайны гибели отца. Мать с негодованием отвергала досужие домыслы о том, что причиной была ревность. Григорий Григорьевич верит матери, убежден в ее кристальной честности. Ольга Петровна работала корректором рядом с сестрой Ленина А. И. Ульяновой в социал-демократической газете, которую издавал муж Анны Ильиничны Елизаров. Училась на медицинском факультете Московского университета, была любимой ученицей знаменитого хирурга Бурденко. Свою последнюю операцию она сделала в 66-летнем возрасте. Ее уважали все: коллеги, соседи, знакомые. Подозревать маму в неискренности перед ним у Григория Григорьевича нет никаких оснований. Ни разу, даже в самые трудные моменты, а их у нее было немало, Ольга Петровна ни словом, ни намеком не дала повода сыну для сомнений в правдивости рассказов о той страшной августовской ночи.

«Тайна убийства Котовского всегда жила с матерью, — так прокомментировал сын полководца публикацию в журнале «Знамя». — Слухи, порочащие его память (убийство на почве ревности), стали превращаться в официозную версию. В 1934 году, когда мама отдыхала в военном санатории в Кисловодске, она услышала, как об этом со смешком говорили молодые командиры. Узнав, кто перед ними, они смутились, но в свое оправдание сообщили Ольге Петровне, что такую информацию о гибели Котовского распространяет… Политическое управление РККА».

Григорий Григорьевич приводит и такое свидетельство. В 1936 году его мама была участницей съезда жен командного состава Красной Армии, который проводился в Кремле. Во время приема в честь участников съезда к Ольге Петровне подошел маршал Тухачевский и, пристально глядя ей в глаза, сказал, что в Варшаве вышла книга, автор которой — польский офицер — утверждал, что Котовский был убит самой Советской властью. В 1949 году Григорий Григорьевич нашел эту книгу в библиотеке Варшавского университета. Книга была посвящена не только его отцу, но и некоторым другим видным советским военачальникам, и в ней действительно было сказано, что Котовского убила Советская власть, поскольку он был человеком прямым, независимым и, обладая громадной популярностью в народе, мог повести за собой не только воинские соединения, но и массы населения Правобережной Украины. Очевидно, считает сегодня сын комкора, Тухачевский дал матери понять: убийство Котовского имело политический характер.

В 1946 году Григорий Григорьевич случайно встретился со знакомым военным следователем. Тот вел дело захваченного годом ранее в Маньчжурии атамана Семенова. В конце 20-х годов этот следователь, проходивший в Киеве военную службу, бывал в семье Котовского. От него сын Григория Ивановича узнал, что в сверхсекретном архиве органов госбезопасности он познакомился с делом Котовского. Оказывается, еще при жизни его отца, в 20-е годы, в Москву о нем поступали агентурные сведения! Следователь, правда, был весьма уклончив в своих ответах на вопросы сына Котовского и ничего больше не сообщил. Тем не менее у него, заявляет Григорий Григорьевич, как и у покойной Ольги Петровны, нет сомнения в том, что убийство отца — одно из первых политических убийств в стране после Октября.

В чем можно беспрекословно согласиться с Григорием Григорьевичем, так это с его утверждением, что, видимо, только сейчас наступает время, когда будет возможно попытаться восстановить истину. И начинать надо с нового прочтения биографии Котовского, с выяснения причин, почему, несмотря на большие заслуги перед Советским государством, число врагов у Котовского в мирной жизни возрастало с необычайной быстротой. Не потому ли, что в свои сорок лет не перебродил, не угомонился вождь красной конницы, правивший причудливой страной «Котовией», раскинувшейся в десятках городов юга России и Приднестровья? Все, что любил в детстве и юности — авантюру, театральность, браваду, чем жил в разбое на бессарабских дорогах, не ушло, а еще больше укрепилось. Много хлопот у Реввоенсовета с республикой «Котовией». Здесь нет никакого закона, кроме «котовского». Он и вождь, и трибунал, и государство. И в сорок лет Котовский по-прежнему любит эффекты, отчаянность и позу. Таким уж уродился.

Полвека усердно трудились именитые иконописцы от кинематографа, беллетристики, публицистики, создавая образ однозначно положительной личности, лишенной каких-либо недостатков, замалчивая слабости и приукрашивая достоинства. Вот уж в чем — в домыслах — жизнь Котовского как раз не нуждалась. С детства она полна таких захватывающих историй, что любой из них хватило бы на увлекательную книгу. Если, конечно, описывать так, как было на самом деле.

Одесский Робин Гуд

Приключения, казалось, были запрограммированы самой судьбой и подстерегали его едва ли не с самого рождения. Семилетним мальчиком Котовский совершил свое первое воздушное путешествие — упал с крыши одного из зданий винокуренного завода высотой 5–6 саженей. Проболел целый год, и следствием этого падения явилось страшное заикание, которое, правда, со временем уменьшилось. Отец предполагал дать сыну солидное образование, но заикание изменило все планы, и Гриша был отдан в народное двухклассное училище.

Он был нервным, вспыльчивым мальчиком. По словам Р. Гуля, может быть, именно тяжелое детство определило его дальнейшую сумбурную, разбойничью жизнь. В детстве у Гриши были две страсти — спорт и книги. Спорт сделал из него силача, а чтение авантюрных романов и захватывающих драм пустило жизнь по фантастическому пути. Из реального училища Котовский был исключен за вызывающее поведение. Отец отдал его в Кокорозенскую сельскохозяйственную школу. Но и сельское хозяйство не увлекло Котовского, а когда ему исполнилось 16 лет, внезапно умер отец, и, не кончив школы, Котовский стал практикантом в богатом бессарабском имении князя Кантакузино. Здесь-то и ждала его первая глава авантюрного романа, ставшего жизнью Котовского до революции.

Вот как описывает эту драматическую историю М. Барсуков в книге «Коммунист-бунтарь», вышедшей в 1926 году в издательстве «Земля и фабрика» с предисловием Феликса Кона: «…у Котовского происходит личное столкновение с помещиком, у которого он служит. Княгиня Кантакузино, которая теперь служит буфетчицей в «Русском трактире» в Америке, увлеклась молодым, самоуверенно державшимся практикантом. Князь, узнав о чувствах княгини, под горячую руку замахнулся на Котовского арапником. Но Котовский ловким движением обезоружил его и, схватив за пояс, выбросил из конторы, где это происходило. Князь полетел с жалобой в Кишинев. С этого момента Котовский начинает мстить той среде, в которой он вырос. Имение князя пылает, подпаленное Котовским».

В позднейших книгах этот эпизод подается в иной интерпретации. Исчезают личные мотивы. Причиной конфликта молодого практиканта с помещиком становится резкий контраст между каторжным трудом наемных крестьян и беспечной жизнью господ. Прямой по натуре и характеру, Котовский при первой же стычке с требовательным и властным самодуром высказал ему свое презрение. Распетушившийся помещик замахнулся арапником, но не успел опустить его, как Котовский ловким движением обезоружил помещика и выбросил из конторы. Взбешенный князь приказал дворне связать практиканта, избить и ночью выбросить в степи. В другой книжке, вышедшей в семидесятых годах, этот эпизод подается таким образом, будто бы Котовский вступился за крестьян, которым помещик приказал всыпать розог. Мол, молодой практикант выступил против несправедливого наказания и издевательств.

Канонизация образа продолжалась. Многие эпизоды переосмысливались, им давалось совершенно иное, отвечающее пропагандистским задачам того времени толкование. Из некоторых произведений вытекало, что после первого столкновения с самодуром-помещиком Котовский сделался ярым врагом угнетателей и вступил на путь сознательной борьбы с царизмом. Постепенно забывалось, что он, по его собственному глубоко искреннему определению, был «стихийным коммунистом» до Октября и даже тяготел к анархистам. «Вся беда, все несчастье Котовского состояло в том, что он, чуткий к людскому горю, по натуре неспособный мириться с глумлением над народными массами, не столкнулся с теми, кто мог бы направить его на путь революционной борьбы, — писал Феликс Кон в предисловии к книжке М. Барсукова «Коммунист-бунтарь». — Подобно герою Мицкевича, он страдал за миллионы людей, боролся, как умел, как понимал, но до революции лишь отражал в себе бунт народной стихии».

Упрощенное, схематичное изображение Котовского, начавшееся в тридцатые годы, пошло, конечно же, от «Краткого курса истории ВКП(б)», где были перечислены имена некоторых героев Гражданской войны, уже к тому времени покойных, а потому и не опасных новому диктатору. Хотя нет, все началось гораздо раньше. Методологической основой характеристики Котовского в «Кратком курсе» послужило, безусловно, короткое письмо Сталина «О тов. Котовском», опубликованное в украинском журнале «Коммунист» в 1926 году. Оно заслуживает того, чтобы быть процитированным полностью.

«Я знал т. Котовского, как примерного партийца, опытного организатора и искусного командира, — писал, будто указывая историкам и беллетристам темы их будущих книг, генсек. — Я особенно хорошо помню его на польском фронте в 1920 году, когда т. Буденный прорывался к Житомиру в тылу польской армии, а Котовский вел свою бригаду на отчаянно-смелые налеты на киевскую армию поляков. Он был грозой белополяков, ибо он умел «крошить» их, как никто, как говорили тогда красноармейцы. Храбрейший среди скромных наших командиров и скромнейший среди храбрых — таким помню я т. Котовского. Вечная ему память и слава».

Слово вождя — закон. Вот ученые и крутились вокруг этого целеуказания, не смея переступать за четко обозначенные границы дозволенного. Примерный партиец, опытный военный организатор, искусный командир, польский фронт — вот вам темы, творите! А до Октября — ни-ни. Что? Стихийный протест народа имел многообразные проявления? А вдруг докопается кто-либо, что царские суды зачислили Котовского в «уголовные»? Расправлялся-то он не с министрами, а с помещиками. Вот если бы с министрами — тогда другое дело. Как Семковский. Протестант такого же типа, что и Котовский, не связанный с партией, а смотрите, пальнул из револьвера в министра двора Черевина. Покушение на министра — и был квалифицирован как политический преступник. А Котовский числился в уголовных. Не надо, не поймет народ. Лучше так — польский фронт, примерный партиец и далее по тексту.

Если бы ему сказали в 1904 году, что его назовут примерным партийцем, он бы рассмеялся. Котовский не примыкал ни к одной партии. Он действовал сам по себе. Помогали ему двенадцать отчаянных храбрецов, с которыми он скрывался в лесах. Уже после первого лихого налета полиция была поставлена на ноги. Помещики потеряли сон и увеличили охрану имений. Всюду были расставлены пикеты для поимки смельчаков. А они продолжали налеты. Однажды, окружив в лесу пеший этап крестьян, задержанных за беспорядки и препровождаемых под конвоем в кишиневскую тюрьму, Котовский освобождает их и расписывается в книге старшего по команде: «Освободил арестованных атаман Адский».

Недаром зачитывался фантазиями романов и драм впечатлительный мальчик, стеснявшийся своего заикания и потому проводивший время в одиночестве над книгами. Его называют шиллеровским Карлом Мором, пушкинским Дубровским, бессарабским Зелим-ханом. Он появлялся то тут, то там, выныривал, где его меньше всего ждали. Популярность атамана Котовского росла и ширилась. Его видят даже в Одессе, куда он приезжает в собственном фаэтоне, с неизменными друзьями — кучером Пушкаревым и адъютантом Демьянишиным.

По всей Бессарабии Котовский становится темой дня номер один. Репортеры южных газет неистощимы в описании его похождений. Даже в детективных романах грабители редко отличались такой отвагой и остроумием, как Котовский. Не отстают от репортеров помещичьи жены и дочери. Вот уж кто самые ревностные поставщицы легенд, окружавших ореолом романтичности «дворянина-разбойника», «красавца-бандита», «благородного мстителя». В городах он всегда появлялся в роли богатого, элегантно одетого барина, на собственном фаэтоне — этакий статный брюнет с крутым подбородком. Много спорили о его происхождении — простолюдина за версту видно, он и разговора светского поддержать не в состоянии. А Котовский прекрасно разбирался в тонких винах, музыке, рысаках, спорте, что говорило о хорошем воспитании. Он был остроумным человеком. Это отмечали даже его невольные «клиенты». Вот как описывался, например, «Маленьким Одесским листком» случай, когда Котовский решил оказать помощь крестьянам сгоревшей под Кишиневом деревни.

В один прекрасный день, пишет газета, к подъезду дома крупного кишиневского ростовщика подкатил на собственном фаэтоне элегантно одетый, в богатой шубе с бобровым воротником, барин. Приехавшего гостя встретила дочь ростовщика и сообщила, что папы нет дома. Барин попросил разрешения подождать отца. Барышня согласилась. В гостиной он буквально очаровал ее светским разговором и прекрасными манерами. Барышня провела полчаса с веселым молодым человеком, пока на пороге не появился папа. Молодой человек представился: «Котовский».

Начались истерика, слезы, мольбы не убивать. Как и положено джентльмену, Котовский успокаивает барышню, бежит в столовую за стаканом воды. И объясняет потерявшему сознание ростовщику: ничего особенного не случилось, просто вы, вероятно, слышали, под Кишиневом сгорела деревня, надо помочь погорельцам, я думаю, вы не откажетесь мне немедленно выдать для передачи им тысячу рублей.

Тысяча рублей была вручена Котовскому. А уходя, он оставил в лежавшем в гостиной на столе альбоме барышни, полном провинциальных стишков, запись: «И дочь, и отец произвели очень милое впечатление. Котовский».

Не меньший интерес представляет интервью супруги директора банка госпожи Черкес корреспонденту этой же газеты. Когда Котовский ворвался в их квартиру и потребовал драгоценности, госпожа Черкес в тайной надежде спасти нитку жемчуга, висевшую у нее на шее, будто бы в волнении так дернула, что нитка порвалась и жемчуг рассыпался. Котовский, к изумлению супруги банкира, не унизился ползать за жемчугом по полу. Налетчик по достоинству оценил находчивость хозяйки, одарив ее обворожительной улыбкой и оставив на полу жемчужины.

Атаман Адский

Кто же был Котовский по происхождению? Какова его родословная? На этот счет тоже немало легенд и слухов. Обратимся к наиболее надежному источнику — автобиографии, написанной им собственноручно для Одесского окружного суда 19 сентября 1916 года. Цитируем по оригиналу рукописи: «Происходим мы из дворян Каменец-Подольской губернии. Мой дедушка был офицером и вышел в отставку в чине полковника. В Балтском уезде, Каменец-Подольской губернии, около м. Крутые было большое имение, принадлежавшее дедушке, семья которого состояла из дочери и 5 сыновей, из которых мой отец был самым младшим. Когда дедушка умер, отцу было всего лет 12–13. Вскоре после его смерти имение было продано, так как оставшиеся сыновья не могли вести хозяйство сообща. Один из братьев моего отца служил офицером в 14-й пехотной дивизии в Подольском или Житомирском полку в г. Бендеры, Бессарабской губернии и вышел в отставку в чине подполковника. Семья его, состоявшая из вдовы и 2 дочерей, проживала в г. Хотине, Бессарабской губернии. Каким образом и что заставило отца приписаться к мещанскому сословию г. Балта, Подольской губернии, а также приписать и нас — семью, я объяснить не могу, так как отец об этом никогда ничего не говорил; но моя старшая сестра Софья, по мужу Горская, вероятно, знает эту историю и, кажется, у нее сохраняются некоторые дворянские документы и ордена моего деда.

В конце 70-х годов прошлого столетия одним из крупнейших владельцев Бессарабской губернии Манук-Беем был приглашен для постройки винокуренного завода в имении «Ганчешты», находившемся при местечке Ганчешты, Кишиневского уезда, Бессарабской губернии в 35 верстах от Кишинева, в качестве архитектора брат моего отца Петр Николаевич. Вместе с ним выехал в Бессарабию и мой отец со своей семьей, состоявшей из жены и сына, т. е. моей матери и моего старшего брата Николая. Отец помогал своему старшему брату вести дело постройки винокуренного завода, а после окончания постройки завода стал заведовать машинным отделением, которым заведовал до 1895 года, т. е. до болезни и последовавшей в этом году смерти.

Вскоре после окончания постройки винокуренного завода дядя Петр умер от туберкулеза. Здесь в Ганчештах семья наша прибавилась: родились в 1877 г. сестра Софья, в 1879 г. — сестра Елена, 12 июня 1881 года родился я и в 1883 году родилась моя младшая сестра Мария. От этих последних родов умерла моя мать. Отец наш из любви к нам, детям, несмотря на сравнительную еще молодость, отказался жениться второй раз, и мы, дети, были сданы на руки нянькам и мамкам. Отец по целым дням был занят на заводе, и наше детство проходило под наблюдением личностей, очень мало интересовавшихся потребностями нашей детской души. Я в своей жизни не знал могучей, чарующей, сладкой, несравнимой и ничем не заменимой женской ласки и любви — ласки и любви матери. Суровая судьба и этого меня лишила…»

Далее Котовский рассказывает о своем отце. Пребывание в тюрьме, а именно в это время писалась автобиография, настраивало на грустные воспоминания. Отец предстает из них олицетворением доброты и вместе с тем человеком в высшей степени строгим, даже суровым. Редко на его лице видел кто-нибудь улыбку. Честности он был идеальной и благодаря этому качеству пользовался полнейшим уважением всех своих сослуживцев и владельца имения. Прослужив около 40 лет, отец Котовского умер бедняком. Свою горячую, искреннюю любовь к детям он проявлял очень редко и то в очень сдержанной форме. Скончался он от легочной чахотки, которую схватил во время жесточайшей простуды: пробыв более часа в ремонтировавшемся паровом котле, из которого незадолго была выпущена горячая вода, вылез прямо на сквозной ветер потный и мокрый.

Детство и отрочество, эти самые важные годы в становлении человека, как видим, прошли у Котовского тоскливо. Они не были согреты любовью и лаской матери, к которой, как растение к лучам солнца, стремится душа ребенка. На долю Котовского, как и Орджоникидзе, Кирова, других видных подпольщиков-большевиков, выпало немного радостных дней, которые составляют счастливый удел детства. После смерти отца, когда Грише исполнилось 16 лет и он оказался круглым сиротой, чувство тоскливого одиночества стало еще острее. К этому надо добавить нравственные муки, которые мальчик испытывал от физического недостатка — сильного заикания. Впечатлительный подросток зачитывался книгами о Спартаке и Оводе, казачьей вольнице Степана Разина и самозванце Пугачеве. А тут еще и листовки, запрещенные книги и брошюры. В те годы в Кишиневе еще не было крепкого марксистского ядра революционеров, больший вес имели анархисты, и их литература чаще всего попадалась Котовскому. В воззваниях восхвалялись террор, экспроприация помещичьей собственности. Призывы к тому, чтобы принуждать помещиков и фабрикантов раскошеливаться посмелей да платить пощедрей падали на благодатную почву, подготовленную сумбурным, бессистемным чтением, стремлением подражать романтическим героям авантюрных романов.

Широко известный эпизод из кинофильма «Котовский», когда главный герой входит в кабинет, где находится один из богатейших помещиков Бессарабии, и командует: «Ноги на стол! Я — Котовский!», имеет реальную основу. Конкретным прототипом был владелец крупного имения по фамилии Негруш, который имел неосторожность в кругу кишиневских знакомых хвастливо заявить, что не боится Котовского: у него из кабинета проведен звонок в соседний полицейский участок, а кнопка звонка на полу. Доверенные люди сообщили об этом Котовскому. Он явился к Негрушу среди бела дня за деньгами, произнеся остроумную команду, которая очень полюбилась маленьким кинозрителям и долго звучала в городских дворах и сельских околицах, где многие поколения мальчишек играли в «Котовского».

На мой взгляд, ближе всех к постижению натуры Котовского подошел Р. Гуль. «Ловкость, сила, звериное чутье сочетались в Котовском с большой отвагой, — пишет он. — Собой он владел даже в самых рискованных случаях, когда бывал на волос от смерти. Это, вероятно, происходило потому, что «дворянин-разбойник» никогда не был бандитом по корысти. Это чувство было чуждо Котовскому. Его влекло иное: он играл «опаснейшего бандита» и играл, надо сказать, мастерски».

Прав, пожалуй, писатель и тогда, когда говорит, что в Котовском была своеобразная смесь терроризма, уголовщины и любви к напряженности струн жизни вообще. В подтверждение он приводит такой пример. К одной из помещичьих усадеб подъехали трое верховых. Вышедшему на балкон помещику передний верховой отрекомендовался Котовским: «Вероятно, слыхали? Дело в том, тут у крестьянина Мамчука сдохла корова. В течение трех дней вы должны подарить ему одну из ваших коров, конечно, дойную и хорошую. Если в три дня этого не будет сделано, я истреблю весь ваш живой инвентарь! Поняли?!»

И трое трогают коней от усадьбы. Страх помещиков перед Котовским был столь велик, что никому и в голову не приходило ослушаться его требований. Вероятно, и в этом случае крестьянин получил «дойную корову».

Безнаказанные приключения бессарабского Дубровского становились уже слишком шумным скандалом. Помещиков охватила паника, многие переезжали в Кишинев. За дружиной Котовского по лесам гонялись конные отряды. Иногда нападали на след, происходили перестрелки и стычки котовцев с полицией, но все же поймать Котовского длительное время не удавалось, хотя за него была объявлена крупная награда.

Яростная ловля «благородного разбойника» окончилась конфузом для возглавлявшего отряд конных стражников помощника пристава 3-го участка Зильберга: вместо поимки Котовского он сам был схвачен им. Незадачливый ловец, связанный котовцами, уже прощался с жизнью, но грозный предводитель шайки снова сделал эффектный жест: отпустил пленника с миром, взяв с него честное слово, что он прекратит теперь всякое преследование. Зильберг слово дал, но, поскольку книг о благородных разбойниках не любил, то и правил предложенной честной игры выполнять не стал. Благополучно унеся ноги из устроенной котовцами западни, он путем коварства и провокаций выследил доверчивого потрясателя юга России на конспиративной квартире в Кишиневе, где и схватил героя романтических авантюр и политических экспроприаций вместе с его главными сподвижниками. Разносчики газет в Одессе и Кишиневе срывали голоса, выкрикивая сенсационную новость: Котовский пойман и заключен в Кишиневский замок! Зильберг, вырвавший победу у пристава 2-го участка Хаджи-Коли, тоже охотившегося за Котовским, получил обещанное за поимку атамана вознаграждение — 1000 рублей. Это случилось в феврале 1906 года.

А уже 31 августа во все концы Российской империи полетела секретная телеграмма, в которой сообщалось, что из кишиневской тюрьмы бежал опасный преступник Григорий Котовский. Не все знали, что побег был совершен из специальной камеры, «железной», как называли ее тюремщики, и располагалась она в башне на высоте шестиэтажного дома. К «одиночке» приставили постоянного надзирателя, а во дворе, у башни, выставили дополнительный пост. К одиночному режиму и полной изоляции от живого мира этого необычайной физической силы и железной воли человека, обуреваемого неудержимой жаждой свободы, приговорили после попытки побега — фантастической, «нахальной», как говорил он сам.

План побега скорее смахивал на главу романа Конан Дойля или Вальтера Скотта. В этом весь Котовский — если бежать, то так, чтобы о побеге заговорила вся Россия. М. Барсуков, автор упоминаемой здесь брошюры «Коммунист-бунтарь», не скрывает своего восхищения артистической натурой отчаянного арестанта, хотя и замечает попутно, что более невероятный и несбыточный план, наверное, никому никогда не приходил в голову. Сводился он к следующему. Котовский решил разоружить всю тюремную и воинскую охрану, захватить тюрьму в свои руки, вызвать в тюрьму товарища прокурора, полицмейстера, приставов и жандармских чинов для того, чтобы поодиночке арестовать их и запрятать в карцер. Затем вызвать конвойную команду якобы для производства повального обыска, разоружить ее и, имея в своем распоряжении одежду и оружие арестованных, инсценировать отправку большого этапа из Кишинева в Одессу, захватить поезд и уехать на нем из города. По дороге же скрыться с поезда всей тюрьмой.

Уже на начальном этапе предстояло обезоружить не менее пятидесяти человек. И вот среди бела дня, во время прогулки, арестованные берутся за дело. Слово атамана — закон для товарищей по тюрьме. Двое постучались из одиночки и попросились в уборную. Когда надзиратель выпускал их, котовцы набросились на него и обезоружили. Так был приобретен первый револьвер. Под его дулом сдался надзиратель другого коридора — и так далее. Вскоре вся тюрьма высыпала к корпусным воротам. Но дальнейшее проведение плана сорвалось. Надзиратель, у которого были ключи от последних ворот, успел перебросить связку через ограду. Несколько заключенных перемахнули через стену. Их заметили из находящегося невдалеке от тюрьмы полицейского участка и открыли стрельбу. Когда возглавляемые Котовским арестанты сорвали наконец ворота и высыпали на площадь, навстречу им уже спешили солдаты. Заключенных оттеснили во двор тюрьмы. Многие вернулись назад в свои камеры, некоторые забаррикадировались в коридорах. Раненый штыком в руку Котовский, держа перед собой два револьвера, гордо заявляет:

— Оружие сдам, если приедет губернатор и даст слово, что не будет избиения!

И представьте себе, губернатор приехал! Только тогда Котовский бросил револьверы.

В наказание его поместили в специально отделанную «железную» камеру восемнадцатисаженного тюремного замка. Не помогло — снова побег. На этот раз удачный. Молва облекает его в романтический ореол. Осуществление дерзкого плана связывается с именем некоей дамы, жены влиятельного в Кишиневе административного лица. Она навещает Котовского в тюрьме. Свидания невинны, в этом убеждается присутствующий на них помощник начальника тюрьмы. Чиновник не хочет стеснять влиятельную даму и поворачивается лицом к окну. В этот момент любившая Котовского женщина рискует всем — положением мужа, своей репутацией — и передает заключенному начиненные опиумом папиросы, маленький браунинг, пилку и тугую шелковую веревку, запеченные в хлебе.

После проверки, закурив папиросу, Котовский шагает своими мелкими, быстрыми и твердыми шагами по камере. Здесь же и надзиратель. Заключенный пускает клубы пахучего дыма и похваливает папиросы. Надзиратель, соблазнившись, берет одну из протянутой ему коробки. Котовский устраивается ко сну. Он весь в напряжении и слушает, как звенит тюремная тишина. Надзиратель заснул. Котовский поднялся, перепилил две решетки, выгнул их наружу и, прикрепив шелковую веревку, спустился с высокой башни во внутренний двор. Лишь на рассвете, на третьей смене часовых, увидели висящую веревку и обнаружили исчезновение заключенного.

Полиция, шпики и провокаторы были подняты на ноги во многих городах. А он в это время находился рядышком — в Кишиневе. Правда, пробыть на воле пришлось не больше месяца. Хаджи-Коли накрыл его в доме, где нашел убежище опасный беглец. Увидев вооруженных полицейских во дворе, Котовский внезапно бросился на них, стреляя направо и налево. Это было настолько неожиданно, что стражники опешили. Воспользовавшись их замешательством, Котовский метнулся в переулок, но там подстерегали двое полицейских, одному из которых удалось ранить убегавшего в ногу. Несмотря на ранение, Котовский сшиб с козел проезжавшего извозчика и погнал лошадь. Подвела Котовского доверчивость: через надежных людей передал записку хозяину дома, не подозревая, что именно он привел полицию в первый раз. Адресат снова указал его след Хаджи-Коли. Котовского заковали в кандалы и водворили в замок.

Но тюрьма уже не рада была этому гостю. Он терроризировал тюремщиков. Котовский заявил начальнику тюрьмы, что он не допустит ежедневных личных обысков, и его никогда не обыскивали. У него была невероятная способность подчинять себе людей. Ни на минуту не оставляет его мысль о побеге. И снова несбыточные планы: то восстание всей тюрьмы, то подкоп, который, кстати, велся почти два месяца. Находясь в тюрьме, он был страшен тем, кто сталкивался с ним на воле. Не один помещик просыпался средь ночи в холодном поту, вспоминая несколько строк сообщения в «Бессарабской жизни» о результатах обыска в камере страшного узника: «При обыске в камере, где содержится Котовский, найдены: финский нож, браунинг, веревка в 40 аршин длины и 2 маленьких якоря, кроме того, обнаружен подкоп пола. Котовский содержится в совершенно изолированной камере, у дверей которой постоянно находятся двое часовых. Каким образом эти предметы попали в камеру Котовского, тюремная администрация не знает».

Именитые горожане взывали к следствию, возмущались затянувшимися, на их взгляд, сроками рассмотрения дела Котовского. Суд вполне мог и не состояться: вышедшее из терпения тюремное начальство пошло на сговор с уголовниками, чтобы они убили мятежного арестанта в «случайной драке». Однажды на тюремном дворе разыгралось целое сражение «за Котовского» и «против Котовского». Но «благородному разбойнику» всякий раз везло: он выходил победителем благодаря необычайной физической силе, невероятной способности подчинять себе людей, делая из них своих сообщников.

В апреле 1907 года суд приговорил Котовского к десяти годам каторжных работ и лишению всех прав состояния. Приговор он принял совершенно спокойно, назвав полученный срок пустяками в сравнении с вечностью. Путь в Сибирь, в знаменитую Нерчинскую каторгу, лежал через Николаевскую, Смоленскую и Орловскую тюрьмы, где было немало попыток свести с ним счеты. Но и там подосланные уголовники уходили от него, словно собаки, поджав хвосты. В Нерчинске Котовский работал на приисках, в шахтах, глубоко под землей. Два года готовился он к побегу, и вот отчаянно-смелый план осуществлен. Разбросав могучими ударами двух конвойных, Котовский перемахнул через широкий ров и скрылся в сибирской тайге.

Тысячи верст бездорожья. Благовещенск, Чита, Иркутск, Томск. Явки, липовые документы, нелегальная жизнь. Переезд в европейскую Россию. Работа грузчиком на Волге, чернорабочим на стройках, кочегаром на мельнице, кучером, молотобойцем. Но долгая выдержка чужда Котовскому. И вот он уже на родине, в Бессарабии. Под чужим именем устраивается управляющим к хозяйке большого имения в Бендерском уезде. Никто бы не подумал, что этот добропорядочный, тихий господин и глава отряда, который по ночам совершает лихие набеги на поместья, — одно и то же лицо. Вскоре узнают почерк Котовского, до бессарабских степей долетает весть о его бегстве с каторги, и в Кишинев ловить беглеца прибывает знакомый уже нам Хаджи-Коли, незадолго до этого переведенный в Петербург, в царскую дворцовую охрану.

Снова, в который уже раз, Котовского подводит его излишняя доверчивость и любовь к эффектной позе. Щедро одарив крестьянина-погорельца деньгами на новую избу и домашнее хозяйство, обронил неосторожно: «Бери, бери, не свои дарю. Да брось благодарить — Котовского не благодарят».

Крестьянин обмер: это имя знала вся Бессарабия. Погорелец тем не менее польстился на крупную сумму, объявленную за поимку беглеца, и навел стражников на след нежданного благодетеля. Хаджи-Коли обложил имение темной ночью сильным полицейским отрядом. Помещица, узнав, кто в течение года управлял ее имением, грохнулась в обморок. Котовский решил не сдаваться живым, открыл огонь, но был тяжело ранен и закован в кандалы. «Ни одного арестанта в городе не водили с таким конвоем, как Котовского, — писала газета «Бессарабия», — человек 13 сопровождали его в тюрьму… Весть о том, что Котовского ведут в тюрьму, быстро облетела город, и улицы были запружены толпами любопытных. В ближайшем времени Гр. Котовского отправят в Одессу, где он будет судиться военным судом».

Одесский военный губернатор нажимает на следственные власти, чтобы скорее было закончено дело. Зная, что ему грозит смерть, Котовский предпринимает фантастическую (снова) попытку побега — на этот раз с помощью лестницы, приготовленной из костылей, которые следует удлинить за счет швабр, досок от ящиков и т. д. Записку с подробно изложенным планом побега он выбрасывает на прогулочный двор в надежде, что ее подберут заключенные, которые уже узнали, что Котовский водворен в Одесскую тюрьму. План остался неосуществленным, и 17 октября 1916 года военно-окружной суд постановил: подсудимого Григория Котовского, 35 лет, подвергнуть смертной казни через повешение. Зная, что на этот раз от смерти не уйти, Котовский держался мужественно, и в последнем слове просил об одном — не вешать его, а расстрелять. Однако суд его просьбу проигнорировал, подсудимого ждала петля.

И тут началось еще более невероятное. Поистине этот человек был таким жизнелюбом, что никак не подходил для смерти. В Одессе началось движение некоторых общественных группировок за помилование бессарабского Робин Гуда. Захлопотали писатели, художники, некоторые другие круги, начали выноситься резолюции, посылаться просьбы. Когда день казни был уже совсем близок, генеральша Щербакова добилась невероятного — отложения казни всего на три дня. Оттяжка оказалась судьбоносной для Котовского: как раз в один из этих провидением подаренных дней разразилась Февральская революция. Хотя петля по-прежнему висела над Котовским, поскольку Керенский еще не успел отменить смертную казнь, но появилась надежда. Ее заронил писатель А. Федоров, посетивший узника в его камере смертника и написавший взволновавшую всю Одессу статью «Сорок дней приговоренного к смерти».

История помилования и последующего освобождения Котовского из тюрьмы не менее романтична и экстравагантна, чем другие эпизоды его бурной, яркой жизни. Сторонники версии, которой придерживается и Р. Гуль, полагают, что главную роль здесь сыграл одесский писатель А. Федоров. Когда в Одессу проездом на румынский фронт прибыл военный министр А. И. Гучков и его в гостиницу «Ландо» сопровождал морской министр А. В. Колчак, Федоров добился с ними свидания. Министры якобы отнеслись скептически к ходатайству писателя, но Федоров убедил, что казнить нельзя, ибо революция уже отменила смертную казнь, а оставлять в тюрьме бессмысленно — все равно убежит. И министры согласились, что единственным выходом из положения является освобождение. К Керенскому пошла телеграмма, и от него вернулся телеграфный ответ: революция дарует Котовскому просимую милость.

Прямо из тюрьмы Котовский приехал к Федорову и, взволнованно глядя в глаза, сказал:

— Клянусь, вы никогда не раскаетесь в том, что сделали для меня. Вы, почти не зная меня, поверили мне. Если вам понадобится когда-нибудь моя жизнь — скажите мне. На слово Котовского вы можете положиться.

Пройдет некоторое время, и Федоров бросится к Котовскому. Ему понадобится не жизнь Котовского, а более дорогая жизнь его собственного сына, офицера, попавшего в ЧК. Григорий Иванович широко, по-человечески отплатил своему спасителю — предпринял неимоверные усилия, но сына писателя из рук чекистов вырвал. Р. Гуль попутно замечает, что история Гражданской войны, в которой крупную роль играл Котовский, знает не один человеческий жест этого красного маршала.

Существует и другая версия спасения Котовского от петли. «Маленький Одесский листок», например, так живописал об этом в марте 1917 года: «Супруга главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта Н. В. Брусилова приняла вчера во дворце главнокомандующего на Николаевском бульваре… Григория Котовского. История этого трогательного визита такова…

Суд приговорил Котовского к повешению, и он был переведен в Одесский тюремный замок, где находился на положении «смертника»… Мартовские события раскрыли двери тюрьмы. Одни вышли оттуда навсегда, другие получили возможность отлучиться в город, видеть солнце и слышать свободные речи. В числе последних был и Григорий Котовский. И тут, на воле, он совершенно случайно узнал от корреспондента «Русского слова», кому он обязан жизнью. Это — Н. В. Брусилова. И Котовский решил пойти к ней и поблагодарить ее за то, что он по ее милости ходит в живых.

Вчера в 3 часа дня Котовский и корреспондент «Русского слова» явились во дворец и были тотчас же приняты Н. В. Брусиловой. Котовский, этот крепкий человек, переживший и суд, и каторгу, и смертный приговор, и жизнь в каменном мешке — предпоследнем обиталище «смертника», заметно волновался. Здесь, в этих стенах, что-то делалось для спасения его жизни, тут решалась его судьба.

К Котовскому вышла Н. В. Брусилова и сестра ее Е. В. Желиховская. Котовский взял обеими руками протянутую ему Н. В. Брусиловой руку и крепко пожал ее. Он сказал, что глубоко сожалеет, что так поздно узнал, кому обязан своей жизнью. Н. В. Брусилова ответила, что счастлива тем, что ей удалось спасти хоть одну человеческую жизнь в эти скорбные дни, когда их гибнет так много. Н. В. Брусилова рассказала тут же Котовскому историю его помилования. Получив письмо Котовского, которое произвело на нее сильное впечатление, Н. В. Брусилова написала своему супругу в Ставку подробное письмо о Котовском и просила смягчить его участь, указывая на то, что Котовский за всю свою бурную жизнь все же не пролил ни одной капли человеческой крови, не совершил ни одного убийства. Одновременно Н. В. Брусилова отправила письмо начальнику судной части при Ставке ген. Батову. Ответ от ген. А. А. Брусилова получился очень скоро. Главнокомандующий писал, что он ознакомился с делом Котовского, убедился, что он действительно не убивал, и решил заменить ему смертную казнь вечной каторгой…

Н. В. Брусилова рассказала Котовскому эти подробности, выразила свое удовлетворение деятельностью Котовского в тюрьме (о чем читала в газетах) и спросила — чем может помочь ему в будущем.

Котовский ответил, что личной жизни для него больше не существует. В эти дни освобождения народа он хочет жить для других…»

Скорее всего, писатель А. Федоров и был тем лицом, которое доставило письмо Котовского Н. В. Брусиловой, так взволновавшее ее. Федоров привлекал к этому делу всех, кто мог чем-либо помочь. Вскоре бессрочная каторга была заменена на 12 лет с правом свободного выхода из тюрьмы в дневное время, а еще через несколько недель в связи с обращением Котовского в Одесский Совет с просьбой направить на фронт, его условно освобождают из тюрьмы и направляют в Кишинев в одну из воинских частей. В августе 1917 года Котовский становится рядовым команды пешей разведки 136-го Таганрогского пехотного полка на Румынском фронте. Этой сногсшибательной новости предшествовала другая, о которой говорила вся Одесса: на другой день после выхода из тюрьмы Котовский посетил городской театр и в антракте, покрывая мощным басом шум фойе, объявил, что продает свои кандалы в пользу родившейся русской свободы. Они тут же были приобретены каким-то влюбившимся в свободу буржуем за десять тысяч рублей.

Любитель шика и удали, Котовский недолго форсил по одесским бульварам в алых гусарских чикчирах с позументами, в мягких, как чулки, сапогах с бляхами на коленях и шпорами с благородным звоном. Но и переодевшись во все скромное, фронтовое, он привлекает к себе внимание неординарностью поступков, отчаянной, безрассудной храбростью. За боевое отличие уже в первые дни пребывания на фронте получил Георгиевский крест, а спустя некоторое время производится из рядовых в прапорщики и принимает в командование отдельную казачью сотню.

В дни Октября Котовский участвует в съезде 6-й армии Румынского фронта, избирается членом президиума армейского комитета и присоединяется к фракции большевиков. Не имея еще о них достаточно полного представления, он интуитивно тянется к ним, людям реального действия. Необходимо отметить, что революция и особенно Гражданская война впитали в себя ни с чем не сравнимую силу сырого, бунтарского протеста. Но многие из тех, кто горячо воспринял сначала пафос новых дней, впоследствии предавали революцию или теряли голову на тех ее вершинах, где одержимость энтузиастов нужно было обогатить суровой и зоркой выдержкой революционных солдат. Нелегко давалась эта выдержка, не каждому она была под силу. Муравьев, Махно, Григорьев — сколько было их, возвеличившихся и возвеличенных, чья стихийная сила протестантов-бунтовщиков не только не могла подняться на тесные леса исторической закономерности, но и обратила против нее свою, ущербленную с другого края индивидуальность.

Стремительная карьера

С точки зрения устоявшихся представлений о личности Котовского было бы кощунственно сравнивать его с перечисленными выше людьми. Но если смотреть истине в глаза, то нельзя забывать, что Котовский даже во время Гражданской войны любил утверждать: «Я анархист». Правда, при этом добавлял, что между собой и большевиками разницы не видит. Однако то, что до последнего времени в нем, как в революционном армейском работнике, можно было найти не одну черту, которая была отзвуком его прошлой анархической деятельности, отмечали многие историки вплоть до тридцатых годов. Как уже говорилось в начале этой главы, именно тридцатые годы стали поворотным рубежом, с которого началось канонизирование образа Котовского, изображение его только в розовом свете, чуждым подстерегающей на исторических сквозняках простуды, которой переболели многие мятущиеся души.

«Анархист-кавалерист» Котовский в алых чикчирах, с кавказской шашкой чувствовал себя в стихии разваливающегося фронта, захлестнутого волнами революции, как в отдохновенной ванне. Здесь он попал в плен к белым, которые формировались под командой генерала Дроздова, но счастье снова не изменило Котовскому — бежал. Некоторое время провел в Москве, где по достоинству оценили недюжинные способности, отвагу этого лихого и талантливого человека. По заданию центра он прибывает в занятую белыми Одессу, устанавливает связь с большевистским подпольем. Власть в городе, по улицам которого Котовский так недавно гулял гусаром, менялась с кинематографической быстротой: украинцы, немцы, большевики, григорьевцы. У него фальшивый паспорт на имя помещика Золоторева. Но почерк Котовского скоро узнает вся Одесса. Одно дело громче другого: налеты на банки, экспроприация деникинского казначейства, террор в отношении белой контрразведки. Заметая следы после очередной вылазки, он находит убежище у хозяина увеселительного заведения Мейера Зайдера. И из этого опасного приключения Котовский уходит невредимым.

У него та же изобретательность, та же склонность к красивой позе, то же дерзкое остроумие, что и до революции. То он офицер, то дьякон, то помещик. За выдачу Котовского и его сообщников власти предлагают крупную награду. Полиция и белая контрразведка безуспешно гоняются за ним по всей Одессе. Котовский любит эти хитроумные штуки, риск каждой минуты, трюки, он живет ими. Накануне прихода в Одессу красных Котовский устраивает невиданный авантюрный спектакль: переодетый в форму полковника, вывозит на трех грузовиках из подвала государственного банка различные драгоценности.

Боевая группа, действовавшая под руководством Котовского, с приходом красных пересела на коней. Грозной опасностью на Украине стал головной атаман Симон Петлюра, приведший с собой гайдамаков в лазурно-голубых мундирах. Небольшой кавалерийский отряд начал пополняться и вскоре превратился в кавбригаду, которую влили в 45-ю дивизию под начальством Якира. Кавбригада Котовского славилась железной дисциплиной, что было довольно редким явлением для кровавого, смутного времени, когда жизнь отдельного человека ничего не значила. Слово Котовского было законом, ослушание грозило расстрелом на месте — о решительности комбрига, прошедшего через тюрьмы, каторгу, поединки с уголовниками, полицией и деникинской контрразведкой, ходили суровые рассказы. Но расстрелы пленных, всякая трусливая месть Котовскому были чужды.

Образу «благородного разбойника» он оставался верным всю жизнь. Не изменил своей привычке даже тогда, когда в числе пленных случайно обнаружился Хаджи-Коли — тот самый, с именем которого были связаны все аресты Котовского в дореволюционное время, включая последний, закончившийся вынесением смертного приговора. Опознав давнишнего врага, Котовский не пристрелил его тут же, как ожидал перепуганный пленник, а отпустил на все четыре стороны, мгновенно погасив вспыхнувшее было чувство личной мести.

Четыре месяца в условиях полного окружения бригада Котовского в составе 45-й стрелковой дивизии Якира отбивалась от численно превосходящих войск Петлюры. Недолго отдыхали в Рославле вырвавшиеся из кольца гайдамаков конники — под Петроградом загремели пушки, отражавшие наступление полков Юденича, и кавбригаду Котовского бросили спасать Северную столицу. После разгрома Юденича, в боях против которого отличился Котовский, бригада погрузилась в эшелоны, отправляясь на родной юг, а комбриг свалился в голодной столице в тифу. К нему приставили нескольких врачей, и они выходили его, окруженного уже тогда славой одного из самых боевых командиров красной кавалерии. Провожаемый как герой, защитник красного Петрограда Котовский в подаренной питерскими властями медвежьей дохе и с орденом Красного Знамени на груди тронулся в отдельном купе на юг, в Екатеринослав, где залечивала раны после боев с Юденичем его бригада. К месту расположения своих конников Котовский прибыл с супругой — познакомился в вагоне с едущей на фронт врачом, по дороге женился на ней и привез с собой.

В январе — феврале 1920 года отдельная кавбригада Котовского нанесла сокрушительные удары деникинцам. Как раскаченный тяжелый таран, расчленяла она толщу катившихся от Орла белых войск. На десятки километров в тыл заходили дорвавшиеся до большого дела котовцы, сеяли панику, отбивали обозы. Комбриг становился все более нетерпеливым, приближаясь к Одессе. Широко описан в литературе почти анекдотичный эпизод включения Котовского в телеграфный разговор, который вели между собой штаб белых на станции Раздельная и Одесса. Раздельная предупреждала одесский гарнизон, что Котовский в трех сутках пути от города и что надо предпринять неотложные меры для отражения красной конницы. В конце разговора Раздельная спросила, кто принял сообщение. «Котовский», — ответила Одесса. «Что за шутки в такое время?!» — возмущается в ответ телеграф. «Уверяю, что принял Котовский». Любитель остроумия, шуток, розыгрышей, позы, Котовский никогда не упускал возможности оседлать своего конька.

В тот же день Котовский ворвался в Одессу и, пронесясь галопом по заполненным еще белыми улицам, карьером пошел к Днестру, чтобы зайти в глубокий тыл деникинцев и перерезать им последний путь отступления. В районе Тирасполя он зажал не менее 10 тысяч солдат, офицеров, юнкеров, скопившихся в холодную ночь на снежном берегу Днестра. На ту сторону реки не пускают румыны, от Одессы жмет Котовский. Он предлагает зажатым на льду белым сдаваться в плен. Комбриг принимает пленников именно так, как, вероятно, читал в каком-либо приключенческом романе. Вымахнув на знаменитом Орлике перед строем побледневших пленных и красуясь перед своей тоже выстроенной бригадой, произнес сумбурную речь, о которой свидетели писали, что это речь «необъятной широты» русского человека. И хотя за взятие Одессы грудь Котовского украсил второй орден Красного Знамени, кое-кто из реввоенсовета неодобрительно назвал поведение Котовского в ситуации с белыми на льду Днестра под Тирасполем «дворянско-русским» жестом.

Кавбригада Котовского была отведена на отдых. Но уже через две недели комбриг получил новый боевой приказ и походным порядком двинулся к Жмеринке, навстречу белополякам. Потом были бои у Белой Церкви, совместный с Буденным поход на Львов. Командование фронта — Егоров и Сталин — бросало кавбригаду в прорывы, и уж тут Котовский давал волю русскому красному размаху. Казалось, Львов вот-вот будет взят, осталось несколько переходов, но под самой галицийской столицей конные лавы получили приказ немедленно поворачивать на север, спасать общее положение уже обессиленных под Варшавой войск Тухачевского. По 50 километров в сутки неслась красная конница, но не успела — Красная Армия уже откатывалась от стен Варшавы. Котовскому, привыкшему с гиком, свистом, улюлюканьем, сверкая шашками, нестись победными атаками в прорывах и по тылам противника, пришлось вести тяжелейшие арьергардные бои, прикрывая отступающую красную пехоту от наседающих польских уланов. Котовский и в этих условиях оставался Котовским, умудрялся наносить поражения, сшибал и разметал все на своем пути.

И тогда лучший польский конный корпус генерала Краевского получил приказание истребить стоявшую поперек горла кавбригаду. Ее окружили полным кольцом, зажали в клещи близ Кременца, на лесистом холме — Божьей Горе. От отрезанных конников не было ни слуху ни духу, и командование Юго-Западного фронта исключило из списков боевых единиц бригаду Котовского, считая ее полностью уничтоженной. Из ловко расставленного генералом Краевским капкана, казалось, не могла ускользнуть ни одна живая душа. Если бы не густой лес, котовцы, вероятно, все полегли бы там. Через трое суток непрерывных схваток, потеряв больше половины людей и лошадей, Котовский с большим трудом втащил на гору оставшиеся пушки, тачанки с пулеметами и лазаретные линейки. Пять раз подъезжал к холму польский офицер с белым флагом, предлагая почетную сдачу, и каждый раз возвращался ни с чем. Кончились продукты.

«Братва, — сказал Котовский, низко опустив голову, — простите меня. Быть может, тут моя ошибка, что завел я вас в этот капкан! Но теперь все равно ничего не поделаешь! Помощи ждать неоткуда! Давайте или умрем как настоящие солдаты революции, или прорвемся на родину!»

Улучив удобный момент, Котовский неожиданно бросился на обложивших его поляков. Покрытые кровью, пылью, размахивая обнаженными саблями, бежали вприпрыжку рядом с тачанками обезлошадевшие конники. Вблизи скакавшего Котовского разорвался снаряд, выбил комбрига из седла. Котовский упал без сознания. Бойцы подхватили его, понесли на руках.

Остатки бригады прорвались к своим. Котовского везли в фаэтоне. Врачи, считая контузию очень серьезной, опасались, что рассудок не вернется к нему. Но железное здоровье комбрига, поддерживаемое постоянными гимнастическими упражнениями, выдержало и это испытание. Организм всякого другого человека на его месте, конечно, не устоял бы, но Котовский быстро оправился и уже через три недели возвратился к командованию бригадой.

Увы, были в биографии Котовского и страницы, которые ныне воспринимаются не столь однозначно, как в прежние времена. Замолчать их значило бы поступить вопреки исторической правде. Речь идет об участии Котовского в подавлении антоновского мятежа на Тамбовщине. Сейчас в печати появилось много публикаций о причинах этого крестьянского восстания, о вовсе не одиозной личности начальника уездной милиции Антонова, которого долгие десятилетия называли бандитом, главарем контрреволюционной шайки. Новейшие исторические изыскания, архивные документы свидетельствуют, что причины, приведшие к выступлению тамбовских крестьян против неумело проводимой местными властями продразверстки, кроются гораздо глубже, и только преодолев упрощенные идеологические схемы, можно понять истоки волнений, охвативших всю губернию. Историки, публицисты все более склоняются к мысли, что восстание тамбовских крестьян явилось ответной реакцией на насильственные действия местных властей и по сути было спровоцировано ими.

Новое осмысление причин недовольства тамбовских крестьян, вылившегося в стихийный бунт, вызывает и новое отношение к его усмирителям. Сначала глухо, а сейчас все смелее начали раздаваться упреки в адрес Котовского, чья бригада погрузилась в вагоны и с Украины прибыла в Тамбов для подавления восстания. Котовский, по источникам начала тридцатых годов, залил кровью восставших всю Тамбовщину. Известные нам авторы С. Сибиряков и А. Николаев свидетельствуют, что уже через несколько часов после того, как бригада Котовского выгрузилась в Моршанске, первый полк имел столкновение с бандитами и изрубил их около 500 человек. Совместно с командующим армией Уборевичем Котовский разработал план совместных действий автобронемашин и конницы. Броневики должны были окружить повстанцев и погнать их на бригаду Котовского. План удался блестяще. Главные силы Антонова в количестве свыше пяти тысяч человек, загнанные бронемашинами и другой кавалерийской бригадой, подошли вплотную к Котовскому. После страшного боя, длившегося около пяти дней, как свидетельствуют авторы, котовцы изрубили несколько тысяч человек.

Была ли необходимость в уничтожении такого количества людей, в основном отчаявшихся крестьян, у которых продразверстка отняла все, даже посевной материал? Знал ли благородный защитник бессарабских и украинских бедняков Котовский, чьи головы рубили его отчаянные конники? Вопросы непростые, и ответ, видимо, следует искать в исторических аналогах. Мучился ли подобными угрызениями совести фельдмаршал А. В. Суворов, двинув по приказу просвещенной государыни Екатерины II регулярную армию против крестьянских полков бунтовщика Пугачева?

Что касается Котовского, то он мучился. Сшибать с седел впервые севших на коней деревенских мужиков, не обученных ни верховой езде, ни искусству сабельного боя, — это не его амплуа. Любитель фантазий Пинкертона, одетый в красные штаны и желтую куртку, Котовский не желал крови невинных жертв. Поэтому, когда перед ним поставили задачу уничтожить конную группу сподвижника Антонова кузнеца Ивана Матюхина, укрывшегося в лесу, — Котовский решил выманить главаря хитростью. Фантаст, авантюрист, любитель сильных ощущений, он, казалось, полнокровно жил только тогда, когда рисковал собой.

Котовский узнал, что тамбовские чекисты поймали одного из ближайших помощников Антонова — начальника его штаба Эктова. Вместо расстрела комбриг упросил отдать Эктова ему. По имеющимся сведениям, Матюхин не знал, что Эктов попал в плен, и продолжал думать, что он скрывается вместе с Антоновым. К Эктову приставили восемь котовцев, приказав: при первой подозрительности пулю в лоб. Хотя он и обещал помогать, но вполне доверять ему, конечно, нельзя было.

Во главе сорока отборных всадников, переодетых в казачью форму, Котовский и Эктов, с которого восемь верных котовцев не сводили настороженных глаз, подъехали ночью к одинокому хутору, где жил старик, сын которого был у Матюхина. Хуторянин знал Эктова в лицо. На это и рассчитывал Котовский. Эктов сообщил старику, что идет на помощь Матюхину во главе отряда казаков, которым командует атаман Фролов. Старик вызвал мальчонку-пастушонка, и он поскакал в лес к Матюхину с письмом от Эктова, а под утро привез ответ, в котором Матюхин предлагал встретиться и соединиться через неделю в селе Кобыленка.

Котовский возвратился в распоряжение бригады и попросил Уборевича очистить весь район, прилегающий к лесу, от красных войск, чтобы не спугнуть повстанцев. Ни Уборевич, ни Тухачевский в подробности операции не посвящались: надо было быть очень осторожным, слух о готовящейся экспедиции мог долететь до Матюхина.

Два кавполка срочно шили себе черные круглые смушковые шапки, казачьи кубанки, прилаживали к брюкам лампасы. Своих эскадронных отобранные для операции котовцы учились называть господами есаулами.

На встречу с Матюхиным поехали Котовский и Эктов. По дороге комбриг предупредил напарника: «Отойдешь ли в сторону, мигнешь ли, слово ли скажешь — первая пуля тебе. Живым не дамся!»

Котовский, артист и трюкач, романтик дурманящего риска и славы, великолепно сыграл роль казачьего атамана Фролова. Риск был колоссальный: в любую минуту Эктов мог предать красного комбрига. Но Эктов хорошо знал, что Котовский слов на ветер не бросает. Матюхин поверил и пригласил атамана Фролова в село на встречу со своими приближенными. В просторной избе их ждали около 20 человек. С Котовским было восемь. Началось заседание. Обсудив план нападения на Тамбов, Матюхин предложил отужинать. Принесли самогон, закуску. В самый разгар хмельных речей атаман Фролов вдруг поднялся над столом:

— Довольно! Я не Фролов, я — Котовский!

Он и здесь поступает, как любимые герои в прочитанных книгах, — красиво, эффектно, работая на публику. А ведь мог бы исподтишка разрядить маузер в Матюхина. Котовский не такой. Он не может без позы, без риска.

В избе все застыли от ужаса. Котовский нажимает спуск направленного на Матюхина нагана, курок щелкает… Осечка! Еще щелчок, снова осечка. Три осечки дает наган. Котовский отпрыгивает к стене и начинает отстегивать свой маузер. Разлетелась вдребезги керосиновая лампа, началась страшная схватка. Ворвавшиеся в село котовцы вязали повстанческую верхушку. Матюхин был убит тремя пулями Котовского, двумя пулями в грудь и в правую руку ранен Котовский. Когда его на носилках выносили из избы, велел позвать Эктова:

— Ведь ты же меня куропаткой связанной Матюхину выдать мог. Героем бы у своих стал. А вот не выдал.

Помолчал:

— А ведь я тебя пристукнуть должен. Такой был уговор с ЧК. Ты у них к смерти приговорен.

Эктов побледнел.

— Ладно. Дать ему пропуск на все четыре ветра, — громко приказал Котовский. — Мы с тобой квиты. Езжай.

Президент страны «Котовия»

Странная, своеобразная душа у комбрига Котовского. Не все понимали ее при жизни Григория Ивановича. Не выдержали испытания временем и предпринимаемые после его гибели попытки прямолинейного, одномерного изображения Котовского только как правоверного большевика или только как необузданного анархиста. Столь же малопродуктивны и упражнения в приписывании ему черт исключительно уголовных, на что особенно напирали оказавшиеся в эмиграции потерпевшие от его дореволюционных экспроприаций владельцы бессарабских имений и их потомки. Сложна, противоречива душа у комбрига Котовского, и понять ее — значит понять то время, когда люди еще не были накрепко вписаны в клеточки согласно их происхождению, дореволюционному прошлому, высказываниям в адрес небольшой кучки кремлевских вождей, отношением к которым определялась верность новой идее. Тогда еще не изобрели номенклатуру — чудовищное порождение командно-административной системы, и многие крупные должности продолжали занимать незаурядные личности, выдвинувшиеся благодаря своим выдающимся способностям. Но время этих людей кончалось, они становились ненужными и даже опасными. На смену им шли другие — посредственные, серые, зато послушные и правильные. Не чета Котовскому, который и в сухом приказе мог отчебучить такое, что бойцы повторяли его наизусть. Раздосадованный неладностью дивизии Криворучко на маневрах, комкор собственноручно начертал в приказе по корпусу: «Части товарища комдива З. Криворучко после операции выглядели, как белье куртизанки после бурно проведенной ночи».

Независимый, остроумный, картинно-привлекательный, знающий себе цену, пользующийся колоссальной популярностью в армии и среди населения, он, разумеется, не мог не иметь завистников и недоброжелателей. Огромное число доброхотов постоянно информировали Реввоенсовет и ГПУ о порядках, царивших в «Котовии» — территории, занятой вторым кавалерийским корпусом. В «Республике Котовии» — президент Котовский. Здесь нет никакого закона, кроме «котовского». Он и командир, и вождь, и трибунал, и государство, и партия. Наделенный большим природным умом, Котовский хорошо понимал социальную данность своей эпохи, корни владевших сердцами бойцов партизанских настроений, которые ему ставили в вину в центре. Это были отзвуки «всепозволенческой» бури, стародавней русской вольницы, воскрешенной на полюсах революции. Требовалось некоторое время, чтобы преодолеть атмосферу «Запорожской Сечи», перевести в мирное русло энергию тоскующих в казармах без привычного боевого дела поседевших и молодых рубак-котовцев, не дать красной романтике расцвести авантюризмом.

Котовскому этого времени не дали. «В ночь на 6 августа в совхозе Цувоенпромхоза «Чабанка», в тридцати верстах от Одессы, — сообщалось в опубликованной «Правдой» телеграмме из Харькова, — безвременно погиб член Союзного, Украинского и Молдавского ЦИКа, командир конного корпуса товарищ Котовский». Через 65 лет мы узнали наконец, что убийцей был Мейер Зайдер, в доме которого Котовский когда-то пережидал облаву деникинской контрразведки и откуда ушел, переодевшись в гражданское платье, одолженное у хозяина, неосторожно назвав себя его должником. Спустя пять лет Мейер Зайдер подстерег должника за полночь и выстрелил в него из маузера.

Неужели Котовский, чье слово всегда было законом, на этот раз не сдержал его и, проявив черствость к спасшему его человеку, тем самым вынудил его на безрассудный поступок? Несуразное подозрение отпало сразу же, стоило лишь ознакомиться с перипетиями жизненного пути Зайдера после того, как в 1920 году Советская власть закрыла принадлежавший ему публичный дом. Два года Зайдер перебивался случайными заработками, менял занятия, пока наконец не услышал, на какую высоту взобрался его бывший «должник». Конный корпус Котовского располагался в Умани, и вот в один прекрасный день перед глазами изумленного комкора предстал Мейер Зайдер собственной скромной персоной. Котовский расчувствовался, выслушав горькую историю жизненных невзгод своего невольного одесского спасителя. По-человечески Зайдера можно было понять: два года без постоянной работы, везде отказы. На бирже труда тогда стояли огромные очереди, и Мейеру с его прошлым весьма пикантным занятием при новом высокоморальном строе ничего не светило.

«Остается одно — ложиться вместе с Розочкой живым в гроб», — плакался прогоревший содержатель притона размякшему от одесских воспоминаний Котовскому.

Григорий Иванович приказал назначить своего спасителя начальником охраны Перегоновского сахарного завода. Завод входил в хозяйство конного корпуса, и Мейер, Майорчик, наделенный недюжинной практической хваткой, развернул бурную коммерческую деятельность, помогая Котовскому налаживать быт конного корпуса. О такой должности Майорчик и мечтать не мог, Котовский отблагодарил его щедро, по-царски.

Казалось, ничто не предвещало беды: их отношения были безоблачными. Более того, когда перед окончанием отпуска Котовский вызвал за собой машину, Майорчик приехал на ней из Умани в Чабанку, чтобы помочь беременной супруге командира собраться в дорогу. Во всяком случае, так он сам мотивировал на суде свой приезд в Чабанку. Знал ли заранее Котовский о его приезде или появление начальника охраны завода из-под Умани было полной неожиданностью для Григория Ивановича? Ответ на этот вопрос мог дать только сам Котовский.

Зайдер был схвачен в ночь убийства. Через несколько дней газеты сообщили, что убийство Котовского Зайдер совершил по политическим мотивам, что он действовал по заданию румынской разведки. Суд над ним начался через год — в августе 1926 года. «Версия «преступник стрелял из ревности» на суде не возникала, — писал в журнале «Знамя» В. Казаков, автор книги «Красный комбриг», вышедшей в те времена, когда об обстоятельствах гибели Котовского упоминать в печати не разрешалось. — Сам Зайдер заявил, что убил Котовского потому, что тот не повысил его по службе, хотя об этом он не раз просил командира».

Ну а суд? Суд, выслушав наивный лепет Зайдера, удовлетворился его объяснением! Откуда вдруг такая детская доверчивость у профессиональных юристов?

В нашей истории появляются трудные вопросы…

Странно проходил этот процесс. Со слов вдовы Котовского — о процессе она потом рассказывала детям, — первое заседание вообще показалось ей пустым: прокурор в обвинительном заключении то и дело называл убийцу «агентом румынской сигуранцы», говорил про «злодейский выстрел», судья задавал подсудимому вопросы, не относившиеся к убийству… По словам прокурора, Зайдер имел связь с румынской контрразведкой, но вдова Котовского, хорошо зная убийцу и его отношение к политике, с недоверием и сомнением отнеслась к этому сообщению… С каждым днем у нее возникало все больше и больше вопросов. Почему власти не пресекают грязные слухи, которые уже ползли по Одессе? Почему газеты не расскажут о том, как проходит процесс? Почему, наконец, процесс этот закрытый? Какие государственные тайны могут здесь быть раскрыты?

Дальше — больше. Наступил час, когда был зачитан приговор: Зайдера приговорили к десяти годам тюремного заключения. Соответствовала ли мера наказания тяжести преступления? В том же здании одновременно с Зайдером судили уголовника, ограбившего зубного техника, и суд приговорил его к расстрелу. Человека же, убившего самого Котовского, — к десяти годам?

Романтические приключения и загадочные истории, которые так любил Котовский при жизни, продолжались вокруг его имени и после трагической кончины. В 1928 году, отсидев всего два года из десяти, назначенных судом, убийца Котовского появляется на свободе. О двух годах, проведенных в тюрьме, он отзывается со смешком: какая уж там отсидка, заведовал клубом, в дневное время имел право выхода в город. Смеющийся Майорчик устраивается сцепщиком на железную дорогу в Харькове. Еще через два года на железнодорожном полотне вблизи харьковского городского вокзала обнаруживают труп сцепщика с застывшей усмешкой на лице. Кто-то убил Майорчика и бросил на рельсы, по которым должен был пройти скорый поезд, но он опоздал, и рабочие нечаянно наткнулись на страшную находку. Явная попытка имитации несчастного случая. Кто ее предпринял? Почему надо было убирать единственного человека, знавшего истинную причину трагедии в Чабанке?

Убийц Майорчика даже не искали. По некоторым сведениям, идущим от Ольги Петровны Котовской, однажды ее навестили трое котовцев и сообщили, что Зайдер приговорен ими к смертной казни. Ольга Петровна воспротивилась этому намерению: нельзя убирать Майорчика, ведь только он один знает, как все было на самом деле. Не будучи уверенной в том, что она убедила своих посетителей, вдова Григория Ивановича предупредила командира части, где служили кавалеристы, о ставшем известным ей намерении котовцев ликвидировать убийцу ее мужа. И тем не менее Майорчика убрали.

По мнению В. Казакова, убийство Зайдера, совершенное руками котовцев, не обошлось без участия все тех же неизвестных дирижеров, причастных к устранению Котовского. Сделав свое черное дело, Майорчик должен был уйти из жизни. Для этого его и выпустили из тюрьмы так быстро. Несчастный случай — банальный финал не только этого злодейского замысла. Котовцев, по тому же замыслу, просто спровоцировали на этот шаг. Ни Стригунов, ни Вальдман (фамилия третьего участника казни Зайдера неизвестна) не пострадали.

Несостоявшееся назначение

В этой цепи логических построений немаловажное значение приобретает и тот малоизвестный факт, что М. В. Фрунзе, назначенный в январе 1925 года председателем Реввоенсовета и наркомвоенмором СССР, внимательно следил за ходом следствия по делу об убийстве Котовского. Потрясенный нелепой смертью командира одного из самых крупных и важных соединений РККА, ставшего недавно членом Реввоенсовета СССР и приглашенного на пост заместителя наркомвоенмора, Фрунзе, по-видимому, заподозрил что-то неладное, затребовав в Москву все документы по делу Зайдера. Кто знает, как повернулось бы следствие, какие бы нити потянуло оно и какие бы имена были названы, если бы сам Фрунзе в октябре того же года, через десять месяцев после нового назначения не умер неожиданно на операционном столе? После его отнюдь не случайной смерти документы по делу Зайдера вернули обратно в Одессу, и тамошним следователям уже никто не мог помешать выстраивать нужную кому-то легенду о гибели Котовского.

Нужную — кому? В. Казаков прямо не называет фамилий, но они легко вытекают из следующего заключения: кому был неугоден Фрунзе, тому опасен был и Котовский, которого новый нарком назначил своим заместителем.

Более определенно высказывается сын Котовского, у которого нет сомнений в том, что убийство отца — одно из первых политических убийств в стране после Октября. Кто мог организовать его? Те, на пути которых стоял М. В. Фрунзе. В середине 20-х годов, когда обострилась внутрипартийная борьба и наметились две основные противоборствующие стороны, представляемые Сталиным и Троцким, возникла еще одна, связанная с именами Фрунзе и Дзержинского. Обоих унесла внезапная смерть. Фрунзе высоко ценил военный талант Котовского, продвигал его в высший эшелон военного руководства.

Этого ему не простили.

Пытались найти «язвенную болезнь» и у Котовского. Ее признак якобы обнаружили в Киеве. Срочно вызвали в Москву, уложили в Боткинскую больницу, куда вскоре упекли Фрунзе. Наркомвоенмор скончался на операционном столе. Что касается Котовского, то врачи две недели настойчиво обследовали его. Заподозрив неладное, Котовский сбежал из хирургической палаты и возвратился в свою «Котовию». Тогда приступили к другому плану. И разыграли его как по нотам. Результаты превзошли все ожидания. Что же, был бы спрос, а зайдеры всегда найдутся.

Приложение № 6. Из закрытых источников

Из приказа командующего войсками Тамбовской губернии М. Н. Тухачевского № 0116 от 12 июня 1921 года

«Остатки разбитых банд и отдельные бандиты, сбежавшие из деревень, где восстановлена советская власть, собираются в лесах и оттуда производят набеги на мирных жителей.

Для немедленной очистки лесов п р и к а з ы в а ю:

1. Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газами; точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось.

2. Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов и нужных специалистов…»

Из приказа полномочной комиссии ВЦИК № 171 от 11 июня 1921 г.

«…Банда Антонова решительными действиями наших войск разбита, рассеяна и вылавливается поодиночке. Дабы окончательно искоренить все эсеровско-бандитские корни и в дополнение к ранее отданным распоряжениям, полномочная комиссия ВЦИК приказывает:

1. Граждан, отказывающихся называть свое имя, расстреливать на месте без суда.

2. Объявлять приговор об изъятии заложников и расстреливать таковых в случае несдачи оружия.

3. В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда старшего работника в семье.

4. Семья, в которой укрылся бандит, подлежит аресту и высылке из губернии, имущество конфискуется, а старший работник в семье расстреливается без суда.

5. Семьи, укрывающие членов семей или имущество бандитов, — старшего работника таких семей расстреливать на месте буз суда.

6. В случае бегства семьи бандита имущество его распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать или разбирать.

7. Настоящий приказ проводить в жизнь сурово и беспощадно.

Председатель полномочной комиссии ВЦИК Антонов-Овсеенко

Командующий войсками Тухачевский

Председатель губисполкома Лавров

Секретарь Васильев

Приказ прочитать на сельских сходах».

Из письма Сталина Молотову от 9 августа 1925 г.

(Написано в Сочи, где вождь был на отдыхе. «Тов. Молотов! Письмо прочти Бухарину» — говорится вначале.)

1) Как здоровье Фрунзе?

2) В какой обстановке убит Котовский? Жаль его, незаурядный был человек.

РЦХИДНИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2809

П р и л о ж е н и е № 7. Из открытых источников

Из письма читателя А. Н. Донского автору книги

(Александр Николаевич Донской — доктор геолого-минералогических наук, ведущий научный сотрудник одного из киевских институтов.)

«Об убийце Котовского. Мой отец — Донской Николай Александрович (умер в 1953 г.) — в юности воевал в составе войск Котовского и поддерживал в дальнейшем отношения со своими боевыми товарищами.

По его словам, когда убийца Котовского вышел из тюрьмы (он сидел в г. Харькове), собралась группа котовцев, которые окружили его, а затем разошлись, оставив на земле задушенный труп. Дело замяли».

К. Бобров: «Я был трубачом у Котовского»

(Кирилл Владимирович Бобров — артист эстрады, конферансье. Родился в семье предводителя дворянского собрания в Екатеринославе. Во время Гражданской войны служил у красных, которые расстреляли его отца. Мать со старшим братом остались за границей.)

«Я стал беспризорным, шлялся по югу России. Мне сказали, что в Харькове есть детский приют, я пешком пошел туда и по дороге повстречался с бригадой Григория Ивановича Котовского. За конницей в фаэтоне ехала его жена. Она заметила меня, подобрала. Меня помыли, почистили и отправили в обоз. С этого и началась моя артистическая карьера.

Сначала я чистил картошку, потом меня решили сделать трубачом. Чтобы я не терзал людей своими упражнениями, меня отправляли с лошадьми в ночное. Одна из лошадей, когда я разучивал сигналы, подходила ко мне и начинала слушать. Звали ее Помидором. Когда я выучился трубить, Котовский сказал: «Т-тебе нужна лошадь». Я ответил, что лошадь уже нашел. Он распорядился: «Дайте Помидора т-трубачу».

С этого момента я уже был трубачом. Мне подогнали шинельку. Мне достали сапожки. Меня стали уважать».

(Из интервью журналу «Столица», 1992, № 15)

Часть 6

Споткнувшийся о жезл

Глава 1. Знак беды

Рано утром 23 апреля 1937 года заместитель наркома Михаил Николаевич Тухачевский в безукоризненно сидевшей на нем маршальской форме, источая запах хорошего мужского одеколона, спустился к ожидавшей у подъезда служебной машине.

Водитель, услышав звук хлопнувшей двери, сразу же увидел высокую статную фигуру своего пассажира и поспешно вскочил с места, чтобы загодя открыть дверцу автомобиля.

Тухачевский шагнул к застывшему в приветствии у открытой дверцы водителю, протянул ему руку, чтобы поздороваться, и вдруг, нелепо взмахнув ею, потерял равновесие и растянулся прямо на асфальте, покрытом тонким ночным ледком.

Шофер помог подняться, заботливо спросил:

— Не ушиблись, товарищ маршал?

— Да нет, вроде все в порядке, — смущенно произнес Тухачевский, ощупывая правый бок и сердясь на себя за досадный конфуз. — Наверное, не повезет сегодня. Плохая примета…

Водитель все перевел в шутку. И Тухачевский, войдя в свой кабинет, через несколько минут уже забыл о случившемся с ним происшествии. Маршал окунулся с головой в водоворот наркоматовских дел.

В три принесли папку с документами на визу. Тухачевский переключил телефоны на приемную, отпустил начальника секретариата, как-то странно взглянувшего на него, и раскрыл папку.

По установившейся традиции начальник секретариата формировал стопку бумаг по степени их важности. Наверху всегда оказывались самые срочные. На этот раз первым лежало спецдонесение Ежова, адресованное Сталину, Молотову и Ворошилову.

Тухачевскому в силу его служебного положения приходилось читать и визировать сотни страниц важнейших документов ежедневно. Читал он быстро, схватывая самую суть, зная, где ее искать. Пространные преамбулы, как правило, просматривал беглым, рассеянным взглядом.

«Нами сегодня получены данные от зарубежного источника, заслуживающего полного доверия… — машинально скользнул он глазами по первой строке машинописного текста, собираясь перевести взгляд в конец, где обычно излагалась суть дела, но, увидев дальше свою фамилию, впился в продолжение фразы:…о том, что во время поездки тов. Тухачевского на коронационные торжества в Лондон над ним по заданию германских разведывательных органов предполагается совершить террористический акт».

«Однако!» — недоверчиво хмыкнул Тухачевский. Но то, что он прочел дальше, говорило о серьезности намерений немцев. «Для подготовки террористического акта создана группа из 4 чел. (3 немцев и 1 поляка). Источник не исключает, что террористический акт готовится с намерением вызвать международные осложнения. Ввиду того, что мы лишены возможности обеспечить в пути следования и в Лондоне охрану тов. Тухачевского, гарантирующую полную его безопасность, считаю целесообразным поездку тов. Тухачевского в Лондон отменить. Прошу обсудить. 21 апреля 1937 года».

Тухачевский повертел в руках эту страничку, уже испещренную подписями читавших. В левом углу наискосок знакомым почерком Сталина красные карандашные слова: «Членам ПБ. Как это ни печально, приходится согласиться с предложением т. Ежова. Нужно предложить т. Ворошилову представить другую кандидатуру. И. Сталин».

Бумага уже побывала и у наркома Ворошилова, который наложил резолюцию: «Показать М.Н. 23.IV.37 г. KB». Тухачевский завизировал документ, подумав про себя, что Ежову с его агентурой виднее. Что ж, поездку придется отменить, хотя он уже рассказал о ней домашним. А впрочем, ничего особенного…

И он совершенно спокойно начал читать следующий документ — постановление Политбюро, принятое 22 апреля, т. е. вчера:

«1. Ввиду сообщения НКВД о том, что т. Тухачевскому во время поездки на коронационные праздники в Лондоне угрожает серьезная опасность со стороны немецко-польской террористической группы, имеющей задание об убийстве т. Тухачевского, признать целесообразным отмену решения ЦК о поездке т. Тухачевского в Лондон. 2. Принять предложение НК обороны о посылке т. Орлова на коронационные праздники в Лондон в качестве представителя СССР по военной линии».

ЦК решение принял, ЦК и отменил. Пускай Орлов съездит, посмотрит, как будут короновать Георга VI. Ему, Орлову, это в диковинку. А он, Тухачевский, знает жизнь коронованных особ не понаслышке. И маршал размашисто завизировал документ.

Прошло немногим более двух недель. Уже и Орлов успел возвратиться из Лондона, уже и его сослуживцы перестали развешивать уши в наркоматовских курилках, внимая рассказам побывавшего за границей товарища, как вдруг в тихих коридорах этажей, занятых отделами и службами наркомата, которые курировал Тухачевский, грянул гром.

10 мая Политбюро приняло решение: «Утвердить: 1. Первым заместителем народного комиссара обороны — Маршала Советского Союза т. Егорова А. И., 2. Начальником Генерального штаба РККА — командующего войсками Ленинградского военного округа командарма 1 ранга т. Шапошникова Б. М., 3. Командующим войсками Ленинградского военного округа — командующего войсками Киевского военного округа командарма 1 ранга т. Якира И. Э…. 8. Командующим Приволжским военным округом — Маршала Советского Союза т. Тухачевского М. Н. с освобождением его от обязанностей заместителя наркома обороны».

Решение было принято на основании письма в Политбюро об утверждении новых назначений. С письмом обращался нарком обороны Ворошилов. Обращает на себя внимание невероятная быстрота, с которой это решение принималось. Ворошилов направил письмо 9 мая, а уже на следующий день вышло постановление.

Для Тухачевского такое понижение и перевод в Куйбышев было полнейшей неожиданностью. Никаких предварительных бесед с ним не проводилось, никаких объяснений высылки из Москвы не дано.

Встревоженный маршал понял, что дело худо. Знак надвигающейся беды был и в том, что прежние друзья моментально отвернулись от опального военачальника. Ясность мог внести только сам Сталин. Однако прорваться к нему было не так просто.

И все же чудо свершилось. Как свидетельствует книга регистрации лиц, принимаемых им лично, 3 мая 1937 года он дал аудиенцию Тухачевскому в Кремле. О чем был разговор, неизвестно. Суть состоявшейся беседы не зафиксирована ни в одном документальном источнике. Архивные изыскания пока не дали результатов.

Единственное упоминание об этой встрече удалось найти лишь в справке о проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим военным деятелям в измене Родине, терроре и военном заговоре. Эта справка имела гриф «Совершенно секретно» и готовилась в течение трех лет комиссией КПК при ЦК КПСС под руководством Н. Шверника. Итог трехлетней работы был представлен заказчику — Н. С. Хрущеву — 26 июня 1964 года, за четыре месяца до его смещения.

В названном документе имеется ссылка на сообщение старого товарища Тухачевского, бывшего члена ВЦИК Н. Н. Кулябко, который в 1918 году рекомендовал Тухачевского в партию. В июне 1937 года персональное дело Кулябко рассматривалось в партийной организации, где он состоял на учете. Старому партийцу пришлось держать ответ, почему он способствовал проникновению в партию такого чуждого ей человека, как расстрелянный к тому времени Тухачевский.

Так вот, среди объяснений Кулябко есть такой штрих. Когда он узнал из газет о смещении Тухачевского с поста замнаркома обороны и понижении в должности до командующего Приволжским военным округом, то посетил опального маршала на его квартире. Тухачевский сказал Кулябко, что причиной его перевода в Куйбышев, как сообщили ему в Кремле, является то обстоятельство, что его знакомая Кузьмина и бывший порученец оказались шпионами и арестованы.

В справке Шверника содержится еще одна любопытная деталь. Касаясь обстоятельств отмены поездки Тухачевского в Лондон на коронацию Георга VI, комиссия докладывала Хрущеву: никаких материалов о готовившемся в Англии террористическом акте в отношении Тухачевского в КГБ СССР не имеется. Следовательно, утверждал Шверник, спецсообщение Ежова от 21 апреля 1937 года является сфальсифицированным. Тухачевского не выпустили за границу совсем по другим причинам — его подозревали в организации военного заговора против Сталина.

С тяжелым грузом на душе, обуреваемый самыми мрачными предчувствиями, маршал отбыл в Куйбышев.

Глава 2.

Честное слово

Окончив чтение, Сталин почувствовал невероятную усталость. Ощущение было такое, словно сразу постарел на много лет.

Он закрыл глаза, как бы ограждая себя от этого жестокого мира, от неблагодарных, строивших злые козни людей. Но иллюзию отрешенности удалось сохранить не более минуты.

Опостылевшая, мерзкая действительность вновь ворвалась в жизнь. В дверях кабинета бесшумно появился бритоголовый Поскребышев.

— В приемной Ежов! — хотел доложить он, но, увидев, что Сталин не открывает глаз, попятился назад и тихо прикрыл за собой дверь. За годы совместной работы помощник научился распознавать состояние Хозяина.

— Подождать? — догадался приподнявшийся с кресла тщедушный Ежов.

Поскребышев утвердительно кивнул головой и углубился в свои бумаги.

Ежов снова сел. В руках он держал записную книжку, куда заносил указания и поручения Сталина. Поскребышев, отрываясь от бумаг при каждом телефонном звонке, глядя на маленького наркомвнудела, гадал, какие фамилии появятся в ежовском блокноте после того, как нарком переступит порог большого кабинета.

Однако кнопка вызова молчала.

— У него кто-то есть? — шепотом спросил Ежов, показывая на дверь.

Поскребышев отрицательно помотал головой.

— Значит, думает, — таким же почтительным полушепотом произнес Ежов.

Сталин и в самом деле пребывал в глубоком раздумье. Боль и гнев, горечь и обида клокотали у него в груди. Невидимые постороннему взгляду, они тем не менее раздирали его мозг и сердце. Только одному ему было известно, какой ценой достигались внешняя невозмутимость, умение держаться на людях спокойно и уравновешенно.

Итак, значит, все это не клевета, не наветы, не придворные интриги. Вот и Фельдман вчера признался. Сталин снова подвинул к себе лист, после прочтения которого так расстроился.

«Тт. Сталину, Молотову, Ворошилову, Кагановичу. Направляю Вам протокол допроса Фельдмана Б. М., бывшего начальника Управления по начсоставу РККА, от 19 мая с. г.» Ну уж должность Фельдмана Коля мог и не указывать, разве мы не знаем, кто такой Фельдман… Старается новый нарком, старается. «Фельдман показал, что он является участником военно-троцкистского заговора, и был завербован Тухачевским М. Н. в начале 1932 года».

Среди заговорщиков Фельдман назвал начальника штаба Закавказского военного округа Савицкого, замкомандующего ПриВО Кутякова, Егорова. Это который же Егоров? Ага, начальник школы ВЦИК. Сталин впился глазами в фамилии тех, кто готовил ему смерть: начальник инженерной академии Смолин, замначальника автобронетанкового управления Ольшанский. Ну, эти уже неопасны — вовремя арестованы. К тому же они мелкие сошки.

На свободе остался крупняк: Тухачевский, Якир, Эйдеман. Сталин потянулся за синим карандашом, подчеркнул последнюю строку записки Ежова: «Прошу обсудить вопрос об аресте остальных участников заговора, названных Фельдманом».

Большие настенные часы показывали половину двенадцатого ночи. Ежов, наверное, уже в приемной. В первой половине дня, прочитав протокол допроса Фельдмана, Сталин велел Поскребышеву, чтобы тот передал Ежову: пусть прибудет в одиннадцать тридцать, ему будет сообщено решение по поставленному им вопросу. Назначенное время наступило, Ежов в приемной, а окончательного решения нет.

Шесть дней назад в это же время, в этом же кабинете всегда надменно гордый Тухачевский униженно заверял в преданности.

— Товарищ Сталин, верой и правдой служу вам, партии, советской власти. За вас готов отдать жизнь, — пресмыкался раздавленный понижением маршал.

— Честное слово? — спросил Сталин.

— Честное слово! — не отводя взгляда, произнес Тухачевский.

Сталин после того разговора даже засомневался в достоверности сведений, поступивших на него еще раньше от Ежова. Может, и в самом деле наговаривают на удачливого военачальника завистливые людишки. А может, и ежовские следователи перестарались. Эти костоломы от кого хочешь добьются каких угодно признаний.

Все-таки известный в стране, популярный в армии военный. Победил белых под Симбирском, этого не отнимешь. Тяжелораненый Ленин радовался как ребенок, узнав об освобождении своего родного города. Разбил Колчака и чехов на сибирских равнинах, отчаянно форсировал Уральский хребет. Добил и опрокинул на французские корабли армию Деникина. Беспримерным маршем пришел с криком «Даешь Европу!» к стенам Варшавы. Взял штурмом по льду Финского залива мятежный Кронштадт. И той же весной подавил вспыхнувшую восстаниями поволжскую мужицкую вольницу.

Таким он, конечно, представляется в массовом сознании. Мы же знаем кое-что из его славной биографии такое, о чем он предпочел бы забыть. Но в восприятии народа — он герой, красный маршал, талантливый полководец. И мнение это нелегко изменить.

Ворошилов с тех пор, как стал наркомом обороны, не слазит со своего любимого конька, постоянно напоминая Сталину о том, что Тухачевский был выдвиженцем Троцкого, его любимцем. Именно Лев Давидович приложил руку к тому, чтобы ввести 31-летнего Тухачевского в состав Реввоенсовета республики, председателем которого был сам.

Да, тогда, в годы ожесточенной борьбы с Троцким, это было сильнейшим компроматом. Поэтому Тухачевского после свержения Троцкого отправили из морозной Москвы в жаркий Туркестан командовать округом. Правда, через некоторое время пришлось снова вернуть в столицу — как следствие небольшого компромисса между Сталиным, с одной стороны, и Зиновьевым с Каменевым — с другой. Тухачевский возглавил штаб РККА — по-нынешнему генеральный.

Звезда Тухачевского, вопреки возражениям Ворошилова и Буденного, снова блеснула полным блеском. И снова на непродолжительное время. Клим не мог терпеть рядом с собой воспитанного, образованного начштаба, не замечал и игнорировал его. Нарком действовал сам по себе, а штаб сам по себе. Противоестественность такого положения была очевидна всем членам РВС. В апреле двадцать восьмого Клим трясущимися руками бросил на стол Сталина скомканный лист бумаги:

— Полюбуйся на эти художества. Он уже мне письма присылает!

Сталин аккуратно разгладил лист, прочел. Тухачевский напоминал наркому, что штаб должен быть рабочим аппаратом в его руках, чем, к сожалению, не является.

— Правильное замечание, — промолвил Сталин.

— А что, я этого не знаю? — вспыхнул Клим. — Кто ему мешает быть этим самым аппаратом?

— Наверное, ты, — примирительно ответил Сталин.

— Я? Да он ни разу не предложил своей помощи! С какой стати мне стоять перед ним с протянутой рукой? Перед мальчишкой сопливым? Пусть лучше на своей скрипке пиликает… Тоже мне полководец. Тьфу…

Неприязненные отношения с Тухачевским были не только у Ворошилова. Постоянно на него жаловались старые рубаки Буденный, Дыбенко. Конфликтовал и грамотный Егоров.

Объединившись, они направили Ворошилову письмо с требованием освободить Тухачевского от должности начальника штаба РККА. Торжествующий Клим принес письмо Сталину:

— Читай.

Письмо было категоричным. Под сомнение ставились заслуги Тухачевского в Гражданскую войну, умалялся боевой опыт. Успехи приписывались исключительно покровительству Троцкого, который искусственно раздувал авторитет своего протеже. Давалась уничижительная оценка деятельности Тухачевского на посту начальника штаба РККА. С точки зрения военной обвинения не выдерживали никакой критики. А вот с политической… Готовилась высылка Троцкого в Алма-Ату, от сторонников Льва Давидовича можно было всего ожидать. Кто знает, как поведет себя начальник штаба РККА, которого упорно не хотят признавать видные военачальники Красной Армии, вышедшие из Первой конной.

К чести Тухачевского, он сам понял всю пикантность ситуации, и подал рапорт об освобождении с занимаемого поста. Решение состоялось в мае 1928 года. Ворошилов с Буденным настояли, чтобы и духу ненавистного им «красавчика-дворянчика» в Москве не осталось. Тухачевского заодно отстранили и от научной работы в Военной академии имени Фрунзе, где он руководил кафедрой стратегии.

Снятого начальника штаба РККА направили в Ленинград командовать округом. Не затих. Время от времени бомбардировал наркомат прожектами о военных реформах, об увеличении численности армии, оснащении ее танками, авиацией и артиллерией. Ворошилов бесился, получив очередное послание. Потом нашел оригинальное решение: посылал предложения Тухачевского на рассмотрение штаба, который он недавно возглавлял. Штаб, зная отношение наркома к автору записок, давал уничтожающие заключения. Злорадствуя, Клим тут же пересылал их Сталину: вот, мол, что за птица этот Тухачевский. Позер и авантюрист. Разве может дышащая на ладан экономика страны вытянуть его сумасбродные планы? Скажи, Коба, свое веское слово, а то он, мерзавец, мое мнение ни в грош не ставит.

В марте тридцатого Сталин уважил просьбу Клима, дал свое заключение. «План» Тухачевского — результат модного увлечения «левой» фразой, результат увлечения бумажным, канцелярским максимализмом. Анализ заменен «игрой в цифири», а марксистская перспектива роста Красной Армии — фантастикой. «Осуществить» такой «план» — значит наверняка загубить и хозяйство страны, и армию. Это было бы хуже всякой контрреволюции.

Клим, конечно, хитрющий лис. Заготовил на основании его, Сталина, оценки ответ на предложения Тухачевского, но отправлять не стал, попридержал. И огласил на заседании Реввоенсовета СССР. Тухачевский сидел ни жив, ни мертв. Бывшие конармейцы злорадно ухмылялись.

Тухачевский не выдержал экзекуции. Сразу же после заседания РВС передал Сталину обидчивое письмо: оглашение Ворошиловым сталинского отзыва совершенно исключает возможность вынесения на широкое обсуждение вопросов, касающихся проблем развития нашей обороноспособности. Поскольку после этой постыдной сцены его положение в данных вопросах стало крайне ложным.

Уже на следующий год стало ясно, что Тухачевский был прав. Его предвидение развития международной обстановки оказалось более точным, чем это выглядело у Ворошилова. Климу пришлось высказать в глаза, что он хороший танцор и певец, но специалист в области военного строительства никудышный. Обиженный нарком брякнул в сердцах:

— Ну и ставь этого красавчика-дворянчика на мое место.

— Пожалуй, ты прав, Клим. Только мы назначим его твоим заместителем и начальником вооружения.

Клим поперхнулся куском индейки.

Можно представить, как он встретил вернувшегося из Ленинграда Тухачевского. Буквально за три месяца Академия им. Фрунзе сварганила учебное пособие по итогам советско-польской войны двадцатого года. Конечно, Тухачевский тогда позорно провалил Варшавскую операцию, но отмечать его назначение на пост замнаркома обороны таким подарком чересчур жестоко. Мстительный Клим лично проследил, чтобы действия Тухачевского во время командования Западным фронтом расценивались как авантюристические. Собственно, так оно и было, но сказано не ко времени.

Против Тухачевского началась такая травля, что Сталину по-человечески стало жаль его. В тридцатом чуть не привлекли по очень крупному делу, условно названному «Весна». Тогда арестовали более трех тысяч офицеров и генералов — бывших военспецов. На Тухачевского дали показания Какурин и Троицкий — преподаватели военной академии, где он читал лекции по стратегии. Менжинский доставил протоколы допросов, настаивал на аресте: Михаил Николаевич против колхозов, против ЦК, против большевистских темпов развития индустрии. Сталин тогда распорядился привезти профессоров из тюрьмы прямо к нему. Доставили. Увидели Тухачевского, побледнели. «Мы решили провести очную ставку», — медленно произнес Сталин. Кто же тогда еще был? Ага, Клим и Орджоникидзе. Тухачевский держался молодцом, отбился. Профессоров повезли обратно в тюрьму, Тухачевского отпустили домой. Спросили у Гамарника, Якира и Дубового: Тухачевский — враг? Может, его арестовать надо? Нет, отвечают, не надо, это какое-то недоразумение. Послушался их, зачеркнул это дело. Теперь оказывается, что двое военных, показавших на Тухачевского, показывали правильно…

Помнится, в тридцать втором, кажется, в январе, ну да, конечно, в январе, Тухачевский обратился к нему с письмом, в котором ставил вопрос о прекращении травли со стороны Ворошилова и его дружков. Напомнил весну тридцатого. Сталин тогда отмолчался, но в мае, осерчав в очередной раз на недалекого Клима и не видя вокруг себя ни одной светлой головы среди военных, кроме этого красавчика-дворянчика, обратился к нему с письмом, в котором признал ошибочность своей оценки его предложений и даже попросил извинения за нанесенную незаслуженную обиду.

Кстати, где-то должна быть машинописная копия того письма. Сталин поднялся, подошел к сейфу, закамуфлированному под дубовую панель кабинета, открыл ключом дверцу. Нужную папку нашел сразу. Раскрыл.

«В своем письме на имя т. Ворошилова, как известно, я присоединился в основном к выводам нашего штаба и высказался о Вашей «записке» резко отрицательно, признав ее плодом «канцелярского максимализма», результатом «игры в цифры» и т. п. Так было дело два года назад. Ныне, спустя два года, когда некоторые неясные вопросы стали для меня более ясными, я должен признать, что моя оценка была слишком резкой, а выводы моего письма — не во всем правильными…»

Наблюдая за возней, которую вели под ковром военные, он старался быть объективным, никому не отдавая предпочтения. Послушался Клима, несправедливо обошелся с Тухачевским. И вот, исправляет досадный промах.

«Мне кажется, что мое письмо на имя т. Ворошилова не было столь резким по тону, и оно было бы свободно от некоторых неправильных выводов в отношении Вас, если бы я перенес тогда спор на эту новую базу. Но я не сделал этого, так как, очевидно, проблема не была еще достаточно ясна для меня. Не ругайте меня, что я взялся исправить недочеты своего письма с некоторым опозданием. С ком. приветом И. Сталин».

Проблема не была достаточно ясна… Сталин сделал несколько шагов по мягкому ковру. Откуда быть этой треклятой ясности? Он ведь не военный человек, никогда не служил в армии, не имеет военного образования. Тонкости стратегического развертывания, развития родов войск и вооружения, повышения мобилизационной готовности армии приходилось постигать в процессе управления страной.

Иное дело Тухачевский. В его роду все предки военные. Гусары, кавалергарды, кирасиры Тухачевские украшали царскую конницу, ходили с Суворовым в Италию, с Румянцевым за Дунай, с Кутузовым против Наполеона. И Михаил пошел по этой же стезе. Гимназия, потом кадетский корпус в Москве. Черный мундир, белые погончики с царскими вензелями. Привилегированное Александровское училище. По окончании — поручик лейб-гвардии Семеновского полка. Того самого, который вместе с Преображенским полком составлял костяк знаменитой Петровской бригады — личной гвардии российских императоров.

Конечно, не чета Климу. Но Клим — свой, простецкий, рубаха-парень. А этот — не перепьет, громко не смеется, корректен, туго затянут в форму, по-печорински оскорбительно-вежлив. Темный шатен, глаза странно разрезанные, навыкате. Клим, когда навеселе, язвит: «крещеный шляхтич».

Но — смел до безумия. Безудержная мания военного величия. Пять побегов из германского плена. Наградами не обойден. Первый орден — Владимира четвертой степени с мечами. Обиделся неимоверно, счел себя явно обойденным. Лично захватил горящий мост, а Георгий достался командиру роты, отношения к операции не имевшему. Очень может быть, что дюже дорого обошелся старой России этот Владимир с мечами. Кто знает, может, именно он стал первым недовольством не по чину и возрасту заносчивого поручика, столкнувшегося с замершей в иерархии и бюрократизме старой армией, не оценившей способностей будущего красного Бонапарта.

Но уж мы-то их оценили. Одному из первых присвоили звание Маршала Советского Союза, назначили заместителем наркома обороны. Он достиг высшего положения в армии, имел все. Конечно, случались во взаимоотношениях некоторые шероховатости, да где их не бывает? И вот такая благодарность.

Сталин обдумывал решение, то прохаживаясь по кабинету, то снова садясь за стол. Было видно, что дается оно ему трудно. Ежов по-прежнему томился в приемной.

Сталин набил трубку очередной порцией «Герцеговины флор», придвинул к себе протокол допроса Фельдмана, уставился в подчеркнутые синим карандашом строчки: «Прошу обсудить вопрос об аресте остальных участников заговора, названных Фельдманом».

Неужели все, что сказал Фельдман, правда? А почему бы и нет? Показания на Тухачевского дали такие разные люди, как Медведев и Волович, Гай и Примаков, Путна и Прокофьев.

Первыми Тухачевского к числу заговорщиков отнесли начальник Особого отдела НКВД Гай и замнаркома внутренних дел Прокофьев. На допросах в конце апреля каждый из них в отдельности дал показания о преступных связях Тухачевского, Корка, Эйдемана, Шапошникова и других с Ягодой. Арестованный к тому времени зам. начальника отдела НКВД Волович, заместитель Паукера, начальника правительственной охраны, тоже показал на допросе, что Тухачевский — участник заговора, подготавливавший войска к военному захвату власти.

Неожиданно заговорили арестованные еще в августе 1936 года комкоры Примаков и Путна. Девять месяцев запирались, отрицали вину, хотя в свое время активно примыкали к Троцкому. Примаков занимал пост заместителя командующего Ленинградским военным округом, очутившись в Лефортовской тюрьме, прислал несколько заявлений с протестами против своего незаконного ареста. Пришлось вызывать его в Кремль, на Политбюро — прямо из камеры.

Кажется, осознал. Торжествующий Коля Ежов в начале мая принес признания геройского предводителя червонного казачества. В своем запирательстве, писал Примаков на имя Ежова, я дошел до такой наглости, что даже на Политбюро перед товарищем Сталиным продолжал запираться и всячески уменьшать свою вину.

Было такое. Он, Сталин, тогда сказал ему на Политбюро:

— Примаков, вы трус. Запираться в таком деле — это трусость.

Запомнил эти слова, привел в письме Ежову. Согласился: да, с его стороны это была трусость и ложный стыд за обман. Заявил, что, вернувшись из Японии в 1930 году, связался с Дрейцером и Шмидтом, а через Дрейцера и Путну с Мрачковским, и начал троцкистскую работу, о которой обещал дать следствию полное показание.

На этот раз слово сдержал. Уже через неделю назвал своих соучастников — что-то около 20 человек. Важную роль заговорщики отводили командующему Киевским военным округом Якиру, которому прочили пост наркома обороны. По признанию Примакова, Якир — глубоко законспирированный троцкист и, вероятнее всего, лично связан с Троцким. Кроме того, Якир выполняет совершенно секретные, неизвестные заговорщикам, самостоятельные задачи.

Раскололся и притворщик Путна, отозванный с поста военного атташе в Лондоне. Перемещенный из тюремной больницы Бутырок в Лефортово, дал показания в первую же допросную ночь. Вспомнил, что он лично вручал Тухачевскому два года назад письмо от Троцкого с прямым предложением принять участие в заговоре. Тухачевский, ознакомившись с этим посланием, поручил Путне передать, что Троцкий может на него рассчитывать. Путна назвал имена тех же соучастников, что и Примаков.

О существовании заговора в Красной Армии рассказал и арестованный в начале мая комкор Медведев. Три года назад его исключили из партии за разбазаривание государственных средств и уволили в запас с поста начальника управления ПВО. И правильно сделали — тоже оказался участником военно-троцкистской организации. И ему известно, что Тухачевский, Якир, Путна и Примаков входят в руководящее ядро заговора.

Пару недель назад Политбюро дало санкцию на арест начальника Военной академии им. Фрунзе командарма 2 ранга Корка. Первую ночь упрямый прибалт продержался стойко, а на вторую сломался. Написал на имя Ежова заявление: да, план проведения военного переворота в Кремле существует. Создан и штаб в составе его, Корка, Тухачевского и Путны.

А теперь вот и признание Фельдмана.

Раздался бой настенных часов. Двенадцать. Сталин нажал кнопку вызова, и в дверях возник Поскребышев.

— Скажите Ежову, пускай заходит. Пропустив наркома, Поскребышев плотно закрыл за ним дверь.

— Товарищ Сталин, — сказал Ежов, — сегодня Примаков дал собственноручные показания о том, что во главе заговора стоит Тухачевский, связанный с Троцким. Кроме того, он назвал еще 40 видных военных работников, участвующих в заговоре.

Сталин взглянул на маленького наркома:

— Оглашайте список.

Ежов раскрыл свой знаменитый блокнот.

— Да, — задумчиво произнес Сталин, когда нарком закончил чтение своего очередного мартиролога. — Тухачевский-то каков фрукт, а? А ведь неделю назад здесь, в этом кабинете, честное слово давал, что не виноват. Дворянин, между прочим.

— Тухачевский? Честное слово? — Ежов рассмеялся, подобострастно заглядывая в желтые глаза вождя. — Что оно для него по сравнению с карьерой? Агентура сообщает: эмигрантская пресса обнародовала обстоятельства побега поручика Тухачевского из германского плена.

— И какие они, эти обстоятельства?

— Комендатура офицерского лагеря, в котором содержался Тухачевский, разрешала военнопленным прогулки за оградой. При условии, если они давали подписку, скрепленную честным словом. Этим пользовались англичане и французы, и не бегали. Тухачевский дал честное слово и, воспользовавшись им, убежал. Пленные считали это неслыханным неджентльменством. С точки зрения офицерской чести — позорнейший поступок.

Сталин потемнел лицом.

Через четверть часа сияющий Ежов вышел из его кабинета. Вслед удалявшемуся наркому задумчиво смотрел Поскребышев. Нарком крепко прижимал к тощему боку большой блокнот.

Когда два года спустя Ежова арестовали, в его кабинете произвели обыск. В числе документов были изъяты записные книжки, в которые он заносил различные поручения по работе в НКВД.

В одной из таких книжек, обнаруженных в архиве ЦК КПСС в 1991 году, имеется запись: «1. Тухачевский, 2. Ефимов, 3. Эйдеман, 4. Аппога». Справа от этих фамилий стоит знак «(а)», что означало «арестовать».

Такое указание Ежов получил во время ночного приема у Сталина в Кремле 21 мая 1937 года.

Глава 3.

«Литерные» номера

Тухачевского арестовали на третий день после прибытия в Куйбышев — 22 мая 1937 года. Поздно вечером группа военных с малиновыми петлицами нагрянула в маршальский вагон, где ничего не подозревавшая супруга Нина Евгеньевна ждала мужа со службы.

Тухачевские не успели переехать в городскую квартиру. Впрочем, ее пока и не предлагали. Поэтому и оставались в служебном вагоне, в котором приехали.

При обыске изъяли ордена, маузер, охотничье ружье, семь шашек, стереотрубу, бинокль. Забрали документы, письма, фотографии.

В этот же день, 22 мая, в Москве были арестованы комкоры Ефимов, Эйдеман и Аппога.

Тухачевского, без маршальских звезд, вмиг осунувшегося и постаревшего, под усиленной охраной доставили к одному из заброшенных железнодорожных тупиков вблизи товарной станции и втолкнули в зарешеченный вагон, специально оборудованный для перевозки заключенных. 25 мая арестованный маршал переступил порог одиночной камеры внутренней тюрьмы НКВД на Лубянке. Поступивший обитатель мрачного узилища был зарегистрирован под «литерным» номером 94.

Это означало — тюремщики не должны знать, кто он такой. Ни фамилию, ни воинское звание, ни прежнюю должность. Только номер.

Тухачевский пребывал в неведении относительно мотивов своего ареста. До водворения в тюремную камеру никаких обвинений ему не предъявляли. Устраиваясь на ночлег в лубянской темнице, он не знал, что во время его следования в Москву Политбюро приняло такое вот постановление:

«Поставить на голосование членов ЦК ВКП(б) и кандидатов в члены ЦК следующее предложение:

«ЦК ВКП получил данные, изобличающие члена ЦК ВКП Рудзутака и кандидата ЦК ВКП Тухачевского в участии в антисоветском троцкистско-правом заговорщическом блоке и шпионской работе против СССР в пользу фашистской Германии. В связи с этим Политбюро ЦК ВКП ставит на голосование членов и кандидатов ЦК ВКП предложение об исключении из партии Рудзутака и Тухачевского и передаче их дела в Наркомвнудел».

Опрос членов и кандидатов в члены ЦК прошел в течение двух суток, и Тухачевский, забывшись коротким тревожным сном в ночь на 26 мая, встретил утро этого же дня уже будучи исключенным из партии.

Прямых документальных данных о том, как вел себя Тухачевский во время первого допроса на Лубянке, не сохранилось. Первичные протоколы либо вовсе не составлялись, либо были уничтожены следствием. Однако по отдельным документам можно сделать предположение, что в начальной, весьма кратковременной стадии следствия арестованный маршал отрицал участие в заговоре.

Этой линии поведения он придерживался и во время очных ставок с Примаковым, Путной и Фельдманом. К сожалению, протоколов очных ставок не обнаружено ни в архивно-следственном деле Тухачевского, ни в делах упомянутых лиц. Важнейшие для установления исторической истины документы исчезли.

Однако сохранились косвенные свидетельства о проведении очных ставок и о том, как вел себя на них Тухачевский. «Я догадывался наверняка, что Тухачевский арестован, — читаем в заявлении Фельдмана на имя Ежова, — но я думал, что он, попав в руки следствия, все сам расскажет — этим хоть немного искупит свою тяжелую вину перед государством, но, увидев его на очной ставке, услышал от него, что он все отрицает и что я все выдумал…» Упоминание об очных ставках содержится и в заявлении самого Тухачевского от 26 мая: «Мне были даны очные ставки с Примаковым, Путной и Фельдманом, которые обвиняют меня как руководителя антисоветского военно-троцкистского заговора». Однако дальше следуют ошеломляющие своей неожиданностью строки: «Прошу представить мне еще пару показаний других участников этого заговора, которые также обвиняют меня. Обязуюсь дать чистосердечные показания без малейшего утаивания чего-либо из своей вины в этом деле, а равно из вины других лиц заговора».

Таким образом, отрицание предъявленного обвинения было крайне непродолжительным. Речь фактически идет о неполных сутках, скорее, даже нескольких часах. Об этом свидетельствуют в частности и сохранившиеся в его следственном деле два документа, написанные им собственноручно и датированные 26 мая. Это — заявление Ежову на одной страничке и показания следователю на шести с половиной страницах.

Из заявления Ежову: «Будучи арестован 22 мая, прибыв в Москву 24 (в ночь на 25-е. — Н. 3.), впервые был допрошен 25-го и сегодня, 26 мая, заявляю, что признаю наличие антисоветского заговора и то, что я был во главе его. Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора, не утаивая никого из его участников, ни одного факта и документа.

Основание заговора относится к 1932 году. Участие в нем принимали: Фельдман, Алафузов, Примаков, Путна и др., о чем я подробно покажу дополнительно».

В 6,5-страничных показаниях следователю Ушакову — девять пунктов. Обращают на себя внимание некоторые важные детали, никогда не приводившиеся в многочисленных публикациях прессы о трагической судьбе маршала. Наверное, потому, что публикаторы были лишены доступа к первоисточникам, гриф секретности с которых КГБ СССР снял лишь весной 1991 года. Это событие тогда прошло незамеченным: общественные страсти бушевали совсем по другим поводам. Ну а после августа и декабря девяносто первого умы просвещенной публики заняли темы, связанные с более актуальным кремлевским заговором в лице ГКЧП.

Какие же детали в показаниях Тухачевского обратили на себя внимание? Да, маршал признал наличие в армии группы лиц высшего командного состава, близких ему по духу. Да, они были подобраны с помощью его давнего сослуживца Фельдмана, ведавшего в наркомате обороны кадровыми вопросами. Однако никакого троцкистского духа первоначально не было. Сделано это было в связи с тем, что в 1932 году у Тухачевского возникли большие неудовольствия его положением в наркомате. Он преследовал цель усилить свое влияние в армии, не более. Потому что Ворошилов с друзьями делал его положение в РККА двусмысленным, демонстративно игнорируя как своего заместителя.

Троцкистский дух в организацию привнесли Примаков с Путной, которые бывали за границей и поддерживали связь с Троцким. Цель заговора — захват власти в армии. Руководитель — Енукидзе, у которого в бытность того в 1918 году заведующим военным отделом ВЦИК начинал службу в Красной Армии бежавший из германского плена поручик Тухачевский.

27 мая, т. е. на другой день после этих показаний, Тухачевский обращается к следователю Ушакову с раскаянием. Вчера он сказал не все: «Но т. к. мои преступления безмерно велики и подлы, поскольку я лично и организация, которую я возглавлял, занимались вредительством, диверсией, шпионажем и изменяли Родине, я не мог встать на путь чистосердечного признания всех фактов… Прошу предоставить возможность продиктовать стенографистке, причем заверяю вас честным словом, что ни одного факта не утаю…»

Аресты военных производились ежедневно. В записной книжке Ежова есть такая запись: «Якира по приезде в Москву». Рядом с этой фразой стоит «галочка», что означало исполнение полученного указания. Командарм 1 ранга Якир был арестован 28 мая. На следующий день по дороге к Москве на станции Вязьма прямо с поезда ссадили командующего Белорусским военным округом командарма 1 ранга Уборевича и привезли на Лубянку, во внутреннюю тюрьму НКВД. Оба арестованных военачальника получили «литерные» номера. Оба дали признательные показания.

29 мая Тухачевского допросил лично Ежов. Статный красавец маршал признавался карлику-наркому:

— Еще в 1928 году я был втянут Енукидзе в правую организацию. В 1934 году я лично связался с Бухариным. С немцами я установил шпионскую связь с 1925 года, когда я ездил в Германию на учения и маневры…

— Кто устроил вам свидание с Седовым?

— Путна. При моей поездке в Лондон в тридцать шестом году.

— С кем вы были связаны по заговору?

— С Фельдманом, Сергеем Сергеевичем Каменевым, Якиром, Эйдеманом, Енукидзе, Бухариным, Караханом, Пятаковым, Смирновым, Ягодой, Осепяном…

Число «литерных» номеров в Лефортово и во внутренней тюрьме на Лубянке росло с каждым днем.

30 мая Политбюро приняло решение: «Отстранить тт. Гамарника и Аронштама от работы в Наркомате Обороны и исключить из состава Военного Совета, как работников, находившихся в тесной групповой связи с Якиром, исключенным ныне из партии за участие в военно-фашистском заговоре».

Начальник Политуправления РККА Гамарник, одновременно занимавший посты замнаркома обороны и зам. председателя РВС СССР, в это время болел и находился у себя дома на постельном режиме. 31 мая Ворошилов вызвал к себе его заместителя Булина и начальника управления делами НКО Смородинова, приказав ехать к Гамарнику на квартиру и объявить ему приказ об увольнении из армии. Сразу же после их ухода из квартиры Гамарник застрелился. Назавтра газеты сообщили:

«Бывший член ЦК ВКП(б) Я. Б. Гамарник, запутавшись в своих связях с антисоветскими элементами и видимо боясь разоблачения, 31 мая покончил жизнь самоубийством».

Глава 4.

Военный совет

«Заговор маршалов» 1937 года благодаря односторонней трактовке в прессе и исторической литературе, и по сей день воспринимается массовым сознанием как сфальсифицированная в узком кругу тайная расправа Сталина над невинными жертвами. Однако такой упрощенный взгляд, раньше вполне устраивающий общество, сегодня уже не годится.

В материальном мире не бывает следствий без причин. Непременно должен быть какой-то толчок, какой-то повод, приведший к конфликту. В данном случае конфликт возник в кругу своих людей, давно знакомых между собой, относящихся к высшей военной элите.

Соперничество Ворошилова, Буденного, Дыбенко и прочих выходцев из рядов красноармейской массы с Тухачевским, Егоровым, Якиром, Корком и другими, представляющими образованную часть командного состава РККА, ни для кого не было секретом в тридцатые годы. Отголоски этой скрытой, но острой борьбы доходили до самых отдаленных военных гарнизонов. Взаимная неприязнь противоборствующих группировок уходила корнями в глубь Гражданской войны и обострилась после снятия с поста наркомвоенмора Троцкого. Постепенно она превращалась во вражду, по мере того как врагами становились гражданские политики, еще недавно считавшиеся соратниками. Водораздел среди военных в масштабе один к одному отражал водораздел между партийными функционерами.

Чтобы понять причины раскола комсостава, надо понять то время. Поколению шестидесятых-семидесятых годов, воспитанному в духе преклонения перед Политбюро и советским правительством, трудно было представить, что в середине тридцатых, когда возникло дело Тухачевского и других крупных военных, члены Политбюро и даже сам Сталин часто отдыхали с военными вместе, сиживали за одним столом, веселились, пели песни, плясали, обращались друг к другу на «ты». В такой непринужденной обстановке, когда были видны ум и способности всех, каждый вел себя раскованно и не сотворял кумира из сидевшего рядом соседа.

Не испытывали священного трепета и перед Сталиным. Другие, их сменившие, будут замирать в восторге, неметь от сладостного томления при виде вождя. А для этих он товарищ, соратник. Они знавали его в разных ситуациях, не всегда красивых и приятных. В тридцать седьмом еще не вышел «Краткий курс истории ВКП(б)» с безудержными восхвалениями гениального вождя всех времен и народов, он не изображен еще единственным человеком, которого партия посылала на самые опасные и решающие для революции фронты, где он обеспечивал победы.

Участвовавшие в застольях по поводу годовщин революционных праздников военные, сражавшиеся на Гражданской войне в качестве комбригов, начдивов, командармов и комфронтами, захмелев, шумно спорили, где шли главные бои. Каждый громко кричал, доказывал, что судьба революции решалась именно на том участке, где рубился он. Вспыхивали ссоры. Крепли обиды. Сгоряча обвиняли друг друга в протекционизме, в проталкивании своих однополчан.

Сталину надоели постоянные распри, вспыхивающие среди захмелевших военачальников. Первого мая 1936 года подвыпившие гости снова затеяли выяснение отношений. Случилось это после военного парада на праздничном обеде в квартире Ворошилова.

Обычно сдержанный, всегда производивший впечатление воспитанного человека, Тухачевский вдруг набросился на Ворошилова с Буденным, обвиняя их в том, что они группируют вокруг себя небольшую кучку людей, выходцев из Первой конной, и с ними определяют всю военную политику.

Свидетелями инцидента были Сталин и Молотов.

Клим метал на них злорадные взгляды-молнии, в которых читалось: «Вот вам и из благородных кровей! Гость на хозяина чтобы голос повышал — в каких салонах это видано?» Повернулся к обидчику — остер на язык:

— А вокруг вас разве не группируются?

Сталин тогда сказал:

— Надо перестать препираться частным образом. Нужно устроить заседание Политбюро, и на этом заседании подробно разобрать, в чем тут дело.

Заседание Политбюро состоялось на следующий день. После оглашения взаимных претензий и обмена упреками Тухачевский снял свои обвинения.

Рассказывая об этом случае, Ворошилов заметил:

— Тухачевский тогда отказался от своих обвинений. Хотя группа Якира и Уборевича на заседании Политбюро вела себя в отношении меня довольно агрессивно. Уборевич еще молчал, а Гамарник и Якир вели себя в отношении меня очень скверно.

Знаете, по какому случаю и где Ворошилов обнародовал данный эпизод? Ни за что не догадаетесь. Наверное, для многих читателей это будет открытием. Так вот, Климент Ефремович поведал о нем на расширенном заседании Военного совета при наркоме обороны с участием членов Политбюро. Кроме постоянных членов на Военном совете присутствовало 116 военных работников, приглашенных с мест и из центрального аппарата НКО.

Заседание проходило в Кремле с 1 по 4 июня 1937 года. Оно было созвано специально для того, чтобы обсудить доклад Ворошилова «О раскрытом органами НКВД контрреволюционном заговоре в РККА».

Перед началом работы Военного совета всем его участникам раздали показания Тухачевского, Якира и других заговорщиков. Протоколы допросов арестованных военачальников получили и приглашенные с мест. Как видим, утверждения о том, что все делалось келейно, с соблюдением секретности, притом самой строжайшей, опровергаются архивными источниками. Сталин вынес вопрос на открытое коллегиальное обсуждение, готов был выслушать любое мнение.

В первый день с докладом выступил Ворошилов:

— Органами Наркомвнудел раскрыта в армии долго существовавшая и безнаказанно орудовавшая, строго законспирированная контрреволюционная организация, возглавлявшаяся людьми, которые стояли во главе армии…

Зал блистал большими звездами в петлицах, свидетельствовавшими о высочайших воинских званиях присутствовавших — маршальских, командармских первого и второго ранга, комкорских, комдивских, светился бритыми по тогдашней моде головами. В Кремле был собран весь цвет высшего комсостава Красной Армии. Что ни имя — то легенда, восторг и преклонение страны.

— О том, что эти люди — Тухачевский, Якир, Уборевич и ряд других людей — были между собой близки, это мы знали, это не было секретом. Но от близости, даже от такой групповой близости до контрреволюции очень далеко…

Ворошилов взял на себя изрядную долю вины, покаявшись, что не разглядел за своей спиной сговора, за безобидной групповщиной — зловещих замыслов: — Я, как народный комиссар, откровенно должен сказать, что не только не замечал подлых предателей, но даже когда некоторых из них — Горбачева, Фельдмана и других — уже начали разоблачать, я не хотел верить, что это люди, как казалось, безукоризненно работавшие, способны были на столь чудовищные преступления. Моя вина в этом огромна. Но я не могу отметить ни одного случая предупредительного сигнала и с вашей стороны, товарищи… Повторяю, что никто и ни разу не сигнализировал мне или ЦК партии о том, что в РККА существуют контрреволюционные конспираторы…

Нарком в докладе призвал «проверить и очистить армию буквально до самых последних щелочек…», заранее предупреждая, что в результате этой чистки «может быть, в количественном выражении мы понесем большой урон».

На следующий день, 2 июня, на Военном совете выступил Сталин. Его речь никогда не публиковалась, не вошла она и в Собрание сочинений. Неправленый машинописный экземпляр стенограммы недавно обнаружен в его личном архиве.

Сославшись на показания самих арестованных, Сталин сделал вывод, что в стране был «военно-политический заговор против Советской власти, стимулировавшийся и финансировавшийся германскими фашистами». По его утверждению, руководителями этого заговора были Троцкий, Рыков, Бухарин, Рудзутак, Карахан, Енукидзе, Ягода, а по военной линии Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман и Гамарник.

— Это ядро военно-политического заговора, — медленно ронял в зал Сталин зловещие слова. — Ядро, которое имело систематические сношения с германскими фашистами, особенно с германским рейхсвером, и которое приспосабливало всю свою работу к вкусам и заказам со стороны германских фашистов.

Сталин уверял, что из 13 названных им руководителей заговора десять человек, то есть все, кроме Рыкова, Бухарина и Гамарника, являются шпионами немецкой, а некоторые и японской разведок. Каждому дал развернутую характеристику — по списку:

— Тухачевский… Вы читали его показания.

— Да, читали, — раздались голоса.

— Он оперативный план наш, оперативный план — наше святое-святых передал немецкому рейхсверу. Имел свидание с представителями немецкого рейхсвера. Шпион? Шпион. Для благовидности на Западе этих жуликов из западноевропейских цивилизованных стран называют информаторами, а мы-то по-русски знаем, что это просто шпион. Якир — систематически информировал немецкий штаб. Он выдумал себе эту болезнь печени…

Сталин поправил последнюю фразу:

— Может быть, он выдумал себе эту болезнь, а может быть она у него действительно была. Он ездил туда лечиться. Уборевич — не только с друзьями, с товарищами, но он отдельно сам лично информировал. Карахан — немецкий шпион. Эйдеман — немецкий шпион. Карахан информировал немецкий штаб, начиная с того времени, когда он у них был военным атташе в Германии. Рудзутак. Я уже говорил о том, что он не признает, что он шпион, но у нас есть все данные. Знаем, кому он передавал сведения.

Оратор скользнул строгим взглядом желтых глаз по рядам военных:

— Есть одна разведчица опытная в Германии, в Берлине. Вот когда вам может быть, придется побывать в Берлине, Жозефина Гензи, может быть кто-нибудь из вас знает. Она красивая женщина, разведчица старая. Она завербовала Карахана. Завербовала на базе бабской части. Она завербовала Енукидзе. Она помогла завербовать Тухачевского. Она же держит в руках Рудзутака. Это очень опытная разведчица — Жозефина Гензи. Будто бы она сама датчанка на службе у германского рейхсвера. Красивая, очень охотно на всякие предложения мужчин идет, а потом гробит. Вы, может быть, читали статью в «Правде» о некоторых коварных приемах вербовщиков. Вот она одна из отличившихся на этом поприще разведчиц германского рейхсвера…

Зал знал, о какой статье идет речь. Сталин имел в виду нашумевшую статью С. Уранова «О некоторых коварных приемах вербовочной работы иностранных разведок», опубликованную в «Правде» 4 мая. В последний день работы Военного Совета, 4 июня, «Правда» поместит большую подборку читательских писем с откликами на эту статью.

— Могут спросить, — продолжал Сталин, — поставить такой вопрос: как это так, эти люди, вчера еще коммунисты, вдруг сами стали оголтелым орудием в руках германского шпионажа? А так, что они завербованы. Сегодня от них требуют — дай информацию. Не дашь, у нас есть уже твоя расписка, что ты завербован, опубликуем. Под страхом разоблачения они дают информацию. Завтра требуют: нет, этого мало, давай больше и получи деньги, дай расписку. После этого требуют — начинайте заговор, вредительство. Сначала вредительство, диверсии, покажите, что вы действуете на нашу сторону. Не покажете — разоблачим, завтра же передаем агентам советской власти и у вас головы полетят. Начинают они диверсии. После этого говорят — нет, вы как-нибудь в Кремле попытайтесь что-нибудь устроить или в Московском гарнизоне и вообще займите командные посты. И эти начинают стараться, как только могут…

Сталин говорил не по бумажке, перед ним не было заранее подготовленного текста, простым, доходчивым языком, рассчитанным на сидящих в зале красных командиров, академий не кончавших, премудростям юриспруденции не обученных. Сталинская логика — обыденная, понятная — творила чудеса.

— Дальше и этого мало, — развивал он свою мысль. — Им говорят: дайте реальные факты, чего-нибудь стоящие. И они убивают Кирова. Вот, получайте, говорят. А им говорят: идите дальше, нельзя ли все правительство снять. И они организуют через Енукидзе, через Горбачева, Егорова, который тогда был начальником школы ВЦИК, а школа стояла в Кремле, Петерсона. Им говорят, организуйте группу, которая должна арестовать правительство. Летят донесения, что есть группа, все сделаем, арестуем и прочее. Но этого мало — арестовать, перебить несколько человек. А народ, а армия? Ну, значит, они сообщают, что у нас такие-то командные посты заняты, мы сами занимаем большие посты, я Тухачевский, а он Уборевич, а здесь Якир…

Схема, которая преподносится с трибуны, идет от жизни. В ней все просто и ясно. Никаких мудрствований, теоретизирований. А следующий пример и вовсе не в бровь, а в глаз:

— Требуют — а вот насчет Японии, Дальнего Востока как? И вот начинается кампания, очень серьезная кампания. Хотят Блюхера снять. И там же есть кандидатура. Ну, уж, конечно, Тухачевский. Если не он, так кого же? Почему снять? Агитацию ведет Гамарник, ведет Аронштам. Так они ловко ведут, что подняли почти все окружение Блюхера против него. Более того, они убедили руководящий состав военного центра, что надо снять. Почему, спрашивается, объясните, в чем дело? Вот он попивает. Ну, хорошо. Ну, еще что? Вот он рано утром не встает, не ходит по войскам. Еще что? Устарел, новых методов работы не понимает. Ну, сегодня не понимает, завтра поймет, опыт старого бойца не пропадает. Посмотрите, ЦК встает перед фактом всякой гадости, которую говорят о Блюхере. Путна бомбардирует, Аронштам бомбардирует нас в Москве, бомбардирует нас Гамарник. Наконец созываем совещание. Когда он приезжает, видимся с ним. Мужик как мужик, неплохой. Даем ему произнести речь — великолепно. Проверяем его и таким порядком. Люди с мест сигнализировали, созываем совещание в зале ЦК.

Блюхер со своими дальневосточниками сидит во втором ряду. При слове «попивает» кожа на бритой голове заходила ходуном. Маршал напрягся, но вздохнул с облегчением — кажется, пронесло:

— Блюхер, конечно, разумнее, опытнее, чем любой Тухачевский, чем любой Уборевич, который является паникером, и чем любой Якир, который в военном деле ничем не отличается… Возьмем Котовского, он никогда ни армией, ни фронтом не командовал. Если люди не знают своего дела, мы не обругаем — подите к черту, у нас не монастырь. Поставьте людей на командную должность, которые не пьют, и воевать не умеют — нехорошо…

В яблочко, в самое яблочко попал товарищ Сталин! Зал-то на девять десятых был заполнен такими вот старыми рубаками, опасавшимися подросшей молодежи, которая дышит им в затылок.

— Это военно-политический заговор, — убеждал Сталин. — Это собственноручное сочинение германского рейхсвера. Я думаю, эти люди являются марионетками и куклами в руках рейхсвера. Рейхсвер хочет, чтобы у нас был заговор, и эти господа взялись за заговор. Рейхсвер хочет, чтобы эти господа систематически доставляли им военные секреты и эти господа сообщали им военные секреты. Рейхсвер хочет, чтобы существующее правительство было снято, перебито, и они взялись за это дело, но не удалось. Рейхсвер хотел, чтобы в случае войны было все готово к обороне, этого хотел рейхсвер, и они это дело готовили. Это агентура, руководящее ядро военно-политического заговора в СССР, состоящее из десяти патентованных шпиков и трех патентованных подстрекателей шпионов. Это агентура германского рейхсвера. Вот основное. Заговор этот имеет, стало быть, не столько внутреннюю почву, сколько внешние условия, не столько политику по внутренней линии в нашей стране, сколько политику германского рейхсвера. Хотели из СССР сделать вторую Испанию…

Сообщив, что по военной линии уже арестовано 300–400 человек, Сталин просто и доходчиво объяснил, почему их так легко завербовали:

— Среди них, несомненно, есть и хорошие люди. Сказать, что это способные, талантливые люди, я не могу. Сколько раз они поднимали открытую борьбу против Ленина, против партии при Ленине и после Ленина и каждый раз были биты. И теперь подняли большую кампанию и тоже провалились. Не очень уж талантливые люди, которые то и дело проваливались, начиная с 1921 и кончая 1937 годом. Не очень талантливые, не очень гениальные.

После небольшой преамбулы подошел к главному:

— Как это им удалось так легко вербовать людей? Это очень серьезный вопрос. Я думаю, что тут действовали таким путем. Недоволен человек чем-либо, например, недоволен тем, что он бывший троцкист или зиновьевец и его не так свободно выдвигают, либо недоволен тем, что он человек неспособный, не управляется с делами, и его за это снижают, а он себя считает очень способным. Очень трудно иногда человеку понять меру своих сил, меру своих плюсов и минусов. Иногда человек думает, что он гениален и поэтому обижен, когда его не выдвигают…

Сталин снова обвел взглядом военных, задержался на задних рядах. Слушают внимательно. По выражению лиц видно — вопросы не возникают.

Начинали с малого, с идеологической группки, а потом шли дальше, — раскрывает оратор злые умыслы заговорщиков. — Вели разговоры такие: вот ребята, дело какое. ГПУ у нас в руках. Ягода в руках, Кремль у нас в руках, так как Петерсон с нами. Московский округ, Корк, и Горбачев тоже у нас. Все у нас. Либо сейчас выдвинуться, либо завтра, а то ведь, когда придем к власти, можно остаться на бобах. И многие слабые, нестойкие люди думали, что это дело реальное, черт побери, оно будто даже выгодное. Этак прозеваешь, за это время арестуют правительство, захватят Московский гарнизон и всякая такая штука, а ты останешься на мели…

При этих словах в зале возникло веселое оживление, что и зафиксировала стенограмма. Контакт аудитории с оратором был полный, и эту взаимосвязь он сразу почувствовал. И закрепил:

— Точно так рассуждает в своих показаниях Петерсон. Он разводит руками и говорит: дело это реальное, как тут не завербоваться?

И снова зал весело зашевелился. Кто такой Петерсон, военные знали. Комендант Кремля!

Читая стенограмму, поражаешься: зал «весело оживлялся», когда Сталин презрительно-иронически сообщал, как ведут себя арестованные в тюрьме: многие из них плакали. Нет большей загадки, чем душа ближнего: ведь речь шла о тех арестованных, среди которых томились 20 членов Военного совета, то есть четверть состава этого высшего военного органа. Трое смеялись над слезами попавшего в тюрьму четвертого, который еще вчера сидел с ними здесь, на самом верху военного Олимпа.

Обсуждение доклада Ворошилова началось в первый день работы Военного совета и продолжалось до 4 июня. Выступили 42 человека. Боже мой, что это были за выступления!

Вчерашние соратники, вместе воевавшие в Гражданскую, ходившие кавалерийскими лавами на врагов, сообща добывавшие в боях славу революции, не жалели оскорбительных, уничижительных слов, обличая подлых заговорщиков и шпионов. Герои легендарных походов, воспетые в песнях и поэмах, на полотнах и в кинофильмах, предавали анафеме, клеймили позором тех, с кем дружили семьями, отдыхали в Крыму, собирались в дни праздников и торжеств за одним столом. И, слова из песни не выкинешь, требовали сурового наказания.

Из 42 — ни одного усомнившегося. Знаменитые маршалы Блюхер и Егоров, командармы и комкоры Дыбенко и Кулик, Федько и Алкснис, Мерецков и Грязнов, Дубовой и Белов, менее известные Бокис и Мезис, Гринберг и Магер, Троянкер и Хрипин обзывали отступников мерзавцами и фашистами, помещиками и поповичами, заверяли в своей безграничной преданности партии и правительству.

Сталин морщился, слушая ругань не в меру разошедшихся военных.

— Товарищи, сама по себе ругань ничего не дает, — вынужден был сказать он, остужая пыл ораторов. — Для того, чтобы это зло с корнем вырвать и положить ему конец, надо его изучить, спокойно изучить, изучить его корни, вскрыть и наметить средства, чтобы впредь таких безобразий ни в нашей стране, ни вокруг нас не повторялось. Я и хотел как раз по вопросам такого порядка несколько слов сказать.

Зал притих.

— Говорят, Тухачевский помещик, кто-то другой попович, — продолжал Сталин. — Такой подход, товарищи, ничего не решает, абсолютно не решает. Когда говорят о дворянах, как о враждебном классе трудового народа, имеют в виду класс, сословие, прослойку, но это не значит, что некоторые отдельные лица из дворян не могут служить рабочему классу. Ленин был дворянского происхождения — вы это знаете?

Из зала подтвердили, что этот факт им известен.

— Энгельс был сын фабриканта — непролетарские элементы, как хотите, — улыбнулся Сталин. — Сам Энгельс управлял своей фабрикой и кормил этим Маркса. Чернышевский был сын попа — неплохой был человек. И наоборот. Серебряков был рабочий, а вы знаете, каким мерзавцем он оказался. Лившиц был рабочим, малограмотным рабочим, а оказался — шпионом.

Порассуждав о том, что не каждое лицо из эксплуататорских классов может вредить, что марксизм не биологическая, а социологическая наука, Сталин остановился и на другой, тоже неправильной, точке зрения:

— Часто говорят: в 1922 году такой-то голосовал за Троцкого. Тоже неправильно. Человек мог быть молодым, просто не разбирался, был задира. Дзержинский голосовал за Троцкого, не только голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина. Вы это знаете? Он не был человеком, который мог бы оставаться пассивным в чем-либо. Это был очень активный троцкист и весь ГПУ он хотел поднять на защиту Троцкого. Это ему не удалось. Андреев был очень активным троцкистом в 1921 году.

— Какой Андреев? — переспросили из зала.

— Секретарь ЦК, Андрей Андреевич Андреев. Так что, видите, общее мнение о том, что такой-то тогда-то голосовал, или такой-то тогда-то колебался, тоже не абсолютно и не всегда правильно… Самое лучшее судить о людях по их делам, по их работе. Классовое происхождение не меняет дела. В каждом отдельном случае нужно судить по делам.

В качестве примера он снова вспомнил Тухачевского:

— Тухачевский играл благородного человека, на мелкие пакости неспособного, воспитанного человека. Мы его считали неплохим военным, я его считал неплохим военным. Я его спрашивал: как вы могли в течение трех месяцев довести численность дивизии до 7 тысяч человек. Что это? Профан, не военный человек. Что за дивизия в 7 тысяч человек? Это либо дивизия без артиллерии, либо это дивизия с артиллерией без прикрытия. Вообще это не дивизия, это срам. Как может быть такая дивизия? Я у Тухачевского спрашивал, как вы, человек, называющий себя знатоком этого дела, как вы можете настаивать, чтобы численность довести до 7 тысяч человек. И вместе с тем требовать, чтобы у нас дивизия была 60… 40 гаубиц и 20 пушек, чтобы мы имели столько-то танкового вооружения, такую-то артиллерию, столько-то минометов. Здесь одно из двух, — либо вы должны всю эту технику к черту убрать и одних стрелков поставить, либо вы должны только технику поставить. Он мне говорит: «Товарищ Сталин, это увлечение!». Это не увлечение, это вредительство, проводимое по заказу германского рейхсвера.

После перерыва в выступлениях тема происхождения арестованных угасла. Преобладала шпионская, вредительская тема.

К изложенному следует добавить, что из 42 выступивших по докладу Ворошилова военачальников 34 вскоре были арестованы как заговорщики и расстреляны.

Глава 5.

Да не судимы будете

Пятого июня, на другой день после того, как Военный совет закончил свою работу, Сталин принял в кремлевском кабинете Молотова, Кагановича и Ежова. Обсуждали, как и кого судить.

Собравшиеся у Сталина не скрывали приподнятого настроения. Военная верхушка беспрекословно сдала арестованных — без единого, хотя бы слабого, возражения, без малейшей тени сомнения. Сталин, между прочим, не ожидал, что все пройдет так гладко, без сучка и задоринки.

— Головку заговора надо судить отдельно, — как решенное дело, объявил Сталин.

Троица согласно закивала головами.

К «головке» единогласно отнесли Тухачевского, Якира, Корка, Уборевича, Эйдемана и Фельдмана. После непродолжительного обмена мнениями в список внесли Примакова и Путну — для придания делу троцкистской окраски, поскольку оба комкора вплоть до 1927 года официально разделяли взгляды Троцкого. Ежов получил указание объединить в одно групповое дело индивидуальные уголовно-следственные дела на этих восьмерых лиц.

День 7 июня был насыщен важными событиями. Регистрационный журнал в приемной Сталина зафиксировал прием генсеком, а также Молотовым, Кагановичем и Ворошиловым Ежова с Вышинским. О чем они совещались, неизвестно, однако к вечеру уже было подписано постановление Президиума ЦИК СССР об утверждении запасными членами Верховного суда СССР Буденного, Шапошникова, Белова, Каширина и Дыбенко. Одновременно печатали и окончательный текст обвинительного заключения. Ночью его вручили Примакову, а назавтра — остальным обвиняемым. Статьи были у всех одинаковые — измена Родине, шпионаж, террор.

В личном архиве Сталина после его смерти обнаружили копии протоколов допросов, проведенных 9 июня Вышинским и помощником Главного военного прокурора Субоцким. Это были так называемые «передопросы», осуществленные Генеральным прокурором СССР и представителем военной прокуратуры для проверки достоверности показаний, данных арестованными на следствии в НКВД. На прокурорских «передопросах» присутствовали и следователи НКВД. Достоверность показаний прокуроры подтвердили своими подписями. На протоколе «передопроса» Тухачевского имеется надпись: «Т. Сталину. Ежов. 9.VI.1937 г.».

В тот же день, 9 июня, Субоцкий объявил обвиняемым об окончании следствия по их делу. Как видим, соблюдались все процессуальные правила. Хотя нет, не все. Позднее комиссия Шверника отметит: в нарушение требований статьи 206 УПК РСФСР Субоцкий не предъявил им уголовное дело и не разъяснил право на осмотр всего производства по делу и на дополнение следствия.

Однако обвиняемым перед судом разрешили обратиться с последними покаянными заявлениями на имя Сталина и Ежова. Трудно сказать, с какой целью это делалось: создавалась иллюзия, что это поможет сохранить жизнь, или разрешавшие и впрямь верили в такую возможность? Во всяком случае, никто из обвиняемых не проигнорировал это разрешение.

Со времен хрущевской «оттепели» помнится, как негодовало общество, узнав со слов Никиты Сергеевича обнародованные им на одном из партийных съездов резолюции, которые учиняло сталинское окружение на письмах о помиловании. Поколение шестидесятых никогда не забудет этих циничных слов: «Подлец и проститутка. И. Ст.»; «Совершенно точное определение. К. Ворошилов»; «Мерзавцу, сволочи и б.… одна кара — смертная казнь. Л. Каганович».

Архивы подтверждают: да, такие резолюции имеются на письме Якира от 9 июня 1937 года. Все правильно. Но Хрущев не процитировал самого письма, вызвавшего столь грубую и циничную реакцию. А ради исторической истины заявление Якира заслуживает быть обнародованным, ибо оно и резолюции — одно целое.

«Родной, близкий тов. Сталин, — писал Якир. — Я смею так к Вам обращаться, ибо я все сказал, все отдал и мне кажется, что я снова честный, преданный партии, государству, народу боец, каким я был многие годы. Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной честной работе на виду партии, ее руководителей — потом провал в кошмар, в непоправимый ужас предательства… Следствие закончено. Мне предъявлено обвинение в государственной измене, я признал свою вину, я полностью раскаялся. Я верю безгранично в правоту и целесообразность решения суда и правительства… Теперь я честен каждым своим словом, я умру со словами любви к Вам, партии и стране, с безграничной верой в победу коммунизма».

События между тем набирали оборот. В день окончания следствия, 9 июня, в регистрационном журнале отмечено, что Сталин дважды принимал Вышинского. Во время второго посещения, которое состоялось поздно вечером, в 22 часа 45 минут, присутствовали Молотов и Ежов. Судя по всему, оттачивались формулировки обвинительного заключения.

В окончательном варианте они выглядели таким образом: в апреле—мае 1937 года органами НКВД был раскрыт и ликвидирован в г. Москве военно-троцкистский заговор, в «центр» руководства которого входили Гамарник, Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман и Фельдман. Военно-троцкистская организация, в которую вступили все обвиняемые по этому делу, образовалась еще в 1932–1933 гг. по прямым указаниям германского генштаба и Троцкого. Она была связана с троцкистским центром и группой правых — Бухарина—Рыкова, занималась вредительством, диверсиями, террором и готовила свержение правительства и захват власти в целях реставрации в СССР капитализма.

Вышинский покинул кабинет Сталина в 23.25, а в 23.30 туда проследовал главный редактор «Правды» Мехлис. Обсуждался текст сообщения для печати, которое появилось в «Правде» 11 июня: следствие по делу Тухачевского и других военных закончено, предстоит судебный процесс, арестованные обвиняются в «нарушении воинского долга (присяги), измене Родине, измене народам СССР, измене Рабоче-Крестьянской Красной Армии».

Предстоит судебный процесс… По странному стечению обстоятельств, он состоялся как раз в тот самый день, когда подписчики получили номер газеты.

Однако не будем забегать вперед. Изложим события в той последовательности, в которой они развивались.

Десятого июня — чрезвычайный пленум Верховного суда СССР. Заслушивается сообщение Вышинского о деле по обвинению Тухачевского и других военных. Пленум принимает решение для рассмотрения дела образовать Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР. Утверждается его состав: Ульрих, Алкснис, Блюхер, Буденный, Шапошников, Белов, Дыбенко, Каширин, Горячев. Маршалы и командармы, ниже нет. Члены Военного совета при наркоме обороны, наиболее резко выступившие на июньском заседании совета против арестованных.

Сразу же состоялось подготовительное заседание Специального судебного присутствия. Оно постановляет: дело назначить к слушанию в закрытом судебном заседании, без участия защиты и обвинения и без вызова свидетелей.

В этот же день начальник особого отдела НКВД Леплевский подписывает и передает Ежову план организации охраны и обеспечения порядка судебного заседания. Секретарь суда вручает всем арестованным копии обвинительного заключения.

Одиннадцатого июня — закрытое судебное заседание. После оглашения обвинительного заключения все подсудимые, отвечая на вопросы председателя суда, заявляют, что они признают себя виновными и в основном подтверждают те показания, которые дали на следствии.

Весь процесс по делу стенографировался. Чтение этих стенограмм сегодня занятие малоприятное. У многих из нас представление о деле Тухачевского и других жертв тогдашнего произвола сформировалось в шестидесятые годы под впечатлением разоблачений сталинского террора. Образы невинно осужденных маршалов и командармов представали в ореоле романтизма, безупречной честности, стойкости и благородства.

Увы, эпоха реабилитации, как и эпоха репрессий, сплошь пропитана мифологемами.

Якир, выгораживая себя, вымаливая прощение, всячески выпячивал в заговоре роль Тухачевского. Фельдман обратился к суду со следующей просьбой:

— Я просил бы, гражданин председатель, позволить мне вкратце, а я долго не буду задерживать вашего внимания, рассказать то, что мне известно как члену центра, то, что я делал. Я думаю, что будет полезно не только суду, но и всем трем командармам, которые здесь присутствуют.

Разрешение, конечно, последовало. 12 страниц стенограммы этого выступления стали еще одним подтверждением того, что чужая душа — потемки.

Корк тоже взваливал вину на других, те, накидываясь, уличали его, обзывали вруном и провокатором, нехорошим человеком…

Утром в день процесса Примаков дал собственноручные показания на многих военачальников, не находившихся под арестом, и даже на Каширина, Дыбенко и Шапошникова, входивших в состав суда. В результате было арестовано 108 руководящих работников армии и флота, которых вскоре расстреляли.

Писать об этом невероятно трудно и невыносимо больно. Рушится еще одна идеология, согласно которой подсудимые вели себя по-рыцарски, без страха и упрека. И все-таки хочется пощадить чувства читателей. Пусть они узнают о поведении своих любимых героев не из стенограммы, что было бы слишком жестоко, а из других источников, объективность которых покажется кому-то сомнительной. Может, это хоть как-то смягчит удар.

Члены военного суда после окончания процесса написали на имя Сталина и Ворошилова докладные записки о своих впечатлениях. Вот что докладывал командарм Белов:

«Буржуазная мораль трактует на все лады — «глаза человека — зеркало его души». На этом процессе за один день, больше чем за всю свою жизнь, я убедился в лживости этой трактовки. Глаза всей этой банды ничего не выражали такого, чтобы по ним можно было судить о бездонной подлости сидящих на скамье подсудимых. Облик в целом у каждого из них… был неестественный. Печать смерти уже лежала на всех лицах. В основном цвет лиц был так называемый землистый… Тухачевский старался хранить свой «аристократизм» и свое превосходство над другими… Пытался он демонстрировать и свой широкий оперативно-тактический кругозор. Он пытался бить на чувства судей некоторыми напоминаниями о прошлой совместной работе и хороших отношениях с большинством из состава судей. Он пытался и процесс завести на путь его роли как положительной, и свою предательскую роль свести к пустячкам…

Уборевич растерялся больше первых двух. Он выглядел в своем штатском костюмчике, без воротничка и галстука, босяком…

Корк, хотя и был в штатском костюме, но выглядел как всегда по-солдатски… Фельдман старался бить на полную откровенность. Упрекнул своих собратьев по процессу, что они как институтки боятся называть вещи своими именами, занимались шпионажем самым обыкновенным, а здесь хотят превратить это в легальное общение с иностранными офицерами. Эйдеман. Этот тип выглядел более жалко, чем все. Фигура смякла до отказа, он с трудом держался на ногах, он не говорил, а лепетал прерывистым глухим спазматическим голосом. Примаков — выглядел сильно похудевшим, показывал глухоту, которой раньше у него не было. Держался на ногах вполне уверенно… Путна только немного похудел да не было обычной самоуверенности в голосе…

Последние слова все говорили коротко. Дольше тянули Корк и Фельдман. Пощады просили Фельдман и Корк. Фельдман даже договорился до следующего: «Где же забота о живом человеке, если нас не помилуют». Остальные все говорили, что смерти мало за такие тяжкие преступления… Клялись в любви к Родине, к партии, к вождю народов т. Сталину…

Общие замечания в отношении всех осужденных:

1. Говорили они все не всю правду, многое унесли в могилу. 2. У всех них теплилась надежда на помилование; отсюда и любовь словесная к Родине, к партии и т. Сталину».

Командарм 1 ранга Белов Иван Панфилович, командующий Белорусским военным округом, был членом военного суда. Через тринадцать месяцев, в июле 1938 года, он сам окажется на скамье подсудимых и будет расстрелян. Кроме Буденного и Шапошникова, сия горькая чаша не обойдет никого из членов Судебного присутствия, скрепивших своими подписями смертные приговоры Тухачевскому и проходившим по его делу военным. Командарм 2 ранга Каширин, тоже член суда, через год будет арестован, и Ежову напишет, что на том суде он «чувствовал себя подсудимым, а не судьей».

Так ли это? Во времена Хрущева и Горбачева пресса немало потрудилась над тем, чтобы обелить военачальников, назначенных членами военного суда. В публикациях подчеркивалось, что маршалы и командармы, зачисленные в состав Судебного присутствия с целью придания ему веса и убеждения населения в правильности приговора, тяготились своей незавидной ролью. Они, мол, в основном молчали, вопросов не задавали, а некоторые, как Блюхер и Алкснис, вообще не присутствовали в зале суда, придумывали разные неотложные дела, лишь бы не участвовать в постыдном спектакле, не посылать на плаху боевых товарищей.

Стенограммы Судебного присутствия этих версий не подтверждают. Наоборот, протоколы свидетельствуют о том, что все без исключения командиры проявляли необыкновенную активность в допросах, запутывали, уличали подсудимых. Вот несколько фрагментов наугад.

Дыбенко — Тухачевскому: «Непонятно, как у вас было организовано дело по отношению к дворцовому перевороту. Не может быть, чтобы вы, как руководитель центра, не интересовались планом».

Блюхер — Якиру: «Нельзя ли подробнее о роли Гамарника в контрреволюционном троцкистском заговоре? Я думаю, вы знаете больше, чем говорите».

Произнося последнее слово в суде, Тухачевский и остальные подсудимые полностью признали свою вину.

В 21 час 15 минут суд удалился на совещание.

Когда судьи приступили к рассмотрению дела, заработали кремлевские шифровальщики. В республики, края и области Сталиным была направлена следующая телеграмма:

«Нац. ЦК, крайкомам, обкомам. В связи с происходящим судом над шпионами и вредителями Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими, ЦК предлагает вам организовать митинги рабочих, а где возможно и крестьян, а также митинги красноармейских частей и выносить резолюцию о необходимости применения высшей меры репрессии. Суд, должно быть, будет окончен сегодня ночью. Сообщение о приговоре будет опубликовано завтра, т. е. двенадцатого июня. 11.VI.1937 г. Секретарь ЦК Сталин».

В 23 часа 35 минут 11 июня председательствующий Ульрих огласил приговор: расстрел всех восьми осужденных с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества с лишением присвоенных им воинских званий.

В ночь на 12 июня Ульрих подписал предписание коменданту Военной коллегии Верховного суда Игнатову о немедленном приведении приговора в исполнение. Акт о расстреле подписан присутствовавшими при исполнении приговора Вышинским, Ульрихом, Цесарским, Игнатовым и комендантом НКВД Блохиным.

По рассказам генерал-лейтенанта А. И. Тодорского, который ссылался на Ворошилова, во время расстрела осужденные выкрикивали: «Да здравствует Сталин!», «Да здравствует коммунизм!»

Глава 6.

«Признательные» показания

22 мая—11 июня. Всего двадцать дней. Невероятно короткий срок от ареста до расстрела. И кого? Маршала, замнаркома обороны, члена ЦИК СССР, кандидата в члены ЦК ВКП(б).

Через 19 лет после расстрела Тухачевского и семерых проходивших по его делу военных — видных полководцев Красной Армии — находившийся тогда у власти Хрущев поручил КГБ и Главной военной прокуратуре проверить это уголовное дело. Проверка была скорее политическим, чем юридическим актом. До Хрущева Советский Союз не относился к числу правовых государств, не стал он таковым и при новом лидере, поступками которого, конечно же, двигало вовсе не благородное стремление к торжеству правосудия, а соображения чисто конъюнктурного, идеологического характера. Новый хозяин Кремля уверенно набирал очки, ему требовались громкие политические акции, которые бы принесли популярность среди населения.

В контексте разоблачения культа личности Сталина перспективным представлялось выяснение причин и условий массовых репрессий военных кадров в тридцатые годы. Дело Тухачевского, пожалуй, было самым громким, и Хрущев дал указание начать с него. Реабилитации в СССР, да и в царской России, всегда начинались с восхождения на трон нового государя, а вовсе не из-за свойственного гражданскому обществу стремления постоянно и целеустремленно, независимо от политических взглядов правителей, устранять допущенные судебные ошибки, от которых не застрахованы и в правовых государствах.

Подоплека хрущевского заказа следователям была ясна. Почти двадцать лет материалы следствия и суда по делу Тухачевского не подвергались сомнению. Но изменилась политическая погода, и хотя главными «метеорологами» оставались прежние персонажи, включая Хрущева, над архивным делом подули новые ветры.

Самый главный вывод, который сделали проверяющие, — никаких законных оснований к аресту Тухачевского, Якира, Уборевича и других военных деятелей не было. Органы НКВД арестовали их в нарушение Конституции СССР, вопреки требованиям уголовных и уголовно-процессуальных законов, без санкции прокурора или постановления суда, по прямому произволу Сталина и Ежова. В деле нет объективных доказательств, подтверждающих совершение кем-либо из обвиняемых государственных преступлений. Обвинения в этих преступлениях являются ложными и базируются лишь на противоречивых «признательных» показаниях арестованных, навязанных им работниками НКВД преступными методами проведения следствия по делу.

На основании этой проверки Прокуратура СССР сделала заключение, которое Генеральный прокурор внес на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда СССР. 31 января 1957 года приговор Специального судебного присутствия от 11 июня 1937 года в отношении Тухачевского и семерых военачальников был отменен, а дело за отсутствием в их действиях состава преступления прекращено. В том же 1957 году КПК при ЦК КПСС все эти лица были реабилитированы и в партийном отношении. Гамарника реабилитировали еще раньше — в 1955 году.

К тому времени из тех, кто судил Тухачевского, в живых оставался только один Буденный. Дряхлевший, не занимавший крупного поста маршал, хотя и разволновался страшно, ожидая репрессий, опасности для Хрущева не представлял. Чего нельзя было сказать о Ворошилове, Молотове и Кагановиче, причастных к расстрелу Тухачевского больше, чем Буденный, поскольку вершили тогда вместе со Сталиным все дела. Старая гвардия была очень сильна, влиятельна и в штыки воспринимала новации Хрущева.

Эта троица категорически возражала против реабилитации Тухачевского.

— Зачем же они писали сами на себя?! — кипятился Ворошилов, убежденный в виновности расстрелянных.

И хотя именами репрессированных военачальников стали называть улицы и предприятия, колхозы и военные учебные заведения, а страницы прессы и эфир заполнили их жизнеописания, в Кремле не утихала упорная борьба. Соратники Сталина не сдавались, обвиняя ослушника Хрущева в отступничестве.

Вражда разгорелась не на шутку. Дважды, пятого января и шестого мая 1961 года, Хрущев проводил через Президиум ЦК КПСС постановления, обязывающие КПК вновь и вновь возвратиться к делу Тухачевского. Формальным поводом было выяснение причин и условий возникновения этого дела. В действительности же — огромным потоком писем в ЦК, авторы которых утверждали, что Тухачевский и другие заговорщики осуждены правильно, а реабилитация преследует конъюнктурные цели. И подрывает авторитет советской власти.

Хрущев считал, что письма инспирированы Ворошиловым и Кагановичем. Он ухватился за понравившееся ему выражение «признательные показания»:

— Найдите костоломов, которые выбивали показания. Пусть расскажут, как было на самом деле, и мы заткнем глотки Климу и Лазарю.

Председатель КПК Шверник принял указание к исполнению. Срочно создали группу партийных следователей, которые связались с Лубянкой. Начали устанавливать фамилии, адреса. Многие оказались живы и здоровы. Самых-самых приводили лично к Швернику.

20 декабря 1961 года перед председателем КПК предстал Суровицких — бывший работник НКВД, лично допрашивавший заместителя начальника правительственной охраны Воловича.

— Расскажите, как Волович дал показания на Тухачевского, — обратился к вошедшему председатель КПК.

— Товарищ Шверник, все, что творилось в органах НКВД в то время, было от начала и до конца продуманной и подготовленной провокацией, — бойко, в духе новых веяний, заговорил вошедший. — Поведение Воловича на следствии свидетельствовало о том, что он был подготовлен к даче нужных показаний. Воловича допрашивал Ежов…

— Но ведь и вы допрашивали?

— Да, конечно, — растерянно пробормотал бывший следователь. — Абсолютное большинство фамилий подсказывалось Воловичу Ярцевым или… гм… мною. Но, прошу учесть, товарищ Шверник, по указанию Ярцева. Это мой начальник. Я и Ярцев, как бы это сказать, «получили», что ли, от Воловича развернутые показания на Тухачевского как на участника заговора, готовившего армию для обеспечения военного переворота. То есть добились подтверждения о наличии воинской силы и закрепили нужную Ежову солидность и серьезность заговора.

Невозмутимо-спокойный Шверник предложил собеседнику изложить сказанное на бумаге.

О том, что Примаков и Путна на допросах подвергались физическому воздействию, показал бывший сотрудник Особого отдела НКВД Бударев:

— Замначальника отдела Карелин и начальник отдела Авсеевич давали мне и другим работникам указания сидеть вместе с Примаковым и тогда, когда он еще не давал показаний. Делалось это для того, чтобы не давать ему спать, понудить его дать показания о своем участии в троцкистской организации. В это время ему разрешали в день спать только два-три часа в кабинете, где его должны были допрашивать, и туда же ему приносили пищу. Таким образом, его не оставляли одного. В период расследования дел Примакова и Путны было известно, что оба эти лица дали показания об участии в заговоре после избиения их в Лефортовской тюрьме…

Бывший заместитель министра Госбезопасности СССР Селивановский нарисовал картину скупыми, но сильными мазками:

— В апреле 1937 года дела Путны и Примакова были переданы Авсеевичу. Зверскими, жестокими методами допроса Авсеевич принудил Примакова и Путну дать показания на Тухачевского, Якира и Фельдмана. Эти показания Путны и Примакова послужили основанием для ареста в мае 1937 года Тухачевского, Якира, Фельдмана и других крупных военных работников. Работа Авсеевича руководством Особого отдела ставилась в пример другим следователям. Авсеевич после этого стал эталоном в работе с арестованными. Так появился заговор в Советской Армии. После этого по указанию Сталина и Ежова начались массовые аресты крупных военных работников, членов ЦК КПСС, видных партийных и государственных деятелей.

Итак, всплыло имя истязателя Путны и Примакова — Авсеевич. И вдруг выясняется, что он жив. Бывшего следователя НКВД доставили на Старую площадь.

— Приходилось ли вам во время допроса избивать подследственных? — спросил невозмутимый Шверник.

— Так точно, в период массовых арестов военных работников мне приходилось принимать участие в допросах и избиении арестованных. На допросах вопросы и ответы формулировал Леплевский, мой начальник. Фамилии в протокол заносились те, которые называл Примаков, но значение разговоров и встреч, о которых говорил Примаков, в формулировках усиливалось и возводилось в степень заговорщической деятельности. Таким образом, были сфабрикованы показания Примакова на большую группу крупных военных работников…

Услужливость, подобострастие, готовность быть полезным лезли, струились из каждой клеточки бывшего следователя.

Шверник задал новый вопрос:

— Вы считаете, что Примаков и Путна оговорили себя?

— Они морально были сломлены… Длительное содержание в одиночных камерах, скудное тюремное питание… Это очень действует на психику. Вместо своей одежды они были одеты в поношенное хлопчатобумажное красноармейское обмундирование, вместо сапог обуты были в лапти, длительное время их не стригли и не брили. Перевод из сносной внутренней тюрьмы на Лубянке в Лефортовскую, вызовы к Ежову их сломили, и они начали давать показания…

— Расскажите о подготовке судебного процесса. Почему подсудимые не отказались от своих показаний, выбитых у них во время следствия?

— После того как следствие закончилось, было созвано оперативное совещание. Оно состоялось где-то за сутки-двое перед процессом. На совещании начальник отдела Леплевский дал указание всем нам, принимавшим участие в следствии, еще раз побеседовать с подследственными и убедить их, чтобы они в суде подтвердили показания, данные на следствии…

— С кем беседовали вы лично? — уточнил Шверник.

— С Примаковым. Он обещал подтвердить в суде свои показания. С другими подследственными беседовали другие работники отдела. Кроме того, было дано указание сопровождать своих подследственных в суд, быть вместе с ними в комнате ожидания… Накануне процесса арестованные вызывались к Леплевскому, который объявил, что завтра суд и что их судьба зависит от их поведения на суде. Примакова вызывал и Ежов, уговаривавший вести себя на суде так же, как и на следствии. Примаков обещал Ежову на суде разоблачать заговорщиков до конца.

Каждому доставленному к нему бывшему энкавэдисту Шверник после беседы давал указание изложить рассказанное на бумаге. Те садились за стол и излагали. Работники КПК прочитывали, давали наводящие вопросы, акцентировали внимание на отдельных формулировках, усиливали их.

Реабилитировавшие действовали точно так же, как в свое время репрессировавшие. Последние, судя по показаниям Авсеевича в КПК, усиливали роль формулировок, возводивших заговорщическую деятельность в более высокую степень. Чутко держали нос по ветру и шверниковские следователи, остро чувствуя политическую конъюнктуру.

«Все, что наговорил Примаков и другие арестованные в то время, — читаем в объяснении Авсеевича, — является домыслом от начала до конца, вызванным нарушением элементарных норм законности при ведении следствия и самого суда». Какова лексика, а? Ну, прямо-таки хрущевский реформатор-обличитель. Но ягодки еще впереди: «Нам, работникам органов НКВД, в то время было известно, что Сталин взял в свои руки руководство органами НКВД, и Ежов, минуя ЦК ВКП(б), подчинялся только Сталину и выполнял только его волю». Чем не иллюстрация к хрущевскому тезису о том, что при Сталине органы НКВД вышли из-под руководства партии? И дальше: «Такой порядок подчиненности Сталину органов НКВД оставался при Берии и Абакумове и все, что делалось в органах НКВД, все было связано с именем Сталина». Вот вам и привязка к тогдашней ситуации.

Чтение этих объяснений сегодня, спустя несколько десятилетий, когда тогдашние события воспринимаются непредвзято, не с сиюминутных политических позиций, оставляет впечатление заданности, идеологического заказа. Снова поступками верховных голов в Кремле движут соображения конъюнктурного характера. Впрочем, они этого и не скрывают, торопя Шверника.

Шверник собрал между тем довольно приличное количество материала. Особую ценность представляли два документа: заключение Центральной судебно-медицинской лаборатории Военно-медицинского управления Министерства обороны СССР и показания бывшего сотрудника НКВД Вула.

Дело в том, что при изучении поднятого из архива дела Тухачевского на двух листах его показаний были обнаружены красно-коричневые пятна. Эти листы решено было отдать на экспертизу. Военные судмедэксперты дали следующее заключение: «В пятнах и мазках на листах 165–166 дела № 967581 обнаружена кровь… Некоторые пятна крови имеют форму восклицательных знаков. Такая форма пятен крови наблюдается обычно при попадании крови с предмета, находящегося в движении, или при попадании крови на поверхность под углом…» Вул, бывший энкавэдист, показал: «Лично я видел в коридоре дома № 2 Тухачевского, которого вели на допрос к Леплевскому, одет он был в прекрасный серый штатский костюм, а поверх него был одет арестантский армяк из шинельного сукна, а на ногах лапти. Как я понял, такой костюм на Тухачевского был надет, чтобы унизить его. Все следствие по делу Тухачевского и других было закончено очень быстро… Помимо мер физического воздействия, определенную роль в получении показания сыграли уговоры следователей».

Непосредственно Тухачевского допрашивал следователь Ушаков (Ушамирский). Он был незаурядной личностью, большим мастером по части получения «признательных» показаний. Тонкий знаток человеческой психологии, он сумел установить с Фельдманом доверительные отношения, создал ему облегченный режим содержания в тюрьме и склонил Фельдмана к даче показаний. О хитроумных приемах Ушакова дает представление вот эта записка арестованного комкора Фельдмана: «Помощнику начальника 5 отдела ГУГБ НКВД Союза ССР тов. Ушакову. Зиновий Маркович! Начало и концовку заявления я написал по собственному усмотрению. Уверен, что Вы меня вызовете к себе и лично укажете, переписать недолго… Благодарю за Ваше внимание и заботливость — я получил 25-го печенье, яблоки, папиросы и сегодня папиросы, откуда, от кого, не говорят, но я-то знаю, or кого. Фельдман. 31.V.37 г.». В деле Фельдмана есть и другие свидетельства того, что он сам, без всякого принуждения, подтверждал свою готовность в угоду следствию дать любые показания.

Ушаков был арестован в 1938 году, после снятия Ежова с поста наркома внутренних дел. Хозяином Лубянки стал Берия, который устроил в центральном аппарате НКВД грандиозную чистку. Ушаков, полагая, что его арестовали из-за процесса по делу Тухачевского и что маршала, наверное, реабилитируют, дал следующие собственноручные показания:

«На Фельдмана было лишь одно косвенное показание некоего Медведева… В первый день допроса Фельдмана… он написал заявление об участии своем в военной троцкистской организации, в которую его завербовал Примаков… Придерживаясь принципа тщательного изучения личного дела и связей арестованных, я достал из штаба дело Фельдмана и начал изучать его. В результате я пришел к выводу, что Фельдман связан интимной дружбой с Тухачевским, Якиром и рядом др. крупных командиров и имеет семью в Америке, с которой поддерживает связь. Я понял, что Фельдман связан по заговору с Тухачевским, и вызвал его 19.V рано утром для допроса. Но в это время меня вызвали к Леплевскому на оперативное совещание, на котором присутствовало около 30 сотрудников, участвующих в следствии. Мне дали слово о результатах допроса Фельдмана, примерно, десятым по очереди. Рассказав о показаниях Фельдмана, я перешел к своему анализу и начал ориентировать следователей на уклон в допросах с целью вскрытия, несомненно, существующего в РККА военного заговора… Как только окончилось совещание, я… вызвал Фельдмана. К вечеру 19 мая было написано Фельдманом на мое имя известное показание о военном заговоре с участием Тухачевского, Якира, Эйдемана и др., на основании которого состоялось 21 или 22 мая решение ЦК ВКП(б) об аресте Тухачевского и ряда др.».

— Ну и где сейчас этот Ушаков-Ушамирский? — нетерпеливо спросил Хрущев у неестественно застывшего на краешке стула Шверника, когда председатель КПК закончил доклад первому секретарю ЦК.

— Расстрелян, Никита Сергеевич. Признался на следствии, что являлся агентом германских разведорганов.

— Тьфу! — смачно сплюнул Хрущев. — Вот служба, а? Не позавидуешь. Выбьют показания, а потом окажется — себе же на голову!

Из показаний арестованного Ушакова следовало: «Мне казалось ранее, что ни при каких обстоятельствах я бы не давал ложных показаний, а вот вынудили меня… Мне самому приходилось бить в Лефортовской врагов партии и Советской власти, но у меня не было никогда такого представления об испытываемых избиваемым муках и чувствах».

Глава 7.

Неожиданные находки

С момента реабилитации Тухачевского историки спорят: был ли заговор военных в тридцать седьмом? Преобладают в основном две полярные точки зрения. Одна группа исследователей утверждает, вслед за Хрущевым, — не было. Вторая, наоборот, склонна считать, что был.

При внимательном рассмотрении аргументов обеих противоборствующих сторон бросается в глаза чрезвычайно важное обстоятельство, которое дает повод считать обе позиции уязвимыми. Речь идет об отсутствии ссылок на первоисточники, которые в течение десятилетий были для историков недоступными. Поэтому в дискуссиях преобладали эмоции и субъективизм, замешанные на политической конъюнктуре.

Сегодня наконец появилась невиданная прежде возможность взглянуть на предмет старого спора непредвзято, основываясь на источниках из закрытых архивов, ставших доступными для исследователей. И тут подстерегали неожиданные находки.

Что такое заговор? Словари дают следующее толкование: это тайное соглашение нескольких лиц о совместных действиях против кого-либо или чего-либо для достижения каких-либо определенных политических целей. Так вот, исходя из этой трактовки, с учетом обнаруженных в архивах данных, содержащихся в подлинниках, можно, разумеется, и с некоторой натяжкой, назвать данным термином те своеобразные отношения, которые сложились среди части тогдашних военачальников к Ворошилову.

Таким образом, речь может идти лишь о заговоре против конкретной фигуры конкретного функционера, а не против конституционного строя. Мнение о Ворошилове как наркоме обороны, не соответствовавшем должности по деловым качествам, было довольно распространенным в среде высших военных. Это подтвердилось уже через три года, когда в результате неудачной для Советского Союза войны с Финляндией Ворошилов с треском был снят с поста наркома. Рассекречен и обнародован относящийся к периоду Великой Отечественной войны приказ Сталина, которым «первый красный офицер» отстранялся от всякой фронтовой деятельности и переводился на тыловую работу из-за полнейшей неспособности руководить войсками.

Выходит, Тухачевский и его сторонники были правы, когда ставили вопрос о замене Ворошилова на посту наркома обороны? Однако Ворошилов не считал себя слабым наркомом и маршалом, болезненно воспринимал критически-насмешливые отзывы в свой адрес, наносил ответные удары. К сожалению, эти непростые отношения на военном олимпе Хрущевым не были открыты перед общественностью, в результате чего в массовом сознании сформировалось одностороннее представление о причинах трагедии.

В показаниях арестованных есть существенные детали, которые никогда не приводились в публикациях на эту тему и которые по-новому проливают свет на происшедшее.

«Комкор Куйбышев говорил мне, — показывал на следствии Примаков, — что Ворошилов, кроме стрельбы из нагана, ничем не интересуется. Ему нужны холуи вроде Хмельницкого, либо дураки вроде Кулика, либо на все согласные старики вроде Шапошникова. Ворошилов не понимает современной армии, не понимает значения техники…» Еще раньше, в сентябре 1936 года, Примаков на допросе признал, что со своими старыми друзьями вел разговоры, «носящие характер троцкистской клеветы на Ворошилова, но никаких террористических разговоров не было. Были разговоры о том, что ЦК сам видит непригодность Ворошилова…» Объясняя причины недовольства Ворошиловым, Примаков писал Сталину из тюрьмы: «Я не троцкист и не знал о существовании организации… Я виновен в том, что… вплоть до 1932 года враждебно высказывался о тт. Буденном, Ворошилове… Мое враждебное отношение к ним сложилось на почве нездорового соревнования между Конармией и Червонным казачеством».

Всю суть заговора против Ворошилова изложил в судебном заседании Уборевич:

— Мы шли в правительство ставить вопрос о Ворошилове, нападать на Ворошилова, по существу уговорились с Гамарником, который сказал, что он крепко выступит против Ворошилова.

Такой вот обмен мнениями, а может быть и даже сговор, который, несомненно, стал известен Ворошилову, был выдан за противозаконный и преподнесен как измена Родине и террор. Ворошилов наносит упреждающий удар — рассказывает на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года о готовившемся против него покушении во время проведения военных маневров в Киевском округе. Мотивировка теракта — исчезновение секретного экземпляра календаря-расписания пребывания наркома на киевских маневрах. По версии Ворошилова, расписание похитил комдив Шмидт, чтобы подготовиться к теракту.

Итак, обыкновенной склоке, перешедшей со временем в открытую вражду, причина которой — противоборство военных за влияние на Сталина, одна из сторон придала политическую окраску.

Версия вполне правдоподобная. Шансов на победу у Ворошилова и его команды было значительно больше, чем у Тухачевского. У Ворошилова с его людьми пролетарские биографии, безупречное боевое прошлое — плечом к плечу со Сталиным на фронтах Гражданской войны. Тухачевский из дворян, его «однодельцы» скомпрометированы былой близостью к Троцкому, ездили по заграницам, имели там родственников, а некоторые даже и семьи.

По крайней мере, два обстоятельства сыграли в этом деле роковую роль. Во-первых, чрезвычайно высокая степень политизации общества и армии. Армия — институт иерархический. Все назначения в ней производились Троцким в его бытность председателем Реввоенсовета и наркомвоенмором. После изгнания Льва Давидовича из страны близость и даже простое знакомство с ним были компроматом. Борьба с троцкизмом на обыденном уровне имела конкретные формы и проявления. Человек, метивший на место своего начальника, сигнализировал куда надо о его служебном положении во времена Льва Давидовича, и вожделенное место сразу оказывалось вакантным.

Феномен массовых репрессий среди военных кадров в 1937–1938 годах как следует еще не изучен. Сверху давались далеко не все санкции. Вот статистика: более 90 процентов арестов инициированы снизу. Доносительство приобрело чудовищные масштабы. Вспоминали старые обиды, мстили за все — за то, что сосед быстрее продвигался по службе, за то, что у него красивая жена, за то, что слишком много о себе мнит. Все подлое и мерзкое, что копилось в мрачных подвалах души, выплескивалось наружу. Самым верным способом расквитаться с недругом был сигнал о политической неблагонадежности, связях с троцкистами и прочей оппозицией. Любому заурядному происшествию, любой болтовне во время дружеской пирушки придавали политическую окраску.

Такое было время. Все следили за всеми, все подозревали всех. Именно этим объясняется удивляющая последующие поколения спокойная реакция общества на сообщение о преступлениях разоблаченных и расстрелянных маршалов. Рецидивы чрезмерной политизации мы видим и сегодня в новой России. Стоит уличить государственного чиновника в злоупотреблениях, мошенничестве, воровстве, как он тут же делает заявление: это политическая акция. До сих пор у нас все убийства исключительно политические, взятки тоже спровоцированы в политических целях.

Иностранные разведки, неустанно следившие за перипетиями закулисной борьбы среди видных советских военачальников и знавшие о существовании двух группировок, соперничавших за влияние на Сталина, в своих аналитических прогнозах не предрекали победу Тухачевскому. Хотя Сталин и вернул его в 1932 году обратно в наркомат обороны, да еще со значительным повышением, это сближение носило временный характер. Аналитики западных спецслужб оказались правы, полагая, что Ворошилов использует против своих оппонентов некоторые их научные труды.

Тут мы подходим к рассмотрению второго важного обстоятельства, сыгравшего роковую роль в судьбе Тухачевского и давшего его противникам дополнительные козырные карты.

В 1932 году Тухачевский издал прочитанные им в Академии им. Фрунзе лекции «Поход на Вислу». Правда, осмотрительный автор не назвал конкретных имен, виновных в поражении Красной Армии под Варшавой в 1920 году, но мысль об ответственности руководства Юго-Западного фронта там присутствовала. Членом РВС фронта был Сталин, а членом РВС Первой конной армии был Ворошилов.

Полузабытая брошюрка была извлечена на свет Божий. Она напомнила Сталину неприятную страницу его военной биографии, когда он отказался выполнить постановление Пленума ЦК и директиву главкома С. С. Каменева о передаче 12-й и 1-й Конной армий из состава Юго-Западного фронта, членом РВС которого он был, Западному фронту, которым командовал Тухачевский. Сталин полагал, что он был прав, а вину за поражение под Варшавой возлагал на Тухачевского и главкома Каменева.

Те, в свою очередь, виновными считали Сталина, командующего Юго-Западным фронтом Егорова, Ворошилова и Буденного. Ошибки Юго-Западного фронта были отмечены и в третьем томе «Истории Гражданской войны», вышедшем в 1930 году под редакцией Бубнова, Каменева С. С., Тухачевского и Эйдемана. Ворошилов и Егоров пытались оказать воздействие на редколлегию с целью вынудить ее внести коррективы в рукопись тома, однако попытки оказались тщетными.

Нет сомнений в том, что Сталину постоянно, при каждом удобном случае, напоминали об этой истории, которая всегда портила ему настроение. Он хотел бы забыть ее, забыть укоризненные слова Ленина: «Ну, батенька, кто же на Варшаву через Львов ходит…». Напомнили и перед выступлением на расширенном заседании Военного совета второго июня 1937 года, где он камня на камне не оставил от книги Худякова «Киевские Канны». Прислал автор свою брошюру — мол, не печатают, прочти. О польской войне 1920 года.

— Я очень занят, спросил военных. Говорят — дрянная. Клима спросил — дрянная штука. Прочитал все-таки. Действительно, дрянная штука. Воспевает чрезвычайно польское командование, чернит чрезмерно наше общее командование. И я вижу, что весь прицел в брошюре состоит в том, чтобы разоблачить Конную армию, которая там решала дело тогда… В грязь растоптал наше командование…

А ведь это Клим посоветовал Худякову: не печатают? А ты Сталину пришли, вмиг напечатают… А сам, небось, подумал: вот и еще одно напоминание. Зернышко к зернышку.

Честолюбивый Сталин не хотел отдавать лавры взятия Варшавы Тухачевскому, сам желал войти в анналы военной истории этой блестящей операции. Но и Тухачевский покладистым характером не отличался. Наоборот, как свидетельствовали близко знавшие его люди, с юности бредил наполеонизмом, нечеловеческой манией военного величия, обожал Клаузевица, Мольтке, Бонапарта, Блюхера (немца), Суворова, Александра Македонского. Даже противники признавали его незаурядные военные способности.

Личность противоречивая, знавшая себе цену, с невероятным честолюбием, Тухачевский как никто другой из советских военачальников годился в качестве ключевой фигуры для тайных игр, которые вели органы ОГПУ—НКВД. В архивах обнаружены рассекреченные теперь материалы о том, что агентура ОГПУ—НКВД распространяла внутри страны и за рубежом слухи о несоветских, бонапартистских настроениях Тухачевского, о группировании вокруг него различных антисоветски настроенных элементов из числа бывших царских офицеров и генералов. Найденные документы свидетельствуют о создании спецслужбами версии о политической неблагонадежности Тухачевского и других военачальников. Нет, не с целью дискредитировать маршала с последующим его физическим уничтожением. Вы не поверите, для чего это делалось — для дезинформации иностранных разведок и белоэмигрантских центров!

Агентурное дело под названием «Трест», которое велось органами ОГПУ в 1921–1927 годах, широко известно по одноименному многосерийному телевизионному фильму, с успехом демонстрировавшемуся в семидесятые годы. Напомню: основным назначением агентурного дела «Трест» являлась разработка зарубежной белоэмигрантской военной организации, носившей название «Российский общевоинский союз» (РОВС). В целях обеспечения агентурного проникновения в монархические эмигрантские круги за границей и в разведки буржуазных государств органами ОГПУ было слегендировано существование на территории СССР нелегальной контрреволюционной организации под названием «Монархическое объединение Центральной России» (МОЦР).

ОГПУ принимало все меры к тому, чтобы представить МОЦР за границей как мощную заговорщическую шпионскую организацию, охватывающую значительную часть командного состава РККА и способную возглавить контрреволюционные силы и свергнуть советскую власть. На самом же деле создание такой организации имело целью способствовать получению данных о белоэмигрантских воинских формированиях, их планах, а также для дезинформации иностранных разведок и пресечение деятельности их агентуры на территории СССР.

Представителями мнимой монархической организации выступали агенты ОГПУ, которые установили связь с царскими генералами Врангелем, Кутеповым и многими другими, проживающими во Франции и в Германии, МОЦР под видом шпионских сведений направлял дезинформационные данные о Красной Армии генштабам европейских государств, а также легендировал сведения о том, что большинство бывших царских офицеров, служивших в то время в РККА, и даже некоторые воинские части враждебно относятся к советской власти и ждут момента, чтобы принять участие в совершении контрреволюционного переворота в СССР.

В списке этих лиц — имя Тухачевского!

В декабре 1922 года агент ОГПУ Якушев отбывает в Берлин, где встречается с рядом видных белоэмигрантов, в том числе с генералом Марковым, председателем Высшего монархического совета. Марков интересуется:

— Скажите, кто из видных советских военных, занимающих высокое положение в РККА, принадлежит к вашему монархическому объединению? Ну, скажем, Тухачевский, Каменев, Лебедев, Брусилов?

— Названные вами люди не входят в нашу организацию, — ответил Якушев, — но первые трое, безусловно, наши. Четвертый слишком состарился и не представляет ничего интересного.

По мере разрастания сведений о «деятельности» МОЦР из-за границы все чаще стали поступать требования к ее руководителям о вовлечении Тухачевского в эту организацию. Желая придать МОЦР более авторитетный и могущественный характер, ОГПУ «выполнило» это требование и сообщило за границу о «вовлечении» его в МОЦР. Сегодня, к сожалению, мы не можем со всей определенностью сказать, был ли поставлен Тухачевский в известность об этой игре, или ОГПУ делало все тайно за его спиной.

Неизвестно также, посвящали ли в детали тайной операции высшее руководство. Если даже и посвящали, то наркомвоенмором тогда был Троцкий, который и унес с собой эту тайну. Ворошилов в ту пору занимал второстепенные роли, и вряд ли мог знать об игре, что несколько умаляет его вину. Правда, иногда возникает крамольная мысль: а если знал?

Однако в любом случае вовлечение Тухачевского в затеянную чекистами игру в итоге стоило ему жизни. Из документов ОГПУ следует, что нелегально прибывшие осенью 1923 года в Москву из Франции от генерала Кутепова его представители Захарченко и Радкович, введенные в заблуждение агентами и сотрудниками ОГПУ, МОЦР, в зашифрованных письмах из СССР Кутепову подтверждали: Тухачевский участник этой антисоветской организации.

Руководство ОГПУ, наряду с дезинформационными материалами о Красной Армии, передавало от имени МОЦР за границу и некоторые подлинные документы за подписями высших военных — для пущей убедительности легенды! В агентурном деле «Трест» имеется переведенный с польского языка документ под названием «Оценка доклада начальника штаба Красной Армии за время с 9.XII.25 г. — 19.III.27 г. на имя Председателя Реввоенсовета». Из этого документа вытекает, что польская разведка получила доклад начальника штаба РККА Тухачевского от «монархической организации». Доклад раскрывал важные вопросы, касающиеся мобилизационной готовности РККА, железнодорожного транспорта и т. д. Неизвестно, в каком виде был передан документ полякам — копией, фотокопией или за подписью Тухачевского. Однако польская разведка отметила: «В отношении формы подлинность документа не вызывает сомнения».

«Трест» был не единственной слегендированной агентурной разработкой ОГПУ. Фиктивных антисоветских организаций было немало, и во многих из них использовалось имя Тухачевского. Показательна в этом плане агентурная разработка «Синдикат-4». Она велась с 1924-го по 1930 год. И снова от имени вымышленной ОГПУ «Внутренней российской национальной организации», ставящей целью свержение советской власти. За границу «просачивается» имя военного диктатора — Тухачевский. Легендировались имена и других видных военных и государственных деятелей.

Эти сведения, попадая за рубеж, конечно же, не оставались достоянием лишь белоэмигрантских организаций. Их разведслужбы делились полученными секретами с разведками стран пребывания. В результате информация, запущенная ОГПУ, многократно раздувалась и неузнаваемо искажалась. Она интерпретировалась и распространялась в выгодном для каждой из разведок направлении. И самое неприятное в том, что изобретенная ОГПУ легенда о Тухачевском как об антисоветски настроенном человеке в трактовке иностранных разведок приобретала характер «секретных сведений», которые подхватывались советской агентурой за границей и возвращались уже по другим каналам в Москву — и не всегда к авторам этой легенды. Полученный таким путем «компромат» на Тухачевского накапливался в архивах НКВД, чтобы через пятнадцать лет сыграть с маршалом злую шутку.

До мая 1937 года невостребованным лежал и собранный внутренней агентурой материал. Разработку Тухачевского, Якира, Корка, Буденного, Шапошникова и других видных военных органы ОГПУ—НКВД вели с 1924 года. Дело называется «Генштабисты», и проходило по нему свыше 350 человек. Столько было взято на учет в качестве «неблагонадежных».

Над Тухачевским «шефствовало» много агентов. Особенно усердствовала Зайончковская, дочь генерала царской армии, преподававшего в 1922—26 гг. в военной академии и с 1921 года являвшегося агентом ВЧК— ОГПУ. Зайончковская была агентом НКВД с 1922-го по 1937 год, затем некоторое время находилась под следствием по обвинению в шпионаже. После освобождения вплоть до 1954 года продолжала быть сексоткой. На одном из ее донесений о готовившемся из военной среды выстреле в Сталина начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР Гай 13 декабря 1934 года имел неосторожность начертать такую вот резолюцию: «Это сплошной бред глупой старухи, выжившей из ума. Вызвать ее ко мне». Однако вскоре вызвали его самого.

13 мая 1937 года Ежову представили справку по всем иностранным и внутренним агентурным материалам, имеющимся на Лубянке в отношении Тухачевского. Там был весь компромат, включая сводку Зайончковского о том, что Тухачевский еще в 1931 году «больше мечтал быть маршалом по воле Германии, чем советского правительства».

Единственное, чего там нет — это упоминаний об уликах против Тухачевского, якобы состряпанных и подобранных германской разведкой, которые чехословацкий президент Бенеш передал из добрых побуждений Сталину. Об этой версии у нас писано-переписано — с легкой руки Хрущева, первым запустившего ее в оборот.

Нет упоминаний о сфабрикованной абвером фальшивке и в судебном деле.

Глава 8.

«Нежелательный свидетель»

А вот это свидетельство, наверное, удивит многих. В архиве Сталина обнаружены, но особенно не популяризируются данные о том, что так называемые компрометирующие материалы об амбициях Тухачевского, поступившие из-за рубежа, были не чем иным, как выдержками из зарубежной прессы. Они направлялись в ЦК ВКП(б) советскими посольствами и корреспондентами. Следует при этом иметь в виду, что вплоть до сентября 1991 года в СССР существовал порядок, при котором совпосольства и журналисты докладывали особо закрытой почтой в Политбюро все материалы о беседах за границей с представителями деловых и политических кругов, а также публикации зарубежной прессы, содержавшие отзывы о сильных и слабых сторонах советских военных и политических руководителей. По своему усмотрению руководство СССР использовало эти материалы в качестве компрометирующих в борьбе за власть наверху. Так было, в частности, при компрометации Жукова, Аджубея, Шелепина, и, наконец, Ельцина.

Вот это новость! Получается, в расстреле Тухачевского виноваты журналисты?

— Причастность немецкой разведки к расправе Сталина над Тухачевским — это миф. Берия и Абакумов говорили мне, что Тухачевский стал врагом народа прежде всего потому, что осмелился поставить вопрос о смене военного руководства — Ворошилова, который был членом Политбюро. Намерение Тухачевского свидетельствовало о том, что он мог создать потенциально независимую от правительства военную силу, могущую стать угрозой для тогдашней системы власти правящего режима.

Человек, произнесший эти слова, называл сам себя «нежелательным свидетелем». Это Павел Анатольевич Судоплатов, в 1939–1953 годах генерал-лейтенант, начальник службы разведывательно-диверсионных операций советских органов госбезопасности. Он единственный живой современник высокого уровня, посвященный в тайны спецслужб того времени.

Его имя стало известно совсем недавно благодаря вышедшей за границей книге «Особые задания: воспоминания нежелательного свидетеля — магистра советского шпионажа». 21 августа 1953 года он был арестован в своем служебном кабинете на седьмом этаже здания на Лубянке и приговорен к 15 годам лишения свободы. Полностью реабилитирован лишь в 1992 году.

Крутится магнитная лента, записывает неторопливо произносимые слова:

— Вы спрашиваете о репрессиях в предвоенные годы в Красной Армии. Мне бы хотелось отметить два важных обстоятельства, мимо которых прошло внимание историков.

По поводу мифов о якобы подброшенных документах о связях Тухачевского с немецкими военными кругами. Они были запущены на Западе перебежчиком Кривицким, который вместе с сотрудником нелегальной разведки Райсом принял решение не возвращаться на Родину. Я не собираюсь вдаваться в суть событий, связанных с ними, скажу только, что эти лица замешаны в неблаговидных махинациях с расходованием крупных валютных средств. Конечно, в их невозвращении сыграло свою роль и чувство страха в связи с массовыми репрессиями на Родине. Нет никаких данных о том, что они были связаны с какой-либо антисталинской оппозицией. Это позднее Кривицкий в своих мемуарах сообщал, что он был сознательным противником Сталина, а Райс в троцкистской газете стал писать разоблачительные статьи, наивно надеясь, что эта оппозиция достаточно влиятельна за рубежом и сможет защитить его. Но это уже другая тема.

Так вот именно Райс и высказал в книге «Я был агентом Сталина», выпущенной в 1939 году, версию о якобы двойной игре нашего крупного агента Скоблина по кличке Фермер, внедренного в белоэмигрантскую организацию. Мол, это он подбросил материалы НКВД о сотрудничестве Тухачевского с немцами. Эта версия появилась таким образом.

— А мемуары Шелленберга? Там ведь тоже говорится об этом…

— Шелленберг ее подхватил и развил. По нашим материалам, а я был заместителем начальника разведывательной службы органов госбезопасности с 1939-го по 1941 год и вел немецкое направление, не было никаких данных о сотрудничестве Тухачевского с немцами, никаких сигналов на этот счет.

Другой вопрос, конечно, это большой конфликт в тогдашнем военном руководстве СССР между группами Тухачевского и Ворошилова. Сталин принял сторону Ворошилова. Он всегда поощрял нездоровые отношения и конфликты между руководителями не только военного ведомства, но и НКВД, МГБ, МВД, чтобы быть арбитром. Попытки этих групп получить поддержку на самом верху заканчивались весьма трагично для их участников. Хотел бы обратить внимание, что при проверке дела Тухачевского установлено ведь, что Тухачевский и лица, его поддерживающие, намеревались ставить вопрос о смещении Ворошилова с должности наркома. Мне представляется, что это и послужило причиной решения Сталина расправиться с этими людьми и показать всем военным, что значит ставить такой вопрос без санкции Политбюро, без согласования с политическим руководством.

— Вы убеждены в этом?

— Это моя версия. Я могу сказать, что в годы войны мельком слышал от Абакумова и Берии, что Тухачевский не был немецким шпионом, однако проводил линию, направленную на захват в свои руки НКО. Это понимали и руководители страны. Суть их преступных акций в 30—40-е годы заключается в том, что борьба за власть принимала такие трагические обороты. К сожалению, мы не имеем исследований, в которых на основе сохранившихся документов можно было бы увидеть личные мотивы трагических событий прошлого.

…Не вырубить топором

Показания Тухачевского М. Н. от 1 июня 1937 года

«Настойчиво и неоднократно пытался отрицать как свое участие в заговоре, так и отдельные факты моей антисоветской деятельности, но под давлением улик следствия я должен был шаг за шагом признать свою вину. В настоящих показаниях я излагаю свою антисоветскую деятельность в последовательном порядке.

I. Организация и развитие заговора

Начало моих отношений с немцами относится к периоду учений и маневров в Германии, на которые я был командирован в 1925 г. Сопровождавший меня капитан фон Цюлов говорил по-русски, много раз останавливался на вопросе общих интересов СССР и Германии в возможной войне с Польшей, знакомил меня с методикой боевой подготовки рейхсвера и, в свою очередь, очень интересовался основами только что вышедшего Полевого устава РККА 1925 г.

В 1926 г. фон Цюлов присутствовал на маневрах в Белоруссии, где я встретился с ним, и мы продолжали разговор. Я ознакомил фон Цюлова с организацией нашей дивизии, дивизионной артиллерии и с соотношением между пехотой и артиллерией. После маневров моя связь с фон Цюловым была утеряна.

Около 1925 г. я познакомился с Домбалем, командуя в то время Белорусским военным округом. Встречи и знакомства были короткие, если не ошибаюсь, в поезде, по пути из Минска в Смоленск.

В дальнейшем, когда я был начальником штаба РККА, Домбаль возобновил свое знакомство.

Во все эти встречи Домбаль постоянно возвращался к вопросам о войне между Польшей и СССР, говорил о том, что его, Домбаля, авторитет в рабочем классе Польши велик, что помимо того довольно значительные слои польского офицерства не сочувствуют Пилсудскому и что в этих слоях он также имеет большие связи, что он уверен в том, что в будущей войне наступающая Красная Армия встретит полную польскую пролетарскую революцию. Домбаль говорил, что он офицер-пулеметчик и всегда проявлял исключительный интерес к военному делу и к подготовке войны. В разговорах с ним я рассказывал об организации нашей дивизии, об основах современного боя, о методах нашей тактической подготовки, а также, говоря об условиях войны между нами и Польшей, указал на то, что мы должны были, в силу запаздывания в развертывании, сосредоточить на границах с Польшей крупные силы, которые я Домбалю и перечислил. Помимо того, я рассказывал Домбалю о различиях между кадровыми и территориальными войсками, как в отношении организации, так и в отношении прохождения службы и обучения. Таким образом, мною сообщены Домбалю данные о запаздывании нашего сосредоточения, дислокации частей в приграничных районах, организации кадровой и территориальной дивизии, прохождения службы и основы боевой подготовки кадровых и территориальных войск.

В 1928 г. я был освобожден от должности начальника штаба РККА и назначен командующим войсками ЛВО.

Будучи недоволен своим положением и отношением ко мне со стороны руководства армии, я стал искать связей с толмачевцами. Прежде всего, я связался с Марголиным во время партийной конференции 20-й стр. дивизии, в которой Марголин был начподивом. Я поддержал его в критике командира дивизии, а затем в разговоре наедине выяснил, что Марголин принадлежит к числу недовольных, что он критикует политику партии в деревне. Я договорился с ним, что мы будем поддерживать связь и будем выявлять не согласных с политикой партии работников.

Летом 1928 г. во время полевых занятий, зная, что Туровский — командир 11-й стр. дивизии — голосовал за толмачевскую резолюцию, я заговорил с ним на те же темы, что и с Марголиным, встретил согласие и договорился с Туровским о необходимости выявления недовольных людей. Туровский указал мне на командира полка Зюка, которому он вполне доверяет. Я переговорил с Зюком и также условился с ним о связях и о выявлении недовольных.

Зимой с 1928 г. по 1929 г., кажется, во время одной из сессий ЦИКа, со мной заговорил Енукидзе, знавший меня с 1918 г. и, видимо, слышавший о моем недовольстве своим положением и о том, что я фрондировал против руководства армии. Енукидзе говорил о том, что политика Сталина ведет к опасности разрыва смычки между рабочим классом и крестьянством, что правые предлагают более верный путь развития и что армия должна особенно ясно понимать, т. к. военные постоянно соприкасаются с крестьянами. Я рассказал Енукидзе о белорусско-толмачевских настроениях, о большом числе комполитсостава, не согласного с генеральной линией партии, и о том, что я установил связи с рядом командиров и политработников, не согласных с политикой партии. Енукидзе ответил, что я поступаю вполне правильно и что он не сомневается в том, что восторжествует точка зрения правых. Я обещал продолжать информировать Енукидзе о моей работе.

На протяжении 1929–1930 гг. я принимал участие в военно-научной работе при Толмачевской академии. Во время этой работы, на одном из докладов, в перерыве я разговаривал с преподавателем академии Нижечек, о котором Марголин говорил как о человеке, не согласном с политикой партии и которого следовало бы приблизить. Я начал прощупывать Нижечка, и мы очень скоро начали откровенно обмениваться мнениями о несогласных с политикой партии, особенно в деревне. Нижечек сообщил мне, что он связан с рядом преподавателей, настроенных так же, как и он, и что, в частности, так же настроен преподаватель Бочаров.

В 1928 и 1929 гг. я много работал над боевой подготовкой округа и, изучая проблемы пятилетнего плана, пришел к выводу, что в случае осуществления этого плана характер Красной Армии должен резко измениться. Я написал записку о реконструкции РККА, где доказывал необходимость развития металлургии, автотракторостроения и общего машиностроения для подготовки ко времени войны реконструированной армии в составе до 260 дивизий, до 50 000 танков и до 40 000 самолетов. Резкая критика, которой подверглась моя записка со стороны армейского руководства, меня крайне возмутила, и потому, когда на XVI партийном съезде Енукидзе имел со мной второй разговор, я весьма охотно принимал его установки. Енукидзе, подозвав меня во время перерыва, говорил о том, что правые, хотя и побеждены, но не сложили оружия, перенося свою деятельность в подполье. Поэтому, говорил Енукидзе, надо и мне законспирированно перейти от прощупывания командно-политических кадров к их подпольной организации на платформе борьбы с генеральной линией партии за установки правых. Енукидзе сказал, что он связан с руководящей верхушкой правых и что я буду от него получать дальнейшие директивы. Я принял эту установку, однако ничего конкретного предпринять не успел, т. к. осенью 1930 г. Какурин выдвинул против меня обвинение в организации военного заговора, и это обстоятельство настолько меня встревожило, что я временно прекратил всякую работу и избегал поддерживать установившиеся связи.

В 1931 г. я был переведен в Москву. Работа начальника вооружений меня очень увлекла, однако недовольство отношением ко мне со стороны армейского руководства все еще продолжало иметь место, о чем я неоднократно разговаривал с Фельдманом, Якиром, Уборевичем, Эйдеманом и др.

В 1931 г. (осенью или в зиму на 1932 г.) в Москву приезжал начальник германского генерального штаба ген. Адам и его сопровождал офицер генерального штаба Нидермайер. После обеда, данного в честь гостя народным комиссаром, Нидермайер очень ухаживал за мной, говорил о дружбе Германии и СССР, о наличии общей военной задачи, выражающейся в обоюдной заинтересованности в поражении Польши, о необходимости наличия между Красной Армией и рейхсвером самых тесных отношений. Подошедший ген. Адам присоединился к этим соображениям, присоединился к ним и я. В дальнейшем я укажу, что ген. Адам в следующем 1932 г., когда я был на германских маневрах, вновь вернулся к этим разговорам.

В 1932 г. я продолжал неоднократные разговоры наедине с Фельдманом, критикуя армейское руководство, а в дальнейшем переходя и к критике политики партии. Фельдман высказал большие опасения по вопросу о политике партии в деревне. Я сказал, что это особенно должно насторожить нас, военных работников, и предложил ему организовать на платформе правых взглядов военную группу, которая могла бы обсуждать эти вопросы и принимать необходимые меры. Фельдман согласился, и таким образом было положено начало антисоветскому военно-троцкистскому заговору. Я сообщил Фельдману, что мною установлена связь с Енукидзе, который собой представляет руководящую верхушку правых.

В августе того же года я поехал в отпуск на Кавказ. На ст. Белан меня встретил командарм РККА Смолин. Он жаловался на плохое отношение к нему наркома. В дальнейших наших разговорах выяснилось несогласие Смолина с генеральной линией партии, и я предложил ему вступить в группу, которую я нелегально сколачиваю в армии на основе платформы правых. Смолин согласился. Я спросил его, кого он считал бы возможным привлечь к нашей организации, и он указал на своего начальника Алафузова.

Алафузов охотно участвовал в разговоре, еще более сгущал краски, и я предложил ему, наконец, вступить в военную организацию, на что он и согласился, узнав ее правую платформу.

Насколько я помню, в том же 1932 г. мною был завербован в члены антисоветского военно-троцкистского заговора бывший заместитель начальника ВВС Наумов, которого я знаю давно, в частности и по ЛВО.

После отпуска, на Кавказе я был командирован на большие германские маневры. Среди командированных был и Фельдман. В пути вместе со мной оказался и Ромм, которому Троцкий поручил связаться со мной. Ромм передал мне, что Троцкий активизировал свою работу как за границей, в борьбе с Коминтерном, так и в СССР, где троцкистские кадры подбираются и организуются. Из слов Ромма о политических установках Троцкого вытекало, что эти последние, особенно в отношении борьбы с политикой партии в деревне, очень похожи на установки правых. Ромм передал, что Троцкий просит меня взять на себя задачу по собиранию троцкистских кадров в армии. Между прочим, Ромм сообщил мне, что Троцкий надеется на приход к власти Гитлера, а также на то, что Гитлер поддержит его, Троцкого, в борьбе с советской властью.

После окончания германских маневров на банкете, данном в честь гостей главнокомандующим рейхсвера Гаммерштейном, генерал Адам вновь возобновил со мной разговоры, начатые на банкете в Москве, о чем я уже сообщил выше. Генерал Адам подчеркивал серьезность, с которой он относится к обороноспособности Польши, и напирал на необходимость со стороны СССР самых действенных мер к подготовке войны. Между тем в моей работе как начальника вооружений РККА имели место и значительные трения с германской стороной. Дело в том, что Уборевич и Ефимов провели заключение договора с фирмой «Рейнметалл» на продажу нам и постановку у нас на производство целого ряда артиллерийских систем.

При испытании этих систем, производившихся одновременно с постановкой на производство, выяснилось, что они недоработаны. В связи со всем этим я стал на точку зрения ликвидации договора с фирмой «Рейнметалл». В полученных нами перехватах германский посол Дирксен высказывал недовольство мной.

Благодаря моей критике заключенного с фирмой «Рейнметалл» договора, а в дальнейшем благодаря проведенному расторжению договора с этой фирмой я испортил отношения как с Уборевичем, так и с Ефимовым. Только тогда, когда я поставил вопрос о развертывании АУ в ГАУ (Главное артиллерийское управление) и выдвинул на должность начальника ГАУ Ефимова, Ефимов установил со мной товарищеские отношения. Фельдман неоднократно говорил мне о том, что Ефимов настроен враждебно к политике партии. Я использовал улучшение наших отношений и однажды заговорил с ним у себя в кабинете о плохой организации промышленности, о плохих настроениях в армии и т. п. Ефимов охотно вступил в разговор, критикуя партийное руководство. Я сказал Ефимову, что как правые, так и троцкисты сходятся на необходимости организовывать подпольную работу, чтобы сменить партийное руководство, что армия в стороне оставаться не может, и предложил ему, Ефимову, вступить в военную группу. Ефимов согласился.

Корка я завербовал летом 1933 г., во время опытных учений, организованных под Москвой штабом РККА. Следя за ходом учения, я стал критиковать боевую подготовку частей. Корк ответил, что он ведь уже говорил, что работа в округе у него не клеится. Я понял, что у Корка эти разговоры не случайны, стал его прощупывать, и мы быстро договорились. Я тогда не знал, что Корк уже был завербован Енукидзе. Я сообщил Корку, что имею связь с Троцким и с правыми, и поставил ему задачу вербовать новых членов в МВО…

Примерно к тому же времени относится и завербование мною в состав заговора Вакулича. Я уже несколько лет хорошо знал его, разговаривал с ним много раз в 1928 г. и знал его недовольство политикой партии в деревне.

Я предложил ему вступить в организацию военного заговора, возглавляемого мною, и Вакулич дал согласие. Я указал Вакуличу на мою связь с правыми и с троцкистами и поручил ему дальнейшую вербовку участников заговора.

По возвращении с Дальнего Востока Путны и Горбачева, кажется, это было в 1933 г., я разговаривал с каждым из них в отдельности. Путна быстро признал, что он связан с Троцким и со Смирновым. Я предложил ему вступить в ряды военно-троцкистского заговора, сказав, что по этому вопросу имеются прямые указания Троцкого. Путна сразу же согласился. В дальнейшем, при его назначении военным атташе, перед ним была поставлена задача держать связь между Троцким и центром военно-троцкистского заговора. Если не ошибаюсь, около этого же времени я имел разговор со Смирновым И. Н., который сказал мне, что он, по директивам Троцкого, стремится дезорганизовать подготовку мобилизации промышленности в области производства снарядов.

Горбачев, о неважных настроениях которого я уже и раньше слышал от Фельдмана, очень быстро стал поддаваться на прощупывание, и я понял, что он завербован. На мое предложение вступить в ряды заговора он ответил согласием, сообщил, что им организуется так называемый дворцовый переворот и что у него есть связь с Петерсоном, комендантом Кремля, Егоровым, начальником школы ВЦИК, а также с Енукидзе.

Примерно в тот же период, т. е. в 1933–1934 гг., ко мне в Москве зашел Ромм и передал, что должен сообщить мне новое задание Троцкого. Троцкий указывал, что нельзя ограничиваться только вербовкой и организацией кадров, что нужна более действенная программа, что германский фашизм окажет троцкистам помощь в борьбе с руководством Сталина и что поэтому военный заговор должен снабжать данными германский генеральный штаб, а также работающий с ним рука об руку японский генеральный штаб, проводить вредительство в армии, готовить диверсии и террористические акты против членов правительства. Эти установки Троцкого я сообщил нашему центру заговора.

В 1933 г. у меня был первый разговор с Бухариным. Мне с Поповым пришлось пойти на квартиру к больному Бухарину. По согласовании вопроса о телемеханическом институте мы с Поповым стали прощаться. Бухарин, пока Попов шел к двери, задержал меня за руку и скороговоркой сказал, что ему известно о моей работе по организации военного заговора, что политика партии губительна, что надо обязательно убрать Сталина и что поэтому надлежит всячески форсировать организацию и сколачивание заговора.

Эйдемана я завербовал в 1932 году. По получении директивы Троцкого о вредительстве, шпионаже, диверсиях и пр. Эйдеман просил дать ему директивы о его деятельности в Осоавиахиме. Обсудив этот вопрос в центре, мы поставили основной задачей Эйдеману увязку его вредительской работы с Каменевым, с тем чтобы, кроме плохой защиты объектов в отношении ПВО, была бы дезорганизована и общественная деятельность по ПХВО. Помимо того Эйдеману была поставлена задача дезорганизации допризывной подготовки, занятий с командным составом запаса и, наконец, организации диверсионных групп в отрядах Осоавиахима.

Эйдеман сказал мне, что он вполне надеется на присоединение к нам Аппоги. Я на том же пленуме заговорил с Аппогой и сразу почувствовал, что он уже завербован. На мое предложение войти в организованную мною группу Аппога ответил согласием. Тогда я информировал Аппогу о составе членов группы и о политических правотроцкистских установках. Зная, что у Аппоги очень хорошие отношения с Каменевым С. С., я просил его постараться обработать Каменева.

В дальнейшем Аппога получил задачу проводить вредительство в ж. д. войсках, срывать строительство железных, шоссейных и грунтовых дорог военного значения, готовить на время войны диверсионные группы для подрыва мостов и, наконец, сообщить германскому и японскому генеральным штабам данные о железнодорожных перевозках на Дальний Восток и к западным границам. В 1933 г., во время посещения мною железнодорожного полигона в Гороховце, Аппога сказал мне, что данные о наших перевозках по железным дорогам германскому и японскому генеральным штабам им, совместно с работниками НКПС, сообщены.

Какими путями были переданы им данные и кто из работников НКПС принимал в этом участие, Аппога мне не говорил, а я не спросил.

После опытных учений 1933 г., в начале зимы, ко мне в кабинет зашел однажды Каменев С. С. и стал говорить о своих выводах по опытным учениям. После длительного разговора Каменев долго еще не уходил, и я понял, что он хочет поговорить о чем-то другом. Я ему сказал: «Очень советую Вам, Сергей Сергеевич, держите поближе связь с Аппогой», на что Каменев ответил, что с Аппогой он связан очень тесно, но что также хочет связаться и со мной. Я начал говорить об ошибках армейского и партийного руководства, Каменев стал вторить моим словам, и я предложил ему стать участником заговора. Каменев сразу же согласился. Я сказал ему, что мы будем считать его членом центра заговора, сообщил ему мои разговоры с Енукидзе и Бухариным, а также с Роммом.

Первоначально Каменеву была поставлена задача вредить в области военного хозяйства, которым он руководил как третий заместитель наркома. Затем большую вредительскую работу Каменев развернул как начальник ПВО. Противовоздушная оборона таких важнейших объектов, как Москва, Ленинград, Киев — Баку, проводилась им таким образом, чтобы площадь, прикрываемая зенитным многослойным и однослойным огнем, не соответствовала наличным артиллерийским зенитным средствам, чтобы аэростаты заграждения имелись в недостаточном числе, чтобы сеть ВНОС имела не собственную проводку, а базировалась на сеть Наркома связи, и т. п.

Рохинсона я вовлек в состав участников заговора в 1933 или 1934 г. Я слышал от Фельдмана, что Рохинсон по всему его прошлому и по его учебе в Академии имеет характер неустойчивого коммуниста, которого, вероятно, без труда удастся вовлечь в заговор. Я неоднократно заговаривал с Рохинсоном как во время опытов на полигоне, так и при его докладах у меня в кабинете. Достаточно прощупав его, я предложил ему вступить в военный заговор, и он согласился. Рохинсон вовлек в заговор и привлек к вредительской работе Гендлера и Либермана.

Вовлечение в заговор Примакова состоялось в 1933 или 1934 г., когда Примаков был переведен в Москву. Примаков сообщил, что он в своей троцкистской деятельности связан с Казанским, Курковым, Шмиртом и Зюком.

После разговора с Примаковым я связался с Пятаковым, который повторил мне ту же информацию, что уже сообщил Примаков. Пятаков сказал, что он очень озабочен вопросами вредительства в оборонной промышленности, что по химии он и сам знает, что надо делать, а вот что касается артиллерийской промышленности, то он просит, чтобы Ефимов, об участии которого в заговоре я сообщил Пятакову, крепко связался с Ерманом и Кражевским, работавшими в ГВМУ. Это поручение я передал Ефимову.

В зиму 1933 на 1934 г. Пятаков передал мне, что Троцкий ставит задачу обеспечить поражение СССР в войне, хотя бы для этого пришлось отдать немцам Украину, а японцам Приморье. На подготовку поражения должны быть сосредоточены все силы как внутри СССР, так и вне; в частности, Пятаков сказал, что Троцкий ведет решительную линию на насаждение своих людей в Коминтерне. Пятаков сказал при этом, что, конечно, эти условия означают реставрацию капитализма в стране.

По мере получения директив Троцкого о развертывании вредительской, шпионской, диверсионной и террористической деятельности центр заговора, который кроме меня входили в порядке вступления в заговор Фельдман, Эйдеман, Каменев, Примаков, Уборевич, Якир и с которым были тесно связаны Гамарник и Корк, давал различным участникам заговора установки для их деятельности, вытекавшие из вышеуказанных директив. Члены центра редко собирались в полном составе исходя из соображений конспирации. Чаще всего собирались отдельные члены, которым по каким-либо служебным делам приходилось встречаться.

Таким образом, развивая свою платформу от поддержки правых в их борьбе против генеральной линии партии, присоединяя к этому в дальнейшем троцкистские лозунги, в конечном счете антисоветский военно-троцкистский заговор встал на путь контрреволюционного свержения советской власти, террора, шпионажа, диверсии, вредительства, пораженческой деятельности, реставрации капитализма в СССР.

В 1934 г. Ефимову была поставлена задача организовать вредительство по линии артиллерийского управления, в частности, в области некомплектного приема элементов выстрела от промышленности, приема продукции без соблюдения чертежей литера и т. д., а также было предложено передать немцам данные о численности наших запасов артиллерийских выстрелов. Помимо того, в зиму с 1935/36 г. я поставил Ефимову и Ольшевскому задачу подготовить на время войны диверсионные взрывы наиболее крупных арт. складов.

Туровский в 1936 г. сообщил мне, что Саблиным переданы планы Летичевского укрепленного района польской разведке.

Алафузо передал польской и германской разведке, какими путями, не знаю, данные об авиации и мех. соединениях, а также об организации ПВО в БВО и КВО.

Перед центром военного заговора встал вопрос о том, как организовать связь с иностранными и особо с германским ген. штабом во время войны. Такие связи были намечены.

Центр антисоветского военно-троцкистского заговора проводил и диверсионную работу исключительно по линии существующих органов правления в РККА, не допуская никакого образования комиссий, групп и т. п. Вся работа должна была проводиться исключительно в системе текущей утвержденной работы, вкладываться в ее сметы, средства и сроки. Там, где вредительство велось удачно, там к концу года обычно оставались крупные неиспользованные кредиты.

В 1935 г., поднимаясь по лестнице на заседание пленума ЦК, на котором рассматривался вопрос Енукидзе, я встретил последнего, и он сказал, что в связи с его делом, конечно, весьма осложняется подготовка «дворцового переворота», но что в связи с тем, что в этом деле участвует верхушка НКВД, он, Енукидзе, надеется, что дело не замрет. Между прочим, Енукидзе сказал, что он рекомендует мне связаться с Караханом, доверенным человеком, т. к. Карахан хорошо информирован в вопросах международной политики.

После всех указаний Енукидзе я стал следить за разговорами Ягоды, но ни одного прямого разговора с ним не имел. Две реплики Ягоды, как мне показалось, намекали на то, что он знает о моей роли в военном заговоре. На банкете по случаю 60-летия Калинина Ягода спросил меня: «Ну, как дела, главный из борцов», а в 1936 г. во время парада на Красной площади сказал: «В случае надобности военные должны уметь подбросить силы к Москве», в чем я понял намек на поддержку «дворцового переворота».

Завербовав Белицкого, я поручил ему помогать Эйдеману в осуществлении его вредительских задач.

Вольпе я завербовал в 1935 г., после того как его долгое время обрабатывал Белицкий. Геккера и Чайковского я завербовал в 1935 г.».

(Далее М. Н. Тухачевский описывает, как позже были завербованы Ольшанский, Сергеев и другие военные.)

«…Уборевич и Якир раскритиковали состав центра заговора. Они находили этот состав слишком «беспартийным». Якир считал необходимым усиление не только центра, но даже и рядового состава людьми с большим партийным и политическим весом.

Ставил Якир и вопрос о том, не правильнее ли центру антисоветского военно-троцкистского заговора слиться с центром правых или троцкистов.

Я указал Якиру, что было бы очень важно для центра военного заговора, чтобы Якир перевелся в Москву, тем более что ему делалось предложение занять должность начальника ВВС и заместителя наркома. Однако Якир при поддержке Уборевича с этим не согласился и категорически как перед Ворошиловым, так и перед Сталиным поставил вопрос о своем несогласии, и предложение было взято обратно. Якир считал более важным сохранить за собой КВО. Благодаря этому руководство заговора упустило возможность серьезно проникнуть в аппарат УВВС.

Я указал Якиру, что для придания большего аналитического веса военному заговору следовало бы втянуть в заговор побольше политических работников и что эту задачу лучше всех сумеет выполнить он, Якир. Якир согласился и взял на себя выполнение этой задачи.

Якир обратил внимание на то, что в заговор втянуты работники морского флота. Я сообщил Якиру и Уборевичу, что наш флот пока что слаб и что в ближайшее время ни в мирный период, ни во время войны не сможет сыграть сколько-нибудь решающей роли.

В 1935 г., когда я был однажды в кабинете Гамарника, последний сказал мне, что он от Якира и Уборевича знает о военном заговоре и будет ему содействовать, особенно по линии вредительства на Дальнем Востоке. Гамарник указал, что он не будет принимать официального участия в центре заговора, но будет держать с ним связь через меня, Якира и Уборевича.

Завербованных много. Однако, несмотря на внушения о необходимости соблюдения строжайшей конспирации, таковая постоянно нарушалась. От одних участников заговора узнавали данные, которые должны были знать только другие, и т. д. Все это создавало угрозу провала.

С другой стороны, успехи, достигнутые партией за последние годы в строительстве социализма, были настолько очевидны, что нельзя было рассчитывать на какое бы то ни было восстание с участием сколько-нибудь широких слоев населения. Политико-моральное состояние красноармейских масс было на высоком уровне. Невозможно было допустить и мысли, чтобы участникам заговора удалось повести за собой целую часть на выполнение преступной задачи. Надежды Примакова на то, что ему удастся повести за собой механизированные войска ПВО, представлялись больше фантазией.

После убийства Кирова террор стал делом чрезвычайно сложным и трудным благодаря мерам предосторожности, принятым правительством. Это наглядно доказывала и неудача террористической организации Шмидта на Киевских маневрах.

Таким образом, единственно реальным представлялся «дворцовый переворот», подготовляемый правыми совместно с работниками НКВД, и, наконец, изменение положения могло наступить в результате тяжелой напряженной войны в СССР, особенно в случае поражения.

В отношении немцев, как я, так и Уборевич с Якиром считали, что их армия еще очень слаба, чтобы иметь возможность напасть на СССР.

Обсуждался вопрос и о том, что установившиеся у нас в догитлеровские годы отношения с немецкими военными кругами следует закрепить и постараться выяснить их намерения в отношении СССР. Поэтому при встречах с немцами следовало держать себя с ними предупредительно и дружелюбно, вступая в разговоры о возможных условиях предстоящей войны, подчеркивая свое личное дружественное отношение к немцам.

Во время разговора Якир сказал, что он совместно с Гамарником и Осепяном ведет работу по вовлечению в заговор политических работников армии. Тут же Якир спросил, что я думаю о настроениях Блюхера. Я ответил, что у него есть основания быть недовольным центральным аппаратом и армейским руководством, но что отношение к нему Сталина очень хорошее. Якир сказал, что он хорошо знает Блюхера и при первой возможности прозондирует его настроение. Был ли такой зондаж — я не знаю.

Осенью 1935 г. ко мне зашел Путна и передал мне записку от Седова, в которой Седов от имени Троцкого настаивал на более энергичном вовлечении троцкистских кадров в военный заговор и на более активном развертывании своей деятельности. Я сказал Путне, чтобы он передал, что все это будет выполнено. Путна дополнительно сообщил мне, что Троцкий установил непосредственную связь с гитлеровским правительством и генеральным штабом и что центру антисоветского военно-троцкистского заговора ставится задача подготовки поражения на тех фронтах, где будут действовать германские армии.

В зиму с 1935 на 1936 г., как я уже упоминал, я имел разговор с Пятаковым, в котором последний сообщал мне установку Троцкого на обеспечение безусловного поражения Советского Союза в войне с Гитлером и Японией и о вероятности отторжения от СССР Украины и Приморья. Эти указания говорили о том, что необходимо установить связь с немцами, чтобы определить, где они собираются двинуть свои армии и где надлежит готовить поражение советских армий.

В конце января месяца 1936 г. мне пришлось поехать в Лондон на похороны английского короля. Во время похоронной процессии, сначала пешком, а затем поездом, со мной заговорил генерал Румштедт — глава военной делегации от гитлеровского правительства. Очевидно, германский генеральный штаб уже был информирован Троцким, т. к. Румштедт прямо заявил мне, что германский генеральный штаб знает о том, что я стою во главе военного заговора в Красной Армии, и что ему, Румштедту, поручено переговорить со мной о взаимно интересующих нас вопросах. Я подтвердил его сведения о военном заговоре и о том, что я стою во главе его. Я сказал Румштедту, что меня очень интересуют два вопроса: на каком направлении следует ожидать наступления германских армий в случае войны с СССР, а также в котором году следует ожидать германской интервенции. Румштедт уклончиво ответил на первый вопрос, сказав, что направление построения главных германских сил ему неизвестно, но что он имеет директиву передать, что главным театром военных действий, где надлежит готовить поражение красных армий, является Украина. По вопросу о годе интервенции Румштедт сказал, что определить его трудно.

В апреле происходила в Москве стратегическая военная игра, организованная Генеральным штабом РККА. Якир, по заданию игры, командовал польскими, а я германскими армиями. Эта игра дала нам возможность продумать оперативные возможности и взвесить шансы на победу для обеих сторон, как в целом, так и на отдельных направлениях, для отдельных участников заговора. В результате этой игры подтвердились предварительные предположения о том, что силы (число дивизий), выставляемые РККА по мобилизации, недостаточны для выполнения поставленных ей на западных границах задач.

Допустив предположение, что главные германские силы будут брошены на украинское направление, я пришел к выводу, что если в наш оперативный план не будут внесены поправки, то сначала Украинскому, а потом и Белорусскому фронтам угрожает весьма возможное поражение. Если же к этому добавить вредительские действия, то эта вероятность еще более вырастет.

Я дал задание Якиру и Уборевичу на тщательную проработку оперативного плана на Украине и в Белоруссии и разработку вредительских мероприятий, облегчающих поражение наших войск.

В связи с зиновьевским делом начались аресты участников антисоветского военно-троцкистского заговора. Участники заговора расценивали положение как очень серьезное. Можно было ожидать дальнейших арестов, тем более что Примаков, Путна и Туровский отлично знали многих участников заговора, вплоть до его центра.

Поэтому, собравшись у меня в кабинете и обсудив создавшееся положение, центр принял решение о временном свертывании всякой активной деятельности в целях максимальной маскировки проделанной работы. Решено было прекратить между участниками заговора всякие встречи, не связанные непосредственно со служебной работой.

Помимо упоминавшихся ранее участников антисоветского военно-троцкистского заговора, лично мною вовлеченных в организацию, я слышал от других членов заговора о принадлежности к заговору: Савицкого, Довтдовского, Кутякова, Козицкого, Тухарели, Ольшанского, Ольшевского, Щеглова, Егорова (школа ВЦИК), Лаврова (ПВО), Хрусталева, Азарова, Янеля, Либермана, Гендлера, Саблина, Кашеева, Лапина (комкора), Лапина (инженера), Сатина, Железнякова, Осепяна, Ермана, Кражевского, Татайчака, Бодашкова, Артамонова, Воронкова, Петерсона, Шмидта, Зюка, Розынко, Куркова, Казанского, Угрюмова.

Показания об оперативном поражении Красной Армии и вредительской работе в РККА изложу в отдельных протоколах.

Тухачевский».

Допросили:

Нач. 5 отдела ГУГБ НКВД СССР Комиссар гос. безопасн. 2 ранга (Леплевский)

Пом. Нач. 5 отдела ГУГБ НКВД Комиссар гос. Безопасности (Ушаков)

II. План поражения

«Центр антисоветского военно-троцкистского заговора тщательно изучал материалы и источники, могущие ответить на вопрос: каковы основные планы Гитлера, имеющие целью обеспечение господства германского фашизма в Европе?

Основной для Германии вопрос — это вопрос о получении колоний. Гитлер прямо заявил, что колонии — источники сырья — Германия будет искать за счет России и государств Малой Антанты. Если подойти к вопросу о возможных замыслах Гитлера в отношении войны против СССР, то вряд ли можно допустить, чтобы Гитлер мог серьезно надеяться на разгром СССР. Максимум на что Гитлер может надеяться, это на отторжение от СССР отдельных территорий.

Немцы, безусловно, без труда могут захватить Эстонию, Латвию и Литву и из занятого плацдарма начать свои наступательные действия против Ленинграда, а также Ленинградской и Калининской (западной ее части) областей.

Единственно, что дал бы Германии подобный территориальный захват — это владение всем Юго-Восточным побережьем Балтийского моря и устранение соперничества с СССР в военно-морском флоте. Таким образом, с военной точки зрения, результат был бы большой, зато с экономической — ничтожный.

Второе возможное направление германской интервенции при договоренности с поляками, — это белорусское. Совершенно очевидно, что как овладение Белоруссией, так и Западной областью никакого решения сырьевой проблемы не дает, и поэтому для Германии неинтересно. Белорусский театр военных действий только в том случае получает для Германии решающее значение, если Гитлер поставит перед собой задачу полного разгрома СССР с походом на Москву. Однако я считаю такую задачу совершенно фантастической.

Остается третье — украинское направление. В стратегическом отношении пути борьбы за Украину для Германии те же, что и для борьбы за Белоруссию, т. е. связано это с использованием польской территории. В экономическом отношении Украина имеет для Гитлера исключительное значение. Она решает и металлургическую, и хлебную проблемы. Германский капитал пробивается к Черному морю. Даже одно только овладение Правобережной Украиной и то дало бы Германии и хлеб, и железную руду. Таким образом, Украина является той вожделенной территорией, которая снится Гитлеру германской колонией.

Как я показал уже в первом разделе, во время стратегической военной игры в апреле 1936 г. я по вопросам оперативного положения наших армий обменивался мнениями с Якиром и Уборевичем. Учитывая директиву Троцкого о подготовке поражения того фронта, где будут действовать немцы, а также указание генерала Румштедта, что подготовку поражения надо организовать на Украинском фронте, я предложил Якиру облегчить немцам задачу путем диверсионно-вредительской сдачи Летичевского укрепленного района, комендантом которого был участник заговора Саблин. В случае сдачи Летичевского района немцы легко могли обойти Новоград-Волынский и Житомирский укрепленные районы с юга и, таким образом, опрокинуть всю систему пограничных с Польшей укрепленных районов КВО. Вместе с тем я считал, что если подготовить подрыв ж. д. мостов на Березине и Днепре, в тылу Белорусского фронта, в тот момент, когда немцы начнут обходить фланг Белорусского фронта, то задача поражения будет выполнена еще более решительно. Уборевич и Аппога получили задание иметь на время войны в своих железнодорожных частях диверсионные группы подрывников. Самые объекты подрывов не уточнялись.

Рассмотрение плана действий Белорусского фронта, построенного на задаче разгромить польско-германские силы на Варшавском направлении, говорит о том, что план этот не обеспечен необходимыми силами и средствами. Вследствие этого поражение не исключено даже без наличия какого бы то ни было вредительства. Само собой понятно, что проявление вредительства, даже в отдельных звеньях фронтового и армейского управления, резко повышает шансы на поражение. Из области реально осуществленной вредительской работы, непосредственно отражающейся на оперативном плане, необходимо отметить в первую очередь ту задержку, которую организационный отдел Генерального штаба (Алафузо) осуществил в вопросе увеличения числа стрелковых дивизий, задержку, которая создает основную оперативную опасность для наших армий на Белорусском и Украинском фронтах.

Такая же опасная задержка проведена в вопросе широкого развертывания артиллерийского и танкового резерва главного командования.

Каковы же были основные вредительские мероприятия, разработанные центром антисоветского военно-троцкистского заговора, которые должны были использовать наши затруднения на фронтах сражений с германскими и польскими армиями в целях поражения наших красных армий?

Было решено оставить в силе действующий оперативный план, который заведомо не был обеспечен необходимыми силами. Наступление Белорусского фронта с приближением, а тем более с переходом этнографической границы Польши должно было стать критическим и с большой долей вероятности опрокидывалось ударом немцев или из В. Пруссии в направлении Гродно, или через Слоним на Минск.

Украинский фронт, в первую очередь или после нанесения удара немцев на севере, также, по всей вероятности, потерпит неудачу в столкновении со значительно превосходящими силами польских и германских армий.

В связи с такой обстановкой на Уборевича была возложена задача так разрабатывать планы Белорусского фронта, чтобы расстройством ж. д. перевозок, перегрузкой тыла и группировкой войск еще более перенапрячь уязвимые места действующего оперативного плана.

На Якира были возложены те же задачи, что и на Уборевича, но, кроме того, через Саблина он должен был организовать диверсионно-вредительскую сдачу Летичевского укрепленного района.

И Уборевич, и Якир должны были в течение лета разработать через штабы БВО и КВО практические мероприятия, вытекающие из этих вредительских установок. Что успели сделать БВО и КВО во исполнение этого задания, мне неизвестно, так как (о чем я уже показывал раньше) в связи с арестом ряда видных участников заговора летом 1936 г. центром заговора решено было временно прекратить всякую практическую работу. Об отдельных вопросах вредительских разработок, известных мне, я покажу дальше. В связи с временным прекращением работ заговора я не согласовывал с генералом Кестрингом намеченных центром заговора оперативных мероприятий о подготовке поражения наших армий, это согласование я должен был сделать по окончании практических оперативных разработок в БВО и КВО.

Каменев С. С. должен был разработать, по своей линии, мероприятия, направленные к тому, чтобы дезорганизовать противовоздушную оборону железных дорог в БВО и КВО и тем внести расстройство как в стратегическое сосредоточение армии, так и в работу последующих снабженческих и оперативных перевозок.

Из отдельных вредительских мероприятий, подготовлявшихся в штабе БВО и КВО, мне известно нижеследующее: разработка плана снабжения с таким расчетом, чтобы не подвозить для конных армий объемистого фуража, со ссылкой на то, что фураж есть на месте, в то время как такового заведомо на месте не хватает, а отступающий противник уничтожает и остатки. Засылка горючего для авиации и механизированных соединений не туда, где это горючее требуется. Слабая забота об организации оперативной связи по тяжелым проводам, что неизбежно вызовет излишнюю работу раций и раскрытие мест стоянки штабов. Недостаточно тщательная разработка и подготовка вопросов снабжения и грунтовых участков военной дороги. Размещение ремонтных организаций с таким расчетом, чтобы кругооборот ремонта затягивался. Плохая организация службы ВНОС, что будет затруднять своевременный вылет и прибытие к месту боя истребительной авиации.

Что касается Дальнего Востока, то оперативный план последнего центром военного заговора не обсуждался в целом. Дальним Востоком специально занимался Гамарник. Он почти ежегодно ездил в ОКДВА и непосредственно на месте давал указания и решал многие вопросы.

Мне известно, что Путна и Горбачев в их бытность на Дальнем Востоке стремились дезорганизовать систему управления в ОКДВА. В дальнейшем эту работу проводил Лапин. Эти работники стремились расшатать субординацию в ОКДВА путем дискредитации командования.

Лапин усиленно пропагандировал в ОКДВА теорию о том, что действия крупноорганизованными массами, состоящими из разных родов войск, для ОКДВА не годятся. На Дальнем Востоке нужна, мол, особая горнотаежная тактика, которая тянула бы боевую подготовку армии в сторону тактических форм малой войны. Лапину удалось в этом отношении кое-что протащить в жизнь.

Дальневосточный театр войны крайне слабо обеспечен от воздействия японцев через МНР в направлении Читы и кругобайкальской военной дороги. В этом отношении ни ОКДВА, ни Гамарник не ставили вопросов о необходимости прокладки ж. д. пути от Байкала, хотя бы до Улан-Батора. В случае нападения на нас японцев наше положение в направлении МНР будет чрезвычайно тяжелым.

Тухачевский».

Часть 7

Если войну нельзя предотвратить, ее возглавляют

Глава 1

Упреждающий удар

Почему Гитлер напал на Советский Союз в 1941 году? Есть разные версии, и одну из них упорно отстаивает разведчик-предатель Виктор Суворов, утверждая, что Сталин якобы сам планировал войну против Германии. Так ли это?

Причины, обусловившие Вторую мировую войну, всегда вызывали повышенный интерес. Это объясняется, наверное, нестабильностью нынешней обстановки в России и в ряде республик бывшего Союза, военными конфликтами то в одном, то в другом регионе. Люди боятся — может вспыхнуть третья мировая война. Ведь былое равновесие в мире нарушено. Потому и пытаются найти аналоги в прошлом. И это правильно. Надо помнить уроки, преподнесенные историей.

Другая причина, которая заставляет пристально всматриваться в минувшее, это бурный поток информации, обрушившийся на рядового обывателя. Стали известны многие засекреченные ранее документы, появилась армия популяризаторов, чаще всего поверхностных, неглубоких. И вот мы пожинаем плоды их деятельности. Нет недостатка в различных спекуляциях, комбинациях, предположениях.

Что же говорят документы — подлинные, не упрощенные лихими популяризаторами? Вот в них-то гвоздь вопроса. Нет сомнения, что бывшие долгое время недоступными документы, и особенно с той стороны, дали возможность взглянуть иными глазами на уже, казалось бы, известные события. Отсюда ворох сенсационных новостей. Вовсю заговорили о готовившемся ударе Сталина по Германии, о чуть ли не вынужденных ответных мерах Гитлера.

Слухи эти в основном идут из Германии. Там сейчас непростая ситуация. Она все больше напоминает время, наступившее после того, как Гитлер решил порвать с политикой Рапалло.

В 1922 году между Россией и Германией был заключен Рапалльский договор, урегулировавший взаимные претензии по поводу военных убытков, понесенных в годы первой мировой войны. В 1934 году Гитлер стал явно тяготиться заключенными двенадцать лет назад соглашениями.

Нечто подобное потихоньку начинает происходить и в нынешней Германии. Объединение ГДР и ФРГ вызвало небывало мощную волну патриотизма. Молодое поколение, не знающее войны, в порыве подъема национального духа готово пересмотреть в выгодном для себя свете трагические страницы, пережитые отцами, и особенно позор капитуляции 1945 года. Наши люди теперь часто бывают за границей, они невольно впитывают в себя новую для них информацию. Наверное, не случайно именно сейчас на Западе обнародованы некоторые важнейшие документы. Например, нота министерства иностранных дел Германии Советскому правительству от 21 июня 1941 года. Именно из этого долгое время недоступного источника черпают свои сенсационные утверждения сотрудники многих органов независимой прессы.

Безусловно, многие люди, далекие от политики, не обладающие историческим мышлением, испытывают шок, когда узнают, что побудило фюрера отдать приказ вермахту перейти германо-советскую границу. Советское правительство, оказывается, предало и нарушило договоры и соглашения с Германией.

Ненависть большевистской Москвы к национал-социализму оказалась сильнее политического разума. Смотрите, как созвучны нынешнему времени изложенные в ноте объяснения разрыва отношений между двумя державами. Германия, мол, отдавала себе отчет, что взаимопонимание с Советским Союзом вряд ли будет легкой задачей. И прежде всего потому, что Советское государство, с одной стороны, относилось к сообществу национальных государств со всеми правами и обязанностями, а с другой — управлялось партией, которая, как секция Коминтерна, стремилась к распространению революции в мировом масштабе, то есть к уничтожению этих национальных государств. И все же, подавляя в себе серьезные сомнения, германское правительство предприняло такую попытку.

Интересно ее объяснение, вполне в духе современных представлений об общечеловеческих ценностях. В ней выражена надежда на отход России от своих доктрин на международной арене, от прежних методов разложения народов. Союз Германии с Россией, полагали в Берлине, будет лучшей защитой от дальнейшего распространения коммунистических доктрин и уничтожения национальных государств в Европе. То есть Германия была единственной страной, которая попыталась удержать агрессивную Россию от осуществления ее идеологических доктрин на территориях других стран. Таким образом, она выступала гарантом мира и безопасности в Европе. Однако Советский Союз в силу своей человеконенавистнической идеологии нарушил договоренности 1939 года, продолжая оккупацию и большевизацию чужих территорий, накапливая силы для военного удара в спину честного союзника.

Неужели и в самом деле существовал такой план? В ноте говорится: Советский Союз постоянно усиливал концентрацию своих вооруженных сил на широком фронте от Балтийского до Черного морей. Указывалось на переброску крупных контингентов войск к восточной границе рейха, а также к границе с Румынией в Бессарабии и на Буковине. Захваченный в плен генерал Власов на допросах подтвердил: да, Красная Армия готовилась к вторжению в Германию. Однако в ноте только констатируется факт переброски русских войск с востока на запад и концентрации двадцати двух дивизий в Прибалтике. Да еще отмечаются участившиеся случаи пролета русских самолетов над территорией германского рейха. Но, как стало известно, Сталин отдал такой приказ в ответ на нарушения воздушного пространства немецкой авиацией. Правда, потом он свое распоряжение отменил, чтобы не провоцировать немцев.

Некоторые исследователи считают, что летом 1941 года Красная Армия не была готова даже к обороне, не говоря уж о наступлении. Однако военные историки пока не располагают никакими сведениями о разработке плана стратегического наступления на Германию. Скорее всего, его не было, как не существовало и оперативного плана, который хоть в какой-то мере предусматривал бы стратегическое отступление в случае наступления Германии. Имелся лишь общий план обороны, предусматривавший удержание пограничной линии до развертывания основной массы советских вооруженных сил. За это фронтовики до сих пор порицают Сталина.

Стало быть, все действия советского политического и военного руководства в преддверии войны осуществлялись исключительно в целях обороны? В этом убеждала нас официальная историография вплоть до распада СССР.

Весной 1992 года новые российские власти заявили, что Генеральный штаб располагал и другими документами. Речь шла о ряде обнаруженных в архиве Министерства обороны директив, в том числе и рукописных, касающихся подготовки Красной Армией упреждающего удара.

Из семи документов особой важности пока рассекречен лишь один. Он имеет следующее (условное, данное публикатором — полковником в отставке, кандидатом исторических наук Валерием Даниловым) название: «Соображения по плану стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками».

К остальным шести документам доступ пока еще закрыт. Известны лишь их названия: «План стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией», «План намечаемых боевых действий на случай войны с Германией», «Схема развертывания» на карте 1:1 000 000 в одном экземпляре, «Схема развертывания на прикрытие» на трех картах, «Схема соотношения сил» в одном экземпляре, «Базирование ВВС на западе» на трех картах. Что в этих сверхсекретных документах, неизвестно.

Рассмотрим единственный рассекреченный документ, обозначив его для краткости «Соображениями». Именно он дает основание утверждать о намерении советского руководства нанести упреждающий удар против Германии.

Первая страница документа оформлена на бланке с угловым штампом наркома обороны СССР. На штампе помечено: «…мая 1941 г.». Число месяца не указано. В правом верхнем углу гриф «Совершенно секретно. Только лично. Экземпляр единств.».

Документ адресован Председателю Совета Народных Комиссаров СССР И. В. Сталину. Он представляет собой рукопись объемом в пятнадцать страниц на стандартных листах для пишущей машинки. Текст выполнен черными чернилами. Почерк принадлежит генерал-майору А. М. Василевскому, в ту пору заместителю начальника оперативного управления Генерального штаба. Через два года — в 1943 году — автор «Соображений» стал Маршалом Советского Союза.

Внимательное изучение рукописного текста привело к выводу о том, что эти странички кем-то тщательно редактировались. На полях и между строк имеются уточнения и исправления оперативного, стратегического и редакционного характера, внесенные простым карандашом. Почерковеды сделали заключение: это пометки заместителя начальника Генштаба генерал-лейтенанта Н. Ф. Ватутина.

Судя по тому, что сведения об организационном составе и количестве войск противника и Красной Армии даны по состоянию на 15 мая 1941 года, документ был подготовлен не позднее этой даты. В пользу данного предположения говорит и то обстоятельство, что в «Соображениях» отражены некоторые положения из выступления Сталина 5 мая 1941 года перед выпускниками военных академий. И еще одно подтверждение — Сталин был назначен Председателем Совета Народных Комиссаров СССР 7 мая. Следовательно, документ не мог быть подготовлен ранее этого числа. Так что вполне обоснованно можно говорить о периоде между 7 и 15 мая 1941 года.

Под документом стоят фамилии персон, занимавших внушительные должности, — наркома обороны Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко и начальника Генерального штаба генерала армии Г. К. Жукова. Однако их подписи отсутствуют. Не удалось найти и свидетельства того, что текст «Соображений» читал Сталин. Хотя, по мнению военных историков, подобные документы могли готовиться исключительно по его личному указанию. Ведь, по сути, речь шла о фактической разработке плана войны, а в этом вопросе всякая инициатива снизу исключалась. На версии, что Сталин был ознакомлен с «Соображениями», и, более того, указанный документ готовился по его поручению, настаивает известный военный историк Валерий Данилов:

— Сталин нередко давал свое «добро» на проведение того или иного мероприятия, формально не подписывая представленного ему документа. Не исключено, что так произошло и с «Соображениями».

И для такого предположения имеются весомые аргументы.

Вот один из них. В бывшем архиве Политбюро ЦК КПСС сохранился оригинал направленного туда для согласования текста интервью Маршала Советского Союза А. М. Василевского от 20 августа 1965 года.

— В интервью речь идет о том, — рассказывает Данилов, — что во второй половине мая 1941 года Василевский лично привозил в Кремль планирующие документы и материалы по упреждающему удару. В приемной кабинета Сталина он передал эти документы начальнику Генерального штаба генералу армии Жукову, который вместе с наркомом обороны маршалом Тимошенко докладывал их Сталину. Получив «добро», маршал Тимошенко и генерал Жуков развернули широкомасштабную подготовку упреждающего удара против Германии…

По предположению военного историка Данилова, вопросы, связанные с подготовкой и проведением упреждающего удара, могли обсуждаться на совещании у Сталина 24 мая 1941 года.

Действительно, такое совещание в тот день проходило. Об этом свидетельствует запись в журнале регистрации посетителей Сталина. Вот имена участников совещания: В. М. Молотов — первый заместитель Председателя Совнаркома СССР, С. К. Тимошенко — нарком обороны, Г. К. Жуков — начальник Генерального штаба, Н. Ф. Ватутин — первый заместитель начальника Генерального штаба, А. Ф. Жигарев — начальник Главного управления ВВС Красной Армии. Кроме центрального политического и военного руководства в совещании принимали участие командующие западными приграничными военными округами генералы Д. Т. Павлов (Западный), Ф. И. Кузнецов (Прибалтийский), М. М. Попов (Ленинградский), М. П. Кирпонос (Киевский), а также члены военных советов и командующие ВВС этих округов.

Стенограммы этого совещания нет. Да и вряд ли она велась, если на самом деле обсуждался вопрос о возможном упреждающем ударе по Германии, — сверхсекретность темы исключала ведение каких-либо записей.

О чем же говорится в «Соображениях»?

«Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить (последнее слово дважды подчеркнуто генералом Ватутиным. — Н. З.) нас в развертывании и нанести внезапный удар.

Чтобы предотвратить это и разгромить немецкую армию, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий германскому командованию, упредить (снова дважды подчеркнуто генералом Ватутиным. — Н. З.) противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск».

Советское руководство имело точные данные о количестве сил вермахта — 284 дивизии. По расчетам Генштаба, изложенным в «Соображениях», Германия сосредоточила на границах Советского Союза 120 дивизий. В случае войны Гитлер мог выставить против Красной Армии максимум 137 пехотных, 19 танковых, 15 моторизованных, 4 кавалерийских и 5 воздушно-десантных дивизий — то есть до 180 дивизий. Еще 60 дивизий развернули бы против Советского Союза сателлиты Германии. Итого — 240 дивизий.

Что мог противопоставить им Советский Союз? Сухопутные силы Красной Армии насчитывали 303 дивизии, в том числе 198 стрелковых, 61 танковую, 31 механизированную, 13 кавалерийских, а также 74 артиллерийских полка резерва Главного командования (РГК).

Как видим, соотношение вооруженных сил было явно в пользу СССР. Кроме того, Германия увязла в войне с Англией. Значительное количество войск Гитлер вынужден был также держать в Африке, Греции, Италии и Норвегии. Ситуация для нанесения упреждающего удара с военно-политической и стратегической точек зрения была самая благоприятная, и Генштаб Красной Армии не мог не видеть этого. Был даже обозначен район начала боевых действий. Для нанесения многообещающих концентрических ударов предназначались Белостокский и Львовский выступы, где сосредоточивались крупные военные силы. «Таким образом, — говорится в ‘‘Соображениях’’, — Красная Армия начнет наступательные действия с фронта Чижев, Лютовиска силами 152 дивизий против 100 дивизий германских. На остальных участках госграницы предусматривается активная оборона».

Идея стратегического замысла упреждающего удара сводилась к тому, что войска Юго-Западного фронта (Киевского особого военного округа) наносили главный удар в направлении Краков, Катовице, чтобы отрезать Германию от ее южных союзников. Вспомогательный удар должен был нанести Западный фронт (Западный особый военный округ) в направлении Седлец, Демблин. На войска Западного фронта возлагалась задача сковать Варшавскую группировку вермахта и содействовать Юго-Западному фронту в разгроме Люблинской. Остальные приграничные округа, преобразованные во фронты, должны были вести активную оборону против Финляндии, Восточной Пруссии, Венгрии и Румынии с готовностью нанести удар по Румынии.

Перенацеливание гигантской массы войск с обороны на наступление требует колоссальной подготовительной работы, задействования значительной части имеющихся у государства материальных и людских ресурсов. Без этого невозможно нанесение внезапного удара по противнику как с воздуха, так и на земле, что предусматривалось «Соображениями».

Вот отдельные мероприятия, которые предполагалось осуществить. Произвести скрыто отмобилизование войск под видом учебных сборов запаса. Под видом выхода в лагерь произвести скрытое сосредоточение войск ближе к западной границе, в первую очередь сосредоточив все армии резерва Главного командования. Скрыто сосредоточить авиацию на полевые аэродромы из отдаленных округов и приступить к развертыванию авиационного тыла.

Уже упоминавшийся выше военный историк Валерий Данилов полагает, что для исполнения плана были предприняты конкретные шаги. Вот его аргументы. С конца мая 1941 года начался призыв 793 тысяч человек для «прохождения больших учебных сборов». С середины мая началось выдвижение четырех армий и стрелкового корпуса из внутренних округов к рубежу Днепра и Западной Двины. В приграничных округах соединения подтягивались на расстояния 20–80 километров от госграницы. Сосредоточение намечалось завершить с 1 июня до 10 июля. В середине июня из Забайкалья и с Дальнего Востока началось перебазирование в европейскую часть страны нескольких авиационных дивизий.

Сторонники версии подготовки Сталиным упреждающего удара по Германии в подтверждение своей правоты приводят следующие аргументы. Со второй половины мая мероприятия по перегруппировке и стратегическому развертыванию войск заметно активизировались. 27 мая западные приграничные округа получили указания о строительстве в срочном порядке фронтовых полевых командных пунктов. С середины июня выдвижение войск к западной границе еще более ускоряется. В течение 14–19 июня командующие западными приграничными округами получили директивы о выводе с 21 по 25 июня фронтовых управлений (создавались на базе штабов и управлений военных округов) на полевые командные пункты. 19 июня последовал приказ о маскировке аэродромов, воинских частей, важных военных объектов, окраске в защитный цвет танков и машин, рассредоточении авиации.

Иные исследователи объясняют разработку плана упреждающего удара не столько необходимостью борьбы с возраставшей угрозой гитлеровской агрессии, сколько далеко идущими планами и коммунистическими амбициями для устранения власти капитализма на пути к мировой революции. В подтверждение этого вывода они ссылаются на директиву Главного управления политической пропаганды Красной Армии «О политических занятиях с красноармейцами и младшими командирами Красной Армии на летний период 1941 года», направленную в войска 15 мая.

«Многие политработники и групповоды политзанятий, — говорится в директиве, — забыли известное положение Ленина о том, что «как только мы будем сильны настолько, чтобы сразить весь капитализм, мы немедленно схватим его за шиворот». О войнах справедливых и несправедливых иногда дается такое толкование: если страна первая напала на другую и ведет наступательную войну, то эта война считается несправедливой, и, наоборот, если страна подверглась нападению и только обороняется, то такая война якобы должна считаться справедливой. Из этого делается вывод, что якобы Красная Армия будет вести только оборонительную войну, забывая ту истину, что всякая война, которую будет вести Советский Союз, будет войной справедливой».

Вот, мол, вам и идеологическое обоснование необходимости нанесения упреждающего удара и последующих наступательных действий!

Обнародованные в прессе «Соображения» вызвали жаркие споры. Копья скрестились прежде всего по юридическому статусу обнаруженного архивного документа. Крупные военные, знающие толк в штабной работе, утверждают, что это обычный черновой набросок, каких в любом оперативном органе разрабатывается немало, прежде чем рождается план или директива. Следовательно, «Соображения» не имеют юридической силы. О черновом варианте свидетельствует и то, что документ не подписан ни наркомом обороны, ни начальником Генштаба.

Некоторые живущие ныне военачальники, участники Великой Отечественной войны, склонны рассматривать «Соображения» как запасной вариант, созданный в Генштабе на всякий случай. Политическое и военное руководство делало ставку на оборону страны, но при этом допускало, что при определенных обстоятельствах и в определенное время не исключается и идея упреждающего удара, что говорит о предусмотрительности Кремля, учете им многовариантности возможного развития военно-политической ситуации и в итоге — о готовности принять адекватное решение при любом, даже самом неожиданном, повороте событий.

И третья гипотеза: советское руководство не сомневалось, что нападение Германии будет отбито еще в приграничных боях, Красная Армия могучим ударом опрокинет агрессора и перенесет боевые действия на его территорию. Отсюда директивы по воспитанию личного состава войск в наступательном духе, мероприятия по наращиванию сил и средств в полосе советской западной границы. Именно этими мотивами и вызвано появление «Соображений», а вовсе не намерением Сталина первым напасть на Германию.

О военных приготовления Гитлера к вторжению в СССР Сталин знал из разных источников. До сих пор главными из них считаются данные советской внешней разведки. Кто только ни цитировал резолюцию генсека на сообщении такого надежного источника Лубянки, как обер-лейтенант Шульце-Бойзен по кличке Старшина, служившего в министерстве авиации под началом самого Геринга: «Т-щу Меркулову (нарком госбезопасности СССР. — Н. З.). Может, послать наш ‘‘источник’’ из штаба герм. авиации к е… матери. Это не ‘‘источник’’, а дезинформатор. И. Ст.».

К донесениям разведки мы еще вернемся, а сейчас обратимся к недавно рассекреченным документам дипломатической переписки СССР 1940–1941 годов с другими странами. Речь пойдет о тех предупреждениях и сигналах, которые советские дипломаты телеграфом и диппочтой слали из Германии и других европейских стран.

5 декабря 1940 года на имя полпреда СССР в Германии В. Г. Деканозова поступило анонимное письмо на немецком языке. Неизвестный автор предупреждал полпреда о намерении Гитлера «будущей весной напасть на СССР» и уничтожить Красную Армию «многочисленными мощными окружениями». Он приводил следующие доказательства:

«Большая часть грузового автотранспорта Германии отправлена в Польшу под предлогом недостатка бензина.

Интенсивное строительство бараков в Норвегии для размещения наибольшего количества немецких войск.

Тайное соглашение с Финляндией. Финляндия наступает на СССР с севера. В Финляндии уже находятся небольшие отряды немецких войск.

Право на транспортировку немецких войск через Швецию вырвано у последней силой и предусматривает быстрейшую переброску войск в Финляндию в момент наступления.

Формируется новая армия из призывников 1901–1903 гг. рождения. Под ружьем находятся также военнообязанные 1896–1920 гг. рождения. К весне 1941 г. германская армия будет насчитывать 10–12 миллионов. Кроме того, трудовые резервы, подразделения СС, СА и полиция составят еще 2 миллиона человек дополнительно, которые будут вовлечены в военные действия.

Верховное командование разрабатывает два плана окружения Красной Армии.

Первый план. Удар от Люблина по реке Припяти (Польша) до Киева. Другие части наступают из Румынии в районе Буковины в направлении реки Тетерев.

Второй план. Удар из Восточной Пруссии в направлении Мемель — Вильно — Березина — Днепр до Киева. Южное продвижение, как и в первом случае, из Румынии…

Из Албании хотят отрезать СССР от Дарданелл. Гитлер будет стараться, как и в случае с Францией, напасть на СССР силами, в три раза превышающими ваши».

Еще в письме сообщалось, что Германия мобилизует весной будущего года 14 миллионов человек, а ее союзники — 4 миллиона, итого — 18 миллионов. По мнению автора, СССР, чтобы противостоять агрессии, должен иметь к весне 1941 года армию не менее чем в 20 миллионов человек.

Подлинник письма с переводом на русский язык Деканозов 7 декабря 1940 года направил Молотову. В приложении к письму отмечалось, что помощник советского военного атташе по авиации в Берлине

Н. Д. Скорняков, которого полпред ознакомил с письмом, подтвердил: все пункты соответствуют действительности.

На письме Деканозова стоит резолюция: «Тов. Сталину — для сведения». Стало быть, Иосиф Виссарионович ознакомился с этим документом.

И не только с этим. Советские дипломаты из западных столиц пересылали в Москву все сведения, касавшиеся неизбежной войны Германии с Советским Союзом. Поражает разнообразие жанров: от годовых посольских политотчетов до специальных докладов о разного рода слухах и сплетнях, касавшихся «предстоящих столкновений СССР с Германией». Полпредство в Германии докладывало в Кремль даже о частных телефонных звонках и письмах неизвестных немецких граждан, предупреждавших о подготовке Германии к войне с СССР.

В первой половине 1941 года предупреждения о готовящейся Гитлером агрессии хлынули в Москву потоком. 28 марта полпред Деканозов сообщил телеграммой Молотову о том, что по городскому телефону позвонил неизвестный и сообщил — приблизительно в мае начнется война против России.

31 марта новая телеграмма: «30 марта в полпредство явился один неизвестный и, вручив письмо на имя полпреда дежурному, удалился». В письме, которое тут же перевели, было сказано: «В ближайшее время начнется нападение на Советский Союз. Германская армия стоит наготове. Германское верховное командование разработало следующий план окружения: одновременное продвижение из Восточной Пруссии и Румынии. Из Восточной Пруссии — по линии Мемель, Висла, Березина, от Борисова до Тетерева и со стороны Румынии — из южного и юго-восточного пространства у Черновиц на север до Тетерева и Березины. Как и во Франции, реки должны играть роль опорных пунктов. По тайному соглашению между Финляндией и Германией Финляндия выступит вместе с ней, поддерживаемая германскими войсками из Норвегии. В момент наступления на Советский Союз итальянские, испанские и венгерские войска одновременно приводятся в движение. В общем, надо считаться по меньшей мере с общим наступлением 15 миллионов человек. Пошлите, пожалуйста, это письмо Сталину. Я уже два раза писал Вам. Ввиду того, что я не знаю, получили ли Вы эти письма, я пишу это третье письмо».

В мае Деканозов пересылает Молотову еще одно письмо. Тоже анонимное. Оно содержит призыв к русским «не ждать, пока Гитлер нападет на Россию». «Сейчас настал самый решительный момент для нападения России на Германию. Германия расставила повсюду войска, направленные против России».

«Почему Вы не нападаете на Германию, или Вы ждете, пока Адольф Гитлер, эта бестия, опередит Вас, как он это делал повсюду? Повсюду он был решительнее и быстрее, чем Англия и Франция, отсюда и его успехи. Не имеет никакого смысла выжидать дальше!» Вариации на эту тему звучали в сотнях анонимных писем, которые получало советское полпредство в Берлине и которые оно аккуратно пересылало в Москву.

Это невероятно, но аналогичные письма, только с вопросами к германскому руководству, почему оно не нападает на Россию, которая готовится к войне с Гитлером, поступали в германские посольства практически во всех европейских столицах. Как будто кто-то сознательно стравливал две державы, заключившие в августе 1939 года договор о ненападении, подкрепленный рядом соглашений об экономическом и торговом сотрудничестве. Как будто кто-то сознательно науськивал одну страну на другую, подбрасывая сведения, которые разжигали взаимную подозрительность.

Рассекреченные архивы «Штази» — государственной безопасности бывшей ГДР, куда попали документы абвера и гестапо, — располагают точно такими же предупреждениями в адрес руководства гитлеровского рейха об агрессивных намерениях Советского Союза.

И еще одно странное совпадение: первые сигналы неизвестных граждан в советское полпредство в Берлине о военных приготовлениях Гитлера и, наоборот, в немецкие дипломатические миссии в странах Западной Европы об агрессивных намерениях Сталина в отношении Германии начали поступать в декабре 1939 года, спустя три месяца после того, как между Берлином и Москвой был заключен столь неожиданный для Европы договор. Как будто эти письма пеклись в одном центре, встревоженном неожиданным союзом двух мощных государств, укреплением их влияния в мире.

Можно представить чувства, которые испытывал Сталин, читая разностороннюю информацию, стекавшуюся к нему из самых различных источников, включая дипломатические, военные и разведывательные. Кто стоит за предупреждениями о намерениях верхушки фашистской Германии в отношении СССР — действительно друзья или спецслужбы недружественных стран?

До последнего времени преобладала первая точка зрения. Тонны бумаги исписаны историками, генералами, дипломатами, военными писателями и журналистами, убеждавшими в том, что друзья СССР в Германии и других странах часто с риском для себя письменно, устно, по телефону, а некоторые неоднократно, предупреждали о надвигавшейся войне. И что Сталин, будучи создателем административно-деспотической системы в нашей стране, укрепленной жесточайшими репрессиями против собственного народа, будучи сориентированным единожды на тесное сотрудничество и дружбу с фашистской Германией, с поразительным упорством отказывался внимать наполненным тревогой предупреждениям о предстоявшей германской агрессии.

Было ли это высокомерной оценкой поступавшей информации как «слухов», «дезинформации», «подтасовки фактов», «нечистоплотной возни»? Сегодня на этот вопрос отвечают уже не столь однозначно и уверенно, как в былые годы.

Слово главному консультанту Службы внешней разведки России генерал-лейтенанту Вадиму Алексеевичу Кирпиченко. Время беседы — ноябрь 1997 года.

— Вадим Алексеевич, насколько соответствует действительности утверждение, что разведка своевременно предупредила Сталина о дате нападения Германии на Советский Союз и что Сталин проигнорировал эту информацию? Удалось ли нашим разведчикам получить план «Барбаросса», который, как утверждают, был у него на столе уже через десять дней после принятия, и почему Сталин проигнорировал предупреждение Черчилля о готовившемся нападении Гитлера?

— Дискуссия на эту тему велась долгие годы — по существу, с момента разоблачения на ХХ съезде партии культа личности Сталина. Сейчас мы вынесли окончательное обоснованное решение на этот счет. План «Барбаросса» советская внешняя разведка не получала, но было много других материалов, которые полностью снимают вопрос о том, знала ли разведка истинные планы Гитлера и сообщала ли о них Сталину. Сталин исходил из того, что Гитлер не начнет войну на два фронта и будет продолжать воевать против Англии. Это было его глубокое убеждение. В то же время Сталин знал, что Гитлер готовится к войне против СССР, но думал, что она начнется позже, и старался всеми силами оттянуть ее начало на год-полтора. Отсюда его рекомендации не поддаваться на провокации, проявлять хладнокровие.

По словам В. А. Кирпиченко, Сталин, прекрасно зная об антисоветских настроениях англичан, предупреждение Черчилля воспринимал как политическое давление и запугивание, как желание спровоцировать нападение Германии на Советский Союз. И конечно, Сталин верил в силу своей дипломатии. Не идеализируя договоренности с Гитлером, он все же считал, что это соглашение поможет на год-полтора отложить начало войны. Исходя из этой концепции, Сталин и воспринимал разведывательную информацию.

Справилась ли разведка со своими задачами? На этот вопрос главный консультант Службы внешней разведки ответил так:

— Ни в разведке, ни в госбезопасности тогда не было информационно-аналитической службы. Она была создана только в конце 1943 года. Поэтому мы не могли отсеять дезинформацию от достоверных сведений. А дезинформация у Гитлера велась на высоком уровне, глубоко и квалифицированно.

Зная о настроениях Сталина, гитлеровцы пытались создать каналы доведения дезинформации до генсека, и один такой канал, по словам В. А. Кирпиченко, действовал достаточно успешно.

— Разведка называла разные сроки нападения Гитлера на Советский Союз, и Сталин перестал верить этим датам и срокам. Повторяю: если бы в разведке была информационно-аналитическая служба, которая докладывала бы день за днем Сталину, Молотову, Ворошилову сводки о подготовке Гитлера к войне, если бы эти сводки были связаны между собой, то это был бы поток информации, от которого никто не мог бы отмахнуться. К сожалению, докладывалась не аналитическая информация, а текущие сведения от разных источников. И уже наверху ей давались оценки. Таким образом, виновата не столько разведка, сколько та система, в которой разведка не имела самостоятельного статуса, была подразделением внутри системы госбезопасности и даже не имела статуса самостоятельного управления в системе НКВД.

— Подводя итоги работы разведки накануне войны, можно сказать, что у нее были большие достижения. А с какими задачами, Вадим Алексеевич, она не сумела справиться?

— Отсутствие информационно-аналитической службы и ее слабость в первые годы существования — это главные упущения разведки. Возможно, и сами руководители разведки недодумали, да и руководители страны тоже. Периодически выходили решения по разведке, но глубокого проникновения в ее дела и нужды не было. С точки зрения сегодняшнего дня, трудно представить, как можно работать без подобной службы, ибо только такой анализ информации позволяет выделить, что главное, что второстепенное, а что просто является дезинформацией. Необходимость срочно приобретать источники информации приводила к быстрому включению в агентурную сеть непроверенных людей, что также дорого нам обошлось…

Немало интересного рассказал мне скончавшийся в 1998 году полковник внешней разведки Владимир Леонидович Пещерский, специализировавшийся на германском направлении. Он, в частности, внес ясность по поводу разгромной резолюции Сталина на донесении Старшины — обер-лейтенанта штаба германской авиации Харро Шульце-Бойзена. Да, вождь в грубой форме выразил недоверие информации, переданной ценнейшим источником из Берлина. Однако обвинять Сталина в том, что он преступно — по последствиям — отвергал сигналы о надвигавшейся войне, нет оснований. В случае со Старшиной Сталин, несмотря на ругательный отзыв, тем не менее вызвал к себе наркома госбезопасности Меркулова и начальника внешней разведки Фитина, приказав им перепроверить сообщение и доложить снова.

Известен еще один случай, когда Сталин не поверил сообщению резидентуры о готовившемся нападении Гитлера на Советский Союз. Речь идет о сотруднике парижской резидентуры Разведупра Красной Армии Треппере, которого Сталин якобы велел примерно наказать. Однако происхождение этого утверждения неясно. Не исключено, что его придумал сам Треппер. После войны он был арестован и осужден.

Все. Других случаев не зафиксировано.

В. Л. Пещерский знал немало фактов, когда наряду с достоверной информацией руководству страны докладывались ложные, отвлекавшие и сбивавшие с толку сведения.

— Однозначно объяснить это невозможно, — говорил он. — Прежде всего сами немцы развернули небывалую по масштабам и формам кампанию дезинформации. На ее удочку попались все разведки западных стран. Сотрудники и агенты внешней разведки, вскрывая секретные сейфы за кордоном, обнаруживали в них те же данные, которые уже поступили из других источников. Многократное перекрытие ложной информации создавало иллюзию ее правдоподобности.

— Владимир Леонидович, как вы относитесь к данным неизвестного происхождения? Имеются в виду анонимные звонки, письма и так далее…

— Это один из признаков дезинформации…

И тем не менее разговоры о том, кто и как развязал советско-германскую войну, не прекращаются. Появляются все новые и новые «доказательства» того, что ответственность за мировую катастрофу несет СССР.

В ноте германского МИД Советскому правительству от 21 июня 1941 года, с которой начинается эта глава, «найдено» очередное подтверждение готовившейся Сталиным войны против Германии. В ноте фигурирует документ, якобы обнаруженный в советской миссии после оккупации немцами Белграда. Документ русского происхождения, в нем написано: «СССР отреагирует лишь в подходящий момент. Государства оси еще больше распылили свои вооруженные силы, и поэтому СССР внезапно нанесет удар по Германии».

Странно, зачем такие документы хранились в посольствах? Для кого? Странно и то, что подобные документы находили после оккупации города. Что это за документ? Его название? В ноте нет ответа на эти вопросы. Скорее всего это обыкновенная фальшивка.

Ряд современных немецких ученых считает, что Сталин не мог строить планов нападения на Германию. Во всяком случае, в 1941 году. Красная Армия не была тогда в состоянии это сделать. Гитлер и его генеральный штаб рассматривали ее как противника, с которым удастся покончить без особых затруднений. А вот признаки того, что Сталин все силы направил на то, чтобы иметь возможность противопоставить военному превосходству Германии соответствующую мощь, налицо. Где и когда он нашел бы применение этой мощи — трудно сказать.

Напрашивается вопрос: а не могло ли быть третьей силы, которая выигрывала в этом противостоянии, умело пугая Сталина немцами, а Гитлера русскими? В политическом завещании, написанном перед самоубийством, фюрер указал: не соответствует действительности, что он желал войны. Этот документ недавно опубликован у нас, с ним можно познакомиться и узнать, кого Гитлер считал виновным в развязывании второй мировой войны. Имени Сталина или кого-нибудь из русских там нет.

Вернемся еще раз к теме соблюдения советской стороной договоренностей 1939 года. В ноте МИД Германии сказано: Советский Союз вел против нее, а также против дружественных ей или нейтральных стран разведывательную и подрывную работу, что противоречило подписанному договору. Так, в Румынии с целью создания антигерманских настроений коммунистическая пропаганда в листовках, переправляемых из СССР, обвиняла Германию во всех трудностях. В Югославии пропаганда велась против заключения пакта Белграда с империалистическими правительствами в Берлине и Риме. Советские коммунисты призывали братьев по классу во Франции, Бельгии, Голландии, Греции и в других оккупированных Германией странах Европы оказывать сопротивление завоевателям. То есть, говоря нынешним языком, вмешивались во внутренние дела других государств. Правда, можно поставить вопрос и по-другому. Вспомним, сколько ушатов грязи вылили на Сталина в эпоху гласности публицисты: дескать, предал идеалы социализма, интернационализма, пролетарской солидарности, пойдя на пакт с Гитлером и отказавшись от дальнейшего сближения с демократическими странами Западной Европы.

Однако все было не так просто. Коммунисты вели с фашизмом непримиримую борьбу по всему фронту. А наши демократы в конце восьмидесятых костерили Сталина за закрытие в Москве дипломатических представительств Югославии, Греции, Бельгии, Норвегии. Мол, этим фактом признавалась оккупационная политика Германии и даже больше — СССР полностью смирялся с его вытеснением с Балкан. Как бы не так! Сталин искусно маневрировал, шел на всевозможные компромиссы, лишь бы оттянуть вооруженный конфликт с Гитлером. Красной Армии не хватало вооружения, недостаточной была и боевая выучка.

А что другая сторона, придерживалась ли она договоренностей? На эту тему тоже много сказано. Противники ведь обычно обвиняют друг друга — так было всегда в истории. Безусловно, в меморандуме германского МИД немало спорного и лживого. Создавался-то он в пропагандистских целях. К сожалению, до сих пор нет его глубокого осмысления и научного анализа, а основанные на некритическом восприятии легковесные компилятивные статейки заменяют серьезные публикации.

Сколько раз уже было в истории, когда целые народы уподоблялись пакетам акций в руках международных денежных воротил и финансовых заговорщиков. Подлинные виновники в развязывании кровопролитных войн всегда в тени, всегда в неге и роскоши. А нам, простакам — чтобы занятие было! — бросают кость: грызитесь между собой, спорьте, кто кого хотел отдубасить первым, Сталин Гитлера или наоборот.

Глава 2

Кремль, 22 июня

Что происходило в Кремле в ночь, когда Гитлер напал на СССР?

Эта тема была сверхсекретной даже во времена правления Хрущева, не говоря уже о послевоенной сталинской эпохе. Первым, кто приподнял краешек покрова тайны, был Никита Сергеевич. Отставной советский лидер, делая надиктовки своих воспоминаний, изобразил Сталина полностью потерявшим самообладание и пребывавшим в состоянии страха, паники и шока.

С легкой руки хрущевской команды, тоже засевшей за мемуары, в общественном сознании утвердился стереотип, согласно которому Сталин в панике скрылся на даче и беспробудно пьянствовал там до 30 июня, не принимая никаких решений и даже не давая о себе знать. Когда обеспокоенные члены Политбюро примчались в Кунцево, они увидели, что вождь, совершенно опустившийся и подавленный, в страхе забился под кушетку, полагая, что соратники приехали, чтобы его арестовать.

Прошли годы, и вот всплыли новые свидетельства и документы, внесшие путаницу и без того в противоречивые факты.

Кто доложил первым

Несмотря на монбланы книг, написанных политиками, министрами, генералами, не говоря уже об историках, беллетристах и документалистах, до сих пор не дан четкий и внятный ответ, когда и от кого Сталин узнал о начале вооруженного вторжения фашистской Германии. Более того, по сведениям, полученным автором этой книги в крупнейших библиографических центрах, нет ни одной публикации, в которой бы исследовался данный вопрос.

А он чрезвычайно важен для выяснения того, что происходило в Кремле в первый и последующие несколько дней после начала боевых действий. Это ключ к разгадке одной из самых тщательно скрываемых тайн Великой Отечественной войны.

До выхода в свет мемуарной книги маршала Жукова тема первых минут войны в советской документальной литературе не освещалась. Изложенная в «Воспоминаниях и размышлениях» сцена ночного телефонного доклада начальника Генерального штаба Жукова поднятому с постели на даче Сталину стала хрестоматийной. Она многократно воспроизводилась в десятках произведений художественной прозы, на кино- и телеэкранах.

Напомню самые существенные моменты эпизода, рассказанного Жуковым через 30 лет. Только те, без которых понимание дальнейшего повествования будет весьма затруднительным.

Итак, в ночь на 22 июня 1941 года всем работникам Генерального штаба и наркомата обороны было приказано оставаться на своих местах. Жуков вместе со своим первым заместителем Ватутиным под утро находился в служебном кабинете наркома обороны Тимошенко.

В 3 часа 07 минут Жукову по ВЧ позвонил командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский и доложил о приближении со стороны моря большого количества неизвестных самолетов. В 3 часа 30 минут позвонил начальник штаба Западного округа генерал Климовских: немецкие самолеты бомбят города Белоруссии. Через три минуты — аналогичный звонок из Киева, через четыре минуты — из Вильнюса.

Тимошенко приказал Жукову звонить Сталину. «Звоню, — читаем у маршала. — К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос дежурного генерала управления охраны.

— Кто говорит?

— Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

— Что? Сейчас?! — изумился начальник охраны. — Товарищ Сталин спит.

— Будите немедленно: немцы бомбят наши города! — Несколько мгновений длится молчание. Наконец в трубке глухо ответили:

— Подождите.

Минуты через три к аппарату подошел И.В.Сталин.

Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И.В.Сталин молчит. Слышу лишь его дыхание.

— Вы меня поняли?

Опять молчание.

Наконец И.В.Сталин спросил:

— Где нарком?

— Говорит по ВЧ с Киевским округом.

— Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы вызвал всех членов Политбюро».

На сегодняшний день мы располагаем двумя свидетельствами, опровергающими описанный эпизод.

Но и они не совпадают! Сходятся только в одном: не Жукову пришлось будить Сталина.

По мнению сына Берии, и Поскребышеву не надо было обзванивать членов Политбюро:

— Все они, включая моего отца, — говорит Серго Лаврентьевич, — давно находились в Кремле. Разумеется, не ложился спать в ту ночь и Сталин. Почему-то нигде не пишут, кто первым сообщил ему о начале войны. А между тем информацию Сталин получал не только от начальника Генерального штаба…

Намек ясен: в каком свете выглядит руководитель спецслужбы, если глава государства получает сообщение о начавшейся войне не от разведки, которая должна знать все и вся, а от военных? Бывшие генштабисты в штыки восприняли заявление сына Берии и усмотрели в нем стремление выпятить роль грозного ведомства, которому Жуков якобы отвел незаслуженно мало места.

Впрочем, нашлось немало и тех, кто разделяет точку зрения Серго Лаврентьевича. Ветераны органов госбезопасности, движимые корпоративными чувствами, горячо подхватили эту версию.

Отставники-генштабисты, горой вставшие на сторону своего бывшего начальника, резонно спрашивают:

— А с какой стати, собственно говоря, Жукову надо было придумывать, что именно он разбудил Сталина ночным звонком? Незавидная роль — сообщать диктатору о начале войны. Тимошенко, и тот не осмелился — Жукову приказал…

У Серго Берии свой взгляд на эти, как он их называет, неточности:

— Георгий Константинович был умный человек и отлично понимал, что читатель без труда разберется, что к чему. Ну кто, скажите, поверил, что Жуков мог вспомнить никому не известного полковника Брежнева? Но ведь написано… Не могла такая книга увидеть свет без упоминания фамилии генсека. Кто посмеет упрекнуть маршала в том, что так получилось? Нисколько не сомневаюсь, что, идя на какие-то уступки, Жуков знал, что выигрывает в главном — получает возможность сказать пусть не всю, но правду о войне.

Отставники-кагебисты приводят такой аргумент:

— Мемуары несут отпечаток того времени, той политической ситуации, в которые создаются. Они всегда ангажированы моментом. Если Жуков придумал эпизод с Брежневым — в угоду тогдашней конъюнктуре, то — снова в угоду все той же конъюнктуре! — отошел от исторической правды, не замечая фигуры Берии. Разве могла при Брежневе выйти книга Жукова, если бы в ней правдиво изображались все главные действующие лица войны? А если бы она вышла в хрущевские времена? Это была бы совсем другая книга — подтверждающая антисталинистскую версию, согласно которой в ночь на 22 июня командующие со своими штабами, ничего не подозревая, мирно спали или беззаботно веселились.

Так, с Берией ясно, подумает какой-либо нетерпеливый читатель. А кто второй свидетель?

Вячеслав Михайлович Молотов. Первый заместитель председателя Совнаркома и нарком иностранных дел.

По его признанию, сделанному после 47 лет молчания, перед кончиной, именно он первым позвонил Сталину с известием о разверзшейся катастрофе.

Чего не знал Жуков

Снова вернемся к событиям той трагической ночи, картину которых потом воспроизвел начальник Генштаба.

В 4 часа 30 минут утра они с Тимошенко приехали в Кремль — в соответствии с указанием Сталина. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе. Жукова и Тимошенко пригласили в кабинет.

Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках набитую табаком трубку. Он сказал:

— Надо срочно позвонить в германское посольство.

В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленбург просит принять его для срочного сообщения.

Принять посла было поручено Молотову.

Через некоторое время он вернулся в кабинет:

— Германское правительство объявило нам войну.

Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза, прерванная Жуковым, который предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение.

— Не задержать, а уничтожить, — уточнил Тимошенко.

— Давайте директиву, — сказал Сталин.

В 7 часов 15 минут 22 июня директиву № 2 наркома обороны передали в округа. Однако выполнена она не была. В причины сейчас вдаваться не будем, а сосредоточим главное внимание на дипломатической стороне дела, в тонкости которой, как сейчас станет ясно, начальник Генштаба посвящен не был.

Из приведенного выше фрагмента следует, что Сталин инициировал телефонный звонок в германское посольство. С подачи Жукова тезис о том, что Шуленбург сам обрывал телефоны советского НКИДа, разыскивая Молотова для вручения срочного сообщения, послужил основой для многократно описанной в литературе сцены растерянности членов Политбюро, собравшихся утром 22 июня в кабинете Сталина.

Все было так, как описано у Жукова, и в то же время не совсем так: начальник Генштаба стал очевидцем только второго акта этой сцены. Первый происходил раньше, и о нем знали лишь два человека: Сталин и Молотов.

Единственным человеком, которому Молотов доверился, взяв с него слово, что тот будет держать в тайне подробности, был писатель Иван Стаднюк:

— Обнародовать эти сведения пока нельзя. Они наделают много шуму за рубежом. Буржуазные писаки могут завопить, что никакого внезапного нападения Германии на нас не было, а была объявлена война, как полагалось по международным нормам…

Заинтригованный Стаднюк, работавший тогда над романом «Война», поклялся молчать как рыба. И услышал невероятную историю:

— 22 июня 1941 года между двумя и тремя часами ночи на моей даче раздался телефонный звонок германского посла графа фон Шуленбурга. Он просил срочно принять его для вручения важнейшего государственного документа. Нетрудно было догадаться, что речь идет о меморандуме Гитлера об объявлении войны. Я ответил послу, что буду ждать его в наркомате иностранных дел и сообщил Сталину о разговоре с Шуленбургом. Сталин ответил: «Езжай в Москву, но прими немецкого посла только после того, как военные нам доложат, что вторжение началось… Я тоже еду и собираю Политбюро. Будем ждать тебя…» Я так и поступил.

— А как же тогда относиться к мемуарам Жукова? — спросил писатель у Молотова. — Маршал пишет, что он, получив известие о начале немцами военных действий, с трудом заставил по телефону охранников Сталина разбудить его…

— Я тоже об этом размышлял, — сказал Молотов. — Полагаю, что дежурный генерал охраны Сталина, получив звонок Жукова, не доложил ему, что Сталин уехал. Не полагалось… И в то же время Сталин позвонил Жукову, тоже не сказав ему, что он в Кремле… Вам же советую писать в книге, что я узнал о намерении Шуленбурга вручить меморандум об объявлении войны от позвонившего мне дежурного по наркомату иностранных дел…

Если так было на самом деле, то подробности, рассказанные Молотовым, переворачивают наши прежние представления о начале войны, сложившиеся под влиянием многочисленных произведений художественной прозы и публицистики, где столь красочно живописалось о потере самообладания Сталиным. Выходит, вождь и впрямь проявил ту самую мудрость и прозорливость, которую воспевали придворные льстецы? Указание Молотову не принимать германского посла до тех пор, пока военные не доложат о начале боевых действий, — родилось экспромтом или было выношено заранее? Экспромтом — значит, спросонья, навскидку? И — в самую точку, что позволило ввести оправдывающий первоначальные неудачи термин о вероломности нападения?

Несходящиеся концы

В версии о происхождении термина «вероломное нападение», о его якобы рукотворно-искусственном характере есть, по крайней мере, два уязвимых места.

Первое: на чем было основано предположение Молотова, разбуженного ночью на даче звонком Шуленбурга, который просил о срочной аудиенции, где германский посол намеревался вручить меморандум Гитлера именно об объявлении войны. А вдруг подразумевалось нечто совсем иное?

И второе: несходящиеся концы в истории со звонком Жукова Сталину. В канун 50-летия Победы вышло еще одно, самое полное издание мемуаров полководца, в котором восстановлены купюры, сделанные в первых выпусках «Воспоминаний и размышлений», уточнены и дополнены отдельные эпизоды. Описание ночного звонка и разговор с охранником Сталина остались без изменений.

Начнем с первой неувязки.

Действительно, надо обладать сверхъестественной интуицией, чтобы на расстоянии, не видя даже выражения лица собеседника, догадаться, по какому поводу германский посол жаждет немедленной встречи с господином наркомом иностранных дел. Именно поэтому сенсационное признание Молотова, наверное, будет воспринято с определенной долей скептицизма.

И напрасно. Ибо массовое сознание, напичканное сведениями исключительно военного характера, совсем или почти ничего не знает о неафишировавшейся дипломатической стороне вопроса. Если первый и последующие дни боевых действий описаны тысячами авторов, которые, казалось, не выходили из кабинетов Генштаба и наркомата обороны, настолько все подробно изложено в горах литературы, то в тихие кабинеты старых облупившихся зданий на Лубянке, где в годы войны располагалось внешнеполитическое ведомство, похоже, мало кто заглядывал.

А между прочим, там тоже было горячо.

Весь день 21 июня, включая поздний вечер и часть ночи, непрерывно заседало Политбюро. Угроза нападения Германии ни для кого не была секретом. Обсуждали политические и военные меры на случай агрессии, которая могла начаться то ли в субботу ночью, то ли в воскресенье. Гадали, что у Гитлера на уме.

После продолжительного и жаркого спора Сталин настоял на том, чтобы прозондировать почву в Берлине. Молотов лично под его диктовку составил шифрограмму советскому послу в Германии Деканозову. Ему предписывалось срочно потребовать аудиенцию у министра иностранных дел Риббентропа и представить «устную ноту протеста» в связи с увеличением числа полетов немецкой авиации над советской территорией. В ноте указать число полетов — 180 за два месяца — с 19 апреля по 19 июня. Некоторые самолеты вторгались в глубь советской территории на 100–150 километров.

Деканозову ставилась задача: обсудить с Риббентропом общее состояние советско-германских отношений, высказать озабоченность по поводу их явного ухудшения, упомянуть слухи о возможности войны и выразить надежду, что конфликта можно избежать путем переговоров.

Через несколько часов зашифрованные указания из Москвы лежали на столе перед Деканозовым. Однако выполнить их оказалось непросто. Дежурный МИДа сообщил, что господина Риббентропа на месте нет, он в отъезде. Отсутствовал и государственный секретарь МИДа барон Вайцзеккер. После ряда настойчивых звонков около 12 часов дня удалось поймать Вермана, начальника политического отдела министерства.

— По-моему, — сказал Верман, — у фюрера какое-то важное совещание. Видимо, там и господин министр. Я не мог бы быть полезным?

Учтивого клерка пришлось столь же учтиво поблагодарить: Деканозову было предписано беседовать только с Риббентропом.

После двенадцати из Москвы посыпались нетерпеливые звонки. Молотов торопил — Политбюро во главе со Сталиным ждало вестей из Берлина.

Но вестей не было. Сталин мрачнел: судя по отсутствию Риббентропа и Вайцзеккера, невозможности связаться с ними в течение всего дня, дело принимало неприятный для Кремля оборот. Крепло подозрение, что германская сторона умышленно уклоняется от встречи.

В семь часов вечера в Наркоминделе расшифровали срочную телеграмму от посла в Лондоне Майского. Ее тут же передали в Кремль. Молотов зачитал содержание: находившийся в отпуске на родине сэр Стаффорд Крипс, британский посол в Москве, только что конфиденциально проинформировал коллегу, что немецкое нападение состоится завтра, 22 июня, в крайнем случае 29 июня.

— Что из Берлина? — спросил Сталин после того, как Молотов закончил чтение шифровки.

— Без изменений, — тихо и виновато проронил Молотов.

Телеграмма Майского, хотя он и раньше много раз докладывал о возможном нападении Германии, а также странное поведение Берлина вынудили Сталина сделать еще один зондаж:

— Надо пригласить германского посла Шуленбурга. Наркому иностранных дел будет это сподручнее.

Молотов отдал распоряжение своему ведомству. Встречу назначили на 21.30. В условленное время граф Шуленбург прибыл в кремлевский кабинет Молотова.

Нарком поставил те же вопросы, которые были сформулированы в шифровке Деканозову для его беседы с Риббентропом.

— Советское руководство не может понять причин недовольства Германии, — сказал Молотов. — Хотелось бы знать, в чем дело.

«Я сказал, что не могу ответить на этот вопрос, поскольку не располагаю соответствующей информацией», — сообщил Шуленбург в срочной телеграмме в Берлин, отправленной в ночь на воскресенье в 1 час 15 минут. Это была последняя шифровка, ушедшая из германского посольства в Москве.

Беседа ничего существенного не дала. Вернувшись в кабинет Сталина, нарком доложил, что на вопрос, почему из Москвы уехали жены и дети сотрудников германского посольства, Шуленбург неуверенно ответил: они уехали домой на каникулы, уж больно суровый в Москве климат. Молотов от себя добавил, что знает Шуленбурга как честного и принципиального человека еще со времен лучшей поры советско-германского пакта. Сегодня Шуленбург был явно чем-то смущен. Интуиция не подвела наркома: позднее выяснилось, что посол знал о предстоящем нападении и, по некоторым сведениям, якобы даже шепнул об этом на ушко Молотову.

В час ночи поступило сообщение от Деканозова, которому после отчаянных попыток удалось встретиться с Вайцзеккером — Риббентропа так и не сумели найти. По стечению обстоятельств беседа совпосла с госсекретарем тоже состоялась в 21.30, в то же время что и в Москве. И еще одно совпадение, на этот раз судеб послов — германского в Москве и советского в Берлине. Оба будут казнены по решению своих правительств. Шуленбург — раньше, в связи с неудавшейся попыткой покушения военных на Гитлера. Деканозов — в 1953 году, вместе с Берией. И тоже якобы за попытку захватить власть.

Деканозов доложил о ходе беседы: Вайцзеккер заявил — он передаст содержание «устной ноты» правительству. Что касается претензии советской стороны о нарушениях ее воздушного пространства немецкими самолетами, то ему сообщали о массовых нарушениях границы советскими, а не немецкими самолетами. Так что у германского, а вовсе не у советского правительства есть причина выражать недовольство.

Такие вот события предшествовали звонку Шуленбурга на дачу Молотова. А если учесть военные приготовления, которые тоже обсуждались на Политбюро 21 июня, то станет ясно, почему Молотов сразу понял, какой меморандум Гитлера намеревается вручить германский посол, всего четыре часа назад уехавший из Кремля после зондажной беседы. По пустякам среди ночи государственных мужей с постели не поднимают.

А теперь — о второй неувязке. Кто кому звонил: Жуков Сталину или наоборот? Здесь загадка позаковыристее.

Вообразим такую ситуацию. Сидят генерал-майор — командир дивизии и полковник — его начальник штаба. В дивизии ЧП. Надо докладывать командующему армией, который в звании генерал-лейтенанта. Кто должен снимать трубку? Правильно: старший по званию и должности. Армейские уставы, регламентирующие взаимоотношения военнослужащих, строги и однозначны. И вот командир дивизии приказывает начальнику штаба: давай, докладывай вышестоящему командиру ты!

Так не бывает, возразят знатоки военной субординации. Полковник возьмется за телефон только в одном случае: если он в данный момент является старшим начальником. Из мемуаров Жукова следует, что Сталину о начале войны сообщил он, генерал армии и начальник Генштаба, а рядом безучастно сидел Тимошенко, Маршал Советского Союза и нарком обороны.

Запамятовал Георгий Константинович? Не было у кого переуточнить? Тимошенко скончался в 1970 году, а первое издание «Воспоминаний и размышлений» вышло четыре года спустя. Других очевидцев не было…

Мнения военных экспертов, консультировавших этот эпизод, разделились. Вот наиболее характерные суждения:

— забывчивость, несовершенство человеческой памяти. (В качестве аналога приводилось свидетельство маршала, а тогда полковника Гречко, которого взял с собой Тимошенко, назначенный 30 июня 1941 года командующим Западным фронтом. На письменный запрос писателя Стаднюка, каким видом транспорта добирались из Москвы до Смоленска, маршал ответил: поездом. А ознакомившись с рукописью «Войны», вычеркнул весь салон-вагонный антураж и на полях написал: «В Смоленск летели на самолете «ЛИ-2» в сопровождении четырех истребителей». Когда книга вышла из печати уже с авиационным антуражем, откликнулся адъютант Тимошенко: «Мы не летели самолетом, а ехали машинами». И привел картины дорожного антуража — чаепитие в деревенском доме, беседу со стариками);

— звонков было два: Жуков позвонил Сталину на дачу, но тот был уже в Кремле. О звонке начальника Генштаба дежурный охраны доложил в Кремль, и Сталин сразу же перезвонил, не сказав, где он. У Жукова из-за экстраординарности обстановки два звонка слились в один;

— звонок был один: дежурный генерал охраны переключил абонента на кремлевский телефон Сталина, и Жуков разговаривал с вождем, полагая, что тот на даче.

Последняя версия показалась заманчивой и вполне вероятной, если, конечно, технические возможности тогдашней связи позволяли производить подобное переключение. И что бы вы думали? Оказывается, в те времена существовало ГУСС — Главное управление специальной службы, которое не смог подчинить себе даже всесильный Берия. Закрытая связь, обеспечивавшая объекты особой государственной важности, была «приписана» к ЦК ВКП(б) и находилась под личным контролем Сталина. О ее существовании и возможностях не знал даже начальник Генштаба!

«Товарищ Сталин, покиньте кабинет!»

Когда Молотов, вернувшись со встречи с Шуленбургом, сказал собравшимся у Сталина членам Политбюро, что это война, и в кабинете повисла гнетущая тишина, встал вопрос, в какой форме сообщить о случившемся народу. Сталинские соратники, естественно, повернулись к своему предводителю, ожидая, что именно ему следует взять на себя эту миссию.

Однако, вопреки ожиданиям, Сталин решительно отказался, перепоручив Молотову, который выступил по радио в 12 часов дня.

В исторической литературе бытуют две точки зрения, объясняющие причину отказа Сталина выступить с обращением к нации в связи с нападением Германии. С конца пятидесятых до середины семидесятых годов преобладала точка зрения, отражавшая заказ верхов. Ближайшие сподвижники правившего тогда Хрущева — политики и генералы — представляли дело так, будто Сталин настолько испугался и впал в прострацию, что потерял всякую дееспособность.

— Он не знал, что сказать народу, ведь воспитывали народ в духе того, что войны не будет, а если и начнется война, то враг будет разбит на его же территории и так далее, а теперь надо признавать, что в первые часы войны терпим поражение, — рассказывал А.И.Микоян.

С середины семидесятых годов, особенно в канун 30-летия Победы и после, обвинения Сталина в трусости начали утихать. Исчез с политической арены Хрущев, произошла очередная перетряска в кремлевских сферах, и первые дни войны начали преподносить несколько в иных красках. Сменилась брежневская эпоха, отдалился во времени день 22 июня, и вот уже историки нового поколения пытаются преодолеть грубость хрущевских нападок и слащавость брежневских лубков.

— Вопрос об обращении к народу решался ранним утром, когда еще никто в Москве не знал, что мы «в первые часы войны терпим поражение», — говорил Д.Волкогонов, комментируя микояновское объяснение. — О войне, ее угрозе народу часто говорили. Готовились к ней. Но пришла она все равно неожиданно. Сталину было во многом неясно, как развиваются события на границе. Вероятнее всего, он ничего не хотел говорить народу, не уяснив себе ситуации. Сталин никогда до этого, во всяком случае в 30-е годы, не делал крупных шагов, не будучи уверенным в том, как они скажутся на его положении. Он всегда исключал риск, который мог бы поколебать его авторитет, авторитет вождя.

По мнению этого крупного знатока природы сталинизма и автора первой отечественной политической биографии Сталина, утром 22 июня вождь был в тревоге, даже в смятении, но его не покидала внутренняя уверенность в том, что через две-три недели он накажет Гитлера за вероломство и вот тогда «явится» народу. Парализующий шок, мол, поразит Сталина лишь через четыре-пять дней, когда он наконец убедится, что нашествие несет смертельную угрозу не только Отечеству, но и ему, «мудрому и непобедимому вождю».

По мнению известного английского историка Алана Буллока, написавшего капитальный двухтомный труд «Гитлер и Сталин», продающийся сейчас в Москве на книжных развалах, угроза исходила не только от армий вермахта, победно приближавшихся к Москве, но и от своего окружения. Всемогущий вождь после 22 июня исчез из Кремля. Никто — ни члены Политбюро, ни нарком обороны, ни Генштаб — не знали, где Сталин, почему он молчит в такое время. А.Буллок приводит слова самого Сталина, произнесенные на победном обеде 24 мая 1945 года, в которых, по мнению этого историка, сквозил страх, что его могли тогда свергнуть: «Народ мог бы сказать правительству: «Ты не оправдало наших ожиданий. Уходи. Мы найдем новое правительство, и оно заключит мир с Германией».

Есть ли хоть какие-либо свидетельства того, что Политбюро намеревалось предотвратить четырехлетнюю взаимоистребительную войну двух народов путем смещения Сталина в страшные июньские дни сорок первого? При всей неожиданности этого вопроса давайте вспомним заговор военных против Гитлера в 1944 году — они пошли на отчаянный шаг, видя неизбежную катастрофу и спасая нацию. По некоторым данным, наши военные тоже чуть ли не отважились на нечто подобное — в ночь на 30 июня 1941 года.

Вернемся, однако, к гражданским. Когда встревоженные долгим молчанием Сталина члены Политбюро приехали к нему на дачу в Кунцево, ему показалось, что они прибыли неспроста и сейчас его арестуют. Во всяком случае, такое впечатление сложилось из-за его странного поведения. Микоян, который присутствовал при этом, вспоминал позже:

— Мы нашли его в маленькой столовой, сидящим в кресле. Он поднял голову и спросил: «Зачем вы приехали?» У него было странное выражение лица, да и вопрос прозвучал довольно странно. В конце концов он мог бы позвать нас…

Когда же вместо ожидаемого ареста Молотов предложил ему создать Государственный Комитет Обороны со Сталиным в качестве председателя, он был очень удивлен, но не возразил и сказал: «Хорошо».

О неделе, проведенной Сталиным на Кунцевской даче в полнейшей отключке, пишут многие военачальники, министры, партийные функционеры. Однако немало и тех, кто видел вождя в то время и утверждают: да, он сильно переживал, даже изменился внешне, но о панике или о страхе не может быть и речи. О его работоспособности, собранности и энергии свидетельствуют записи в журнале, который вели сотрудники приемной, регистрировавшие принятых им лиц. 22 июня, в первый день войны, — 29 встреч, 23 июня — 21, 24-го — 20, 25-го — 29, 26-го — 28, 27-го — 30, 28-го — 21 встреча. Журнал бесстрастно фиксировал фамилии лиц, прошедших в кремлевский кабинет Сталина — того же Микояна, Вознесенского, главы Коминтерна Георгия Димитрова, маршалов, министров, идеологов. Указывается время каждой аудиенции — до 12, а то и до 1.30 ночи. Журнал, правда, рассекречен совсем недавно…

И все же был момент, когда Сталин, похоже, потерял самообладание и допустил первый срыв, который мог дорого ему обойтись. Тут пасуют даже самые ярые защитники вождя из числа неосталинистов, вынужденные признать, что Иосиф Виссарионович дал маху. В свою очередь, ярые антисталинисты не преминули в очередной раз пнуть Берию, который уберег диктатора от гнева военных, приведя в боевую готовность войска госбезопасности, что и сорвало замысел по устранению Сталина.

Момент был как раз самый подходящий для смещения. Вечером 29 июня Сталину стало известно — из ведомства Берии! — о том, что Минск давно в руках у немцев, что они хозяйничают в белорусской столице уже второй день. Страшное сообщение привело его в шоковое состояние: танковые клинья вермахта дугой сомкнулись за Минском, сжав в железном кольце основную массу войск Западного фронта. Путь на Москву был открыт!

Вождя охватило бешенство. Это же гигантская катастрофа. Почему молчат Тимошенко с Жуковым? Почему вовремя не доложили? Не знают обстановки? Скрывают? Обманывают? Увы, и среди самой верхушки генералитета главенствовало золотое правило трех «у» — угадать, угодить, уцелеть.

Ярости Сталина не было границ. Наркомат обороны и Генштаб по-прежнему не давали о себе знать. Аппараты прямой связи с Тимошенко и Жуковым молчали. Решение созрело неожиданно:

— Если они не докладывают, едем к ним сами. За докладом.

Через полчаса «паккард» со Сталиным и лимузины с Молотовым, Берией и другими членами Политбюро в сопровождении машин охраны внезапно въехали во двор наркомата обороны на улице Фрунзе.

Со слов писателя Ивана Стаднюка, которому Молотов рассказал подробности этого визита, снятые контролирующими органами из книги «Война», это был самый опасный момент во взаимоотношениях верховной государственной власти с одной стороны, и высшим командованием Вооруженных Сил СССР с другой:

— Из рассказов Вячеслава Михайловича я понял, что обнажилась грань, за которой мог последовать взрыв с самыми тяжкими последствиями, — признавался автору этой книги Иван Фотиевич в 1991 году. — Ссора вспыхнула тяжелейшая, с матерщиной и угрозами. Сталин материл Тимошенко, Жукова и Ватутина, обзывал их бездарями, ничтожествами, ротными писаришками, портяночниками. Нервное перенапряжение сказалось и на военных. Тимошенко с Жуковым тоже наговорили сгоряча немало оскорбительного в адрес вождя. Кончилось тем, что побелевший Жуков послал Сталина по матушке и потребовал немедленно покинуть кабинет и не мешать им изучать обстановку и принимать решения. Изумленный наглостью военных, Берия пытался вступиться за хозяина, но Сталин, ни с кем не попрощавшись, направился к выходу.

Молотов рассказал Стаднюку потрясающие подробности! Когда нежданные визитеры спускались во внутренний двор наркомата обороны, где дожидались машины, Берия что-то возбужденно доказывал Сталину, зловеще поблескивая стеклами пенсне. По долетавшим обрывкам фраз Молотову показалось, что глава грозного ведомства предупреждал о возможности этой ночью военного переворота. Сталин выслушал, не проронив ни слова, а потом, не заезжая в Кремль, поехал на Кунцевскую дачу.

Машина Берии свернула на Лубянку. Это означало, что ее хозяин проведет на службе всю ночь, а его люди, расставленные в разных местах, будут докладывать ему о каждом подозрительном движении в городе.

Последствия

Ранним утром 30 июня 1941 года Сталин приехал в Кремль с принятым решением: вся власть в стране переходит Государственному Комитету Обороны во главе с ним, Сталиным.

Нарком обороны Тимошенко в тот же день был удален из Москвы и направлен в Смоленск — командующим Западным фронтом. Первый заместитель начальника Генштаба генерал-лейтенант Ватутин назначался начальником штаба Северо-Западного фронта.

Из тройки высокопоставленных военных, участвовавших во вчерашней крупной ссоре, в Москве оставался пока — на недолгое время — начальник Генштаба Жуков, с которого Берия не спускал глаз. Вскоре и Жуков тоже оставит Москву и направится навстречу своей неувядаемой славе.

Такие вот последствия имел скандальный инцидент в здании наркомата обороны поздним вечером 29 июня 1941 года.

Глава 3

Брестский мир-2

Могло ли немецкое нападение, начатое 22 июня 1941 года, не перерасти в четырехлетнюю взаимоистребительную войну двух народов? И, скажем, закончиться через пару-тройку месяцев? Действительно ли Сталин пытался дипломатическими средствами предотвратить роковое столкновение уже после того, как пролилась первая кровь? Среди многих тайн Великой Отечественной по-прежнему неразгаданной остается и эта.

Сказанное оборачивается против сказавшего

— А теперь расскажите, когда вы пытались установить связь с Гитлером, какие территории СССР хотели ему уступить, на каких условиях намеревались капитулировать перед фашистской Германией?

Допрашиваемый вздрогнул и, близоруко щурясь без привычного пенсне, с интересом взглянул на следователя.

Почувствовав напряжение в состоянии подследственного, человек, ведший допрос, бесстрастно повторил:

— Гражданин Берия, что вы можете сказать по существу заданного вам вопроса?

С момента его ареста в Кремле прошло три долгих месяца. Заточенный в подземный бункер Московского военного округа, секретный узник, кажется, смирился со случившимся и начал наконец давать показания. На первых порах отказывался разговаривать с кем бы то ни было, требовал встречи с Маленковым или Хрущевым, не принимал пищу, опрокидывал ее на людей, приносивших тарелки в камеру. Однако длительная изоляция от внешнего мира и условия содержания сделали свое дело — именитый арестант снизошел до ответов на вопросы следствия.

Лаврентию Павловичу Берии инкриминировали многое. Что-то он признавал, например, неразборчивые связи с женщинами, нескромность, выпячивание своей персоны, вмешательство в другие отрасли работы, не имевшие к нему отношения. Остальное категорически отрицал — покровительство агентам иностранных разведок и организации заговора с целью захвата власти, реставрацию капитализма и шпионаж за руководством КПСС и советского государства.

Теперь вот новое обвинение — в попытке сближения с Гитлером. Берия встрепенулся. Мозг, хотя и порядком утомленный, работал с прежней интенсивностью. Кто же тогда присутствовал при разговоре? В памяти всплыло, как в труднейший период войны, когда стряслась эта неслыханная катастрофа, у Сталина мелькнула фантастическая идея. Кроме Сталина, в нее были посвящены только двое: он, Берия, и Молотов. Ну да. Молотов, он был тогда наркомом иностранных дел.

Сталин предпринимал все возможное, чтобы отсрочить нападение немцев. Войска имели строгий приказ не стрелять по гитлеровским самолетам, не подходить к границам, не принимать никаких мер, которые могли бы спровоцировать вторжение.

Он так упорствовал, что даже утром 22 июня, когда немцы вели уже огонь и бомбили наши города, приказал не отвечать. Надеялся, что этим пресекает провокацию со стороны отдельных недисциплинированных частей германской армии.

22 июня в период от раннего утра, когда наркомат обороны приказал войскам отражать нападение немцев, и до обращения Молотова к советскому народу в 12 часов, когда было объявлено, что началась война, Сталин все еще хотел добиться отсрочки.

В 1953 году, когда допрашивали Берию, о начальном периоде войны было мало что известно. Все находились под впечатлением ее триумфального, блистательного конца. И только близкие к Сталину люди знали подробности, о которых предпочитали помалкивать. В ту безумную идею были посвящены лишь трое. Сталина нет в живых, Берия в подземном каземате под арестом. Значит, Молотов. Вот откуда осведомленность следствия. Но ведь в этой интерпретации все перевернуто вверх дном.

— Подследственный, отвечайте на поставленный вопрос, — повторил следователь, недовольный затянувшимся молчанием.

— Вам известно, что это тайна особой государственной важности? — рыкнул Берия. — Что в нее были посвящены только три высших государственных должностных лица?

— Теперь уже больше, — бесстрастно произнес следователь. — Отвечайте на заданный вопрос.

Берия показал, что летом 1941 года он по заданию Сталина предпринял ряд попыток через другие страны прозондировать почву о том, на каких бы условиях Гитлер мог прекратить войну.

— Назовите эти страны, — сказал следователь.

— Болгария.

— Через кого вы действовали?

— Через болгарского посла в Москве.

— Его имя?

— Иван Стаменов.

— Итак, вашим сообщником в осуществлении предательского плана был посол Болгарии в СССР Стаменов. Продолжайте.

— Послушайте, вы в своем уме? — вспыхнул Берия. — О каком предательском замысле вы говорите? Речь шла о зондаже позиции Гитлера. Товарища Сталина интересовало, на каких условиях руководство Германии могло бы заключить с нами мир. Спросите Молотова, он был участником обсуждения этого вопроса у Сталина и нашей общей встречи со Стаменовым.

— Не сваливайте свою вину на других, — резко сказал следователь. — Еще раз предлагаю чистосердечно рассказать о вашем преступном плане сдачи Гитлеру ряда территорий СССР.

Ошеломленный Берия безуспешно отвергал обвинения. В приговоре суда, оглашенном 23 декабря 1953 года, было записано, что в 1941 году Берия пытался установить связь с Гитлером и предлагал ему уступить ряд территорий СССР, что является тягчайшим преступлением против советского народа. Выступая с последним словом в суде перед вынесением приговора, Берия признал себя виновным по ряду обвинений, но попытку сближения с Гитлером отрицал начисто:

— Я не был врагом народа, я не изменник, не предатель… О целях переговоров со Сталиным известно Молотову. Он поддержал идею Сталина о прощупывании по дипломатическим каналам позиции Гитлера относительно возможности заключения мира между Германией и Советским Союзом в начальный период войны.

Несмотря на отчаянные заверения подсудимого о фальсификации истинных контактов со Стаменовым, суд не снял с Берии обвинения в подготовке им предательского удара в спину в тяжелейшее для страны время войны с фашистской Германией.

Единственный человек, который мог внести ясность в запутанный вопрос, этого не сделал. Да и как мог Молотов выступить в качестве арбитра, если он тоже поддержал операцию по аресту Берии и не отставал от других победителей в поиске компромата на поверженного недавнего соратника. Но сказанное обычно оборачивается против сказавшего. Понадобилось всего три с половиной года, и хитрющий кремлевский лис, поднаторевший в многоходовых комбинациях, попал под мощный каток, который он сам столкнул с крутой горки.

Политическое лето 1957 года выдалось жарким. Неудачей закончился путч, устроенный Маленковым, Кагановичем, Молотовым и другими партийными деятелями, относившими себя к старой ленинской гвардии. Свалить Хрущева не удалось, хотя вожделенная победа была близка. Объявивший себя продолжателем ленинского дела Хрущев беспощадно расправлялся с политическими противниками, которые действительно работали с Лениным. Победившие срочно собирали компромат на побежденных.

Второго июля проходило собрание партийного актива Министерства обороны СССР. Обсуждалось письмо «Об антипартийной группе Маленкова, Кагановича, Молотова и др.». Доклад сделал Г.К.Жуков — министр обороны. «Наглых отщепенцев» осудили все выступившие военачальники. Маршал Советского Союза К.С.Москаленко привел ошеломляющий факт:

— В свое время мы с Генеральным прокурором товарищем Руденко при разборе дела Берии установили, что еще в 1941 году Сталин, Берия и Молотов в кабинете обсуждали вопрос о капитуляции Советского Союза перед фашистской Германией. Они договаривались отдать Гитлеру Советскую Прибалтику, Молдавию и часть территории других республик. Причем они пытались связаться с Гитлером через болгарского посла. Ведь этого не сделал ни один русский царь. Характерно, что болгарский посол оказался выше этих руководителей, заявил им, что никогда Гитлер не победит русских, пусть Сталин об этом не беспокоится.

Против кого выпускал маршал Москаленко остро отточенные стрелы? Сталина и Берии к тому времени уже не было в живых. Из той тройки здравствовал лишь один Молотов. Стало быть, Вячеслав Михайлович вынашивал зловещие планы капитуляции перед Гитлером, передачи ему ряда территорий СССР?

Факт или фантом?

До начала девяностых годов ни в литературе, ни в устных рассказах советских военачальников о деликатной миссии, порученной болгарскому послу Ивану Стаменову советским руководством, упоминаний не зафиксировано. Маршал Москаленко ни слова не сказал об этом и в своей книге мемуаров, вышедшей при его жизни и не единожды переизданной впоследствии.

Текст выступления, фрагмент которого приведен выше, прозвучавший на собрании партактива второго июля 1957 года, обнаружен автором этой книги в Центральном архиве Министерства обороны России. Документ, в подлинности которого сомневаться не приходится, завизирован маршалом собственноручно. Почему же Москаленко не использовал этот, безусловно, выигрышный и представляющий историческую ценность факт в своих мемуарах? Маршал был одной из ключевых фигур в команде военных, которые арестовывали Берию, состоял членом Специального судебного присутствия, решавшего судьбу Берии. Эпизод об установлении контактов с Гитлером втайне от правительства добавил бы еще один убедительный штрих в зловещий облик палача.

Ан нет, не включил этот эпизод. Мистификация? Сомневался в его достоверности?

В 1992 году эксперт исторических эпизодов этой книги, военный историк полковник Н.И.Ножкин не скрывал своего явно скептического отношения к появившейся версии:

— Тайные советско-германские контакты в начале войны? Нет, мне о них ничего не известно. С натяжкой можно говорить о второй половине. А о первой, нет, не слышал.

— Во второй, говорите, были? Примерно в какой период?

— В сорок третьем, 16 июня, в шведских газетах появились сообщения о контактах между советскими и германскими представителями. Встречи якобы проходили в Стокгольме. А через день, 18 июня, в советской прессе уже можно было прочесть опровержение ТАСС, отрицавшее подобные контакты. Столь завидная оперативность объясняется тем, что Сталин хотел, наверное, упредить возможные запросы союзников, разведка которых докладывала Черчиллю и Рузвельту об имевшейся информации относительно встреч советских и германских представителей.

— Николай Исидорович, вы рассказываете потрясающие вещи! Об этом у нас никто и нигде не писал… И кто мог быть инициатором этих контактов?

— И Гитлер, и Сталин — оба в равной степени. В дневнике Геббельса за 23 сентября 1943 года есть любопытная запись. Беседуя с Гитлером о положении Германии, Геббельс сказал ему, что надо идти на соглашение с одной из сторон — война на два фронта приведет к катастрофе. Гитлер ответил: он предпочел бы переговоры со Сталиным, учитывая сотрудничество с ним в 1939–1941 годах, но сомневается в успехе.

— А Сталин? Ему-то зачем были эти контакты? Он только что выиграл Курскую битву, и исход войны был ясен для многих…

— Американские историки считают, что стокгольмские контакты с представителями Гитлера должны были сделать, по замыслу Сталина, более сговорчивыми союзников, в том числе и по вопросу открытия второго фронта. Перед подготовкой Тегеранской конференции Молотов конфиденциально уведомил союзников, что контакты в Стокгольме были предприняты по инициативе Германии.

— Действительно, гадай, то ли это дезинформация с далеко идущими целями, то ли подлинный факт. А в начальный период войны такие контакты не могли иметь места?

— Могли, но о них нет достоверных сведений.

— А показания Берии?

— Представляете, какой мощной силы эта бомба? Если бы допрашивавшие были на все сто процентов уверены в ней, разве они не преминули бы использовать ее в открытой печати? Пропагандистский эффект был бы грандиозный. Не использовали потому, что не было уверенности. Как и в обвинении Берии в том, что он английский шпион. Доказательств не было и нет. Это как бы подразумевалось, но ни один высокопоставленный автор и близко не касался данной темы. Факт-фантом, версия-мистификация. Очень удобная, между прочим, вещь для компрометации.

Такой разговор, повторяю, состоялся у меня с Н.И.Ножкиным в 1992 году. Военный исследователь полагал, что слухи о попытках Берии прозондировать почву у Гитлера относительно заключения второго Брестского мира в 1941 году, когда уже вовсю полыхала война, — из разряда тех же, что и связи Берии с английской разведкой.

— Но ведь и Хрущев утверждает: Сталин через ведомство Берии пытался договориться с Гитлером о заключении мира, — не отступал я.

— Хрущев в тот период был далек от Кремля. Война застала его в Киеве, потом он занимал должности члена Военного Совета ряда фронтов и в Москве бывал короткими наездами. Поэтому подобного уровня информацией он не мог обладать. Однако же сразу ухватился за нее. Политически она ему была очень выгодна. С одной стороны, помогала изобличить Берию, а затем и Молотова, когда тот поднял голос против Хрущева. С другой — представляла в неприглядном свете Сталина. Метался, мол, потерял голову, не знал, что предпринять. Заключением унизительного, позорного мира хотел купить выход из тупика, в который собственная его политика завела страну и его самого.

В конце декабря 1994 года у меня зазвонил телефон. В трубке я сразу узнал голос Николая Исидоровича:

— В сорок первом попытки выхода на Гитлера из Кремля, кажется, все-таки были…

— Обнаружены документы? — присвистнул я.

— Нет. Познакомился с человеком, который слышал рассказ Москаленко о допросе Берии. Генерал, участник войны. Однажды в компании за праздничным столом Москаленко разговорился.

Ножкин по телефону пересказал содержание. Речь шла о секретной встрече Сталина, Молотова и Берии с болгарским послом Стаменовым. На следствии Берия показал, как шли переговоры. Сталин не проронил ни одного слова. Молчал якобы и Берия. От имени советского правительства говорил Молотов — об этом условились заранее.

Нарком иностранных дел и первый заместитель Сталина по Совнаркому обратился к болгарскому послу с просьбой связаться с Берлином.

— Советское правительство, — произнес Молотов, — не исключает возможности заключения второго Брестского договора. В 1918 году Ленин отважился на подобный шаг путем уступки Германии некоторых своих территорий. Мы могли бы сделать такой шаг при условии прекращения Германией военных действий.

Стаменов, по словам Берии, крайне удивился. Он не сомневался в победе Советского Союза:

— Если вы отступите хоть до Урала, то все равно победите.

Заполучив такую информацию, рассказывал Москаленко, они сначала подумали, что Берия топит Молотова. Хрущев распорядился проверить, жив ли Стаменов, и если жив, выяснить у него, действительно ли имела место такая встреча.

Бывшего посла Болгарии в Москве нашли довольно быстро, и он подтвердил: да, просьба Молотова имела место, и он, Стаменов, произнес именно такие слова, которыми и сейчас гордится.

Интрига усложняется

Вопрос о контактах Берии с немцами в 1941 году обсуждался на заседании Президиума ЦК КПСС шестого августа 1953 года.

Во время обсуждения всплыла фамилия Судоплатова, которому Берия поручил связаться с болгарским послом Стаменовым на предмет зондажа позиции Берлина о возможности заключения перемирия между воюющими сторонами.

Генерал-лейтенант Судоплатов Павел Анатольевич был арестован 21 июля 1953 года прямо в своем кабинете в известном здании на Лубянке вскоре после изоляции Берии и считался одним из сообщников Лаврентия Павловича. В момент ареста Судоплатов занимал должность заместителя начальника Первого Главного управления МГБ, ведавшего внешней разведкой.

Из тюремной камеры генерала привезли прямо в Кремль, где заседал Президиум ЦК.

— Расскажите о своей встрече со Стаменовым, — потребовали у доставленного.

Судоплатов доложил все, как было, подчеркнув, что встреча проходила с ведома Молотова.

— Я назначил встречу нашему давнему агенту, работавшему на советскую разведку еще с 1934 года, Стаменову. В то время он являлся послом Болгарии в Москве. Встретились мы с ним в ресторане «Арагви». Он был проинформирован мною о якобы циркулирующих в дипломатических кругах слухах, что возможно мирное завершение начавшейся германо-советской войны на основе территориальных уступок. Имелось в виду, что Стаменов по собственной инициативе доведет эту информацию до царя Бориса, поэтому Берия с ведома Молотова категорически запретил мне поручать послу-агенту доведение подобных сведений до болгарского руководства. Ведь в противном случае он мог бы догадаться, что участвует в задуманной нами дезинформационной операции, рассчитанной на то, чтобы выиграть время и усилить позиции немецких военных и дипломатических кругов, не оставлявших надежд на компромиссное мирное завершение войны. Не знаю, насколько наше руководство рассчитывало на подобный исход…

Хрущев, выслушав генерала, обронил:

— Встреча в «Арагви» не должна ставиться вам в вину. Вы выполняли приказ.

Маленков подтвердил:

— Состава преступления здесь не вижу.

Генерала, окрыленного надеждой и заверениями высокого руководства, снова увезли в тюремную камеру. Там он, воспрянув надеждой, ожидал решения своей судьбы, втайне рассчитывая на освобождение. Ждать пришлось… целых пять лет. Нет, не свободы, а всего лишь суда. В 1958 году Судоплатова приговорили к 15 годам лишения свободы. Одним из пунктов приговора было обвинение в участии в сепаратных переговорах о мире, которые вел Берия за спиной правительства СССР.

Как видим, заверения Хрущева и Маленкова оказались на деле пустым звуком. Обвинение в соучастии ведения секретных переговоров с Берлином о заключении сепаратного мира с Судоплатова сняли лишь в 1968 году.

Что же в действительности происходило в 1941-м? По версии, изложенной Судоплатовым, он должен был — сугубо от своего имени — рассказать Стаменову, что в Москве имеются настроения, согласно которым еще не поздно урегулировать мирным путем начавшийся конфликт между Германией и Советским Союзом, и это можно было бы сделать на основе территориальных уступок.

— О фактической капитуляции речь не шла, — подчеркивал генерал. — Имелось в виду подсунуть немцам дезинформацию, чтобы задержать наступление и дальнейшее продвижение фашистских войск и тем самым создать условия, позволяющие советскому правительству сманеврировать и выиграть время… Берия дал мне указание не поручать Стаменову сообщать все это софийскому руководству. Предполагалось, что он все доложит по собственной инициативе. Но он не доложил. Наша дешифровальная служба следила за перепиской посольства, и никаких сообщений в Софию об этом не пошло. На мой взгляд, это был типичный разведывательный зондаж.

Нет единого мнения и по поводу даты, когда начались попытки зондажа позиции Берлина относительно возможности заключения мира. По некоторым источникам, это было в октябре.

Середина октября 1941 года стала моментом, когда казалось, что сопротивление Красной Армии сломлено. Восьмого октября немцы взяли Орел, и Йодль докладывал в Берлин: «Мы без преувеличения окончательно выиграли войну». На следующий день Отто Дитрих, пресс-секретарь Гитлера, заявил корреспондентам: «Все военные задачи решены, с Россией покончено».

Жуков вспоминал, как тогда Сталин спрашивал у него:

— Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю об этом с болью в сердце. Отвечайте правду.

По Жукову, седьмого октября между немцами и Москвой не было советских войск. И как раз в этот день, как он утверждал, он был свидетелем того, как Сталин заявил, что готов принять «новый Брестский мир», как сделал Ленин в 1918 году, и приказал Берии войти в контакт с болгарским послом Стаменовым.

Другие перемещают это событие на июль — по информации, исходившей от арестованного Берии. Есть и третья версия, согласно которой слухи о советско-германских контактах возникли летом 1942 года. Тогда посол Великобритании в Москве А.Керр по поручению своего правительства пытался выяснить их природу, обратившись к Сталину и Молотову. Но внятного ответа не получил. Впрочем, исследователи не исключают, что контакты сорок второго года преследовали ту же цель, что и стокгольмские год спустя, то есть были подставными.

«Аренда Украины», или Сталин в Берлине

Тему тайных советско-германских контактов в годы войны советская историография обходила стороной. Причина крылась в боязни нанести моральную травму миллионам людей, гордившихся своей победой над жестоким и коварным врагом. Воспитание новых поколений шло преимущественно через показ нашей военной мощи, сокрушившей агрессора. О дипломатических усилиях говорилось только применительно к предвоенным годам. Что же касается непосредственно военных лет, то здесь говорили исключительно пушки.

Придет, наверное, время, когда и об этой войне станет известна вся правда, как, скажем, о войнах ХVIII и XIX веков. Тогда многое встанет на свои места. А пока… Пока еще нередко остается лишь строить догадки и предположения.

Сегодня сама мысль о том, что в Кремле обсуждался вопрос о заключении мира с Германией, кажется кощунственной. Тем более ценой уступки своей территории. Поэтому одна часть историков ведет речь исключительно о дезинформационном замысле, рассчитанном на то, чтобы выиграть время — подтянуть резервы, перестроить промышленность на военный лад. Другие же исследователи задаются вопросом: а что плохого в готовившемся перемирии? Сойдись Гитлер со Сталиным, гляди, и жертв было бы куда меньше, и разрушений. Освобожденные от Гитлера страны Восточной Европы? Они, как выяснилось, вздохнули с облегчением, дождавшись наконец ухода со своей земли московских освободителей.

Новое мышление, к которому призывал нас архитектор перестройки Горбачев, как раз и побуждает взглянуть на прошлое другим взглядом. Советский Союз не был этаким кровожадным монстром, который бессловесно вступил в навязанную ему войну. Он пытался предотвратить страшное столкновение!

Вплоть до 12 часов дня 22 июня, когда Молотов выступил по радио, Сталин запретил всякое упоминание о том, что Советский Союз и Германия были уже в состоянии войны! Он приказал Молотову поддерживать контакты с Берлином и попросил японское правительство стать посредником в переговорах между СССР и Германией.

Более того, есть версия, согласно которой Сталин накануне войны собирался приехать в Берлин. С этим связано неожиданное для многих его назначение 7 мая председателем Совнаркома. Генсек и фюрер никогда не имели личной встречи, и состоись она, кто знает, какой оборот приняли бы дальнейшие события мировой истории. По словам дочери Сталина Светланы, даже когда война уже кончилась, он часто любил повторять: «Эх, вместе с немцами мы были бы непобедимы».

Насколько правдоподобны предположения о готовившейся встрече в Берлине на высшем уровне? Этот вопрос я задал Н.И.Ножкину, специализировавшемуся в последнее время на тайной дипломатии времен второй мировой войны.

— Среди историков есть точка зрения, согласно которой сотрудничество между Германией и Советским Союзом не должно было ограничиться лишь пактом о ненападении, заключенном в августе 1939 года, — ответил мой давнишний знакомый. — Начиная с мая 1941 года, в Берлине и Москве распространялись слухи, что Советский Союз и Германия изучают возможности нового экономического и политического соглашения.

— Насколько достоверны были эти слухи?

— После войны о них поведал румынский министр Григорий Гафеску, находившийся в мае сорок первого года в Москве. Он считал их не лишенными оснований. Ульрих фон Гассель, немецкий дипломат, автор весьма любопытного дневника, слышал в Берлине то же самое. На другой день после известного заявления ТАСС, 15 июня, Гассель записал в своем дневнике: «Ходят поразительно единодушные слухи (по мнению «знающих людей», их распространяют для пропаганды), что взаимопонимание с Россией неминуемо, что Сталин собирается сюда приехать и т. д.». 18 июня в Берлине посол Деканозов пожелал встретиться с Вайцзеккером — госсекретарем министерства иностранных дел Германии. Советский посол был им принят, но содержание беседы неизвестно.

— Вы считаете, речь шла о возможности приезда Сталина в Берлин?

— Не исключаю. Правда, сам госсекретарь утверждал, что Деканозов предложил ему для обсуждения «несколько текущих вопросов». Но подлинные мотивы встречи, на мой взгляд, становятся яснее после прочтения вот этой строки в дневнике начальника генерального штаба сухопутных войск Германии Гальдера: «18 июня Молотов хотел бы встретиться с фюрером». 18 июня — это тот самый день, когда Деканозов встречался с Вайцзеккером якобы для легкой непринужденной беседы о пустяках. Тогдашний итальянский посол в Берлине Л.Симони слышал разговоры о возможной поездке Сталина в германскую столицу и считал, что Деканозов предпринимал буквально в последние минуты перед началом войны попытку организовать встречу Гитлера и Сталина. Есть сведения и о том, что вечером 21 июня Молотов и Деканозов опять пытались начать важные переговоры с немцами.

— Николай Исидорович, вас не смущает уточнение в скобках в дневнике Гасселя о слухах, распространяемых для пропаганды? А вдруг все эти разговоры о готовившемся визите Сталина в Берлин — геббельсовские штучки, назначение которых придать нападению внезапный характер?

— Не думаю. Внезапно можно напасть на случайного прохожего, на соседа. Внезапно напасть на огромную страну невозможно — вряд ли удастся незаметно сконцентрировать необходимые для вторжения огромные массы войск и техники. Знаете, чем объяснял Сталин сосредоточение германских войск вдоль советских границ? Маневром, цель которого — «усилить позицию Германии при обсуждении с Советским Союзом некоторых политических вопросов». Это подлинные слова Сталина.

— Какие вопросы имелись в виду?

— Я упоминал румынского министра Григория Гафеску, который, находясь в Москве, слышал от своих советских коллег, что немцы претендуют на Украину, на кураторство всей советской авиационной промышленностью и т. д. Германские предложения казались в Москве оскорбительными, в Кремле их расценивали как мирную капитуляцию. Вот Сталин и собирается в Берлин, чтобы встретиться с Гитлером и обговорить возникшие проблемы.

— То есть Брестский мир-2 назревал еще до начала вторжения немцев? Гитлер навязывал его нам, так сказать, дипломатическим путем? Это подтверждается документами?

— Вот моя последняя находка из архива внешней политики бывшего союзного министерства иностранных дел. Письмо советского посла Деканозова из Берлина от четвертого июня сорокового года Молотову. Посол сообщает: параллельно со слухами о близости войны между Германией и Советским Союзом в Берлине стали распространяться слухи о сближении Германии и СССР либо на базе далеко идущих уступок со стороны Советского Союза Германии, либо на основе раздела сфер влияния и добровольного отказа СССР от вмешательства в дела Европы.

— Гитлер хотел ограничить сферу влияния Кремля азиатскими регионами, не пуская в большую политику, которая традиционно делалась в Европе?

— А кому на Западе хочется иметь сильного, могучего соперника? Москву хотели загнать в угол, из которого она не должна была высовываться без спросу. Не отказываются от этой идеи и сейчас. М. Олбрайт, представитель США в ООН, выступая в конце 1994 года в военно-морском колледже, заявила, что она не признает ныне и не признает в будущем так называемых сфер интересов России вне пределов ее государственных границ. Видите, времена и политический строй в России меняются, а политика по отношению к ней остается прежней. Давайте посмотрим, чем был на самом деле «военный союз» и прочие «предложения» Гитлера, о которых Деканозов докладывал Молотову. Гитлеру нужны были богатейшие российские ресурсы. Именно на них были прежде всего нацелены его планы экономического союза со Сталиным, по донесению Деканозова, «сочетающиеся по большей части с уступками, которые якобы должен предоставить или уже предоставил Советский Союз Германии, вроде «аренды Украины» или пропуска немецких войск в Ирак через советскую территорию».

— Об «аренде Украины» — вы это серьезно?

— Деканозов ссылается на советского военного атташе в Берлине Тупикова, которому некий барон Луцкий сказал, что о передаче Германии в аренду Украины ему говорил Удет — заместитель Геринга в руководстве авиационной промышленностью. Деканозов докладывал, что об «аренде Украины» его совершенно серьезно спрашивали турецкие, американские и китайские дипломаты и военные атташе.

— Какой же это «союз»? Это самый настоящий ультиматум.

— В дневнике немецкого дипломата Гасселя, о котором я уже упоминал, есть такая строка: «Всюду шепотом говорят, что Сталин согласился на мирную капитуляцию». А американский журналист Гаррисон Солсбери уже после войны написал книгу, в которой на полном серьезе проводил такую вот историческую аналогию, комментируя возможный приезд Сталина в Берлин: «Не по примеру ли средневекового князя Ивана Калиты, который укрепил свою власть, подчинившись великим татарским ханам и приняв ярлык»?

Когда под утро 22 июня 1941 года Молотов отправился принимать немецкого посла в Москве Шуленбурга, Сталин был уверен, что это не война, что посол передаст ультиматум «Брестский мир-2» — перечень политических, экономических и, возможно, территориальных претензий Гитлера, о которых в Кремле были наслышаны.

Кто знает, может, именно в отчаянно-горькие летние и осенние месяцы сорок первого, когда Красная Армия катилась на восток и катастрофа казалась неминуемой, в Кремле и схватились за одну из спасительных соломинок — Брестский мир-2. Лучше потерять часть, чем все.

С какой бы целью ни обратились к этой идее — то ли выиграть время, то ли в самом деле не видели иного выхода, — выпущенная на свободу из спецхранов версия принесла немало крупных неприятностей многим историческим лицам с громкими именами. Не говоря уже о людях попроще.

Часть 8

Допросы генерала армии Павлова

Пьеса для чтения с прологом и эпилогом

Пролог

Знойным летним днем 1957 года, а если, как требует жанр избранного нами сочинения, быть точным, то 24 июля, возле здания Верховного суда СССР остановилась машина правительственной фельдсвязи. Человек в военной форме с портфелем в левой руке, вышедший из подкатившего автомобиля, привычно толкнул тяжелую дверь и, предъявив на входе постовому служебное удостоверение, поднялся на второй этаж, где находилась канцелярия.

Офицер фельдсвязи бывал здесь многократно, поэтому сразу же направился к знакомому кабинету, где сидел начальник канцелярии. Щелкнув замком портфеля, посетитель извлек из него тонкий пакет с сургучными печатями по краям и надписью «Прокуратура СССР» сверху.

Начальник канцелярии Военной коллегии привычно взглянул на наручные часы и проставил время получения пакета на приклеенном сверху квадратике белой бумаги, указал число и месяц, размашисто расписался. Затем оторвал наклейку и передал ее фельду.

Попрощавшись, офицер ушел.

Начальник канцелярии вскрыл конверт. Прежде чем зарегистрировать поступивший документ, бегло пробежал несколько страничек отпечатанного на машинке текста.

Это было заключение Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко в порядке статьи 378 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР по делу бывшего командующего Западным фронтом генерала армии Д. Г. Павлова, а также подчиненных ему генералов, расстрелянных 22 июля 1941 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Генеральный прокурор предлагал суду отменить приговор, вынесенный более четверти века назад в отношении генерала армии Д. Г. Павлова, генерал-майора В. Е. Климовских, генерал-майоров А. Т. Григорьева и А. А. Коробкова, а уголовные дела в отношении названных лиц прекратить — в связи с отсутствием в их действиях состава преступления.

Начальник канцелярии, поскольку был сравнительно новым работником Военной коллегии, не знал обстоятельств осуждения группы военачальников Западного фронта во главе с командующим. Поэтому с нескрываемым интересом ознакомился с представлением Генерального прокурора.

«Н-да», — наверное, произнес философски канцелярист, удивляясь превратностям человеческих судеб. Однако быстро подавил возникшие эмоции, и в следующую минуту с совершенно невозмутимым видом проставил на поступившей бумаге красный штемпель и входящий номер. Это бесстрастное выражение лица и засвидетельствовала сотрудница канцелярии, которую начальник вызвал для того, чтобы дать ей необходимые распоряжения о дальнейшем прохождении документа.

Обычно медлительная, неповоротливая бюрократическая машина завертелась с невиданной быстротой! Такой темп задал ей звонок председателя Военной коллегии Верховного суда по внутреннему телефону начальнику канцелярии: поступил ли из прокуратуры документ относительно бывшего командующего Западным фронтом Павлова и группы его генералов? Услышав, что поступил, звонивший попросил принести ему документ незамедлительно.

События развивались стремительно. Ровно через неделю, 31 июля, Военная коллегия собралась для обсуждения изложенного в письме Руденко предложения. Это было не похоже на прежних членов по старинке вызывавшего трепет карательного органа. Состав Военной коллегии Верховного суда СССР действовал во времена хрущевской оттепели. Определение было единодушным: заключение Генерального прокурора обоснованно, приговор от 22 июля 1941 года в отношении Д. Г. Павлова и трех подчиненных ему генералов отменить по вновь открывшимся обстоятельствам, дело на военачальников прекратить за отсутствием состава преступления.

Военачальники реабилитированы, им возвращены добрые имена.

За что их расстреляли, предварительно навесив позорные ярлыки трусов и предателей? Более четверти века эти имена были под запретом. Да и после реабилитации в 1957 году настоящая правда об их трагедии не сказана. Кое-какие детали проскользнули в «Войне» Ивана Стаднюка, но и он, как выяснилось, руководствовался лишь устными рассказами фронтовиков. К архивным материалам его так и не допустили.

И вот час пробил — передо мной подлинные протоколы допросов арестованного генерала армии Павлова, а также стенограмма судебного заседания, приговорившего его к расстрелу. Страшная картина суда — скорого и неправого. Тут, как говорится, ничего не прибавить и не убавить — документ есть документ. Единственное, во что я внес поправки — это названия географических объектов. В стенограммах некоторые белорусские населенные пункты зафиксированы с ошибками — наверное, на слух записывались. Остальное без изменений, в том числе и стилистика.

Уверен, это будет потрясающее чтение! Иному профессионалу-драматургу ни за что не додуматься до таких высот сценического напряжения. Я бы так определил этот жанр: пьеса для чтения. Все четыре ее действия и заключительное действие — похлеще иного детектива.

«Вы с ума сошли! Я не предатель…»

Допрос-действие 1.

Начат 7 июля 1941 г. в 1 час 30 мин.

Окончен 7 июля в 16 час. 10 мин.

Протокол донес до нас фамилии и должности допрашивавших. Их двое. Врид зам. начальника следственной части 3-го Управления НКО СССР старший батальонный комиссар Павловский. Инициалы отсутствуют. Следователь 3-го Управления НКО СССР младший лейтенант госбезопасности Комаров. Имени и отчества тоже нет.

Об этих людях ничего неизвестно. Мы не знаем, какая у них была внешность, молоды они были или в летах, хотя по воинскому званию — младший лейтенант — о втором этого не скажешь. Не сохранилось сведений об их привычках, увлечениях, семьях, родителях. Никто не может сказать, где и когда закончился их жизненный путь.

Известно только одно: первый допрос арестованного генерала армии Павлова, Героя Советского Союза, награжденного тремя орденами Ленина и тремя орденами Красного Знамени, сорокачетырехлетнего участника шести войн, длился 15 часов подряд. Начиная с половины второго ночи.

О подследственном в протоколе допроса сказано следующее: Павлов Д. Г., 1897 года рождения, уроженец Костромской губернии, из крестьян, бывший командующий Западным фронтом, генерал армии, член ВКП(б).

Допрашивали попеременно, уставшего следователя сменял другой. Правда, из стенограммы допроса не видно, кто какой вопрос задавал. Фамилии допрашивавших стоят в конце протокола, а в тексте безыменно зафиксировано: «Вопрос».

Итак, первый ВОПРОС.

Вам объявили причину вашего ареста?

ОТВЕТ. Я был арестован днем 4 июля с. г. в Довске, где мне было объявлено, что я арестован по распоряжению ЦК.

Позже со мной разговаривал зам. пред. Совнаркома Мехлис и объявил, что я арестован как предатель.

ВОПРОС. В таком случае приступайте к показаниям о вашей предательской деятельности.

ОТВЕТ. Вы с ума сошли? Я не предатель. Поражение войск, которыми я командовал, произошло по не зависящим от меня причинам.

ВОПРОС. У следствия имеются данные, говорящие за то, что ваши действия на протяжении ряда лет были изменническими, которые особенно проявились во время вашего командования Западным фронтом.

ОТВЕТ. Я не изменник, злого умысла в моих действиях, как командующего фронтом, не было. Я также не виновен в том, что противнику удалось глубоко вклиниться на нашу территорию.

ВОПРОС. Как же в таком случае это произошло?

Протокол допроса зафиксировал паузу, наступившую после этого вопроса следователя. Допрашиваемый замолчал, о чем-то сосредоточенно думая. Остается только догадываться о чем. Может, о том, как бы понятнее объяснить этому младшему лейтенанту стратегическую обстановку, сложившуюся на Западном фронте? Способен ли он понять своим лейтенантским умом движение армий, корпусов, дивизий? А может, подследственный думал о своем унизительном положении?

Как-никак, генерал армии, командующий фронтом, а вынужден давать показания какому-то, извините, сопляку, мальчишке. Хотя бы следователя званием повыше подобрали.

Он пытался проявить характер еще там, в Довске, когда пожилой генерал-лейтенант в очках и с отвисшими усами, сопровождаемый двумя рослыми молодцами в военной форме без знаков различия, произнес зловещие слова: «Именем советского закона вы арестованы!». Побледневший Павлов скользнул взглядом по предъявленному ордеру на арест. Все на месте: печать, дата, подпись заместителя Генерального прокурора.

Случилось самое непредвиденное. Арест произошел в Довске, на пути к новому месту службы, куда его направил Тимошенко, министр обороны и одновременно новый командующий Западным фронтом, прибывший на смену Еременко, который пробыл в этой должности несколько дней. Обстановка после взятия немцами Минска ухудшалась с каждым днем, и Сталин вынужден был отправить на Западное направление самого наркома обороны. Павлов вспомнил, как он сильно переживал в лесу под Могилевом, куда переехал штаб фронта из Красного Урочища под Минском, когда к нему в блиндаж заявился Еременко и протянул приказ наркома Тимошенко о вступлении в должность командующего фронтом. Павлова потрясла даже не сама весть о снятии с должности, а то, что на смену ему, генералу армии и Герою Советского Союза, прислали всего только генерал-лейтенанта, шестью годами позже его кончавшего академию, выше дивизии и корпуса не поднимавшегося, если не считать недолговременного командования армией на Дальнем Востоке.

Уязвленное самолюбие несколько улеглось, когда фронт принял маршал и нарком Тимошенко. При встречах Семен Константинович отводил глаза. Ворошилов на правах старого приятеля посоветовал после появления Еременко:

— Дима, надо ехать в Москву. К Сталину. Не объяснишься сам, это сделают за тебя. И не в твою пользу.

Павлов последовал совету многомудрого Клима. Только собрался в дорогу, а тут и шифрограмма из Генштаба: генералу армии Павлову прибыть в Наркомат обороны.

По дороге в Москву сочинял в голове оправдания. Что скажет в наркомате, что в ЦК, что самому. Если, конечно, призовет пред свои очи, шевельнулась обдавшая холодным потом мыслишка.

Не призвал. Более того, не захотели встретиться сколько-нибудь влиятельные люди в Кремле, на Старой площади, и что самое обидное — в Наркомате обороны, где несколько лет оттрубил начальником автобронетанкового управления. Бывшие сослуживцы шарахались от него в коридорах, как от зачумленного.

Все попытки попасть на прием к руководству наркомата и Генштаба успехом не увенчались. Более недели околачивался по приемным, безуспешно пытаясь пробиться сквозь стену вышколенных адъютантов и порученцев, по бесстыжим глазам которых было видно: лгут. На месте были нарком и его замы, начальник Генштаба, не говоря уже о Самом, путь к которому был для него заказан. Никто не пожелал выслушать, понять, посочувствовать.

Обескураженный таким отношением, Павлов ничего другого не придумал, кроме как вернуться назад, на свой Западный фронт. Не принял Тимошенко в Москве, на КП фронта разминуться трудно. Желанная встреча состоялась, и Тимошенко своей властью наркома направил Павлова на Юго-Западный фронт, к Кирпоносу, формировать новый механизированный корпус. Оставаться на Западном фронте бывшему командующему было больше нельзя — мозолил глаза. Да и бывшие подчиненные попадали в неловкое положение, видя каждый день бывшего командующего. Больше встреч не было.

Не знал снятый генерал, отчего Семен Константинович сторонился, избегая встреч. Маршал, как нарком обороны, дал санкцию на его арест.

Портупею с кобурой и пятизвездный мундир «полного» генерала сдал конвойным в Довске, памятном по 1940 году, когда здесь после крупных войсковых учений состоялся большой военный парад. Довск — старинный белорусский городок, расположенный на перекрестке дорог между Кричевом и Оршей. Там Павлова, маршала пехоты, обрядили в поношенную гимнастерку рядового красноармейца. Только гладко выбритая голова да холеное откормленное лицо напоминало о прежнем высоком положении.

Он наотрез отказался отвечать на какие-либо вопросы допрашивавших. Уж больно низкие звания были у них. «Допрос возможен только в присутствии наркома обороны или начальника Генштаба!» — упрямо твердил он, не глядя на следователей-особистов.

После очередного такого вскрика дверь блиндажа отворилась настежь, и на пороге появился Мехлис. Следователи при его появлении встали.

— Это кто не хочет давать показания?! — зло сверкнул очками вошедший.

— Я опять повторяю: на вопросы буду отвечать только в присутствии наркома обороны или начальника генштаба, — устало произнес Павлов, не поднимаясь с табуретки.

— Ах, не будешь! — остановился перед ним Мехлис. — Тебе мало заместителя Председателя Совнаркома, наркома государственного контроля, члена Военного совета фронта? Самого товарища Сталина подавай? Много чести… От имени Совнаркома приказываю отвечать на вопросы следствия!

Выпалив все это прямо в лицо Павлову, Мехлис стремительно выбежал из блиндажа.

И Павлов повиновался. Понимая, что пауза после вопроса следствия угрожающе затянулась, собрал остатки воли в кулак и заговорил. Стенографист в углу бесстрастно фиксировал показания арестованного генерала, не считавшего себя виновным в страшной катастрофе.

— Я вначале изложу обстановку, при которой начались военные действия немецких войск против Красной Армии, — глуховатым голосом заговорил Павлов. — В час ночи 22 июля сего года по приказу народного комиссара обороны я был вызван в штаб фронта. Вместе со мной туда явились член Военного совета корпусной комиссар Фоминых и начальник штаба фронта генерал-майор Климовских.

Первым вопросом по телефону народный комиссар задал: «Ну, как у вас, спокойно?». Я ответил, что очень большое движение немецких войск наблюдается на правом фланге, по донесению командующего 3-й армии Кузнецова, в течение полутора суток в Сувалковский выступ шли беспрерывно немецкие мехколонны. По его же донесению, на участке Августов — Сопоцкин во многих местах со стороны немцев снята проволока заграждения. На других участках фронта я доложил, что меня особенно беспокоит группировка в Бялоподляске.

На мой доклад народный комиссар ответил: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации — позвоните». На этом разговор закончился.

Согласно указанию наркома я немедленно вызвал к аппарату ВЧ всех командующих армий, приказав им явиться в штаб армии вместе с начальниками штабов и оперативных отделов. Мною также было предложено командующим привести войска в боевое состояние и занять все сооружения боевого типа и даже недоделанные железобетонные.

На это мое распоряжение Кузнецов ответил, что согласно ранее мною данных указаний патроны войскам он раздал и в настоящее время приступает к занятиям сооружений.

Командующий 10-й армией Голубев доложил, что у него штабы корпусов после военной игры оставлены для руководства войсками на том месте, где им положено быть по плану. Я предупредил Голубева, чтобы он войска держал в полной боевой готовности и ждал моих дальнейших распоряжений.

Коробков, командующий 4-й армией, доложил, что у него войска готовы к бою. Боеготовность Брестского гарнизона он обещал проверить. На это я Коробкову указал, что гарнизон должен быть на том месте, где ему положено по плану, и предложил приступить к выполнению моего приказания немедленно.

Явившись ко мне в штаб округа, командующий ВВС округа Копец и его заместитель Таюрский доложили мне, что авиация приведена в боевую готовность полностью и рассредоточена на аэродромах в соответствии с приказом НКО.

Этот разговор с командующими армий происходил примерно около двух часов ночи.

Прервем на минутку показания Павлова. Итак, мы знаем, что в составе Западного особого военного округа накануне боевых действий было три армии. Одной, дислоцировавшейся в районе Гродно, командовал генерал Кузнецов. Вторая находилась в Белостокском выступе — ею командовал генерал Голубев. Третья под командованием генерала Коробкова, прикрывала Брестское направление. Это мы уяснили. Теперь мы знаем и то, что в два часа ночи 22 июня командующий округом после звонка наркома обороны переговорил со всеми тремя командармами, выслушал их доклады об обстановке и предупредил о возможных осложнениях этой ночью. Что касается командующего авиацией округа, то он лично прибыл в штаб округа к Павлову. Таким образом, все были на своих местах, никто не сомкнул глаз в ту тревожную ночь, и, следовательно, распространенные досужие упреки в беспечности высшего командного состава, который боевые действия застали сладко спящими дома в постелях, не имеют под собой оснований.

Продолжение показаний Павлова. В 3 часа 30 минут народный комиссар обороны позвонил ко мне по телефону снова и спросил — что нового? Я ему ответил, что сейчас нового ничего нет, связь с армиями у меня налажена и соответствующие указания командующим даны.

Одновременно я доложил наркому, что вопреки запрещению начальником ВВС Жигаревым заправить самолеты бензином НЗ и заменить моторы за счет моторов НЗ, я такое распоряжение отдал Копцу и Таюрскому. Народный комиссар это мое распоряжение одобрил. Я обещал народному комиссару дальнейшую обстановку на моем участке доложить после вторичных переговоров с командующими армий.

В течение дальнейших 15 минут я получил от командующих следующую информацию: от командующего 10-й армией — «Все спокойно», от 4-й армии — «Всюду и все спокойно, войска выполняют поставленную вами задачу». На мой вопрос — выходит ли 22-я танковая дивизия из Бреста, получил ответ: «Да, выходит, как и другие части». Командующий 3-й армией ответил мне, что у него ничего нового не произошло. Войска Иванова — начальника укрепрайона — находятся в укреплениях. 56-я стрелковая дивизия выведена на положенное ей место по плану; 27-я стрелковая дивизия тоже на своем месте, она примерно за месяц до начала военных действий мною была переведена из Сопоцкин — Гродно на Августов — Граево, Сухового. Эти места утверждены Генеральным штабом.

Снова прервем допрашиваемого. От упреков, что советских командиров немцы брали в первую ночь войны тепленькими в мягких постелях, не остается камня на камне. В штабах шла интенсивная работа. Генералы не спали, войска выводились из городов и направлялись к местам боевого развертывания. Спрашивается, кому нужно было возводить напраслину на людей, честно и добросовестно выполнявших свой воинский долг?

Вопрос непростой, но мы попытаемся на него ответить. Немного погодя, по мере углубления в эту еще покрытую мраком тему.

Продолжение показаний Павлова. Я отправился доложить новую обстановку народному комиссару обороны и прежде чем добился Москву, мне позвонил по телефону Кузнецов, доложив: «На всем фронте артиллерийская и ружейно-пулеметная перестрелка. Над Гродно — до 50–60 самолетов, штаб бомбят, я вынужден уйти в подвал». Я ему по телефону передал ввести в дело «Гродно-41» (условный пароль плана прикрытия) и действовать не стесняясь, занять со штабом положенное место. После этого я срочно позвонил в Белосток. Белосток ответил: «Сейчас на фронте спокойно».

Примерно в 4.10—4.15 я говорил с Коробковым, который тоже ответил: «У нас все спокойно».

Через минут 8 Коробков передал, что «на Кобрин налетела авиация, на фронте страшенная артиллерийская стрельба». Я предложил Коробкову ввести в действие «Кобрин 41 года» и приказал держать войска в руках, начинать действовать с полной ответственностью.

Все, о чем доложили мне командующие, я немедленно и точно донес народному комиссару обороны. Последний ответил: «Действуйте так, как подсказывает обстановка».

ВОПРОС. Через сколько минут вы доложили народному комиссару обороны сообщение Кузнецова о том, что противник открыл в районе расположения его армии артиллерийский и ружейно-пулеметный огонь?

ОТВЕТ. Доложил я сообщение Кузнецова наркому минут через 10–12.

Сделав это уточнение, следователь разрешил арестованному продолжать изложение дальнейшей обстановки.

Продолжение показаний Павлова. После доклада народному комиссару обороны мною было отдано распоряжение штабу вступить в связь в соответствии с нашим планом и особенно в радиосвязь. Примерно около 5 часов по междугородному телефону обходными линиями мне доложил обстановку Кузнецов. Он сообщил, что войска противника им сдерживаются, но что Сопоцкин весь горит, так как по нему была произведена особо сильная артиллерийская стрельба, и что противник на этом участке перешел в наступление, пока атаки отбиваем.

Примерно в 7 часов прислал радиограмму Голубев, что на всем фронте идет ружейно-пулеметная перестрелка и все попытки противника углубиться на нашу территорию им отбиты.

Генерал Семенов — заместитель начальника штаба фронта — мне доложил, что Ломжа противником взята, но контрударом 6-й кавдивизии противник из Ломжи снова выбит. С этого времени радиосвязь со штабом 10-й армии начала работать с перерывами. На мой запрос точно указать положение наших частей штаб 10-й армии шифром доложил, где какие дивизии находятся и обстановку, по которой было видно, что части на фронте успешно отражают атаки противника, нанося ему огромный урон. Против частей 10-й армии действует пехота противника со сравнительно небольшим количеством танков и что быстрым ударом в районе Семятичи был застигнут и окружен противником батальон связи 113-й дивизии. Противник на этот участок вывел крупные мехчасти, и наши войска ведут с ним упорный бой. В некоторых местах наша пехота под давлением танков противника отходит в общем направлении на Брест. В этой же сводке говорилось, что командующий 10-й армией бросает в атаку танкистов 13-го мехкорпуса (там было около 200 танков всего) и привлекает весь корпус для участия в общем бою и что он намечает использовать для удара и 6-й мехкорпус, который ему также был подчинен.

ВОПРОС. Как вы оценили это сообщение командующего 10-й армией?

ОТВЕТ. Я оценил, что противник сковывает действия 10-й армии действиями своей пехоты, с незначительным количеством танков с фронта и стремится нанести более мощный удар с направления Дрогичин, Нагайновка или севернее к горловине между Беловежской пущей и Супреневскими лесами.

ВОПРОС. Какие указания вы дали в соответствии с этим командующему 10-й армией?

ОТВЕТ. Командующему 10-й армией было дано указание — противотанковую бригаду немедленно вывести на свое место и развернуть в районе западнее Михалово, рубеж южнее Белостока.

Я указал также Голубеву, что ввод 6-го мехкорпуса в бой должен быть произведен для самого сильного удара, предложив хорошенько разобраться в обстановке и в соответствии с ней действовать. В этом же сообщении я ему указал, что мой заместитель Болдин выезжает к нему.

ВОПРОС. Новую обстановку вы доложили народному комиссару обороны?

ОТВЕТ. Сводки в адрес народного комиссара обороны, в соответствии с указанием Генерального штаба, посылались исправно.

ВОПРОС. От народного комиссара вам поступали какие-нибудь указания?

ОТВЕТ. Я получал директивные указания Ставки исправно в соответствии с обстановкой.

ВОПРОС. Как дальше развивались события?

Продолжение показаний Павлова. Получив очень отрывочные данные из штаба 4-й армии о том, что эта армия в районе Жабинки собирается наносить контрудар противнику, я был поставлен этим сообщением в недоумение, не понимая, как могла в такой короткий срок 4-я армия отступить на 30 километров от Бреста. Запросил Коробкова и получил ответ от него, что связь с 49-й и 79-й стрелковыми дивизиями он потерял. Место расположения 75-й дивизии знает и поддерживает с нею связь делегатами. Коробков доложил, что он бросает корпус Оборина в контратаку против очень крупных механизированных сил противника и что результат атаки донесет.

Из последующих данных было видно, что Жабинка в этот день семь раз переходила из рук в руки, что наша пехота всюду выбивала пехоту противника, но все-таки Коробков под давлением мехчастей противника начал отходить в Кобрин.

Мною было отдано распоряжение сообщить Коробкову радиотелеграммно, чтобы он не самовольничал и не бросал бы так легко рубежи, а дрался на каждом рубеже до разрешения на отход штаба фронта.

Мною были посланы делегаты к Коробкову, которые имели прямое указание в категорической форме потребовать от штаба 4-й армии руководства и управления войсками, предложив командующему и начальнику штаба армии за обоюдными подписями сообщать — где какие части находятся и в каком состоянии. Одновременно с этим мною была тронута вперед на помощь Коробкову в его распоряжение в направлении на Картуз-Березу вся 113-я стрелковая дивизия. Для ускорения ее переброски был назначен весь автомобильный полк, находящийся в Старых Дорогах. Кроме того, было указано Коробкову, что рубеж района Картуз-Береза должен быть подготовлен для обороны и прикрытия выброски 55-й дивизии. Все эти мероприятия потом были своевременно доложены народному комиссару обороны.

Во второй половине дня Кузнецов донес, что из трех имеющихся у него радиостанций — две разбиты, а одна оставшаяся повреждена, он просит подбросить радиостанцию. За это же время от него же поступили данные, что нашими частями оставлен Сопоцкин, и Кузнецов с дрожью в голосе заявил, что, по его мнению, от 56-й стрелковой дивизии остался номер. Я ему ответил, что напрасно рано паникуешь, люди соберутся. Спросил Кузнецова, что он делает с 85-й стрелковой дивизией. Он ответил, что 85-я дивизия, развернувшись на рубеже западнее Гродно, под давлением тяжелых танков противника начала отход на юг, юго-восток, но что он, Кузнецов, бросает в контратаку танковую дивизию Стеклова и попытается этим самым восстановить положение 85-й дивизии. На мой вопрос, каково положение на его правом фланге, Кузнецов ответил, что там положение, по его мнению, катастрофическое, так как разрозненные части в районе Козе (севернее Гродно) с трудом сдерживают натиск противника, а стрелковый полк, находящийся между Козе и Друскенике, был смят ударом с тыла очень крупных механизированных частей, но что он сейчас собирает все, что у него есть под рукой, и бросает в район Козе. Наконец Кузнецов спросил: «Я чувствую, что нам придется оставить Гродно, в случае чего как быть со складами и семьями начсостава, многие из них уже остались у противника». Я ответил, что при оставлении каких-либо пунктов склады и все добро, которое нельзя вывести, уничтожить полностью. Кузнецов передал трубку члену Военного совета Бирюкову, который снова спросил — как же быть с семьями? Я ответил: «Раз застал бой, сейчас дело командиров не о семьях заботиться, а о том, как ведется бой».

В следующем донесении штаб 3-й армии сообщил, что противник подошел к Гродно, и наши части оставляют город. По приказанию Кузнецова склады взорвали, армия из этого склада пополнялась снарядами.

В этот же день Голубев, чувствуя сильно развивающееся давление противника со стороны Семятичи в направлении на Брест — Бельск, не разобравшись с обстановкой, донес, что противник находится на подступах к Бельску, в то время как противник фактически дрался еще под Брестом. Голубев принял решение ввести в действие мехкорпус.

Оценивая всю обстановку, я усматривал, что штаб 3-й армии оставил Гродно и перешел в Лунно, но противник особенного давления и преследования 3-й армии не проявляет. На левом фланге 10-й армии противник ценою больших усилий развивает успех, тесня наши части. На остальных участках 10-й армии все попытки противника перейти в наступление отбиты. В 4-й армии чувствуется полная растерянность командования, потеряно управление войсками, и противник быстро развивает успех, имея осью движения Бобруйско-Брестское шоссе.

В соответствии с обстановкой мною было приказано 6-му мотомехполку нанести удар противнику из исходного положения в направлении на Брест с задачей разгрома мехчасти противника в районе Бреста и по выполнении задач сосредоточить все в районе Волковыск в мое распоряжение. Этот приказ был продублирован делегатами с самолетов и по радио.

На участке 3-й армии мы потеряли Августовский район. На участке 10-й армии части оставались в том же районе, где они должны были быть по плану, кроме левого фланга, где противник занял Цехоновец, подходы к Бресту.

Части 4-й армии дрались за Жабинку, но мне стало известно, что при выходе из Бреста части 42-й, 6-й и 22-й танковой дивизий были обстреляны огромным количеством артиллерии противника, который весь свой огонь сосредоточил в первую очередь по домам начсостава, во вторую очередь по улицам и по дорогам и по гаражному расположению. Мне известно, что этим огнем противник нанес значительные потери материальной части выходящей из Бреста артиллерии. Это мне известно из доклада командира корпуса и танковой дивизии.

ВОПРОС. Какие вы, как командующий фронтом, сделали выводы из исхода первого дня боя?

ОТВЕТ. Из результатов первого боя я сделал следующий вывод, что против 10-й армии дерется по преимуществу пехота и что наша пехота успешно отбивает все атаки противника. На правом фланге против Кузнецова, в направлении на Сопоцкин, введены тяжелые танки противника, которые не пробиваются 45-мм артиллерией, и что противник за этими танками ввел свою пехоту, поломав нашу оборону. На правом же фланге Кузнецова был разгромлен весь полк крупной механизированной частью противника, пришедшего с севера из Литвы в составе 2–3 мехдивизий и 2–3 мотодивизий. Это заставило меня очень сильно опасаться за возможность разворота удара этой механизированной частью в общем на Лиду.

ВОПРОС. Какие меры вами были приняты, как командующим, для предотвращения прорыва фронта?

ОТВЕТ. На правом фланге мною было указано 3-й армии — используя атаку 11-го мехкорпуса в направлении Сопоцкин, частям 85-й дивизии этой же армии занять второй оборонительный рубеж западнее Гродно на Суховоло, фронтом на север. Потрепанные части 56-й дивизии я приказал Кузнецову собрать, поставить на правый берег реки Неман и оборонять Гродно и направление на Лиду.

Почувствовав удар из Литвы, я приказал командиру 21-го стрелкового корпуса (штаб в Лиде) занять оборонительный рубеж западнее Лиды противотанковой бригаде, северо-западнее — 17-й стрелковой дивизии, дабы удержать рубеж, для того чтобы выиграть время и дать возможность 37-й и 24-й стрелковым дивизиям сосредоточиться в районе северо-западнее Лиды и обеспечить правый фланг от удара из Литвы с направлением Ораны, войдя в связь с литовскими частями, что командиром 21-го стрелкового корпуса и было выполнено, но никаких частей в районе Ораны им найдено не было.

ВОПРОС. Ваше решение вы передали в порядке приказа командиру 21-го стрелкового корпуса?

ОТВЕТ. Да, это же распоряжение было передано и командующему 3-й армии, которому указывалось, что с момента получения настоящего приказа командир 21-го стрелкового корпуса входит в ее состав.

По левому флангу я уже докладывал: выдвигалась из Слуцка в направлении Картуз — Береза 55-я стрелковая дивизия, которая перебрасывалась на автомобильном транспорте с задачей войти в состав 4-й армии и закрыть Слуцкое направление. Кроме того, заканчивала сосредоточение в районе Обус — Лесная прибывшая поэшелонно 143-я дивизия с задачей усиления частей 4-й армии для нанесения контрудара в направлении Картуз-Береза или Миловицы по обстановке. Кроме того, в этом же районе стояла 131-я дивизия, подготовив рубеж реки Щара и в готовности нанести удар по обстановке или на Ружаны, или на Пружаны.

Но 10-я армия после того, как мною было указано Болдину произвести удар мехкорпусом в направлении на Брест с задачей разгрома мехчастей противника в этом районе и по выполнении задачи отойти в мой резерв на Волковыск, получив директиву Ставки, должна была нанести удар в северном направлении конно-механизированной группой с задачей восстановить положение в районе Гродно. Поставив новую задачу конно-механизированной группе 10-й армии, для ее выполнения мною был назначен генерал-лейтенант Болдин, который своевременно и прибыл на место.

Одновременно для руководства действиями 3-й и 10-й армий и проконтролировать удар конно-механизированной группы отбыл и 23 июня прибыл в штаб 10-й армии маршал Кулик.

В дальнейшем мы имели о 6-м мехкорпусе донесение, что он первой задачи не выполнил, командующий 10-й армии Голубев по не известной для меня причине в атаку его не пустил. Корпус переменил район сосредоточения, стал восточнее Белостока в районе Валилы. 29-я мотодивизия заняла фронт Соколка и юго-западнее.

ВОПРОС. Меры эти вы считали достаточно исчерпывающими, чтобы восстановить положение?

ОТВЕТ. Нет, недостаточными, но большего я не мог ничего сделать, так как частей у меня не было.

ВОПРОС. Выступавшая против вас группировка сил противника была вам точно известна?

ОТВЕТ. Нет, не точно. Эти данные уточнялись в процессе боя и авиаразведкой. В первый день боя стало ясно о наличии крупных мехсоединений противника в районе Бреста, Семятич, Жабинки и крупных мехсоединений в Литве в районе западнее Ораны. Напротив 10-й армии наступали до четырех-пяти стрелковых дивизий и в направлении Сопоцкин — Гродно наступало до трех стрелковых дивизий с тяжелыми танками.

ВОПРОС. Вы приняли все меры, чтобы обеспечить армию радиостанциями?

ОТВЕТ. Да, все меры на этот счет были приняты. Когда в первый день боя Кузнецов позвонил мне и просил прислать радиостанцию, так как имевшиеся у него три были разбиты, я затребовал их из Москвы самолетом. Москва сначала не отвечала, а после повторных моих требований ответила, что выслала 18 радиостанций, но до дня моего ареста эти радиостанции получены не были.

ВОПРОС. Почему же все-таки немцам удалось прорвать фронт и углубиться на нашу территорию?

ОТВЕТ. На Брестском направлении против 6-й и 42-й дивизий обрушилось сразу три механизированных корпуса, что создало превосходство противника как численностью, так и качеством техники. Командующий 4-й армией Коробков, потеряв управление и, по-видимому, растерявшись, не смог в достаточной мере закрыть основного направления своими силами, хотя бы путем подтягивания на это направление 49-й дивизии. На 6-ю и 42-ю дивизии на этом же Брестском направлении противником была брошена огромная масса бомбардировочной авиации. По докладу Коробкова, эта авиация со всей тщательностью обрабатывала расположение нашей пехоты, а пикирующие бомбардировщики противника выводили из строя орудие за орудием. Господство авиации противника в воздухе было полное, тем паче что наша истребительная авиация уже в первый день одновременным ударом противника ровно в 4 часа утра по всем аэродромам была в значительном количестве выбита, не поднявшись в воздух. Я лично не мог физически проверить, как была рассредоточена на аэродроме авиация, в то время как командующий ВВС Копец и его заместитель Таюрский, зам. по политчасти Листов и начальник штаба ВВС Тараненко доложили мне, что приказ наркома обороны о сосредоточенном расположении авиации ими выполнен.

ВОПРОС. Имели ли вы сообщение, что на границе появились самолеты противника?

ОТВЕТ. Такое сообщение я получил одновременно с началом бомбежки. Минский центральный пост ВНОС (воздушное наблюдение, оповещение и связь) получил сообщение о перелете государственной границы авиацией противника через четыре минуты, а приграничные аэродромы это сообщение получили значительно раньше, но подняться в воздух не смогли, так как новой техникой в ночных условиях не овладели.

После этих наводящих вопросов допрашиваемому было разрешено продолжить показания о том, как развивались события на фронте дальше, т. е. на второй день войны. Характер уточнений, производимых следователями, говорит сам за себя: допрашивающие пытались выяснить причины гигантской катастрофы, обрушившейся на Западный фронт.

Бывший командующий не уклонялся от прямых ответов, он и сам пытался разобраться, что привело к трагедии. Павлов, разумеется, не мог знать всех причин крупных поражений своих войск — слишком мало времени прошло с момента первых боев, всего каких-то две недели. Только сейчас, когда наконец открылись военные архивы, стало ясно, почему Западному фронту не сопутствовал успех.

Отвечая на вопросы следователей, Павлов оперировал теми сведениями, которыми он располагал, как недавний командующий фронтом. В принципе он правильно обозначил болевые точки Красной Армии, используя которые гитлеровскому командованию удалось перехватить стратегическую инициативу.

Павлов был совершенно прав, когда с негодованием отвергал обвинения следствия о беспечности командного состава в ночь, когда войска вермахта вторглись в пределы СССР. Командиры частей, подвергшихся нападению, не нежились в мягких постелях, как это и поныне изображают иные беллетристы. Все были на своих постах. Но этого оказалось мало — находились в войсках, а не в городских квартирах. Не уступая офицерам вермахта в личной храбрости, а в большинстве случаев даже превосходя их, красные командиры значительно отставали от своих противников по уровню военного искусства.

История формирования и Красной, и германской армии имеет немало общего. Самым сходным признаком является то, что обе армии возникли на основе старых. Однако вот здесь и начинаются различия: если новая германская армия почти на сто процентов сохранила преемственность военной традиции, идущей со времен Фридриха II, то Красная Армия не взяла почти ничего от старой военной традиции России. Поэтому и качество командного состава, да и сама военная культура в советских вооруженных силах накануне гитлеровского вторжения была значительно ниже, чем у немецких офицеров.

Это общепризнанный факт, который в последние годы существования СССР уже не оспаривался даже советскими историками в погонах. А они, как известно, твердо стояли на страже интересов своего ведомства. Но и они вынуждены были признать: да, летом 1940 года на сборах командиров полков Красной Армии из 225 присутствовавших там человек ни один не имел академического образования, лишь 25 окончили военные училища, а остальные 200 — только курсы младших лейтенантов.

О репрессиях тридцатых годов среди командного состава написано предостаточно, скрупулезно подсчитано, сколько погибло маршалов, командармов, комкоров и комдивов. В Германии к участникам Первой мировой войны отнеслись с невиданным почтением. Их боевой опыт ценили очень высоко. Не случайно в гитлеровском вермахте все без исключения командующие группами армий и непосредственно армиями воевали в четырнадцатом на командных и штабных должностях. Притом в звании не ниже капитана. В Красной Армии из всех командующих фронтами и других высших командиров служили в Первую мировую войну лишь считанные единицы — Говоров, Василевский, Баграмян. Да и то в низших званиях, в основном прапорщиками. Высшее звание — полковник — было только у Шапошникова.

Павлов ведь тоже звезд с неба не хватал, на военную верхотуру взобрался в тридцатые, голодные на военные кадры годы. В Первой мировой участвовал, но в качестве рядового. Взлет военной карьеры крестьянского сына из Костромы начался после революции. Учиться было некогда, все брал практикой, сметкой, упорством. Вряд ли хватило бы знаний у бывшего командующего фронтом для оперирования такими сложными понятиями, как сравнение военных культур командного состава Красной Армии и гитлеровского вермахта. Да и небезопасно это было, сидя в поношенной красноармейской гимнастерке и шароварах без брючного ремня на привинченной к полу табуретке перед двумя строгими следователями.

Трудно предположить, возникала ли во время ночного допроса в усталом мозгу арестованного генерала армии крамольная мысль, скорее догадка, которая сегодня считается одной из причин тяжелых потерь в начальный период войны. Командиры всех уровней, начиная от него, командующего фронтом, и кончая безусым мальчишкой-взводным, у которого под началом десяток бойцов, боялись принимать самостоятельные решения, действовать нешаблонно, идти на оправданный риск. Эти издержки следовали из неэффективной системы общего руководства вооруженными силами, которая сдерживала инициативу командного состава, вынуждала их терять время и в итоге значительно уступать противнику в принятии решений. После войны об этом слабом звене адмирал Н. Г. Кузнецов выскажется так: «Сталин сам, не перепоручая никому, занимался Наркоминделом и НКВД. Лично руководил он и Наркоматом обороны. Положение Наркомата Военно-морского флота было более сложным. Фактически им занималось несколько человек… Нарком обороны не был Верховным главнокомандующим, нарком Военно-морского флота не являлся главнокомандующим флотами… Сталин решал, остальным предоставлялось действовать в соответствии с этим… Люди, приученные не действовать самостоятельно, а лишь ждать распоряжений и указаний свыше, чтобы, не задумываясь, выполнять их, принесут мало пользы, если наступит суровый час. Боязнь наказания и безответственность нередко живут рядом друг с другом. Работа военного аппарата в этом случае идет не планомерно, а словно бы спазматически, рывками. Выполнили одно распоряжение — и ждут следующего. А если оно не поступит вовремя?»

Подмеченный наркомом ВМФ Н. Г. Кузнецовым недостаток пронизывал весь военный организм — от наркомата обороны до взвода и отделения. Попытки преодолеть сложившуюся практику жестоко пресекались, что видно на судьбе самого адмирала, который, действуя вопреки шаблону, понес наименьшие потери в первые дни войны. Боязнь инициативы и ответственности, словно дамоклов меч, постоянно висела над головами командиров высшего и среднего звена. Безусловно, командный состав был смелым и преданным своему народу, но высокие морально-политические качества не могли заменить боевого мастерства, тактического предвидения, способности быстро принимать решения.

И хотя войск в Западном особом округе было немало, по уровню подготовки они значительно уступали противнику. У летчиков, например, налет часов за первые три месяца 1941 года составлял всего девять часов. Первые же приграничные бои показали слабую живучесть советских танков. В среднем они жили от одной до трех атак, а потом выходили из строя. Немецкие танки ходили в атаки от пяти до пятнадцати раз. И не потому, что превосходили наши, это было бы фальсификацией и чудовищной ложью. Слабая живучесть советских танков, справедливо считавшихся лучшими боевыми машинами Второй мировой войны, объяснялась недостаточной подготовкой экипажей. Танки нередко мешали друг другу, наталкивались на немецкие противотанковые орудия, а в случае прорыва вражеских позиций прекращали продвижение и останавливались, подставляя бока немецким пушкам, вместо того чтобы развивать успех. Личной храбрости у экипажей краснозвездных «коробочек» было не занимать, а вот опыта вождения не хватало. До войны механикам-водителям отводилось всего пять часов практического вождения, в то время как в вермахте — не менее пятидесяти часов. Что это? Вредительство, тупоумие или вынужденная мера?

Норма — пять моточасов — была введена наркомом обороны Тимошенко не от хорошей жизни. И не от глупости. Страна испытывала острейший дефицит горючего. Павлов, занимавший в 1939 году пост начальника автобронетанкового управления наркомата обороны, скрепя сердце, завизировал подготовленный Тимошенко приказ о жесточайшей экономии топлива. Пять моточасов — это же курам на смех. Но выхода не было: после начала войны СССР с Финляндией США ввели торговое эмбарго на поставку в Советский Союз стратегических материалов. Запрет коснулся прежде всего ввоза высокооктанового авиационного бензина и горючего для танков, а также и другой автотехники. Американское эмбарго сохранялось до нападения Германии на СССР.

Вот почему на первых порах советские летчики и танкисты уступали немецким. Многому ли научишься соответственно за девять и пять часов? Вот в чем причина того, что в первые дни войны наши боевые машины быстрее выходили из строя. Из-за неправильной эксплуатации. Исправные танки и самолеты приходилось бросать на дорогах и аэродромах — не было горючего. Павлов сказал истинную правду о самолетах, которые не могли подняться в воздух в первую ночь войны. Дело даже не в том, что летчики не имели навыков ночных полетов. На новейших ИЛах и ЯКах и днем никто толком не успел полетать! Пикирующий бомбардировщик ПЕ-2 успели освоить не более 72 процентов летчиков, а истребители ЛАГГ лишь 22 процента.

Только перед концом своей жизни маршал Жуков вынужден был чистосердечно сделать горькое, нелегкое для себя признание: «Мы вступили в войну, еще продолжая быть отсталой в промышленном отношении страной по сравнению с Германией».

К моменту, когда смещенного с поста командующего фронтом Павлова допрашивали двое особистов несколько часов кряду, уставший от многосуточного недосыпания мозг арестованного генерала уже свыкся со страшной догадкой: произошло то, чего опасались больше всего. Сталин просчитался в оценке направления возможного удара Гитлера. В Кремле полагали, что если Гитлер все же осмелится напасть, то направлением главного удара выберет юго-западное — на Киев, на Украину, к сырьевым запасам страны.

Гитлер же направлением главного удара избрал западное! И этим смешал планы Сталина по отражению агрессора. Возникли хаос, растерянность, кавардак.

«Неужели особисты не понимают этого? Хотя откуда. С их-то кругозором? — подумал, наверное, с досадой Павлов. И тут же вздрогнул от резкого голоса допрашивавшего, прервавшего его тяжелые думы:

— Рассказывайте, как дальше развивались события на фронте.

ПАВЛОВ (продолжая показания об обстановке на 23 июня). Штабом фронта на 23 июня была получена телеграмма Болдина, адресованная одновременно и в 10-ю армию, о том, что 6-й мехкорпус имеет только одну четверть заправки горючим. Учитывая необходимость в горючем, ОСГ (отдел снабжения горючим) еще в первый день боя отправил в Барановичи для 3-го мехкорпуса все наличие горючего в округе, т. е. 300 тонн. Остальное горючее для округа по плану Генштаба находилось в Майкопе. Дальше Баранович горючее продвинуться не смогло из-за беспрерывной порчи авиацией противника железнодорожного полотна и станций.

(А ведь напрасно Павлов так низко оценил способности особистов. У них хватило ума не придраться, почему в округе было всего 300 тонн горючего. Это же смехотворно мало — для особого, тем более приграничного округа! Где тот Майкоп — это же за тридевять земель. Если 300 тонн, значит, не предполагалось, что округ станет решающим театром военных действий.)

На фронте 4-й армии во второй день противник, используя исключительно авиацию и танковые части с мотоциклами, подошел к Кобрину. Наши части, слабо управляемые командующим 4-й армией Коробковым, вынуждены были под давлением превосходящих сил противника оставить Кобрин. Оставление Кобрина мною расценивалось как оголение левого фланга 10-й армии и угроза ее окружения. В армию был направлен мой помощник по вузам Хабаров с моим строжайшим приказом, если нужно, расстрелять любое количество людей, чтобы штаб армии взять в руки управления (так в протоколе. — Н. 3.) Одновременно было приказано для помощи 4-й армии выбросить в направлении на Ружаны 121-ю стрелковую дивизию. На рубеже Картуз-Береза 155-я дивизия, прочно занимающая рубеж Слоним, обязана была быть в готовности повернуть с Волковыскского шоссе на Ружаны, т. е. тоже на помощь 4-й армии.

Это распоряжение было доставлено командирам дивизий и Коробкову делегатами через Барановичи и на самолетах.

Одновременно, в целях сохранения Барановичского направления 17-му механизированному корпусу (без материальной части) было приказано обеспечить со стороны Обус — Лесная узел Барановичи, что очень добросовестно выполнено 17-м корпусом даже в условиях, когда он был полностью окружен.

Во второй день авиация противника целый день производила налеты на аэродромы, где был расположен истребительный полк 43-й авиационной дивизии, произведя 12 раз бомбардировку аэродрома.

В силу того, что аэродром Лошница был разбомблен и материальная часть, учебная и гражданская, не могущая летать, вся выведена из строя, командование ВВС перебазировало полк на аэродром Слепянка. Одновременно во второй день противник наносил разрушение железнодорожным узлам Орша, Борисов, Бобруйск, Осиповичи и разрушил полностью артиллерийский склад в Гайновке.

Авиация противника в этот день потеряла 27 самолетов.

Во второй день части 10-й армии, кроме штаба армии, остались на своих местах. Штаб армии сменил командный пункт, отойдя восточнее Белостока в район Валилы. Части 4-й армии, беспрерывно теснимые мехчастями противника и авиацией, продолжали отход на рубеж Пружаны и Береза-Картузская.

3-я армия за второй день продвинулась вперед на 13–17 километров по направлению Гродно.

Никаких данных о потерях живой силы и материальной части как за первый, так и за второй день я не имел, кроме общего доклада Кузнецова, который в первый день передал, что 56-я стрелковая дивизия перестала существовать, на самом же деле дивизия потеряла процентов 25 личного состава и к концу первого дня и к утру второго дня появилась: одна часть — на левом берегу реки Неман, а другая часть — на правом берегу реки Неман.

85-я дивизия 3-й армии оторвалась и прочно заняла оборону Сухового — Генионс, в связи со второй дивизией 10-й армии.

Выводы из третьего дня: противник быстрым темпом продвигался с Брестского направления крупными механизированными силами при поддержке очень сильной авиации, обрабатывающей нашу пехоту и артиллерию.

ВОПРОС. Что вами было предпринято для осуществления перелома на фронте?

ПАВЛОВ. Для того чтобы избежать быстрого темпа наступления противника, в первую очередь мною 23-го числа была брошена вся наличная бомбардировочная авиация исключительно для бомбежки наступающего противника в районе Кобрина, ускорился темп перевозки 55-й дивизии из Слуцка в район Береза-Картузская, чтобы это направление можно было закрыть цельным организованным соединением. В распоряжение командующего 4-й армией передавались 121-я и 143-я дивизии. Последняя продолжала разгрузку и сосредоточение в районе Обус—Лесная.

ВОПРОС. Какие результаты дали вот эти проведенные вами мероприятия?

ПАВЛОВ. Результаты те, что противника мы смогли остановить на одни сутки в районе Береза-Картузская.

Последующие события развивались таким образом, что после нашего доклада Ставке о тяжелом положении на Брестском направлении и после доклада о том, что механизированные части противника ведут сильный удар по направлению Бельска и Городка, по-видимому, с задачей оторвать части 10-й армии, было получено приказание: все части быстро отвести на рубеж реки Щара. Этот приказ был вручен 10-й армии, дважды передан по радио, квитанция получена, продублирован во все армии на самолетах и парашютистами. За контролем выполнения этого приказа были отправлены в каждую армию специальные делегаты. Этой же группе делегатов было приказано разыскать в районе 10-й армии Маршала Советского Союза Кулика. Части приказ получили и приступили к его выполнению.

Одновременно для обеспечения планомерного отхода частей на рубеж реки Щара мною уже были подготовлены позиции в полном объеме частями 155, 121, 143-й дивизий, и они заняли этот рубеж.

55-я дивизия, действующая на Брестском направлении, выйдя на свой рубеж, была подвергнута атаке не менее трех танковых дивизий в сопровождении большого количества бомбардировщиков, была разрезана и отброшена в лес по обе стороны шоссе. Таким образом, одновременно с занятием фронта Щара снова образовался прорыв на левом фланге. Противник устремился на Слуцк.

Мною лично начальнику штаба Сандалову были поставлены задачи: УРовскими войсками (УР — укрепленный район. — Н. 3.) занять и приспособить к обороне Слуцкий УР, лично вместе с командующим армией выехать в 55-ю стрелковую дивизию, навести жесткий порядок и заставить обороняться на бывшей госгранице, а частями 143-й дивизии нанести контрудар в южном направлении с задачей перерезать шоссе в районе Картуз-Береза.

Мне не удалось установить, как выполнялся этот приказ. Мне лишь стало известно, что части 55-й дивизии в этот день были атакованы на правом фланге, т. е. со стороны Баранович не менее чем 60 танками.

Атака противника была отбита как силами артиллерии, так и силами бойцов, но уже эти действия показали мне, что противник в какой-то части прорвался на Барановичи и тем самым вышел в тыл и второй группировке, т. е. 121, 155 и 143-й дивизиям. Однако принятыми мерами командиром 17-го мехкорпуса генералом Петровым до 45–50 танков противника, прорвавшихся на Барановичи, были разгромлены, а остальные ушли в южном направлении.

Мне было известно, что 24-го числа части 3-й армии начали отход на указанный Ставкой рубеж — реки Щара. Мне лишь не было известно, куда направляется штабом 10-й армии 6-й механизированный корпус. По моему же приказанию он должен был ускоренным броском выйти вперед пехоты и стать в районе Слонима, дабы быть готовым отрезать возможный контрудар противника с целью окружения 10-й армии с южного направления. Этот приказ был мною передан в Ставку и был одобрен.

25-го числа противник в направлении Вильно, по сведениям бежавших из Литвы, разгромил 5-ю механизированную дивизию, разбежалась национальная литовская дивизия, и механизированные части противника появились на правом фланге 21-го стрелкового корпуса, что заставило еще сильнее ускорить движение 50-й дивизии на Вилейку, 24-й дивизии на присоединение к 21-му стрелковому корпусу.

Северней Лиды 24-я дивизия была атакована не менее чем одной танковой дивизией противника, нанесла ему огромный урон и остановилась на занятом ею рубеже фронтом на северо-запад.

37-я дивизия, с большими потерями для противника отбившая танковую и мотомехатаку, выровняла фронт, встав в одну линию с 24 и 17-й стрелковыми дивизиями.

Противник устремился на Молодечно, обходя части 21-го стрелкового корпуса, не встречая никакого сопротивления, так как войска на этом направлении отсутствовали и неоткуда их было взять. Попутно задев 50-ю дивизию в районе Вилейки, противник занял Молодечно и тем самым перерезал пути соединения 50-й дивизии с 21-м стрелковым корпусом.

Командир 50-й дивизии принял совершенно правильное и разумное решение отойти и занять район Плетений для крепкой обороны Минско-Борисовского направления.

После захвата противником Слуцка и Молодечно были приведены в полную боевую готовность УРовские войска — Минского и Слуцкого УР, для усиления УРов были выдвинуты: 64, 108 и 100-я дивизии, последней поручалось оборонять северный фас Минска, 161-я дивизия была оставлена в резерве южнее Минска. Эти дивизии, кроме 100-й, к данному моменту только что заканчивали свое развертывание.

Отошедшему штабу 13-й армии было приказано создать Минский фронт примерно по линии Плещеницы — Минского и Слуцкого укрепрайонов. В состав армии вошли: 2-й, 44-й стрелковые корпуса и 20-й без материальной части механизированный корпус. Таким образом, создавался фронт, прикрывающий Минск, и накапливались силы для возможного контрудара в случае, если потребуется выводить из окружения Минско-Новогрудскую и Барановичскую группировки.

25-го числа штабом фронта была получена телеграмма из штаба 10-й армии: «Части вышли на реку Зельвянка, противником заняты все переправы, прошу поддержания со стороны Барановичей».

Мною было приказано 10-й армии взять переправы или искать пути отхода через реку Неман или южнее по лесным массивам — по обстановке. Войскам было приказано более точно давать свое место расположения и указывать способ действия. Одновременно для правильных действий группы войск, находящихся уже на рубеже реки Щара, в штаб Петрова был направлен мой помощник по вузам Хабаров с группой параллельных делегатов, которые обязаны были возглавить содействие этой группировки выводу частей 10-й армии, а затем им было указано, куда выходить с этими группировками, по какому направлению.

К этому времени удачными боями в районе Слонима были разбиты передовые танковые части противника и была взята карта на убитом офицере, в которой точно указана вся наступающая группировка противника, начиная с реки Буг и до Барановичей включительно. Из этой карты видно, что противник вел наступление силой трех механизированных корпусов и что по направлению удара вся эта группа обрушилась только на фронт сначала двух стрелковых дивизий.

Судя по ходу событий, можно было определить, что в районе Слонима и в районе Волковыска, по-видимому, была брошена противником механизированная дивизия левофлангового корпуса.

В боях на Минском УРе был целиком разгромлен штаб немецкого корпуса и захвачена вся его документация. Из документов устанавливается, что на этом направлении действуют два мехкорпуса, усиленные двумя мотодивизиями.

По 13-й армии командующий армией отдал приказ на основании личного приказания народного комиссара обороны, переданного через маршала Шапошникова, — «за Минск драться с полным упорством и драться вплоть до окружения». Этот приказ был доведен до всех, и этим объясняется то упорство, с каким войска дрались против многочисленных мехчастей, а, израсходовав бронебойные снаряды, части применяли обыкновенные бутылки и фляги, наполненные бензином, и зажигали немецкие танки. Таким способом только одной 100-й дивизией уничтожено не менее 100 танков. Этот способ мною преподан всем войскам был еще зимой этого года, как опыт боев на Халхин-Голе. Однако мехчасти противника обошли Минский УР и, выбросив группы парашютного десанта в районе Смолевич, соединились с этим десантом, перехватив шоссе Минск — Борисов.

Пути подвоза для частей остались: Минск — Осиповичское шоссе и Могилевское шоссе.

Снова прервем показания допрашиваемого. «Однако мехчасти противника обошли Минский УР…» Представляете? Готовились к отражению врага, создали мощнейшую оборону, понастроили дотов и дзотов, сосредоточили огромные массы войск. А немцы не ринулись бездумно в атаку, они обошли препятствие, выбросили десант далеко в тылу оборонявшихся и замкнули кольцо окружения.

Обидно признавать, но ответные контрудары в первые дни войны эффекта не приносили. Действовали по шаблону, который немцы сразу же раскусили. «Наступление велось по принятому у русских принципу — уж если «Иван» решил что-то захватить, он бросает в бой крупные массы войск до тех пор, пока не достигнет поставленной цели или не исчерпает всех своих резервов», — писал немецкий генерал Ф. Меллентин.

Полезно взглянуть на себя глазами противника.

Генерал Бутлар:

«Наступление русские начинали обычно сильными ударами, наносившимися на широком фронте с целью прощупывания слабых мест в нашей обороне. Эти удары, кроме того, имели и другое назначение, а именно: ввести нас в заблуждение относительно истинного направления главного удара, сковать наши силы и вскрыть систему огня тяжелого оружия обороняющихся. Атаке русских всегда предшествовал сильный сосредоточенный огонь очень крупных сил артиллерии и тяжелого пехотного оружия, а русская авиация в это время наносила свои удары по выявленным огневым позициям артиллерии. Используя эту огневую и авиационную поддержку, пехота в сопровождении танков непосредственной поддержки, как правило, густыми цепями, не обращая внимания на значительные потери, переходила в атаку и буквально вгрызалась в нашу оборону. Когда в каком-либо месте намечался прорыв, в бой вводились подвижные силы. Они должны были расширить прорыв и, обеспечив свои фланги, но не обращая внимания на бой, продолжающийся на главной полосе обороны, выйти глубоко в наш тыл. Возведенный в шаблон, этот способ наступления давал обороняющемуся большие возможности для сохранения и сбережения своих сил».

Генерал Меллентин:

«Командиры младшего и нередко среднего звена страдали нерасторопностью и неспособностью принимать самостоятельные решения: из-за суровых дисциплинарных взысканий они боялись брать на себя ответственность. Шаблон в подготовке командиров мелких подразделений приводил к тому, что они приучались не выходить за рамки уставов и наставлений и лишались инициативы и индивидуальности, что является очень важным для хорошего командира. Стадный инстинкт у солдат настолько велик, что отдельный боец всегда стремится слиться с «толпой». Русские солдаты и младшие командиры инстинктивно сознавали, что, если они будут предоставлены сами себе, они погибнут. В этом инстинкте можно видеть корни как паники, так и величайшего героизма и самопожертвования…»

Что правда, то правда: скованность оперативного и стратегического мышления командного состава Красной Армии с лихвой компенсировалась бессмысленными, убийственными лобовыми атаками. До самого конца войны русские, не обращая внимания на огромные потери, бросали пехоту в атаки почти в сомкнутых строях, в плотных боевых порядках. О сохранении жизни и тем более здоровья своих солдат не заботился никто. Особенно велики были потери из-за одной тактической ошибки, которую так и не удалось искоренить, несмотря на ее жестокие уроки. Имеется в виду метко подмеченное противником наше почти суеверное убеждение в важности овладения возвышенностями. «Они наступали на любую высоту и дрались за нее с огромным упорством, не придавая значения ее тактической ценности, — замечал уже знакомый нам генерал Ф. Меллентин. — Неоднократно случалось, что овладение такой высотой не диктовалось тактической необходимостью, но русские никогда не понимали этого и несли большие потери».

Обидно? Безусловно. Но, как говорится, факты — упрямая вещь. Безрассудности, упрямства, бездумных приказов было предостаточно в течение всей войны, что же тогда говорить о ее первых днях! Шаблонность решений объяснялась боязнью риска (свой начальник страшнее противника!), а то и элементарным неумением мыслить нетрадиционно. Вот и получилось, что противник обходил целые УРы с их мощными дзотами и чудовищной силы артиллерийскими системами, как это случилось под Минском.

ПАВЛОВ (продолжение показаний). Пути подвоза для частей остались: Минск — Осиповичское шоссе и Могилевское шоссе.

На левом фланге к моменту моего выезда на фронт противник подходил к Старым Дорогам, не имея перед собой сколько-нибудь организованного сопротивления, а по докладу начальника склада Уречье силой не менее полка танков в этот день подходил к Уречью, что побудило начальника склада поджечь и взорвать склад и уйти. Войск для прикрытия этого направления больше не было.

Мною на месте приказано — из людей разных дивизий, отъезжающих с тылов, формировать взводы, роты и батальоны и поставить на линию Старых Дорог. Одновременно было поднято Бобруйское тракторное училище, которое заняло оборону под Бобруйском. Все мосты через реку Березина были минированы, подготовлены к взрыву. Остатки 42-й дивизии, правда, очень слабые, и 21-й деповский полк занял оборону на левом берегу реки Березина.

По взрыву мостов мною была поставлена задача командиру 42-й дивизии Лазаренко — в случае появления танков противника и угрозы захвата переправ все мосты подорвать, что генерал Лазаренко сделал при отходе наших частей.

Около 3 часов ночи 27 или 28 июня начальник штаба 13-й авиадивизии лично от меня получил приказ — с первым проблеском рассвета уйти с аэродрома, чтобы не подвергнуть себя полному поражению, что очень своевременно авиацией было проделано, и аэродром на рассвете был уже занят танковыми частями противника. Противник продолжал все время стремиться найти переправы через реку Березина в район Пташково — Доманово.

Для обеспечения наведения переправ противник применил массовый налет авиации пикирующих бомбардировщиков и огромное количество минометов. Наша авиация в течение двух дней имела основную задачу — бомбить бобруйскую группировку противника.

Для переговоров по телефону с командующим ВВС мною был составлен следующий код: Северная группа — это означало район Смолевичи, Северная 2-я — это означало район Плещениц и Южная — это Бобруйск.

Этот код был установлен для того, чтобы можно было всю авиацию, в зависимости от обстановки, простым распоряжением сосредоточить на любом из этих направлений.

С 25 по 28-е число радиосвязи ни с 3-й, ни с 10-й армиями не было. Попытка полета делегатов на самолетах окончилась тем, что самолеты сбивались. Послано большое количество делегатов обходными путями на машинах.

Мне неизвестно, пробрались ли эти делегаты к штабам 10-й и 3-й армий или нет. Люди, появляющиеся из 3-й и 10-й армий, привозили данные о том, где находится штаб этих армий или части, обычно с опозданием на двое суток. Из 10-й армии с реки Зельвянка оторвалась и вышла 1-я противотанковая бригада. Вышла, не имея ни одного снаряда. Была остановлена на Березине и немедленно пополнена снарядами для того, чтобы оборонять переправу Березино.

В дальнейшем основной задачей ставилось — любыми мерами и любой ценой разыскать, где находятся наши части. Сбрасывались парашютисты в районе предполагавшегося нахождения наших частей с задачей — вручить зашифрованную телеграмму или передать на словах направление отхода.

В 10-й армии все время, вплоть до моего отъезда, находился Маршал Советского Союза Кулик, судьба которого мне по настоящее время неизвестна.

Накануне моего ареста мне стало известно в штабе фронта, что из окружения выходит конный корпус и якобы 113-я дивизия. Принятыми мерами по задержанию направления противника на Минск со стороны Слуцка был сохранен свободный промежуток выхода частей южнее Минска до Шацка включительно, куда и направились все части 155, 121, 143, 55-й дивизий и 21-го стрелкового корпуса, кроме 5-й дивизии, которой было приказано занять оборону левого берега реки Березина северней Борисова.

Выводя части на реку Березина, мною заблаговременно из разных сборных отрядов и школ были организованы отряды прикрытия переправ в районе Борисова, Березино и местечка Свислочь. Задача этих отрядов — пропустить все наши части за реку Березина, отошедшим частям, занявшим левый берег реки Березина, поручено удерживать левый берег, не допуская переправ противника.

47-й стрелковый корпус, 20-й мехкорпус намечались к использованию для контрудара в общем направлении Могилев — Бобруйск, чтобы совершенно отрезать прорвавшиеся на Рогачев танки противника.

Эти мероприятия не удалось осуществить, так как приехал новый командующий фронтом.

На день отъезда я не могу точно доложить состояние частей 3-й и 10-й армий, но знаю, что по состоянию войск они будут сопротивляться очень долго и упорно и примут все меры к тому, чтобы выйти из окружения.

За все время боев штаб фронта работал с полным напряжением, приходилось добывать сведения всякими возможными путями, так как проволочная связь совершенно бездействовала. Она рвалась в западных областях местным антисоветским элементом и диверсантами — лицами, сброшенными с самолетов.

Степень истощения начальника штаба генерала Климовских была настолько велика, что мне лично приходилось записывать отдаваемые распоряжения к себе в блокнот или самому лично проверять их выполнение, или отправлять для проверки специальных людей, подобранных из состава политработников.

Основной причиной всех бед считаю огромное превосходство танков противника и его новой материальной части и огромное превосходство авиации противника.

Отданный под суд командующий фронтом не мог, разумеется, располагать данными об этом давившем на психику превосходстве. Оно было видно и визуально. Павлов не знал, что только в первый день войны советские ВВС потеряли 1200 самолетов. Но о подлинных масштабах катастрофы он догадывался по колоссальным потерям, которые понесла авиация его округа. Не выдержав потрясения, застрелился командующий ВВС генерал Копец. Господство немецких летчиков в воздухе было полное. Германские генералы, обращаясь после войны к началу боевых действий, отмечали, что русские фактически не имели стратегической авиации, и те немногие удары, которые нанесла наша авиация дальнего действия, не причинила немцам никакого ущерба. Правда, советские самолеты-разведчики углублялись иногда в расположение противника на 50—100 километров, но истребители и бомбардировщики редко залетали за линию фронта более чем на 30 километров. Это было для противника большим облегчением, так как даже в самые тяжелые периоды войны передвижение войск и грузов в тыловых районах проходило беспрепятственно.

По мнению немецких генералов, советская авиация использовалась в основном для решения тактических задач, и даже после коренного перелома в войне, наступившего в 1943 году, самолеты русских в основном висели с утра до вечера над полем боя. Отдавая должное нараставшему в ходе войны качественному превосходству русской авиации, отставные немецкие генералы вместе с тем упорствуют в том, что в тактическом отношении русские летчики все же уступали немецким.

Впрочем, кажется, и наши исследователи начинают понемногу соглашаться с этим, обидным для нас, мнением. Еще в 1989 году при горбачевской гласности журнал «Международная жизнь» поместил публикацию об итоговых цифрах за всю войну: из 45 тысяч советских самолетов, потерянных в воздушных боях, 24 тысячи сбили всего 300 немецких летчиков. То есть на каждого германского аса в среднем приходилось 80 сбитых самолетов. А у нас уже за 20 сбитых самолетов противника присваивали звание Героя Советского Союза. Даже прославленные асы И. Н. Кожедуб и А. И. Покрышкин, трижды удостоенные этого звания, сбили соответственно 62 и 59 машин противника. Разница несоизмеримая!

Павлов уже никогда не узнает: два военных года у летчиков уйдет на то, чтобы доказать ущербность тактики «роя», когда истребители летали группами по 6–8 машин в плотном боевом порядке. Это сковывало инициативу, мешало осуществлению главного оружия истребителей — скоростного маневра. «Стадность» преобладала и в воздухе. Только в 1943 году летчикам наконец было разрешено летать парами.

Опасаюсь вызвать бурю негодования ветеранов советской авиации, но против фактов не попрешь. А ведь это установленный факт: наша авиация не сорвала и даже существенно не замедлила ни одной оперативной переброски немецких войск — за всю войну!

Кого-кого, а Маршала Советского Союза И. X. Баграмяна в очернительстве славной советской истории никак не обвинишь. Однако и он признавал, что противник не только превосходил нас в количестве боевых самолетов, но он имел и более удачное организационное построение своей авиации, и более гибкую систему централизованного управления ею в операциях. Имея единое командование, единые органы управления и аэродромного обеспечения, немцы без особого труда сосредоточивали основные усилия авиации для массированного боевого применения на тех направлениях, где, по их замыслам, решалась участь самых важных сражений и операций в целом. Наши же военно-воздушные силы на фронтах в организационном отношении были до предела раздроблены. Основная масса боевых самолетов фронта входила в состав армейской авиации, действия которой планировались и управлялись главным образом командующими общевойсковыми армиями исходя из оперативных задач, стоящих перед ними. Надо ли говорить о том, что командующие общевойсковыми армиями находили тысячи причин, чтобы удержать авиацию у себя и не отдать ее для образования авиационного кулака.

Сконцентрировать значительные силы авиации в решающем месте было практически невозможно еще и потому, что авиадивизии имели не однородный, а смешанный состав самолетов. Каждое соединение имело в своем составе два штурмовых и два истребительных или два бомбардировочных и два истребительных авиаполка. Это крайне затрудняло, а иногда даже прямо исключало возможность массированного применения имевшихся истребителей, например, для завоевания господства в воздухе над районами, где происходили решающие боевые действия наземных войск или для нанесения мощных ударов большим количеством штурмовиков и бомбардировщиков по наиболее важным группировкам войск противника. Даже перебрасывать смешанные авиадивизии было непросто, поскольку скорости у истребителей и бомбардировщиков разные.

По подсчетам историка Б. В. Соколова, выпустившего на эту тему еще в 1991 году интереснейшее исследование «Цена победы», к 1 декабря 1941 года 2830 немецким самолетам противостояло только 2238 советских. Наши потери почти в семь раз превысили немецкие. Борьба за господство в воздухе была проиграна надолго. Потери, понесенные ВВС Красной Армии в первые дни войны, были такими ощутимыми, что они сказались в последующие годы — не месяцы!

Не лучше обстояло дело с танками. О них мы говорили достаточно, и, полагаю, читателю ясно, почему не получилось разгрома немецких танковых клиньев. К сказанному следует, пожалуй, добавить еще одно замалчиваемое у нас обстоятельство. Танковые части, бросаемые в атаки общевойсковыми командирами, которые смутно представляли принципы боевого применения танков, нередко теряли до половины машин по техническим причинам. Почти 50 процентов танков выходило из строя в результате сверхфорсированных маршей, несоблюдения установленных требований обслуживания материальной части. Остальные вступали в бой, полностью израсходовав в пути запас моторесурсов. Экипажи не умели ремонтировать танки, которые к тому же не были укомплектованы необходимыми запчастями, не обладали навыками своевременной эвакуации поврежденных машин. Передвижение танковых колонн проходило беспорядочно, возникали гигантские «пробки», число аварий и несчастных случаев достигло огромных размеров, приближаясь к числу потерь в результате боевых действий, а иногда и превышая его.

Но это, как ни печально, всего лишь следствие. Причина тяжелейшего поражения Красной Армии в первые дни и последующие месяцы войны в том, что войска, сосредоточенные на западной границе, не были готовы к оборонительным боям. Само расположение советских армий говорило об их наступательном характере. Например, в Белостокском выступе располагались сразу 3-я и 10-я армии. Именно под основание этого выступа нацелило германское командование главные ударные силы группы армий «Центр», достигнув там подавляющего превосходства сил и средств. В результате вся белостокская группировка советских войск оказалась в мешке и была почти полностью уничтожена. Что касается Брестского направления, которое прикрывала 4-я армия, то против нее немцы сосредоточили в 5,4 раза больше пехоты, в 2,9 раза больше танков, в 3,3 раза больше орудий и минометов, вдвое больше самолетов.

Тяжелейшее поражение и громадные потери были предопределены еще задолго до 22 июня 1941 года. Высшее политическое руководство страны, не подозревая этого, создало ловушку для своей же армии, когда в 1939 году, после изменения западной границы, рассматривался вопрос о расположении там наших войск. Командование Белорусского округа предложило два варианта строительства линии укрепленных районов. По первому варианту передний край предполагался по линии государственной границы. По второму — в удалении от нее на 25–50 километров.

Какой вариант был предпочтительнее? Военные стояли за второй. По их мнению, войска получили бы полосу местности, прикрывавшей их развертывание, строить укрепления можно было бы не опасаясь визуального наблюдения противника. Кроме того, в случае конфликта или войны армия оказалась бы вне артиллерийского огня противника.

Приняли же, как ни странно, первый вариант — наиболее невыгодный. Сказалось влияние господствовавшей в то время доктрины «Ни одного вершка своей земли не отдадим никому», понимаемой высшими военными руководителями в буквальном смысле слова. Отсюда громадные потери уже в первые часы после начала боевых действий.

Мог ли Павлов, как командующий округом вывести гарнизоны из военных городков, чтобы избежать напрасных жертв? Мог, но для этого требовалось разрешение наркома обороны. А Тимошенко такого распоряжения не давал, более того, на просьбы Павлова отвечал односложно: твоя задача не поддаться на провокации.

ВОПРОС. Вы можете назвать потери людей и материальной части, которые понес Западный фронт во время вашего руководства?

ОТВЕТ. До дня ареста сведений о потерях как людей, так и материальной части у меня не было. Остались в окружении части 3-й армии и часть 10-й армии. Судьба их мне неизвестна. Остальные части принятыми мерами из окружения были выведены и были управляемыми.

ВОПРОС. Кто виновник прорыва на Западном фронте?

ОТВЕТ. Как я уже показал, основной причиной быстрого продвижения немецких войск на нашу территорию являлось явное превосходство авиации и танков противника. Кроме этого, на левый флаг Кузнецовым (Прибалтийский военный округ) были поставлены литовские части, которые воевать не хотели. После первого нажатия на левое крыло прибалтов литовские части перестреляли своих командиров и разбежались. Это дало возможность немецким танковым частям нанести мне удар с Вильнюса. Наряду с этим потеря управления штабом 4-й армии Коробковым и Сандаловым своими частями способствовала быстрому продвижению противника в Бобруйском направлении, а невыполнение моего приказа командующим 10-й армии генералом Голубевым о производстве удара на Брест 6-м мехкорпусом с целью разгрома мехгруппировки противника, после чего войти в мое расположение в районе Волковыска, лишило меня возможности иметь надлежащую ударную группу.

ВОПРОС. Изменнические действия были со стороны ваших подчиненных?

ОТВЕТ. Нет, не было. У некоторых работников была некоторая растерянность при быстро меняющейся обстановке.

ВОПРОС. А в чем ваша персональная вина в прорыве фронта?

ОТВЕТ. Я предпринял все меры для того, чтобы предотвратить прорыв немецких войск. Виновным себя в создавшемся на фронте положении не считаю.

ВОПРОС. Сколько времени вы командовали Западным особым военным округом?

ОТВЕТ. Один год.

ВОПРОС. Части округа были подготовлены к военным действиям?

ОТВЕТ. Части округа к военным действиям были подготовлены, за исключением вновь сформированных — 17, 20, 13, 11-го мехкорпусов. Причем в 13-м и 11-м корпусах по одной дивизии было подготовлено, а остальные, получив новобранцев, имели только учебную материальную часть и то не везде. 14-й мехкорпус имел слабо подготовленную только одну мотодивизию и стрелковые полки танковых дивизий.

ВОПРОС. Если основные части округа к военным действиям были подготовлены, распоряжение о выступлении вы получили вовремя, значит, глубокий прорыв немецких войск на советскую территорию можно отнести лишь на счет ваших преступных действий как командующего фронтом.

ОТВЕТ. Это обвинение я категорически отрицаю. Измены и предательства я не совершал.

ВОПРОС. На всем протяжении госграницы только на участке, которым командовали вы, немецкие войска вклинились на советскую территорию. Повторяю, что это результат изменнических действий с вашей стороны.

ОТВЕТ. Прорыв на моем фронте произошел потому, что у меня не было новой материальной части, сколько имел, например, Киевский военный округ.

ВОПРОС. Напрасно вы пытаетесь свести поражение к не зависящим от вас причинам. Следствием установлено, что вы являетесь участником заговора еще в 1935 году и тогда еще имели намерение в будущей войне изменить Родине. Настоящее положение у вас на фронте подтверждает эти следственные данные.

ОТВЕТ. Никогда ни в каких заговорах я не был и ни с какими заговорщиками не вращался. Это обвинение для меня чрезвычайно тяжелое и неправильное с начала до конца. Если на меня имеются какие-нибудь показания, то это сплошная и явная ложь людей, желающих хоть чем-нибудь очернить честных людей и нанести этим вред государству.

Допрос окончен в 16 часов 10 минут.

Записано с моих слов правильно, мною прочитано.

Далее следует подпись арестованного.

«Я предатель и участник заговора»

Допрос—действие 2.

Начат 9 июля 1941 г. в 12 час. 00 мин.

Окончен 9 июля в 15 час. 10 мин.

Снова биографические данные арестованного: Павлов Д. Г., 1897 года рождения, уроженец Костромской губернии, Кологривского района, деревни Вонюх. До ареста командующий Западным фронтом, генерал армии, член ВКП (б) с 1919 года.

ВОПРОС. Следствие еще раз предлагает вам рассказать о совершенных вами преступлениях против партии и советского правительства.

ОТВЕТ. Анализируя всю свою прошлую и настоящую деятельность, я счел необходимым рассказать следствию о своих предательских действиях по отношению к партии и советскому правительству.

Еще в 1932 году, когда я командовал в Белоруссии мехполком, Уборевич меня отличал как хорошего командира.

В последующие годы Уборевич продолжал выделять меня из среды других командиров, что мне очень льстило, и таким образом я целиком подпал под его влияние, стараясь как можно лучше выполнять все его указания, одновременно и боялся его.

В 1937 году, будучи у меня на стрельбах, Уборевич в присутствии ряда командиров прямо сказал, что он меня как командира высоко ценит, вполне мне доверяет и уверен, что я и впредь буду выполнять точно все его указания. Это мое слепое доверие Уборевичу привело к тому, что в последующем, зная о его вредительстве, направленном на полный износ материальной части трех бригад, я промолчал, не доложил об этом Ворошилову.

Позже, насколько мне известно, Уборевич рекомендовал мою кандидатуру в Испанию для командования танковыми частями. Уборевич давал мне вредительское указание по использованию танков, приказав раздать все танки по 3–5 штук по всему фронту, что вело к полной гибели их.

Мне известно, что правой рукой Уборевича был Мерецков, который также выполнял все указания Уборевича. В бытность свою в Испании Мерецков по указанию Уборевича стянул все лучшие войска в Мадрид, создав, таким образом, положение, при котором в случае отреза Мадрида, эти войска окажутся в мешке и не смогут оказать никакого воздействия на общий фронт, т. е. подвергал лучшие части разгрому. Эти вредительские указания не были окончательно выполнены лишь благодаря вмешательству военного советника Кулика.

Кроме этого, Уборевич и Мерецков всегда всему командному составу прививали германофильские настроения, говорили, что нам надо быть в союзе с Германией, так как германскую армию они очень высоко ценят и всегда ставили в пример немецких офицеров. Я разделял эту точку зрения.

ВОПРОС. Вы расскажите о своей организационной связи по линии заговора с Уборевичем и другими.

Вы в замешательстве, читатель? Прошли только одни сутки, и арестованный военачальник, категорически отвергающий участие в каких-либо заговорах, признается в «преступлениях, которые привели к поражению Западного фронта», дает показания о своих сомнительных связях с Уборевичем.

Кто такой Уборевич? Советский военачальник, командарм первого ранга, в тридцатые годы руководил войсками Белорусского военного округа. В двадцатилетнем возрасте вступил в большевистскую партию. В Гражданскую войну командовал армией на Южном фронте, потом на Кавказском и Юго-Западном. В 1922 году — военный министр и главком Народно-революционной армии Дальневосточной Республики. Сорокалетний член Военного Совета Народного комиссариата обороны, кандидат в члены ЦК ВКП (б) и член ВЦИК был репрессирован в тридцать седьмом году.

Дальнейшие ответы допрашиваемого напоминают дурной сон. Еще вчера доказывал, что неудачи первых дней войны произошли по независящим от него причинам, толково и со знанием дела объяснял сложившуюся на фронте обстановку, а сегодня признается в своей преступной деятельности, в катастрофе на фронте. Хотя и пытается сопротивляться версии, навязываемой следствием. Он еще не до конца сломлен. Но это уже агония.

ПАВЛОВ. Организационно по линии заговора я связан ни с Уборевичем, ни с другими не был. Будучи приверженцем Уборевича, я слепо выполнял все его указания, и Уборевичу не нужно было вербовать меня в заговорщическую организацию, так как и без этого я был полностью его человеком.

ВОПРОС. Следствием по делу участников заговора установлена ваша организационная связь по линии заговора с Уборевичем и другими его соучастниками, но в этом вас будем уличать позже. В первую очередь нас интересуют ваши предательские действия в последний период, в бытность вашу командующим Западным фронтом, об этом сейчас и расскажите.

ОТВЕТ. После испанских событий мои отношения с Мерецковым до последних дней продолжали оставаться самыми хорошими. Мерецков по-прежнему оказывал на меня большое влияние, и все его указания по военной линии (он был тогда начальником Генштаба и начальником боевой подготовки) я выполнял, не вникая в их сущность.

Как показали дальнейшие события, эти указания Мерецкова были вредительскими, так как они сводились к затягиванию сроков боевой подготовки вверенного мне округа, что в настоящее время было недопустимо.

Мерецков всегда внушал мне, что Германия в ближайшее время воевать с Советским Союзом не будет, что она очень глубоко завязла в своих военных делах на Западном фронте и в Африке. В связи с этим Мерецков предлагал мне не делать особого упора на ускорение боевой подготовки в округе, а вести все по годичному плану. В финскую кампанию, когда я выезжал на финский фронт в качестве начальника бронетанковых войск, обратил внимание Мерецкова, что все лучшие силы с западной границы стянуты на финский фронт и что этим мы оголяем границу с Германией. На это Мерецков еще раз заявил, что нападения со стороны Германии в ближайшее время ожидать не надо. Все эти убеждения Мерецкова я принимал за чистую монету и в своих дальнейших действиях, как командующий Западным особым военным округом, не торопился с повышением уровня боевой подготовки, что привело во время военных действий к предательству фронта, разгрому частей Красной Армии и материальной части, так как округ, которым я командовал, оказался неподготовленным к войне.

Прервем горький монолог допрашиваемого и зададимся вопросом: только ли один Мерецков, тогдашний начальник Генштаба, убеждал других, что Гитлер в ближайшее время не нападет на Советский Союз? Павлов называет только его фамилию, безусловно, не без наводки следствия. Мерецков сидел в тюрьме, и обвинение именитого узника было беспроигрышным вариантом.

В вероятность нападения Гитлера не хотело верить все высшее политическое и военное руководство страны. Немало написано на тему о том, как Сталин боялся спровоцировать вторжение Гитлера. Кто-кто, а Павлов, командующий приграничным округом, знал, что значит оказаться между молотом и наковальней. Незавидная судьба соракачетырехлетнего генерала армии! С одной стороны — вот он, реальный враг, нагло рассматривавший тебя в цейсовские бинокли с западного берега Буга. С другой — требовательно напоминающая Москва: смотри в оба, не дай спровоцировать тебя на вооруженное столкновение. Может, война, а может, и нет.

Все дни и ночи первой недели войны для Павлова наполнены работой и тревогами предельного накала. Командующий постоянно сидел у аппаратов связи, над картами и документами — в одиночку, а чаще всего с начальником штаба, с руководителями управлений и служб фронта. Нередко к нему присоединялись маршал Ворошилов и маршал Шапошников. Третий маршал — Кулик — уехал к генералу Голубеву, на самое опасное, Белостокское, направление. Ломали головы, как прикрыть подступы к Минску. Непрерывно маневрировали резервами, пытались связать противнику руки, как можно больше сковать и перемолотить его сил. Главная задача военачальников — создать ситуацию, которая привела бы немецкое командование к просчетам. Павлов, Ворошилов и Шапошников призывали на помощь все свои знания, все свое умение предвидеть, разгадывать, оценивать.

Увы, на восьмой день войны Минск пал. Московские маршалы и командующий фронтом просмотрели крупную танковую группировку, прорвавшуюся со стороны Вильнюса к белорусской столице. Группа неожиданно вклинилась между Западным и Северо-Западным фронтами. Она и решила судьбу Минска. Судьбу Павлова. Который, между прочим, за неделю до войны заверял Сталина по телефону, что лично выезжал на границу и никакого скопления немецких войск там не обнаружил, а слухи о готовящемся вторжении Гитлера назвал провокационными.

Кому сейчас объяснить, что он докладывал в Кремль ту информацию, которую там хотели услышать? Из Наркомата обороны и Генштаба весь май и начало июня шли сердитые звонки: смотри, Павлов, только из твоего округа поступает информация о сосредоточении немецких войск на границе. Непроверенная, паническая информация. Несдобровать тебе, Павлов.

И командующий округом внял критике, лично доложил Сталину обстановку…

ПАВЛОВ (продолжает показания). Основное зло я нанес своей беспечностью и неповоротливостью, я слишком много доверял своим подчиненным и не проверял их. Эта беспечность передавалась моим подчиненным.

Так, например, мною был дан приказ о выводе частей из Бреста в лагерь еще в начале июня текущего года, и было приказано к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста.

Я этого приказа не проверял, а командующий 4-й армией Коробков не выполнил его, и в результате 22-я танковая дивизия, 6-я и 42-я стрелковые дивизии были застигнуты огнем противника при выходе из города, понесли большие потери и более, по сути дела, как соединения, не существовали. Я доверил Оборину — командир мехкорпуса — приведение в порядок мехкорпуса, сам лично не проверил его, в результате даже патроны заранее в машины не были заложены.

22-я танковая дивизия, не выполнив моих указаний о заблаговременном выходе из Бреста, понесла огромные потери от артиллерийского огня противника.

В отношении строительства УРов я допустил со своей стороны также преступное бездействие. В 1940 году строились только отдельные узлы, а не сплошная линия укреплений, и я поставил об этом вопрос только в 1941 году перед событиями. Вопросы эти хотя и были разрешены положительно, но было уже поздно. В результате моей бездеятельности УРы к бою готовы не были. Из 590 сооружений было вооружено только 180–190 и то очень редкими узлами. Остальные бетонные точки пришлось использовать как временные пулеметные гнезда и убежища. Такое положение с УРами дало возможность противнику безнаказанно их обходить и форсировать.

По связи. Я передоверил этот важнейший вопрос Григорьеву — нач. связи, в результате чего он не подготовил связь, а я не проверил ее, радиостанций в округе не было в достаточном количестве, последние были выбиты из строя, в то время как при моем настоятельном обращении в центральный склад НКО мою просьбу могли бы удовлетворить, так как радиостанции там были.

Я допустил беспечность с выдвижением войск к границе.

Вместо того чтобы, учитывая обстановку за рубежом, уже в конце мая месяца вывести все свои части на исходное положение и тем самым дать возможность принять правильные боевые порядки, я ожидал директив Генштаба, пропустил время, в результате чего затянул сосредоточение войск, так что война застала большую половину сил на марше в свои исходные районы.

В отношении складов. Я допустил схематическое утверждение складов, приближенных к границе на 50–60 километров. В результате этого склады были в первые же два дня подожжены авиацией противника или наши войска вынуждены были, отходя, рвать их сами.

В отношении авиации. Я целиком доверил на слово рассредоточение авиации по полевым аэродромам, а на аэродромах по отдельным самолетам, не проверил правильность доклада командующего ВВС Копца и его заместителя Таюрского, допустил преступную ошибку, что авиацию разместили на полевых аэродромах ближе к границе, на аэродромах, предназначенных для занятий на случай нашего наступления, но никак не обороны. В результате таких действий в первый же день войны авиация понесла огромные потери, не успев подняться в воздух из-за краткости расстояния от госграницы до аэродрома.

Также одним из вредных моментов является недостаток солярового масла для танковых дизелей, в результате чего 6-й мехкорпус бездействует. При проверке мною в 5-м отделе Генштаба и УСГ (управление снабжением горючим) начальник Ермолин и в УСГ — начальник Котов мне доложили, что горючего для ЗапОВО отпущено потребное количество и хранится в Майкопе, тогда как на самом деле оно должно было храниться в Белостоке. Практически получилось, что на 29 июня в ЗапОВО недополучено 1000 тонн горючего. Надо полагать, что Котов и Ермолин доложили правительству, что ЗапОВО обеспечено полностью горючим, не указав места его нахождения, тем самым ввели правительство в заблуждение.

Таким образом, я признаю себя виновным:

В том, что благодаря своей бездеятельности я совершил преступления, которые привели к поражению Западного фронта и большим потерям в людях и материальной части, а также и к прорыву фронта, чем поставил под угрозу дальнейшее развертывание войны.

ВОПРОС. Все эти ваши предательские действия, о которых вы показали, являются результатом не благодушия, а умышленного предательства. Будучи участником антисоветского заговора, вы проводили вредительскую работу в округе, заведомо зная о ее последствиях в предстоящей войне с Германией. Предлагаем вам рассказать правдиво о вашем организационном предательстве — той системе, которую вы создали среди своих подчиненных.

ОТВЕТ. Ни от кого задание открыть Западный фронт я не получал, но мое преступное бездействие создало определенную группу командного, политического и штатного состава, которые творили в унисон мне. Так, например, начальник штаба Климовских своих прямых обязанностей по проверке, как выполняются отданные мной распоряжения, совершенно не выполнял. Совершенно неясно было, почему не состоялся удар из Ружан, выставлены ли и назначены ли заградительные отряды и работают ли посты в районах сборов отходящих частей и даже занятия переправ отрядом на реке Березина. Несмотря на однократные мои указания Климовских проверить это положение, он этого не сделал, и проверку произвели специально назначенные политработники.

Начальник связи Григорьев, ограничившись тем, что центр не дает до штатной потребности радиостанций, не принял должных мер к пополнению радиостанций за счет центра и не создал некоторых резервных запасов у себя, чтобы в случае вывода из строя радиостанций можно было бы пополнить их, перебросив на самолете или иным путем. Мне известно, что в центре имелась возможность удовлетворить округ радиостанциями по штатной потребности. Благодаря его — Григорьева — исключительной бездеятельности была утеряна связь с тремя армиями и только впоследствии с одной из них налажена.

Командир мехкорпуса Оборин больше занимался административными делами и ни в коей мере не боевой готовностью своего корпуса, в то время как корпус имел более 450 танков. Оборин с началом военных действий потерял управление и был бит по частям. Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова и командующего 4-й армией Коробкова. На их участке совершила прорыв и дошла до Рогачева основная мехгруппа противника и в таких быстрых темпах только потому, что командование не выполнило моих приказов о заблаговременном выводе частей из Бреста, чем подвергло эти части разгрому. Штаб потерял с первого дня боя управление частями и доносил только о своем местонахождении, не стараясь взять в руки управление армией вплоть до отхода на Рогачев.

Командующим ВВС Таюрским использование авиации, работа самого штаба является явно преступной. Контроля за выполнением поставленных задач не было. Сводки о своих потерях и об ущербе, нанесенном противнику, всегда приходилось добывать с величайшим трудом. Разведывательные задачи, как правило, не выполнялись. Приказ о сосредоточенном ударе авиацией по какой-либо колонне противника выполнялся не всей авиацией, работающей в этот день, а одним-двумя звеньями. Авиация удалялась на чрезмерно далекие аэродромы или оставалась в непосредственной близости. Так, например, Бобруйск — самолеты вылетели за 15 минут до подхода немецких танков. Начальник оперативного отдела штаба ВВС и начальник разведывательного отдела, фамилии их забыл, проявили полную бездеятельность, граничившую с преступлением, а начальник связи авиации, фамилии тоже не помню, не принимал никаких мер, чтобы обеспечить связь командования с армиями. Все это воспитанники генерала Копца.

ВОПРОС. Вы снова рассказываете о предательских действиях отдельных лиц. От вас требуют, чтобы вы рассказали об умысле этих действий. Вы, как заговорщик, открыли фронт врагу намеренно, противник знал всю вашу дислокацию и планы действий, еще раз предлагаем именно об этом рассказать сейчас следствию.

ОТВЕТ. Происшедшее на Западном фронте заставляет меня быть убежденным в большом предательстве на Брестском направлении. Мне неизвестен этот предатель, но противник рассчитал удар совершенно точно по тому месту, где не было бетонных точек и где наиболее слабо была прикрыта река Буг. Повторяю, что намеренно я фронт врагу не открывал. Прорыв немцев получился благодаря моей бездеятельности и невыполнению указаний ЦК о постоянной мобилизационной готовности.

ВОПРОС. Следствие убеждено, что вы умышленно предали фронт, и будет разоблачать вас в этом.

Допрос окончен в 15 часов 10 минут.

Стенограмма записана с моих слов правильно, мною прочитана.

Что и удостоверено собственноручной подписью допрашиваемого. Ниже — подписи допрашивающих. Все тех же зам. начальника следчасти 3-го управления НКО СССР старшего батальонного комиссара Павловского и следователя 3-го управления НКО СССР младшего лейтенанта госбезопасности Комарова.

Допрашиваемый, как видим, еще сопротивляется, отводит, хотя уже довольно слабо, обвинение следствия в умышленном открытии фронта, т. е. сговоре с немцами. Но воля Павлова уже заметно надломлена, он сделал первую уступку следствию, признав свое преступное бездействие вместо надлежащего отпора агрессору. Этого было достаточно, чтобы убедить следствие в необходимости дальнейшего разоблачения подследственного. Верный признак, что арестованный «расколется».

Почему следствие столь усердно раскручивало версию предательского сговора Павлова с фашистами? Ее заданность, сквозившая в вопросах следователей, видна невооруженным взглядом. Особисты сами додумались или выполняли чью-то волю?

Ответ находим в материалах одного из заседаний Военного совета Западного фронта, которым тогда командовал маршал Тимошенко, а членом Военного совета был, как помнят читатели, зампред Совнаркома и нарком госконтроля Мехлис. В заседании участвовали также маршалы Ворошилов и Шапошников.

Когда речь зашла о деле генерала армии Павлова и других арестованных видных генералах, Мехлис заявил, что он подозревает бывшего командующего фронтом в сговоре с немцами, перед которыми Павлов открыл фронт.

Тимошенко не поверил:

— Какие у вас доказательства измены Павлова? — спросил у Мехлиса маршал.

— Надеюсь, что Павлов сам запираться не будет, — многозначительно ответил Мехлис.

Присутствовавшие притихли. Все знали, что Мехлиса на фронт прислал Сталин. А вдруг это поручение Сталина? Тогда понятно, почему следователи требуют от Павлова признаний в измене.

Неожиданно Тимошенко поддержал Ворошилов.

— На каком основании вы подозреваете Павлова в пособничестве фашистам? — сердито обратился он к Мехлису. — В чем, по-вашему, Павлов не будет запираться?

— Павлов часто впадает в невменяемость, — загадочно произнес молчавший человек со знаками различия бригадного комиссара. — В такие минуты он может подписать любое обвинение.

Все повернулись к сидевшему на приставном стуле рядом с начальником особого отдела фронта бригадному комиссару. Это был прилетевший из Москвы начальник управления особых отделов Наркомата обороны.

Тревожную тишину нарушил Тимошенко, спросивший, какие показания дают арестованные.

— Павлов вину признал, — ответил бригадный комиссар. — Другие отрицают.

— В чем вину?

— В неподготовленности войск округа, в потерях авиации на пограничных аэродромах, в потере штабом округа связи с армиями, — перечислял бригадный комиссар. — Но продолжает упорствовать в отрицании предательства.

— А у вас есть основания для того, чтобы предъявлять Павлову подобные обвинения?

Начальник управления особых отделов пытался поймать взгляд Мехлиса, но тот отвернулся.

— Мы обязаны всесторонне ставить вопросы, — неуверенно произнес бригадный комиссар.

Мехлис перевел обсуждение в политическую плоскость:

— Товарищи, мы должны подумать над тем, как объяснить партии, народу, да и всему миру, почему Красная Армия отступает.

Вот она, разгадка!

«Да, я участвовал в заговоре»

Допрос—действие 3.

Начат в 13 час. 30 мин. 11 июля 1941 г.

Прерван в 17 час. 10 мин.

Биографическая «шапка». Та же, что и в предыдущих протоколах. Стандартная.

ВОПРОС. На допросе 9 июля с. г. вы признали себя виновным в поражении на Западном фронте, однако скрыли свои заговорщические связи и действительные причины тяжелых потерь, понесенных частями Красной Армии в первые дни войны с Германией.

Предлагаем дать исчерпывающие показания о своих вражеских связях и изменнических делах.

ОТВЕТ. Действительно, основной причиной поражения на Западном фронте является моя предательская работа как участника заговорщической организации, хотя этому в значительной мере способствовали и другие объективные условия, о которых я показал на допросе 9 июля с. г.

ВОПРОС. На предыдущем допросе вы отрицали свою принадлежность к антисоветской организации, а сейчас заявляете о своей связи с заговорщиками. Какие показания следует считать правильными?

ОТВЕТ. Сегодня я даю правильные показания и ничего утаивать от следствия не хочу.

Признаю, что в феврале 1937 года бывшим старшим советником в Испании Мерецковым Кириллом Афанасьевичем я был вовлечен в военно-заговорщическую организацию и в дальнейшем проводил вражескую работу в Красной Армии.

ВОПРОС. Не хотите ли вы сказать, что вражескую работу вы начали вести только с 1937 года? Так ли было в действительности?

ОТВЕТ. Не отрицаю, что еще в 1934 году я имел некоторые суждения о заговорщической работе, однако организационно с участниками заговора Красной Армии я тогда связан не был.

ВОПРОС. С кем вы имели суждения о заговорщической работе?

ОТВЕТ. В августе 1934 года в Бобруйск на учения, проводившиеся мною в 4-й танковой бригаде, которой я командовал, приехал бывший начальник автобронетанкового управления Красной Армии Халепский.

Халепского я знал с 1932 года. По рекомендации Халепского я был назначен командиром 6-го мехполка и по его же представлению был награжден грамотой ВЦИК и золотыми часами.

Перед началом учений мы беседовали с Халепским на армейские темы. Халепский говорил, что в армии отсутствует твердый порядок, войсковая дисциплина развалена, а руководство не в состоянии перестроить надлежащим образом Красную Армию. В этих условиях трудно что-либо сделать, продолжал Халепский, так как попытки командиров навести порядок в частях встречают со стороны руководства армией резкое противоречие.

ВОПРОС. Как вы отнеслись к этому заявлению Халепского?

ОТВЕТ. К замечаниям Халепского я отнесся одобрительно, тогда он продолжил разговор и заявил, что в армии имеется уже группа решительных командиров, которая противопоставляет себя руководству Красной Армии и ставит перед собой задачу — добиться смены ее руководящей верхушки и выдвижения на высшие командные посты способных и решительных командиров. Вы здесь у себя также должны над этим подумать, заключил Халепский.

ВОПРОС. Изложенный вами разговор не дает ясного представления о том, что предложение Халепского носило заговорщический характер.

ОТВЕТ. Для меня было очевидно, что речь идет о заговорщической группе среди командиров, в задачу которой входило добиться замены руководства Красной Армии и выдвижение на руководящие посты своих людей. Хотя Халепский и не упомянул лично Ворошилова, однако он недвусмысленно давал понять, что речь идет именно о нем. Антисоветский характер предложения Халепского не вызывал у меня никаких сомнений.

ВОПРОС. Этот разговор с Халепским у вас был наедине?

ОТВЕТ. Нет, вместе со мной была группа командиров, в частности: бывший начальник бронетанковых войск Белорусского округа Сурен Шаумян, бывший командир 3-й мехбригады того же округа Хрулев и бывший командир 5-й танковой бригады Тылтынь.

После отъезда Халепского вместе с Шаумяном, Тылтынем и Хрулевым мы обменивались мнениями по существу предложения Халепского и условились занять независимую по отношению к руководству армией линию и строить работу по своему усмотрению.

ВОПРОС. Возвратимся к вашему разговору с Халепским. Покажите, что вы ответили ему после его предложения организовать группу командиров для противодействия руководству Красной Армией.

ОТВЕТ. Определенного ответа я Халепскому не дал, так как в это время мне доложили о чрезвычайном происшествии (танком был задавлен красноармеец), и пока я отдавал необходимые распоряжения, связанные с этим делом, Халепский уехал.

Не отрицаю, однако, что мое положительное отношение к предложению Халепского было выражено при обсуждении этого вопроса с Шаумяном, Хрулевым и Тылтынем.

Исходя из установок Халепского, я занял линию ограничения прав политработников, чинил препятствия в их работе и одновременно, не согласовывая, как это предусмотрено приказами, с наркомом обороны, начал самовольно отстранять от должности и отправлять из части командиров, совершавших незначительные проступки.

ВОПРОС. Выходит, что к заговорщической работе вы были привлечены Халепским, тогда как в начале допроса вы показали, что в военно-заговорщическую организацию вас вовлек Мерецков. Как это понимать?

ОТВЕТ. Я показываю так, как это было в действительности. После разговора с Халепским никто из заговорщиков ко мне не обращался, и я не считал себя организационно связанным с заговорщической организацией в Красной Армии.

Лишь в 1937 году в Испании я был посвящен Мерецковым о существовании в Красной Армии заговора и привлечен к вражеской работе.

ВОПРОС. Что связывало вас с Мерецковым? На какой почве он вовлек вас в заговорщическую организацию?

ОТВЕТ. С Мерецковым я познакомился в 1934 году, когда он был начальником штаба Белорусского военного округа, а я в том же округе командовал 4-й мехбригадой. По службе мне приходилось с ним сталкиваться.

Мерецков несколько раз проводил в моей бригаде учения, и у нас установились хорошие взаимоотношения.

В ноябре 1936 года я был направлен в Испанию, где к тому времени был и Мерецков. Встретил он меня очень радушно, представил главному советнику при военном министре Берзину и ходатайствовал о назначении меня генералом испанской армии. В дальнейшем мы часто разъезжали по фронтам и участвовали в боевых операциях. Это еще более сблизило нас и создало почву для откровенных разговоров.

В феврале 1937 года я приехал из Алкалы в Мадрид и посетил Мерецкова в гостинице. После деловых разговоров мы обменивались с Мерецковым мнением о положении в Красной Армии.

В беседе выяснилось, что оба мы сходились в оценке состояния Красной Армии. Мы считали, что командный состав Красной Армии якобы бесправен, а политсоставу, наоборот, предоставлены излишние права. Существовавший, по нашему мнению, разброд среди комсостава вызывался якобы неправильной политикой руководства Красной Армии.

В Красной Армии, заявил Мерецков, нет единой доктрины, это хорошо понимают некоторые руководящие армейские работники, которые объединялись на почве недовольства существующим в армии положением. Тогда же Мерецков сообщил мне, что Тухачевский и Уборевич возглавляют существующую в Красной Армии заговорщическую организацию, которая ставит перед собой задачу — сменить негодное, с их точки зрения, руководство Красной Армией: «Вот приедем мы домой, — сказал Мерецков, — нужно и тебе работать заодно с нами».

ВОПРОС. Что вы ответили Мерецкову?

ОТВЕТ. Мерецкову я сказал, что глубоко уважаю военный авторитет Уборевича и готов поэтому примкнуть к группе командного состава, которая идет за Уборевичем.

ВОПРОС. Сомнительно, чтобы Мерецков, не заручившись предварительно вашим согласием примкнуть к заговорщической организации, раскрыл бы перед вами ее руководителей в лице Тухачевского и Уборевича. Правильно ли вы показываете?

ОТВЕТ. Я показываю правильно. Откровенной беседе о существовании в армии заговорщической организации предшествовали длительные разговоры, в процессе которых Мерецков убедился, что я разделяю его точку зрения о положении в армии. Кроме того, учитывая мое преклонение перед авторитетом Уборевича, Мерецков без риска мог сообщить мне о его руководящей роли в военно-заговорщической организации.

ВОПРОС. Какие практические задачи поставил перед вами Мерецков?

ОТВЕТ. В этот раз никаких практических заданий Мерецков мне не давал.

Далее в протоколе следует запись: «Допрос прерывается в 17 час. 10 мин.». Остается только догадываться, с какой целью.

Да, начиналась обработка подследственного. С применением мер физического воздействия, о чем стало известно из реабилитационных материалов в 1957 году.

Протоколы дальнейших допросов Павлова — это тщательно запротоколированная хроника его самооговора. Приводить ее дальше нет смысла, поскольку общая картина у читателя, надеюсь, сложилась, а самые «забойные» места из самооговора арестованного будут процитированы в протоколе закрытого судебного заседания Военной коллегии Верховного суда СССР. Этот протокол есть смысл привести полностью.

Так кем же был Павлов? Бездарным военачальником, как представляли его иные писатели и историки, или предателем, намеренно открывшим фронт, как упорствовали дознаватели и следователи? В последнее время появилась и другая точка зрения, правда, весьма робкая: Павлов был заложником сталинской системы, поставившей его в такие условия, в которых иного развития событий и быть не могло.

Уже упоминавшийся историк Б. В. Соколов предложил смелую метаморфозу: уцелел бы Западный военный округ от разгрома, если бы им командовал, скажем, не Павлов, а Жуков? По мнению исследователя, войска округа совершенно неизбежно потерпели бы столь же тяжелое поражение в первые дни войны, даже если бы во главе их стоял не неудачник Павлов, а удачливый Жуков.

Соколов рассуждает так: невыгодное расположение армий округа Жуков изменить не смог бы — его определяли Генштаб, наркомат обороны и лично Сталин в соответствии с тогдашней военной доктриной. Не смог бы Жуков улучшить и расположение укрепленных районов — этот вопрос тоже решался в центре, равно как и приведение войск округа в боевую готовность. Исследователь приводит любопытную деталь: 21 июня 1941 года Жуков, будучи начальником Генштаба, специальной телеграммой отменил некоторые меры командования Прибалтийского военного округа по усилению боеготовности. В частности, предписывалось немедленно отменить введенную светомаскировку, поскольку это могло вызвать нежелательные настроения среди гражданского населения, а также потому, что решение этого вопроса являлось прерогативой центральных государственных и военных органов.

Не во власти Жукова, считает историк Соколов, также было бы предотвратить уничтожение большей части авиации Западного округа в первый же день войны, так как оно было вызвано серьезными недостатками в развитии советской авиации в целом. Не мог он как-либо повлиять и на то, что именно в Белоруссии Гитлер решил нанести главный удар и поэтому сосредоточил здесь свои основные силы. И тогда, по мнению исследователя, Жукова, а не Павлова постигла бы трагическая судьба: скорый и неправый суд и расстрел, дабы головами руководителей Западного фронта прикрыть ошибки центрального военного и политического руководства, приведшие к катастрофе.

Кстати, Павлов после первых дней боев, когда разобрался в обстановке, принял принципиальное и верное, как считают сегодня военные специалисты, решение: о скорейшем отводе войск, уцелевших от разгрома, на тыловые оборонительные рубежи. Но осуществить свой грамотный план уже не мог — был смещен и арестован.

Сам факт отступления был для Кремля настолько шокирующим, настолько затмил разум, что никто не оказался в состоянии спокойно и хладнокровно разобраться в случившемся. Немедленно прекратить отход! Перейти в контрнаступление! Выбить противника с захваченных позиций! Такие команды летели из Москвы в Минск и потом в Могилев, куда переехал штаб фронта. Но контратаки только уносили десятки тысяч жизней солдат. Требовалось нечто иное — стратегическое мышление, трезвый анализ обстановки.

Увы, печальный прецедент Западного фронта повторился и на Юго-Западном. В июньских, плохо подготовленных контрударах генерал-полковник Кирпонос безвозвратно потерял больше половины своих танков. Контрудары предпринимались по настоянию Ставки и приехавшего на фронт Жукова, в ту пору начальника Генерального штаба. Кирпонос осознал бесполезность контрударов и попытался вывести мехкорпуса из боя, чтобы организовать отход и занять прочные оборонительные позиции. Однако Ставка, и в том числе вернувшийся с фронта в Москву Жуков, этого решения командующего Юго-Западным фронтом не утвердила, и Кирпонос вновь начал безнадежные атаки, увеличивая счет потерь и почти не нанося их противнику.

Известна трагедия Юго-Западного фронта и его командующего, погибших в окружении. Потери в Киевском котле были страшными. А ведь Кирпонос просил Ставку дать разрешение на отход частей от Днепра на тыловой оборонительный рубеж по реке Псел. Но сама мысль об оставлении Киева показалась Сталину кощунственной, и он не дал добро на отвод войск. Жуков, поддержавший Кирпоноса, лишился поста начальника Генштаба.

Положение в районе Киева между тем складывалось катастрофическое, и Сталин скрепя сердце дал согласие на отход и занятие оборонительных рубежей по реке Псел. Но было уже поздно. Юго-Западный фронт оказался в мешке. Только пленными было потеряно более 660 тысяч человек. Кирпонос со штабом погибли, выходя из окружения. Кто знает, останься он в живых, не повторил бы он трагическую участь Павлова?

Павлову не повезло, он уцелел и стал козлом отпущения за тяжелые поражения, понесенные в приграничном сражении. Прием избрали безотказный и испытанный: просчеты и промахи списали на заговорщиков и других врагов народа.

«Я оговорил себя…»

Суд—действие 4.

Начато 22 июля 1941 г. в 0 час. 20 мин.

Протокол закрытого судебного заседания Военной коллегии Верховного суда СССР отпечатан в одном экземпляре и имеет гриф «Совершенно секретно».

Судили генерала армии Павлова и подчиненных ему генералов в Москве. Председательствовал армвоенюрист В. В. Ульрих, членами суда были диввоенюристы А. М. Орлов и Д. Я. Кандыбин. Секретарь — военный юрист А. С. Мазур.

Протокол начинается с преамбулы, что в 0 часов 20 минут председательствующий открыл судебное заседание и объявил дело, которое предстоит рассмотреть. Обвинялись бывший командующий Западным фронтом генерал армии Павлов Дмитрий Григорьевич, бывший начальник штаба Западного фронта генерал-майор Климовских Владимир Ефимович — оба в преступлениях, предусмотренных ст. 63-2 и 76 УК БССР; бывший начальник связи штаба Западного фронта генерал-майор Григорьев Андрей Терентьевич и бывший командующий 4-й армией генерал-майор Коробков Александр Андреевич — оба в преступлении, предусмотренном ст. 180 п. «б» УК БССР.

Удостоверившись в самоличности подсудимых, председательствующий спрашивает их, вручена ли им копия обвинительного заключения и ознакомились ли они с ним.

Подсудимые ответили утвердительно.

Оглашается состав суда и разъясняется подсудимым право отвода кого-либо из состава суда при наличии к тому оснований.

Отвода состава суда подсудимыми не заявлено.

Судебное следствие начинается с того, что председательствующий оглашает обвинительное заключение и спрашивает подсудимых, понятно ли предъявленное им обвинение и признают ли они себя виновными.

Подсудимый ПАВЛОВ Д. Г.

Предъявленное мне обвинение понятно. Виновным себя в участии в антисоветском военном заговоре не признаю. Участником антисоветской заговорщической организации я никогда не был.

Я признаю себя виновным в том, что не успел проверить выполнение командующим 4-й армией Коробковым моего приказа об эвакуации войск из Бреста. Еще в начале июня месяца я отдал приказ о выводе частей из Бреста в лагеря. Коробков же моего приказа не выполнил, в результате чего три дивизии при выходе из города были разгромлены противником.

Я признаю себя виновным в том, что директиву Генерального штаба РККА я понял по-своему и не ввел ее в действие заранее, то есть до наступления противника. Я знал, что противник вот-вот наступит, но из Москвы меня уверили, что все в порядке, и мне было приказано быть спокойным и не паниковать. Фамилию, кто мне это говорил, назвать не могу.

УЛЬРИХ. Свои показания, данные на предварительном следствии несколько часов тому назад, то есть 21 июля 1941 года, вы подтверждаете?

ПАВЛОВ. Этим показаниям я прошу не верить. Их я дал будучи в нехорошем состоянии. Я прошу верить моим показаниям, данным на предварительном следствии 7 июля 1941 года.

УЛЬРИХ. В своих показаниях от 21 июля 1941 года (лд 82, том 1) вы говорите:

«Впервые о целях и задачах заговора я узнал еще будучи в Испании в 1937 году от Мерецкова».

ПАВЛОВ. Будучи в Испании, я имел одну беседу с Мерецковым, во время которой Мерецков мне говорил: «Вот наберемся опыта в этой войне, и этот опыт перенесем в свои войска». Тогда же из парижских газет я узнал об антисоветском военном заговоре, существовавшем в РККА.

УЛЬРИХ. Несколько часов тому назад вы говорили совершенно другое, и, в частности, о своей вражеской деятельности.

ПАВЛОВ. Антисоветской деятельностью я никогда не занимался. Показания о своем участии в антисоветском военном заговоре я дал, будучи в невменяемом состоянии.

УЛЬРИХ. На том же лд 82, том I, вы говорите:

«Цели и задачи заговора, которые мне изложил Мерецков, сводились к тому, чтобы произвести в армии смену руководства, поставив во главе армии угодных заговорщикам людей — Уборевича и Тухачевского». Такой разговор у вас с ним был?

ПАВЛОВ. Такого разговора у меня с ним не было.

УЛЬРИХ. Какие разговоры вы имели с Мерецковым об антисоветском военном заговоре по возвращении из Испании?

ПАВЛОВ. По возвращении из Испании в разговоре с Мерецковым о вскрытом заговоре в армии я спросил у него, куда мы денем эту сволочь. Мерецков мне ответил: «Нам сейчас не до заговорщических дел. Наша работа запущена, и нам надо, засучив рукава, работать».

УЛЬРИХ. На предварительном следствии 21 июля 1941 года вы говорили по этому поводу совершенно другое. И, в частности, на лд 83, том 1, вы дали такие показания:

«По возвращении из Испании в разговоре с Мерецковым по вопросам заговора мы решили, в целях сохранения себя от провала, антисоветскую деятельность временно не проводить, уйти в глубокое подполье, проявляя себя по линии службы только с положительной стороны».

ПАВЛОВ. На предварительном следствии я говорил то, что и суду. Следователь же на основании этого записал иначе. Я подписал.

УЛЬРИХ. На лд 86 тех же показаний от 21 июля 1941 года вы говорите: «Поддерживая все время с Мерецковым постоянную связь, последний в неоднократных беседах со мной систематически высказывал свои пораженческие настроения, указывая неизбежность поражения Красной Армии в предстоящей войне с немцами. С момента начала военных действий Германии на Западе Мерецков говорил, что сейчас немцам не до нас, но в случае нападения их на Советский Союз и победы германской армии хуже нам от этого не будет». Такой разговор у вас с Мерецковым был?

ПАВЛОВ. Да, такой разговор происходил у меня с ним в январе месяце 1940 года в Райволе.

УЛЬРИХ. Кому это «нам хуже не будет»?

ПАВЛОВ. Я понял его, что мне и ему.

УЛЬРИХ. Вы соглашались с ним?

ПАВЛОВ. Я не возражал ему, так как этот разговор происходил во время выпивки. В этом я виноват.

УЛЬРИХ. Об этом вы докладывали кому-либо?

ПАВЛОВ. Нет, и в этом я также виноват.

УЛЬРИХ. Мерецков вам говорил о том, что Штерн являлся участником заговора?

ПАВЛОВ. Нет, не говорил. На предварительном следствии я назвал Штерна участником заговора только лишь потому, что он во время Гвадалахарского сражения отдал преступное приказание об отходе частей из Гвадалахары. На основании этого я сделал вывод, что он участник заговора.

УЛЬРИХ. На предварительном следствии (лд 88, том 1) вы дали такие показания: «Для того чтобы обмануть партию и правительство, мне известно точно, что Генеральным штабом план заказов на военное время по танкам, автомобилям и тракторам был завышен раз в 10. Генеральный штаб обосновывал это завышение наличием мощностей, в то время как фактически мощности, которые могла бы дать промышленность, были значительно ниже… Этим планом Мерецков имел намерение на военное время запутать все расчеты по поставкам в армию танков, тракторов и автомобилей». Эти показания вы подтверждаете?

ПАВЛОВ. В основном да. Такой план был. В нем была написана такая чушь. На основании этого я и пришел к выводу, что план заказов на военное время был составлен с целью обмана партии и правительства.

УЛЬРИХ (оглашает показания подсудимого Павлова, данные им на предварительном следствии (лд 89, том I) о его, Павлова, личной предательской деятельности и спрашивает у подсудимого, подтверждает ли он эти показания).

ПАВЛОВ. Данные показания я не подтверждаю. Вообще командующий связью не руководит. Организацией связи в армии руководит начальник штаба, а не командующий. Этот пункт, что я сознательно не руководил организацией связи в армии, я записал для того, чтобы скорее предстать перед пролетарским судом.

Мои показания и в отношении УРов, что я якобы сознательно не ставил вопрос о приведении их в боеготовность, также не отвечают действительности. Подчиненные мне укрепленные районы были в лучшем состоянии, чем в других местах, что может подтвердить народный комиссар обороны СССР.

УЛЬРИХ. По этому поводу Климовских на предварительном следствии показал: «Работы по строительству укрепленных районов проходили чрезвычайно медленно. К началу военных действий из 600 огневых точек было вооружено 189 и то не полностью оборудованы» (лд 25, том 2).

ПАВЛОВ. Климовских говорит совершенно верно. Об этом я докладывал Центральному Комитету.

УЛЬРИХ. Когда?

ПАВЛОВ. В мае 1941 года.

УЛЬРИХ. О боеготовности укрепленных районов вы сами на предварительном следствии показали: «Я сознательно не ставил резко вопроса о приведении в боеготовность укрепленных районов, в результате УРы были небоеспособны, а УРовские войска даже по плану мая месяца не были развернуты».

ПАВЛОВ. Эти показания я подтверждаю, только прошу вычеркнуть из них слово «сознательно».

УЛЬРИХ. Свои показания от 21 июля 1941 года вы заканчиваете так: «Будучи озлоблен тем обстоятельством, что многие ранее близкие мне командиры Красной Армии были арестованы и осуждены, я избрал самый верный способ мести — организацию поражения Красной Армии в войне с Германией». «Я частично успел сделать то, что в свое время не удалось Тухачевскому и Уборевичу, то есть открыть фронт немцам» (лд 92, том 1).

ПАВЛОВ. Никакого озлобления у меня никогда не было. У меня не было основания быть озлобленным. Я был Героем Советского Союза. С прошлой верхушкой в армии я связан не был. На предварительном следствии меня в течение 15 дней допрашивали о заговоре. Я хотел скорее предстать перед судом и ему доложить о действительных поражениях армии. Поэтому я писал и о злобе и называл себя тем, кем я никогда не был.

УЛЬРИХ. Свои показания от 11 июля 1941 года вы подтверждаете?

ПАВЛОВ. Нет, это также вынужденные показания.

УЛЬРИХ (оглашает выдержки из показаний подсудимого Павлова, данные им на предварительном следствии 11 июля 1941 года (лд 65, том I), следующего характера: «… Основной причиной поражения на Западном фронте является моя предательская работа как участника заговорщической организации, хотя этому в значительной мере способствовали и другие объективные условия, о которых я показал на допросе 9 июля)».

ПАВЛОВ. Все это записано неверно. Это мои вынужденные показания.

УЛЬРИХ. Что вы скажете относительно своих показаний от 9 июля 1941 года?

ПАВЛОВ. Эти показания также совершенно не отвечают действительности. В этот день я чувствовал себя хуже, чем 21 июля 1941 года.

УЛЬРИХ. 9 июля 1941 года на лд 59, том 1, вы дали такие показания: «В отношении авиации. Я целиком доверил на слово рассредоточение авиации по полевым аэродромам, а на аэродромах по отдельным самолетам, не проверил правильность доклада командующего ВВС Копца и его заместителя Таюрского. Допустил преступную ошибку, что авиацию разместили на полевых аэродромах ближе к границе, на аэродромах, предназначенных для занятий на случай нашего наступления, но никак не обороны». Эти показания вы подтверждаете?

ПАВЛОВ. Это совершенно правильно. В начале военных действий Копец и Таюрский доложили мне, что приказ народного комиссара обороны СССР о сосредоточенном расположении авиации ими выполнен. Но я физически не мог проверить правильность их доклада. После первой бомбежки авиадивизия была разгромлена. Копец застрелился потому, что он трус.

КАНДЫБИН, ДИВВОЕНЮРИСТ, ЧЛЕН СУДА. Создается впечатление, что вы не готовились к отражению нападения противника. Знали ли вы о сосредоточении немецких войск у нашей границы?

ПАВЛОВ. Я своевременно знал, что немецкие войска подтягивались к нашей границе, и согласно донесениям нашей разведки, предполагал о возможном наступлении немецких войск. Несмотря на заверения из Москвы, что все в порядке, я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние и занять все сооружения боевого типа. Были розданы войскам патроны. Поэтому сказать, что мы не готовились, — нельзя.

КАНДЫБИН. Подтверждаете ли вы свои показания в отношении командующего 4-й армией генерала Коробкова?

ПАВЛОВ. Свои показания, данные в начале предварительного следствия, в отношении командующего 4-й армией Коробкова, я полностью подтверждаю.

После того как я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние, Коробков доложил мне, что его войска к бою готовы. На деле же оказалось, что при первом выстреле его войска разбежались.

Состояние боеготовности 4-й армии, находящейся в Бресте, я не проверял. Я поверил на слово Коробкову о готовности его частей к бою.

ОРЛОВ, ДИВВОЕНЮРИСТ, ЧЛЕН СУДА. Считаете ли вы, что война застала вас врасплох?

ПАВЛОВ. Я считаю, что все войска Западного фронта к войне были подготовлены. И я бы не сказал, что война застала нас врасплох. В период 22–26 июня 1941 года, как в войсках, так и в руководстве паники не было, за исключением 4-й армии, в которой чувствовалась полная неорганизованность и растерянность командования.

ОРЛОВ. А при отходе?

ПАВЛОВ. При отходе на новые оборонительные позиции неорганизованности не было. Все знали, куда надо было отходить.

ОРЛОВ. Чем вы объясните сдачу Минска?

ПАВЛОВ. К противовоздушной обороне столица Белоруссии Минск была подготовлена, кроме того, она охранялась четырьмя дивизиями.

ОРЛОВ. Как же она оказалась столь быстро в руках противника?

ПАВЛОВ. По стечению разных обстоятельств.

ОРЛОВ. Но ведь Минск уже 26 июня был брошен на произвол судьбы?

ПАВЛОВ. Правительство выехало из Минска еще 24 июня.

ОРЛОВ. При чем здесь правительство? Вы же командующий фронтом?

ПАВЛОВ. Да, я был командующим фронтом. Положение, в котором оказался Минск, говорит нам о том, что Минск полностью обороной обеспечен не был.

ОРЛОВ. Чем объяснить, что части не были обеспечены боеприпасами?

ПАВЛОВ. Боеприпасы были, кроме бронебойных. Последние находились от войсковых частей на расстоянии 100 километров. В этом я виновен, так как мною не был поставлен вопрос о передаче складов в наше распоряжение.

По обороне Минска мною были приняты все меры, вплоть до доклада правительству.

ПОДСУДИМЫЙ КЛИМОВСКИХ В. Е.

Предъявленное мне обвинение понятно. Виновным себя признаю во второй части предъявленного обвинения, то есть в допущении ошибок по служебной деятельности.

УЛЬРИХ. В чем именно вы признаете себя виновным?

КЛИМОВСКИХ. Я признаю себя виновным в совершении преступлений, изложенных в обвинительном заключении.

УЛЬРИХ. Свои показания, данные на предварительном следствии, вы подтверждаете?

КЛИМОВСКИХ. Показания, данные мною на предварительном следствии, о причинах поражения войск Западного округа, я полностью подтверждаю.

УЛЬРИХ. На предварительном следствии (лд 25, том 2) вы дали такие показания: «…Вторая причина поражения заключается в том, что работники штаба фронта, в то числе и я, и командиры отдельных соединений преступно-халатно относились к своим обязанностям, как до начала военных действий, так и во время войны». Эти показания вы подтверждаете?

КЛИМОВСКИХ. Подтверждаю полностью.

ЧЛЕН СУДА ОРЛОВ. Скажите, был ли выполнен план работ по строительству укрепленных районов?

КЛИМОВСКИХ. Работы по строительству укрепленных районов в 1939–1940 гг. были выполнены по плану, но недостаточно. К началу военных действий из 600 огневых точек было вооружено 189 и то не полностью оборудованы.

ОРЛОВ. Кто несет ответственность за неготовность укрепрайонов?

КЛИМОВСКИХ. За это несут ответственность: командующий войсками Павлов, пом. комвойсками по УРам Михайлин и в известной доле я несу ответственность, как начальник штаба.

ОРЛОВ. Кто несет ответственность за отсутствие самостоятельных линий и средств связи для общевойскового командования, ВВС и ПВО?

КЛИМОВСКИХ. За это несет ответственность начальник связи Западного фронта и я, как начальник штаба.

ОРЛОВ. Вы располагали данными о том, что противник концентрирует войска?

КЛИМОВСКИХ. Такими данными мы располагали, но мы были дезинформированы Павловым, который уверял, что противник концентрирует легкие танки.

Первый удар противника по нашим войскам был настолько ошеломляющим, что он вызвал растерянность всего командного состава штаба фронта. В этом виновны: Павлов, как командующий фронтом, я — как начальник штаба фронта, начальник связи Григорьев, начальник артиллерии и другие командиры.

ОРЛОВ. Показания участников антисоветской заговорщической организации Симонова и Батенина, данные ими на предварительном следствии в отношении вас, вам известны? Если да, то, что вы скажете в отношении их показаний?

КЛИМОВСКИХ. Показания Симонова и Батенина мне хорошо известны. Их показания я категорически отрицаю. Повторяю, что участником антисоветской заговорщической организации я не был.

ОРЛОВ. Как вы считаете, Минск в достаточной степени был подготовлен к обороне?

КЛИМОВСКИХ. Я считаю, что Минск к обороне был подготовлен недостаточно. В Минске действовала авиация, но ее было мало, фактически оборона Минска была недостаточной.

ЧЛЕН СУДА КАНДЫБИН. Подсудимый Павлов на предварительном следствии дал такие показания: «Командир мехкорпуса Оборин больше занимался административными делами и ни в коей мере не боевой готовностью своего корпуса, в то время как корпус имел более 450 танков. Оборин с началом военных действий потерял управление и был бит по частям. Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова и командующего 4-й армией Коробкова». Что вы скажете в отношении показаний Павлова?

КЛИМОВСКИХ. Показания Павлова я подтверждаю.

ПОДСУДИМЫЙ ГРИГОРЬЕВ А. Т.

Предъявляемое мне обвинение понятно. Виновным признаю себя в том, что после разрушения противником ряда узлов связи я не сумел их восстановить.

УЛЬРИХ. Свои показания, данные на предварительном следствии, вы подтверждаете?

ГРИГОРЬЕВ. Первые свои показания, данные в Минске, а также показания, данные 21 июля 1941 года, я подтвердить не могу, так как дал их вынужденно.

Свои собственноручные показания я полностью подтверждаю.

ЧЛЕН СУДА ОРЛОВ. На предварительном следствии 5 июля 1941 года (лд 24–25, том 4) вы дали показания, что признаете себя виновным:

1. В том, что не была бесперебойно осуществлена связь штаба фронта с действующими частями Красной Армии.

2. В том, что не было принято вами решительных мер к формированию частей фронтовой связи по расписаниям военного времени.

3. В том, что вами не было принято решительных мер к своевременному исправлению повреждений проводов и пунктов связи, как диверсантами, так и в результате бомбардировки самолетами противника.

ГРИГОРЬЕВ. Первый и третий пункт моих показаний я полностью подтверждаю. Второй же пункт, хотя я и признал себя виновным, но он ко мне совершенно не относится, так как я мобилизацией не занимаюсь. Правда, я несу косвенную ответственность и за это.

ОРЛОВ. Свои собственноручные показания от 15 июля 1941 года вы начинаете так: «Война, разразившаяся 22 июня 1941 года, застала Западный особый военный округ к войне не подготовленным» (лд 67, том 4). Эти показания вы подтверждаете?

ГРИГОРЬЕВ. Да, подтверждаю.

ОРЛОВ. Давая показания об обстановке в штабе округа перед началом войны, вы говорите: «Война, начавшаяся 22 июня, застала Западный особый военный округ врасплох. Мирное настроение, царившее все время в штабе, безусловно, передавалось и в войска. Только этим благодушием можно объяснить тот факт, что авиация была немецким налетом застигнута на земле. Штабы армий находились на зимних квартирах и были разгромлены и, наконец, часть войск (Брестский гарнизон) подверглась бомбардировке на своих зимних квартирах» (лд 76, том 4). Эти показания соответствуют действительности?

ГРИГОРЬЕВ. Да.

ОРЛОВ. Чувствовалось ли в штабе округа приближение войны?

ГРИГОРЬЕВ. Нет. Начальник штаба округа — Климовских считал, что все наши мероприятия по передвижению войск к границе есть мера предупредительная.

ОРЛОВ. Кто во всем этом виновен?

ГРИГОРЬЕВ. Виновны в этом: командующий — Павлов, начальник штаба — Климовских, член Военного совета Фоминых и другие.

ОРЛОВ. На лд 79, том 4, вы дали такие показания: «Выезжая из Минска, мне командир полка связи доложил, что отдел химвойск не разрешил ему взять боевые противогазы из НЗ. Артотдел округа не разрешил ему взять патроны из НЗ, и полк имеет только караульную норму по 15 штук патронов на бойца, а обозно-вещевой отдел не разрешил взять из НЗ полевые кухни. Таким образом, даже днем 18 июня довольствующие отделы штаба не были ориентированы, что война близка… И после телеграммы начальника Генерального штаба от 18 июня войска не были приведены в боевую готовность».

ГРИГОРЬЕВ. Все это верно.

ПОДСУДИМЫЙ КОРОБКОВ А. А.

Предъявленное мне обвинение понятно. Виноватым себя не признаю. Я могу признать себя виновным лишь в том, что не мог определить точного начала военных действий. Приказ народного комиссара обороны мы получили в 4.00, когда противник начал нас бомбить.

К исполнению своих обязанностей — командующего 4-й армией я приступил 6 апреля 1941 года. При проверке частей более боеспособными оказались 49, 75 и 79-я стрелковые дивизии. Причем 79-я стрелковая дивизия ушла в 10-ю армию. 75-я стрелковая дивизия находилась на левом фланге. Боеготовность остальных частей была слаба.

События развернулись молниеносно. Наши части подвергались непрерывным атакам крупных авиационных и танковых соединений противника. С теми силами, которые я имел, я не мог обеспечить отпор противнику. Причинами поражения моих частей я считаю огромное превосходство противника в авиации и танках.

УЛЬРИХ (оглашает выдержки из показаний подсудимого Павлова, данных им на предварительном следствии (лд 30, том 1) о том, что Коробковым была потеряна связь с 49-й и 75-й стрелковыми дивизиями и (лд 33) о том, что в 4-й армии чувствовалась полная растерянность командования, которое потеряло управление войсками.)

КОРОБКОВ. Показания Павлова я категорически отрицаю. Как может он утверждать это, если он в течение десяти дней не был у меня на командном пункте. У меня была связь со всеми частями, за исключением 46-й стрелковой дивизии, которая подчинялась мехкорпусу.

На предварительном следствии меня обвиняли в трусости. Это неверно. Я день и ночь был на своем посту. Все время был на фронте и лично руководил частями, наоборот, меня все время обвиняло 3-е управление в том, что штаб армии был очень близок к фронту.

УЛЬРИХ. Подсудимый Павлов на предварительном следствии дал о вас такие показания: «Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова и командующего 4-й армией Коробкова. На их участке совершила прорыв и дошла до Рогачева основная мехгруппа противника и в таких быстрых темпах только потому, что командование не выполнило моих приказов о заблаговременном выводе частей из Бреста» (лд 62, том 1).

КОРОБКОВ. Приказ о выводе частей из Бреста никем не отдавался. Я лично такого приказа не видел.

ПАВЛОВ. В июне месяце по моему приказу был направлен командир 28-го стрелкового корпуса Попов с заданием к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря.

КОРОБКОВ. Я об этом не знал. Значит, Попова надо привлекать к уголовной ответственности за то, что он не выполнил приказа командующего.

(Суд приходит к выводу, что подсудимые разбор дела больше ничем существенным не дополнили и принимает решение об окончании судебного следствия. Подсудимым предоставляется последнее слово).

Последнее слово подсудимого Павлова Д. Г.

Я прошу исключить из моих показаний вражескую деятельность, так как таковой я не занимался. Причиной поражения частей Западного фронта являлось то, что записано в моих показаниях от 7 июля 1941 года, и то, что стрелковые дивизии в настоящее время являются недостаточными в борьбе с крупными танковыми частями противника. Количество пехотных дивизий не обеспечит победы над врагом, надо немедленно организовывать новые противотанковые дивизии с новой материальной частью, которые и обеспечат победу.

Коробков удара трех механизированных дивизий противника выдержать не мог, так как ему было нечем бороться с ними.

Я не смог правильно организовать управление войсками за отсутствием достаточной связи. Я должен был потребовать радистов из Москвы, но этого не сделал.

В отношении укрепленных районов. Я организовал все зависящее от меня. Но должен сказать, что выполнение мероприятий правительства было замедлено.

Я прошу доложить нашему правительству, что на Западном особом фронте измены и предательства не было. Все работали с большим напряжением. Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступления в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились в мирное время к этой войне.

Последнее слово подсудимого Климовских В. Е.

Участником антисоветской заговорщической организации я не был. Меня оговорили Симонов и Батенин. Их показания разбирались Центральным Комитетом и, если бы они были правдоподобны, меня никогда не направили бы на должность начальника штаба.

Я признаю себя виновным в ошибках, которые были мною допущены в своей служебной деятельности, как до войны, так и во время войны, но прошу учесть, что эти ошибки в работе мною были допущены без всякого злого умысла.

Я прошу доложить высшему командованию Красной Армии о том, что во время военных действий высший командный состав находился при войсках и на месте исправлял те или иные ошибки.

Я прошу дать мне возможность искупить свою вину перед Родиной, и я все силы отдам на благо Родины.

Последнее слово подсудимого Григорьева А. Т.

Работа связи находилась в очень тяжелых условиях, ибо враг нанес решительный удар и нарушил как телеграфную, так и телефонную связь.

Я никогда не был преступником перед Советским Союзом. Я честно старался исполнить свой долг, но не мог его выполнить, ибо в моем распоряжении не было частей. Части не были своевременно отмобилизованы, не были вовремя отмобилизованы войска связи Генштаба.

Если только мне будет дана возможность, я готов работать в любой должности на благо Родины.

Последнее слово подсудимого Коробкова А. А.

4-я армия по сути не являлась армией, так как она состояла из четырех дивизий и вновь сформированного корпуса. Мои дивизии были растянуты на расстоянии 150 километров. Сдержать наступление трех мехдивизий противника я не мог, так как силы были незначительными и пополнение ко мне не поступало.

Первые два дня начала военных действий моим частям двигаться нельзя было из-за огромного количества самолетов противника. Буквально каждая наша автомашина расстреливалась противником. Силы были неравные. Враг превосходил нас во всех отношениях.

Ошибки в моей работе были, и я прошу дать мне возможность искупить свои ошибки.

(Суд удаляется на совещание. По возвращении председательствующий в 3 часа 20 мин. огласил приговор. В 3 часа 25 мин. председательствующий объявил судебное заседание закрытым. Судьба генералов была решена за 5 минут).

ПРИГОВОР

Военной коллегии Верховного суда СССР

Москва 22 июля 1941 г.

Совершенно секретно

Именем Союза Советских Социалистических Республик Военная коллегия Верховного суда Союза ССР в составе: председательствующего — армвоенюриста В. В. Ульриха, членов — диввоенюристов А. М. Орлова и Д. Я. Кандыбина, при секретаре военном юристе А. С. Мазуре в закрытом судебном заседании в г. Москве 22 июля 1941 г. рассмотрел дело по обвинению:

1. Павлова Дмитрия Григорьевича, 1897 года рождения, бывшего командующего Западным фронтом, генерала армии;

2. Климовских Владимира Ефимовича, 1895 года рождения, бывшего начальника штаба Западного фронта, генерал-майора;

3. Григорьева Андрея Терентьевича, 1889 года рождения, бывшего начальника связи Западного фронта, генерал-майора, — в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 193-17/6 и 193-20/6 УК РСФСР.

4. Коробкова Александра Андреевича, 1897 года рождения, бывшего командующего 4-й армией, генерал-майора, — в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 193-17/6 и 193-20/6 УК РСФСР.

Предварительным и судебным следствием установлено, что подсудимые Павлов и Климовских, будучи первый — командующим войсками Западного фронта, а второй — начальником штаба того же фронта, в период начала военных действий германских войск против Союза Советских Социалистических Республик проявили трусость, бездействие власти, нераспорядительность, допустили развал управления войсками, сдачу противнику оружия без боя и самовольное оставление боевых позиций частями Красной Армии, тем самым дезорганизовали оборону страны и создали возможность противнику прорвать фронт Красной Армии.

Обвиняемый Григорьев, являясь начальником связи Западного фронта и располагая возможностями к налаживанию боеспособной связи штаба фронта с действующими воинскими соединениями, проявил паникерство, преступное бездействие в части обеспечения организации работы связи фронта, в результате чего с первых дней военных действий было нарушено управление войсками и нормальное взаимодействие воинских соединений, а связь фактически была выведена из строя.

Обвиняемый Коробков, занимая должность командующего 4-й армией, проявил трусость, малодушие и преступное бездействие в возложенных на него обязанностях, в результате чего вверенные ему вооруженные силы понесли большие потери и были дезорганизованы.

Таким образом, обвиняемые Павлов, Климовских, Григорьев и Коробков вследствие своей трусости, бездействия и паникерства нанесли серьезный ущерб Рабоче-Крестьянской Красной Армии, создали возможность прорыва фронта противника в одном из главных направлений и тем самым совершили преступления, предусмотренные ст. ст. 193-17/6 и 193-20/6 УК РСФСР.

Исходя из изложенного и руководствуясь статьями 319 и 320 УПК РСФСР, Военная коллегия Верховного суда СССР

ПРИГОВОРИЛА:

1. Павлова Дмитрия Григорьевича, 2. Климовских Владимира Ефимовича, 3. Григорьева Андрея Терентьевича и 4. Коробкова Александра Андреевича лишить военных званий: Павлова — «генерал армии», а остальных троих военного звания «генерал-майор» и подвергнуть всех четырех высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества.

На основании ст. 33 УК РСФСР возбудить ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР о лишении осужденного Павлова звания Героя Советского Союза, трех орденов Ленина, двух орденов «Красная Звезда», юбилейной медали в ознаменование 20-летия РККА и осужденных Климовских и Коробкова орденов «Красная Звезда» и юбилейных медалей «20-летие РККА».

Приговор окончательный и кассационному обжалованию не подлежит.

Председательствующий В. Ульрих

Члены А. Орлов Д. Кандыбин

Эпилог

Минутку, а почему в приговоре отсутствуют обвинения в военном заговоре? Ведь следствие настойчиво требовало от Павлова подтверждений, что он преднамеренно открыл фронт немцам, чем совершил изменническое деяние? Куда девались обвинения о связях с врагами народа Тухачевским, Уборевичем, Мерецковым?

Суд разобрался во всем и исключил обвинение в заговоре как недоказанное? Отнюдь нет. В проекте приговора, представленном предварительно на ознакомление Сталину, Павлов обвинялся в антисоветском военном заговоре: «Проводил вражескую работу, выразившуюся в том, что в заговорщических целях не готовил к военным действиям вверенный ему командный состав, ослабил мобилизационную готовность войск округа, развалил управление войсками и сдал оружие противнику без боя…»

Прочитав проект, Сталин вызвал Поскребышева:

— Передайте, пусть выбросят всякую чепуху вроде «заговорщической деятельности». Остальной текст годится.

Часть 9

Оболганный и забытый

Как завязывались узелки

Узелки интереса к этому человеку драматичной судьбы завязывались у меня давно и туго.

В самом начале шестидесятых годов, я, в ту пору скромный студент, пробующий свои силы на ниве журналистики, сидел в «Телевизоре» — так называли обитатели старого Дома печати в Минске стеклянное кафе «Молодежное» — со знакомым сотрудником молодежной газеты, через которого проходили мои публикации. Был день выдачи гонорара, и «Телевизор» гудел многоголосым шумом богемной публики, читающей стихи, обсуждающей последние литературные и журналистские новости, беспрестанно ссорящейся и мирящейся, наполняющей и опустошающей фужер за фужером с дешевым сухим вином.

В гонорарные дни сюда приходили писатели, журналисты, художники, артисты. Здесь можно было встретить немало странных личностей, внешний облик которых ничего бы не сказал о характере их занятий даже проницательным инженерам человеческих душ. Одна из таких личностей подсела за наш столик. Мои компаньон плеснул в пустой фужер вина из ополовиненной нами высокой бутылки с длинным и узким горлышком, подвинул непрошеному гостю:

— Промочите горло, Аверьян Степанович! За успех нового газетера — крупно у нас выступил. Почти на полполосы…

Маленький, тщедушный, неопрятного вида человек, которого мой благодетель назвал по имени-отчеству, сначала с жадностью опрокинул содержимое фужера в редкозубый рот, вытер губы рукавом и только потом произнес:

— За удачу, молодой человек! К сожалению, не читал. О чем прописали?

— Да так, на военную тему. Вернее, на историческую, — неопределенно ответил я.

— На военную? Историческую? — насмешливо переспросил он. — Что вы в вашем возрасте можете знать о войне и об истории!..

Подсевший к нам человек явно был уже навеселе. Притом довольно сильно. От добавленного за нашим столиком вина его, похоже, совсем развезло. Он заговорил сбивчиво, путано, перескакивал с одной темы на другую. Но вот проскользнуло что-то, более или менее напоминающее связную мысль:

— Война, история… А вам приходилось видеть Маршала…

Икнул:

— Советского Союза в крестьянском зипуне? В лаптях? Растерянного и жалкого?

Пьяно засмеялся:

— Каково, а? Бредет обросший черной цыганской бородой мужик в лаптях. Навстречу — военный патруль. Цыган подзывает военных, требует отвести его в ближайший штаб, строго спрашивает, из какой они части. «Да кто ты такой? — теряет терпение старший патруля. — Документы!» «Я Маршал Советского Союза Кулик, — сердито отвечает цыган. — А ты кто такой? Как стоишь перед заместителем наркома обороны?» Патрульные хохочут: ну и умора, вот так номер отмочил цыганище. А чернобородый лезет за пазуху, достает красную корочку и — в морду начальнику патруля: глаза разуй, над кем смеешься. Тот корочку в руки, раскрыл: и точно, физиономия цыгана, только на фото он с маршальской звездой в петлицах…

Аверьян Степанович потянулся к бутылке, сам вылил остатки в свой фужер и, зажмурив глаза, заглотнул содержимое.

— Может, хватит, Степаныч? — ласково спросил мой компаньон. — Вам больше нельзя…

— А я и не прошу. Моя душа меру знает, — обиделся непрошеный гость. Но по всему было видно, что уходить из-за стола не собирался. Добавленные два фужера к принятой до этого дозе были для него лишними. Его развезло.

По-заговорщически подмигивая и поминутно оглядываясь, словно в плохом детективе, он намекал на свою личную причастность к поиску маршала, потерявшегося в Белоруссии в первые дни нападения немцев на Советский Союз. Якобы маршала прислал из Москвы сам Сталин для изучения обстановки и координации действий войск Красной Армии. Но по прибытии в район боев связь с ним прервалась. Никто не знал, куда девался личный посланец Сталина. Генштаб всполошился: неужели попал в плен? На поиски пропавшего были брошены специальные группы. Маршала Кулика, в крестьянском зипуне и в лаптях, случайно обнаружила одна из многочисленных поисковых групп, прочесывавших местность. В эту группу, судя по его рассказам, входил и Аверьян Степанович.

Мне показалось забавным сочетание смешной фамилии, обозначающей распространенную в Белоруссии болотную птицу, и громкого воинского звания. Маршал Советского Союза Кулик… Этим и запомнился давнишний эпизод из студенческой жизни. Да, кажется, я поинтересовался у журналиста, с которым сидел за столиком в «Телевизоре»: а кто этот Аверьян Степанович? Оказалось, бывший партизан, после войны подвизался в журналистике, спился.

Ныне его нет в живых, но фамилию называть не буду, чтобы ненароком не причинить боли его родным и близким. Так бы и остался, наверное, этот эпизод невостребованным, если бы не еще одна случайная встреча.

Произошла она на заброшенном хуторе в Пружанском районе Брестской области. Там я познакомился с удивительной судьбы человеком, который пробудил в памяти впервые услышанную за столиком в минском кафе незвучную фамилию — Кулик, резко контрастирующую с другим титулом, громким и красивым воинским званием.

На хуторе проживал Павел Будько, капитан, воевавший в Испании в составе интербригады. Я видел фотографию, на которой он был снят вместе с Долорес Ибаррури — могучий, статный красавец в свитере грубой вязки, с мужественным правильным лицом. А тогда передо мною сидел сильно сдавший от болезней и старости, усталый, много натерпевшийся в жизни человек. Диктофонов у нас еще не было, и я не отрывался от блокнота, стараясь как можно полнее записать все, что он рассказывал об испанских событиях.

Будько был знаком с Михаилом Кольцовым, Ильей Эренбургом, много и талантливо писавшими о Гражданской войне 1936–1939 годов в Испании; с военными советниками Павлом Батовым, Яковом Смушкевичем, Дмитрием Павловым, Николаем Вороновым, которые впоследствии стали крупными советскими военачальниками. Тогда об их участии в испанских боях писали крайне редко и скудно, а тут, на заброшенном лесном хуторе — человек, лично видевший их в деле! И—не боявшийся давать оценки, высказывать свои суждения, нередко не совпадающие с общепринятыми. Смелость по тем временам потрясающая. Ведь некоторые имена даже вслух опасались произносить — того же генерала армии Д. Г. Павлова, командовавшего Западным фронтом в июне 1941 года и расстрелянного с группой генералов по приговору военного трибунала за потерю управления войсками, их паническое бегство и сдачу врагу огромных территорий. А Павлов, оказывается, воевал в Испании. И воевал умело, грамотно. Но там он командовал полком, а вот с фронтом справиться не сумел, не было у него для этого данных.

— А вот Кулик и в Испании ничем не отличился, — пренебрежительно махнул рукой Будько. — Знаешь, как его республиканцы называли? «Генерал но-но». То есть «нет-нет».

Кулик! Снова эта несолидная, вызывавшая насмешки в военной среде фамилия.

— Вы знали его?

— А как же! Он был единственным советским советником, который не сумел освоить ни одного испанского слова. Малограмотный, ограниченный, недалекий…

— Но ведь он, кажется, Маршалом Советского Союза был… Или это другой Кулик?

— Тот самый. Сталин разжаловал его из маршалов. А потом приказал расстрелять. Правда, это уже после войны случилось. Кулик тогда заместителем командующего округом был. Приволжского, сдается. Или какого-то другого, но точно помню, что второстепенного.

Фамилия Кулика много раз всплывала во время встреч с участниками боев 1941 года. В 1971 году отмечалось тридцатилетие начала Великой Отечественной войны, и мне, в ту пору члену Белорусского республиканского штаба Всесоюзного похода молодежи по местам боевой славы, пришлось возглавить одну из экспедиций, прошедшей от Бреста до Москвы маршрутами, по которым советские войска отступали от западной границы. Нас принимали ветераны разных городов Белоруссии, а также бывшие фронтовики Смоленска, Вязьмы, Можайска. В их воспоминаниях было много горечи и боли за проигранные сражения, огромные жертвы, позор отступления.

Особенно не стеснялись в выражениях московские генералы. Больше всех доставалось маршалу Кулику.

— Какой у него кругозор, знаете? Как вести огонь из полевых орудий времен Гражданской войны. А он заворачивал артиллерией всей Красной Армии. Вот и наворотил столько, что едва разобрались потом. Перед самой войной расформировал многие противотанковые артиллерийские части, механизированные корпуса. Словом, исправил «вред», нанесенный Тухачевским, — возмущался один из собеседников.

— Да, малограмотный был человек, — соглашался другой. — Выпуск автоматов объявил ненужным, в ущерб государственным интересам. Кому, мол, нужны эти «пукалки», которые и бьют-то всего на двести-триста метров? Прицельный огонь из них вести невозможно, а рассеивающий — это сколько же патронов потребуется, учитывая громадные российские просторы? А немцы поперли против нас не с винтовками, — со «шмайсерами».

— Предел, потолок Кулика — артиллерийский полк, не выше, — жестко говорил третий. — А он вознесся на головокружительную высоту, занимался вопросами вооружения всех наших войск. Не по Сеньке оказалась шапка. Сталин понял это, и довольно быстро, уже через несколько месяцев после начала войны. Снял Кулика со всех постов, разжаловал из Маршалов Советского Союза в генерал-майоры. Слишком много вреда принес этот незадачливый военачальник, слишком много.

С кем бы из военных я ни начинал разговор об этом человеке, никто не произнес ни одного доброго слова в его адрес. Поразительно! О Берии, кровавом палаче и злодее, и то иногда отзывались более или менее сочувственно. Относительно Кулика — никаких исключений в оценках. Почему? Как-никак — все-таки Маршал Советского Союза, да и звание получил при Сталине, в 1940 году.

В середине семидесятых годов мне довелось два года проучиться в одном престижном в ту пору московском учебном заведении. Через знакомых сокурсников нашел выход на знающих людей. Один из знатоков закулисной жизни сильных мира сего просветил простодушного провинциала:

— Чудак-человек! Так ведь Кулик из буденовцев!

Вместе с Ворошиловым и Сталиным оборонял Царицын в девятнадцатом. После изгнания Троцкого и смерти Фрунзе все ключевые военные посты начали занимать выдвиженцы из 1-й Конной. Тимошенко, Москаленко, Апанасенко, Рокоссовский, Тюленев — это ведь закадычные дружки Семена Михайловича. И Кулик из этой компании. Сталин доверял только тем, кого лично знал.

— И что, Кулик совсем бесталанным был?

— Ну не совсем. Просто кое-кому удобно было многие неудачи на него списывать. Кулика расстреляли в пятидесятом. А сталинские маршалы за мемуары взялись в шестидесятые годы. Из могилы голоса не подашь, написанное не опровергнешь. Мертвые-то ведь сраму не имут.

— Стало быть. Кулик — жертва наветов? Козел отпущения?

— Никто всерьез им не занимался. По одним свидетельствам, Кулик — отчаянно храбрый человек, талантливый организатор. Действительно, у него было три ордена Красного Знамени. Как у знаменитых героев Гражданской войны. Плюс три ордена Ленина и звание Героя Советского Союза. И награды, и звания в сорок первом были отобраны. По другим сведениям, наиболее распространенным. Кулик — малограмотный, не умевший широко и масштабно мыслить. Военная удача — дама капризная. Были крупные служебные неприятности у генерала армии Петрова, но они описаны Симоновым, Карповым, другими писателями. А о Кулике почему-то никто не написал ни строчки. Откуда он родом, как стал военным, за что был выделен и вознесен Сталиным — тайна сия велика есть. Мраком покрыты и причины опалы. Не говоря уже об аресте и расстреле. Есть предположение, что Кулик готовил заговор с целью смещения Сталина.

— Невероятно. В 1950 году?

— Именно тогда. Вроде кто-то подслушал его разговор и донес Сталину. В любом случае это драматическая личность. Но вот интереса к ней почему-то не проявляют. Разве это справедливо? Правда, ходили слухи, что он был отъявленным пьяницей и развратником.

Вот тогда-то я принялся развязывать туго затянувшиеся (или затянутые?) узелки недавнего прошлого.

Узелок 1. Роковая поездка

В ночь с 9 на 10 ноября 1941 года заместителя наркома обороны СССР Маршала Советского Союза Григория Ивановича Кулика, находившегося в Ростове в качестве представителя Ставки Верховного главнокомандования, подозвали к телефону. Звонил Сталин.

— Северному Кавказу угрожает серьезная опасность со стороны Крыма, — сказал Верховный. — По имеющимся сведениям, державшая там оборону 51-я армия в беспорядке отступает к городу Керчь. Есть угроза, что противник сможет переправиться через Керченский пролив, овладеть Таманским полуостровом и выйти на Северокавказское побережье и Кубань…

Кулик замер. Напряженно вслушиваясь в слова, приглушенные расстоянием, он пытался по тембру знакомого голоса определить настроение говорившего. Но оттенки скрывались протяженностью телефонной линии и специфическим воспроизведением звука аппаратурой высокой частоты (ВЧ).

— Выезжайте немедленно на Таманский полуостров и в город Керчь, — продолжал Сталин своим обычным глуховатым голосом. — Помогите командованию 51-й армии не допустить противника форсировать Керченский пролив, овладеть Таманским полуостровом и выйти на Северный Кавказ со стороны Крыма. Для усиления 51-й армии передается 302-я горная дивизия, расположенная по Северокавказскому побережью, нужно скорее ее собрать и форсированным маршем двинуть к Керченскому проливу. Примите меры к ее правильному использованию. Да, еще. У нас имеются сведения, что вы беспробудно пьянствуете и ведете развратный образ жизни. Это недопустимо.

У Кулика перехватило дыхание. Он почувствовал на лбу холодный пот. Маршал хотел сказать, что это чудовищная провокация, что он требует немедленно ее расследовать, но связь неожиданно прервалась: в Москве положили трубку. Кулик знал манеру Сталина, который никогда не говорил «до свидания» по телефону.

— Случилось что-то, товарищ маршал? — с любопытством спросил командующий 56-й армией Ф. Н. Ремезов, присутствовавший при разговоре и не догадавшийся покинуть помещение. Вопросительно смотрел на Кулика и член военного совета армии А. И. Мельников, который тоже оказался невольным свидетелем этого разговора. Насторожился первый секретарь Ростовского обкома партии Б. А. Двинский, доверенное лицо Сталина, бывший у него перед войной помощником.

И тем не менее Кулик не стал вдаваться в подробности только что закончившегося разговора.

— Приказано отбыть на другое направление, — сухо ответил представитель Ставки.

Ремезов, Мельников и Двинский незаметно обменялись взглядами. Они догадывались, кто мог отдать такое приказание заместителю наркома обороны, маршалу, уже около месяца находившемуся в Ростове по личному распоряжению Верховного.

Буквально через несколько минут Москва снова потребовала Кулика к телефону. На этот раз звонил Шапошников.

— Григорий Иванович, Верховный просил передать вам его приказание об отбытии на Тамань.

— Борис Михайлович, он только что сообщил мне об этом сам.

Кулику доставляло удовольствие, что слушавшие его разговор с Москвой понимали, кто его собеседник.

О миссии маршала Кулика в Ростове ходили разные слухи. Поговаривали, что Григорий Иванович попал в немилость к Сталину, что военная удача отвернулась от главного артиллериста Красной Армии с первых дней немецкого нападения, что посланный Сталиным в Минск Кулик попал в окружение и чудом избежал плена. Не добился перелома он и под Ленинградом, где командовал армией. Заверяя Шапошникова, что приказание Сталина будет выполнено, маршал хорохорился перед слушавшими его телефонный разговор генералами:

— Борис Михайлович, по приезде на место после ознакомления с состоянием фронта и войск я вам немедленно донесу свои соображения.

Генералы и Двинский сидели молча. Лицо Двинского было непроницаемо: он еще не успел получить от своих кремлевских друзей последние новости, в том числе и об отъезде Кулика из Ростова. Значит, решение созрело у самого Сталина.

Закончив разговор с Шапошниковым, Кулик вызвал адъютанта и приказал готовиться к отъезду.

Мы не знаем, как провожали маршала высокопоставленные ростовчане — со спиртным или без, хотя этот вопрос вскоре будет расследоваться самым строжайшим образом, но командующему и члену военного совета 56-й армии в душе было искренне жаль расставаться с Григорием Ивановичем. Кулик по сути был ее крестным отцом: в соответствии с личным указанием Сталина сформировал крупную войсковую единицу из разрозненных, порядком потрепанных полков и батальонов, снабдил ее оружием, которое собиралось в других гарнизонах его властью заместителя наркома обороны и представителя Ставки. Отъезд маршала перекладывал ответственность за положение дел на военный совет армии. За спиной представителя Ставки Верховного главнокомандования было все же безопаснее…

Одиннадцатого ноября Кулик прибыл в Тамань. Обстановка здесь, как и на всем юге страны, была сложной. Если Ростову угрожала 1-я танковая армия Э. Клейста, вышедшая на подступы к городу, то в Крым рвались танкисты 11-й армии Э. Манштейна. Им противостояли ослабленные 51-я Отдельная армия генерал-полковника Ф. И. Кузнецова и части эвакуированной из Одессы Приморской армии генерал-майора И. Е. Петрова. Пытаясь сдержать танковые полчища, они отступали с тяжелыми боями на Керченский полуостров и Севастополь. Чтобы улучшить управление сухопутными и морскими силами, действующими в Крыму, Ставка Верховного главнокомандования объединила их, создав командование войск Крыма во главе с вице-адмиралом Г. И. Левченко.

За день до прибытия Кулика в Керчь, 10 ноября, вице-адмирал Г. И. Левченко доносил на имя Сталина: положение исключительно тяжелое и ежедневно осложняется. Обороняющиеся части совершенно деморализованы и небоеспособны. Они не в состоянии удержать Керченский полуостров. Вызывала большое опасение возможность потери всей материальной части артиллерии и техники. Командующий объединенными крымскими войсками просил разрешения у Верховного приступить к эвакуации с Керченского полуострова войск, матчасти и техники.

Что увидел Кулик в Тамани? По дорогам тянулись в беспорядке отходившие тылы, группами и в одиночку брели бойцы. Замнаркома пришел в ярость, наткнувшись на отступавший в беспорядке целый стрелковый полк во главе с командиром, который бросил фронт три дня назад, переправился через Керченский пролив и уже подходил к городу Темрюку. Дрожавшим от страха голосом командир полка лепетал бессвязно, что армия разбита, все бегут.

Кулик из этого полка создал несколько заградотрядов, приказал останавливать отступавших, приводить их в чувство. Иного способа прекратить дальнейший отход деморализованных остатков частей он не видел.

Изучение обстановки повергло его в глубокое уныние. Выяснилось, что нет ни одной воинской части, которая могла бы прикрыть полуостров. Наблюдатели-пограничники, конечно, не в счет. Обнаружилось полнейшее отсутствие оборонительных сооружений, за исключением одиночных окопов, вырытых бойцами горного полка, который был уже переброшен в Керчь и втянут в бой. Противник каждую минуту мог совершенно безнаказанно высадить десант.

Еще в большее расстройство Кулик пришел, когда прибыл на следующий день в Керчь. Подходя к городу со стороны моря, он догадался, что бой идет уже в районе крепости. Это катастрофа, поскольку крепость расположена на господствующих высотах. Противник обстреливал город и южные пристани артиллерийским и минометным огнем. Моряки взрывали огнеприпасы. Полыхало пламя.

Командующего крымскими войсками Левченко Кулик обнаружил в пещере, недалеко от пристани. Там же находился и штаб 51-й армии. Выслушав доклады, Кулик понял, что ни командующий, ни начальник штаба армии подлинного положения не знают. Они доложили, что крепость в их руках. Но Кулик, — опытный артиллерист, по разрывам определил, что на территории крепости рвутся наши снаряды. Пришлось брать с собой члена военного совета армии Николаева и везти его на главное направление. Оттуда хорошо была видна почти вся линия фронта наших войск и противника. Николаев имел возможность убедиться, что крепость в руках врага. А также господствующие высоты юго-западнее города.

Поездка в штабы двух обороняющихся дивизий оставила удручающее впечатление. Командиры доложили маршалу, что держатся главным образом благодаря артиллерии, что пехоты у них очень мало, и та собрана в основном из тыловиков, части перемешаны и плохо управляемы, никаких резервов нет.

— Ловим бегущих по городу, сажаем в оборону, а они через два-три часа убегают, — жаловался командир первой дивизии. — Или при малейшем нажиме противника отходят.

Именно поэтому немцами была занята крепость. Ее оборонял батальон морской пехоты, состоявший из разношерстных бойцов. Группа автоматчиков противника численностью 50–60 человек полностью его разогнала, батальон разбежался кто куда. Кулик темнел лицом, давал волю своим чувствам: где это видано, чтобы неприступную крепость захватывали несколько десятков вражеских автоматчиков! И почти без боя! Какой позор!

Панику и неразбериху обнаружил представитель Ставки и на пристанях. Мало управляемая толпа вооруженных людей производила посадку. Каждый стремился как можно быстрее попасть на Таманский полуостров. Бросали технику, личное оружие, вещевые мешки. Беспорядок усиливал артиллерийский и авиационный огонь противника.

Вернувшись в пещеру к оставшемуся там Левченко и еще раз оценив с ним соотношение сил и действия немцев, Кулик пришел к выводу: больше двух дней армия оборонять город и пристани не сможет. Выход один — войска организованно перебросить на Таманский полуостров, спасти все вооружение, в первую очередь артиллерию, а также технику. Если этого не сделать, то немцы разобьют остатки армии, которых и без того осталось всего ничего — одиннадцать с половиной тысяч бойцов, около 2000 орудий и столько же автомобилей да тысяча лошадей, заберут всю технику и вооружение и на плечах отступающих ворвутся на Таманский полуостров, а оттуда — на Северный Кавказ. Сдержать противника нечем, а из Закавказья раньше 12–15 суток ждать подхода двух-трех дивизий нельзя.

Приняв такое решение, Кулик объявил его Левченко. Командующему войсками Крыма было предложено немедленно составить план перехода армии на Таманский полуостров и как моряку самому лично возглавить переправу. На генерала Батова и члена военного совета Николаева возлагалась организация обороны Керчи и пристаней. Начальнику штаба со вторым членом военного совета ставилась задача перейти в Тамань и обеспечить прием войск, а главное — укреплять оборону Таманского полуострова. На подготовку к отходу дал два дня.

Обсудив детали предстоящей эвакуации войск. Кулик на следующий день, 13 ноября, уехал в Тамань.

Тогда же с пометкой «Особо важная» он передал шифрограмму в Ставку о состоянии армии и предпринятых шагах. Сегодня трудно сказать, совпадение это или нет, но и адмирал Левченко именно в тот же день направил Сталину доклад о том, что войска, не имея достаточного количества автоматического оружия и минометов, потеряли всякую сопротивляемость. Фронт фактически сдерживается двумя полками прибывшей 302-й стрелковой дивизии. Что касается других частей, то боеспособны лишь отдельные группы устойчивых бойцов. «Сегодня мною принято решение на переправу с Керченского на Таманский полуостров: ценной техники, тяжелой артиллерии, специальных машин, излишнего автотранспорта», — сообщал Левченко.

В ночь с 15 на 16 ноября главные силы армии были переброшены с Керченского на Таманский полуостров. Вывезли все вооружение, артиллерию, технику. В течение трех последующих суток переброшенные из Керчи бойцы зарывались в таманскую землю.

И вдруг 16 ноября Кулик получает ответ из Ставки на свой доклад от 13-го. Ему и Левченко предписывается во что бы то ни стало удержать плацдарм на восточном берегу Керченского полуострова. Телеграмму подписал Шапошников.

Кулик повертел ее в руках. Как это сделать, если вся армия уже переправлена на Таманский полуостров? Холодный пот прошиб маршала: а не подумают ли в Кремле, что он струсил, сбежал из Керчи? Но ведь он лично занимался подготовкой укреплений, где надлежало развернуть оборону, сам выбирал место для артиллерийских позиций, руководил инженерными работами. Чушь какая-то лезет в голову…

Гром пока еще не грянул над его головой, но тучи уже грозно сгущались.

18 ноября он доложил в Ставку о том, как развернуты войска переброшенной на Таманский полуостров армии. Одновременно поставил вопрос о замене Левченко генерал-лейтенантом Батовым («армией с 12.11 фактически командую я»). Проинформировал, что завтра, судя по обстановке, если она будет осложняться в районе Ростова, вылетит туда.

Действительно, все говорило о том, что танковая армия Клейста перешла в генеральное наступление на Ростов и переправы через Дон. В тот критический момент соседняя 9-я армия Южного фронта открыла правый фланг 56-й армии Ремезова, неожиданно уйдя в район Шахтинского. 56-я по сути осталась одна перед наступающим противником. Ей пришлось заново перестраивать оборону. Вместо фронта на запад пришлось повернуться на северо-запад, север и даже северо-восток. Длина обороны вместо прежних 20 километров увеличилась в три с половиной раза. Плотность обороны заметно разжижилась.

Противник вел наступление на фронте в 15 километров тремя танковыми и тремя мотодивизиями. Кулик, собираясь в Ростов, переключил всю авиацию крымской группы войск, а также воздушную мощь Черноморского флота на поддержку Ремезова. На 19-е он поставил задачу сделать минимум три самолето-вылета всей авиации. Однако немецкие танковые колонны неудержимо рвались к Ростову. Угроза прорыва фронта в полосе 56-й армии стала реальностью.

Прилетевший в Ростов за день до катастрофы встревоженный Кулик увидел, что измотанные войска занимали оборону уже на последнем рубеже — в двух-трех километрах от окраин города. Ремезов навсегда запомнил, как ранним утром разъяренный маршал потребовал везти его на главное направление. Он встречался с бойцами и командирами, воодушевлял их, передавал приказ и просьбу Сталина: город ни в коем случае не сдавать. Кое-где он исправил недочеты в обороне, особенно силен был замнаркома в организации артогня.

Когда немцы перешли в решительное наступление, Кулик был на тех участках, где противник вклинивался либо прорывал оборону. Ремезов и Мельников были свидетелями того, как маршал лично водил пехотные подразделения в контратаки, отбивал артогнем танки противника. До глубокой темноты он находился в войсках, на самых угрожающих направлениях.

Было несколько критических ситуаций, когда казалось, что маршал не останется невредимым. Иногда складывалось впечатление, что он сознательно ищет смерти на передовой. Однажды так припекло, что пришлось ввести в бой последнюю роту охраны штаба армии. За винтовки взялись высшие командиры. «Очень нехорошо с нашей точки зрения ведет себя Григорий Иванович, сегодня его жизнь неоднократно была на волоске», — беспокоился Ремезов во время разговора по прямому проводу с Б. М. Шапошниковым.

Самым благоразумным в том безвыходном положении было, пожалуй, просить у Ставки разрешения на отход. Эта мысль все чаще возникала у командования армии, и кто-то осмелился даже высказать ее первым вслух. Кулик так свирепо зыркнул глазами на смельчака, что у того душа в пятки ушла. Маршал надеялся на перелом. Каждая отбитая атака, каждый временный успех казался ему началом перевеса над противником.

Но ближе к вечеру случилось непоправимое: 80 танков противника стремительным броском прорвали оборону и с ходу ворвались в город с северо-запада. Стрелковый полк и два артиллерийских дивизиона погибли под гусеницами и пулеметным огнем. И хотя около 20 танков были подбиты, остальные решили судьбу города. Измотанные в боях части отходили к переправам через Дон.

Кулик с руководством армии покинул здание обкома, где располагался военный совет, последним, когда противник занимал уже ближайшие к обкому кварталы.

Отступали в Батайск. На Кулика без страха нельзя было смотреть. Его лицо словно омертвело, глаза остекленели. Предстояло объяснение с Москвой. Кто знает, как бы все повернулось, если бы он внял советам и попросил Ставку о разрешении на отход еще в Ростове. Теперь же сообщать о том, что войска сдали город, приходилось из Батайска. То есть ставить Москву перед свершившимся позорным фактом предстояло ему как высшему военному начальнику на данном участке фронта. И это после аналогичной ситуации в Керчи!

Надо было срочно возвращать Ростов, бесславно сданный врагу 21 ноября. В Батайске Кулик спешно готовил план контрнаступления. По его замыслу. Ростов должна была отбить все та же 56-я, ремезовская, армия.

29 ноября ее части освободили город от захватчиков. Менее чем через месяц началась Керченско-Феодосийская десантная операция, в результате которой был возвращен и Керченский полуостров.

Но Кулику не довелось испытать триумфа победителя. В канун контрнаступления советских войск под Ростовом маршала отозвали в Москву. Его звезда закатилась. Впереди были позор ареста и суда, лишение маршальского звания и всех наград.

Узелок 2 (начало). Бей своих, чтоб чужие боялись

Первого декабря 1941 года в 2 часа 45 минут ночи из Москвы в Ростов на имя первого секретаря обкома ВКП(б) Б. А. Двинского ушла шифрованная, с грифом «Совершенно секретно», телеграмма следующего содержания:

«Теперь можно считать доказанным, что ростовские военные и партийные организации оборону Ростова вели из рук вон плохо и преступно легко сдали Ростов. Оборонительная линия перед Ростовом была уступлена противнику без сколько-нибудь серьезного сопротивления. В самом Ростове не было сделано необходимых заграждений. Чердаки, крыши, верхние этажи домов не были использованы для уничтожения противника ручными гранатами, пулеметным и ружейным огнем. Никакого сопротивления рабочих в Ростове Вами организовано не было. Все это является грубейшей ошибкой ростовских военных и партийных организаций. Все это надо немедля исправить, чтобы не повторилось еще раз позорной сдачи Ростова. Сообщите, что Вы предпринимаете для этой цели. Мы хотели бы также выяснить, какую роль играл во всей этой истории сдачи Ростова Кулик. Как он вел себя — помогал защите Ростова или мешал? Мы бы хотели знать и о роли Ремезова и Мельникова. Ждем Ваших сообщений.

И. Сталин».

Ответная телефонограмма из Ростова, датированная 5 декабря 1941 года, передана в 17 часов 20 минут.

«Тов. Сталин! — говорится в ответе. — Первое — сейчас вокруг кратковременного оставления Ростова, а затем успеха существует самая разнообразная и не всегда правильная информация. Длинно рассказывать все детали, но факт тот, что одни части были смяты, другие уже в самом городе отступали, дрогнув. Город был окружен с трех сторон, по всем направлениям сил не хватало, наступление 37-й и 9-й армий страшно запоздало, и у нас не было ни одного человека в резерве во время внутригородской обороны. Грозило беспрепятственное открытие дороги на другой берег.

Нынешний успех удался, так как враг был сильно истощен борьбой за Ростов, и нам было чем ударить с юга.

Второе — в самом Ростове дрались, и крепко. Были и заграждения, устроенные по указанию военных специалистов, с учетом, что в город войдут полевые части. Теперь их считают недостаточными. Среди рабочих мы проводили подготовительную работу, но все оружие (винтовки, пулеметы и т. д.) было отдано полевым частям. Рабочих, которые еще оставались в городе, нечем было вооружить. Коммунисты и лучшие рабочие заранее, еще до эвакуации предприятии, были организованы в полк народного ополчения, прошли заблаговременно обучение и получили главным образом старое оружие (около тысячи человек). Они сражались честно внутри города всюду, где могли.

Третье — сейчас работу направляем:

а) восстановить необходимые предприятия, чтобы можно было работать;

б) выявить пособников врага, чтобы не били в спину;

в) усилить учреждения, учтя имеющийся опыт и указания в Вашей телеграмме.

Решение Военного совета по этому вопросу будет сообщено особо. Новые отряды рабочих нечем вооружить. Прав я или нет, но считаю, по нашему опыту, что город может быть защищен главным образом полевой армией, ибо, когда враг уже на окраинах или частично внутри города, все, как показал опыт, страшно дезорганизуется (связь, свет, перевозки и т. д.) и вышибить врага тогда трудно. И надо обязательно иметь под рукой резервы, так как в процессе городского боя возникают тысячи неожиданностей.

Четвертое — маршал Кулик руководил всей операцией, для чего мы и считали его призванным, рассматривая как безусловный военный авторитет. Я считаю, что он несколько суматошный человек, работает вразброс. В дальнейшем, в случае необходимости, следует послать другого, поспокойнее и рассудительнее.

Ремезов и Мельников во всем без спора следовали за Куликом. Оба эти товарища друг без друга никуда, мое мнение как члена Военного совета и секретаря обкома в таком положении всегда останется изолированным, а длительно спорить некогда, так как время острое. Мне передали все громадное войсковое хозяйство, очень запущенное, и мне же надо усиленно заниматься областью; я разбрасываюсь, получается нехорошо. Считаю, что Ремезова и Мельникова для пользы дела следовало бы рассадить (переведя Мельникова), так как слишком велика спайка.

Товарищ Сталин! В 65 километрах от Таганрога врага сдерживали в течение 43 дней, и он был потом наказан. Тяжело слышать слова о позорной сдаче, когда впервые отняли обратно крупный город и гнали врага.

Прошу разрешить мне зачитать Вашу телеграмму, кроме персональных вопросов, Военному совету и обкому партии.

Двинский.

Р. S. Ответ запоздал из-за непорядка в связи».

Как видим, бывший помощник Сталина тактично, но довольно твердо отводит обвинения, которые можно принять и на свой счет. Сталин упрекает его в отсутствии сколько-нибудь серьезного сопротивления, отмечает, что не были использованы чердаки и крыши, верхние этажи домов. Скорее всего, он вспомнил свой опыт обороны городов в годы Гражданской войны, и особенно Царицына. Двинский осмеливается не согласиться, доказывая, что в новых условиях судьба городов решается полевыми армиями, а не рабочими ополчениями в. уличных боях.

Однако прямого ответа на вопрос Сталина — помогал Кулик защите Ростова или мешал — секретарь обкома не дает. Хотя чутье бывшего обитателя Кремля подсказывает ему, что интерес Верховного к роли Кулика в сдаче города не случаен. Партийный секретарь, несомненно, искусный царедворец. Он уклоняется от категорических оценок, прячется за общей, ни к чему не обязывающей фразой: мы-де рассматривали его, маршала и героя, как безусловный военный авторитет. С формальной точки зрения к такой характеристике не придерешься. Ни к чему не обязывает и личностная оценка маршала, касающаяся его суматошности, несобранности. Это еще не криминал.

А теперь самое время ознакомиться с другим документом Двинского — его запиской Сталину от 22 февраля 1942 года. В отличие от вышеприведенной телефонограммы, данный документ готовился не по запросу из Кремля, а по личной инициативе ростовского секретаря. Куда девались осторожность, выжидательность, умелое лавирование при обходе острых углов, свойственные первому документу!

«Товарищ Сталин! — предваряя свои запоздавшие откровения, пишет Двинский. — В связи с постановлением ЦК ВКП(б) о Кулике и тем, что до сдачи Ростова 21 ноября 1941 года он целый месяц был в Ростове и я три недели работал под его начальством в армии, необходимо, мне кажется, сказать, как он выглядел в Ростове в свете фактов, изложенных в постановлении ЦК».

Первый раздел запоздалых откровений имеет красноречивое название «Пораженческое поведение», подчеркнутое автором жирной чертой.

«На словах Кулик все время подчеркивал свою веру в конечную победу Советского Союза под Вашим руководством, — доносит патрону не на шутку испуганный неожиданным поворотом дела партсекретарь, — лишь бы только производилось больше оружия («вот, не слушали меня, старого артиллериста, когда я требовал отпускать больше средств на вооружение»). На деле он, да и другие военные, не верили в защитимость от танковой атаки врага и в эффективность простейших средств борьбы против них. Так, 17 октября меня как секретаря обкома партии вызвали в штаб СКВО, и Кулик, только что приехавший с поля боя, заявил мне, что силы наши после упорного сражения под Таганрогом истрачены, противник идет танками на Ростов, что задержать противника до города нельзя, будем давать городской бой, а я, как секретарь обкома, должен вывести безоружное население из города, чтобы не мешали бою и не гибли зря. Так и было сделано — не без паники в городе: кого могли, вывели за Дон, причем некоторые «активисты» убежали значительно дальше. Однако никакие танки на Ростов не пошли; видимо, противник понес такие потери, что ему пришлось потом долго собираться с силами».

Удивительно, не правда ли? Два месяца назад лично Сталин требовал у ростовского секретаря, который был когда-то его помощником в Кремле, правдивую информацию о поведении Кулика, и вот только сейчас вспомнились потрясающие факты.

«Такие настроения возникали при каждой танковой атаке врага, особенно когда 9-я армия убежала (иначе назвать нельзя) далеко на восток и дала тем самым возможность ударить на Ростов по всем направлениям, — продолжает автор записки, демонстрируя вождю прекрасные возможности своей памяти. — За день или два до сдачи Ростова мне позвонил т. Микоян в штаб и как раз попал в момент таких «танковых настроений», о чем я ему и сказал, не стесняясь присутствия военных, чем вызвал их возмущение. Но факты таковы. Я не все знаю, что Вам писал или говорил Кулик, но думаю, что он преувеличивал как насчет танков у врага, так и насчет числа уничтоженных нами танков».

Вот так-то! Приписками даже тогда занимались!

«Второй вариант — это постоянное опасение большой реки позади, — разоблачает поверженного Кулика Двинский. — Вслух не говорили, но боялись судьбы Днепропетровска, когда и город был потерян, и паника была с большим ущербом на переправах, и враг проскочил на другой берег. Слов нет, реку надо учитывать, но не надо увеличивать опасения замечаниями вроде: «А плавать умеешь?»

Тогда это расценивалось как шутка храброго и видавшего виды человека над неопытными еще в боях людьми, но сейчас после описания поведения Кулика в Керчи это представляется иначе. Обо всем этом не думалось, пока была безусловная вера в маршала и героя, а теперь невольно начинаешь думать о том, что он был в Испании, где ряд наших людей свихнулся и подразвратился.

То, что Вы отозвали Кулика в момент, когда мы подготовляли наступление для отбития Ростова обратно, было сделано весьма кстати: суя всюду нос, он своим авторитетом мешал бы нам проводить по существу простые, но требующие веры в победу мероприятия (вперед — через лед — на гору!)».

Второй раздел этого любопытного документа, не печатавшегося полвека, хранившегося в анналах ЦК КПСС, носит еще более красноречивое название «Моральное разложение». И оно снова подчеркнуто жирной линией.

«Не знаю, как в Краснодаре (где он, говорят, жил отдельно на «даче Кулика»), — откровенничает Двинский, — но личное поведение Кулика в Ростове не выделялось чем-либо особенным. Возможно, что он учитывал постоянное присутствие подчиненных — членов армейского совета, которые ввиду большой остроты обстановки и близости линии фронта старались чаще быть вместе, в штабе СКВО, на командных пунктах и на квартире командующего войсками, где на одной половине жил и Кулик (правда, военный совет не всегда «ночевал» дома — в зависимости от обстановки). К тому же, например, со мной он встретился впервые. Во всяком случае, он вел себя здесь в отношении женщин осторожно, если не обманывал (во время наших отсутствий). Был такой случай, когда мы, члены военсовета, застали его в обществе двух женщин, возраст которых исключал, однако, подозрения и которых он отрекомендовал как своих старых знакомых времен Гражданской войны. Кроме того, один раз он уезжал куда-то против обыкновения без адъютанта, чему тогда не придалось значения. Вот и все, что известно. Но, судя по трепотне на скользкие темы, обвинение в развратном образе жизни имеет все основания».

Каково? Виновен, но ни одного факта, вину подтверждающего!

О систематических пьянках. Признать их — значило признать свое в них участие. Однако полностью отрицать употребление спиртного нельзя. Лучше признаться честно: «Вино к столу всегда подавалось — и при Кулике, и без Кулика, — говорить о пьянстве никак нельзя, да это и не было возможно, так как все время надо было работать, в любой час дня и ночи принимать ответственные оперативные решения, вести переговоры со штабами, с Москвой и т. д.

Ваше предупреждение лично Кулику по телефону, при чем я присутствовал, также не могло остаться без последствий».

Далее следуют два абзаца, взятые Двинским в скобки — вроде бы не имеющие отношения непосредственно к Кулику. Но если Иосиф Виссарионович пожелает, бывший помощник может сообщить ему такое, но только доверительно, разумеется.

«Товарищ Сталин! — предлагает вождю свои услуги ростовский партсекретарь. — В армии командиры дивизий, комиссары, начальники штабов дивизий живут не хуже членов военных советов армий, а при хозяйственных способностях и лучше. Я опасаюсь, что сейчас вследствие затишья на нашем участке фронта вино употребляется командирами больше, чем дозволительно.

Дело не в вине, если только храбро и умело сражаются, а в том, что это сопровождается иногда развратом и подает повод к разговорам о начальнике, является плохим примером. Особый отдел армии или фронта обязан был сообщить в центр о поведении, например, командующего у нас группой войск генерала Козлова, смелого командира, но скатившегося до безобразия. Если вам не сообщили, следует затребовать, т. к. излагать мне это вам даже неудобно».

Ну а дальше — дистанцирование от Кулика:

«Мы, работники 56-й армии периода октябрь — ноябрь прошлого года, слишком доверяли руководству Кулика, — кается Двинский. — И лишь позже поняли, что наказаны за сдачу Ростова уже тем, что за одержанную вскоре большую совместную победу, прогремевшую на весь мир, ни один наш генерал не получил отличия, хотя, по-моему, генералы — начальники авиации и артиллерии это заслужили: и авиация, и артиллерия как при обороне, так и при наступлении работали самоотверженно и с успехом (орден, полученный Ремезовым, дан ему отнюдь не за ростовскую битву). Очень неприятно в свете постановления ЦК, что пришлось познакомиться и общаться с Куликом, который оказался к тому же нечистоплотным. Как будто сам от него запачкался. Так могут подумать и другие, поскольку Кулик был в Ростове. Ростов и Дон имеют очень большое значение, вопросы Ростова — очень острые вопросы; здесь можно работать и воевать только при безусловной поддержке ЦК и авторитете в массах. В последнем приходится теперь усомниться, так как злопыхателей — после всех моих нажимов — более чем достаточно. Я задумался о своем, как говорят военные, соответствии. Успешно работать и бороться (тем более, когда враг в каких-нибудь 40 километрах) можно только с высоко поднятой головой, задачи здесь огромные, и я хотел бы, товарищ Сталин, иметь ваше суждение в той или другой форме. Это нужно не для меня как меня, а в интересах дела.

Секретарь Ростовского обкома ВКП(б)

Б. Двинский

22 февраля 1942 года.

Р. S. Скоро разлив рек, а леса так и нет. Б. Д.»

Вовремя засвидетельствовал свое неуважение к маршалу Кулику, теперь уже бывшему, секретарь Ростовского обкома. С лихвой компенсировал осторожность, проявленную в ответ на запрос Сталина. Тогда многое было неясно в судьбе маршала. Сейчас, после постановления ЦК, все стало на свои места.

Что же произошло с Куликом? Почему стало возможным топтать его имя?

Узелок 3. «Лишить звания маршала…»

В конце ноября 1941 года был арестован вице-адмирал Г. И. Левченко, командующий войсками Крыма.

25 января 1942 года Военная коллегия Верховного суда СССР осудила его на десять лет лишения свободы — «за оставление Керченского полуострова и г. Керчи». Однако через шесть дней Указом Президиума Верховного Совета СССР судимость с Левченко сняли и заменили посылкой на фронт с понижением в звании до капитана первого ранга. Должность ему дали обидно малую — командира Кронштадтской военно-морской базы. Сегодня мало кто знает, что Левченко в 1939–1942 годах одновременно являлся заместителем наркома Военно-Морского Флота. Впрочем, эту должность он вновь занял с 1944 года.

Передо мной подлинник записки наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии на имя И. В. Сталина от 26 января 1942 года. В правом углу — гриф «Совершенно секретно». Слева наискосок — рукописная резолюция:

«Т-щу Кулику. Прошу представить свои объяснения письменно. И. Сталин. 27. 1. 42 г.».

Воспроизвожу текст документа полностью:

«Государственный Комитет Обороны СССР

Товарищу СТАЛИНУ

При этом представляю протокол допроса арестованного Левченко Г. И. — бывшего командующего войсками Крыма.

Левченко признал себя виновным в том, что под влиянием фашистской пропаганды о непобедимости германской армии и мощи ее техники был настроен пораженчески, поддайся панике и, не организовав отпора врагу, вопреки приказу Ставки Верховного Главнокомандующего Красной Армии, — сдал противнику значительную часть территории Крыма с городом Керчь.

Кроме того, Левченко показал, что генерал-полковник Кузнецов своими действиями, выразившимися в последовательной сдаче Перекопско-Ишуньских позиций без оказания врагу серьезного сопротивления и, не организовав строительства обороны в глубину, — создал условия для захвата противником территории Крыма.

Маршал Кулик, являясь уполномоченным Государственного Комитета Обороны, как показывает Левченко, вместо принятия мер к обороне города Керчь, своими пораженческими настроениями и действиями способствовал сдаче врагу этого важного в стратегическом отношении города.

Следствие по делу Левченко закончено и дело передано на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда Союза СССР.

Народный комиссар внутренних дел СССР Л. Берия».

В соответствии с резолюцией Сталина маршал Кулик пишет на его имя пространную объяснительную. Она датирована 30 января 1942 года. Написана собственноручно Куликом, в его своеобразном стиле — симбиозе докладной записки с элементами беллетристики. Для доклада Сталину рукописный текст перепечатывался на пишущей машинке. В рукописном варианте первого письма Сталину Кулик делает ошибку — вместо ноября 1941 года неправильно указывает октябрь. В машинописной копии рукой Сталина октябрь исправлен на ноябрь.

Первое объяснение Кулика, я уже говорил, весьма пространно. Основные его идеи изложены в предыдущем разделе «Роковая поездка». Это был первый узелок, развязанный мной в захватившей меня теме. Поэтому нет смысла повторяться, обращусь лучше ко второй части объяснения, представляющей главный вывод всего письма.

Итак, квинтэссенция объяснительной записки Кулика на имя Сталина в связи с обвинениями, вытекающими из допроса арестованного адмирала Левченко по поводу сдачи Керчи:

«1) Когда я прибыл в гор. Керчь, ознакомился с обстановкой, лично объехал фронт, посмотрел действия своих войск и противника, я пришел к выводу, что отстоять Керчь и пристани этими войсками при создавшейся обстановке невозможно, т. к. господствующие высоты непосредственно над городом с юга, юго-запада, с запада и северо-запада уже были заняты противником, сам же город не укреплен. Взять обратно эти высоты, т. к. без овладения их немыслима оборона города и пристани, было невозможно этими войсками, они были настолько деморализованы, что не в состоянии были обороняться, а о наступлении этими войсками и речи не могло быть. Привести их в порядок под непосредственным воздействием противника, который нахально наступал, было невозможно. Нужно было бы, чтобы решить задачу удержать пристани, город и плацдарм для дальнейшего контрнаступления на Крым, минимум три стрелковые дивизии свежих.

Правильно было принято мной решение не дать добить остатки армии и ни в коем случае не отдать противнику артиллерии и вооружения, организованно переправить армию на Таманский полуостров и выполнить Вашу основную задачу не допустить противника овладеть Таманским полуостровом и выйти на Северный Кавказ. Эту задачу я и выполнил. Фактически с этого момента руководил остатками армии и организацией обороны на Таманском полуострове я, т. к. Левченко настолько раскис, что он не мог провести эту довольно серьезную работу довольно в сложной обстановке. Армия была переброшена, вооружение и артиллерия были спасены, и полностью разгромить армию противнику не удалось. Если некоторые «стратеги» считают, что удержанием гор. Керчи с гаванью прикрыто движение противника на Северный Кавказ, т. е. на Таманский полуостров, то они глубоко ошибаются и не понимают обстановки. Когда противник занял Керченскую крепость, он мог переправляться на Тулузскую косу (так в тексте. Правильно коса Тузла. — Н. 3.) и занять южный отрог Таманского полуострова, а это равноценно занятию всего Таманского полуострова и окружению гор. Керчь. Поэтому с теми силами, которыми мы располагали, решать две задачи было не в силах, т. е. удержать Керчь с гаванью и плотно занять Таманский полуостров. Несмотря на то, что я взял без Вашего разрешения 12-ю стрелковую бригаду и один стрелковый батальон с запасного полка, этих сил хватило только для занятия обороны на Таманском полуострове.

2) Если дающие это показание и составители этого письма называют правильную мою оценку обстановки, а исходя с оценки обстановки и правильное мое решение паникерским пораженческим и даже преступным, то я не виновен в том, что они не понимают самых элементарных познаний в военном деле. Нужно было бы им усвоить, что самое главное преступление делает командир, если он отдает войскам заведомо невыполнимый приказ, войска его выполнить не в силах, гибнут сами, а приказ так и остается невыполненным. В отношении же моей личной трусости я даже до сих пор не знал, что я трус, хотя воюю уже шестую войну в своей жизни. У меня к Вам, товарищ Сталин, одна просьба: прикомандируйте тех, кто называет меня трусом. Пусть они побудут при мне несколько боев и убедятся, кто из нас трус.

3) Я не знаю, почему довели до такого состояния армию, в каком я ее встретил, но я считаю, что руководить армией Левченко не мог, так как он совершенно ничего не понимал в сухопутной армии. Он представлял из себя раскисшего политрука, много говорящего, но никто его не слушал. Его назначение командующим была большая ошибка.

4) В отношении т. Батова, я его знаю более 10 лет, лично наблюдал его в боях в Испании, где он хорошо действовал, наблюдал его, когда он командовал 13-м корпусом против финнов. В финскую войну он также руководил хорошо. Он хорошо подготовленный командир, боевой, с большой силой воли. Когда я начал выяснять причину, почему он не взял на себя главную роль по командованию, мне говорили, что Левченко вмешивался и мешал ему командовать».

Ни на машинописной копии, с которой знакомился Сталин, ни на рукописном оригинале письма Кулика никаких резолюций, поручений и пометок, кроме исправления рукой вождя октября на ноябрь, нет. Для него, очевидно, вопрос был уже ясен.

Можно только догадываться, что происходило с Куликом в этот промежуток — с 30 января по 6 февраля 1942 года. Надеялся ли он на понимание со стороны Сталина? Увы, объяснения маршала мало что изменили в его судьбе. И все же гром, грянувший над головой Кулика 6 февраля, был неожиданно раскатистый. Кулик, безусловно, понимал, что легким испугом не отделается, но такого страшного удара не ожидал.

Постановление Государственного Комитета Обороны от 6 февраля 1942 года, снабженное грифом «Сов. секретно», озаглавлено коротко и грозно: «О тов. Кулике». В нем пять пунктов:

«1. Государственный Комитет Обороны устанавливает, что т. Кулик был обязан в своих действиях по обороне Керчи и Керченского района руководствоваться следующими приказами Ставки Верховного Главного Командования:

а) «Главной задачей Черноморского флота считать активную оборону Севастополя и Керченского полуострова всеми силами» (приказ Ставки за подписью тт. Сталина, Шапошникова и Кузнецова — Наркомвоенмора — от 7 ноября 1941 года).

б) «Удерживать Керчь во что бы то ни стало и не дать противнику занять этот район» (приказ от 14 ноября 1941 года за подписью т. Шапошникова, данный по распоряжению тов. Сталина).

2. Вместо честного и безусловного выполнения этих приказов Ставки и принятия на месте решительных мер против пораженческих настроений и пораженческого поведения командования Крымских войск тов. Кулик в нарушение приказа Ставки и своего воинского долга санкционировал сдачу Керчи противнику и своим паникерским поведением в Керчи только усилил пораженческие настроения и деморализацию в среде Командования Крымских войск.

3. Попытка т. Кулика оправдать самовольную сдачу Керчи необходимостью спасти находившиеся на Керченском полуострове вооружение и технику только подтверждают, что т. Кулик не ставил задачи обороны Керчи во что бы то ни стало, а сознательно шел на нарушение приказа Ставки и своим паникерским поведением облегчил врагу временный захват Керчи и Керченского полуострова.

4. Государственный Комитет Обороны считает, что такое поведение т. Кулика не случайно, так как такое пораженческое поведение имело место также при самовольной сдаче Ростова без санкции Ставки и вопреки приказу Ставки».

И, наконец, самый страшный, пятый пункт:

«На основании всего сказанного, Государственный Комитет Обороны постановляет привлечь к суду маршала Кулика и передать его дело на рассмотрение прокурора СССР. Состав суда определить особо».

Документ подписан председателем Государственного Комитета Обороны И. Сталиным.

Потрясенный, ошеломленный донельзя Кулик в отчаянии обращается с личным письмом к вождю. Оно датировано 8 февраля. Что ни строчка — то крик души, последняя попытка оправдаться, отвести от головы безжалостно занесенный меч.

«Т. Сталин! Проработав еще раз в деталях весь материал и документы, которые я знал, и даже те, которые я не знал по сдаче г. Керчи и перевоза остатков 51-й армии на Таманский полуостров, — кается Кулик в напрасной надежде на милость вождя, — считаю себя виноватым в том, что я нарушил приказ Ставки и без Вашего разрешения сдал город Керчь противнику.

Я считаю, что моя вина в тысячу раз усугубляется в том, что я не оправдал Вашего доверия ко мне.

Я Вам лично, т. Сталин, обязан в моем росте. Вы с меня, с бывшего крестьянского парня в прошлом, вырастили в политическом отношении большевика и даже оказали самое большое доверие, что может быть в нашей стране, это ввели в состав ЦК ВКП.

В военном отношении я дорос до самого большого звания в Красной Армии — Маршала Советского Союза. Весь мой рост, я еще раз повторяю, был под Вашим личным руководством, начиная с 1918 года, поэтому я и считаю, что моя вина в тысячу раз усугубляется. Все то доверие, которое Вы мне оказывали долгие годы, я не оправдал невыполнением Вашего приказа. Поверьте, т. Сталин, что это я сделал не по злому умыслу и не потому, чтобы игнорировать Ваш приказ, нет, а потому, что мне на месте казалось, что я не смогу дать генеральный бой на Керченском полуострове и потопить противника в проливе, не допустив его на Таманский полуостров.

Правда, докладываю Вам, что там была исключительно тяжелая обстановка и быстро меняющаяся и, к моему сожалению, когда я приехал в г. Керчь, не работала связь с Москвой, и мы только связались через сутки после принятия моего решения на отход. В этот момент было в Керчи 11 400 человек, из них дралось не более 2500–3000 штыков, да плюс артиллеристы, остальные представляли из себя сброд специалистов, тыловиков, дезертиров и более 20 000 человек уже было переправлено на Тамань, неуправляемая масса, которую мы впоследствии ловили и организовывали.

Изучая сейчас в деталях Ваш приказ — активно оборонять Керченский полуостров, — я только сейчас понял, что в нем был заложен большой стратегический план контрнаступления, кроме политического значения г. Керчи.

Т. Сталин, я не хочу оправдать свою тяжелую вину перед ЦК ВКП и лично перед Вами — вышесказанной мною сложившейся обстановкой, — но только прошу мне поверить, что у меня даже и в мыслях не было игнорировать Ваш приказ».

Далее следует описание положения, сложившегося в Керчи, и мер, которые предпринимал Кулик для изменения обстановки в свою пользу. Эта картина читателям уже известна, поэтому процитирую только концовку:

«Т. Сталин! Я сознаю, что я сделал очень тяжелое преступление перед ЦК ВКП и лично перед Вами, нарушив приказ Ставки, и не оправдал доверия ЦК ВКП и лично Вашего.

Прошу ЦК ВКП и лично Вас, т. Сталин, простить мне мое преступление, и даю честное слово большевика, что я больше никогда не нарушу приказа и указания ЦК ВКП и лично Ваши, а также прошу Вас, т. Сталин, дать мне возможность искупить мою тягчайшую вину перед партией и лично перед Вами, поручить мне в боевой обстановке самую ответственную боевую задачу — я ее выполню».

На первой странице машинописной копии личного послания проштрафившегося маршала имеется резолюция: «Т-щу Бочкову (для сведения). И. Сталин». Бочков в ту пору был прокурором СССР. Вождь не принял во внимание чистосердечное раскаяние одного из своих маршалов. Ему был уготован горький жребий.

Через день, 10 февраля, В. Бочков адресует Сталину следующий документ под грифом «Сов. секретно».

«Докладываю, — говорится в короткой прокурорской записке, — что расследование по делу Маршала Советского Союза КУЛИКА Григория Ивановича закончено.

Расследованием установлено, что КУЛИК Г. И., будучи уполномоченным Ставки Верховного Главного Командования по обороне города Керчи и ее района и имея приказ об оказании помощи командованию Крымских войск, организации активной обороны Керченского полуострова и несдачи его противнику, не выполнил приказа Ставки, чем нарушил свой воинский долг, самовольно санкционировав эвакуацию войск из города Керчи и полуострова и оставления их противнику.

Маршал КУЛИК Г. И. виновным себя признал и привлечен к ответственности по ст. 193-21 п. «б» Уголовного кодекса РСФСР.

Представляя при этом обвинительное заключение по делу, прошу распоряжения о назначении состава суда и указаний о порядке слушания дела.

Приложение: копия обвинительного заключения».

«Докладываю, что расследование по делу Маршала Советского Союза КУЛИК Григория Ивановича закончено…» Вот это темпы! 6 февраля выходит постановление ГКО о передаче дела в прокуратуру, а уже через три дня обвинительное заключение готово.

Не правда ли, интересно хоть одним глазком взглянуть на сей уникальный документ, полвека бывший недоступным историкам?

Вот он, передо мной. Две странички машинописного текста. «Обвинительное заключение по делу КУЛИКА Григория Ивановича». Воспроизвожу его полностью:

«В ночь на 10 ноября 1941 года Маршалу Советского Союза КУЛИКУ Г. И. Ставкой Верховного Главного Командования было приказано вылететь в район Керчи, оказать там практическую помощь командованию Крымских войск (Керченское направление) и обеспечить выполнение приказа Ставки от 7. XI. 1941 г. об организации активной обороны Керченского полуострова всеми силами и несдаче его противнику.

В Керчь Маршал КУЛИК Г. И. прибыл днем 12 ноября, застав панику в городе и полное отсутствие руководства боевыми операциями и управления войсками. Вместо организации обороны и насаждения жесткой дисциплины в войсках, а также вместо упорядочения руководства и управления ими — он без ведома и разрешения Ставка отдал приказание об эвакуации войск в течение двух суток и оставлении Керчи и ее района противнику.

Это преступное распоряжение грубейшим образом нарушало приказ Ставки, для проведения которого в жизнь Маршал КУЛИК Г. И. и был послан.

Прямой обязанностью и воинским долгом Маршала КУЛИКА Г. И. было принятие решительных мер по наведению порядка и ликвидации паники, организации из разрозненных групп военнослужащих подразделений и частей и внедрение в них необходимой дисциплины. Беспощадная ликвидация пораженческих настроений. Однако в этом направлении Маршалом КУЛИКОМ Г. И. ничего сделано не было. Больше того, своим распоряжением об эвакуации и своим паникерским поведением в Керчи он усилил пораженческие настроения и деморализацию среди войск и их командования.

Привлеченный к следствию в качестве обвиняемого Маршал КУЛИК Г. И. в нарушении воинского долга и приказа Ставки виновным себя признал полностью, показав:

«Я превысил свои права и без ведома и санкции Ставки, вместо организации обороны, принял решение об эвакуации Керчи и ее района.

По существу, это является нарушением с моей стороны воинского долга».

Отрицая, что сделано это в результате панических настроений, Маршал КУЛИК пытался объяснить эвакуацию Керчи и ее района тем, что приказ Ставки об обороне был основан на неправильной информации командующего войсками ЛЕВЧЕНКО, который якобы не донес Ставке о действительном состоянии войск, которые были измотаны, имели большие потери и не могли сопротивляться. Что положение, таким образом, с обороной Керчи и ее района было явно безнадежно и поэтому он, КУЛИК, хотя и не выполнил приказ Ставки, но это лишь формальный момент, так как обстановка вынуждала к принятию якобы единственно правильного решения об отходе, а не обороне, что он и сделал.

Эти объяснения КУЛИКА Г. И., однако, не нашли подтверждения, так:

а) допросом бывш. командующего крымских войск ЛЕВЧЕНКО установлено, что, прибыв в Керчь, Маршал КУЛИК Г. И. совершенно и не ставил задачи по обороне, а сразу же отдал приказ об эвакуации, дав на нее срок двое суток, хотя командование войск до приезда КУЛИКА Г. И. и не ставило вопроса об общем отступлении с полуострова;

б) документами Генштаба (шифртелеграмма Левченко) установлено, что он объективно доносил Ставке о положении в войсках.

Ставка 14 и 15 ноября 1941 года приказывала: «Удержать Керчь во что бы то ни стало и не дать противнику занять этот район».

Этот приказ Маршал КУЛИК Г. И. получил, но игнорировал его, так как, распорядившись 12. XI. 41 г. об эвакуации, он и после получения приказа Ставки от 14 и 15 числа, не отменил своего незаконного и самовольного распоряжения, хотя было еще не поздно, так как Керчь была в наших руках.

Дополнительно допрошенный 9. 2. 1942 г. Маршал КУЛИК Г. И. под тяжестью этих фактов вынужден был признать, что он не только не выполнил приказа Ставки об обороне Керчи и ее района, но и не ставил себе даже этой задачи и, прибыв на место, сразу же отдал распоряжение об эвакуации, ничего не изменив в той обстановке, которая была в Керчи до него.

«Был ли план обороны у командования (Левченко, Батов), я не знаю, об этом я их не спрашивал. Прибыв в Керчь, я сразу же принял решение на отход… Я объективно ничего не изменил в создавшейся там обстановке».

На основании изложенного — ОБВИНЯЕТСЯ И ПОДЛЕЖИТ ПРЕДАНИЮ СУДУ:

КУЛИК Григорий Иванович, рождения 1890 года, уроженец хутора Куликовка, Пасковецкого района, Полтавской области, УССР, член ВКП(б) с 1917 г., Герой и Маршал Советского Союза, заместитель Народного Комиссара Обороны СССР, депутат Верховного Совета СССР, член ЦК ВКП(б) —

в том, что, будучи уполномоченным Ставки Верховного Главного Командования по обороне Керчи и Керченского района и имея приказ организовать активную оборону этих районов и не сдавать их противнику, преступно отнесся к выполнению возложенных на него задач и, прибыв 12.Xl.41 г. в Керчь, вместо организации обороны и оказания сопротивления противнику, самовольно и незаконно санкционировал эвакуацию Керчи и ее района и сдачу их противнику, не использовав имеющихся сил и средств для обороны, т. е. в преступлении, предусмотренном ст. 193-21 п. «б» Уголовного кодекса РСФСР.

Составлено в г. Москве, февраля «10» дня 1942 г. Прокурор Союза ССР В. Бочков».

Спустя три дня постановлением ГКО в состав суда по делу Кулика были назначены: В. Ульрих (председатель), П. Артемьев, Е. Щаденко (члены суда). А еще через три дня, 16 февраля. Специальным присутствием Верховного суда СССР Г. И. Кулик был приговорен к лишению званий Маршала Советского Союза и Героя Советского Союза, а также всех государственных наград.

18 февраля бывший маршал обращается в очередной раз с посланием на имя Сталина. Признав себя виновным в сдаче Керчи и Ростова, он, однако, категорически отмел предъявленные обвинения в давнишних связях с немцами, а также во вредительстве с тридцатых годов, когда занимался вопросами вооружения Красной Армии. К этому письму я еще вернусь, когда приступлю к рассказу о деятельности Кулика на посту заместителя наркома обороны в предвоенный период, а сейчас не могу обойти молчанием еще одно отчаянное послание на имя Сталина. Вызвано оно постановлением Пленума ЦК ВКП(б) «О Кулике Г. И.». В архиве ЦК КПСС этот документ датирован 24 февраля 1942 года, хотя включен в протокол январского (1944 г.) Пленума ЦК ВКП(б).

Речь идет о постановлении Политбюро ЦК «О Кулике Г. И.», принятом 19 февраля, переданном на голосование членам и кандидатам в члены ЦК и оформленном как решение пленума. Этот строго секретный документ теперь можно публиковать в открытой печати, что я и делаю.

«Утвердить следующее постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 19 февраля 1942 года:

«Член ЦК ВКП(б) Маршал Советского Союза и зам. наркома обороны Кулик Г. И., являясь уполномоченным Ставки Верховного Главного Командования по Керченскому направлению, вместо честного и безусловного выполнения приказа Ставки от 7 ноября 1941 г. об активной обороне Севастополя и Керченского полуострова всеми силами и приказа Ставки от 14 ноября 1941 г. «удержать Керчь во что бы то ни стало и не дать противнику занять этот район», самовольно, в нарушение приказов Ставки и своего воинского долга, отдал 12 ноября 1942 года преступное распоряжение об эвакуации из Керчи в течение двух суток всех войск и оставлении Керченского района противнику, в результате чего и была сдана Керчь 15 ноября 1941 года.

Кулик, по прибытии 10 ноября 1941 года в Керчь (так в тексте. На самом деле Кулик прибыл в г. Керчь 12 ноября 1941 года. — Н. 3.), не только не принял на месте решительных мер против пораженческих настроений и пораженческого поведения командования Крымских войск, но своим пораженческим поведением в Керчи только усилил пораженческие настроения и деморализацию в среде командования Крымских войск.

Такое поведение Кулика не случайно, так как аналогичное его пораженческое поведение имело место также при самовольной сдаче в ноябре 1941 года гор. Ростова, без санкций Ставки и вопреки приказу Ставки.

За все эти преступные действия Государственный Комитет Обороны отдал Кулика Г. И. под суд. Специальное присутствие Верховного суда СССР установило виновность Кулика Г. И. в самовольной сдаче Керчи в ноябре 1941 года, вопреки приказам Ставки, в преступном нарушении им своего воинского долга, во внесении деморализации в войска Керченского направления. Кулик Г. И. признал себя виновным в предъявленных ему судом обвинениях. Суд приговорил лишить Кулика Г. И. званий Маршала и Героя Советского Союза, а также лишить его орденов Союза ССР и медали «XX лет РККА». Кулик Г. И. обратился в Президиум Верховного Совета СССР с просьбой об отмене приговора. Президиум отклонил просьбу Кулика Г. И.

Кроме того, ЦК ВКП(б) стали известны также факты, что Кулик во время пребывания на фронте систематически пьянствовал, вел развратный образ жизни и, злоупотребляя званием Маршала Советского Союза и зам. наркома обороны, занимался самоснабжением и расхищением государственной собственности, растрачивая сотни тысяч рублей из средств государства.

В силу этого Политбюро ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Исключить Кулика Г. И. из состава членов ЦК ВКП(б).

2. Снять Кулика Г. И. с поста зам. наркома обороны Союза ССР».

Получив проект этого постановления. Кулик — о, наивный! — не зная, что предложенный текст был принят Политбюро без изменений еще 19 февраля, спустя три дня снова обращается к Сталину, пытаясь доказать, что в документе не совсем правильно указано в отношении его виновности в сдаче Керчи.

«Я признал на суде и признаю сейчас, — тщетно надеется на справедливость Кулик, — что я виновен в отношении нарушения выполнения приказа, но не в нарушении воинского долга в отношении Родины. Все то, что возможно было сделать в тех условиях и с теми силами, которые я застал в г. Керчь, я сделал. Все силы, которые были способны драться, вели в очень тяжелой обстановке жестокий бой при минимум троекратном превосходстве противника, причем в тактически невыгодных условиях, т. к. противник захватил командные высоты над городом и своим прицельным огнем наносил тяжелые потери нашим войскам.

Мы пытались взять главную высоту, господствующую над городом — наше наступление было отбито. Мы могли только продержаться 3 дня и мною было доложено Ставке 14.10.41 г. через дежурного генерала обстановка, что мы сможем продержаться еще сутки. Я просил доложить т. Шапошникову и Вам лично и сказал, что я жду у аппарата ответа. Я получил ответ только 16.10.41. Прошу телеграмму прочесть, где т. Шапошников указывал план перевоза техники, артиллерии на Тамань, а стрелковые части оставить на восточном берегу Керченского полуострова. Этой директивой фактически была санкционирована сдача г. Керчи. Оставить стрелковые части на восточном берегу Керченского полуострова было невозможно, т. к. мы уже перешли, а главное, что главные прикрывающие силы 2-го полка 302-й дивизии понесли потери за 4–3 дня боя и у них осталось в одном полку 15–18 процентов, а во втором 25–30 процентов активных штыков, других сил у нас не было. Я просил следствие и суд допросить командиров, которые дрались, мне было отказано. Суд же происходил на основе материалов, директив Ставки, показаний Левченко и карательных органов.

Тов. Сталин! Я не хочу здесь умалить свою вину в невыполнении приказа Ставки, но я хочу, чтобы постановление ЦК ВКП(б) правильно отразило мою виновность. В проекте говорится, что я своим пораженческим поведением в г. Керчи и Ростове усилил пораженческое настроение армии и деморализовал ее в среде командования. Это неправильно. Никто никогда не видел и не слыхал от меня упаднического настроения ни слова. Пусть хоть один человек из этих обеих армий скажет, что я проявил трусость или паникерство. Это сплошная выдумка от начала до конца.

2) В отношении Ростовской операции: я просил, чтобы прокурор разобрал этот вопрос, т. к. в постановлении Комитета Обороны меня обвиняют также в сдаче Ростова. Я просил т. Бочкова допросить военный совет 56-й армии, командиров и комиссаров дивизий, он отказался. Сказал, что никакого обвинения юридически мне предъявить не может.

Тов. Сталин! Я Вас убедительно прошу разобрать Ростовскую операцию только обязательно с допросом военного совета 56-й армии, командиров и комиссаров дивизий. Вы тогда убедитесь, кто же разбил группу Клейста. Это сделала 56-я армия, а не Южный фронт».

Южным фронтом в ту пору командовал маршал Буденный — соратник и давнишний, еще со времен Гражданской войны, приятель Кулика. Но, видно, фортуна совсем отвернулась от незадачливого старого артиллериста.

Напрасно в отчаянии взывал он к общему знакомцу и покровителю, которому сильно помог когда-то в обороне Царицына, после чего за Сталиным прочно утвердилась слава человека, которому в критические моменты сопутствовал боевой успех. Ленин и посылал Иосифа Виссарионовича на труднейшие фронты, зная, что тот остановит бегущих, наладит крепкую оборону, а затем и разобьет противника.

Но старое забывается быстро. Прежняя дружба отступила на задний план. Нужно было проявить твердость, показать, что Сталин не остановится ни перед чем, не пощадит даже самых близких соратников. Пусть об этом хорошенько задумаются в армиях, корпусах, дивизиях, полках, батальонах. Ни шагу назад!

«3) Относительно предъявленного мне обвинения в пьянстве систематическом и развратном образе жизни, — безучастным взглядом скользил, наверное, по машинописной копии Сталин, — это гнуснейшая интрига.

Когда Вы позвонили мне в гор. Ростов по этому вопросу, я просил Вас расследовать эту провокацию, направленную против меня. В гор. Ростове мы жили все коммуной в одной квартире с военным советом, нашими адъютантами и охраной. Прошу допросить этих лиц. В Краснодаре я был около 3 дней, жил в даче крайкома (так в тексте. — Н. 3.), всегда обедал и ужинал вместе с секретарем обкома и председателем крайисполкома. Прошу также допросить, что я там делал.

В Тамани жил 6 дней у колхозника, где находился со мной председатель Краснодарского крайисполкома т. Тюляев. Прошу допросить этих лиц, чтобы избегнуть позорного провокационного обвинения.

3) (По логике, это должен быть четвертый пункт. Но в тексте — опять 3. — Н. 3.) В отношении злоупотребления званием маршала и зам. наркома обороны, о самоснабжении и расхищении государственной собственности докладываю. В Ростове мы жили все вместе с военным советом армии, охраной, адъютантами, и питался с одной кухни. Питание организовывал интендант 56-й армии, прошу его допросить. В Краснодаре организовывал питание крайисполком. В Тамани организовывал питание начальник тыла Дунайской флотилии, прошу их допросить, какие я давал распоряжения. Они сами меня питали. Я посылал продукты, главным образом фрукты, в Свердловск, мне дали в Краснодаре. В отношении снабжения моего вагона: я просил снабдить крайисполком Краснодара, а вино и фрукты мне прислали из Грузии товарищи. Никаких моих злоупотреблений по превышению власти в этом отношении никогда не было.

В соответствии с этим прошу учесть мои доводы в решении ЦК ВКП(б)».

Не учли. 2 марта 1942 года народный комиссар обороны СССР И. Сталин продиктовал следующий приказ:

Кулик Г. И., бывший маршал, Герой Советского Союза и заместитель наркома обороны, будучи в ноябре 1941 г. уполномоченным Ставки Верховного Главнокомандования по Керченскому направлению, вместо честного и добросовестного выполнения приказа Ставки «удержать Керчь во что бы то ни стало и не дать противнику занять этот район», самовольно, в нарушение приказа Ставки и своего воинского долга без предупреждения Ставки отдал 12 ноября 1941 г. преступное распоряжение об эвакуации из Керчи в течение двух суток всех войск и оставлении Керченского района противнику, в результате чего и была сдана Керчь 15 ноября 1941 года.

Кулик по прибытии 12 ноября 1941 году в г. Керчь, не только не принял на месте решительных мер против панических настроении командования крымских войск, но своим пораженческим поведением в Керчи только усилил панику и деморализацию в среде командования крымских войск.

Такое поведение Кулика не случайно, так как аналогичное его пораженческое поведение имело место также при самовольной сдаче в ноябре 1941 года Ростова, без санкции Ставки и вопреки приказу Ставки.

Кроме того, как установлено, Кулик во время пребывания на фронте систематически пьянствовал, вел развратный образ жизни и злоупотреблял званием Маршала Советского Союза и зам. наркома обороны, занимался самоснабжением и расхищением государственной собственности, растрачивая сотни тысяч рублей на пьянки из средств государства и внося разложение в ряды нашего начсостава.

Кулик Г. И., допустив в ноябре 1941 года самовольную сдачу противнику городов Керчи и Ростова, нарушил военную присягу, забыл свой воинский долг и нанес серьезный ущерб делу обороны страны. Дальнейшие боевые события на Южном и Крымском фронтах, когда в результате умелых и решительных действий наших войск Ростов и Керчь вскоре все же были отбиты у противника, со всей очевидностью доказали, что имелась полная возможность отстоять эти города и не сдавать их врагу. Преступление Кулика заключается в том, что он никак не использовал имеющихся возможностей по защите Керчи и Ростова, не организовал их оборону и вел себя как трус, перепуганный немцами, как пораженец, потерявший перспективу и не верящий в нашу победу над немецкими захватчиками.

За все эти преступные действия Государственный Комитет Обороны отдал Кулика Г. И. под суд.

Специальное присутствие Верховного суда СССР установило виновность Кулика Г. И. в предъявленных ему обвинениях. На суде Кулик Г. И. признал себя виновным.

Верховный суд 16 февраля 1942 г. приговорил лишить Кулика Г. И. званий Маршала и Героя Советского Союза, а также лишить его орденов Союза ССР и медали «XX лет РККА».

Кулик Г. И. обратился в Президиум Верховного Совета СССР с просьбой об отмене приговора. Президиум отклонил просьбу Кулика Г. И. и 19 февраля 1942 г. вынес следующее постановление: «В соответствии с приговором Специального присутствия Верховного суда СССР лишить Кулика Г. И. воинского звания «Маршал Советского Союза», звания Героя Советского Союза, трех орденов Ленина, трех орденов Красного Знамени и юбилейной медали «XX лет РККА».

На основании изложенного Центральный Комитет ВКП(6) исключил Кулика Г. И. из состава членов ЦК ВКП(б) и снял его с поста зам. наркома.

Предупреждаю, что и впредь будут приниматься решительные меры в отношении тех командиров и начальников, невзирая на лица и заслуги в прошлом, которые не выполняют или недобросовестно выполняют приказы командования, проявляют трусость, деморализуют войска своими пораженческими настроениями и, будучи запуганы немцами, сеют панику и подрывают веру в нашу победу над немецкими захватчиками.

Настоящий приказ довести до военных советов Западного и Юго-Западного направлений, военных советов фронтов, армий и округов.

Народный комиссар обороны И. Сталин».

Теперь мы знаем, что в действительности произошло в Керчи и Ростове, почему поездка в эти города стала для Кулика крахом его военной карьеры. Знаем не по слухам и домыслам, а по первоисточникам, уникальнейшим документам, предназначенным для высших лиц в государстве.

А сейчас из краев солнечных и благодатных обратим свой взор на промозглый и дождливый северо-запад России, посмотрим, какие события разворачивались там двумя месяцами раньше, попытаемся разобраться в причинах неудачи, свалившейся на голову Кулика под Ленинградом в сентябре 1941 года.

Немцам удалось полностью блокировать город на Неве к 8 сентября, когда они перерезали последнюю сухопутную коммуникацию, захватив Шлиссельбург. Об обстановке, царившей в штабе Ленинградского фронта, хорошо известно по многим книгам. Александр Верт, например, приводит такую деталь: командующий фронтом Маршал Советского Союза Ворошилов, потрясенный катастрофой, собирался на передовую во главе стрелкового батальона, чтобы погибнуть в бою. В войсках — растерянность и неразбериха.

Более или менее стабильно держалась 54-я армия. Хотя противнику удалось оттеснить ее от основных сил Ленинградского фронта, она не позволила немецким войскам двинуться далее на восток и даже остановила их на рубеже Липки — Рабочий поселок № 8 — Гайтолово.

Это была необычная войсковая единица. Командовал ею Маршал Советского Союза Кулик. Небывалый прецедент: военачальникам подобного калибра меньше чем фронт обычно не давали. Правда, 54-я состояла не из трех дивизии, как все армии, а из восьми. К тому же имела сильные вспомогательные части.

Сталин, разгневанный военными неудачами посланного командовать Северо-Западным направлением Ворошилова, с надеждой воспринял известие о стойкости Кулика. Вождя осеняет идея о деблокировании Ленинграда силами армии Кулика и одновременным контрнаступлением Ленинградского фронта. Кулик должен ударить по врагу с востока, Ворошилов — ему навстречу. Вот только сумеет ли Клим правильно распорядиться 54-й армией? Предыдущие события показали, что Кулик действовал решительнее, смелее.

И тогда Сталин принимает решение: армию Кулика вывести из подчинения Ленинградскому фронту и переподчинить ее непосредственно Ставке Верховного главнокомандования. Стало совершенно очевидно, что Ворошилов с задачей не справится, его необходимо заменить. Выбор пал на Жукова.

Утром 10 сентября Жуков вылетел в Ленинград с запиской Сталина: товарищу Ворошилову сдать дела фронта, товарищу Жукову принять Ленинградский фронт в течение 24 часов с часа прибытия в Ленинград. Рассказывают, что, прочитав записку, Ворошилов побледнел: ему предписывалось возвратиться в Москву. Как мы знаем, после Ленинграда Климент Ефремович больше не командовал фронтами. Его военная звезда закатилась навсегда. Такая же участь постигла и другого маршала — Буденного. Но об этом немного позже.

Итак, оборону Ленинграда возглавил генерал армии Жуков. В ряду мер, направленных на срыв плана противника по овладению городом, он правильно вычленил задачу более активной увязки действий войск фронта с действиями 54-й армии Кулика. О чем и сообщил в телеграфном разговоре Шапошникову 14 сентября. Одновременно попросил подкрепить Кулика двумя-тремя дивизиями — «чтобы он мог нанести мощный удар».

По мнению Жукова, это была бы самая лучшая помощь фронту в создавшейся обстановке.

Выслушав нового командующего фронтом, Шапошников согласился, что центр внимания после ликвидации Красносельского выступа должен быть сосредоточен на взаимодействии с Куликом.

Жуков начал срочно искать район прорыва блокады. Больше всего, на его взгляд, для этой цели подходил Мгинский выступ, захваченный противником. Ширина его составляла всего 15–20 километров. Местность была лесистая и заболоченная, с обширными участками торфяных разработок. Небольшие высоты господствовали над окружающей равниной и могли быть отлично приспособлены для прочной и эффективной обороны. Именно сюда и обращались взоры посланца Сталина, как к наиболее благоприятному участку прорыва блокады.

Жуков впоследствии признавал, что Ставка основной упор делала на деблокирование Ленинграда ударами армии Кулика с востока. В мемуарах Георгия Константиновича можно найти свидетельства того, что Шапошников просил командующего фронтом выделить войска для встречных действий. Но разве мог самолюбивый Жуков согласиться на второстепенную роль, отдать лавры победителя другому военачальнику, хотя бы и маршалу? Полководческая звезда талантливого генерала Жукова еще только всходила.

Будучи в преклонном возрасте и находясь на покое, он так охарактеризовал свои тогдашние действия: «К сожалению, фронт не мог этого сделать, поскольку все, что было возможно, мы уже бросили на главное направление и снять оттуда какие-нибудь войска означало бы сдать город врагу. Поэтому было решено наступать навстречу 54-й армии всего одной дивизией и бригадой Невской оперативной группы».

Можно представить ярость Кулика, когда он узнал, что Жуков двинул навстречу ему только одну стрелковую дивизию да неукомплектованную бригаду. Под Невской Дубровкой этим частям предстояло форсировать полноводную Неву, ширина которой составляла до 800 метров, под сплошным огнем противника, затем атаковать врага, действуя через болота и лес. Задача не просто тяжелая, а, можно сказать, непосильная.

Не хотел генерал Жуков делиться лаврами победителя ни с кем! Но и Кулик сам себе на уме: маршал и герой, пять войн за спиной, негоже выглядывать из-за чужой спины. У обоих взыграли амбиции, никто не хотел уступить пальму первенства. В результате — холодок отчуждения, отсутствие взаимопонимания, напряженность и настороженность в отношениях. Не нашли взаимопонимания командующие — не удалось решить вопросы взаимодействия войск.

О том, что подлинные причины неудачной попытки деблокирования Ленинграда кроются в непомерной гордыне и честолюбии обоих военачальников, свидетельствует сохранившаяся в архиве Министерства обороны СССР запись телеграфных переговоров Кулика с Жуковым в ночь на 15 сентября 1941 года.

У аппарата Кулик. — У аппарата Жуков

ЖУКОВ. Приветствую тебя, Григорий Иванович! Тебе известно о моем прибытии на смену Ворошилову? Я бы хотел, чтобы у нас с тобой побыстрее закипела работа по очистке территории, на которой мы могли бы пожать друг другу руки и организовать тыл Ленинградского фронта. Прошу коротко доложить об обстановке. В свою очередь хочу проинформировать, что делается под Ленинградом.

(«Прошу коротко доложить об обстановке…» А ведь Кулик был в то время зам. наркома обороны — от этой должности его никто не освобождал. Да и званием повыше. Кто кому должен был докладывать?)

Информация Жукова — в его стиле:

Первое. Противник, захватив Красное Село, ведет бешеные атаки на Пулково, в направлении Лигово. Другой очаг юго-восточнее Слуцка — район Федоровское. Из этого района противник ведет наступление восемью полками общим направлением на г. Пушкин с целью соединения в районе г. Пушкин — Пулково.

Второе. На остальных участках фронта обстановка прежняя… Южная группа Астанина в составе четырех дивизий принимает меры к выходу из окружения.

Третье. На всех участках фронта организуем активные действия. Возлагаем большие надежды на тебя. У меня пока все. Прошу коротко сообщить обстановку на твоем участке.

КУЛИК. Здравия желаю, Георгий Константинович! Очень рад с тобой вместе выполнять почетную задачу по освобождению Ленинграда. Также жду с нетерпением момента встречи.

(Какова выдержка, а? И бровью не повел старый служака, не подал вида, что обижен таким обращением гордого генерала!)

Обстановка у меня следующая.

Первое. В течение последних двух-трех дней я веду бой на своем левом фланге в районе Вороново, то есть на левом фланге группировки, которая идет на соединение с тобой. Противник сосредоточил против основной моей группировки за последние два-три дня следующие дивизии. Буду передавать по полкам, так как хочу знать, нет ли остальных полков против твоего фронта. Начну справа: в районе Рабочий поселок № 1 появился 424-й полк 126-й пехотной дивизии, ранее не присутствовавший на моем фронте. Остальных полков этой дивизии нет. Или они в Шлиссельбурге, или по Неве и действуют на запад против тебя, или в резерве в районе Шлиссельбурга.

Второе. В районе Синявино и южнее действует 20-я мотодивизия, вместе с ней отмечены танки 12-й танковой дивизии.

Третье. На фронте Сиголово — Турышкино развернулась 21-я пехотная дивизия. Совместно с ней в этом же районе действует 5-я танковая дивизия в направлении Славянка — Вороново. В течение последних трех дней идет усиленная переброска из района Любань на Шипки — Турышкино — Сологубовка мотомехчастей и танков. Сегодня в 16.30 замечено выдвижение танков (более 50) в районе Сологубовка на Сиголово и северо-восточнее Турышкино. Кроме того, появилась в этом же районе тяжелая артиллерия. Сегодня у меня шел бой за овладение Вороново. Это была частная операция для предстоящего наступления, но решить эту задачу не удалось. Правда, здесь действовали незначительные соединения. Я сделал это умышленно, так как не хотел втягивать крупные силы в эту операцию: сейчас у меня идет пополнение частей.

Линия фронта, занимаемая 54-й армией, следующая: Липка — Рабочий поселок № 8 — Рабочий поселок № 7 — поселок Эстонский — Тортолово — Мышкино — Поречье — Михалево.

Противник сосредоточивает на моем правом фланге довольно сильную группировку. Жду с завтрашнего дня перехода его в наступление. Меры для отражения наступления мною приняты, думаю отбить его атаки и немедленно перейти в контрнаступление. За последние три-четыре дня нами уничтожено минимум 70 танков… Во второй половине 13 сентября был сильный бой в районе Горного Хандрово, где было уничтожено 28 танков и батальон пехоты, но противник все время, в особенности сегодня, начал проявлять большую активность. Все.

Через несколько десятков лет, находясь на пенсии и итожа прожитое, опальный маршал, снятый Хрущевым, будто оправдываясь перед историей и потомками, предъявил Кулику претензию: мол, из первых же переговоров по «бодо» следовало, что в течение ближайшего времени его армия наступать не собиралась. Гордого Жукова это никак не устраивало: получалось, что с ним, личным посланцем и представителем Сталина в Ленинграде, не все считались. Самолюбие талантливого генерала было уязвлено поведением старого служаки Кулика, который, между прочим, тоже был личным посланием и представителем Сталина, да еще в ранге замнаркома обороны. Но Жуков никаких других фигур рядом с собой терпеть не мог. Он честно признавался, что, помимо прямых действий со стороны 54-й армии, рассчитывал на привлечение авиации этой армии для ударов по важнейшим районам на подступах к Ленинграду.

Однако упрямый Кулик слишком много повидал на своем военном веку, чтобы вот так запросто согласиться на превосходство Жукова, играть при нем вспомогательную роль. Старый служака был не менее честолюбивым, чем его соперник! Это видно из дальнейшего текста их ночных переговоров по «бодо». Продолжим цитирование.

ЖУКОВ. Григорий Иванович, спасибо за информацию. У меня к тебе настойчивая просьба — не ожидать наступления противника, а немедленно организовать артподготовку и перейти в наступление в общем направлении на Мга.

КУЛИК. Понятно. Я думаю 16 —17-го.

ЖУКОВ. 16 — 17-го поздно! Противник мобильный, надо его упредить. Я уверен, что, если развернешь наступление, будешь иметь большие трофеи. Если не сможешь все же завтра наступать, прошу всю твою авиацию бросить на разгром противника в районе Поддолово — Корделево — Черная Речка — Аннолово. Все эти пункты находятся на реке Ижора, в 4–5 километрах юго-восточнее Слуцка. Сюда необходимо направлять удары в течение всего дня хотя бы малыми партиями, чтобы не дать противнику поднять головы. Но это как крайняя мера. Очень прошу атаковать противника и скорее двигать конницу в тыл противника. У меня все.

КУЛИК. Завтра перейти в наступление не могу, так как не подтянута артиллерия, не проработано на месте взаимодействие и не все части вышли на исходное положение. Мне только что сообщили, что противник в 23 часа перешел в наступление в районе Шлиссельбург — Липка — Синявино — Гонтовая Липка. Наступление отбито. Если противник завтра не перейдет в общее наступление, то просьбу твою о действиях авиации по пунктам, указанным тобою, выполню…

ЖУКОВ (не скрывая раздражения). Ясно, что вы прежде всего заботитесь о благополучии 54-й армии и, видимо, вас недостаточно беспокоит создавшаяся обстановка под Ленинградом. Вы должны понять, что мне приходится прямо с заводов бросать людей навстречу атакующему противнику, не ожидая отработки взаимодействия на местности. Понял, что рассчитывать на активный маневр с вашей стороны не могу. Буду решать задачу сам. Должен заметить, что меня поражает отсутствие взаимодействия между вашей группировкой и фронтом. По-моему, на вашем месте Суворов поступил бы иначе. Извините за прямоту, но мне не до дипломатии. Желаю всего лучшего.

Круто брал генерал, круто. Вместо первоначального дружеского «ты» — холодно-обидчивое «вы». Последние фразы и вовсе означали разрыв: «Буду решать задачу сам…»

Согласитесь, не совсем корректно и упоминание Суворова. Сравнение ситуаций тоже не выдерживает критики. Выдающийся русский полководец XVIII века не знал, что такое авиация и танки, военной техники в ту пору фактически не было никакой. Нельзя не прислушаться и к аргументам Кулика: артиллерия не подтянута, взаимодействие родов войск не отработано, рекогносцировка не проведена, на исходное положение вышли не все части… Разве в такой обстановке возможно наступление? Действительно, в случае провала операции все шишки упадут на голову Кулика. Его же обвинят в поспешности, неподготовленности к наступлению. Кулик был достаточно опытным военачальником, чтобы не понимать этого. С Жукова взятки будут гладки: не он начинал рискованную операцию. Хитер умный генерал, ох как хитер: в случае успеха — и мы пахали, и его части двигались навстречу Кулику, в случае неудачи — это неудача армии Кулика, от фронта действовали лишь одна стрелковая дивизия да неполная бригада.

Впрочем, и объективно, как теперь считают военные историки. Кулик не имел возможности внезапно перейти в наступление, как того требовал Жуков. Это грозило большими человеческими потерями и, самое главное, успеха не сулило.

Узелок 2 (продолжение). Бей своих, чтоб чужие боялись!

Между тем обстановка под Ленинградом продолжала ухудшаться. Гитлер торопил генерал-фельдмаршала фон Лееба: городом надо овладеть как можно быстрее, до начала наступления немецких войск под Москвой. К тому же вот-вот должны были закончиться последние погожие деньки, после которых приходил черед осенней распутицы. Над группой армий «Север» генерал-фельдмаршала фон Лееба нависла угроза застрять в непролазной грязи на бескрайних российских просторах. И он лез из кожи вон, чтобы покончить с Ленинградом.

Утром 15 сентября Лееб возобновил наступление на город. Четыре немецкие дивизии, усиленные танками и поддержанные ударами с воздуха, оттеснили части Жукова, отступившие к окраинам Урицка. Образовался прорыв, в который могли хлынуть танки и пехота противника. Сдерживать их было некому — регулярных частей не было. Навстречу прорвавшемуся врагу бросили милицию, ополченцев, бойцов из нестроевых подразделений.

Докладывая о грозящей катастрофе Сталину, Жуков, по его признаниям, не умолчал о своем разговоре с Куликом, то есть пожаловался на несговорчивого маршала. Не хотелось бы писать об этом, но правда есть правда.

16 сентября Сталин связывается с Куликом по прямому проводу и напоминает о ночном разговоре с Жуковым.

«В своем разговоре с вами 15 сентября, — говорил Верховный, — Жуков обрисовал вам положение фронта, поэтому вашу операцию затягивать нельзя». Сталин рекомендует маршалу не задерживать подготовку к наступлению, а вести ее решительно, дабы открыть сообщение с Жуковым.

Кулик объясняет Верховному обстановку в полосе своей армии, но Сталин слушает его невнимательно: первичная информация, доложенная Жуковым, накрепко засела в голове вождя. Но ведь Жуков не был в 54-й армии, он не знает сложившегося там положения и исходит из того, что видит, находясь в городе. Между прочим. Кулик тоже ведет бои.

СТАЛИН. Мы очень рады, что у вас имеются успехи. Но имейте в виду, что если вы завтра ударите, как следует, на Мгу, с тем, чтобы прорвать или обойти оборону Мги, то получите от нас две хорошие кадровые дивизии и, может быть, новую танковую бригаду. Но если отложите завтрашний удар, даю вам слово, что вы не получите ни двух дивизий, ни танковой бригады.

КУЛИК. Постараемся выполнить Ваши указания и обязательно получить Вами обещанное.

Итак, Сталин знал, что Кулик имеет успехи, что он продвигается вперед. Это ободрило Верховного. Он действует пока пряником — обещает усилить войска маршала новыми соединениями. К кнуту прибегнет позже, после очередной жалобы Жукова.

Впрочем, основания для беспокойства у последнего были. 17 сентября бои под Ленинградом достигли наивысшего напряжения. В этот день шесть дивизий противника при поддержке крупных сил авиации группы армий «Север» предприняли новую попытку прорваться к Ленинграду с юга. Военный совет фронта оценил ситуацию как исключительно опасную.

С утра 18 сентября Лееб нанес удар на стыке двух жуковских армий и захватил город Пушкин. 18-е и 19-е были страшными днями для защитников Ленинграда. На город один за одним обрушивались мощные артиллерийские и авиационные удары. 19 сентября, например, артиллерия била по улицам и кварталам в течение 18 часов подряд. Немецкая авиация совершила 276 самолето-вылетов.

Жуков нашел выход, пойдя на крайнюю меру, — снял все резервы с Карельского перешейка. Когда они полегли, пришлось снимать и основные полки, оголяя этот участок фронта.

20 сентября, внемля отчаянному обращению Жукова, Сталин снова вызвал к прямому проводу Кулика.

СТАЛИН. В эти два дня, 21-го и 22-го, надо пробить брешь во фронте противника и соединиться с ленинградцами, а потом уже будет поздно. Вы очень запоздали. Надо наверстать потерянное время. В противном случае, если вы будете еще запаздывать, немцы успеют превратить каждую деревню в крепость, и вам никогда уже не придется соединиться с ленинградцами.

КУЛИК. Только вернулся из боя. Целый день шел сильный бой за взятие Синявино и за взятие Вороново. Противник переходил несколько раз в контратаки, несмотря на губительный огонь с нашей стороны (я применял сегодня оба PC, ввел все резервы), но успеха не имел.

СТАЛИН. Новые дивизии и бригада даются вам не для взятия станции Мга, а для развития успеха после взятия станции Мга. Наличных сил вполне достаточно, чтобы станцию Мга взять не один раз, а дважды.

КУЛИК. Докладываю, что наличными силами без ввода новых частей станции Мга не взять.

Из архивных материалов известно, что утверждения Сталина о том, какими силами можно взять станцию Мга, основаны на первичной информации Жукова. В самом деле, откуда бы знать такие подробности пребывавшему в Кремле вождю о какой-то затерянной на бескрайних российских просторах маленькой станции?

Сегодня мы располагаем сведениями о том, что, вопреки устоявшимся представлениям, основанным на официальной исторической концепции, Кулик дрался отчаянно, пытаясь ударить из Волхова в направлении Ленинграда. Но ведь и противник прекрасно понимал цель крупной армии, состоявшей из восьми дивизий, да еще — небывалый случай в советской военной истории — возглавляемой Маршалом Советского Союза. Вот почему фон Лееб сделал все возможное для того, чтобы не дать Кулику деблокировать Ленинград и соединиться с войсками Жукова. К сожалению, эта тема — операция немцев по недопущению деблокирования — до сих пор не находит отражения в военных исследованиях наших историков. А ведь против Кулика были брошены колоссальные силы. Но их никто не считал. Считают только силы, противостоявшие Жукову.

Такая вот историческая несправедливость.

Прошла неделя. 5 октября Сталин приказал Жукову срочно прибыть в Москву: обстановка на подступах к столице сильно осложнилась.

Жуков попросил разрешения на вылет 6-го утром.

— Хорошо, завтра днем ждем вас в Москве, — сказал Верховный.

Но к указанному сроку генерал не прибыл. Задержка на день объяснялась некоторыми важными обстоятельствами, возникшими в полосе 54-й армии. Так туманно напишет Жуков в своих знаменитых «Воспоминаниях и размышлениях».

Похоже, тогда честолюбивый генерал впервые понял, какие силы противостояли маршалу Кулику, какая там была труднейшая обстановка. Представляете? Жуков не отважился оставить переподчиненную ему армию без своего присмотра, несмотря на приказ Сталина немедленно прибыть в Москву.

Кулик, сдавший армию Жукову, был отозван из-под Ленинграда в распоряжение наркомата обороны. Через несколько дней Сталин направил его на юг, в Ростов.

Узелок 5. Минская трагедия

Утром 23 июня 1941 года Сталин распорядился срочно направить авторитетных представителей только что созданной Ставки на наиболее опасные Западный и Юго-Западный фронты. Так поступали в годы памятной ему Гражданской войны, когда его и других видных деятелей партии часто использовали в качестве уполномоченных ЦК на различных фронтах. Вождь верил в эффективность энергичного нажима представителей из центра на штабы и командиров. Проверено на собственном опыте. Жесткие требования, повседневный контроль, чрезвычайные полномочия действовали устрашающе.

Верным старой, испытанной практике оставался Сталин и в начале новой войны.

— К Павлову поедут Шапошников и Кулик, — распорядился он. — К Кирпоносу — Жуков. Вылетать сегодня же. Немедленно.

Летевшие в Минск маршалы Кулик и Шапошников не знали, что Сталин после их отъезда из Кремля дважды пытался соединиться с Дмитрием Григорьевичем Павловым. Оба раза в штабе Западного фронта отвечали, что командующий находится в войсках. Ничего определенного не мог доложить начальник штаба фронта генерал-майор Климовских. Его растерянный голос пробудил у Сталина страшную догадку о том, что штаб потерял управление войсками и не контролирует развитие событий, которое приобрело катастрофический характер. Раздосадованный разговорами с Минском, Сталин позвонил наркому обороны Тимошенко и поделился с ним своими опасениями:

— Разыщите Павлова и передайте ему: место командующего фронтом — на командном пункте фронта.

Шапошников и Кулик благополучно приземлились в Минске вечером того же дня. Штаб Западного фронта по тревоге переехал в Красное урочище — лесок недалеко от города. Павлова в штабе не было, из доклада Климовских вытекало, что командующий уехал в 10-ю армию Голубева, расположенную в Белостокском выступе.

Это был самый опасный участок фронта, на котором разыгрывались главные события. Туда еще утром срочно вылетел заместитель командующего фронтом генерал-лейтенант И. В. Болдин.

Поздно ночью вернулся генерал армии Павлов. Автомобиль командующего фронтом буквально застревал в потоке транспорта, двигающегося в обратном направлении, на восток. Нескончаемые толпы беженцев запрудили все дороги. Жара, хаос, неразбериха. Непрерывные бомбежки с воздуха. До командного пункта 10-й армии добраться не удалось: каким-то чудом командующего разыскал на полпути связной мотоциклист и передал записку Климовских. Начальник штаба сообщал, что нарком обороны строго приказывает Павлову вернуться на командный пункт фронта.

Это была распространенная ошибка многих командиров высокого ранга в начальный период войны. Выдвинувшиеся на головокружительные высоты в конце тридцатых годов, недавние комбаты и комэски, вместо того чтобы организовать твердое управление со своих командных пунктов, и поддерживать связь с соседями и вышестоящими штабами, бросались в части, где они чувствовали себя более уверенно, и отдавали привычные указания. Что оставалось делать командирам дивизий, корпусов и даже армий, лишенных устойчивой связи с вышестоящим командованием? Они вынуждены были действовать по своему разумению, как им представлялось целесообразным. Притом довольно часто в ущерб интересам соседей.

Маршал Шапошников сочувственно смотрел на сконфуженного Павлова, которого Тимошенко по приказу Сталина велел с полдороги вернуть в штаб.

— Дмитрий Григорьевич, вы уж не расстраивайтесь, — миролюбиво произнес Борис Михайлович. — Давайте предупредим командующих армиями и командиров корпусов: они должны не в дивизии и полки рваться, хотя такое рвение весьма похвально, а управлять войсками. То есть знать, где дивизии и полки, что делают, какие результаты.

Выяснилось, что сделать это не так просто: ни проводной, ни радиосвязи со штабами армий и корпусов не было, и все усилия ее наладить результатов не дали. Вот почему Павлов поспешно засобирался — вслед за Болдиным — на запад, поближе к армиям, уже ведшим бои. Командующий надеялся, что своим личным участием он хоть как-то повлияет на ход сражений, предпримет что-то важное и безотлагательное. Наконец, разберется, что же случилось.

Кулик, хорошо знавший Павлова по Испании и последующей совместной работе в наркомате обороны, где они оба руководили важнейшими управлениями (Кулик — артиллерийским, Павлов — бронетанковым), поставил вопрос ребром:

— Докладывай, что предпринято командованием фронта.

В отличие от деликатного Шапошникова, Кулик терпеть не мог дипломатничания.

Павлов начал вводить гостей в обстановку. Директива Генштаба поступила в штаб округа в 01 час 20 минут. Какое-то время ушло на изучение документа и выработку необходимых указаний, распоряжений. Потом директиву начали передавать в нижестоящие штабы. Войскам на ее выполнение оставалось менее часа. А время, необходимое для подъема дивизии по тревоге, для сбора, марша и занятия указанных оборонительных позиций, колеблется от 4 до 20 часов.

— Стало быть, директива опоздала? — мрачно уточнил Кулик.

Павлов взглянул на него, потом перевел глаза на Шапошникова и ничего не ответил. Кулик удивился: Павлов отличался крутым нравом и обычно в запальчивых разговорах не щадил генштабистов.

— Все делалось в соответствии с директивой, — продолжал командующий. — Самое опасное направление в зоне округа — Белостокское. Одновременно с посылаемой шифровкой за полчаса до начала нападения немцев я вызвал к телеграфному аппарату командующего 10-й армией генерала Голубева, прикрывающего это направление, и предупредил: в эту ночь ожидается провокационный налет фашистских банд на нашу территорию. Наша задача — пленить банды. Государственную границу переходить запрещается.

Ни Шапошников, ни Кулик, ни сам Павлов в ту минуту не подозревали, что командовать фронтом 44-летнему генералу армии осталось всего неделю. Вся верхушка командования пойдет под суд. На допросе Павлова спросят, почему он не приказал вывести гарнизоны из военных городков, ведь в ночь накануне войны нарком и начальник Генштаба предупреждали его по ВЧ, что директива подписана и необходимо действовать.

— Прямых указаний о боевом развертывании войск они по телефону не давали, — скажет следователю Павлов. — А согласно инструкции такие действия осуществляются только после поступления официального приказа правительства или наркома обороны… Но я скажу больше: директива Генштаба, полученная в ночь на 22 июня, не вводила в полной мере в действие наш план обороны государственной границы, а только требовала от войск прикрытия занять огневые точки укрепрайонов, а от авиации — рассредоточиться по полевым аэродромам и замаскироваться. Представляете, что было бы, если бы я вывел гарнизоны из военных городков, а Гитлер не напал… Мне бы снесли голову.

— Скажите, Дмитрий Григорьевич, а если бы нарком по телефону прямо приказал вам действовать по боевой тревоге… Действовали бы?

— А если бы потом немцы не напали? И не поступила бы директива, которую в последний момент раздумали бы передавать в округа? Кто из нас ходил бы в провокаторах?

Эти чистосердечные признания были потом тоже поставлены ему в вину. Мол, за свою голову боялся. А как же сотни тысяч голов бойцов и командиров, погибших из-за генеральской нераспорядительности?

Однако возвратимся к разговору Павлова с приехавшими из Москвы маршалами. Дмитрий Григорьевич мог бы в свое оправдание немало рассказать о том, с какой строгостью Москва внушала ему о необходимости держаться осмотрительно: немецкая военщина не преминет воспользоваться любым предлогом для развязывания войны против СССР. Если Москва предупреждает столь строго, рассуждал Павлов, значит, ей виднее. Генштаб и наркомат обороны хорошо знают военно-политическую ситуацию. Поэтому он и сам постоянно твердил командирам, работникам штаба и политуправления: наша задача — не поддаваться на провокации.

Павлов хмуро смотрел на Кулика, который наседал особенно рьяно. Почему войска, поднятые по тревоге, не заняли указанные им районы обороны, не развернулись в боевые порядки? Да потому, что, начав выдвижение, встречали на своем пути танковые колонны немцев и вынуждены были вступать в бой с ходу. Почему так много войск не успели своевременно уйти с учебных полигонов, оставить места работ и были захвачены врасплох? Почему отсутствует связь? Почему отступила 3-я армия из района Гродно и 4-я — из района Бреста, что резко осложнило ситуацию для 10-й, прикрывающей Белостокское направление? Давало ли командование фронта согласие на отход этих армий?

Вопросов было много — порой обидных, язвительных, во многом несправедливых. Павлов сдерживался изо всех сил, подавляя закипающий внутри гнев. Не он ли, маршал и замнаркома Кулик, сказал как-то в телефонном разговоре: «Не забывай, что округом командовать — не клинком махать». Оба когда-то начинали кавалеристами. «Вроде не забываю, — насторожился Павлов. — А вы о чем, товарищ маршал?» — «А о том, что слишком истеричные разведсводки из твоего округа поступают». — «Мы фиксируем факты, товарищ маршал», — нашелся Павлов. — «Всегда поначалу фиксируют, а потом кто-нибудь возьмет да и пульнет по немецкому самолету… Смотри, казак, не сносить тебе головы, если дашь повод для военного конфликта». А теперь наседает: почему не все гарнизоны выведены из военных городков? Этак надо было уже с десяток раз их покидать…

Атмосфера накалялась, но ее вовремя разрядил Шапошников:

— Григорий Иванович, давайте лучше попробуем разгадать замыслы противника. Как в сложившихся условиях связать ему руки, сковать и перемолоть его силы? Сейчас не до выяснения взаимоотношений.

Военачальники засели за карты и документы. Кулику такой род деятельности был в тягость, то ли дело живая организаторская работа в войсках. Узнав о готовящемся контрударе на Белостокском направлении, где находился заместитель Павлова генерал-лейтенант Болдин, маршал решил лично побывать там.

Как только он уехал в 10-ю армию, из Москвы в штаб Западного фронта прилетел еще один маршал — Ворошилов. Присутствие трех маршалов приободрило Павлова, но облегчения он не почувствовал: не мог же он переложить на них ответственность за развитие ситуации в полосе своего фронта. Весь груз тяжелейшей обстановки лежал на его плечах.

Увы, ни он, ни прибывшие из Москвы маршалы не могли постигнуть истинного положения дел. События стремительно усложнялись, сплавляясь в единый угрожающий поток. Стрелы — красные, желтые, синие — словно молнии, пронзали оперативную карту фронта в разных направлениях, и военачальники холодели от догадок, что они снова не успеют упредить противника, создать невыгодную для него ситуацию. Полной неожиданностью стала тактика немецкого командования, которую разгадали не сразу. Гитлеровский генералитет сделал ставку на решительное продвижение своих танковых клиньев в глубину советской территории, не заботясь о том, что в тылу у них оставались целые корпуса и даже армии. Стремительный натиск врага позволил ему в первые два дня боевых действий захватить практически все наши склады с горючим, боеприпасами, различным военным имуществом. Скоро нечем стало заправлять танки, уцелевшие самолеты и автомашины. Они застыли на дорогах и полевых аэродромах немым укором своим командирам, не сумевшим разгадать оперативные замыслы врага.

И Павлов, и Ворошилов, и даже образованный генштабист Шапошников жестоко просчитались, предполагая, что противник будет действовать по классической схеме: замкнув в кольцо группировку войск, он остановится, чтобы окончательно уничтожить ее, и только после этого продолжит наступление. Так было во всех предыдущих войнах. Слишком опасно было оставлять у себя в тылу неразбитые части противника. Но эта война была войной моторов, и вопреки всем правилам боевого искусства немцы рвались в глубь советской территории, совершая танковыми клиньями все новые и новые охваты.

В Москве с нарастающим беспокойством следили за катастрофическим развитием событий на Минском направлении. Беспорядочный отход павловских частей нередко превращался в паническое бегство. Ни Сталин, ни Ставка не имели достоверной информации с Западного фронта. Поступали лишь отрывочные сведения авиаразведки и офицеров Генштаба, посланных в войска. Но и их было достаточно, чтобы Ватутину, оставшемуся за начальника Генштаба Жукова, который по распоряжению Сталина вылетел в Киев, прийти к неутешительному заключению: Западный фронт прорван, войска первого эшелона не смогли остановить противника у границы и обеспечить развертывание подходивших войск, 3-я и 10-я армии окружены, недалеко от Минска — немецкие танки.

Сталин и сам догадывался, что приграничные сражения проиграны. Но сообщение Ватутина, что немцы пропущены в глубь территории страны на 150–200 километров и всего за считанные дни, вывело его из равновесия. Непостижимо! Присутствовавшие на докладе Ватутина военные, бледнея, выслушивали гневные, злые тирады вождя. Почему Генштаб не руководит войсками? Где, в конце концов, Кулик и Шапошников? Для чего они посланы в Минск? Почему молчат?

Действительно, где Григорий Иванович и Борис Михайлович?

Обратимся к свидетельствам авторитетных военных деятелей, и, прежде всего, Г. К. Жукова. Как помнит читатель, на второй день войны начальнику Генштаба было приказано отбыть в Киев к командующему Юго-Западным фронтом генерал-полковнику Кирпоносу.

26 июня на командный пункт фронта в Тернополе Жукову позвонил Сталин:

— На Западном фронте сложилась тяжелая обстановка. Противник подошел к Минску. Непонятно, что происходит с Павловым. Маршал Кулик неизвестно где. Маршал Шапошников заболел. Можете вы немедленно вылететь в Москву?

Итак, причина молчания Шапошникова ясна — болезнь. А что с Куликом? Этот вопрос занимает и вернувшегося в тот же день в Москву Жукова. Сталин дал ему сорок минут для предложений, как поправить обстановку на Минском направлении. Из сталинского кабинета Жуков вышел в соседнюю комнату со своим первым замом Ватутиным, остававшимся за начальника Генштаба, пока Жуков был у Кирпоноса.

— Положение под Минском следующее, — торопливо докладывал вернувшемуся начальнику Генштаба Ватутин. — Остатки 3-й и 10-й армий окружены западнее Минска. Но они продолжают бой и сковывают значительные силы противника. По непроверенным сведениям, там маршал Кулик. 4-я армия отходит в припятские леса. Общее отступление к реке Березине наблюдается с линии Докшицы — Смолевичи — Слуцк — Пинск. Войска несут серьезные потери.

Оценив обстановку, прикинув несколько возможных вариантов, Жуков через сорок минут вошел в кабинет Сталина и доложил предложения. Ясно было, что противник рвется к Москве. На пути к ней надо создать глубоко эшелонированную оборону, измотать немцев и, остановив их на одном из оборонительных рубежей, организовать контрнаступление, собрав для этого необходимые силы, главным образом за счет новых формирований и частично за счет дальневосточных дивизий. Где будет остановлен противник, какой рубеж определить в качестве исходного для контрнаступления, Жуков, как он после признавался, и сам не знал.

Сталин с ним согласился. Тотчас же были оформлены соответствующие распоряжения, переданные Жуковым по «бодо» как приказ Ставки Главнокомандования Западному фронту.

В два часа ночи 28 июня у Жукова состоялся дополнительный разговор по прямому проводу с начальником штаба фронта В. Е. Климовских.

ЖУКОВ. Доложите, что известно о 3-й, 10-й, 4-й армиях, в чьих руках Минск, где противник?

КЛИМОВСКИХ. Минск по-прежнему наш. Получено сообщение: в районе Минска и Смолевичи высажен десант. Усилиями 44-го стрелкового корпуса в районе Минска десант ликвидируется.

Авиация противника почти весь день бомбила дорогу Борисов — Орша. Есть повреждения на станциях и перегонах. С 3-й армией по радио связь установить не удалось. Противник, по последним донесениям, был перед УРом. Барановичи, Бобруйск, Пуховичи до вечера были наши.

(На прямой вопрос о судьбе 10-й и 4-й армий ответа нет. И это неспроста: в штабе фронта связи с окруженными армиями не имели. — Н. 3.)

ЖУКОВ. Где Кулик, Болдин, Коробков? Где мехкорпуса, кавкорпус?

КЛИМОВСКИХ. От Кулика и Болдина сообщений нет. Связались с Коробковым, он на КП восточнее Бобруйска.

(Коробков командовал 4-й армией и вывел ее остатки из окружения. Его ждала неправедная кара — расстрел вместе с командованием Западного фронта. Свидетельствует генерал-полковник Л. М. Сандалов: «Почему был арестован и предан суду именно командующий 4А Коробков, армия которого хотя и понесла громадные потери, но все же продолжала существовать и не теряла связи со штабом фронта? К концу июня 1941 года был предназначен по разверстке (!) для предания суду от Западного фронта один командарм, а в наличии был только командарм 4-й армии. Командующие 3-й и 10-й армиями находились в эти дни неизвестно где, и с ними связи не было. Это и определило судьбу Коробкова. В лице генерала Коробкова мы потеряли тогда хорошего командарма, который, я полагаю, стал бы впоследствии в шеренгу лучших командармов Красной Армии»).

Далее Климовских доложил Жукову: завтра высылаем парашютистов с задачей передать приказы в 10-ю армию — Голубеву и в 3-ю — Кузнецову. Еще одно подтверждение отсутствия устойчивой связи штаба фронта с дравшимися в окружении войсками. А ведь там находился и Маршал Советского Союза, замнаркома обороны!

Это обстоятельство беспокоило Ставку, лично Сталина. Маршал — и вдруг потерялся. Исчез. Пропал. А вдруг попал в плен? Не хватало еще, чтобы советские маршалы попадали в плен в первые дни войны. Тревога за судьбу Кулика не давала покоя еще и потому, что маршал являлся носителем высших военных секретов страны.

Вечером 28 июня советские войска оставили Минск. Случилось самое худшее — танковые клинья противника вновь сомкнулись там, где их не ждали. Назавтра взбешенный Сталин дважды приезжал в наркомат обороны, и оба раза генералы, обливаясь холодным потом и бледнея, слушали все, что думает о них вождь.

О Кулике по-прежнему не было никаких вестей.

Ранним утром 30 июня Жуков снова связался по «бодо» с Павловым.

ЖУКОВ. Немцы передают по радио, что ими восточнее Белостока окружены две армии. Видимо, какая-то доля правды в этом есть. Почему ваш штаб не организует высылку делегатов связи, чтобы найти войска? Где Кулик, Болдин, Кузнецов?

ПАВЛОВ. Да, большая доля правды. Нам известно, что 25 и 26 июня части были на реке Щаре, вели бой за переправы с противником, занимающим восточный берег реки Щары. Третья армия стремилась отойти по обе стороны реки Щары. 21-й стрелковый корпус — в районе Лиды. С этим корпусом имели связь по радио, но со вчерашнего дня связи нет, корпус пробивается из окружения в указанном ему направлении. Авиация не может отыскать конницу и мехчасти, потому что все это тщательно скрывается в лесах от авиации противника. Послана группа с радиостанцией с задачей разыскать, где Кулик и где находятся наши части. От этой группы ответа пока нет. Болдин и Кузнецов, как и Голубев, до 26 июня были при частях.

Следы Кулика пропали, его не могли найти даже специально посланные группы с радиостанциями!

30 июня Сталин позвонил Жукову и приказал вызвать Павлова. Командующий Западным фронтом прибыл в Москву на следующий день. Тогда же он был отстранен от должности, а вскоре и предан суду. Приговор вынесли 22 июля 1941 года. Предварительно с его проектом ознакомился Сталин. Он распорядился, чтобы выбросили всякую чепуху вроде «заговорщической деятельности» — ретивые следователи объявили Павлова и Климовских участниками антисоветского военного заговора, проводившими вражескую работу, выразившуюся в том, что в заговорщических целях не готовили к военным действиям вверенный им командный состав, ослабили мобилизационную готовность войск округа, развалили управление войсками и сдали оружие противнику без боя. Остальной текст приговора Сталин утвердил. По нему в ночь на 23 июля 1941 года осужденных Павлова, Климовских, а также генералов Григорьева, Коробкова и Клыча расстреляли.

Отстранение Павлова от командования фронтом положения, увы, не спасло. Не смог остановить противника и назначенный вместо снятого Павлова нарком обороны маршал Тимошенко. Мало проку было и от присланных Сталиным в качестве первого заместителя командующего Западным фронтом маршала Буденного, и от нового члена Военного совета фронта заместителя наркома обороны и наркома госконтроля Мехлиса, а также сменившего его вскорости Булганина. Красная Армия сдавала город за городом. Пал Смоленск, открывая прямую дорогу на Москву.

Ау, а где же герой нашего повествования? Где маршал Кулик, которого безуспешно разыскивают Сталин, Жуков, штаб Западного фронта, в поисках которого сбились с ног парашютисты с радиостанциями?

Оставлен Минск, бронированные клещи вермахта вплотную нависли над Могилевом, а одиннадцать дивизий западнее Минска продолжают вести неравную борьбу в окружении. С ними маршал Кулик. Конечно, негоже Маршалу Советского Союза опускаться до уровня простого командира, не его дело управлять полком или даже дивизией, но если не было возможности возвратиться назад, на командный пункт фронта, что ему оставалось делать? Не бросать же части, оказавшиеся в мешке! Может, они и дерутся столь отчаянно, что знают: с ними замнаркома обороны.

Дорого обойдется Кулику усвоенное им еще в Гражданскую войну правило быть рядом с бойцами. Тогда это было оправдано, ведь он командовал небольшими подразделениями. Назначенный на высокие должности через ряд промежуточных ступеней, он, как и большинство военачальников, выдвинувшихся в результате острого кадрового дефицита, не обладал достаточной подготовкой для организации боевых действий большой массы войск с превосходящими силами противника. Его личный патриотизм, храбрость, мужество не были подкреплены полководческой мудростью. И в этом плане Кулик не отличался от других скороспелых выдвиженцев тридцатых годов.

Но им везло больше, чем ему.

Он оставался с войсками 10-й армии до последнего.

Обессиленные в боях, взорвав замершие без горючего танки и броневики, приведя в негодность оставшиеся без снарядов орудия, бойцы и командиры пробивались из окружения небольшими группами.

Я тщательно проверял версию о крестьянском зипуне и лаптях, в которые облачился Кулик, сбросив маршальский мундир. Действительно, охрана настояла на переодевании в целях безопасности, но — в обычный танковый комбинезон. Слишком уж заманчивой для диверсантов, которыми кишели все дороги, да и для любого недоброго глаза был человек с маршальскими звездами. Этот факт породил множество обидных легенд и насмешек над Куликом, как устных, так и печатных.

Но самой убийственной была ирония Сталина.

— Григорий Иванович, — сказал он в Кремле возвратившемуся маршалу, — Ставка посылала вас в Минск оказать помощь командованию Западного фронта. А вы почему-то помогали только 10-й армии. Говорят, наставляли даже командиров рот. Так вот, принимайте 54-ю армию — на Северо-Западном направлении…

Кулик, сглотнув обиду, засобирался в дорогу. В пути его догнала весть: Киев сдан, Кирпонос и его штаб погибли. «Везет же людям, — тяжко вздохнул, наверное, маршал, вспомнив об отзыве Жукова с Юго-Западного фронта. — Вовремя в Белокаменную уехал».

Военные историки по сей день спорят: удержал бы украинскую столицу Жуков, не отзови его Сталин 26 июня в Москву? Особенно любят посудачить на эту тему ветераны-фронтовики, которым в свое время досталось на орехи от Жукова.

Впрочем, ответ можно найти у самого Жукова. В своих «Воспоминаниях и размышлениях» маршал пишет о том, как он с Шапошниковым предлагал Сталину отвести войска, то есть оставить Киев ввиду безысходного, катастрофического положения, складывающегося на Юго-Западном фронте. Это был единственный шанс спасти войска, над которыми нависла угроза охвата с флангов. Сталин с ходу отверг предложение военачальников, приказав драться за Киев до последнего. Что из этого вышло, видно на примере трагической судьбы Кирпоноса и его фронта.

Узелок 6. Вредитель или немецкий шпион?

За Куликом тянется устойчивый шлейф ярого противника автоматического оружия, новых артиллерийских систем, танковых и механизированных корпусов. Редкий генерал-мемуарист не помянет маршала недобрым словом, рассказывая с горечью, с каким вооружением вступали красноармейские части в бой против технически превосходящих полчищ врага. Мосинская образца 1891 года винтовочка против брызжущего огнем «шмайсера». «Коктейль Молотова» — бутылка с зажигательной смесью — против нагло прущих немецких танков, собранных в стальные клинья. А наши бронетанковые силы разбросаны по стрелковым дивизиям и, приданные пехоте, были лишены самостоятельного маневра.

Виновником слабой технической вооруженности Красной Армии считают маршала Кулика, в предвоенные годы занимавшего пост заместителя наркома обороны по вооружению.

В декабре 1940 года в Москве проходило совещание высшего командного состава армии с участием Сталина и других членов Политбюро. После совещания состоялась крупная оперативно-стратегическая игра, которой руководил нарком обороны С. К. Тимошенко и начальник Генштаба К. А. Мерецков. За «синюю» (западную) сторону играл Жуков, за «красную» (восточную) — Павлов. «Синие» нападали, «красные» оборонялись. В основу стратегической обстановки были взяты предполагаемые события, которые в случае нападения Германии на Советский Союз могли развернуться на западной границе.

Общий разбор игры проходил в Кремле. Присутствовал Сталин. Выступили Мерецков, Тимошенко, Павлов, Жуков, начальник Главного управления ВВС генерал Рычагов, замнаркома обороны по вооружению Кулик. По мнению Жукова, выступление последнего произвело странное впечатление.

Кулик предложил усилить состав штатной стрелковой дивизии до 16–18 тысяч и ратовал за артиллерию на конной тяге. Из опыта боевых действий в Испании он заключил, что танковые части должны действовать главным образом как танки непосредственной поддержки пехоты и только поротно и побатальонно.

— С формированием танковых и механизированных корпусов, — сказал Кулик, — пока следует воздержаться.

Нарком обороны Тимошенко бросил реплику:

— Руководящий состав армии хорошо понимает необходимость быстрейшей механизации войск. Один Кулик все еще путается в этих вопросах.

Сталин, прервав дискуссию, осудил Кулика за отсталость взглядов.

— Победа в войне, — заметил он, — будет за той стороной, у которой больше танков и выше моторизация войск.

Ни в коем случае не желая бросить тень на прославленного советского полководца, отважусь все же заметить, что Жуков над своими мемуарами работал спустя много лет после окончания войны, которая подтвердила правильность вывода о возрастающем значении танковых и моторизованных войск. Стало быть, жестоко заблуждался один недальновидный Кулик? Но если правильно мыслили все остальные — большинство! — включая самого Сталина, то неужто Кулик в противовес им гнул свою ошибочную линию? Трудно поверить в это, зная характер вождя, вникавшего во все тонкости, помнившего множество мелочей.

Действительно, было бы упрощением сваливать всю вину на одного Кулика. Хотел или не хотел этого Жуков, но и он не избежал застарелой нашей болезни — в случае какой-либо неудачи искать козла отпущения. История же формирования танковых и механизированных корпусов не одномерная. Были периоды, когда и Сталин соглашался с их расформированием. Он ведь тоже был человеком своего времени, которое постоянно меняется, а вместе с ним — и представления о будущей войне.

За Куликом, как уже говорилось, тянется шлейф ярого противника механизации войск, ретрограда, не принимавшего научно-технического прогресса. Однако не все исследователи солидаризуются с этой утвердившейся в историографии точкой зрения. Существуют и иные мнения.

Поглубже вдуматься в предложения Кулика призывает, например, историк Б. В. Соколов. Этот исследователь приходит к выводу, что предложения Кулика, на первый взгляд абсурдные, поражают именно своей абсолютной разумностью.

Начнем с того, пишет Б. В. Соколов, что у немецких пехотных дивизий в 1941 году был как раз тот штатный состав (16–18 тысяч. — Н. 3.), какой предлагал для нас Кулик. И такие крупные дивизии вполне себя оправдали, оказавшись способными к самостоятельным наступательным действиям. Они имели все необходимое для ведения успешных боев, получали больший простор для маневра.

Что касается предложения Кулика воздержаться пока от формирования танковых корпусов, то оно, на взгляд Б. В. Соколова, тоже вполне оправданно. Ведь для танковых соединений и объединений не хватало ни кадров, обученных обращению со сложной техникой, ни самой новой техники, наконец, бензина для танков. Общеизвестно, как трагически окончились поспешные танковые контрудары, предпринятые по настоянию Ставки в начальный период войны.

Если бы предложения Кулика прошли и те же танки использовали исключительно мелкими подразделениями в теснейшем взаимодействии с пехотой, то, скорее всего, по мнению автора, ход пограничных сражений был бы несколько более благоприятным для советской стороны, хотя и здесь поражение Красной Армии на первых порах было предрешено.

И, наконец, артиллерия на конной тяге, за которую ратовал Кулик, — какой традиционный символ отсталости! Конечно, куда легче, когда войска катят на новеньких машинах по первоклассному стратегическому шоссе, иронизирует историк. Только вот состояние дорог тогда было еще хуже, чем теперь. Не случайно и немцы, у которых уровень моторизации был куда выше нашего, после начала вторжения столкнулись с необходимостью чаще использовать лошадь вместо машины.

В подтверждение Б. В. Соколов ссылается на Б. Мюллера-Гиллебранда, автора многотомного труда «Сухопутная армия Германии. 1933–1945». В 3-м томе сказано: «Выход из строя колесных автомашин из-за тяжелых дорожных условий и незнания водителями театра войны был значительным. В середине ноября 1941 г. возникла необходимость экономного расходования автотранспорта путем заблаговременного проведения организационных мероприятий, например: замена автомашин лошадьми, поскольку из общего числа 500 тыс. колесных автомашин, находившихся в составе сухопутных сил на Востоке, до конца года вышло из строя 106 тыс». Что тут говорить о нашей армии, справедливо восклицает Б. В. Соколов, где не хватало автотранспорта, бензина, запчастей. Действительно, eй сам Бог велел менять машину на коня.

Самая распространенная наша ошибка: оценивать прошлое мерками сегодняшнего дня. Но ведь каждое время живет по своим законам. Да, далеко не все советские военачальники были талантливыми. Но не всегда они предлагали ерунду, как пытаются представить дело их более удачливые соперники, которым посчастливилось выжить и даже написать мемуары. Эта «ерунда» была в основном не от ограниченности и скудоумия маршалов и генералов, а от недостаточной экономической мощи страны в целом. Воюют-то не армии, а экономики. Уровень военного искусства полководца в итоге определяется экономическими ресурсами и возможностями страны. А мы, по горькому признанию маршала Жукова, встретили войну, еще продолжая быть отсталой в промышленном отношении страной по сравнению с Германией.

В этом убеждаешься, читая о беседе Сталина с генералами Я. Н. Федоренко и П. Л. Романенко, воспроизведенной во 2-м издании книги генерала-танкиста С. И. Мельникова «Маршал Рыбалко», изданной в Киеве. Автор тоже был участником данной беседы. Итак, цитирую:

«Сталин неожиданно задал Романенко вопрос:

— Какова живучесть танков — наших и немецких?

— Наши танки, — помедлив, ответил Романенко, — живут от одной до трех атак, а потом выходят из строя. А сколько в среднем ходит в атаку немецкий танк, доложить не могу.

— А вы, товарищ Мельников? Я тоже не знал этого.

— Может, начальник Главного автобронетанкового управления скажет? — обернулся Сталин к Федоренко.

Такого учета у нас нет… Я не располагаю точными данными, — смутился Яков Николаевич.

Сталин покачал головой и, осуждающе поглядывая на нас, сообщил:

— Танки противника ходят в атаку минимально пять раз, максимально — до пятнадцати. Потом погибают. Об этом вы обязаны знать. Скажите, товарищ Романенко, почему наши танки живут меньше? Они что, уступают немецким по качеству?

— Никак нет, товарищ Сталин, — поспешил с ответом Романенко. — У нас хуже подготовлены механики-водители. Они получают практику вождения от пяти до десяти моточасов, после чего идут в бой. Этого совершенно недостаточно, чтобы уверенно водить танк.

— Что же вам мешает лучше обучать механиков-водителей и расходовать больше моточасов на их подготовку? — с недоумением спросил Сталин.

Романенко замялся, но ответил смело:

— В соответствии с приказом народного комиссара обороны запрещается расходовать на обучение механиков-водителей более десяти моточасов.

Взглянув на Федоренко, Сталин вновь обратился к командующему 3-й танковой:

— Сколько моточасов требуется, чтобы хорошо подготовить водителей?

— Не менее двадцати пяти.

— Необходимо, товарищ Федоренко, пересмотреть вопрос об обучении водителей танков, — распорядился Сталин».

Сталин, безусловно, поинтересовался у Тимошенко, с какой стати тот отводил на подготовку механиков-водителей танков пять часов, если требовалось не менее двадцати пяти. За это дорого приходилось расплачиваться на полях сражений. Отсутствие опыта вождения приводило к тому, что танки мешали друг другу, в их движении чувствовалась неуверенность, они то и дело наталкивались на немецкие противотанковые орудия. Танкистам не хватало смелости, тактического предвидения, способности принимать быстрые решения. Нередко в случае прорыва позиций противника они прекращали продвижение и останавливались, вместо того чтобы развивать успех.

Думаете, Тимошенко по глупости отдал тот злополучный приказ? Отнюдь нет. Распоряжение наркома обороны о жесткой экономии горючего было вызвано критическим положением, которое сложилось в стране из-за острого дефицита горючего для танков и другой автотехники. Основной экспортер стратегических материалов — Америка — ввела торговое эмбарго против Советского Союза. Так отреагировали в конце 1939 года за океаном на войну СССР против маленькой Финляндии. Отечественная промышленность в ту пору не могла производить горючее в достаточных количествах.

Американское эмбарго сохранялось вплоть до нападения Германии на Советский Союз. Потому-то и не были подготовлены в предвоенные годы должным образом не только танкисты, но и летчики. Так, за первые три месяца 1941 года налет часов на одного человека в авиации Западного особого военного округа составлял девять, а Киевского — всего четыре часа. В начале войны боевые машины из-за неправильной эксплуатации быстро выходили из строя. А исправные танки и самолеты нередко приходилось бросать из-за отсутствия горючего.

Нет, далеко не абсурдным выглядело предложение старого вояки Кулика о развитии артиллерии на конной тяге!

На мой взгляд, наиболее глубоко, а главное, диалектично, подошел к рассмотрению этого вопроса военный писатель Иван Стаднюк. Первые механизированные корпуса в Красной Армии, указывает он, были сформированы еще в 1932 году — намного раньше, чем в других армиях. Однако через два года этот процесс приостановился. Количество танковых объединений удвоилось, но не все командиры были уверены, что найдена лучшая структура организации бронетанковых войск. Аналогичные сомнения высказывали представители других видов и родов войск, где тоже происходили структурные изменения в связи с реорганизацией, затеянной танкистами. Перестройку приостановили и здесь. Проблему решили рассмотреть комплексно, для чего Главный военный совет в 1939 году учредил весьма авторитетную комиссию, которой поручил заняться улучшением организационных форм разных видов Советских Вооруженных сил с учетом характера будущей войны.

Конечно же, наиболее обстоятельно комиссия стала изучать вопрос использования танковых войск. Автобронетанковое управление Красной Армии тогда возглавлял молодой комкор Павлов, только что вернувшийся из Испании. Основываясь на опыте тамошних боев, в которых он принимал участие, Павлов вдруг стал доказывать, что корпусная организация танковых войск слишком громоздка, и, поддержанный председателем комиссии маршалом Куликом, тоже воевавшим в Испании, предложил расформировать танковые корпуса.

«Неиспанцы» Шапошников, Тимошенко, Щаденко и другие члены комиссии воспротивились этому предложению. Шапошников приводил не менее убедительные аргументы: боевые действия в Испании не могут быть мерилом целесообразности применения крупных танковых соединений вообще, поскольку сражения там развертывались либо в гористой местности, либо на городских улицах.

«Испанец» Павлов особенно и не настаивал на своем предложении. Но, когда спустя некоторое время были отмечены недочеты в действиях двух танковых корпусов на территории западных областей Белоруссии и Украины, соображения Павлова о расформировании танковых корпусов всплыли вновь, уже непосредственно на Главном военном совете, и 21 ноября 1939 года было принято решение вместо корпусов создавать отдельные моторизованные дивизии.

Когда дело было сделано, и дискуссии улеглись, «неиспанцы» встревоженно призвали пристальнее вглядеться сквозь теоретическую призму стратегии в конкретную практику ведения немецкими войсками боевых действий в Западной Европе. «Испанцы» изумились, узнав, что германский вермахт решал задачи развития успеха в оперативной глубине главным образом усилиями соединений и объединений бронетанковых и механизированных войск. Павлов сразу почувствовал свою вину, хотя тогда его никто не корил, ибо, в конечном счете, решение о судьбе танковых корпусов принимал не он лично.

В начале июня 1940 года наркомат обороны, обобщив опыт боевых действий на Западе, доложил Сталину единодушное мнение: надо без промедления вновь приступать к формированию в Красной Армии механизированных корпусов. Сталин, упрекнув военных руководителей в скоропалительности прежних выводов, дал соответствующие распоряжения, а нарком обороны Тимошенко тут же утвердил план формирования девяти, а в начале 1941 года — еще двадцати механизированных корпусов. На декабрьском совещании 1940 года у Сталина генерал Павлов с легким сердцем говорил с трибуны:

«… Наши взгляды в отношении применения танков оказались наиболее правильными, и нашли свое подтверждение в действиях немецких танковых соединений в Польше и на Западе. Немцы ничего не выдумали, они взяли все, что у нас было».

С легким сердцем — потому что прошлая ошибка исправлена. Не будь войны, никто бы о том эпизоде и не вспомнил: мало ли какие структурные преобразования происходят или не происходят в войсках. Армия — в постоянных поисках, переменах. Но война случилась, и судьба обошлась с Павловым не столь милостиво. И с другим «испанцем» Куликом тоже. Правда, маршалу досталось на орехи уже тогда — его отстранили от курирования всем вооружением, оставив лишь Главное артиллерийское управление. Управление химической защиты и Артиллерийскую академию. Но должность замнаркома сохранили — с приставкой «по артиллерии».

Жуков дает негативную характеристику Кулику и в этой области. «Маршал Г. И. Кулик, — пишет он, — являясь главным докладчиком Сталину по вопросам артиллерии, не всегда правильно ориентировал его в эффективности того или иного образца артиллерийско-минометного вооружения.

К началу войны он, вместе с Главным артиллерийским управлением, не оценил такое мощное реактивное оружие, как БМ-13 (катюши), которое первыми же залпами в июле 1941 года обратило в бегство вражеские части. Комитет обороны только в июне принял постановление о его срочном серийном производстве».

В беллетристике фразы похлеще. Насмешливые, обидные, они рисуют облик человека, возглавлявшего артиллерию Красной Армии, знавшего только, как вести огонь из полевых орудий — трехдюймовок и шестидюймовок — периода Гражданской войны. Для него тут все ясно и понятно. А разоблаченный враг Тухачевский, иронизируют иные авторы, насаждал в нашей армии чуждые нравы, развивал артиллерию противотанковую. Какие-то «пукалки»: ни грохота, ни воронки, ни стрельбы на дальние расстояния. Ослабить хотел нас Тухачевский. Такова была логика малограмотного Кулика. А поскольку этот свежеиспеченный маршал «заворачивал» у нас всей артиллерией, он и «наворотил» столько, что едва разобрались потом. В частности, почти полностью прекратил выпуск противотанковых орудий, заменив их привычными полевыми орудиями. Расформировал многие противотанковые артиллерийские части. «Исправил», в общем, вред, нанесенный Тухачевским.

К вопросу о взаимоотношениях с Тухачевским отчаянных рубак-буденовцев, к числу которых принадлежал и Кулик, мы обратимся в следующей главе. А сейчас предоставим слово «тайному советнику вождя» — подполковнику Николаю Алексеевичу Лукашову, вокруг подлинности имени которого, а также достоверности его личности и должности еще недавно, по выходу одноименной книги Владимира Успенского, бушевали горячие страсти.

Рассказ в книге ведется от имени Лукашова, тайного советника Сталина. Автор записок (такой литературный прием выбрал В. Успенский) признается, что он вообще считал маршала Кулика по деяниям его истинным врагом народа. Он, утверждает Лукашов, упрямо проталкивал то, что было в Гражданскую, что было известно Сталину, против чего особенно активно «воевал» Тухачевский. Основой артиллерийского вооружения Кулик считал 107-миллиметровую пушку, хорошо знакомую Ворошилову, Буденному и Сталину по боям Гражданской войны. Добился: выпуск 45- и 76-миллиметровых пушек был прекращен. И того больше: оснастка для этих артиллерийских систем была вывезена из заводских цехов. Это уж война доказала: наши 76-миллиметровые пушки были самыми лучшими орудиями в мире в течение всего периода с 1941-го по 1945 год.

Кулик добивался также снятия с вооружения противотанковых ружей, по его мнению, неэффективных. И в то же время всячески поддерживал проблематичное предложение Сталина о создании самозарядной полуавтоматической винтовки. И резко критиковал пистолет-пулемет, сконструированный В. А. Дегтяревым: кому, дескать, нужна эта «пукалка», которая бьет на двести — триста метров?! Зачем выпускать пистолет-пулемет (ППД) — в ущерб государственным интересам — вот как ставился вопрос. Но пистолет-пулемет Дегтярева (его в просторечье называли автоматом. — Н. З.) был очень хорош для ближнего боя, и Лукашов советовал вооружить им конницу, разведывательные подразделения, пограничников, части войск государственной безопасности. Однако советник Сталина мог только вносить предложения, высказывать свое мнение, а решения принимались другими. Единое мнение Кулика, Ворошилова, Буденного было достаточно тяжеловесным.

Любопытна версия писателя Владимира Успенского о том, как ППД попал на вооружение Красной Армии вопреки воле Кулика.

Рассказ ведется все в той же форме записок Лукашова, тайного советника вождя.

Согласно этой версии, Наркомат обороны настаивал на прекращении производства ППД и, более того, сообщил, что не заказывает заводам пистолет-пулемет как оружие, не пригодное для армии, потребное разве что бандитам при ограблении банков. Так и сказано в официальном документе. Сострили. Ну а если армейских заказов нет, вопрос снимается сам собою (хотя производство ППД было уже отлажено, что потребовало больших затрат).

Конечно, делает существенную оговорку автор, в ту пору трудно было предположить, что автоматы, вытеснив винтовку, станут основным стрелковым оружием Второй мировой войны и последующих лет. (В. Успенский не видит разницы между пистолетом-пулеметом и автоматом. А она есть. Автомат — это ослабленная автоматическая винтовка. Пистолет-пулемет — пистолет с возможностью автоматического огня. В СССР первый автомат АК-47 сконструировал М. Т. Калашников в 1947 г. — Н. З.). Для этого надо было быть провидцем, прорицателем. К их числу самокритично не относил себя и Лукашов. Это сегодня все ясно, все понятно. А тогда? Но он прав в том, что все технические новинки надо тщательно исследовать. Ведь когда-то и пулеметы внедрялись с трудом. А танки, парашюты, подводные лодки? Сколько скептически-язвительных отзывов современников сохранила история о применении непривычных средств вооружения — не счесть. В том числе и за рубежом. Можно представить, что сказали отчаянные рубаки Гражданской войны, когда им сообщили о некоей штуковине, представляющей нечто среднее между пистолетом и пулеметом.

Тяжело переживавший отказ армии от пистолетов-пулеметов нарком вооружения Ванников обратился к генералу Власику, руководившему охраной Сталина. Попросил сохранить заказ на ППД хотя бы для пограничных войск. Мол, вы не армия, у вас своя система.

И, о чудо, стараниями Власика производство пистолетов-пулеметов Дегтярева продолжалось. Не в таком количестве, конечно, но и это позволило уберечь от ликвидации соответствующее оборудование, промышленную базу.

Начавшаяся вскоре война с белофиннами показала, сколь велико преимущество подразделений, вооруженных автоматическим оружием. На одну нашу пулю противник отвечал десятью, а то и более. Это очень важно в бою на короткой дистанции: в населенном пункте, в лесу, в ближнем бою. Сталин довольно быстро уяснил эту истину. В его присутствии был испытан трофейный пистолет-пулемет «Суоми». Финское оружие настолько понравилось, что вождь сразу предложил вооруженцам быстренько наладить выпуск такого же у нас. Но Ванников проявил характер, заявив: для чего копировать чужую модель, когда у нас есть, выпускается малыми сериями свой, ни в чем не уступающий финскому, а по некоторым показателям даже превосходящий пистолет-пулемет.

Сталин сказал: «Суоми» имеет круглые дисковые магазины, вмещающие семьдесят патронов, а наши плоские коробчатые «рожки» в четыре раза меньше. Лукашов ответил: мы тоже можем использовать дисковые магазины для ППД, хотя они тяжелы, неудобны. Но какой смысл выпускать финский вариант, если он хуже нашего?

— Конкретно, в чем хуже? — спросил Сталин.

— Не всегда срабатывает подача патронов. Для устранения этой неисправности надо вскрыть крышку диска, а это требует времени и навыка. В бою трудно. Во-вторых: при сильном встряхивании, при ударе самоустраняется задержка и «Суоми» произвольно начинает стрельбу, это очень опасно.

— Значит, будем выпускать наши ППД, — решил Сталин. — Как можно скорей. Фронт требует. Сколько их у нас на складах?

— На армейских складах менее десяти тысяч. Кулик ликвидировал.

— Действительно, услужливый дурак опаснее врага, — произнес Сталин.

Лукашов напомнил:

— Благодаря Власику не был снят заказ на пистолеты-пулеметы для пограничников.

— Помню. Сколько в пограничных войсках ППД?

— В пределах пятидесяти тысяч.

— Немного, но хотя кое-что, — произнес Сталин и, вызвав Поскребышева, приказал немедленно изъять у пограничников все пистолеты-пулеметы Дегтярева и передать их в действующую армию. Одновременно распорядился выпускать не менее двадцати тысяч ППД в месяц.

К концу войны с белофиннами производство ППД подняли до этого уровня. Еще одна ошибка была исправлена. Чья ошибка? Кулика? Да, и его тоже. Трудная война с белофиннами обнажила многие слабости Красной Армии. Увяли, поблекли легендарные конники Ворошилов, Буденный, Тимошенко. Они болезненно переживали срыв в Финляндии. Могучего удара не получилось, а крови пролилось много, и главным образом нашей.

А как дела у Кулика? Просчет с пистолетами-пулеметами восполнила его артиллерия, сыгравшая решающую роль в войне с финнами. Пройдя вслед за пехотой по снегам, она взломала вражеские укрепления. Кулик выглядел орлом на фоне других посрамленных кремлевских маршалов. Еще бы! В марте 1940 года указом Президиума Верховного Совета СССР «за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с финской белогвардейщиной и проявленные при этом отвагу и геройство» ему присваивается звание Героя Советского Союза.

Но это был временный успех на малой войне. Большая оказалась ему не по силам.

Можно ли считать его «врагом народа»? Не надо усмехаться — в адрес незадачливого маршала звучали словечки и похлеще. Фронтовая молва относила его к числу вредителей и даже немецких шпионов. Когда его сняли с высокого поста замнаркома и лишили маршальского звания, поговаривали, что никакой он не Кулик, а немец, закончивший военную школу в Германии и засланный в СССР как шпион.

Что же, нелестных эпитетов и фактов наковыряно предостаточно. А теперь давайте, как говорили в Древнем Риме, выслушаем другую сторону.

Передо мной оригинал письма Г. И. Кулика Сталину. Письмо датировано 18 февраля 1942 года. Кулик уже не маршал и не герой — обоих званий его лишили два дня назад.

«Т. Сталин!

1). Когда я был у Вас в последний раз, Вы мне сказали относительно моего руководства вооружением. Я считаю себя ответственным за вооружение с июня 37-го года по 20 июня 1941 г. как за количество, так и за качество, т. к. я проводил всю систему вооружения новыми образцами. Прошу назначить авторитетную беспристрастную комиссию, которая должна установить, сколько я принял вооружения от своих предшественников и сколько я сдал. Как была обеспечена армия согласно плану развертывания по утвержденным Правительством нормам с учетом плана заказа 41-го года, качество вооружения новых систем, принятых на вооружение армии под моим руководством. Особенно прошу вскрыть системы прохода плана заказов на каждый год: что я предлагал и что фактически утверждали и что мы получали; как общее правило, нам давали после долгих мытарств, которые длились не менее 4–5 месяцев в наркоматах, Госплане, в разных комиссиях и подкомиссиях правительственных и в Комитете Обороны, не более 60–65 процентов от просимого нами.

Промышленность тоже урезала этот утвержденный план своими недоделками, которые исчислялись 20–30 процентов, смотря по какому виду вооружения. Я же отстаивал интересы армии упорно, по этому вопросу можно найти десятки моих жалоб, просьб ежегодно в аппарате Госплана, Комитете Обороны, Госконтроле, в наркоматах промышленности и у Вас в ЦК ВКП. Я думаю, никто не сможет отрицать, как я защищал интересы армии, где проходил наш план заказов, из числа членов Правительства.

Я был удивлен, когда Вы мне сказали насчет ППШ, что мы мало просили, а комиссия (председателем был т. Молотов) по предложению т. Вознесенского нам срезала. В этой же комиссии были срезаны и винтовки. Я защищал, бывший нарком т. Тимошенко меня не поддержал, т. к. в этих вопросах мало разбирался, и я остался в одиночестве. Я только говорю Вам об одном примере. Можно найти десятки примеров, когда мне удавалось доложить Вам, и Вы проводили постановлением ЦК ВКП по отдельному виду вооружения, а когда начинался год, численность срезалась на ссылку, что нет металла.

Я предлагал за несколько месяцев перед войной перевести пороховую, снаряжательную, стрелкового вооружения промышленность по мобплану. Мое предложение есть в ЦК ВКП, у т. Молотова и в Комитете Обороны, но тогда отвергли, а также предлагал большую программу производства танков на 40-й и 41-й год, она тоже не прошла, этот документ есть в Комитете Обороны за моей и т. Федоренко подписью, тоже не прошел за недостатком брони и моторов.

Т. Сталин! Прошу Вас приказать детально вскрыть: кто же был виновником торможения вооружения, и Вы увидите, только не НКО».

Неожиданный поворот, не правда ли? Разжалованный, униженный маршал взывает к справедливости, ссылается на затерянные в недрах партийного и государственного аппарата документы, свидетельствующие, что их автор не такой уж недалекий человек, как хотят представить его некоторые, что он своевременно и остро ставил вопросы, в забвении которых его сейчас обвиняют.

Где эти документы? Что в них говорится? Многотрудные поиски увенчались успехом. В архиве ЦК КПСС удалось обнаружить служебные записки, о которых Кулик упоминает в своем письме Сталину от 18 февраля 1942 года.

Вот одна из них.

«Сов. секретно.

ПРЕДСЕДАТЕЛЮ СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СССР

тов. СТАЛИНУ И. В.

Постановлением СНК Союза ССР и ЦК ВКП(б) № 11–32/116 от 14 мая 1941 г. на наркома боеприпасов тов. ГОРЕМЫКИНА возложена обязанность выполнить дополнительный заказ 1941 года на бронебойные выстрелы. Пунктами 48 и 70 постановления особенно подчеркнута персональная ответственность директоров заводов за выполнение этого заказа и секретарей обкомов за контроль и обеспечение помощи директорам заводов.

Истекший месяц работы наркоматов и заводов со всей очевидностью показал, что, несмотря на особую важность этого заказа и особенно резкую постановку вопроса о его обеспечении, ни Наркомат боеприпасов, ни директора заводов, ни обкомы партии не обеспечивают указанного постановления, и дело явно клонится к срыву заказа.

57-мм бронебойно-трассирующий снаряд. Завод № 62 НКБ (Народного комиссариата боеприпасов. — Н. 3.) — директор завода тов. ЗАВРАЖНОВ, имея задание на май 5000, на июнь — 15 000, до 18 июня ничего не сдал; в мае завод не имел металла по вине Главснаба НКБ (начальник ТОЛСТОВ), не давшего своевременных указаний по переводу проката на заводе Электросталь на сталь диаметром 65 мм. Этот же завод имеет задание на июнь 15000 шт.; металл им получен, но время упущено и нет гарантии, что завод выполнит в июне весь недодел, если не принять решительных мер воздействия.

Завод № 55 НКБ — директор т. АГАПОВ, имеет задание на июнь 20 000 шт. Металл завод получил, но разворот производства запоздал.

Горьковский автозавод Наркомсредмаша — директор т. ЛОСКУТОВ, имеет задание на июнь 20 000. До 18 июня завод совсем не получил металла. Наркомат боеприпасов позаботился об обеспечении металлом только своих заводов, а Наркомсредмаш, по вине НКБ, не получил никаких фондов. Задание на июнь будет сорвано.

76-мм бронебойно-трассирующий снаряд.Завод № 73 НКБ — директор т. КАКУНИН имел на май задание на 21 000 снарядов и на июнь 47 000. Завод не сдал ни одного снаряда в мае и срывает также задание на июнь. В то же время этот завод обеспечен и металлом и оборудованием, имеет опыт по производству 76-мм бронебойных снарядов с 1939 года и находится в самых благоприятных условиях в производственном отношении по сравнению со всеми другими заводами. Срыв заказа директор завода объясняет неосновательными ссылками на разные объективные причины. Несмотря на мои личные ежедневные требования, тов. КАКУНИН ограничивается обещаниями и ничего не предпринимает. Самая худшая организация производства на этом заводе, который должен был быть ведущим в производстве бронебойных снарядов, — заставляет считать, что главной причиной срыва заказа является саботаж директора и руководства завода. Горком партии ограничился выговором директору, а обком — предупреждением и никаких мер действительного контроля и помощи в выполнении заказа не оказывают.

Дальнейшее пребывание тов. КАКУНИНА на посту директора приведет к окончательному срыву Постановления СНК СССР и ЦК ВКП(6). Завод № 73, не выполняя заказа на корпуса снарядов, срывает этим самым и всю работу снаряжательного завода № 55 НКБ.

88-мм бронебойно-трассирующий снаряд. Завод № 70 НКБ — директор БАЗАРОВ, имеет задание на май 5000 и на июнь 15 000. Завод впервые изготовляет этот снаряд и за две недели освоил производство, отгрузивши на 18 июня на снаряжательный завод 2000 шт. В то же время график развертывания производства нарушен и на этом заводе из-за нераспорядительности Наркомата боеприпасов, не обеспечившего своевременного решения вопроса об использовании имевшегося на заводе мобфонда металла.

107-мм бронебойный снаряд к пушкам 1910/30 г. и М-60. В Постановлении СНК и ЦК ВКП(б) по инициативе Наркомата боеприпасов заказ был поручен заводу № 112 Наркомсудпрома, не имевшему никакого опыта, в то время как раньше этого уже произведена подготовка производства на заводе № 259 НКБ.

Только по моему настоянию заказ выполняется на заводе № 259 НКБ. Завод обеспечен всем необходимым для выполнения задания на июнь на 5000 корпусов, но с развертыванием производства медлит.

Размещение Наркоматом боеприпасов заказа на неподготовленном заводе затормозило это развертывание.

122-мм бронебойный снаряд к корпусной пушке обр. 1931 г. Задание имеет на июнь месяц завод № 63 НКБ — директор ДЕМИДОВ, на 500 корпусов. Завод располагает всем необходимым, но медленно развертывает производство. Необходимо решительное воздействие.

Имеющие также задание на эти снаряды — заводы Харьковский тракторный Наркомсредмаша, директор т. ПАРФЕНОВ, и «Красный Профинтерн» Наркомтяжмаша, директор т. БЕБЕНИН, готовятся к производству, задания на июнь пока не имеют и совершенно не обеспечены металлом, так как Наркомат боеприпасов не предусмотрел для них фондирования металла.

152-мм морской полубронебойный снаряд к дивизионной гаубице обр. 1938 г. и пушке-гаубице обр. 1937 г. Задание возложено на завод «Красный Профинтерн» Наркомтяжмаша. Завод не имеет для этого заказа металла — по той же причине.

Танки KB, вооруженные 152-мм гаубицей обр. 1938 года, не обеспечены совсем бронебойными снарядами.

Необходимо предложить подать в июне 5000 снарядов, хотя бы за счет заказа Наркомфлота.

152-мм бронебойный снаряд к пушке БР-2. Заказ поручен заводу № 72 НКБ — директор тов. СУХИХ. Завод начал выполнение заказа досрочно, но для дальнейшего производства (на июль) металла не имеет.

Ввиду изложенного прошу вас, тов. Сталин:

1. Поручить секретарю ЦК ВКП(б) тов. МАЛЕНКОВУ с вызовом народных комиссаров поставщиков, директоров заводов, секретарей обкомов и парторгов ЦК при заводах потребовать от них объяснений причин срыва задания на бронебойные снаряды и принять меры к немедленному обеспечению выполнения Постановления СНК и ВКП(б).

2. Обязать Народного Комиссара Черной Металлургии тов. ТЕВОСЯНА и Народного Комиссара Цветной Металлургии т. ЛОМАКО обеспечить бесперебойное снабжение заводов всех наркоматов-поставщиков необходимыми материалами.

3. Разрешить заводу «Красный Профинтерн» сдать НКО 5000 штук 152-мм морских полубронебойных снарядов за счет Наркомвоенморфлота.

4. Обязать Народного Комиссара Боеприпасов Союза ССР тов. ГОРЕМЫКИНА обеспечить немедленный разворот валового производства бронебойных снарядов и более оперативное руководство аппарата НКБ заводами.

5. Для ускорения большего получения 107-мм бронебойных снарядов к пушке М-60 обязать Народного Комиссара Судостроительной Промышленности обеспечить валовое производство этих снарядов на заводе № 112 НКСП с июля месяца с. г. с последующим переходом по отработке чертежа к производству 107-мм бронебойных снарядов к пушке ЗИС-6.

6. За срыв Постановления СНК Союза ССР и ЦК ВКП(б) от 14 мая с. г. директора завода № 73 НКБ тов. КАКУНИНА отстранить от работы и привлечь к судебной ответственности.

Маршал Советского Союза Г. Кулик».

Я прочел и другие архивные документы и понял, что Кулик говорил чистую правду. Он действительно забрасывал докладными записками руководителей страны, включая самого Сталина.

Возможно, по этой причине никто упоминаемых им записок не затребовал. Запущенный маховик страшной машины вращался во всю мощь, безостановочно, он перемалывал огромные массы людей, и потому один-единственный человек, пусть даже в маршальском, геройском и депутатском звании, ровно ничего не значил. Не вступился за него никто из старых друзей — полководцы Гражданской войны, удрученные своими собственными неудачами на фронтах, отодвинутые на задний план молодыми выдвиженцами, сами пребывали в напряжении и тревоге. Куда тут соваться с ходатайством за такого же брата-неудачника! Самим бы удержаться на плаву…

Я процитировал не всю записку Кулика Сталину от 18 февраля 1942 года. Оборвал ее, как помнит читатель, на том месте, где Григорий Иванович просил вождя отдать приказ детально вскрыть: кто же был виновником торможения вооружения. Во второй части записки есть потрясающие подробности.

«Когда меня судила Коллегия Верховного суда, — выводил неровные от волнения строки Кулик, — мне прокурор т. Бочков задал вопрос: «Почему же Вашу фотографию распространяют немцы у себя в тылу?». Я ему сказал, что я от вас первый раз слышу. Я только знаю по захваченному документу в 7-й танковой дивизии, что они меня разыскивают, думают, что я руковожу партизанами севернее Смоленска».

А далее идет такой текст, что место ему разве что в самом нелюбимом мною раздельчике, который, как вы, наверное, заметили, отличается от других небольшим размером и редкой повторяемостью. Уж больно противно к нему обращаться. И тем не менее он должен присутствовать — исторической истины ради.

Вот она, концовка записки Кулика Сталину от 18 февраля 1942 года:

«Т. Сталин!

Со второй половины 37 года я имею клеймо вредителя после показания Ефимова, Бондаря, Ванникова и других. Я точно знаю, что выпущенные командиры с тюрьмы (так и тексте. — Н. З.) принуждались органами НКВД дать на меня показания, что я вредитель. Я знаю, что меня даже хотели сделать немцем, что я не Кулик, а немец, окончил немецкую военную школу и заслан в СССР как шпион. Я чувствовал, что когда меня снимали с ГАУ (Главное артиллерийское управление. — Н. 3.) тоже по политическим соображениям. Я знаю, что когда я был в окружении, распространили слухи, что я сдался немцам, и, наконец, мне говорят и сейчас, что я в связи с немцами.

Я еще со своих молодых лет вступил в подполье в ряды большевистской партии. Честно, как настоящий большевик, боролся за установление в нашем Советском Союзе Советской власти и социалистического строя. Был всегда на боевом посту, куда меня посылала партия, прослужил честно партии 24 года, ни в каких оппозициях против партии я не состоял.

Прошу вас, т. Сталин, назначить специальную комиссию ЦК ВКП и расследовать все обвинения против меня. Если я вредитель и веду какую подпольную работу, то меня нужно немедленно расстрелять. Если же нет, то строго наказать клеветников, вскрыть, кто они и чего они хотят. Пусть они знают, что никакая травля на меня не повлияет, я был, есть и умру большевиком».

ИЗ КНИГИ Г. К. ЖУКОВА «ВОСПОМИНАНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ». Сцена первой встречи победителя на Халхин-Голе со Сталиным в Кремле. Жуков дает оценку различным родам войск, принимавшим участие в боевых действиях. Отмечается, что наша артиллерия во всех отношениях превосходила японскую, особенно в стрельбе.

— Как помогали вам Кулик, Павлов и Воронов? — спрашивает Сталин.

— Воронов хорошо помог в планировании артиллерийского огня и в организации подвоза боеприпасов. Что касается Кулика, я не могу отметить какую-либо полезную работу с его стороны. Павлов помог нашим танкистам, поделившись с ними опытом, полученным в Испании.

Вы хмыкнули, читатель?

Узелок 7. Вверх по лестнице, приведшей вниз

В начале 90-х годов все крупнейшие библиотеки в Москве, включая уникальное книгохранилище бывшего Центрального Дома Советской Армии, на мои письменные и устные запросы давали одинаково неутешительные ответы: литературы о маршале Кулике не существует, за исключением нескольких публикаций в «Военно-историческом журнале» в конце шестидесятых годов. Не оправдались мои надежды и на фонды спецхранов. Ни одной брошюрки, ни одного сборника, где бы упоминался Кулик, обнаружить не удалось.

Но этого не может быть, восклицал я библиотечным дамам. Кулик имел маршальское звание, полученное в 1940 году одновременно с Тимошенко и Шапошниковым, участвовал в Гражданской войне, сражался вместе с Ворошиловым и Буденным. О первых красных маршалах выходили книги, брошюры, сборники воспоминаний. Куда они девались?

Дамы в ответ лишь пожимали плечами. Некоторые из них впервые слышали эту фамилию.

Помог один давний знакомый, служивший в начале пятидесятых годов в ГлавПУРе:

— Когда Кулика арестовали, из библиотек была изъята вся литература, где упоминалось его имя. Военные — люди дисциплинированные и в точности исполнили поступивший приказ об уничтожении таких книг. Искать их бесполезно, ничего не сохранилось. Но они были, это я точно помню. Особенно об участии Кулика в Гражданской войне.

Из современной литературы, появившейся в перестроечное время, единственным печатным источником о начале военной карьеры Кулика является уже упоминавшаяся в этой публикации книга Владимира Успенского «Тайный советник вождя». Я прочел ее залпом, в один присест. Ну, конечно, головокружительное восхождение Кулика к захватывающим дух высотам освящено покровительством отца народов. Иначе и быть не могло: все первые красные маршалы были сталинскими, вождь выдвигал только тех, кому доверял, в чьей преданности не сомневался. Почти все они были, говоря фигурально, родом из Царицына, где уполномоченный ЦК Сталин показал твердую руку и железную волю.

Чем привлек внимание Сталина мало кому тогда известный Кулик? Оказывается, именно он сыграл под Царицыном выдающуюся роль, фактически спас Сталина от разгрома, благодаря чему за представителем Ленина прочно укрепилась молва как о сильной и талантливой в военном смысле личности. Правда, Успенский глазами своего персонажа подполковника Лукашова, от имени которого ведутся записки, несколько принижает роль Кулика в обороне Царицына, представляя его простым, хотя и довольно способным исполнителем. Идею операции по разгрому белых под Царицыном Лукашов приписывает себе, правда, с оговоркой — вспомнил аналогичную операцию царского генерала Брусилова. Но ведь мы-то догадываемся: фигура тайного советника — явно литературный прием.

Боюсь, что мы никогда не узнаем, кто же в действительности был автором той идеи. При жизни Сталина биографы дружно приписывали план ему, а после смерти столь же дружно заговорили об отсутствии у него, сугубо штатского человека, военных знаний — особенно в пору Гражданской войны. Кому пришла в голову блистательная идея? Ворошилову? Безвестному военспецу? Кулику?

Остановимся на версии Успенского.

Итак, 16 октября 1919 года. Под Царицыном — кризис. Белогвардейский генерал Денисов пробил брешь в обороне красных, расширил ее и ввел новые силы для развития успеха. Войска противника хлынули в образовавшуюся прореху, почти не встречая сопротивления — у командующего армией Ворошилова резервов нет и заткнуть дыру нечем.

К вечеру обстановка настолько ухудшилась, что настроение собравшихся в салоне поезда Сталина было близко к похоронному. Не исключалась возможность и оставления города, о чем свидетельствовали спешные приготовления. Пыхтел под парами паровоз, готовый в любую минуту двинуть с места поезд представителя ЦК. Вокзал оцепили стрелки с пулеметами — на случай, если противник вдруг прорвется сюда. За вокзалом расположился отборный эскадрон с запасными лошадьми, с легкими тарантасами — это на случай, если путь поезду будет отрезан и придется уходить грунтовыми дорогами. Предусмотрен был даже пароход, ожидавший на реке возле специального причала.

Внешне Сталин держался спокойно. А вот Ворошилов был близок к срыву. Военные неудачи совсем подкосили его. Безнадежно, отсутствующим взглядом смотрел он на карту. Собравшиеся понимали, что спасти положение может только чудо.

Возле Ворошилова неотступно, как привидение, держался начальник артиллерии армии Кулик. Облик его запоминающийся: чернявый, похожий на цыгана, особенно когда оброс черной окладистой бородой. Лукашов сообщает, что он мало знал Кулика и не интересовался им, составив мнение после первого же разговора.

Мнение не в пользу Кулика: уровень не превышает фельдфебельский, в лучшем случае прапорщика военного времени. Он, считает сталинский тайный советник, вероятно, мог командовать артиллерийской батареей. При хорошем начальнике штаба справился бы кое-как и с дивизионом. Но командующий артиллерией армии? Он даже не знал, что это такое, каковы его функции. Есть пушки, есть цель: заряжай да пали — вот и вся стратегия Кулика. А поднялся он на свою высокую должность благодаря преданности Клименту Ефремовичу: Кулик не стеснялся подчеркивать это. И еще потому, что среди знакомых слыл храбрецом, не кланявшимся пулям.

Прервем на этом месте записи Лукашова и зададим себе вопрос: разве это характеристика только одного Кулика? Приведенные выше слова можно с полным правом отнести и к самому Ворошилову — луганскому слесарю с четырехклассным образованием, и к безграмотному крестьянину Буденному. Прапорщик Крыленко, фельдшер Фрунзе, рядовой солдат Блюхер, рядовые казаки Думенко и Миронов… Хватит или еще продолжать?

Однако вернемся к прерванным записям Лукашова. Глядя на аспидно-черную бороду Кулика, тайный советник Сталина думал о том, что Денисов и его офицеры полностью уверены в своем подавляющем превосходстве, в полном успехе, в быстрой победе. В этом сила Денисова, но в этом же и его слабость. Он даже разведки не ведет. Он знает, что у Ворошилова со Сталиным никаких резервов нет. Значит, никаких неожиданностей со стороны красных он не ждет. Его войска движутся в колоннах, выслав лишь ближние дозоры. И этой самоуверенностью можно воспользоваться.

Поделившись соображениями, которые только что у него возникли, Лукашов увидел обращенные на него взгляды, полные надежд.

— Каким образом вы хотите воспользоваться самоуверенностью Денисова? — спросил Сталин.

— Одну минуту, Иосиф Виссарионович… Сколько у вас артиллерийских стволов? — повернулся Лукашов к Кулику.

У того аж борода дернулась от неожиданности. Наморщив лоб, он переспросил:

— Всего?

— Да, здесь, под Царицыном.

— Стволов двести наберется.

— Снаряды?

— Кое-где по сто на орудие.

— Так вот, — теперь Лукашов говорил, обращаясь к Сталину, — в нашем распоряжении вся нынешняя ночь. Это немало! Если начать прямо сейчас, к рассвету мы сумеем собрать все орудия возле Садовой. До последней пушчонки. Нет сомнений, что Денисов утром всеми силами обрушится на нас именно под Садовой, где ему сопутствует удача, чтобы проложить прямой путь к Царицыну. И вдруг по плотным боевым порядкам его частей — сосредоточенный огонь двухсот орудий. Десять, пятнадцать тысяч снарядов! Представляете, что будет?

— Сразу двести орудий? — усомнился Ворошилов. — Такого и на германской наверняка не бывало!

— Мы оголим весь остальной фронт, — полувопросительно произнес Сталин.

— Надо рискнуть. Если мы и отступим на других участках, это — не поражение, не разгром. Судьба Царицына решается под Садовой, генерал Денисов собрал там свои силы в крепкий кулак.

Чтобы развеять сомнения, Лукашов рассказал о такой же операции, проведенной Брусиловым. В шестнадцатом году его фронт не имел перевеса над противником ни в живой силе, ни в артиллерии. Но Брусилов решил наступать. Он пошел на обдуманный риск, он снял незаметно для немцев со всех участков артиллерию крупных и средних калибров, сосредоточил ее в районе главного удара и тем самым пробил, проломил оборонительные линии германцев, казавшиеся нерушимыми и непреодолимыми. Так начался Брусиловский прорыв, ставший примером…

— Успеем ли мы? — размышляя вслух, произнес Сталин. — Товарищ Ворошилов, товарищ Кулик, сколько потребуется времени, чтобы доставить орудия с самых дальних участков?

Кулик колебался, медлил с ответом, зато Ворошилов уже загорелся, почувствовав возможность сделать нечто конкретное, рискованное, почти невыполнимое, но все же возможное. Вдохновлять, распоряжаться, вести за собой — это его стихия.

— Если прямо сейчас, успеем, товарищ Сталин! Пошлю самых надежных людей, подстегнем! Кулик, показывай, где батареи!

К рассвету все было готово. По тогдашним меркам сосредоточить двести орудий на узком участке казалось событием невероятным. Ничего подобного еще не было в Гражданской войне. Конечно, больше всех отличился Кулик — пускай только способностью энергично выполнять приказы, надежностью и расторопностью, хорошими организаторскими данными. Согласитесь, и этого немало, и это свойственно далеко не каждому командиру.

То, что произошло назавтра с белыми, можно назвать их форменным избиением. Части генерала Денисова наступали походными колоннами и лишь под огнем охранения начали неохотно разворачиваться в боевые порядки. Неприятельская пехота заполнила все видимое пространство. Сзади, в балках, скапливались казачьи полки, готовые хлынуть в прорыв, гнать красных, с ходу ворваться в Царицын.

И вот на головы этих уверенных в успехе людей, в эти плотные массы точными, прицельными залпами совершенно неожиданно ударили две сотни орудий. Страшный грохот сотрясал всю округу. Ошеломленные, оглушенные, перепуганные белогвардейцы в панике бросились назад, кидая винтовки. Артиллерия Кулика крушила бегущих до тех пор, пока остатки пехоты и конницы не скрылись за холмами.

Так начался перелом под Царицыном, надолго остудивший наступательный пыл белых. И пусть не Кулик задумал план красных, но план противника сорвал точно он. Организовать удар невиданной мощи за одну ночь не каждому под силу. Расторопный артиллерист запомнился Сталину. Это событие стало звездным часом в военной судьбе Кулика, с него начался отсчет его головокружительной карьеры, первой ступенькой лестницы. Взбираясь по ней вверх, он, наивный, не подозревал, что она приведет его вниз.

Да, наверное. Кулик не блистал военными талантами. Скорее всего, не ему первому пришла умная мысль о концентрации в одном месте всей имеющейся в армии артиллерии. А разве именно Буденного осенила гениальная идея о создании конной армии? Историки склонны считать, что первым о формировании крупных кавалерийских соединений заговорил будущий маршал Егоров. И тем не менее в массовом сознании имя Буденного неотрывно от Первой Конной. И никто не ставил в вину Семену Михайловичу, что не он изобретатель этого замысла. А вот Кулика почему-то упрекают — не у него, мол, родился замысел массированного артиллерийского удара под Царицыном.

Буденный, Ворошилов, Кулик — деятели примерно одинакового уровня способностей. Но первым двоим повезло больше. Хотя оба — и Ворошилов, и Буденный — пережили немало горьких дней, хлебнули позора.

Мало кому известно о постановлении Политбюро ЦК ВКП(б), продиктованном лично Сталиным 1 апреля 1942 года, в котором Ворошилов предстает полностью несостоятельным военным руководителем. Развенчанию «первого маршала» предшествовали следующие события. В феврале 1942 года, когда Кулик, уже лишенный маршальского звания, отчаянно бомбардировал письмами и записками своего высокого покровителя, Ворошилову было не до заступничества за попавшего в немилость дружка. Судьба самого Климента Ефремовича висела на волоске.

Сталин послал его, как раз в феврале, на Волховский фронт в качестве представителя Ставки. Но Ворошилов, за которым закрепилась слава слабого военачальника, не смог ничего изменить и на этот раз. Сталин вызвал его к прямому проводу и предложил стать командующим Волховским фронтом. Ворошилов, то ли растерявшись, то ли испугавшись, стал отказываться. Это переполнило чашу терпения Верховного. Убедившись в полной несостоятельности «первого маршала», Сталин продиктовал документ, который был оформлен как решение Политбюро.

Привожу его полностью:

«Членам и кандидатам в члены ЦК ВКП(б) и членам комиссии партийного контроля. Сообщается следующее постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о работе товарища Ворошилова, принятое 1 апреля 1942 года.

Строго секретно

1. Война с Финляндией в 1939—40 гг. вскрыла большое неблагополучие и отсталость в руководстве НКО. В ходе этой войны выяснилась неподготовленность НКО к обеспечению успешного развития военных операций. В Красной Армии отсутствовали минометы и автоматы, не было правильного учета самолетов и танков, не оказалось нужной зимней одежды для войск, войска не имели продовольственных концентратов. Вскрылась большая запущенность в работе таких важных управлений НКО, как Главное Артиллерийское Управление, Управление Боевой Подготовки, Управление ВВС, низкий уровень организации дела в военных учебных заведениях и др.

Все это отразилось на затяжке войны и привело к излишним жертвам. Тов. Ворошилов, будучи в то время Народным комиссаром обороны, вынужден был признать на Пленуме ЦК ВКП(б) в конце марта 1940 года обнаружившуюся несостоятельность своего руководства НКО.

Учтя положение дел в НКО и видя, что т. Ворошилову трудно охватить такое большое дело, как НКО, ЦК ВКП(б) счел необходимым освободить т. Ворошилова от поста Наркома обороны.

2. В начале войны с Германией тов. Ворошилов был назначен Главнокомандующим Северо-Западного направления, имеющего своею главною задачей защиту Ленинграда. Как выяснилось потом, тов. Ворошилов не справился с порученным делом и не сумел организовать оборону Ленинграда. В своей работе в Ленинграде т. Ворошилов допустил серьезные ошибки: издал приказ о выборности батальонных командиров в частях народного ополчения, — этот приказ был отменен по указанию Ставки, как ведущий к дезорганизации и ослаблению дисциплины в Красной Армии; организовал Военный Совет обороны Ленинграда, но сам не вошел в его состав — этот приказ также был отменен Ставкой как неправильный и вредный, так как рабочие Ленинграда могли понять, что т. Ворошилов не вошел в Совет Обороны потому, что не верит в оборону Ленинграда; увлекся созданием рабочих батальонов со слабым вооружением (ружьями, пиками, кинжалами и т. д.), но упустил организацию артиллерийской обороны Ленинграда, к чему имелись особенно благоприятные возможности и т. д.

Ввиду всего этого Государственный Комитет Обороны отозвал т. Ворошилова из Ленинграда и дал ему работу по новым воинским формированиям в тылу.

3. Ввиду просьбы т. Ворошилова он был командирован в феврале месяце на Волховский фронт в качестве представителя Ставки для помощи командованию фронта и пробыл там около месяца. Однако пребывание т. Ворошилова на Волховском фронте не дало желаемых результатов.

Желая еще раз дать возможность т. Ворошилову использовать свой опыт на фронтовой работе, ЦК ВКП(б) предложил т. Ворошилову взять на себя непосредственное командование Волховским фронтом. Но тов. Ворошилов отнесся к этому предложению отрицательно и не захотел взять на себя ответственность за Волховский фронт, несмотря на то, что этот фронт имеет сейчас решающее значение для обороны Ленинграда, сославшись на то, что Волховский фронт является трудным фронтом и он не хочет проваливаться на этом деле.

Ввиду всего изложенного ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Признать, что т. Ворошилов не оправдал себя на порученной ему работе на фронте.

2. Направить т. Ворошилова на тыловую военную работу.

Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин».

На этом военная карьера «первого маршала» закончилась. В новых военных условиях он оказался неспособным на современные полководческие действия. Песня фронтового поколения «… Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведет» сама по себе умолкла.

Правда, в отличие от Кулика, Ворошилова не разжаловали. Старому кремлевскому лису повезет: после смерти Сталина он займет пост главы государства. Ворошилов был гибче, изворотливее Кулика, порядком поднаторел Климент Ефремович и в непростом искусстве плести дворцовые интриги, что помогало ему мастерски выкручиваться из довольно-таки пикантных ситуаций в хрущевскую эпоху. Взять хотя бы антибериевский заговор. Первая фраза, которую услышал Микоян, когда пришел к Ворошилову прощупывать его позицию в отношении Берии, потрясла даже хитроумного Анастаса Ивановича: «Ах, какой замечательный человек у нас Лаврентий Павлович!». А вдруг Микоян пришел к нему с провокационной целью?

Кулик такими уникальными способностями не обладал. Что думал, то и говорил. Рубил сплеча. И стал старый пушкарь жертвой своей же собственной неосмотрительности. Не подозревал, что близкие люди способны донести о его дерзких высказываниях.

Не оказался на высоте положения в годы Отечественной войны и другой приятель Кулика — маршал Буденный. Сталин смещал Семена Михайловича неоднократно. Когда в результате неумелых действий советского командования немецкая группа армий «Центр» в начале октября 1941 года сумела, прорвав оборону, окружить значительную часть войск Западного (командующий генерал Конев) и Резервного (командующий маршал Буденный) фронтов, Сталин послал Жукова выправлять катастрофическое положение. Показав на карте, как вспоминает Жуков, Сталин с горечью бросил:

— Смотрите, что Конев нам преподнес. Немцы через три-четыре дня могут подойти к Москве. Хуже всего, что ни Конев, ни Буденный не знают, где их войска и что делает противник.

Бездарно руководил Буденный и Керченской операцией в мае 1942 года, будучи главкомом войсками Северо-Кавказского направления. Крымский фронт потерпел крупное, катастрофическое по масштабам поражение. Обладая значительным превосходством в силах, потерял более 175 тысяч убитыми, огромное количество танков и самолетов. Читая донесение, Сталин с гневом произнес: «Недоноски! Так провалить успешную операцию!».

Не помогли в этой войне Буденному и его старые легенды, привязанность к коннице. В «красном всаднике» крепко гнездилось анахроническое мышление. Понимая, что успеха на оперативно-стратегическом просторе ему уже не добиться, он обратил свой взор к любимой кавалерии. Сталин вроде поверил в большие возможности легких кавалерийских дивизий, которые, по заверениям Буденного, смогут парализовать тылы немецких войск. Шапошников, правда, засомневался: кавалерия без авиационного прикрытия бессильна, стало быть, потребуются дополнительные самолеты. К тому же кавдивизии громоздки. Но Сталин сказал Шапошникову: пускай старый рубака играет во что угодно, лишь бы не лез в серьезные дела, которые непременно завалит. И приказом Ставки в январе 1943 года Буденного назначили командующим кавалерией Красной Армии.

Мудрый Шапошников как в воду глядел, легкие кавалерийские дивизии трехтысячного состава, создаваемые по настоянию Буденного, а их было сформировано ни много ни мало около 100, предпринимали попытки рейдов по тылам фашистских войск. Некоторым кавдивизиям сопутствовала удача. Однако былинные времена, родившие легенды о красных конниках, прошли. Эта война была войной моторов, и кавалерия оказалась способной выполнять лишь второстепенные, вспомогательные задачи. Но Буденный упрямо гнул свою линию — даже после того, как «летучие кавдивизии», не имевшие надежных средств ПВО и не обладавшие достаточной ударной мощью, понесли громадные потери. Он всячески сопротивлялся сокращению кавалерийских соединений. К концу войны их оставалось 26. Было в них что-то от петровских потешных полков — в угоду одному человеку, которого не хотели обидеть, оставив без любимых игрушек.

Итак, три маршала, выдвинутые и взращенные Сталиным, оказались неспособными руководить войсками, не выиграли ни одного сражения. Почему же он тогда сделал на них ставку, приблизив к себе?

Советская история до сих пор полна загадок и тайн. Менее всего исследована та неизвестная, тщательно замалчиваемая сторона взаимоотношений главных действующих лиц, которой определялись привязанности, симпатии и антипатии, сыгравшие немалую роль в расстановке политических сил. О зародившейся на Гражданской войне неприязни между Сталиным и Троцким, постепенно переросшей в открытую вражду, сказано много. Но пишут об этом в основном с точки зрения общеполитической борьбы, совершенно не касаясь ее наиболее важной, решающей части — борьбы за армию. Ибо даже самый талантливый политик, не пользующийся поддержкой военной среды, обречен на поражение.

Троцкий, несомненно, находился в преимущественном положении по сравнению со Сталиным. Сама должность — наркомвоенмор и председатель Реввоенсовета республики — наделяла Льва Давидовича огромной, почти неограниченной властью. Под его началом была вся армия, он назначал и смещал командиров, сотни тысяч одетых в военную форму людей готовы были выполнить любой его приказ.

Сталин же был всего-навсего наркомом по делам национальностей, аппарат которого состоял из дюжины людей. Реальной власти у него не было. Даже в качестве представителя ЦК и лично Ленина Сталин обладал властью, ограниченной рамками определенных фронтов и тем коротким отрезком времени, в течение которого действовали его особые полномочия. Укрепиться, пустить глубоко корни, собрать вокруг себя многослойный круг преданных людей практически было некогда.

Но он понимал: без опоры на верных лично ему военных ни о какой собственной политической игре не может быть и речи. Троцкий силен, потому что у него — армия, его ставленники на всех ключевых командных постах. И Сталин начал внимательно присматриваться к авторитетным солдатским вожакам из тех, кто попроще, кто из рабочей и крестьянской массы, кого не приближают к себе многочисленные сторонники Троцкого. Надо сказать, что расчет был правильным. Революция выдвинула немало самородков, большинство из них, разумеется, не блистало ученостью и благородством манер. Но ведь и крестьяне чувствовать умеют! Многие вчерашние унтеры и фельдфебели, получив под свое начало полки и бригады, а то и дивизии, затаили обиду на образованных ставленников Троцкого, которые не принимали их в свой круг, держались надменно-снисходительно.

В одной из книг прочел: Первая конная, мол, была кузницей кадров для всей Советской Армии. В числе ветеранов буденовской кавалерии — не только генералы, но и маршалы. Богданов и Лелюшенко, Стученко и Рябышев, Черевиченко и Москаленко, Рыбалко и Тимошенко, Гречко. Двое последних были министрами обороны СССР. Давно нет Первой конной, а ее всадники стояли у руля Советских Вооруженных Сил до середины семидесятых годов.

Ну а если бы Ленин не послал Сталина в Царицын? Скажем, направил бы в Сибирь, на разгром Колчака? Или на другой фронт? Неужели не было бы Ворошилова, Буденного, Кулика, перечисленных выше, и еще многих не названных здесь генералов и маршалов? Неужели роль «первого маршала» играл бы другой человек, вместо ворошиловских были бы, предположим, «кутяковские» или «лапинские» стрелки? Вы уже задумались, читатель? Думайте, дорогой, думайте…

Но Ленин послал Сталина именно в Царицын, к Ворошилову, у которого начальником артиллерии был Кулик. В тех краях подвизался и Буденный — сначала командир партизанского отряда, затем — эскадрона, помощник командира полка, комбриг, командир корпуса и, наконец, командующий армией. За этим головокружительным продвижением стоял Сталин, активно продвигавший по военным инстанциям идею создания мощного кавалерийского объединения. Но обязательно под руководством Ворошилова и Буденного, которые относились к Троцкому и его людям точно так же, как и сам Сталин.

Иосиф Виссарионович смотрел сквозь пальцы на шалости Семена Михайловича. Некрасивые истории с Думенко и Мироновым общеизвестны. А вот о тревожной телеграмме Ленина Тухачевскому: «Крайне обеспокоен состоянием наших войск на Кавказском фронте, полным разложением у Буденного», — долгое время по понятным причинам умалчивали. Буденный не выполнил приказа Тухачевского, которого люто ненавидел (лейб-гвардеец, дворянчик, на скрипке пиликает!), не двинул свою конницу в направлении, указанном юным комфронта, в результате чего возле станицы Мечетинской погибли две наши стрелковые дивизии. Одной командовал Гай, второй — Владимир Азин. Азина белые взяли в плен и казнили.

Сталин не дал в обиду своего выдвиженца, отстоял у Ленина. Понимал: Первая конная — крепкий орешек, он не по зубам не только белым, но и Троцкому. Наконец-то появилась и у Сталина надежная военная сила — на всякий случай. Неужели стоит лишаться ее поддержки, «сдавать» преданного ему командующего? С кем же он останется? За спиной Троцкого — полтора десятка армий, многие десятки дивизий. К тому времени и Лев Давидович начал, кажется, догадываться, что главный его противник — Сталин. В усиливающейся борьбе кто-то должен взять верх, ужиться они уже не могли.

Сталин искал опору в военной среде. Чтобы еще больше укрепить позиции Буденного, на совместном заседании реввоенсоветов Южного фронта и Первой конной Семена Михайловича приняли в партию. Заметьте, не в партячейке, как полагалось по уставу. И не кандидатом, а сразу членом партии. «Лично рекомендую», — первым сказал Сталин. Его поддержали Ворошилов и Пархоменко. За ними проголосовали остальные члены обоих реввоенсоветов.

Стаж Буденному установили с марта 1919 года, то есть задним числом. Именно тогда он подал заявление о желании вступить в ряды РКП(б), но политотдел десятой армии на его просьбу никак не отреагировал. Может, потому, что начались бои, марши, переброски, а вскоре корпус Буденного вышел из подчинения армии.

Поздравив Буденного со вступлением в РКП(б), Сталин удовлетворенно подумал: пусть теперь Троцкий попробует снять командующего Конармией. Много ли в Красной Армии на таких должностях выходцев из самых низов, да еще с партийным билетом в кармане? Через несколько месяцев Сталин передаст Буденному по прямому проводу: «Об одном прошу: берегите Конную армию, это неоценимое золото Республики. Пусть временно пропадают те или иные города, лишь бы сохранилась Конная армия».

Несколько раз спасал Сталин и другого своего приближенного — Ворошилова. После того как белые все-таки захватили Царицын, Ворошилов с Куликом ушли на Украину. Там они сформировали новую, 14-ю армию. Но успеха не добились, были разбиты. Тут уж мстительный Троцкий не упустил возможности расквитаться с ближайшим сподвижником Сталина. Они и раньше схватывались в словесных перепалках, невзлюбив друг друга с первой встречи. Не жаловал Ворошилов и Тухачевского, а также всех офицеров. В этом плане Ворошилов был даже жестче Буденного.

Лев Давидович приказал передать дело Ворошилова, потерявшего армию и сдавшего белым Украину, в трибунал. Началось следствие. Ждавшего решения своей судьбы командарма Сталин умыкнул из Москвы, подальше от Троцкого, в свою вотчину — на Южный фронт. Куда девать беглеца, чтобы не прознал всевидящий наркомвоенмор?

— Пускай временно возглавит дивизию, — решил Сталин. — Ничего, что армиями командовал и даже членом правительства Украины был. Скоро мы его членом реввоенсовета Первой конной армии сделаем.

И сделал. Как и наркомом обороны. Впрочем, о деятельности Ворошилова на этом посту я уже рассказывал.

Своих людей Сталин в обиду не давал. Когда Троцкий снял Кулика с должности начальника артиллерии 14-й армии (вместе с командармом Ворошиловым), Сталин, находившийся в это время на Южном фронте, принял самое деятельное участие в судьбе своего выдвиженца и настоял, чтобы его восстановили в прежней должности.

Надо ли говорить, что люди, примкнувшие к Сталину в период противоборства с Троцким, признав безусловное лидерство этого спокойного, с неизменной трубкой в руках человека, становились благодарными ему на всю жизнь? Только на них он мог рассчитывать в смутное время, когда в период болезни и смерти Ленина резко обострилась борьба за власть. Тогда Сталин фактически был единственным политиком, имевшим реальную, преданную ему вооруженную силу, каковой являлась Первая конная. И хотя она дислоцировалась на Северном Кавказе, ниточки оттуда тянулись в Москву: к начальнику инспекции кавалерии РККА Буденному, командующему Московским военным округом Ворошилову, помощнику начальника артиллерии РККА Кулику, который до этого командовал артиллерией у Буденного. Все трое, сдавшие свои прежние должности надежным людям, были переведены в Москву по ходатайству влиятельного покровителя, сделавшегося к тому времени генсеком. Частенько собирались вместе, обменивались информацией.

А она была тревожной. Троцкий быстро и беспощадно сокращал армию, демобилизовывал даже опытных, заслуженных командиров. Нет сомнений, что он замахнется и на Первую конную. Она ведь бездельничает на Северном Кавказе, зря зерно переводит. Какой смысл держать в одном месте такую мощную войсковую единицу?

Умный стратег, Сталин отлично понимал, в чем подлинный смысл военной реформы, затеянной Троцким. Это только наивные, не искушенные в политике люди могут искренне удивляться, отчего вдруг Лев Давидович решил рубить сук, на котором сидит сам? Сокращая армию, Троцкий преследовал далеко идущие цели. Ему необходимо было прежде всего избавиться от людей, поддерживающих Фрунзе, Сталина, Ворошилова. После чего он вновь сформировал бы полки и дивизии, поставив в руководство только своих сторонников.

Было ясно, что сохранить Конную армию как полноценное объединение не удастся. Остается одно: попытаться сберечь хотя бы ее дивизии или отдельные полки.

Поступили таким образом: одну дивизию перебросили в район Минска, в Слуцк. Повод удобный: для укрепления западной границы, которая тогда находилась в нескольких десятках километров от белорусской столицы. Другую дивизию передислоцировали в район Воронежа. Объяснение тоже вполне приемлемое: там довольно часто вспыхивают кулацкие восстания. И Минск, и Воронеж очень удобны еще и потому, что связаны с Москвой железной дорогой: в случае чего обе дивизии можно перебросить в столицу менее чем за сутки.

Третью кавдивизию, самую сильную и надежную, вызвался разместить в своем округе Ворошилов. Она попала в его непосредственное подчинение — лучшего и желать трудно было. Свою просьбу Климент Ефремович обосновал вполне логично: в Московском округе девять дивизий, и все они слабые, территориальные, пусть будет хоть одно боеспособное соединение — столичный округ ведь! А чтобы хитроумный Троцкий не разгадал замысел, изменили номер этой дивизии: из 14-й она стала 10-й.

Сталин повеселел: надежные кавалерийские части, многократно проверенные в боях, стали еще ближе, чем были раньше.

Кроме генсека только трое — Ворошилов, Буденный и Кулик — знали, что представляли собой безобидные на первый взгляд отдельные кавалерийские эскадроны, расположенные в узловых пунктах на пути к Москве. Официальное их предназначение — несение гарнизонной службы. Так оно, собственно, и было. Но в случае необходимости эскадрон мог за сутки превратиться в кавалерийский полк — сокращенные буденовцы жили в соседних селах, там же паслись их кони, а оружие, рассчитанное на полк, полностью хранилось в эскадронах.

К счастью, необходимости в развертывании этих замаскированных эскадронов в полки и бригады не было — Троцкого удалось свалить без кровопролития.

Подозревали ли маршалы о той роли, которую отводил им генсек, рассматривая в качестве средства достижения своей цели? Или они действительно верили в свою исключительность и полководческие таланты?

Думаю, что ответ на второй вопрос — скорее положительный. Особенно это касается Кулика.

На него навешано столько собак, что, боюсь, эта публикация вызовет чувство раздражения у читателей. Но какая же вина может быть у человека, если он не способен заниматься тем, что ему поручено? Разве только та, что не осознал своей неспособности, принял на себя громадную ответственность, которая оказалась, увы, не по плечу.

16 февраля 1942 года решением Специального присутствия Верховного суда СССР Григорий Иванович Кулик был лишен звания Маршала Советского Союза, Героя Советского Союза и всех боевых наград. Судили его трое, одним из судей был Е. А. Щаденко, дружок, приятель по Первой конной. Заместитель наркома обороны в одночасье стал рядовым.

Как относиться к этому факту? Как к еще одному подтверждению молвы о жестокости, бесчеловечности Сталина и его режима? Или, наоборот, как к свидетельству справедливости — ни для кого нет исключений, все для него равны?

В истории Великой Отечественной войны имел место случай, когда генерал-майор Н. А. Москвин приказом Сталина был разжалован в рядовые и отправлен на фронт. Но это однозвездный, «неполный» генерал, которых в Красной Армии тогда было более тысячи. А тут Маршал Советского Союза! Их в ту пору в стране было всего пятеро.

Уникальный, единственный в своем роде случай: из маршалов — в рядовые! Крупного военачальника, можно сказать полководца — в солдаты!

За годы существования Советского Союза 41 человек удостоился звания маршала этой великой державы. Имеются в виду «полные» маршалы. Маршалы родов войск не в счет. Так вот, подобный случай произошел только с одним из них — Булганиным, которого разгневанный Хрущев в 1958 году снизил в воинском звании до генерал-полковника. Но не в рядовые же разжаловал!

В повторении той бесспорной истины, что Сталин был крут, особенно в труднейшие годы войны, нового ничего нет. Но эта истина до сих пор слабо спроецирована на ту малодоступную большинству фронтового поколения среду, которой являлось высшее военное руководство страны. Обнаруженные совсем недавно в архивах неизвестные материалы по-новому высвечивают тему Сталина и его полководцев.

23 февраля 1943 года в соответствии с приказом Ставки в наступление перешла 16-я армия Западного фронта. Однако движение захлебнулось: оборона противника была очень крепкой. Армия четыре дня топталась на месте. Услышав об этом из очередного доклада Генштаба, Сталин, ни с кем не советуясь и ничего не уточняя, продиктовал приказ Ставки № 0045: «Освободить от должности командующего войсками Западного фронта генерал-полковника Конева И. С. как не справившегося с задачами по руководству фронтом, направив его в распоряжение Ставки…»

За войну Конева смещали с командования шестью фронтами. Один раз его пытались даже отдать под трибунал. Десять раз снимали с поста командующего фронтами Еременко. Почти столько же раз освобождали от высоких постов генерал-лейтенанта Хозина. Формулировки были устрашающие: «за безынициативность и бездеятельность»; А ведь Хозина привез в Ленинград Жуков и, уехав в Москву по вызову Сталина, оставил Хозина за себя — командующим фронтом. Заместители Хозина — Запорожец и Мельников — пожаловались Жданову, что командующий ведет себя недостойно. «Запорожец обвинил меня в бытовом разложении, — читаю в объяснительной записке генерал-лейтенанта Хозина на имя Жданова. — Да, два-три раза у меня были на квартире телеграфистки, смотрели кино… Меня обвиняют в том, что я много расходую водки. Я не говорю, что я непьющий. Выпиваю перед обедом и ужином иногда две, иногда три рюмки… С Запорожцем после всех этих кляуз работать не могу…»

Но всем троим — Коневу, Еременко, Хозину — Сталин давал шансы проявить себя. Первые двое, как известно, стали Маршалами Советского Союза. Хозина Сталин произвел в генерал-полковники, поручал ему возглавлять крупные войсковые формирования. Правда, Хозин доверия не оправдал. Уже будучи генерал-полковником и заместителем командующего Западным фронтом, он был снят приказом Сталина «за бездеятельность и несерьезное отношение к делу».

Как бы коря себя за допущенный либерализм, ожесточался: «Командующему Кавфронтом т. Козлову… Немедленно арестовать исполняющего обязанности командующего 44-й армией генерал-майора Дашичева и направить его в Москву. Сейчас же принять меры к тому, чтобы немедленно привести войска 44-й армии в полный порядок, остановить дальнейшее наступление противника и удержать город Феодосия за собой…».

Можно ли было по-иному? Бывший заместитель начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-морского флота Дмитрий Волкогонов приводит такой факт. Однажды во время очередного доклада Шапошникова Сталину маршал сказал: несмотря на принятые меры, с двух фронтов так и не поступило сведений. Сталин спросил начальника Генштаба:

— Вы наказали людей, которые не желают нас информировать о том, что творится у них на фронтах?

Борис Михайлович ответил, что он был вынужден объявить обоим начальникам штабов выговоры. Судя по выражению лица и тону, это дисциплинарное взыскание он приравнивал едва ли не к высшей мере наказания. Сталин хмуро улыбнулся:

— У нас выговор объявляют в каждой ячейке. Для военного человека это не наказание…

Однако Шапошников напомнил старую русскую военную традицию: если начальник Генерального штаба объявляет выговор начальнику штаба фронта, виновный должен тут же подать рапорт об освобождении его от должности.

Сталин посмотрел на Шапошникова, как на неисправимого идеалиста, но ничего не сказал. До него, наверное, уже начало доходить, что многие из тех, кто был выдвинут перед войной в связи с огромным количеством вакансий, не знают элементарных основ военной этики. Это был новый слой командиров, которые пришли на место уничтоженных накануне войны. Куда им до таких тонкостей!

Слабость нового генералитета была очевидной. Об этом ему доносил Мехлис, посланный на Крымский фронт, требовавший немедленной замены командующего Д. Т. Козлова. «Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга. Но вы не можете не знать, что у нас нет в резерве Гинденбургов…»

Увы, и сам Мехлис, посланный в качестве представителя Ставки, оказался не на высоте положения. 8 мая 1942 года немецкая группировка, которая по численности и мощи почти вдвое уступала советским войскам, нанесла сокрушительный удар вдоль побережья Феодосийского залива. Началась трагедия Крымского фронта.

Сталин, которому был чужд идеализм Шапошникова, знал, как разговаривать со своими генералами, какой язык им наиболее близок и понятен:

«1. Снять армейского комиссара первого ранга т. Мехлиса с поста заместителя Народного комиссара обороны и начальника Главного политического управления Красной Армии и снизить его в звании до корпусного комиссара.

2. Снять генерал-лейтенанта т. Козлова с поста командующего фронтом, снизить его в звании до генерал-майора и проверить его на другой, менее сложной работе.

3. Снять дивизионного комиссара т. Шаманина с поста члена Военного совета фронта, снизить его в звании до бригадного комиссара и проверить его на другой, менее сложной работе.

4. Снять генерал-майора т. Вечного с должности начальника штаба фронта и направить его в распоряжение начальника Генерального штаба для назначения на менее ответственную работу.

5. Снять генерал-лейтенанта т. Черняка с поста командующего армией, снизить его в звании до полковника и проверить на другой, менее сложной военной работе.

6. Снять генерал-майора т. Колганова с поста командующего армией, снизить его в звании до полковника и проверить на другой, менее сложной военной работе.

7. Снять генерал-майора авиации т. Николаенко с поста командующего ВВС фронта, снизить его в звании до полковника авиации и проверить на другой, менее сложной военной работе…»

Главкому направления было приказано наказать виновных меньшего калибра своей властью.

Жестоко? Но вот еще один документ:

«Командующим войсками фронтов и отдельных армий

Шестого ноября командующий 44-й армией генерал-лейтенант Хоменко и командующий артиллерией той же армии генерал-майор Бобков при выезде в штабы корпусов потеряли ориентировку, попали в район расположения противника, при столкновении с которым в машине, управляемой лично Хоменко, заглох мотор, и эти лица были захвачены в плен со всеми находящимися при них документами.

1. Запретить выезд командующих армиями и корпусами без разведки и охраны;

2. При выезде в войска, от штаба корпуса и ниже, не брать с собой никаких оперативных документов, за исключением чистой карты района поездки…

……………….

4. Запретить высшему начальствующему составу личное управление автомашинами.

7 ноября 1943 г. И. Сталин».

Сталин вынужден был в приказном порядке наставлять свой малообразованный генералитет, учить тому, что он должен знать как «Отче наш». Об их же безопасности беспокоился, в Кремле сидя.

А вот этот приказ — тоже пример жестокости? Или справедливости?

«Командующему ВВС Красной Армии маршалу авиации тов. Новикову

Приказываю:

1. Немедленно снять с должности командира авиационного полка полковника Сталина В. И. и не давать ему каких-либо командных постов впредь до моего распоряжения.

2. Полку и бывшему командиру полка полковнику Сталину объявить, что полковник Сталин снимается с должности командира полка за пьянство и разгул и за то, что он портит и развращает полк.

3. Исполнение донести.

Народный комиссар обороны И. Сталин

26 мая 1943 г.»

Так отреагировал Верховный главнокомандующий на сообщение Берии о пьяных выходках своего младшего сына. Общеизвестна фраза Сталина о старшем сыне Якове, попавшем в немецкий плен в районе Лиозно Витебской области. Его, как помнят читатели, предлагалось обменять на Паулюса.

Приведенные выше примеры — лишь небольшая частица иллюстраций к неисследованной до сих пор теме, затрагивающей взаимоотношения Сталина и его полководцев. Но и этих разрозненных эпизодов вполне достаточно, чтобы понять: на фоне жестких мер, суровости и непреклонности даже в отношении собственных сыновей, история смещения Кулика выглядит не такой уж необъяснимой и бесчеловечной. Жестокое время многократно ужесточало нравы, делало врагами недавних друзей, вынуждало забывать все доброе, что связывало их в прошлом. И Кулик, как видим, не был исключением. Неудачи на фронтах заставляли Сталина прибегать к самым экстраординарным мерам. На карту было поставлено существование великой державы. Что значили по сравнению с этой гигантской катастрофой судьбы и жизни отдельных людей, пускай даже и лично знакомых Верховному?

Впрочем, вскоре Сталин дал шанс Кулику. В марте 1942 года, через месяц после смещения со всех постов и лишения маршальского звания, Кулик, ожидавший самого худшего, неожиданно узнает, что ему присвоено звание генерал-майора. Это был неплохой знак: угроза полного забвения отодвинулась. Новоиспеченный однозвездный генерал воспрянул духом, ожидая хоть какого-нибудь назначения. Оставаться не у дел он уже не мог. Всю жизнь находился при высоких должностях, в центре внимания — и вдруг пустота, вакуум. Никто не заходит, не звонит. Прежние многочисленные друзья отвернулись.

Интуиция не подвела бывшего маршала. Правда, ждать пришлось довольно долго: только в апреле сорок третьего Сталин приказал произведенному уже в генерал-лейтенанты Кулику вступить в командование 4-й гвардейской армией. Приказ был отдан через Наркомат обороны, лично встретиться со старым знакомцем Иосиф Виссарионович не пожелал.

Бывшему маршалу катастрофически не везло — на посту командующего этой армией он пробыл не более полугода. Скупая запись в послужном списке: назначен в апреле 1943 года, снят в октябре того же года. Что стоит за этой строкой, остается только догадываться. Однозначного ответа нет. Я расспрашивал некоторых оставшихся в живых ветеранов этой армии, близких к штабной верхушке. Одни говорят: командующий оказался не на высоте. Другие объясняют интригами и кознями, шедшими чуть ли не из самой Москвы, от прежних сослуживцев Григория Ивановича.

Сегодня трудно установить истину. Одно бесспорно: до конца 1943 года Кулик снова оставался не у дел. Вероятно, окончательно разуверившись в военных способностях бывшего маршала, Сталин решил не поручать ему больше никаких боевых операций.

На этот раз Верховный поступил по-божески. Старого артиллериста ждало новое назначение. В январе 1944 года Сталин распорядился назначить его заместителем начальника Главного управления формирования и укомплектования войск. Там, мол, он может использовать свой опыт, принести пользу. А на фронт посылать его больше нельзя.

В Главупраформе Кулик пробыл до весны 1945 года. 12 апреля он был снят с формулировкой: «За бездеятельность». В том же месяце его снова понизили в воинском звании — из генерал-лейтенанта перевели в генерал-майоры — и исключили из партии.

За что?

Узелок 2 (продолжение) Бей своих, чтоб чужие боялись!

Увы, и в этом случае причина несчастий Кулика довольно банальна — доносы. В последние годы жизни они сыпались на него, как осенние листья в ненастную погоду.

Понимал ли он, что каждый разговор, неосторожно, в запальчивости произнесенная фраза немедленно фиксировались десятками доброхотов? Своеобразие ситуации заключалось и в том, что Кулик, привыкший к общению в высших сферах государственной и военной власти, нередко забывал, что его собеседники — совсем другого круга, а потому высказывания бывшего маршала, вполне терпимые в прежней среде с ее категориями и масштабами, вызывали у новых слушателей чувство страха и подозрительности. Нередко это относилось даже к лицам, облеченным большими полномочиями.

Передо мною записка председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Н. М. Шверника от 25 мая 1956 года, адресованная ЦК КПСС. Опускаю биографические данные Кулика, облеченные в сухие канцелярские фразы. Цитирую самое главное в этом документе.

«18 апреля 1945 г. Кулик был вызван в КПК Шкирятовым, и ему было предъявлено основное обвинение в том, что он ведет с отдельными лицами недостойные члена партии разговоры, заключающиеся в восхвалении офицерского состава царской армии, плохом политическом воспитании советских офицеров, неправильной расстановке кадров высшего состава армии».

Вот так интерпретировали откровенные высказывания Кулика, привыкшего к самокритичному обмену мнениями на самом высшем уровне, его новые сослуживцы!

Председатель КПК продолжает:

«Из материалов дела видно, что вопрос этот возник в связи с заявлением генерала армии Петрова И. Е. от 10 апреля 1945 г., написанным И. В. Сталину. Как теперь объясняет Петров, заявление он написал по предложению Абакумова, ему неизвестно, каким образом оно попало к Шкирятову, и сам он к Шкирятову не вызывался».

Петров И. Е.! Знакомая фамилия, не так ли? Для тех, кто забыл, напомню: трения между Куликом и Петровым начались в сорок первом, при неудачной защите Керчи.

«Это заявление и послужило Шкирятову для предъявления обвинения Кулику, — сообщает далее в докладной записке Шверник. — Подобного характера заявление 17 апреля 1945 г. написано генералом армии Г. Ф. Захаровым, адресовано в партколлегию».

И снова знакомое по керченским событиям имя — Г. Ф. Захаров!

«В своем объяснении, — читаю в записке Шверника, — Кулик разговоры с Петровым и Захаровым не считал недостойными и в заявлении от 23 апреля 1945 г. просил Шкирятова «свести его с Петровым и Захаровым и точно выяснить, что никакими мы антипартийными делами не занимались». Однако просьба Кулика не была удовлетворена.

Беседа Шкирятова с Куликом оформлена произвольной записью от 18 апреля 1945 г. Имеется два различных варианта записи этой беседы, одна из которых подписана Шкирятовым. Подписи Кулика на записях нет.

27 апреля 1945 г. решением партколлегии КПК Кулик был исключен из партии с формулировкой «как морально и политически разложившийся», и у него в КПК был отобран партбилет.

Протокола заседания партколлегии КПК от 27 апреля 1945 г. об исключении Кулика из партии в архивах КПК не найдено.

Кроме генералов армии И. Е. Петрова и Г. Ф. Захарова, давших показания против Кулика (Абакумов знал, к кому обращаться за компроматом на бывшею маршала, у кого не прошла обида на недавнего замнаркома обороны), к окончательному падению Кулика приложили руки и его непосредственные начальники. Речь идет о начальнике Главупраформа генерал-полковнике Смородинове и члене военного совета управления генерал-майоре Колесникове. Они направили на имя Булганина письмо, в котором Кулик обвинялся в «моральной нечистоплотности и барахольстве, потере вкуса и интереса к работе».

Ведомственники не могли понять душу несчастного военачальника, вынужденного заниматься рутинными военкоматовскими делами после разработки стратегических задач военной доктрины страны — вместе с первыми лицами крупнейшего в мире государства. Какой уж тут вкус и интерес к работе!

Узелок 9. Сегодня это назвали бы оппозицией…

Исключенного из партии, пониженного в звании до генерал-майора. Кулика, к его удивлению, не посадили, не расстреляли, а назначили заместителем командующего Приволжским военным округом. В июле сорок пятого он прибыл к новому месту службы — в город Куйбышев.

Войсками округа, где Кулику предстояло отбывать ссылку, командовал генерал-полковник В. Н. Гордов.

Имя этого человека многие годы замалчивалось военными историками. А между тем он был видным военачальником, незаурядной личностью. Гордов стремительно продвигался по ступенькам военной карьеры. Вскоре он обратил на себя внимание самого Сталина.

Гордов понравился Верховному. Именно Сталин настоял, чтобы молодого, перспективного генерала, Героя Советского Союза, назначили командующим Сталинградским фронтом. Правда, в этой должности Гордов пробыл всего два месяца, но, как сегодня известно, по причинам, от него не зависящим. После Сталинграда Гордов командовал рядом армий, освобождал Прагу, дошел до Берлина. Победно завершилась война, и Сталин дал ему округ — подальше от Москвы.

Как догадывается читатель, у Гордова не было оснований относиться к Сталину с почтением. И вот в Куйбышев, к обиженному генералу, приезжает такой же обиженный на своего патрона Кулик. Оба генерала быстро нашли общий язык. Фронтовики, не раз смотревшие в глаза смерти, они нередко забывали о всякой осторожности, откровенно обсуждали послевоенное положение в армии и в стране. В застольных беседах участвовал и третий генерал — начальник штаба округа Ф. Т. Рыбальченко.

Им, опытным воякам, и в голову, наверное, не приходило, что их разговоры могут подслушивать. Прежнее высокое положение виделось Кулику и Гордову охранной грамотой. Наивные! Похоже, что Кулика послали в Куйбышев, к Гордову, с провокационной целью, ибо те, кто это предложил, прекрасно знали, что опальные генералы начнут делиться за рюмкой обидами на Сталина. А это кое-кому как раз и требовалось.

Так и произошло. Первым отправили в отставку Кулика. Случилось это в июне 1946 года. В июле такая же участь постигла Рыбальченко. В ноябре уволили командующего округом Гордова — вроде бы по болезни. Старшим по возрасту среди них был Кулик — 56 лет, Гордову исполнилось 50, Рыбальченко — 48.

Можно понять, что чувствовали генералы, отлученные от военной службы. Никакому иному ремеслу, кроме армейского, они обучены не были. Сразу же свалилась масса чисто житейских забот. Не привыкшие к равнодушию, не говоря уже об откровенном хамстве со стороны мелких служащих, решавших бытовые проблемы, отставные генералы затосковали. И если раньше, находясь при должностях и погонах, как-то еще сдерживались, то, лишившись в одночасье всего, не стеснялись в выражениях. Кому, мол, нужны отставники-пенсионеры, дай Бог уследить за теми, кто вершит мало-мальски важными делами.

Ошибались генералы, ох как ошибались! Следили и за ними.

Третьего января 1947 года министр госбезопасности Абакумов направил на имя Сталина десяток машинописных страниц с сопроводиловкой: «Представляю при этом справку о зафиксированном оперативной техникой 28 декабря 1946 года разговоре Гордова с Рыбальченко. Из этих материалов видно, что Гордов и Рыбальченко являются явными врагами Советской власти. Счел необходимым еще раз просить Вашего разрешения арестовать Гордова и Рыбальченко».

«Еще раз просить…» Стало быть, эта попытка была не первой? Совершенно верно. На прежние предложения Абакумова, чья служба располагала записью разговоров куйбышевских генералов, Сталин санкции на арест не давал. Вы удивлены, читатель? Я тоже. Кремлевские интриги настолько тонки, а борьба за власть такая изощренная, что было бы упрощением называть главным виновником устранения неугодных кому-то людей одного Сталина.

Резолюция на донесении от 3 января 1947 года сделана от руки лично министром госбезопасности. Она коротка: «Тов. Сталин предложил арестовать Рыбальченко. В. Абакумов». И еще, чуть ниже: «Передано по телефону 3. 01. 47».

В тот же день Рыбальченко был арестован. Первым. Почему именно он? Из него начали выбивать показания на Кулика и Гордова.

О чем же говорили 28 декабря 1946 года бывший командующий округом и его бывший начштаба? Гордов жил в Москве, Рыбальченко — в Куйбышеве. Начштаба посетил квартиру сослуживца, прибывшего сдавать дела.

Эта папка сохранилась в архиве КГБ. В постсоветское время ее обнаружили эксперты Конституционного суда России. О том, как подслушивали этот разговор, рассказала газета «Известия». Нам важнее содержание подслушанного разговора. А оно таково, что достойно хотя бы фрагментарного воспроизведения. Заглавной буквой «Г» обозначена фамилия Гордова, буквой «Р» — Рыбальченко.

«Р. Вот жизнь настала — ложись и умирай! Не дай Бог еще неурожай будет,

Г. А откуда урожай — нужно же посеять для этого.

Р. Озимый хлеб пропал, конечно. Вот Сталин ехал поездом, неужели он в окно не смотрел? Как все жизнью недовольны, прямо все в открытую говорят в поездах, везде прямо говорят.

Г. Эх! Сейчас все построено на взятках, на подхалимстве. А меня обставили в два счета, потому что я подхалимажем не занимался.

Р. Да, все построено на взятках. А посмотрите, что делается кругом — голод неимоверный, все недовольны… «Что газеты — это сплошной обман», — вот так все говорят. Министров сколько насажали, аппараты раздули. Как раньше было — поп, урядник, староста, на каждом мужике 77 человек сидело, — так и сейчас! Теперь о выборах опять трепотня началась.

Г. Ты где будешь выбирать?

Р. А я ни х… выбирать не буду. Никуда не пойду. Такое положение может быть только в нашей стране, только у нас могут так к людям относиться. За границей с безработными лучше обращаются, чем у нас с генералами…»

Захмелевшие генералы не выбирали слов, коими выражали обиду и горечь. Встреча обострила чувства. Было жаль себя, семьи, оставшиеся без прежних удобств, к которым, честно говоря, привыкли.

Читаешь записанный более полувека назад разговор, а ощущение такое, будто речь идет о сегодняшнем дне. Все те же проблемы — безработные офицеры, не имеющие крыши над головой, массовые увольнения военнослужащих, отсутствие уверенности в завтрашнем дне. И горькие мысли о невостребованности своих способностей, о новом потерянном поколении.

Однако вернемся в квартиру Гордова, где за рюмкой встретились смещенные со своих постов генералы.

«Г. Раньше один человек управлял, и все было, а сейчас столько министров, и — никакого толку.

Р. Нет самого необходимого. Буквально нищими стали. Живет только правительство, а широкие массы нищенствуют. Я вот удивляюсь, неужели Сталин не видит, как люди живут?»

Когда это сказано? Неужели в сорок шестом? Замените имя Сталина на Горбачева, Ельцина или Путина — как будто сегодня в подмосковной электричке едете. Сколько таких разговоров наслушаешься — на работе, в общественном транспорте, а ведь, слава Богу, никого еще пока не арестовали за инакомыслие.

«Г. Он все видит, все знает.

Р. Или он так запутался, что не знает, как выпутаться?! Выполнен первый год пятилетки, рапортуют — ну что пыль в глаза пускать?! Ехали мы как-то на машине и встретились с красным обозом: едет на кляче баба, впереди красная тряпка болтается, на возу у нее два мешка. Сзади нее еще одна баба везет два мешка. Это красный обоз называется! Мы прямо со смеху умирали. До чего дошло! Красный обоз план выполняет! А вот Жуков смирился, несет службу.

Г. Формально службу несет, а душевно ему не нравится.

Р. Я все-таки думаю, что не пройдет и десятка лет, как нам набьют морду. Ох, и будет! Если вообще что-нибудь уцелеет.

Г. Безусловно…»

Как в воду глядели генералы! Ошиблись только во времени — морду набили не через десяток лет, а через четыре с половиной десятка.

«Г. Трумэн ни разу Молотова не принял. Это же просто смешно! Какой-то сын Рузвельта приезжает, и Сталин его принимает, а Молотова — никто.

Р. Как наш престиж падает, жутко просто! Даже такие, как венгры, чехи, и то ни разу не сказали, что мы вас поддерживаем. За Советским Союзом никто не пойдет…»

И эти слова как будто сегодня сказаны.

«Г. За что браться, Филипп? Ну, что делать, е.… м…, что делать?

Р. Ремеслом каким, что ли, заняться? Надо, по-моему, начинать с писанины, бомбардировать Хозяина.

Г. Что с писанины — не пропустят же.

Р. Сволочи, е… м…»

Тоска и безысходность. Гордов знает кремлевские порядки — к Хозяину и близко не подпустят. Но каково остаться в пятьдесят лет не у дел, постоянно испытывать чувство вины перед семьей, униженному и оскорбленному властями? От отчаяния в захмелевшие головы лезут авантюрные мысли.

«Г. Ты понимаешь, как бы выехать куда-нибудь за границу?

Р. Охо-хо! Только подумай! Нет, мне все-таки кажется, что долго такого положения не просуществует, какой-то порядок будет.

Г. Дай Бог!

Р. Эта политика к чему-нибудь приведет. В колхозах подбирают хлеб под метелку. Ничего не оставляют, даже посевного материала.

Г. Почему, интересно, русские катятся по такой плоскости?

Р. Потому что мы развернули такую политику, что никто не хочет работать. Надо прямо сказать, что все колхозники ненавидят Сталина и ждут его конца.

Г. Где же правда?

Р. Думают, Сталин кончится, и колхозы кончатся…»

От проблем большой политики собеседники все чаще переходят к личным. Обида и уязвленное самолюбие не дают покоя обоим. Из глубины души накатывает волна недоумения, ярости, мстительности.

«Г. Да, здорово меня обидели. Какое-то тяжелое состояние у меня сейчас. Ну, х… с ними!

Р. Но к Сталину тебе нужно сходить.

Г. Сказать, что я расчета не беру, пусть меня вызовет сам Сталин. Пойду сегодня и скажу. Ведь худшего уже быть не может. Посадить меня они не посадят.

Р. Конечно, нет.

Г. Я хотел бы куда-нибудь на работу в Финляндию уехать или в Скандинавские страны.

Р. Да, там хорошо нашему брату.

Г. Ах, е.… м… Что ты можешь еще сказать?!»

По словам Гордова выходило, что он надеялся на какое-то чудо — не торопился получать денежный расчет, тянул время: а вдруг наверху отменят решение? Вдруг направят на другую работу — скажем, на военно-дипломатическую? Ах, если бы в Финляндию!..

Надеялся, хотя понимал: шансов никаких. Если, конечно, не изменится общественно-политическая ситуация внутри страны. Она привлекала внимание обоих: а вдруг?

«Р. Народ внешне нигде не показывает своего недовольства, внешне все в порядке, а народ умирает.

Г. Едят кошек, собак, крыс.

Р. Раньше нам все-таки помогали из-за границы.

Г. Дожили! Теперь они ничего не дают, и ничего у нас нет.

Р. Народ голодает, как собаки, народ очень недоволен…»

Словно бальзам на изболевшуюся, истерзанную душу Гордова. Однако и здесь нет полной уверенности. Гордов сомневается в проявлении народного недовольства.

«Г. Но народ молчит, боится.

Р. И никаких перспектив, полная изоляция…»

Они еще долго изливали друг другу душу. Говорили о наболевшем: об ужасных ценах, о принудительном труде на заводах, об опустошении деревень.

В тот же день Рыбальченко выехал из Москвы в Куйбышев. На вокзале его провожал Гордов. Обнявшись на прощание, боевые друзья не знали, что следующая встреча состоится через несколько дней и отнюдь не по их доброй воле. Вызванные на очную ставку к следователю, они сначала не узнают друг друга: их лица от побоев превратились в кровавые маски.

Но… никому не дано знать, что случится с ним в следующую минуту. Гордов проводил Рыбальченко и вернулся домой.

Через три дня он с женой встречал Новый год. Гостей не было. Это был первый Новый год без шума и веселья, без друзей и их нарядных жен. Гордова теперь избегали многие из тех, кто раньше подобострастно ловил его взгляд, кто хвастался знакомством с ним.

Выпив в полночь без всякого удовольствия по бокалу шампанского и не услышав ни одного телефонного звонка с новогодними поздравлениями, Гордовы впервые за последние годы рано легли спать. Праздничного настроения не было.

Гордов тяжело ворочался в постели, мрачно думая о чем-то своем. Внезапно он резко повернулся к жене и сказал:

— Я хочу умереть. Чтобы ни тебе, ни кому не быть в тягость.

Татьяна Владимировна ответила в темноту, не различая его лица:

— Ты не умирать должен, а добиться своего, и мстить этим подлецам!

— Чем? — упавшим голосом спросил он.

— Чем угодно.

Супруги не подозревали, что в спальне включилась оперативная техника подслушивания. Запись новогоднего разговора, завизированная лично министром госбезопасности Абакумовым, адресовалась Сталину. Остается только догадываться, какие чувства испытывал он, читая то, о чем разговаривали в новогоднюю ночь Гордовы в своей супружеской спальне. В документе Гордов обозначен инициалом «Г», его жена Татьяна Владимировна — «Т. В.»

«Г. (продолжая разговор о необходимости мести). Ни тебе, ни мне это невыгодно.

Т. В. Выгодно. Мы не знаем, что будет через год. Может быть, то, что делается, все к лучшему.

Г. Тебе невыгодно, чтобы ты была со мной.

Т. В. Что ты обо мне беспокоишься? Эх, Василий, слабый ты человек!

Г. Я очень много думаю, что мне делать сейчас. Вот когда все эти неурядицы кончатся, что мне делать? Ты знаешь, что меня переворачивает? То, что я перестал быть владыкой…»

У него хватило самокритичности признаться: для жизни простого обывателя он не годится. После той верхотуры — и вдруг обыкновенный пенсионер? Магазины, очереди, жэки… От этих слов его бросало в ярость. Слава Богу, жена понимала его состояние.

«Т. В. Я знаю. Плюнь ты на это дело! Лишь бы Сталин тебя принял.

Г. Угу. А с другой стороны, он все погубил.

Т. В. Может быть, то, что произошло, даже к лучшему.

Г. А почему я должен идти к Сталину и унижаться перед… (далее следуют непечатные выражения в адрес Сталина. — Н. 3.).

Т. В. Я уверена, что он просидит еще только год.

Г. Я говорю — каким он был (идет ругательное слово. — Н. 3.), когда вызвал меня для назначения… (снова непечатное выражение. — Н. 3.), плачет, сидит жалкий такой. И пойду я к нему теперь? Что — я должен пойти и унизиться до предела, сказать: «Виноват во всем, я предан вам до мозга костей», когда это неправда? Я же видеть его не могу, дышать с ним одним воздухом не могу! Это (опять непечатное выражение. — Н. 3.), которая разорила все. Ну, как же так?! А ты меня толкаешь, говоришь, иди к Сталину. А чего я пойду? Чтобы сказать ему, что я сморчок перед тобой? Что я хочу служить твоему подлому делу, да? Значит, так? Нет, ты пойми сама!

Т. В. А тогда чего же ты переживаешь?

Г. Ну да, сказать, что хочу служить твоему делу? Для этого ты меня посылаешь? Не могу я, не могу. Значит, я должен себя кончить политически. Я не хочу выглядеть нечестным перед тобой. Значит, я должен где-то там все за ширмой делать, чтобы у тебя был кусок хлеба? Не могу, у меня в крови этого нет. Что сделал этот человек — разорил Россию, ведь России больше нет. А я никогда ничего не воровал. Я бесчестным не могу быть. Ты все время говоришь: иди к Сталину. Значит, пойти к нему и сказать: «Виноват, ошибся, я буду честно вам служить, преданно». Кому? Подлости буду честно служить, дикости? Инквизиция сплошная, люди же просто гибнут! Эх, если бы ты знала что-нибудь!

Т. В. Тогда не надо так все переживать.

Г. Как же не переживать, что же мне делать тогда? Ты думаешь, я один такой? Совсем не один, далеко не один.

Т. В. Люди со своими убеждениями раньше могли пойти в подполье, что-то делать. Такое моральное удовлетворение было. Работали, собирали народ. Они преследовались за это, сажались в тюрьмы. А сейчас заняться даже нечем. Вот сломили такой дух, как Жуков.

Г. Да. И духа нет.

Т. В. И он сказал — извините, больше не буду, и пошел работать. Другой бы, если бы был с таким убеждением, как ты, он бы попросился в отставку и ушел.

Г. Ему нельзя, политически нельзя. Его все равно не уволят. Сейчас только расчищают тех, кто у Жукова был мало-мальски в доверии, их убирают. А Жукова год-два подержат, и потом тоже — в кружку и все! Я очень много недоучел. На чем я сломил голову свою?..

Гордов откровенно объясняет жене причину своего смещения:

«Я сломил свою голову на том, на чем сломили такие люди — Уборевич, Тухачевский и даже Шапошников.

Т. В. Его информировали не так, как надо, после того, как комиссия еще раз побывала. (Речь идет о комиссии Министерства обороны, прибывшей в округ по доносу о высказываниях Гордова, Кулика и Рыбальченко против политорганов в армии. — Н. 3.)

Г. Нет, эта комиссия его информировала, по-моему, правильно, но тут вопрос стоял так: или я должен сохраниться, или целая группа людей должна была скончаться — Шикин, Голиков и даже Булганин, потому что все это приторочили к Жукову. Значит, если нужно было восстановить Жукова, Гордова, тогда булганинщина, шиковщина и голиковщина должны были пострадать.

Т. В. Они не военные люди.

Г. Абсолютно не военные. Вот в чем весь фокус. Ты думаешь, я не думал об этом?

Т. В. Когда Жукова сняли, ты мне сразу сказал: все погибло. Но ты должен согласиться, что во многом ты сам виноват.

Г. Если бы я не был виноват, то не было бы всего этого. Значит, я должен был дрожать, рабски дрожать, чтобы они дали мне должность командующего, чтобы хлеб дали мне и семье? Не могу я! Что меня погубило — то, что меня избрали депутатом. Вот в чем моя погибель. Я поехал по районам, и когда я все увидел, все это страшное, — тут я совершенно переродился. Не мог я смотреть на это. Отсюда у меня пошли настроения, мышления, я стал их высказывать тебе, еще кое-кому, и это пошло как платформа. Я сейчас говорю, у меня такие убеждения, что, если сегодня снимут колхозы, завтра будет порядок, будет рынок, будет все. Дайте людям жить, они имеют право на жизнь, они завоевали себе жизнь, отстаивали ее!

Т. В. Сейчас никто не стремится к тому, чтобы принести какую-нибудь пользу обществу. Сейчас не для этого живут, а только для того, чтобы заработать кусок хлеба. Неинтересно сейчас жить для общества.

Г. Общества-то нет.

Т. В. Если даже есть — кучка, но для нее неинтересно жить.

Г. А умереть тоже жалко.

Т. В. Хочется увидеть жизнь, до чего все-таки дойдут.

Г. Увидеть эту мразь?

Т. В. Нет, это должно кончиться, конечно. Мне кажется, что, если бы Жукова еще годика на два оставили на месте, он сделал бы по-другому…»

Узелок 2. (Окончание) Бей своих, чтоб чужие боялись!

Дорого обошлись откровения в новогоднюю ночь супругам Гордовым! Вместе с мужем в январе 1947 года была арестована и Татьяна Владимировна Гордова-Гурьева. Она не выдержала угроз и запугиваний следователя. Окончательно сломал ее допрос, проведенный лично министром госбезопасности Абакумовым.

Татьяна Владимировна подписала показания против своего мужа. Ее вынудили также дать компрометирующие сведения на заместителя Гордова генерал-майора Кулика и начальника штаба округа генерал-майора Рыбальченко.

Во время борьбы Хрущева с культом личности Сталина и его последствиями Татьяна Владимировна объяснила, что подписанные ею показания были получены незаконными методами. Работники прокуратуры СССР беседовали с ней на эту тему в 1956 году.

Компрометирующие материалы на трех генералов дали также арестованные Ворожейкин, Басс и Хейло. Позже выяснилось, что признания получены с помощью нещадных избиений подследственных.

Кулика арестовали в январе 1947 года. Ему предъявили в основном те же политические обвинения, что были предъявлены и в 1945 году Шкирятовым. В обвинительном заключении указано, что Кулик уличен в антисоветской деятельности, изменнических и террористических высказываниях, а также в том, что будучи заместителем командующего войсками Приволжского военного округа, в 1945 году установил преступную связь с командующим войсками этого округа Гордовым и начальником штаба округа Рыбальченко и вместе с ними на почве общности антисоветских взглядов организовал заговорщическую группу для борьбы с советской властью.

24 августа 1950 года Кулик, а также Гордов и Рыбальченко Военной коллегией Верховного суда СССР приговорены к расстрелу.

Где состоялось приведение приговора в исполнение — до сих пор тайна. Неизвестно и место захоронения.

Узелок 10. «Смелее кладите голову на плаху, сэр, не пройдет и полвека, как Вас реабилитируют…»

Карикатура с такой подписью появилась в одной из советских газет во время пика массовых реабилитаций, проводимых в конце восьмидесятых годов комиссией Политбюро ЦК КПСС во главе с Александром Яковлевым. Никого не ввела в заблуждение якобы иностранная форма сюжета, советское содержание кричало в нем в три горла.

От тюрьмы и смертной казни не был застрахован у нас никто — ни министры, ни писатели, ни маршалы. Горькую чашу исторической несправедливости пришлось до дна испить и Григорию Ивановичу Кулику, преданному и проклятому ближайшими друзьями, среди которых были Сталин и его маршалы Ворошилов, Буденный, Тимошенко.

Прошло шесть лет после расстрела. 1956 год. У руля партийной и государственной машины — Хрущев. 28 марта в ЦК КПСС поступает секретный документ, инициированный лично Никитой Сергеевичем. Это записка Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко. Документ потрясающей силы. Он не нуждается в комментариях. Привожу его полностью.

«Секретно

ЦК КПСС

По поручению ЦК КПСС Прокуратурой СССР проверено дело по обвинению бывшего командующего войсками Приволжского военного округа Героя Советского Союза, генерал-полковника Гордова Василия Николаевича, его заместителя генерал-майора Кулика Григория Ивановича и бывшего начальника штаба этого округа генерал-майора Рыбальченко Филиппа Трофимовича.

Гордов, Кулик и Рыбальченко были арестованы в 1947 году бывшим МГБ СССР и 24–25 августа 1950 года Военной коллегией Верховного суда СССР осуждены к расстрелу.

Они были признаны виновными в том, что, будучи антисоветски настроенными, якобы высказывали друг другу клеветнические суждения о мероприятиях партии и советского правительства, а также террористические угрозы по адресу бывшего главы советского правительства.

Кроме того, как указано в приговорах Военной коллегии, Гордов, Кулик и Рыбальченко заявили о своем намерении изменить Родине.

Свою вину в совершении этих преступлений Рыбальченко в суде не признал и заявил, что все его показания на предварительном следствии о групповой антисоветской деятельности, изменнических и террористических высказываниях являются вымышленными и получены от него в результате физических мер воздействия.

Кулик признал свою вину в суде только в том, что иногда, в присутствии Гордова и Рыбальченко, допускал отдельные нездоровые высказывания. В остальной части виновным себя не признал и заявил:

«Мои показания, данные на предварительном следствии, являются ложными и полученными от меня незаконными методами следствия, от которых я полностью отказываюсь…»

Гордов свои показания в суде также изменил и заявил, что вину свою он признает только в том, что допускал отдельные высказывания, направленные против Сталина.

Проверкой, проведенной Прокуратурой СССР, установлено, что Гордов, Кулик и Рыбальченко были осуждены необоснованно по сфальсифицированным следственными органами материалам.

Просмотром личных тюремных дел и оперативных материалов, имеющихся в Комитете государственной безопасности при Совете Министров СССР, а также допросом бывшего начальника следственной части по особо важным делам Леонова и его заместителей Комарова и Лихачева подтверждено, что по указанию Абакумова к арестованным Гордову, Кулику и Рыбальченко в процессе следствия применялись меры физического воздействия: их перемещали в карцер, избивали, допускали к ним угрозы, в результате чего они вынуждены были признать себя виновными в преступлениях, которые они фактически не совершали.

Арестованные Хейло (в 1946 г. — адъютант Кулика, старший лейтенант. — Н. 3.), Ворожейкин и Басс (последний в 1945 г. — заместитель управляющего конторой снабжения Мосгорздравотдела, родственник Кулика. — Н. 3.), ранее уличавшие Гордова, Кулика и Рыбальченко в совершении государственных преступлений, от своих показаний также отказались и заявили, что дали их вынужденно, в результате применения к ним мер физического воздействия.

В настоящее время Хейло, Ворожейкин и Басс реабилитированы и из-под стражи освобождены.

Жена Гордова — Гордова-Гурьева показала, что никаких антисоветских, изменнических и террористических высказываний со стороны Гордова, Рыбальченко и Кулика она не слышала, а показания в отношении их в процессе предварительного следствия давала только в результате угроз и запугиваний со стороны следователя и Абакумова.

Таким образом, произведенной в настоящее время проверкой опровергнуты обвинения, выдвигавшиеся против Гордова, Кулика и Рыбальченко в организованной антисоветской деятельности, изменнических и террористических намерениях.

Прокуратура СССР считает возможным внести в Верховный суд СССР предложение об отмене приговоров Военной коллегии Верховного суда СССР и прекращении дел в отношении Гордова Василия Николаевича, Кулика Григория Ивановича и Рыбальченко Филиппа Трофимовича.

Прошу Вашего согласия.

Генеральный прокурор СССР Р. Руденко».

Темпы, которыми велась реабилитация, поражают. Напомню, что записка Генерального прокурора СССР Руденко поступила в ЦК КПСС 28 марта 1956 года. А уже 3 апреля, то есть спустя пять дней. Президиум ЦК КПСС принял предложение Прокуратуры СССР об отмене приговоров и прекращении дел в отношении В. Н. Гордова, Г. И. Кулика и Ф. Т. Рыбальченко, изложенное в приведенной выше записке. А еще через шесть дней, 11 апреля, Военная коллегия Верховного суда СССР своим определением реабилитировала их за отсутствием состава преступления.

Останки расстрелянного маршала гнили неизвестно где, подобно зарытому в земле бродячему псу, а на земле начальники из разномастных ведомств суетились, торопясь задним числом вернуть оклеветанному и проклятому военачальнику его доброе имя.

25 мая 1956 года председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Н. М. Шверник обратился в ЦК КПСС с запиской о посмертной реабилитации Г. И. Кулика в партийном отношении. Неделей раньше КПК под председательством Шверника такое решение принял и просил ЦК утвердить свое постановление о восстановлении расстрелянного маршала в КПСС посмертно.

В записке Шверника подтверждается, что партбилет у Кулика был отобран прямо на заседании партколлегии КПК 27 апреля 1945 года. Одновременно отмечается, что протокол заседания партколлегии об исключении из партии в архивах КПК не обнаружен.

Впрочем, вышеупомянутый документ я уже цитировал.

Любопытно основание, которое, по мнению Шверника, требует пересмотра вопроса о партийности Кулика. «В апреле 1956 г. Прокуратурой СССР установлено, что Кулик был обвинен по сфальсифицированным материалам, и Военная коллегия Верховного суда СССР определением от 11 апреля 1956 г. реабилитировала его за отсутствием состава преступления», — говорится в документе КПК.

Остается лишь напомнить, что из партии Кулика исключили 27 апреля 1945 года с формулировкой «как морально и политически разложившегося». А арестовали его, как помнят читатели, лишь в январе 1947 года.

30 мая 1956 года Президиум ЦК КПСС утвердил решение КПК при ЦК КПСС от 17 мая 1956 года о посмертном восстановлении Г. И. Кулика в партии. Партийный стаж ему зачли с ноября 1917 года.

Итак, справедливость восторжествовала, хотя и с некоторым опозданием. В партии восстановлен, в гражданском плане реабилитирован. А как с лишением звания Маршала Советского Союза? Понадобилось еще полгода, чтобы наконец подняли и этот щекотливый вопрос.

Передо мною уникальный документ, который длительное время был недоступен историкам. О нем никогда не упоминали в печати.

Это записка заместителя министра обороны СССР И. С. Конева и Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко от 4 января 1957 года, направленная в ЦК КПСС. Воспроизвожу ее полностью.

«Секретно

ЦК КПСС

Генеральным штабом и Главной военной прокуратурой проверена обоснованность осуждения в 1942 году КУЛИКА Григория Ивановича.

Бывший заместитель наркома обороны СССР КУЛИК был осужден 16 февраля 1942 года Специальным присутствием Верховного суда СССР по статье 193-21 п. «б» Уголовного кодекса (воинское должностное преступление) по обвинению в том, что он в ноябре 1941 года, являясь уполномоченным Ставки Верховного Главнокомандования на Керченском направлении, вопреки приказам Ставки отдал войскам распоряжение об оставлении города Керчи.

Признав Кулика виновным, Специальное присутствие Верховного суда СССР возбудило ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР о лишении КУЛИКА званий Маршала Советского Союза и Героя Советского Союза и правительственных наград.

В соответствии с этим приговором постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 19 февраля 1942 года КУЛИК был лишен званий Маршала Советского Союза и Героя Советского Союза, трех орденов Ленина и трех орденов Красного Знамени.

Впоследствии, в 1950 году, КУЛИК был вторично осужден Военной коллегией Верховного суда СССР по обвинению в контрреволюционном преступлении к расстрелу. Однако, как теперь установлено, это обвинение было сфальсифицировано, в связи с чем КУЛИК в 1956 году был по этому делу посмертно реабилитирован.

Как видно из материалов дела, КУЛИК был назначен уполномоченным Ставки на Керченском направлении в ночь на 10 ноября и прибыл в город Керчь 12 ноября 1941 года, и к концу суток 15 ноября 1941 года город Керчь был оставлен нашими войсками.

На предварительном следствии и в суде КУЛИК показал, что в сложившейся в то время обстановке приказ Ставки Верховного Главнокомандования об обороне Керчи не мог быть выполнен, поэтому оставление Керчи и перенесение обороны на Таманский полуостров с целью преградить противнику путь на Северный Кавказ он считал единственно правильным решением.

Это диктовалось тем, как далее показал КУЛИК, что соотношение сил в Керчи в то время было один к трем в пользу немецких войск, что находившиеся в Керчи наши войска уже не могли удержать город и им грозило пленение. В то же время на Таманском полуострове надлежащей обороны создано не было, ввиду чего путь на Северный Кавказ, оборонять который также должны были войска Керченского направления, для противника мог быть открытым.

На основании материалов изучения дела и оперативных документов, относящихся к боевым действиям на Керченском направлении, Генеральный штаб пришел к заключению, что к 11–15 ноября 1941 года силы противника на этом фронте количественно превосходили наши войска в несколько раз и что в сложившихся условиях командование войсками Керченского направления, а также бывш. Маршал Советского Союза КУЛИК с наличными и притом ослабленными силами и средствами удержать город Керчь и изменить ход боевых действий в нашу пользу не могли.

Таким образом, за оставление города Керчи КУЛИК Г. И. был осужден необоснованно.

В связи с изложенным считаем необходимым отменить приговор Специального присутствия Верховного суда СССР и постановление Президиума Верховного Совета СССР в отношении КУЛИКА Г. И. и полностью его реабилитировать с посмертным восстановлением КУЛИКА Г. И. в званиях Маршала Советского Союза и Героя Советского Союза и в правах на правительственные награды. Просим Ваших указаний.

Генеральный прокурор СССР Р. Руденко

Зам. министра обороны СССР И. Конев»

Документ серьезный. А потому и прорабатывался в верхних сферах довольно долго — четыре месяца. Но вот наконец 28 сентября 1957 года выходит соответствующий Указ Президиума Верховного Совета СССР. Г. И. Кулик полностью реабилитирован с посмертным восстановлением в званиях Маршала Советского Союза и Героя Советского Союза, а также в правах на государственные награды.

Такая вот история горестной жизни, нелепой смерти и полугласной реабилитации человека, с января 1939-го по февраль 1942 года занимавшего пост заместителя наркома обороны великой державы!

Он был маршалом, которых до момента его ареста в стране было всего 19, включая самого Сталина. Ужасная судьба, страшные соратники, жестокие нравы. И это на самом верху военной и государственной иерархии. На фоне этой трагической истории с трудом верится в то, что в германской армии, начиная едва ли не с Фридриха, по уставу мера взыскания проштрафившемуся военнослужащему должна быть объявлена не ранее чем через сутки после того, как проступок стал известен непосредственному командиру. Чтобы сгоряча, в сердцах не превысить меру наказания! Мудрая норма устава оберегает права рядового солдата, стоит на страже справедливого к нему отношения. А тут такое — с маршалом!

Вы прониклись состраданием, а может, и сочувствием к моему герою? Вам хочется узнать подробности его жизни — откуда он родом, кто его родители, чем он занимался в молодости? Потому я, как нетерпеливый, но упорный бумажный крот, все лето рылся в архивных материалах, прокладывая ходы от одного хранилища к другому.

И, представьте, меня снова посетила удача.

Узелок 11. Жертва рассказывает о себе

В Подольске, в архиве бывшего Министерства обороны СССР, обнаружился редчайший документ: автобиография Кулика, написанная им собственноручно. Судя по дате, Григорий Иванович сочинял ее накануне утверждения в должности заместителя наркома обороны. Таков был строгий порядок, заведенный кадровиками — перед каждой новой ступенькой в послужном списке кандидат на должность заполнял разные анкеты, а также собственноручно писал автобиографию. И каждый раз дотошные кадровики тщательно сверяли новое жизнеописание с теми, которые хранились в личном деле. Если человеку было что скрывать, он попадался на разночтениях.

Описание своей жизни Григорий Иванович начинает с детства. «Я родился в 1890 году на хуторе Дудниково, около г. Полтавы, б. Полтавской губ. и уезда (ныне Полтавская обл.), — пишет он, — в семье крестьянина-бедняка. Отца своего я не помню, т. к. умер он в год моего рождения.

Наша семья, состоящая из 9 человек, занималась сельским хозяйством и имела две десятины земли. Я в семье из детей был самый младший. После женитьбы братьев и раздела земли мне с матерью досталась доля в размере 1/2 десятины земли.

В 1906 или 1907 году мать через банк с рассрочкой на 50 лет купила дополнительно две десятины земли, и вот на этой земле я работал до призыва в царскую армию, т. е. до 1912 г.»

Судя по началу, будущий маршал уже в детстве познал, почем фунт лиха. Труд на земле не самый легкий.

Далее следует описание военной службы, на которую его, крестьянского парня, призвали в 22-летнем возрасте.

«В царской армии служил в артиллерийских частях от рядового солдата до старшего фейерверкера (унтер-офицера), командира взвода…»

В артиллерию брали парней смекалистых, знавших грамоту, сообразительных. И если парень из глухого хутора попал в пушкари, значит, был не таким уж неотесанным и примитивным деревенщиной, как изображают его иные авторы.

«В должности старшего фейерверкера убыл в 1914 г. на фронт и всю империалистическую войну в должности старшего фейерверкера пробыл на фронте.

Февральская революция меня застала на фронте, где сразу же я был избран председателем батарейного комитета, потом дивизионного и бригадного и перед Октябрьской революцией был уже председателем солдатского комитета 9-й пехотной дивизии. Через газету «Окопная правда» начал знакомиться с большевистской партией.

В апреле 1917 г. я был избран делегатом на съезд Западного фронта, который состоялся в г. Минске».

Руководитель батарейного, дивизионного, бригадного комитетов. Затем возглавил солдатский комитет дивизии. Делегат съезда представителей солдатских комитетов фронта… Согласитесь, для этого требовалось обладать кое-какими данными. Так ли уж был недалек 27-летний фейерверкер?

Конечно, к числу партийных пропагандистов-подпольщиков его не отнесешь. Он честно, хотя и напыщенно, рассказывает, как произошло его знакомство с большевиками:

«На этом съезде я впервые услышал выступления большевиков, и тут у меня окончательно сформировалось большевистское мировоззрение, и на этом съезде я отстаивал линию большевиков.

Нужно отметить, что революционные взгляды, кровная ненависть к царскому самодержавию, помещикам, офицерам и попам у меня сложилась значительно раньше, еще в 1903 году, при следующих обстоятельствах. Район Полтавщины в 1903 году был охвачен крестьянскими восстаниями, и в это время было разгромлено поместье нашего помещика. Я еще мальчишкой видел, как жестоко и зверски расправлялись с крестьянами за эти крестьянские восстания карательные отряды, запарывая насмерть крестьян.

В 1905 году за участие в забастовке был арестован мой брат (старше меня на 18 лет), работавший в то время рабочим в железнодорожных мастерских на ст. Белгород, и был заключен в Курскую тюрьму.

В 1906 году моего брата с группой рабочих, арестованных по этому же делу, судили при закрытых дверях.

На этом суде разрешалось присутствовать по одному человеку из родственников, и от нашей семьи поехал на суд я. Этот судебный процесс, продолжавшийся три недели, был первой моей партийной школой, еще более выработавшей во мне ненависть к царскому самодержавию и его приспешникам. Мой брат был осужден на два года и восемь мес., и свое наказание он отбывал в Петропавловской крепости. После подавления крестьянского восстания и ареста моего брата в нашей местности работали революционно настроенные студенты, которые, по всей вероятности, зная об аресте и заключении в крепость моего брата, сблизились со мной, и я помогал в их работе».

Такой вот экскурс в прошлое. Далее следуют подробности.

«Моя помощь этим студентам заключалась в том, что я прятал революционную литературу, а был один случай — и оружие, а также посещал массовки, которые организовывались в лесу около г. Полтавы, примерно в 10 километрах от нашего хутора.

С конца 1912 года, будучи солдатом, я встречался с революционерами и через них начал вести работу среди солдат.

Примерно около 10 раз за период с конца 1912 года до ухода на фронт, т. е. по август 1914 г., я был на массовках, организуемых революционерами, и при разгоне одной из таких массовок был избит нагайкой казаками, в результате чего спина около двух месяцев болела, и я не мог, чтобы не выдать себя, обратиться за оказанием медицинской помощи.

В этот же период, т. е. в начале 1913 года, в г. Полтаве я вступил в местную революционную организацию, а это решение явилось результатом того, что тот гнет и произвол, которые имели место в казарме и испытывали солдаты, испытывал и я».

Далее автор честно признается: «Если сейчас спросить меня, какая это была организация, меньшевистская или эсеровская, просто затрудняюсь точно ответить, т. к. в политике я в тот период очень плохо разбирался (обратили внимание? Не плохо, а очень плохо. — Н. 3.). Что в тот период меня удовлетворяло в требованиях этих революционеров? Свержение царского самодержавия, передача земли крестьянам за плату и власти учр. собранию.

В 1914 году с уходом на фронт я всякую связь с революционерами до Февральской революции потерял. Но это не значит, что, будучи на фронте, я не вел революционной работы среди солдат. Ненависть к царскому самодержавию, к капиталистам, офицерам и попам я среди солдат всегда прививал, и это позднее сказалось при выборе меня председателем в солдатский комитет».

И все же точкой отсчета в своей революционной деятельности Кулик считает участие в съезде представителей солдатских комитетов Западного фронта в Минске.

«В 1917 году после возвращения со съезда делегатов Западного фронта, — вспоминает он, — я уже более уверенно повел революционную работу. В момент июньского наступления в 1917 году на Крево и Сморгонь, будучи председателем дивизионной комиссии 9-й пехотной дивизии, я выступил с призывом к солдатам против наступления, за что был арестован, а вскоре под нажимом солдатской массы был освобожден, а дивизия переброшена на Румынский фронт, как дивизия политически неблагонадежная.

В октябре 1917 года во время ухода войск с фронта я с группой вооруженных солдат отправился пешком домой на Украину, где в это время находилась у власти Украинская рада. Эти солдаты впоследствии были основным ядром созданного мной красногвардейского отряда.

В первых числах ноября 1917 года в г. Полтаве я вступил в подполье в партию большевиков. В этот же период я по заданию партийной организации начал формировать красногвардейский отряд.

В январе 1918 года со своим отрядом выступил против гайдамаков и, нанеся им удар в тыл, облегчил наступление Красной гвардии со стороны Харькова на Полтаву.

Со своим отрядом участвовал в захвате г. Полтавы и далее г. Киева. В начале 1918 г., командуя отрядом, прикрывал с боями отход частей Красной гвардии при наступлении немецких оккупационных войск в направлении: Полтава, Харьков, Изюм, Ямы и Родаково.

В районе Луганска на ст. Родаково присоединился со своим отрядом к красногвардейским отрядам рабочих Донбасса, где в апреле 1918 года все отдельные красногвардейские отряды, отступавшие с Украины, были объединены в 5-ю Украинскую армию под командованием тов. Ворошилова, и я был выбран начальником артиллерии этой армии, одновременно командуя Харьковской батареей…»

Судьба случайно свела его с Ворошиловым, и с того момента они уже неразлучны. Впрочем, по некоторым источникам, отряд Кулика был насильно влит в 5-ю армию, а не добровольно присоединился к ней, как утверждает автор. Но это уже детали. Ворошилову, который сам в армии не служил даже в качестве рядового, понравился смышленый пушкарь с черной смоляной бородой и веселыми цыганскими глазами. Луганский слесарь доверил ему всю артиллерию своей армии.

«При подходе в июне 1918 года, — продолжает Кулик, — 5-й Украинской армии к Царицыну эта армия и все отдельные отряды г. Царицына под руководством т. Сталина и тов. Ворошилова были реорганизованы в 10-ю армию, и я был назначен начальником артиллерии, под руководством тов. Сталина участвовал в обороне Царицына против белых и их разгроме».

Кулик умалчивает (из скромности или из опасения?) о решающей роли, которую сыграл в царицынских событиях — сосредоточении всей артиллерии на одном участке, разгроме войск генерала Денисова, что принесло Сталину лавры победителя и твердо упрочило за ним славу выдающегося организатора боевых действий. После Царицына Ленин посылал Сталина в качестве своего личного представителя на наиболее трудные фронты Гражданской войны.

«В марте 1919 г. после полученного ранения я до окончательного выздоровления в течение 1,5 мес. исполнял должность губернского военного комиссара и нач. гарнизона г. Харькова. В этот период времени, будучи председателем тройки, непосредственно руководил подавлением меньшевистских и эсеровских восстаний в Белгороде, Сумах и Харькове».

Здесь будет кстати напомнить, что в молодости Кулик участвовал в работе то ли меньшевистских, то ли эсеровских революционных организаций. Но времена меняются…

«В мае 1919 года во время восстания банд Григорьева я был назначен начальником артиллерии этой вновь созданной под командованием тов. Ворошилова армии. За ликвидацию григорьевского восстания был награжден первым орденом Красного Знамени.

После разгрома банд Григорьева эта армия в июне 1919 г. переформировывается в 14-ю армию под командованием тов. Ворошилова, и я назначаюсь начальником артиллерии этой армии.

С переводом тов. Ворошилова из 14-й армии я был по приказу Троцкого с должности начальника артиллерии армии снят и назначен комиссаром артиллерии 14-й армии, а вместо меня назначен бывший офицер, оказавшийся впоследствии предателем, который был расстрелян. Лишь с приездом в 14-ю армию тов. Серго Орджоникидзе по указанию тов. Сталина, находящегося в тот момент на Южном фронте, я вновь был назначен начальником артиллерии 14-й армии.

В составе 14-й армии я, как начальник артиллерии армии, объединяя всю артиллерию армии, участвовал в разгроме под Кромами армии генерала Май-Маевского.

В июне 1920 г. я был назначен начальником артиллерии 1-й Конной армии и в составе Конной армии участвовал в разгроме Деникина, белополяков и Врангеля. За эти боевые операции я был, награжден вторым орденом Красного Знамени…»

Где, в каких книгах беллетристов, военных историков или мемуарах полководцев Гражданской войны описаны боевые подвиги этого человека? Его имени вы не найдете даже в хрестоматийном «Пройденном пути» Буденного С. М.

«В 1921 году я был назначен начальником артиллерии Северо-Кавказского воен. округа (которым командовал Буденный. — Н. 3.), где принимал участие в качестве командира и председателя тройки соединения, участвовавшего в подавлении контрреволюционного восстания на Дону в 1921 и в 1922 гг.»

Сегодня по поводу тех восстаний превалирует иная точка зрения. Но историю не перепишешь заново: да, Кулик принимал участие в расправах и неправедных судах над восставшими казаками. Когда он писал свою автобиографию, эти действия считались геройством…

Период после Гражданской войны у Кулика был типичным в восхождении по ступенькам военной иерархии для выходцев из рядовой солдатской массы, отличившихся в братоубийственных битвах.

«В 1923 году я был направлен на учебу в Военную академию РККА. Это была первая школа, где я получил основательные политические и военные знания.

В ноябре 1924 года я был назначен помощником начальника артиллерии РККА. В этой должности проработал до конца 1925 года.

В конце 1925 года я был направлен для работы в Военно-промышленный комитет ВСНХ, где проработал в качестве зам. председателя комитета до конца 1926 года.

В 1926 году был назначен начальником Артиллерийского управления РККА, где работал до конца 1929 года.

С конца 1929 года по октябрь 1930 года командовал Московской Пролетарской дивизией. В день 10-й годовщины обороны Царицына за активное участие в обороне Царицына был награжден третьим орденом Красного Знамени.

Осенью 1930 года был направлен на учебу на Особый факультет Академии имени Фрунзе, где учился до конца 1932 года. В конце 1932 года после окончания академии был назначен на должность командира-комиссара 3-го стрелкового корпуса, где и прослужил до июня 1937 года.

В 1937 году за особые заслуги по выполнению задания правительства награжден орденом Ленина.

В конце 1937 года был назначен начальником Артиллерийского управления РККА и в этой должности состою по настоящее время.

Состоял членом ЦИК СССР 7-го созыва.

В данное время состою депутатом Верховного совета СССР от Речицкого избирательного округа БССР.

В 1938 году к ХХ-летию РККА награжден вторым орденом Ленина.

В троцкистских и других контрреволюционных группировках не участвовал, всегда боролся за генеральную линию партии.

В плену у белых не был.

В период Гражданской войны был пять раз ранен (из них два раза легко) и два раза контужен.

Образование до армии имел 4 класса.

Женат».

Так бесхитростно описал свой жизненный путь начальник артиллерийского управления РККА командарм второго ранга Г. И. Кулик. Под автобиографией стоит дата: «5 января 1939 года».

Последующая его жизнь предстает из документов, изложенных в этом исследовании.

Вместо эпилога

В 1940 году, получив маршальскую звезду, Григорий Иванович навестил земляков. Замнаркома обороны прилетел на военном самолете в Полтаву, оттуда блестящий кортеж автомашин взял курс на маленький заброшенный хутор.

Маршал щедро одарил соседей богатыми подарками, устроил на поляне угощение.

Когда захмелевшие гости вышли из-за столов, чтобы размяться, к лоснившемуся от удовольствия маршалу подошло хуторское посмешище в образе припадочного деда, жившего в полуразвалившейся хибаре. Спившийся дед Грицко когда-то был закадычным дружком отца Кулика.

— Ох, высоко взлетел, Гришенька! Неужели с самим Сталиным — ясным соколом — за одним столом сидишь? В Кремле?

— Бывает, — скромно потупил очи осмотрительный земляк.

— Смотри, Гриша, кремлевский огонь горяч больно. Как бы крылышки не обгорели. А знаешь, что я тебе по-землячески скажу? Сидел бы ты лучше на отцовской печи, на хуторе. Детки, землица, внуки.

Лицо деда внезапно стало страшным:

— Сгинешь в Москве, пропадешь…

Старика-пропойцу оттеснили соседи:

— Опять перебрал, старый. Не слушай его, Григорий Иванович, простите, товарищ Маршал Советского Союза. С перепития у него это… Весь ум пропил.

Никто не расскажет, о чем он думал, когда его вели на расстрел. Мелькнули ли в его угасающем сознании слова старого пьянчужки с родного хутора?

Часть 10

Сыновья генералиссимуса

Глава 1

Генерал Василий Сталин

Начало легенды

Жизнь этого человека полна былей и небылиц. И кончина его окутана плотной завесой тайны.

Впервые мне захотелось прорваться сквозь кольцо мифологем, созданных вокруг его имени, в 1985 году, когда, оказавшись по служебным делам в Казани, увидел небольшой скромный обелиск с поразившей меня надписью: «Единственному от М. Джугашвили».

На мой недоуменный взгляд приятель, показывавший достопримечательности города, утвердительно произнес:

— Сын Сталина. Василий.

На могильном холмике алел цветок. Я подошел поближе и убедился, что он свежий.

— За могилой кто-то ухаживает, — сказал приятель. — Летом цветы меняют ежедневно. Зимой — реже.

— Жена?

— Вряд ли. У него их было несколько, и все браки заканчивались разводами.

Приятель пересказал обывательские слухи, которые циркулировали в Казани вокруг бурной жизни и неожиданной смерти сосланного сюда после почти семилетней тюремной отсидки сына человека, чье имя миллионы людей на всей планете несколько десятилетий подряд произносили со священным трепетом.

Тогда-то и зародилась у меня мысль составить его жизнеописание, попытаться отделить зерна правды от плевел вымысла, непредвзято оценить масштаб личности, о которой говорили то с восхищением (гусар, гуляка, но сердцем добр, помогал всякому), то с осуждением (пьяница, бабник, отцу родному сколько горя принес, не говоря о других).

Однако, несмотря на объявленную гласность, тема по-прежнему оставалась запретной. Люди, хорошо знавшие Василия Сталина, предпочитали держать язык за зубами и спустя тридцать лет после его кончины. Михаил Александрович Морозов, бывший помощник Ворошилова, присутствовавший при беседе своего шефа с только что вышедшим из тюрьмы сыном генералиссимуса и усердно протоколировавший запись их беседы для Президиума ЦК КПСС и лично Хрущева, помнится, остудил мой пыл:

— Не время писать об этом…

Столь же настороженно отнеслись к моим визитам и другие высокопоставленные кремлевские чиновники. Что тут скажешь — школа!

Замысел пришлось временно отложить.

Вернулся я к нему совсем недавно, когда открылся доступ к ранее закрытым архивам. Не одну жаркую неделю лета пришлось провести в прохладе бывших спецхранов Кремля, но поиски стоили потраченного времени и труда — обнаружился целый ворох уникальнейших документов, проливавших свет на события. Невероятно, но появилась возможность заглянуть даже в святая святых — в личный архив самого Сталина.

Наивно было бы полагать, что обнаруженные важные документы лежали в той же последовательности, в которой они излагаются в этой книге. Нет в архивах ни толстой, ни тонкой папки с надписью: «Дело Сталина В. И.» Материалы хранятся в разных фондах, отделах и даже архивах, которые находятся в разных точках Москвы и Подмосковья. Собирать их приходилось буквально по крупицам, и нет уверенности, что обнаружены все. Не исключено, что впереди могут быть не менее потрясающие находки.

Но и собранного материала вполне достаточно, чтобы составить — не по рассказам, как правило, неполным и субъективным — правдивое жизнеописание человека, о котором, кроме досужих вымыслов и легенд, практически ничего не известно.

Выстроив добытые кропотливыми стараниями документы в хронологической последовательности и в очередной раз прочитав их, я подумал: а ведь, кроме них, больше ничего не надо. Блоки — главы. Детство, юность, война, падение с пьедестала после смерти отца. И все языком уникальнейших документов. Вот стержень, каркас, на котором каждый читатель сам волен строить свое видение происходившего, домысливать сюжетные ходы и коллизии, основанные на богатой фактуре, содержащейся в приведенных достоверных источниках.

В чем отличие литературы от истории? Беллетристика, как утверждали еще философы Древней Греции, рассказывает о том, как могло быть, то есть, допускает элемент иллюзии, вымысла. История повествует только о том, как было. И повествует прежде всего с помощью подлинников.

В наше прагматичное время, когда мозг высокообразованного читателя перенасыщен свежайшей информацией, его трудно удивить какими-то новыми открытиями, особенно из области того, как могло быть.

Иное дело, если речь идет о том, как было.

Детство

О взаимоотношениях в семье Сталина до последнего времени ничего не было известно. Отсутствие достоверной информации порождало массу слухов, сплетен, домыслов. Просочились они и в печать, которая изображала его тираном, самодуром.

Я внимательно изучил переписку Сталина с женой Надеждой Аллилуевой конца двадцатых — начала тридцатых годов. Супруги обменивались письмами во время отпусков, которые они нередко проводили не вместе. Это единственно заслуживающие доверия источники, по которым можно судить об отношении Сталина к семье и детям.

В первой трети ХХ века телефонные и другие виды связи, кроме почтовой, большого развития не получили, и даже главы государств общались с женами и членами семей посредством писем. Что, впрочем, облегчает задачу историкам и биографам. Интересно, задумываются ли над этим нынешние лидеры? Дочь крупного военачальника, скончавшегося в Москве, призналась мне: у папы ничего не осталось. Никакого архива. Ни черновиков, ни набросков.

Однако вернемся к переписке Сталина с женой. Как и уговаривались, действуем по принципу: меньше комментариев. И все же не удержусь, чтобы не отметить: грубости по отношению к супруге в письмах нет. Не удалось обнаружить и строк, на основании которых можно сделать вывод о тирании в семье. Наоборот, максимум внимания и заботы, нежные обращения, подшучивания над собой. Особенно трогательное отношение к дочери Светлане, наверное, папиной любимице.

О Василии первое упоминание в письме, направленном жене летом 1930 года. Судя по содержанию, Надежда Сергеевна в отъезде, лечится в Карлсбаде. «Татька! — обращается к ней Сталин. — Получил все три письма. Не мог сразу ответить, т. к. был очень занят. Теперь я, наконец, свободен. Съезд кончится 10–12. Буду ждать тебя, как бы ты не опоздала с приездом. Если интересы здоровья требуют, оставайся подольше.

Бываю иногда за городом. Ребята здоровы. Мне не очень нравится учительница. Она все бегает по окрестности дачи и заставляет бегать Ваську и Томика с утра до вечера. Я не сомневаюсь, что никакой учебы у нее с Васькой не выйдет. Недаром Васька не успевает с ней в немецком языке. Очень странная женщина.

Я за это время немного устал и похудел порядком. Думаю за эти дни отдохнуть и войти в норму.

Ну, до свидания.

Це-лу-ю.

Твой Иосиф».

Учительница, о которой упоминает Сталин, — это Наталья Константиновна. Она уйдет из их семьи после смерти Надежды Аллилуевой в 1932 году. В «Двадцати письмах к другу» Светлана Аллилуева высоко отзовется о своей воспитательнице, сказав, что ее уроки немецкого языка, чтения, рисования не забудет никогда. А вот отцу Наталья Константиновна почему-то не нравилась.

Васька, как вы догадались, сын Сталина. Томик — воспитывавшийся в их семье сын известного партийного и государственного деятеля Артема (Ф.А.Сергеева), погибшего в 1921 году при испытании аэропоезда.

Первое письмо сына, буквы враскорячку, с грамматическими ошибками, датировано 21 сентября 1931 года. Оно написано десятилетним ребенком по просьбе соскучившегося отца, отдыхавшего в Сочи. Сталин попросил тогда: «Пусть Сатанка напишет мне что-нибудь. И Васька тоже».

Письмо пятилетней Сатанки (Светланы) хранилось в личном архиве Сталина свыше 60 лет. Вот оно: «Здравствуй папо чка приезжай скорей домой фчера ритка такой пракас сделала уж очень она азарная целую тебя твоя Сятанка». Уцелело, несмотря на чистку архивов в хрущевские времена, и письмо десятилетнего Васи:

«Здравствуй папа!

Как поживаешь? Я живу хорошо: хожу в школу, катаюсь на велосипеде, занимаюсь по ручному труду и гуляю.

Я завел породистых рыбок — вуалехвосток и гуппи, которые вывели маленьких. Этим рыбкам нужна теплая вода.

Мама давала нам летом аппарат, которым мы сделали очень много снимков.

У нас в Москве очень плохая погода идут дожди и очень грязно и холодно. До свидания.

Вася».

Следующее письмо Василий подписывает шутливым псевдонимом Васька Красный. Отправлено оно из Сочи, где в августе 1933 года проводили отдых дети под присмотром няни. Матери, Надежды Сергеевны, уже год как не было в живых.

«Здравствуй, папа! — пишет тринадцатилетний сын. — Твое письмо получил. Спасибо. Ты пишешь, что мы можем, если хотим, уезжать в Москву? Мы решили выехать 12.VIII.

Папа, я лично просил коменданта, чтобы он устроил жену учителя, но он отказался. Учитель устроил ее в рабочем бараке.

Папа, шлю тебе 3 камушка, на которых я сам рисовал.

Мы живы и здоровы, я занимаюсь.

До скорого свидания.

Васька Красный

5. VIII. 33 г.»

Сталина тревожит участь малолетних сына и дочери, оставшихся без матери. Его тревога объяснима: дети лишены материнского присмотра. Он прекрасно понимает, что никакая, даже самая заботливая няня, не заменит родную мать. Не заменит и отец. И он пишет записку коменданту дачи в Зубалове С.А.Ефимову собственноручно, не прибегая к помощи стенографистки или секретаря:

«Тов. Ефимов!

Няня и Светлана вернулись в Москву. Светлану надо немедля (последнее слово подчеркивает, выделяя его значимость. — Н. З.) определить в школу, иначе она одичает вконец. Прошу Вас и Паукера (Паукер К. В. — в 1933–1937 гг. работник Оперативного отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР, один из личных охранников И.В.Сталина. — Н. З.) устроить ее в школу. Посоветуйтесь оба с няней и Каролиной Васильевной (Тиль К. В. — домоправительница в семье Сталина. — Н. З.) и определите, в какую школу устроить.

С приездом няни Каролина Васильевна должна взять отпуск. Скажите ей, что она должна взять отпуск, — иначе она надорвется вовсе. Если она захочет провести отпуск в Сочи, устройте ее в Зубалове и предоставьте ей все необходимое. Она — человек хороший и заслуживает всяческого понимания. Если она захочет взять в Зубалово свою сестру, я не возражаю против этого.

За время отпуска Каролины Васильевны в доме в Москве останется няня. Следите хорошенько, чтобы Вася не безобразничал. Не давайте волю Васе и будьте с ним строги. Если Вася не будет слушаться няни или будет ее обижать, возьмите его в шоры.

Жду от Вас ответа.

Привет!

Р. S. Держите Васю подальше от Анны Сергеевны (Аллилуева А. С. — старшая сестра жены Сталина, была замужем за чекистом Реденсом — Н. З.): она развращает его вредными и опасными уступками.

12. IХ. 33 г.

И. Ст.»

У Сталина были основания для беспокойства за детей. По его мнению, их портили чрезмерным вниманием, жалея как «сиротинушек». Жена Сталина, Надежда Сергеевна Аллилуева, покончила жизнь самоубийством в ночь на 9 ноября 1932 года. Все желания детей выполнялись мгновенно. Постепенно желания превращались в капризы. Вася стал привыкать к тому, что все в доме и даже учителя в школе ему потакали. Отец видел, что это к добру не приведет: мальчику трудно будет найти общий язык со сверстниками за пределами того узкого круга, в котором он вращался.

Одним из тех, кто разделял, понимал и близко к сердцу принимал тревогу отца, был Паукер. Уже на другой день после получения записки Сталина, адресованной коменданту Зубаловской дачи Ефимову, Паукер, личный охранник вождя, докладывал хозяину:

«Т. Сталин!

Письмо Ваше получил 14.IХ. Сегодня были с Ефимовым на квартире. Каролина Васильевна никуда ехать пока не может — она занята лечением в Москве; принимает в Кремлевской больнице углекислые ванны и массаж. После лечения думает в начале октября отдохнуть пару недель в Зубалове. Это вполне ее устраивает. У няни в дороге была повторная ангина с температурой. Теперь уже поправляется, думаю, через пару недель будет совсем здорова.

С Васей и учителем (с каждым отдельно) при Каролине Васильевне я имел серьезный разговор. Напомнил Васе все его грехи, пригрозил. Он обещал мне с сегодняшнего дня вести себя хорошо. Учителю предложил не замазывать Васины проказы и не советоваться ему с Анной Сергеевной и бабушкой, а говорить обо всем Каролине Васильевне или звонить мне.

Хорошо бы Васю перевести в другую школу. В 20-й школе очень много развинченных ребят — у меня намечена 25-я школа на Пименском пер. (Тверская). Там очень строго, большая дисциплина. В какую его группу зачислят — четвертую или пятую — покажут испытания. В эту же школу можно поместить и Светланку. Было бы хорошо взять ей учительницу. Я сегодня одну нашел. Знает немецкий, французский языки. Член партии с 19 г. Одинока, ей 41 год — хороший педагог. Она бы могла и Васе преподавать языки.

По всем вопросам прошу Вашего согласия и ответа.

Паукер».

Сталин в отпуске в Сочи. По каким-то причинам он не ответил Паукеру. Обеспокоенный охранник направляет шифровку Н.С.Власику — начальнику охраны Сталина, находящемуся вместе с ним на отдыхе:

«Из Москвы 23. IХ — 33 г.

Шифровка

Тов. Власику

Нужно срочно спросить ответ на мое письмо по следующим вопросам: первое — о переводе Васи в другую школу; второе — о приеме учительницы и устройстве Светланы в школу.

На все это я спросил в письме согласия. Ответа нет. Время идет. Мне надо телеграфное или письменное согласие на все мои предложения. Не могу сам решить эти дела. Вообще срочный перевод Васи в другую школу необходим по ряду соображений. Спросите, может быть, ждать приезда.

23. IХ Паукер».

На шифровке размашистая резолюция: «Согласен на все Ваши предложения о Васе и Светлане. Сталин».

Васю перевели в другую, 25-ю школу, и уже 1 октября он сообщает отцу в Сочи:

«Здравствуй, папа!

Я живу средне и занимаюсь в новой школе очень хорошей и думаю, что я стану тоже хорошим Васькой Красным.

Папа, напиши, как ты живешь и отдыхаешь. Светлана живет хорошо и тоже занимается в школе.

Привет тебе от нашего трудового коллектива.

1. Х — 33 г. Васька Красный».

Июнь и июль 1934 года Василий и Светлана проводят на Кавказе. В личном архиве Сталина два письма Васи, адресованные Паукеру в Москву.

Первое, без даты, но не позднее 16 июня 1934 года (цитирую по первоисточнику, с ошибками в оригинале):

«Здравствуйте товарищ Паукер!

Я живу хорошо. С Томом мы не деремся. Ем я много и хорошо. Если вы не очень заняты то приезжайте к нам в гости.

Тов. Паукер я Вас очень прошу прислать мне флакон чернил для вечной ручки.

С приветомВася».

И второе, имеющее точную дату — 16 июня 1934 года:

«Здравствуйте т. Паукер.

Письмо и чернила я получил, большое спасибо. Т. Паукер Вы писали, что я довел купка до слез (значение слова «купок» неясно. — Н. З.), но я этого не делал и со стороны Власика считаю не правильным обвинять меня в этом. Т. Ефимов передал Вам о том, что я прошу прислать мне дробовик, но дробовика я не получил. Может быть Вы забыли об этом так пожалуйста пришлите.

Вася».

В сентябре начались занятия в школе. Сталин в это время на отдыхе в Сочи. 14-го сентября Вася пишет отцу:

«Здравствуй, папа.

Я живу хорошо. Твое письмо получил, спасибо. Персики очень сладкие и я их уже почти все съел.

В школе у меня все в порядке и в смысле учебы и в смысле физкультуры. Я играю в 2 сборной школы по футболу и волейболу так что все в порядке.

С приветом. 14.IХ Васька Красный».

И еще одно письмо, от 26 сентября:

«Здравствуй, папа!

Я живу ничего, хожу в школу и вообще жизнь идет весело. Я играю в первой школьной команде по футболу. Но, каждый раз, когда я хожу играть, бывают по этому вопросу разговоры, что, мол, без папиного разрешения нельзя и вообще.

Ты мне напиши, могу я играть или нет, как ты скажешь, так и будет. Светлана послала тебе письмо с Ефимовым, а я не успел и посылаю с Зинаидой Гавриловной (жена Г.К.Орджоникидзе. — Н. З.). У меня маленькая просьба, чтобы ты прислал немного персиков.

Васька Красный».

Но до отца, наверное, доходят сведения о неискренности сына в отношении его мнимых успехов в учебе. Огорченный Сталин пишет Светлане 8 октября из Сочи:

«Хозяюшка! Получил твое письмо и открытку. Это хорошо, что папку не забываешь. Посылаю тебе немножко гранатовых яблок. Через несколько дней пошлю мандарины. Ешь, веселись… Васе ничего не посылаю, так как он стал плохо учиться…»

Прошел еще один год. Четырнадцатилетний Вася пишет отцу на Холодную речку:

«Здравствуй, папа!

Как ты живешь? Я живу пока хорошо. Вот уже третий день хожу в школу. Нам с этого года выдали всем дневники, в которых нам будут ставить отметки за каждый вопрос и поведение в классе.

А о новых отметках нам никто ничего не говорил. Живем мы с Томом дружно. Он сначала стеснялся, а потом пошел в общую колею. До скорого свидания.

2. ХI-35 Твой Вася».

И снова Вася лукавит перед отцом. Комендант Зубаловской дачи Ефимов докладывает своему начальнику Н.С.Власику, находящемуся вместе со Сталиным в отпуске:

«Здравствуйте, т. Власик!

Сообщаю Вам о наших делах. Во-первых, Светлана и Вася здоровы и чувствуют себя хорошо.

Светлана учится хорошо. Вася занимается плохо — ленится, три раза Каролине Васильевне звонила заведующая школой — говорила, что Вася один день не стал в классе заниматься по химии, через несколько дней так отказался от географии, мотивируя отказ, что не подготовился. В тетрадях по письму пишет разными чернилами, то черными, то синими, то красными, что в школе не разрешается. Бывают случаи — в школу забывает взять то тетрадь, то вечную ручку, а другой ручкой он писать не может и отказывается. 7.IХ в школу не пошел совсем, говоря, что у него болит горло, но показать горло врачу отказался, температура у него была нормальная, а перед выходным днем и в выходной день он уроков не делал и по-моему в школу не пошел, не потому, что у него болело горло, а потому, что не сделал уроков и болезнь горла придумал, чтобы не идти в школу.

Вася имеет большое пристрастие к игре в футбол, так что через день после уроков в школе идет сыграть в футбол и домой приходит вместо 3 часов в 6–7 вечера, конечно, усталый, и учить уроки ему трудновато, тем более, что учителя у него нет. Я его отпустил по распоряжению «тов. С.», а с учительницей Вася занимается только по немецкому языку, а по остальным предметам он за помощью к ней не идет, говоря, что он справляется сам.

19. IХ по двум предметам в школе получил отметку «плохо», так что у него есть уже 5–6 отметок на «плохо».

Несколько дней тому назад у Васи в кармане Каролина Васильевна обнаружила 10 рублей, на вопрос, откуда у него деньги, он вперед ей ответил, что не твое дело, а потом сказал, что он продал альбом с почтовыми марками, альбом этот ему был кем-то подарен.

19. IХ он на листе бумаги писал все свое имя и фамилию, а в конце написал «Вася Ст…» (написано полностью) родился 1921 года марта месяца умер в 1935 году. 20.IХ мне об этом сказала Каролина Васильевна. Записки я сам не видел, так как она ее уничтожила, эта надпись производит нехорошее впечатление. Уж не задумал ли он что?

Отношения у меня с ним бывают хорошие, а бывают и такие, когда он капризничает.

В Кремле с ним вместе живет Том, с которым он и проводит время. Каждый выходной день «дети» проводят в Зубалове.

Вообще Вася чувствует себя взрослым и настойчиво требует исполнения его желаний, иногда глупых. Почему у нас и происходят с ним разногласия, которые почти сейчас же аннулируются благодаря моим доводам и уговорам.

22. IХ.35

Привет всем, Ефимов».

Далее идет трехлетний перерыв. Никаких документов вплоть до 1938 года. Возможно, они и сущестуют, но пока не обнаружены.

Итак, Васе 17 лет. 8 июня 1938 года Сталин пишет учителю сына В.В.Мартышину, который вынужден был обратиться со слезной жалобой на Васю непосредственно к его отцу. К сожалению, это письмо не обнаружено, поэтому о проделках Васьки Красного конкретных сведений нет.

«Преподавателю т. Мартышину, — пишет Сталин. — Ваше письмо о художествах Василия Сталина получил. Спасибо за письмо. Отвечаю с большим опозданием ввиду перегруженности работой.

Прошу извинения».

Каково, а? «Прошу извинения…», «Спасибо за письмо…» И это в тридцать восьмом, в самый разгар репрессий, когда жизнь человека ничего не стоила. И к кому? К рядовому школьному учителю! Штрих, не вписывающийся в драконовский образ вождя всех народов.

Однако вернемся к письму. Отец самокритичен: «Василий — избалованный юноша средних способностей, дикаренок (тип скифа!), не всегда правдив, любит шантажировать слабеньких (руководителей), нередко нахал, со слабой, или вернее — неорганизованной волей.

Его избаловали всякие «кумы» и «кумушки», то и дело подчеркивающие, что он «сын Сталина».

Я рад, что в Вашем лице нашелся хоть один уважающий себя преподаватель, который поступает с Василием, как со всеми, и требует от нахала подчинения общему режиму в школе. Василия портят директора, вроде упомянутого Вами, люди-тряпки, которым не место в школе, и если наглец Василий не успел еще погубить себя, то это потому, что существуют в нашей стране кое-какие преподаватели, которые не дают спуску капризному барчуку.

Мой совет: требовать построже (подчеркнуто тремя линиями. — Н. З.) от Василия и не бояться фальшивых, шантажистских угроз капризника насчет «самоубийства». Будете иметь в этом мою поддержку.

К сожалению, сам я не имею возможности возиться с Василием. Но обещаю время от времени брать его за шиворот.

Привет!

И. Сталин».

Вот она, разгадка: Вася шантажировал учителей угрозой самоубийства, зная, какими последствиями это для них обернется. Единственный, кто не вытерпел и обратился к Сталину, был учитель Мартышин.

В который раз перечитываю это письмо и всегда думаю об одном и том же. Был ли в Советском Союзе и есть ли в нынешних странах Содружества лидер государства, который бы столь объективно и беспощадно в первую очередь к себе самому отозвался о собственном сыне? Поражает и другое: глубина и точность оценок. «Избалованный юноша средних способностей… Не всегда правдив… Нередко нахал… Со слабой, или вернее — неорганизованной волей…» Кто из нынешних властителей способен на подобные характеристики в адрес своих закормленных любимых чадунюшек, которые с раннего детства убеждены, что они самые-самые? Жаль, что многочисленные авторы разоблачительных публикаций о Сталине, его современные биографы-ниспровергатели не читали этих документов.

Поступок школьного учителя Мартышина имел неожиданные последствия. 15 июня 1938 года помощник директора школы по учебной части Н.В.Макеев обращается с письмом на имя Сталина.

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Приказом наркома просвещения я снят с работы пом. директора по учебной части. Основной причиной, по сути дела, является вопрос о воспитании и обучении Вашего сына Васи. Письмо к Вам тов. Мартышина В. В. и Ваш ответ ему сыграли решающую роль. Зам. наркома просвещения тов. Лихачев, не заслушав отчета о моей работе и не произведя никакого обследования, сделал скороспелое заключение, не вскрывающее действительных причин неудовлетворительной работы школы и воспитания и обучения Васи.

В воспитании Васи, пришедшего из 175-й школы, были многие неправильности — подхалимство, о котором Вася, не стесняясь, рассказывал окружающим. Решено было Сталина Васю, Микояна Степана, Фрунзе Тимура и др. подчинить общешкольному режиму, беречь и любить их, но «не нянчиться» с ними. Вначале все было благополучно, а отдельные отклонения от общего режима быстро ликвидировались; напр. — застаю Васю во время кросса в комнате комсорга, делаю ему замечание и Вася немедленно идет в класс, или — получив сведения о плохом поведении Фрунзе Тимура, добиваюсь разговора по телефону с т. Ворошиловой (Екатерина Давыдовна Ворошилова — жена К.Е.Ворошилова, в семье которых воспитывался Тимур Фрунзе. — Н. З.), что оказало влияние на Тимура.

Результаты работы в первом полугодии были плодотворны. Во втором полугодии начались осложнения. Надо указать, что работа в школе протекала исключительно в трудных условиях: отсутствие положения о спецшколе, инертность Наркомпроса в этом вопросе, крайне бедная материальная база, недостаток и текучесть педагогических кадров. Все это усугублялось разобщенностью школы с семьей большого контингента учащихся — детей крупных ответственных работников, в частности детей членов Политбюро ЦК ВКП(б).

На отсутствие связи школы с семьей я и обращаю особое внимание, считая его кардинальным вопросом.

Вася опаздывает на уроки, не выполняет домашние задания. Вызываем его для беседы, выясняем причины и оказывается, что он просыпает, проводит много времени в манеже и т. п. Школа не может оказать в данном случае воздействия, так как она разобщена с семьей. Вместе с тем передают Ваш приказ завести для Васи второй дневник для подробной записи дисциплины и успеваемости Васи, который об этом ничего не должен знать. Сотрудники НКВД утверждали, что Вы просматриваете дневник, подчеркивая синим и красным карандашом. Но такая система связи школы с семьей себя не оправдала.

Не наладилась связь школы с семьей и Т.Фрунзе. Запросов никогда не поступало, а вызвать представителей семьи на родительские собрания директор не разрешал. Когда у Васи начала снижаться успеваемость, мною лично с ним, при участии классного руководителя, было составлено расписание дополнительных занятий, но Вася от них уклонился и выяснить причину уклонения точно не удалось, так как в это время были отозваны сотрудники НКВД и прекращено ведение второго дневника.

Постепенно Вася все больше начал отходить от общешкольного режима, сознавая бессилие школы воздействовать на него. Комсорг и директор утверждали, что Вася требует особого подхода, что он может придти в такое состояние, когда ни за что нельзя ручаться. В конце учебного года дошло до резких выходок по отношению особенно преподавателя истории В.В.Мартышина. Инцидент с отметкой по истории за IV четверть Вам уже известен. Об этом было сообщено инспектору гороно т. Крюкову. Мною было назначено Васе весеннее испытание по истории, что директором было отменено. Затем Вася стал манкировать некоторые испытания. Вызванный мною на испытания по русскому языку к 2 ч. дня, он по приезде был отпущен директором.

8 или 9 июня я с комсоргом просили принять нас зам. наркома просвещения т. Лихачева. Тов. Лихачев назначил прием на 11.VI, но прием отпал, так как в этот день появилась заметка в «Учительской газете» — «Директор-очковтиратель», подробности которой не были тщательно рассмотрены.

Оргвыводы сделаны, но основной вопрос, вопрос воспитания и обучения Васи, Тимура, Степана и др. остается неразрешенным, пока не установится настоящая тесная связь школы и семьи и отсюда правильная ориентировка и осведомленность семьи и школы.

Только тогда, несомненно, Вася закончит школу в числе лучших учеников (он способен, но неустойчив), а учитель будет чувствовать под собой твердую почву и будет исключена возможность подвергаться взысканию наркома, сводящего на нет двадцатилетнюю педагогическую работу.

С глубоким уважением к Вам

Н. В. Макеев».

Венчает эту тему новое письмо В.В.Мартышина на имя Сталина, написанное, как считают сотрудники архива Президента Российской Федерации, где сейчас хранятся эти документы, после 5 июля 1938 года.

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Пользуюсь случаем выразить Вам глубочайшее удовлетворение, перешедшее в радость, которое доставило мне Ваше ответное письмо.

Я не знаю Вас лично, но знал, что Вы ответите и ждал ответа.

Ваш ответ — выражение непосредственности и простоты, свойственной гению, — оставил неизгладимое впечатление. Теперь я могу сказать, что знаю Вас лично. Простите за нескладные обороты, т. к. пишу экспромтом.

Ваше письмо подняло на новую высоту мою ненависть к обывательщине вообще и к обывателям из среды моих коллег, в частности, которые на мои неоднократные предложения поставить Вас в известность о работе Василия, твердили: «В лучшем случае бесполезно, а в худшем — опасно!» или: «Молчи. Молчание украшает юность».

Цель настоящего письма — доложить Вам о впечатлении от работы Василия по истории и о его настроении после Вашего вмешательства.

Василий занимался дополнительно под моим руководством с 13.VI по 5 июля с. г. и сдавал мне зачеты по частям курса, что стимулировало его на дальнейшую работу, а мне давало возможность составить твердое представление о степени его подготовленности. Продолжительность зачетов 1 час и более.

В результате могу сообщить, что достигнутые им знания сугубо относительны, не покоятся на прочном фундаменте, поверхностны, страдают многими пробелами и недостатками, в частности, схематизмом и социологизмом. Но и то, что он сумел одолеть в такой короткий срок и, что меня особенно удовлетворяет, совершенно сознательно, дает мне право выставить ему за год посредственную оценку.

Прошу извинить за навязчивость, но я не могу скрыть от Вас одного наблюдения, а именно: Василий болезненно переживает ту неприятность, которую он Вам причинил, Вам, которого он искренне любит и к которому его влечет.

Однажды, в разговоре со мной о его самочувствии, Василий заявил мне, что готов сделать все, чтобы восстановить Ваше доверие, чтобы быть ближе к Вам.

Мне понятны его потребности. Мое мнение: если Василию предоставить известную свободу в смысле сокращения до минимума опеки над ним, иногда оскорбляющей его и в то же время обеспечить систематический, но незаметный для него контроль за тем, как он оправдывает оказанное ему доверие, Василий будет тем, чем он должен быть.

В заключение должен довести до Вашего сведения, что я по всей вероятности не смогу оправдать той доли доверия, которую Вы мне оказали, когда писали, что руководством работой Василия и его поведением я могу рассчитывать на Вашу поддержку, т. к. я не числюсь в списке преподавателей спец. школы № 2 на 1938 — 39 г.

Тысяча извинений.

Привет!

Ваш В.Мартышин».

Юность

С трудом одолевшего премудрости средней школы Василия Сталина направляют на учебу в Качинскую авиашколу. О серьезном вузе думать не приходилось — у юноши не было ни задатков, ни, что самое главное, желания получить высшее образование. Перед войной он окончит курсы авиаучилища, в 1943 году поступит в академию, но терпения не хватит даже на один курс, и он покинет ее стены.

В Каче готовили рядовых военных летчиков. Поступление в авиашколу сына Сталина, конечно же, стало главной сенсацией в жизни тихого поселка под Севастополем. Отец, зная характер Василия, с первых же дней пребывания в Каче потребовал полнейшую информацию о его поведении, подозревая, что, оказавшись вне поля зрения родных и охранников, сын даст волю своему необузданному нраву. И, что хуже всего, командование школы будет потакать его капризам, лебезить перед ним и тем самым окончательно развратит.

Сталин не ошибся в своих предчувствиях.

Передо мною подлинник докладной записки на его имя за подписью Л.Берии.

«Товарищу Сталину.

Мною был направлен с письмом к начальнику Качинской авиашколы комбригу т. Иванову сотрудник, который на месте выяснил, что, узнав о приезде Васи, командование школы сделало для него исключение, с нарушением общих условий, существующих для курсантов.

По прибытии Васи в г. Севастополь на вокзале его встретили комиссар школы полковой комиссар т. Семенов и работник особого отдела. По дороге в школу Вася сказал т. Семенову: «В этом году в Севастополь должен приехать папа отдыхать и, вероятно, заедет на Качу».

Поместили Васю не в общежитии для курсантов, а в отдельный дом для приезжих, в так называемую гостиницу-школу.

Первые дни питание ему готовили отдельно в комсоставской столовой. Был случай, когда Вася заказал восточное блюдо, изготовление которого не было известно местным поварам и специально был послан человек в Севастополь, чтобы узнать, как готовится это блюдо.

Три-четыре раза на машине, предоставляемой командованием школы, Вася ездил в Севастополь и Мухалатку, звонил по телефону ВЧ в Москву т. Поскребышеву и в 1-й отдел ГУГБ НКВД.

24 ноября с. г. Вася с начальником штаба школы Герасименко на территории школы катались на мотоциклах. Вася упал, получил легкие царапины на лице и руках. По просьбе Васи этот факт Герасименко скрывал от командования несколько дней.

До укомплектования группы Вася занимается с преподавателями индивидуально по теории полетов, изучения материальной части самолета «У-2» и мотора «М-11», а также по уставу.

В письме, посланном в адрес начальника Качинской авиашколы т. Иванова и начальника НКВД Крымской АССР т. Якушева, мною были даны следующие указания:

а) снять гласную охрану, как неприемлемую и организовать агентурную охрану с тем, однако, чтобы была гарантирована сохранность жизни и здоровья Васи.

б) внимание и заботу в отношении него проявлять не в смысле создания каких-либо особых условий, нарушающих установленный режим и внутренний распорядок авиашколы, а оказание помощи в деле хорошего усвоения программы школы и соблюдения учебной и бытовой дисциплины.

8 декабря 1938 г. Л.Берия».

А вот и первое письмо семнадцатилетнего курсанта Василия Сталина из Качи отцу в Москву:

«Здравствуй, дорогой папа!

Большое спасибо за письмо. Я живу хорошо. Занимаюсь много и пока успешно.

Товарища себе уже нашел, некоего Мишу Лепина, очень хорошего и умного парня.

Думаю подать заявление в партию. Придется много готовиться, но ничего, думаю, что примут.

Вообще живем очень хорошо и весело. Приехало новое пополнение курсантов и все из Москвы. Пятнадцать человек.

Погода у нас испортилась. Дуют очень сильные северные ветры, но пока погода летная, и я летаю.

До свидания, папа.

15.12.38 Твой Вася Сталин».

Следующий документ слегка озадачивает. Это копия «Летно-строевой характеристики на курсанта Василия Иосифовича Сталина» от 17 февраля 1939 года. Представлена в ЦК ВКП(б) Поскребышеву Управлением ВВС РККА за подписью командарма 2-го ранга Локтионова. Видно, поведение сына беспокоило Сталина не на шутку.

Характеристика начинается с политических качеств: «Политически грамотен. Предан делу партии Ленина — Сталина и нашей Родине. Живо интересуется и хорошо разбирается в вопросах международного и внутреннего положения. Хороший общественник, активно участвует в общественно-комсомольской организации звена. Самокритичный, несколько резковат в быту с курсантами. Вообще с курсантами уживчив и пользуется хорошим авторитетом».

Об освоении летного дела: «Теоретически успеваемость хорошая. Может учиться отлично, мало оценивает теоретическую учебу, особенно систематическое изучение предмета. Любит учить «залпом» — сразу, не усидчивый. Летным делом интересуется. Летать любит. Усвоение отличное, закрепление хорошее, недооценивает «мелочей» в технике пилотирования, вследствие чего допускает отклонения в полете, которые после серьезного, решительного замечания изживает и не допускает в последующих полетах».

О дисциплине: «Воинская дисциплина хорошая, имел ряд нарушений в начале обучения: опаздывание в учебно-летное отделение, выход на полеты небритым, пререкания со старшиной группы, стремился оправдать их объективными причинами. В последнее время резко улучшилась дисциплина, откровенно признает и охотно изживает недостатки».

Опустим описание техники пилотирования, перенасыщенной специальными терминами и разбором наиболее типичных ошибок. Эти детали нам неинтересны, отметим только, что взлет курсант Сталин производил отлично, набор высоты — тоже отлично, а вот построение маршрута — хорошо. Все остальные элементы техники пилотирования, включая посадку, — отлично.

«Пилотаж любит и чувствует себя на нем хорошо, — говорится в заключении. — Осмотрительность в полете отличная. Пилотирует энергично, свободно. В полете инициативный, решительный. На контрольных полетах несколько волнуется.

На неудачи в полете реагирует болезненно, внутренняя досада на себя, особенно в элементах полета, которые уже делал хорошо.

Считаю, что курсант т. Сталин к самостоятельному вылету готов.

Имеет на 3-е февраля 1939 года налет: вывозных — 54 п. 19 ч. 07 м. Контрольных — 12 п. 4 ч. 20 м.

Всего — 66 полетов 23 часа 27 минут.

п. п. Инструктор-летчик — ст. лейтенант (К.Маренков)

4. 2. 39 г.

С летно-строевой характеристикой согласен. Курсант т. Сталин к самостоятельному вылету подготовлен. За время обучения имел приступ аппендицита, требует соответствующего наблюдения.

Из элементов полета с трудом усваивает расчет на посадку.

п. п. Командир 3-й эскадрильи майор (Тарасенко)

Верно: начальник УВУЗ ВВС РККА комдив (Левин)

17 февраля 1939 года».

20 февраля 1939 года начальник Качинской авиашколы телеграфирует в Управление военных учебных заведений ВВС РККА:

«Москва, Упрвоенвоздухсил РККА комдиву Левину

Серия «г» Качи Крыма 02320-2 13 32

Курсант Сталин Василий сегодня выпущен самостоятельно самолете У-два оценкой отлично

Комбриг Иванов».

Копию этой телеграммы, заверенную комдивом Левиным, начальник ВВС РККА командарм 2-го ранга Локтионов в тот же день направляет в ЦК ВКП(б) Поскребышеву. Неизвестно, по инициативе самого Поскребышева, что маловероятно, или с санкции Сталина, но в тот же день, 20 февраля, по получении этой телеграммы из управления ВВС РККА на имя командования Качинской авиашколы была отправлена телеграмма следующего содержания:

«Севастополь Кача авиашкола Иванову Семенову

Лично проверьте, не допускались ли перескакивания в летном обучении при проведении вывозных полетов курсанта Василия С.

Впредь лично и тщательно за этим следите и этого не допускать, не торопиться. Продолжать дальнейшее обучение выдержкой не переутомлять тщательным контролем и отшлифовкой с инструктором всех элементов полета особо расчета на посадку удлинить тренировку с инструктором.

Исполнение донести

Локтионов».

Сталин, зная подхалимскую натуру окружающих, подозревал, наверное, что сына плохо натаскивают в летном деле, ограждают от необходимых тренировок. То же самое, что и в средней школе. Но здесь Василий рисковал жизнью. Небо — это не Кремль и не Зубалово.

Правда, время от времени Василий пытался закалять волю, что не могло не радовать отца. Например, вот это письмо:

«Здравствуй, дорогой отец!

Как твое здоровье?

Я здоров. Настроение хорошее. Занимаюсь и летаю хорошо.

Оказывается, я не понял того твоего письма. Светлушка перепутала и сказала тебе, что я хочу к праздникам приехать в Москву, а ты разрешил приехать.

Папа! Я не приеду больше до тех пор, пока не кончу школу, хотя очень соскучился по тебе. Осталось недолго, и я решил выдержать, потому что, я думаю, тебе будет приятней встретиться со мной уже окончившим школу, да и мне это будет во много раз приятней. Я думаю, что поймешь меня и согласишься со мной. Вот обо мне как будто все.

Погода у нас хорошая, но понемножку уже начинает портиться. Так что летать приходится меньше, но пока достаточно.

Вот обо мне и о Каче как будто все.

Большой, большой привет из Крыма.

Надеюсь, до скорого свидания.

13.11. 1939 г. Кача

Твой Вася».

Авиашколу Василий закончил ранней весной 1940 года. В личном архиве Сталина хранится копия выпускной аттестации сына от 21 марта, запрошенная неутомимым Поскребышевым.

«Выпускная аттестация

на курсанта Качинской Краснознаменной Военной Авиационной Школы имени А.Ф.Мясникова

СТАЛИНА Василия Иосифовича

1921 года рождения. Грузин. Учащийся. Кандидат ВКП(б) с 1939 г. Образование общ. — средн. В РККА с 1938 г. декабря мес.

Политически грамотный; предан делу партии Ленина — Сталина и социалистической родине. Политически и морально устойчивый. Может хранить военную тайну. Хорошо разбирается и живо интересуется вопросами международного и внутреннего положения страны. Общее развитие хорошее. Пользуется хорошим, деловым и политическим авторитетом среди товарищей, активно участвует в общественной жизни части. Энергичный, инициативный, настойчивый, принятое решение доводит до конца, требовательный к подчиненным, как старшина отряда, внимательный к запросам подчиненных, резковат в обращении, иногда в разговорах с вышестоящими командирами. Лично дисциплинированный, может служить примером для других, охотно делится с товарищами своими знаниями. Теоретическая успеваемость отличная. Больше интересуется практическими занятиями по всем предметам, недооценивает теоретическую часть их. Хорошо усвоил полеты в закрытой кабине и штурманские, отлично выполнял полеты на высоту с кислородом, отлично летает строем. Летать любит, но недостаточно тщательно готовится к полетам, необходим контроль за подготовкой к полетам. Физически развит хорошо. Строевая подготовка отличная.

По личным и летным качествам может быть использован в истребительной части, как летчик-истребитель и достоин присвоения военного звания «лейтенанта», т. к. все предметы и технику пилотирования сдал на отлично.

Инструктор летчик-капитан (Маренков)

Аттестацию читал В.Сталин. 21 марта 1940 г.

Заключение старших начальников:

С аттестацией согласен.

Командир отряда капитан (Слюсаренко) 22.III.40 г.

Заключение аттестационной комиссии:

Школу закончил по теоретической и летной успеваемости с круглой оценкой «отлично».

Достоин присвоения звания «лейтенант» и назначения летчиком в истребительную часть на И-15.

Командир 2 эскадрильи

майор Коробко

Комиссар 2 эскадрильи

ст. политрук Мясников 23.III.40 г.

Заключение начальника и военкома школы:

Летным делом интересуется. Летает отлично и любит летать. Теоретические предметы, пройденные, усвоил отлично. Достоин выпуска младшим летчиком в истребительную авиацию с присвоением военного звания «лейтенант».

Врид н-ка школы полковник Рябченко

Военком школы полковой комиссар Семенов

25. III. 40 г.

С подлинным верно:

Н-к 1 отдела 3 управ. ВВС КА полковник (подпись)

В отличие от старшего сына Сталина, Якова, который долго не вступал в партию, несмотря на уговоры отца, младший, Василий, вступил в кандидаты, когда ему едва исполнилось восемнадцать лет. В личном архиве Сталина лежит копия партийной характеристики на кандидата ВКП(б) с 1939 года Сталина Василия Иосифовича, выданная при окончании Качинской авиашколы:

«Политически развит хорошо. В вопросах международных событий, внутренней жизни страны разбирается правильно. Краткий курс истории ВКП(б) на госзачетах сдал на «отлично». Идеологически выдержанный, морально устойчив. В партийной жизни активен. Предан делу Ленина — Сталина и социалистической родине.

Награжден грамотой Военсовета ХВО и ЦК ЛКСМУ.

Утверждена на общем собрании первичной парторганизации 2 АЭ протокол № 6 от 23. III. 40 г.

Секретарь партбюро Булыгин

С подлинным верно: начальник 1 отдела 3 управления ВВС Красной Армии полковник (Садовников)

29 марта 1940 г.»

После окончания авиашколы Василий начал службу в апреле 1940 года в должности младшего летчика. Об этом периоде его жизни красноречиво свидетельствует спецзаписка, адресованная начальнику особого отдела НКВД Московского военного округа майору государственной безопасности Базилевичу.

«В обслуживаемый особым отделением 57-й авиабригады 16-й истребительный авиаполк, — говорится в этом документе, — для прохождения дальнейшей службы прибыл лейтенант Сталин Василий Иосифович.

Учитывая авторитет отца Сталина В. И. — тов. Сталина — политкомандование 57-й авиабригады в лице комиссара авиабригады — полкового комиссара Воеводина и нач. политотдела авиабригады — батальонного комиссара Соловьева, ставят лейтенанта Сталина в такие условия, которые могут привести к антагонизму между ним и другими военнослужащими авиаполка.

Лейтенант Сталин командованием авиабригады поселен в квартире-общежитии летного состава 16-го АП в отдельной комнате нового 8-го дома гарнизона, который еще не радиофицирован. По распоряжению нач. политотдела бригады Соловьева с занятием комнаты л-том Сталиным был сделан специальный ввод радиоточки в комнату л-та Сталина, даже несмотря на то, что в квартире было 4 комнаты и остальные 3 комнаты остались нерадиофицированными.

Комиссар авиабригады — полковой комиссар Воеводин на один из последних концертов в ДКА привел с собой л-та Сталина, причем раздел его не в общей раздевалке, а в кабинете начальника ДКА, где всегда раздевается и сам, посадил вместе с собой на 1-й ряд, отведенный для руководящего состава авиабригады.

После концерта среди военнослужащих было много разговоров, сводившихся к тому, что вот достаточно л-ту Сталину иметь отца, занимающего высокое положение в стране, так сразу же к нему совершенно другое отношение, даже со стороны комиссара авиабригады».

Спецзаписку подписал начальник особого отделения НКВД 57-й авиабригады сержант государственной безопасности Титов.

Третьего июля 1940 года на бланке «НКВД СССР. Особый отдел Московского военного округа» и с грифом «Совершенно секретно» за подписью начальника особого отдела НКВД МВО майора госбезопасности Базилевича направляется донесение на имя начальника особого отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР комиссара госбезопасности 3-го ранга Бочкова. В документе говорится:

«28 июня 1940 года на Люберецком аэродроме во время тренировочных полетов командир эскадрильи 16 АП 57-й авиабригады Герой Советского Союза старший лейтенант Пьянков Александр Петрович, кандидат ВКП(б), пилотируя самолет И-153 № 8209, произвел посадку самолета с невыпущенным шасси, на фюзеляж.

Герой Советского Союза ст. лейтенант Пьянков невредим.

Посадка самолета с невыпущенным шасси на фюзеляж была произведена вследствие невыпуска при посадке правой ноги шасси.

Причиной невыпуска правой ноги шасси явилось заклинение задней кромки подвижного щитка между лопухом и амортизационной стойкой шасси из-за изгиба задней кромки подвижного щитка в силу недостаточной его жесткости, что является производственным дефектом серии самолетов И-153.

В связи с выявленным производственным дефектом на самолетах И-153 командованием 57 АБ задержаны полеты самолетов И-153, имеющих штампованные подвижные щитки. Полеты на данном типе самолетов будут возобновлены после усиления подвижных щитков.

По справке командования 57 АБ, самолет И-153 № 8209 был специально заказан для летчика 16 АП Сталина В. И. заводу № 1 ВВС Красной Армии начальником Главного управления авиационного снабжения Алексеевым через военинженера 2-го ранга Францева.

Францев, после получения наряда на самолет И-153, дал указание начальнику летно-испытательной станции з-да № 1 военинженеру 3-го ранга Кутицыну, который инженеру Петрову, принимавшему самолеты И-153 для 57-й авиабригады, самолет № 8209 сдал как самолет, готовившийся по спец. указанию.

При поступлении самолета И-153 № 8209 в авиабригаду, командир 57-й авиабригады полковник Сбытов приказал командиру эскадрильи 16 АП Герою Советского Союза Пьянкову самолета И-153 № 8209 лейтенанту Сталину не передавать до тех пор, пока на самолете не будет произведен общий налет не менее 10 часов с опробованием самолета как на пилотаже, так и при стрельбе и бомбометании».

Отслужив несколько месяцев после окончания авиашколы в войсках, лейтенант Василий Сталин получил отпуск и провел его в Красной Поляне, в районе Сочи. Об этом свидетельствует письмо Светланы отцу от 5 августа 1940 года: «30 июля Вася поехал на Красную Поляну, охотиться; а я — на Миссеру, на ревизию… 3-го августа с Миссеры я поехала на Холодную речку. Там тоже очень хорошо, прохладно, дом одноэтажный — наверху балкон на всю крышу. 4-го августа днем я поехала на Красную Поляну, к Васе… На Красной Поляне ничего особенного нет, кроме беспрестанных дождей и туманов. Мы (то есть я) просидели там 1 день, и так и уехали не дождавшись Васю; он все охотится. Теперь он, вероятно, уже вернулся с охоты и проклинает меня за то, что я не подождала его…»

На размышления наводит письмо Василия отцу, датированное 4 марта 1941 года:

«Здравствуй, дорогой отец!

Как твое здоровье? Как ты себя чувствуешь?

Я недавно (22, 23-го и половина 24-го) был в Москве, по вызову Рычагова (в ту пору начальник Главного управления ВВС, генерал-лейтенант авиации. — Н. З.), очень хотел тебя видеть, но мне сказали, что ты занят и не можешь.

Начальник Главного управления ВВС Рычагов вызывал меня по поводу учебы. Летать тут мне опять не дают. Боятся, как бы чего не вышло. Он меня вызывал и очень сильно отругал за то, что я начал вместо того, чтобы заниматься теорией, ходить и доказывать начальству о том, что необходимо летать. И приказал об этом выводе и разговоре доложить тебе, но я тебя не видел.

Все же Рычагов приказал давать мне летать столько же, сколько летают и остальные. Это для меня самое главное, так как я уже 2 месяца не летал и если бы так пошло бы и дальше, то пришлось бы учиться сначала летать.

Вообще от курсов ожидали все слушатели большего.

В Люберцах и многих других частях летают на новых машинах МиГ, Як, ЛаГ, а у нас на курсах командиры эскадрилий летают на таком старье, что страшно глядеть. Летают в большинстве на И-15.

Непонятно, кем мы будем командовать. Ведь к июню м-цу большинство частей будет снабжено новыми машинами, а мы, будущие командиры эскадрилий, не имеем понятия о этих новых машинах, а летаем на старье. Проходим в классах И-16 и мотор М-63 и М-62. По-моему, лучше было бы нас учить мотору 105 и 35 и самолету Як и МиГ, потому что тот командир, который не знает новой материальной части, не может командовать летчиками, летающими на ней.

Слушатели получают письма от товарищей из частей и правду говоря жалеют о том, что не находятся в части, летают на старых машинах без охоты, а лишь для того, чтобы выполнить задание. Да это вполне понятно. Люди тут собрались по 1000 и 2000 часов летавшие, почти все орденоносцы. У них очень большой практический опыт. И вполне понятно, что им надоело летать на старье, когда есть новые хорошие машины. Это мне все равно на чем летать, так как у меня этого практического опыта мало. А им, конечно, хочется нового.

К тому же были случаи, когда эти старые самолеты не гарантировали благополучного исхода полета. Например, отлетали фонари, отлетали щитки крепления крыльевых пулеметов. А такие случаи очень редко кончаются благополучно. В данном случае все обошлось хорошо только благодаря тому, что на этих самолетах были старые и очень опытные летчики.

Вот, отец, обо мне и курсах пока все.

Отец, если будет время, то напиши хоть пару слов, это для меня большая радость, потому что без тебя ужасно соскучился.

4. III. 41 г.

Твой Вася».

Сыграло ли это письмо роковую роль в судьбе Рычагова? 9 апреля 1941 года было принято постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об авариях и катастрофах в авиации Красной Армии». Этим постановлением Рычагов был снят со всех постов «как недисциплинированный и не справляющийся с обязанностями руководитель ВВС», а вскоре арестован и расстрелян.

Если письмо сына действительно повлияло на решение Сталина, то дорого обошелся Рычагову вызов Василия и разговор с ним на повышенных тонах. С другой стороны, являвшийся с августа 1940 года начальником Главного управления ВВС Красной Армии, Рычагов 8 марта 1941 года был назначен заместителем наркома обороны СССР. То есть через четыре дня после того, как Василий обратился с письмом к Сталину. Тот не успел прочесть его до 8 марта?

Есть смысл привести здесь агентурное донесение за неразборчивой подписью капитана госбезопасности в 3-е управление Наркомата обороны Союза ССР от 14 июня 1941 года. В нем говорится:

«Начальнику 3-го (истребительного) отдела 1 Управления ГУ ВВС полковнику тов. Гращенкову поручено выпустить на самолетах «ЛаГ-3» и «Як-3» сына тов. Сталина, ст. л-та тов. Сталина.

Ст. л-т т. Сталин ежедневно приезжает к полковнику Гращенкову в 16–17 часов, и едут на аэродром на полеты. Перед полетами ст. л-т т. Сталин много ездит на автомашине, тренируется на скаковой лошади, и к концу дня едет на аэродром летать уже достаточно усталым.

По рассказам полковника Гращенкова (со слов ст. л-та Сталина), ст. л-т т. Сталин почти ежедневно порядочно напивается со своими друзьями, сыном Микояна и др., пользуясь тем, что живет отдельно от отца, и утром похмеляется, чтобы чувствовать себя лучше.

9 июня с. г. ст. л-т т. Сталин взял с собой сына т. Микояна, переодел его в свою форму и попросил полковника т. Гращенкова провезти его на самолетах.

Полковник т. Гращенков, потворствуя весьма опасным забавам, взял его на самолет УТИ-4 и произвел полет.

Ст. л-т т. Сталин просил полковника Гращенкова «покрутить» т. Микояна в полете так, чтобы вызвать у него рвоту.

Т. Гращенков, правда, не разрешил себе этого, и ст. л-т т. Сталин сказал: «Вот когда полечу самостоятельно, тогда я его покручу».

Ст. л-т т. Сталин очень молодой, горячий, не встречал соответствующего руководства, а наоборот, поощряемый т. Гращенковым, может в один из дней, никого не ставя в известность, взять в полет кого-нибудь из приятелей, и думая удивить их, может позволить себе то, что приведет к катастрофе, а это вызовет непоправимые последствия в здоровье т. Сталина.

Необходимо установить надзор за поведением ст. л-та т. Сталина и исключить возможность попыток к полетам вне программы его подготовки».

Война

Оба сына Сталина в начале войны ушли на фронт.

Старшему не повезло с первых же дней боевых действий. Старший лейтенант Яков Джугашвили служил в 14-м гаубичном полку, приданном 14-й танковой дивизии. Она была разбита немцами 7 июля, а ее остатки окружены в районе деревни Лесново Витебской области. Яков попал в плен и погиб в конце 1943 года в одном из фашистских концлагерей.

Военная судьба Василия складывалась иначе.

Сохранился подлинник записки, направленной секретариатом Разведуправления Генерального штаба на запрос отдела кадров ЦК ВКП(б) о выезде на фронт Василия Сталина. Документ датирован 21 августа 1941 года:

«Заведующему отделом кадров ЦК ВКП(б)

Тов. Силину (лично)

Сообщаю — после Вашего телефонного запроса о том, имеется ли согласие отца на выезд в командировку тов. Иванова В. И. (так зашифрована фамилия Сталина В. И. — Н. З.), то я позвонил зам. нач. штаба ГУ ВВС Кр. Армии полковнику тов. Беляеву, который мне сообщил, что согласие отца имеется, о чем ему якобы сказал сам т. Иванов и это ему подтвердил тов. Жигарев (в 1941–1942 гг. командующий ВВС Красной Армии. — Н. З.). Это сообщение мною и было Вам передано.

Во время моего телефонного разговора с полковником т. Беляевым присутствовал лейтенант тов. Ефименко, который работает со мной в одной комнате.

26 августа 1941 года

Панов».

На документе примечание: «Батальонный комиссар т. Панов служит начальником секретариата Разведуправления Красной Армии».

Мудр и многоопытен был кадровый начальник из ЦК! Действительно, не спросишь же у Самого: давал ли он согласие на отправку сына на фронт? А знать цековскому кадровику надо многое. На всякий случай. А вдруг спросят: почему Василий на войне? Кто приказал? С кем согласовано?

Не позавидуешь такой работе. Но есть люди, и их немало, которые видят в ней смысл жизни, обслуживание семей власть предержащих возвышает их в собственных глазах, придает значимость, приобщает к кругу избранных.

И снова агентурное донесение, совершенно секретное, в Управление особых отделов Наркомата обороны СССР. Дата — 9 сентября 1941 года:

«8 сентября 1941 года т. Василий в 15.00 прилетел с завода № 301 с механиком т. Тарановым и приказал подготовить самолет через 30 минут, в 18.00 подъезжает на автомашине с двумя девушками, авиатехник т. Ефимов запускает мотор и выруливает на старт. Дает приказание т. Таранову сесть в автомашину и привезти девушек на старт, чтобы видеть, как он будет летать. Во время полета он делал резкие виражи и проходил на большой скорости бреющим полетом, делая затем горки. После полета самолет поставил в ангар и уехал. В ночь с 8 на 9 сентября 1941 года, во время воздушной тревоги т. Василий приехал на аэродром, вместе с ним приехала молодая девушка, он въехал на своей автомашине в ангар. Приказал автомеханику т. Таранову запустить мотор и стал требовать, чтобы его выпустили в воздух. Время было 0.15, причем он был в нетрезвом состоянии. Когда его убедили, что вылет невозможен, он согласился и сказал: «Я пойду лягу спать, а когда будут бомбить, то вы меня разбудите».

Ему отвели кабинет полковника Грачева, и он вместе с девушкой остался там до утра.

Данный факт является серьезным и опасным тем, что он своим приказом может разрешить себе вылет.

Вылет же ночью очень опасен тем, что он ночью на этом типе самолета не летал, и кроме этого, была сильная стрельба из зенитных орудий».

Главным хранителем дворцовых тайн был, конечно же, Власик. Начальник личной охраны Сталина не пропускал ни одной мелочи, от его бдительного внимания не укрывалось ни одно происшествие.

4-го апреля 1943 года на его имя поступает такой вот документ под грифом «Секретно»:

«Зам. начальника 1-го Отдела НКВД СССР комиссару госбезопасности 3-го ранга

тов. ВЛАСИКУ Н. С.

Заключение о состоянии здоровья полковника Сталина

Василия Иосифовича

Т. Сталин В. И. доставлен в Кремлевскую больницу 4.IV.43 г. в 11 часов по поводу ранений осколком снаряда.

Ранение левой щеки с наличием в ней мелкого металлического осколка и ранение левой стопы с повреждением костей ее и наличием крупного металлического осколка.

В 14 часов 4.IV.43 г. под общим наркозом проф. А.Д.Очкиным произведена операция иссечения поврежденных тканей и удаления осколков.

Ранение стопы относится к разряду серьезных.

В связи с загрязнением ран введены противостолбнячная и противогангренозная сыворотки.

Общее состояние раненого вполне удовлетворительное.

Начальник Лечсанупра Кремля

Бусалов».

Первое, что приходит на ум при чтении этого документа, — полковник был ранен на фронте. Увы, документы свидетельствуют об иных обстоятельствах ранения. Его адъютант на допросе 23 апреля 1953 года показал следующее:

«В 1943 году я, будучи адъютантом авиаэскадрильи, принимал участие в рыбной ловле, которая была организована Василием Сталиным на реке в районе гор. Осташково, Калининской области. Эта рыбная ловля кончилась тем, что один из авиаснарядов «РС», которыми мы глушили рыбу, взорвался в руках участвовавшего в ней полкового инженера. Взрывом этот инженер был убит, а летчик Котов и Василий Сталин ранены».

26 мая 1943 года нарком обороны СССР И.В.Сталин подписал приказ командующему ВВС Красной Армии маршалу авиации Новикову:

«Приказываю:

1) Немедленно снять с должности командира авиационного полка Сталина В. И. (комполка всего 22 года! — Н. З.) и не давать ему каких-либо командных постов до моего распоряжения.

2) Полку и бывшему командиру полка полковнику Сталину объявить, что полковник Сталин снимается с должности командира полка за пьянство и разгул и за то, что он портит и развращает полк.

3) Исполнение донести.

Народный Комиссар Обороны И. Сталин

26 мая 1943 года».

Отстраненный от командования полком Василий Сталин некоторое время находился не у дел, а потом был назначен на должность инспектора истребительного авиакорпуса. Однако продержался недолго: за очередные «художества» приказом Верховного Главнокомандующего был снят и с этой должности и в течение восьми месяцев отсиживался на даче во Внуково.

Тем не менее, войну полковник Сталин закончил в должности командира 286-й истребительной авиационной Нежинской Краснознаменной ордена Суворова дивизии. Было ему тогда всего 24 года от роду. Об этом свидетельствует аттестация по состоянию на 10 июня 1945 года:

«1920 года рождения, грузин, член ВКП(б) с 1940 г. Образование: общее — 10 кл., военное — Качинская ВАШП в 1940 г., 1-й курс при ВВА не окончил в 1943 году, политического образования не имеет. В КА и ВВС с 1938 г. На фронтах Отечественной войны 3 г. 9 м. Офицер кадра с 1938 г. Первичное офицерское звание присвоено в 1940 г. Состояние здоровья слабое: болезнь ноги, позвоночника, особенно на перегрузке, переутомление и расстройство нервной системы. До начала Отечественной войны занимал должность инспектора-летчика по технике пилотирования Управления ВВС КА. Награжден: орденом Красного Знамени в 1942 г., орденом Александра Невского в 1943 г., орденом Красного Знамени в 1944 г., орденом Суворова 2-й степени в 1945 г., медалью «За оборону Сталинграда» в 1942 г., ранений и контузий не имеет. В занимаемой должности с февраля 1945 года.

Текст аттестации

Летает на самолетах: ПО-2, УТ-1, И-15, И-5, И-153, ЛИ-2, И-4, МИГГ-3, ЛАГГ-3, ЯК-1, ЯК-7, ЯК-9, Харрикейн, ИЛ-2, Бостон-3, ДС-3, ЛА-5, ЛА-7, общий налет — 3145 ч. 45 мин. За время участия в Отечественной войне произвел 27 боевых вылетов, в проведенных воздушных боях сбил 2 самолета противника.

Участвуя на фронтах Отечественной войны с 22.6.41 г., занимал должности — пом. нач. отдела истребительной авиации ВВС КА, командира истребительного авиаполка. За успешное выполнение боевых заданий полк под командованием тов. Сталина неоднократно отмечался благодарностями в приказах Верховного Главнокомандующего.

С января по май 1944 г. работал инспектором-летчиком по технике пилотирования 1 ГИАК (гвардейского истребительного авиакорпуса. — Н. З.), после чего командиром 3-й гвардейской ИАД.

Дивизия под командованием тов. Сталина принимала участие в боевых действиях по освобождению городов: Минск, Вильно, Лида, Гродно, Паневежис, Шауляй и Елгава, где произведен 1781 боевой самолетовылет, проведено 30 воздушных боев, в ходе которых сбито 16 самолетов противника.

Наряду с боевой работой вводился в строй молодой летный состав, не имеющий боевого опыта. С этой задачей дивизия справилась хорошо.

В феврале 1945 года тов. Сталин назначен командиром 286 ИАД. В период подготовки к Берлинской операции в части поступило 50 самолетов ЛА-7, за счет которых перевооружен целый полк.

За время переучивания на новую матчасть лично тов. Сталин произвел 11 учебно-тренировочных полетов, успешно справился с переучиванием и подготовил в целом весь полк для ведения боевой работы на самолетах ЛА-7.

За период проведения Берлинской операции частями дивизии произведен 961 успешный боевой самолетовылет, проведено 15 воздушных боев, в ходе которых сбито 17 самолетов противника, из них только в первый день Берлинской операции сбито 11 самолетов, при своих потерях 1 экипаж.

Сам тов. Сталин обладает хорошими организаторскими способностями, как летчик подготовлен, свой боевой опыт может передать подчиненным.

В работе энергичный, инициативный, требовательный, этих же качеств добивается от подчиненных. В выполнении приказов точен.

Командующий 16-й воздушной армии генерал-полковник авиации РУДЕНКО

20 июля 1945 г.

Верно: начальник отдела кадров ВВС МВО

подполковник (Куцыро)».

После войны

«Лично!

Товарищу Сталину Иосифу Виссарионовичу.

Считаю своей обязанностью доложить Вам о состоянии здоровья Василия Иосифовича.

Василий Иосифович страдает истощением нервной системы, хроническим катаром желудка и малокровием. Причиной указанных заболеваний является чрезмерное злоупотребление алкоголем.

16 ноября с.г. у Василия Иосифовича внезапно (дома около часу ночи во время просмотра кинокартины) развился эпилептический припадок — полная потеря сознания, общие судороги мышц тела, прикус языка и выделение из полости рта пенистой жидкости.

На другой же день Василий Иосифович был помещен в санаторий «Барвиха», где удалось задержать его только лишь до 26 ноября. Однако и за этот короткий срок наступило в состоянии здоровья Василия Иосифовича явное улучшение — он прибавил в весе до 5,5 кг, наладился аппетит, улучшился сон и значительно уменьшилась возбудимость нервной системы.

К сожалению, за последние 7 — 10 дней Василий Иосифович вновь стал много пить и в связи с этим снова появились симптомы резкой интоксикации (отвращение к пище, похудение, повышенная раздражительность, плохой сон).

Убеждения и требования врачей прекратить употребление спиртных напитков ни к чему не привели.

Прошу Вашего содействия.

Со своей стороны полагаю целесообразным поместить Василия Иосифовича на более длительный (не менее чем на 2 месяца) срок в санаторий «Барвиха», где всегда удавалось быстро восстановить его здоровье, которое, к сожалению, после выписки скоро расшатывалось и только потому, что Василий Иосифович резко нарушал общий режим, возобновляя злоупотребление алкоголем.

Начальник Лечебно-санаторного управления Кремля П.Егоров

9. Х11. 50 г.».

Арест

27 апреля 1953 года, через полтора месяца после похорон И.В.Сталина, был арестован его сын, тридцатидвухлетний генерал-лейтенант, недавний командующий авиацией Московского военного округа, руководитель всех послевоенных воздушных парадов в Москве.

Главный допрос арестованного начался 9 мая и продолжался три дня — до 11 мая. Допрашивали высокие чины — начальник следственной части по особо важным делам МВД СССР генерал-лейтенант Влодзимирский и его заместитель полковник Козлов.

Машинописный протокол допроса арестованного Василия Сталина с сопроводительной запиской, подписанной Л.Берией 16 мая 1953 года за № 62-б, поступил в Президиум ЦК КПСС на имя Г.М.Маленкова. Ознакомиться с ним стало возможно только спустя сорок лет. Все эти долгие годы документ был недоступным для исследователей. Привожу его целиком. Думаю, он не нуждается в комментариях.

Итак, «Протокол допроса арестованного Сталина Василия Иосифовича от 9 — 11 мая 1953 года.

Сталин В. И., 1921 года рождения, уроженец гор. Москвы, грузин, член КПСС, бывш. командующий ВВС Московского военного округа.

Вопрос. На предыдущих допросах вы признали, что в бытность вначале заместителем, а затем командующим ВВС Московского военного округа допускали незаконное расходование государственных средств. Правильны ли эти ваши показания?

Ответ. Да, правильны. Действительно, с 1947 по 1952 г. включительно я, занимая вначале пост заместителя, а затем командующего ВВС Московского военного округа, допускал разбазаривание государственного имущества и незаконное расходование денежных средств, чем нанес большой материальный ущерб Советскому государству.

Я не отрицаю и того, что ряд моих незаконных распоряжений и действий можно квалифицировать как преступления.

Вопрос. В распоряжении следствия имеются данные о том, что вы, злоупотребляя своим служебным положением, кроме того, присваивали казенное имущество и денежные средства. Вы это признаете?

Ответ. Расхищения государственных средств и казенного имущества в целях личного обогащения я не совершал и виновным в этом себя признать не могу.

Я намерен правдиво показать обо всем, в чем я виноват. Будучи в 1948 г. назначен на должность командующего ВВС МВО, я в первую очередь занялся переоборудованием переданного ВВС под помещение штаба округа здания Центрального аэропорта, на что было израсходовано несколько миллионов рублей, но сколько именно, точно не помню. Значительная часть этих средств по моему распоряжению была растрачена на излишне роскошную внутреннюю и внешнюю отделку здания и на приобретение дорогостоящей обстановки, которая была специально заказана в Германии.

В ноябре 1951 г. я задумал и начал осуществлять строительство пятидесятиметрового водного бассейна на территории Центрального аэродрома. На это строительство было затрачено до четырех миллионов рублей.

Вопрос. Какой необходимостью вызывалось сооружение этого водного бассейна?

Ответ. Необходимости строить водный бассейн для военнослужащих ВВС МВО, безусловно, не было, причем сметных ассигнований на это строительство также не было и оно было начато без разрешения Военного министерства. Так как вскоре выяснилось, что для окончания сооружения бассейна необходимо затратить еще четыре с половиной миллиона рублей, а такими средствами ВВС МВО не располагали и для меня было ясно, что Военное министерство требовавшихся на это денег нам не даст, строительство бассейна было «законсервировано», а вложенные в него крупные средства омертвлены.

Однако я считаю необходимым пояснить, что, приступая к строительству бассейна для плавания, я исходил из того, что в Москве нет ни одного пятидесятиметрового водного бассейна для проведения Олимпийских соревнований.

Вопрос. Явно неубедительное объяснение. Какое отношение имели ВВС Московского военного округа к спортивным сооружениям?

Ответ. Бесспорно, что я занимался не своим делом и никто, конечно, мне не поручал строить водный бассейн. Одной из побудительных причин к этому явилась мастер спорта по плаванию моя сожительница Васильева Капитолина. Васильева меня подбивала на сооружение водного бассейна и, желая угодить ей, а также рассчитывая популяризировать себя сооружением бассейна, я поставил перед собой задачу осуществить эту затею. Бассейн строился на территории одного из ангаров Центрального аэродрома без утвержденного технического проекта и смет. И только после начала строительства в конце 1951 г. я решил добиться в Военном министерстве получения ассигнований на сооружение бассейна. В ноябре 1951 г., обратившись за получением денег на строительство бассейна к Военному министру Советского Союза Василевскому, я ввел его в заблуждение, сказав, что мне поручено отцом организовать спортивную работу в ВВС. Василевский отпустил на это строительство вначале 700 000 рублей, а затем в конце января 1952 года по моему настоянию он же дополнительно утвердил расходы еще на 1 миллион 500 тысяч рублей. Как я уже показал выше, это строительство так и не было закончено и в августе 1952 года, т. е. к тому времени, когда я был освобожден от занимаемой должности, работы по постройке водного бассейна находились только в начальной стадии.

Помимо сооружения водного бассейна, я занимался и другими делами.

Вопрос. А именно?

Ответ. В 1950 г. на территории парка культуры и отдыха было начато строительство так называемого «спортивного центра» Дома офицеров ВВС МВО. Получив согласие Военного министра Василевского на это строительство, я добился через быв. секретаря МК ВКП(б) и председателя Московского городского Совета Попова Г. М. передачи под строительную площадку территории парка культуры и отдыха Ленинградского района, в связи с чем этот парк был закрыт для пользования трудящимися.

Генерал-полковник Белокосков тоже поддержал мою инициативу о постройке «спортивного центра», предложив использовать под каркас здания демонтированный в Германии ангар. Металлические конструкции центра были доставлены из Германии в Москву. На это ушло много времени и средств. Когда, наконец, каркас ангара был доставлен в Москву, то и здесь при его разгрузке, доставке на строительную площадку и установке мы имели много хлопот, так как ни у нас в ВВС, ни в Военном министерстве не было таких мощных подъемных кранов, которые могли бы поднять отдельные металлические части конструкции этого ангара.

В 1952 г. и это сооружение было «законсервировано», так как у нас не хватило средств на дальнейшее строительство. Насколько я помню, на это строительство было израсходовано более 5 млн. рублей.

В этом деле я повинен еще и в том, что, отняв у трудящихся Ленинградского района гор. Москвы их излюбленное место отдыха — парк культуры и отдыха, разрушив кинотеатр, уничтожив зеленые насаждения и не выстроив «спортивного центра», я фактически уподобился «собаке на сене».

Полтора миллиона рублей с санкции Военного министра Василевского я израсходовал на строительство двухэтажного здания контрольно-пропускного пункта в Куркино, чтобы наблюдать пролеты самолетов, принимающих участие в воздушных парадах в Москве, в то время как в этом не было никакой практической необходимости.

Вопрос. Следствию известно, что вы незаконно расходовали государственные средства не только на эти «строительства». Покажите об этом.

Ответ. Я уже показал, что, используя свое служебное положение, игнорируя советские законы и обманывая руководство Военного министерства, я разбазарил крупные суммы государственных средств на мероприятия, не вызывавшиеся никакой необходимостью для боевой подготовки вверенных мне воинских подразделений.

Кроме того, своим недостойным поведением, выражавшимся в систематическом пьянстве, сожительстве с подчиненными мне по службе женщинами, различного рода скандальных происшествиях, получавших широкую огласку, я фактически дискредитировал себя как командующий округом. От решения насущных вопросов, связанных с качеством боевой и политической подготовки подчиненных мне воинских подразделений, отвлекало меня также и то, что большую часть своего времени я уделял спортивной деятельности. В этой связи я должен остановиться на созданных по моему указанию при ВВС МВО спортивных командах, которые содержались за счет средств, ассигнованных на боевую и физическую подготовку войск ВВС МВО.

В период с 1947 по 1949 год в ВВС МВО были сформированы команды мастеров почти по всем видам спорта: конно-спортивная, хоккейная, мотоциклетная, конькобежно-велосипедная, баскетбольная, гимнастики, плавания и водного поло. Кроме того, я добился передачи из ВВС Советской Армии футбольной команды. Во всех этих спортивных командах числилось более 300 человек, содержание которых обходилось в сумме свыше 5 млн. рублей в год.

В связи с организацией конно-спортивной и мотоциклетной команд, я приказал за счет средств ВВС МВО перестроить три ангара на Центральном аэродроме. Один из них был переоборудован под манеж, в другом устроена конюшня, а третий ангар был перестроен под мотовелобазу. На это была незаконно израсходована значительная сумма, но сколько именно, я не помню.

Вопрос. Созданные вами спортивные команды состояли из военнослужащих ВВС МВО?

Ответ. Нет. Военнослужащих ВВС округа в этих командах не было. Они комплектовались спортсменами-профессионалами и мастерами спорта, которые по моему указанию различными незаконными способами переманивались из других спортивных коллективов.

Так, по моему указанию в 1951 г. в гор. Таллин была откомандирована тренер по плаванию Макарова с целью уговорить перейти в команду пловцов ВВС МВО эстонских пловцов Прангель и Мяги.

Я поручил Макаровой обещать Прангель и Мяги большую заработную плату и обеспечение в Москве жилищной площадью. Макарова сумела выполнить мое задание и перетянула в Москву Прангель и Мяги. В 1952 г. Прангель и Мяги выступали в соревнованиях за коллектив ВВС МВО, а я создал для них обещанные условия. Так мне удалось усилить команду пловцов.

Таким же способом, безусловно, развращавшим спортсменов, я перетянул из добровольного спортивного общества «Спартак» в коллектив ВВС МВО мастеров спорта Новикова, Зикмунда и Тарасова, которым предоставил квартиры и присвоил офицерские звания.

Путем предоставления квартиры удалось также переманить в ВВС МВО и заслуженного мастера спорта велосипедиста Тарачкова, ранее являвшегося членом спортивного общества «Динамо».

Особенно активное участие я принимал в устройстве на работу в ВВС МВО Старостина Н. П. Стремясь перетянуть к себе Старостина, я не только незаконно стал выплачивать ему и его жене зарплату за счет спорткоманд ВВС МВО, но и в обход советских законов предпринимал меры к прописке Старостина на жительство в Москве, хотя я и знал, что Старостин, как судимый за антисоветские преступления, не имел права проживать в Москве.

Когда органы милиции отказали, несмотря на мое вмешательство, в прописке Старостина, я предложил моему адъютанту Полянскому вывезти его из Москвы в охотничье хозяйство ВВС МВО.

Однако через некоторое время Старостин милицейскими работниками был обнаружен в Москве на квартире своей жены и ему было предложено немедленно покинуть Москву.

Узнав, что Старостин выехал из Москвы, я предложил бывшему начальнику отдела контрразведки ВВС МВО Голованову и своему адъютанту Полянскому немедленно на самолете догнать поезд и доставить его ко мне на квартиру, что было ими и выполнено».

Прервем документ на этом месте. Помнится, когда в конце восьмидесятых годов журнал «Огонек» опубликовал воспоминания Старостина об этом эпизоде, многие выказывали неверие в достоверности описываемых знаменитым футболистом событий. На военном самолете — вдогонку за поездом, увозящем футболиста? Фантастика! Увы — правда.

Продолжим дальше протокол допроса:

«Вопрос. Какое же, в таком случае, отношение имели эти спортивные команды к повышению боевой и физической подготовки личного состава ВВС МВО?

Ответ. Никакого. Дело в том, что я, будучи тщеславным, пытался популяризировать свое имя и для достижения этой цели решил заняться «спортивной деятельностью». Этому «делу» я уделял основное внимание, не считаясь с затратами государственных средств. Для того, чтобы перетащить в спортивные команды ВВС МВО лучших спортсменов из других спортивных обществ, по моему указанию им создавались особые материальные условия.

По моим распоряжениям члены спортивных команд ВВС МВО зачислялись в кадры ВВС, им присваивались офицерские звания и выплачивалась зарплата по повышенным ставкам. Спортсменам, кроме того, выдавались премии, обмундирование, предназначенное для личного состава ВВС МВО, предоставлялись в неочередном порядке квартиры и санаторное лечение. Ясно, что эти мои действия ослабляли другие столичные спортивные коллективы, так как из них переманивались в команды ВВС МВО лучшие спортсмены, которые к тому же развращались созданными им особыми материальными условиями. Все это, конечно, не могло не вызывать недовольства летного офицерского и летно-технического состава, так как указанные выше льготы и преимущества спортсменам предоставлялись за их счет.

Вопрос. Только ли спортсмены пользовались этими, как вы говорите, «особыми материальными условиями»?

Ответ. Я не могу отрицать, что в расходовании средств на содержание спортивных команд мною допускались и другие злоупотребления. Ряд лиц, числившихся инструкторами и тренерами спортивных команд, фактически не имел никакого отношения к спорту и, получая зарплату за счет ВВС МВО, обслуживал меня лично.

Так, например, подполковник Дагаев, являвшийся моим адъютантом, был проведен по штату инструктором конно-спортивной команды, мои адъютанты майор Капелькин и капитан Купцов получали зарплату в качестве инструкторов 1-й категории хоккейной команды и команды гимнастов.

В 1950 году был зачислен на должность инструктора второй категории хоккейной команды Евсеев Н. В., который в действительности являлся комендантом моей дачи.

За счет спортивных команд содержались преподавательницы моих детей Новикова К. И. и Августовская М. И.

Приглашенные мною из Сочи для художественной отделки и росписи моей дачи и квартиры художник Мошкарев и его помощник, фамилию которого не помню, в течение нескольких месяцев оплачивались за счет хоккейной команды по ставке инструкторов высшей квалификации.

В таком же положении находились мои личные шоферы, массажист и даже моя сожительница Васильева Капитолина, получавшая зарплату как тренер команды пловцов, хотя в действительности она ничего в этой команде не делала.

Всем лицам, которые меня лично обслуживали, в том числе и Васильевой, ежемесячно выплачивалось до двух тысяч рублей каждому. Кроме того, большинству из них мною были предоставлены квартиры в домах военведа и также систематически выдавалось высококачественное военное обмундирование, предназначенное для летчиков, штурманов и другого летного состава ВВС МВО.

За счет средств, предназначенных на боевую и физическую подготовку личного состава ВВС МВО, я содержал еще «охотничье хозяйство».

Вопрос. Что собой представляло это «охотничье хозяйство», когда и для чего оно было вами создано?

Ответ. «Охотничье хозяйство» было мною создано в 1948 году на месте закрытого по моему распоряжению Переславль-Залесского полигона ВВС МВО.

Это «хозяйство» занимает территорию в 55 тысяч гектаров. По моему указанию там построены три финских дома, переделана и исправлена имевшаяся узкоколейная железная дорога, для которой была специально изготовлена автодрезина. Из заповедника Аскания-Нова в охотничье хозяйство были завезены двадцать пятнистых оленей, которые обошлись в 80 тыс. рублей, а также доставлены, не знаю, откуда именно, бобры и белые куропатки.

Кроме штата специальных егерей, в «охотничьем хозяйстве» содержалась охрана из военнослужащих срочной службы.

При ВВС МВО я организовал специальное «управление охотничьим хозяйством», начальником которого назначил находившегося в запасе капитана интендантской службы Удалова Георгия Иосифовича, числившегося инструктором первой категории футбольной команды. В аппарате «управления» также находилось еще 9 человек, проведенных по штатам различных спортивных команд ВВС МВО, и в их числе Евсеева Мира Ивановна, являвшаяся женой коменданта моей дачи, которая числилась инструктором первой категории команды гимнастов.

Фактически все «работники» этого «управления», так же, как егеря и вооруженная охрана охотничьего хозяйства, бездельничали, так как в этом «охотничьем хозяйстве» я был всего два раза, а больше туда никого не допускали. Если же кто-либо из охотников осмеливался появиться в этом «хозяйстве», то стража отбирала у них ружья.

Мои поездки на охоту, конечно, выглядят весьма неприглядно. На охоту я вылетал на самолете «Дуглас» в сопровождении Васильевой, шофера Чистякова и ряда сослуживцев: моего помощника по физической и строевой подготовке Василькевича, инспектора истребительной авиации полковника Морозова. Одновременно на Переславль-Залесский аэродром направлялся самолет ЯК-12. Этот самолет использовался мною для связи с Москвой и доставки оттуда продуктов, водки и вина, так как на охоте мы находились по несколько дней. Эти мои поручения выполнял мой адъютант Капелькин.

Кроме того, из Москвы в охотничье хозяйство по моему распоряжению прибывали несколько автомашин, в том числе и «Виллис» со специальной радиоустановкой ЦСР-399. Этой радиоустановкой я пользовался для связи с Переславль-Залесским авиационно-техническим училищем, которое имеет радиотелефонную связь с ВВС МВО. Когда мне надо было во время пребывания на охоте вызвать самолет или дать какое-либо иное распоряжение для штаба ВВС МВО, я делал это, используя свою радиоустановку через Переславльское училище, поскольку мощность ее была недостаточной для связи с Москвой.

Из Тулы доставлялся известный охотник на волков Сафонов со своей сворой собак. Конечно, такая охота стоила государству немалых расходов, так как эти расходы целиком производились за счет государства.

Кроме того, я виноват в больших излишествах, которые допускал за государственный счет, используя свое положение. Особенно это имело место в оборудовании и обслуживании занимаемой мною дачи. Так, например, за счет Военного министерства СССР была построена водокачка, способная обеспечить водой около тридцати тысяч человек. По моему же ходатайству на берегу Москвы-реки, прилегающему к моей даче, была сооружена бетонная дамба и бетонированная лестница от дачи к Москве-реке, на которые было израсходовано около полумиллиона рублей.

На этом строительстве продолжительное время использовался батальон солдат Военно-строительного управления Военного министерства СССР, выделенный по моей просьбе и письменному ходатайству Теренченко заместителем министра Белокосковым. Эти же военнослужащие строили двухкилометровую асфальтированную дорогу от Успенского шоссе до моей дачи и из шлако-бетонных блоков скотный двор, рассчитанный на двух лошадей, трех коров, шесть овец, свиней и большой птичник.

На даче за счет средств ВВС МВО моим заместителем по тылу генерал-майором Теренченко и начальником административно-хозяйственного отдела ВВС МВО Касабиевым был сооружен специальный холодильник с компрессорной установкой, рассчитанный на длительное хранение большого количества продуктов. Он же, Теренченко, построил для меня баню и насадил на территории дачи за счет средств, отпущенных для озеленения штаба округа, фруктовый сад — более ста корней яблонь и вишен, доставленных из гор. Мичуринска, а также большое количество малины, смородины, шиповника и декоративных растений.

Должен сказать, что по моему распоряжению имевшиеся в моем личном пользовании две лошади, три коровы, шесть овец, свиньи, полсотня кур, цесарки и фазаны снабжались вплоть до моего ареста фуражом из ВВС МВО. Все это бесплатно обеспечивал Теренченко по заявкам моего адъютанта Капелькина. Продукты же этого моего хозяйства: молоко, масло, яйца, фрукты и овощи моя сожительница Васильева Капитолина сбывала на рынке при помощи своей матери и сестер, которые постоянно проживали на даче. Это хорошо известно коменданту дачи Евсееву.

При посредстве своего помощника генерал-майора Василькевича я взял из ВВС МВО в личное пользование две байдарки и четырехместную моторную лодку.

Кроме того, я в течение 1952 года держал в своем пользовании катер Министерства речного флота, за эксплуатацию которого ВВС МВО был предъявлен счет около семидесяти тысяч рублей. Из ВВС МВО мною была взята автоматическая телефонная станция, причем телефонные аппараты были установлены не только в жилых комнатах, но и в коридорах, ванной, бане, скотном дворе и даже в уборной дачи.

Вот и все, чем я лично пользовался за счет государства, если не считать присвоения мной автомашины «Паккард».

Числящаяся моей личной собственностью автомашина марки «Паккард» была приобретена в Германии в 1952 г. за несколько сот тысяч марок (точно ее цену не помню) для автомотокоманды ВВС МВО. Мне эта машина очень понравилась, и я решил ее присвоить, сдав взамен принадлежавшую мне изношенную, дешевую и менее комфортабельную автомашину марки «Корд», которую я раньше привез из Германии.

Для покупки «Паккарда» я специально посылал в Германию своего адъютанта Дагаева, который затем по моему распоряжению оформил документы на «Паккард» как на мою собственную автомашину.

Дагаев и начальник отделения физической подготовки ВВС МВО Соколов не раз выезжали в Германию, где закупали для ВВС МВО специальный инвентарь на большие суммы. Наряду с этим Дагаев и Соколов выполняли некоторые мои личные поручения.

Вопрос. Какие именно поручения?

Ответ. Дагаев и Соколов приобретали для меня в Германии за валюту в больших количествах различные ценные вещи, материалы на десятки костюмов, несколько комплектов ценных сервизов и много других предметов домашнего обихода, счет которым я потерял. Об этом могут сказать мои жены — Васильева и Тимошенко, которые распоряжались этими ценностями. Васильева, например, после размолвки со мной увезла от меня двенадцать чемоданов различных вещей. Не отставала от нее и другая моя бывшая жена Тимошенко Екатерина, которая, уезжая от меня в апреле 1953 года, также вывезла большое количество ценностей и другого имущества.

Вопрос. Где вы брали иностранную валюту для приобретения вещей, которые вам привозили Дагаев и Соколов?

Ответ. Я не имел валюты, и вещи, которые привозили мне Дагаев и Соколов из Германии, были куплены за счет валюты, выделенной для ВВС МВО. Обычно все вещи из Германии доставлялись самолетами ВВС МВО на военный аэродром в Кубинке в 30 километрах от Москвы, а оттуда ко мне на дачу.

Вопрос. А где должны совершать посадку самолеты по установленным правилам?

Ответ. На московском Центральном аэродроме. Здесь по установленным правилам производится таможенный досмотр прибывших на самолете грузов. С тем, чтобы не платить пошлину за доставлявшиеся из Германии Дагаевым и Соколовым вещи, я давал распоряжение о приземлении самолетов в Кубинке, где доставленные мне из Германии вещи разгружались из самолета, грузились адъютантами на автомашину и перевозились ко мне на дачу.

Теперь я в основном показал все о своих делах, связанных с незаконным расходованием, разбазариванием и присвоением государственных средств и казенного имущества. Возможно, я не сказал о некоторых отдельных фактах, которые сейчас не помню, но я постараюсь вспомнить все, что было, и не буду ничего скрывать.

Протокол записан с моих слов верно, мною прочитан.

В.Сталин.

Допросили:

Начальник следчасти по особо важным делам МВД СССР

генерал-лейтенант(Влодзимирский)

Зам. начальника следчасти по особо важным делам МВД СССР

полковник (Козлов)

Верно:(подпись)».

Современный читатель разочарованно и иронично пожмет плечами: и это все, что ставилось в вину арестованному?

Переманивания в спортивные команды были до Сталина и после него. Дачи, охота, пьянки, приобретение автомашин — тоже. Почему же тогда арестовали именно Василия Сталина? Может, было что-то иное, чего боялись преемники его отца?

Было. Именно это, не вошедшее в протокол допроса, и вынудило новых хозяев Кремля изолировать сына Сталина. А лучшего места для изоляции, чем тюрьма, не придумано.

О подлинных причинах ареста свидетельствует следующий документ, подписанный министром внутренних дел СССР С.Кругловым 8 августа 1953 года и направленный на имя Г.М.Маленкова. На первой странице пометка помощника Маленкова: «Тт. Молотов В. М. и Хрущев Н. С. ознакомлены. Д.Суханов. 10.IХ.53 г.» Что же докладывал Круглов тогдашнему главе советского государства?

«В Президиум ЦК КПСС

товарищу Маленкову Г. М.

28 апреля 1953 года был арестован Сталин В. И., 1921 года рождения, уроженец гор. Москвы, член КПСС.

Сталину В. И. было предъявлено обвинение в том, что, являясь командующим ВВС МВО, в течение 1947–1952 гг. совершал уголовные преступления, выражавшиеся в незаконном расходовании, хищении и присвоении государственного имущества и денежных средств, склоняя к этому подчиненных ему по службе лиц.

Кроме того, допускал враждебные выпады и антисоветские клеветнические измышления в отношении руководителей КПСС и Советского государства, а также высказывал намерение установить связь с иностранными корреспондентами с целью дать интервью о своем положении после кончины Сталина И. В.»

Вот она, подлинная причина! Клеветнические измышления в отношении руководителей КПСС и Советского государства — это многократные заявления о том, что отца отравили. В «Письмах к другу» Светлана Аллилуева пишет: увидев отца мертвым, Василий сразу же вслух высказал свою догадку, слух о которой прокатился по Москве. Это утверждение он повторял и позже, в самых разных компаниях. Высшее руководство, пришедшее к власти, объявило слова Василия пьяным бредом.

Однако вернемся к документу. В нем немало любопытного, чего нет в протоколе допроса.

«В процессе следствия, — говорится в записке Круглова, — арестованный Сталин В. И. признал себя виновным в том, что он, занимая пост командующего ВВС МВО, в течение 1947–1952 гг. систематически допускал незаконное расходование, разбазаривание казенного имущества и государственных средств, а также использовал служебное положение в целях личного обогащения. Как это установлено комиссией Министерства обороны СССР, проверявшей в мае 1953 года хозяйственную и финансовую деятельность штаба ВВС МВО и признаниями Сталина В. И. и других арестованных по этому делу, в результате допускавшейся Сталиным В. И. антигосударственной практики были произведены незаконные и нецелесообразные расходы в сумме более 20 миллионов рублей.

Стремясь к популяризации своего имени, Сталин В. И. добился создания при ВВС МВО 8 штатных спортивных команд численностью до 300 человек, на содержание которых ежегодно расходовалось свыше 5 миллионов рублей. Эти спортивные команды комплектовались из числа спортсменов-профессионалов, которые переманивались из других спортивных обществ.

Для спортсменов ВВС МВО создавалось привилегированное положение, им в первую очередь предоставлялись квартиры, присваивались офицерские звания, выдавалось летно-техническое обмундирование и удовлетворение других их прихотей, чем ущемлялись интересы личного состава ВВС МВО.

Для обеспечения спортивных команд спортивными базами, оборудованием и инвентарем, Сталин В. И. самовластно перестроил и переоборудовал четыре ангара под манежи, конюшни, спортивные залы, на что израсходовал 1 миллион 200 тысяч рублей из средств, предназначенных на боевую подготовку.

В 1950 году, также самочинно, начал строительство спортивного центра под видом переоборудования ангара, под который занял территорию парка культуры и отдыха Ленинградского района гор. Москвы. Это строительство было начато без необходимой комплексной технической документации и продолжалось в 1951 году, несмотря на то, что ассигнований Военного министерства не было. На строительство спортивного центра было израсходовано свыше 6 миллионов рублей, а в 1952 году Военным министерством оно было законсервировано.

В 1951 году без наличия технической документации и утвержденных сметных ассигнований Сталин В. И. развернул строительство водного бассейна на территории одного из ангаров и добился затем, путем использования имени Сталина И. В., отпуска на строительство средств в сумме свыше 3 миллионов рублей. Кроме того, Сталин В. И. добился перед Военным министерством СССР разрешения на размещение в Германии заказов оборудования для бассейна за счет аэродромного строительства дислоцировавшейся близ Берлина 26 воздушной армии, в сумме более 250 тысяч марок.

В 1952 году Сталин В. И. получил разрешение Министерства внешней торговли СССР на закупку в Германии спортинвентаря для ВВС МВО в сумме более 250 тысяч марок. На эту сумму с санкции Кобулова Б. З. был доставлен из Германии в Москву различный спортинвентарь — лодки, велосипеды, фотоаппараты, а для личного пользования Сталина В. И. — автомашина марки «Паккард».

Используя служебное положение в корыстных целях, Сталин В. И. израсходовал вместо отпущенных ему на дооборудование своей дачи 296 тысяч рублей — 635 тысяч рублей.

Кроме того, сверх указанной суммы на благоустройство территории дачи и строительство различного рода хозяйственных построек израсходовано до двух миллионов рублей.

Так, на сооружение мощной подземной водокачки затрачено 500 тысяч рублей, на строительство бани, конюшни и оранжереи израсходовано 300 тысяч рублей из средств, предназначенных на аэродромно-технические сооружения, на бетонирование приусадебного берега реки — 500 тысяч рублей и значительные суммы на устройство компрессорной холодильной установки, насаждение фруктового сада, устройство телефонной автоматической станции и др.

Также за счет средств ВВС МВО систематически закупал фураж для принадлежащего ему скота, и с помощью своих адъютантов присвоил 69 тысяч рублей государственных средств путем издания фиктивных приказов о награждении сотрудников ВВС МВО денежными премиями.

Систематически нарушал штатную дисциплину и за счет спортивных команд содержал обслуживавших его пять адъютантов, коменданта дачи, трех шоферов, двух преподавательниц для детей, создал аппарат по обслуживанию охотничьего хозяйства и в течение нескольких месяцев выплачивал зарплату девяти близким ему лицам, вовсе не работавшим в ВВС МВО, на что израсходовал свыше 2 миллионов рублей.

Создал на территории Переславль-Залесского полигона охотничье хозяйство, на оборудование и содержание которого, а также покупку оленей, фазанов, куропаток и бобров было израсходовано из бюджетных средств, отпускавшихся на боевую подготовку, 842 тысячи рублей.

Допустил излишество в строительстве контрольно-пропускного пункта в Куркино, стоившего 1 млн. 223 тысячи рублей, причем только установленная вокруг пункта железнодорожная охрана обошлась в 250 тысяч рублей.

Таким образом, своими незаконными антигосударственными действиями и распоряжениями Сталин В. И. нанес государству материальный ущерб в сумме более двадцати миллионов рублей.

Увлекшись спортивной деятельностью и другими, не свойственными ему функциями, Сталин В. И. не занимался вопросами организации боевой и политической подготовки соединений округа, месяцами не появлялся на службе, в соединениях и частях округа почти не бывал, приказов Военного министра и Главнокомандующего ВВС Советской Армии не читал, издававшиеся штабом ВВС МВО приказы не подписывал и от Военного министерства скрывал факты нарушений воинской дисциплины и чрезвычайных происшествий в соединениях округа.

Эти показания подтверждены арестованными соучастниками преступлений Сталина В. И. — бывшими его заместителями: генерал-майорами авиации Теренченко и Василькевичем, начальником АХО Касабиевым, адъютантами — Капелькиным, Полянским, Дагаевым и Степаняном, а также актом специальной комиссии Министерства обороны СССР, проверявшей боевую и политическую подготовку в соединениях округа и финансово-хозяйственную деятельность штаба ВВС МВО.

Сталин В. И. также признал, что он был недоволен решением Сталина И. В. о снятии его с поста командующего ВВС МВО, в связи с чем, не желая учиться в Военной академии, вел праздный образ жизни и систематически пьянствовал.

После кончины Сталина И. В. стал высказывать клеветнические измышления против руководителей КПСС и Советского правительства, якобы незаслуженно уволивших его из Советской Армии и стремящихся представить его как пьяницу и разложившегося человека.

Вместе с тем Сталин В. И. осуждал мероприятия Советского правительства, направленные на обеспечение бесперебойного руководства страной после кончины Сталина И. В., а также высказывал недовольство тем, что Советское правительство якобы не проводит достаточных мероприятий по увековечению памяти Сталина И. В.

Окончательно морально разложившись, Сталин В. И. в конце марта и апреле с.г. своей жене Тимошенко, адъютантам Полянскому, Степаняну и Капелькину, слушателю Военной академии им. Ворошилова полковнику Лебедеву и шоферу Февралеву высказывал настроения встретиться с иностранными корреспондентами и дать им интервью о своем положении после кончины Сталина И. В.

Кроме того, Сталин В. И. признал, что в конце апреля с. г., встретившись у себя на квартире с парикмахершей штаба ВВС Кабановой, склонял ее к составлению клеветнического анонимного письма в адрес главы Советского правительства от имени группы летчиков, которые якобы высказывают беспокойство за его судьбу.

Эти показания Сталина В. И. подтверждены арестованными Кабановой, шофером Февралевым и адъютантами Полянским, Степаняном и Капелькиным.

Во всех представленных обвинениях Сталин В. И. признал себя виновным и следствием совершенные им преступления полностью доказаны.

Свою преступную деятельность объяснял тем, что ему легко удавалось осуществлять все свои прихоти, поэтому в нем развились дурные качества, такие, как зазнайство, тщеславие и карьеризм, результатом чего и явилось его морально-бытовое разложение, а затем и политическое падение.

В течение последнего месяца Сталин В. И. неоднократно просил следователя, ведущего его дело, ускорить прием к Берии, объясняя это тем, что хотел бы знать, какое решение по его делу будет принято Советским правительством.

Докладываю на Ваше распоряжение.

С. Круглов.

8 августа 1953 года».

Получается, арестованный Василий Сталин не знал, что Берия находится под стражей в бункере на территории штаба Московского округа ПВО? Что отсюда вытекает? Василий не имел никакой информации — не слушал радио, не читал газеты. Он ничего не знал о событиях, происходивших за стенами тюрьмы, и наивно полагал, что Берия по-прежнему курирует спецслужбы страны.

Судя по документам, секретный узник узнал об аресте Берии только в конце декабря 1953 года. Двадцать первым числом датирована его записка на имя ближайшего друга отца:

«Уважаемый Вячеслав Михайлович,

Берия должен ответить на ряд вопросов, касающихся нашей семьи. Это необходимо для истории. Многое становится ясным. Если невозможно это сделать мне, то должны сделать Вы, так как при постановке вопросов надо знать трагедию нашей семьи с 1930 года. Лучше Вас это знал только Киров. Многое и мне неизвестно, так как я был слишком мал. Многое мне рассказывал Отец и многое ему было не понятно. Все это необходимо выяснить.

Ваш В.Сталин. 21 декабря 1953 г.»

На машинописной копии этого письма резолюция: «Копии послать тт. Маленкову, Хрущеву. 22 декабря 1953 г. В. Молотов».

Арестованный послал аналогичное письмо и Г.М.Маленкову.

Секретный узник

Арестованный 28 апреля 1953 года, Василий Сталин ждал суда около двух лет — до февраля 1955 года. Персонал тюрьмы не знал фамилии именитого узника — только номер. К нему не допускали родственников, для него не принимали передач.

Зимой 1955 года следствие, начатое Влодзимирским и Козловым, возобновилось. 23 февраля секретный узник, изнемогавший от одиночества и горьких дум, попросил у надзирателя бумагу и ручку и написал заявление Президиуму ЦК КПСС. 5 марта председатель КГБ при Совмине СССР Серов переслал это заявление адресату.

Вот его полный текст:

Заявление

Арестован 27 апреля 1953 г. Следствие вели Влодзимирский и Козлов.

Все предъявленные обвинения можно разделить на 3 группы.

I группа — клевета и извращенные доклады т. Сталину И. В., приведшие к снятию и аресту честных работников (названы Смушкевич, Рычагов, Новиков).

II группа — клевета на членов правительства.

Намерение встретиться с иностранными корреспондентами с целью изменить Родине.

III группа — преступления служебного порядка в период работы в ВВС МВО.

Все эти обвинения были предъявлены мне в мае 1953 г. документами за подписью Берии, Кобулова и Влодзимирского.

Сейчас, в 1955 г., при возобновлении следствия эти обвинения не сняты. Следствие продолжается по тем же обвинениям. Ведет следствие новый следователь Каллистов. Если при первом следствии (Влодзимирский, Козлов) я путал следствие и заявлял, что моя подпись не будет действительна, т. к. не согласен с составленными протоколами, хотя и подписывал их, то сейчас при возобновлении следствия за каждый подписанный протокол с 12 февраля 1955 г. я несу ответственность головой.

По существу обвинений

Смушкевич, Рычагов — период 1940 — 41 гг.

Смушкевича я никогда не видал и не знал. От отца слышал о Смушкевиче много хорошего: «Прям, храбр, дело знает».

Очевидно, на судьбу Смушкевича повлияла передача письма отцу от Сбытова (в 1940–1941 гг. зам. командующего, затем командующий ВВС МВО. — Н. З.) о М-63, которое я передал в 1940 г. И, вернее, не письмо, а вызов Сбытова в правительство и доклад его. Какой доклад — мне не известно. Знаю, что Сбытов неоднократно говорил, что Смушкевич не реагирует на его (Сбытова) сигналы о неприятностях с М-63, и нещадно ругал за это Смушкевича, говоря, что он (Смушкевич) обманывает правительство. Могу только предполагать, что Сбытов использовал вызов правительства для доклада этого своего мнения. Если Сбытов использовал вызов правительства в целях свести какие-то счеты с Смушкевичем и позже Рычаговым, то я действительно виноват в том, что помог Сбытову добиться приема правительством. Мое же мнение о ВВС, Смушкевиче или Рычагове никто не спрашивал. По мотору М-63 я действительно докладывал отцу, что «он не годится для истребителей», т. к. сам летал на этом моторе и знал его недочеты.

О Смушкевиче, Рычагове и ВВС, если бы я и сказал что-либо отцу, то он не стал бы слушать, т. к. в то время я только начал службу в ВВС, знал мало и заслуживать внимания мое мнение о Главкоме ВВС и его замах не могло.

Новиков

Мне не известно, какие обвинения предъявлены Новикову при снятии его с должности Главкома ВВС, т. к. я был в это время в Германии. Но если на снятие и арест Новикова повлиял мой доклад отцу о технике нашей (ЯК-9 с М-107) и о технике немецкой, то Новиков сам в этом виноват. Он все это знал раньше меня. Ведь доложить об этом было его обязанностью как Главкома ВВС, тогда как я случайно заговорил на эти темы. Ведь было бы правильно и хорошо для Новикова, когда я рассказывал отцу о немецкой технике, если бы отец сказал: «Мы знаем это. Новиков докладывал». А получилось все наоборот. Я получился первым докладчиком о немецкой технике, а Новиков, хотел я этого или нет, умалчивателем или незнайкой. В чем же моя вина? Ведь я сказал правду, ту, которую знал о немецкой технике.

Значимость решения, принятого ЦК и правительством, о перевооружении ВВС на реактивную технику и вывозе специалистов из Германии огромна. А в том, что не Новиков оказался зачинателем этого реактивного переворота в нашей авиации, а ЦК и Совет Министров, только сам Новиков и виноват. И по штату и по осведомленности Новиков обязан был быть инициатором этого переворота и главой его по линии ВВС. Невольно вспоминается приезд Никиты Сергеевича Хрущева в Германию. Никита Сергеевич уехал из Германии не с пустыми руками. А ведь Новиков был в Германии и должен был знать о немецкой технике в десять раз больше меня и не только мог, а был обязан доложить об этом ЦК и Совету Министров.

Говорить о причинах личного порядка, могущих склонить меня на подсиживание или тем более на клевету на Новикова, нет смысла, так как их не было, как не было и клеветы.

По существу II группы обвинений

Из чего могло быть составлено мнение о клевете на правительство? Очевидно, из следующих высказываний:

а) Первый день похорон организован был плохо. Об этом звонили на квартиру совершенно незнакомые люди. Сам я был в таком состоянии, что к телефону не подходил, а все время принимал уколы (врач Мартынушкина), т. к. было плохо с сердцем. Мое возмущение заключалось в ответах адъютанту Полянскому и Екат. Тимошенко, которые надоедали своими рассказами о звонках и безобразиях, происходящих якобы при прощании с телом отца. Да, я возмущался вслух. Что это было? Оскорбления в адрес правительства? Нет (если отбросить Берия). Это была обида на тех, кто, не учтя всего, допустил не столько ужасов, сколько поводов для разговоров о них. Возмущался в адрес милиции и Берия, обеспечивавший порядок. Обидно было за Н. С.Хрущева (т. к. он был председателем комиссии).

Тут я должен оговориться о Берия. Отвращение к Берия внушено было мне матерью. Она ненавидела его и прямо говорила: «Он много зла и несчастья принес отцу». До сих пор смерть матери я, в какой-то мере, связываю с влиянием Берия на отца. Позже я утверждался в плохом мнении об этом человеке. Часто замечал, как он разыгрывал перед отцом «прямодушного человека». И отец, к несчастью, попадался на это, верил, что Берия не боится говорить «правду». Невозможно было в этом переубедить отца. Впервые я прямо заговорил с отцом о Берия, рассказав случай в вагоне поезда по прибытии из Германии в Москву. (Отец спал, хотя уже прибыли на место и пора было выходить. Разбудил отца Вячеслав Михайлович, рядом находился и Берия. Отец спросонья, не разобрав, где он и что происходит, страшно рассердился и уехал один. Я случайно попал в машину Берия, в которой ехал и Меркулов. О разговоре Берия с Меркуловым об этом случае я рассказал отцу, как о нечистоплотности Берия в отношении к Вячеславу Михайловичу.) Последний разговор с Берия был в Боржоми. На этот раз отец, увидав кое-какие грузинские «порядки» своими глазами, не сердился, а задумался и даже вспомнил: «Надя его терпеть не могла». Я вынужден воспроизвести все эти разговоры с отцом, чтобы стало ясно, почему так резко о Берия я высказывался после смерти отца. Это не случайность, а последовательное, все более и более утверждающееся мнение, что он подлец. Счастье мое, что он не вызвал меня после ареста. Отец однажды при нем заставил меня повторить мое мнение о нем. Берия перевел все в шутку. Но не такой он был человек, чтобы забыть, хотя внешне разыгрывал, особенно перед отцом, моего покровителя.

б) Читая газету с постановлением Совета Министров и указом Верховного Совета, бросил реплику: «Не могли подождать до окончания похорон». Реплика, просто глупая, высказанная под впечатлением утраты, и вряд ли стоило строить на ней криминал.

в) На площади 9 марта.

При словах Берия: «Пусть не надеются наши враги на раскол», я сказал: «На воре шапка горит!» Слышали это адъютант, Екат. Тимошенко и врач Мартынушкина.

Заметил вслух, что Вячеслав Михайлович снял шапку, когда выступал, а Берия нет.

Возмущался на поведение Берия при вносе тела в Мавзолей и просто обрадовался, когда Лазарь Моисеевич обрезал его «чего ты орешь».

г) Попав домой, высказал свое мнение, что лучше бы выступил Н. А. Булганин, а не Берия, т. к. отец был министром обороны, но от министерства обороны никто не выступил.

д) Прочитав «В Министерстве Внутренних дел» об освобожденных врачах в газете «Правда», я высказал свое мнение, что этого делать не следовало (печатать такое заявление), т. к., кроме пищи для провокаторов и сволочи, оно ничего не давало.

е) Прочитав указ об амнистии, сказал, «не слышал, чтобы в дни траура, дни смерти вождя бывали амнистии. Амнистии бывали при коронованиях и сменах династий или в дни больших праздников. Поэтому лучше было бы приурочить амнистию к 9 мая — дню Победы». По существу амнистии я высказался только положительно. Подбор же срока объявления в печати считал неудачным.

Все выше перечисленное было сказано в присутствии Екатерины Тимошенко, адъютанта Полянского и врача Мартынушкиной.

Не знаю, может быть, я и не прав, но во мне было столько переживаний, что они должны были находить какой-то выход наружу. Если этот выход был резок и не сдержан в подборе выражений, то его нельзя отнести к разряду клеветы на правительство, этого не было и не могло быть. Она (резкость) относится к крайне раздраженному состоянию, которое вполне объяснимо обстановкой, и странно изображать ее как клевету на правительство.

Намерение встретиться с иностранными корреспондентами с целью изменить Родине

Дело было в присутствии Полянского, Екатерины Тимошенко и подошедшего позже моего однокурсника по академии и товарища полковника Лебедева В. С. Разговор этот был совершенно не такой, каким его мне предъявляют в обвинении. Я говорил: «Если бы на моем месте был сволочь и враг советского народа, то он дал бы интервью иностранным корреспондентам, а последние, подняв шумиху в прессе, нажились бы сами и дали бы ему нажиться, а потом он (сволочь) удрал бы за границу». Все «если бы» и «сволочь» отброшены, и мне предъявляется обвинение в желании связаться с корреспондентами и изменить Родине. Сплошная клевета.

Я, балда, даже не стеснялся этого говорить, т. к. не мог представить, что кому-либо придет в голову не только предъявить мне такое обвинение, но даже подумать о способности рождения в моей голове такой мысли.

Разговор начался с того, что в доме нет денег, добиваюсь на прием к Г. М. Маленкову, но не только нет надежды попасть на прием, а последнее средство связи, телефон, отключили. В это время Тимошенко, роясь в ящиках, нашла американский журнал с моим портретом. Он-то, этот портрет в журнале, и стал началом этого, вообще безобразного, но не имеющего ничего общего с предъявленным обвинением, разговора.

В дальнейшем следствие, как подтверждение моих побуждений, предъявляет мне посещение ресторана «Метрополь». Якобы посещение «Метрополя» было первым моим шагом к сближению с иностранными корреспондентами, для последующей измене Родине.

Клевета от начала до конца.

В «Метрополь» я пошел на свидание с Васильевой. Счастье мое, что у Васильевой не было телефона и мне пришлось пригласить ее через соседей и родственников, у которых телефон был. Эти люди могут подтвердить, как все это происходило.

Виноват я в том, что разговаривал о нужде в доме и своем тяжелом положении, а не явился с повинной к Н.А.Булганину. Да, в этом виноват.

Но ни по духу своему, ни тем более по крови я не враг. У меня много пороков, в которых не особенно приятно сознаваться, но они были.

В отношении же чести и Родины я чист. Родина для меня это отец, это мать.

Кроме гнуснейшего клеветника, никто не мог предъявить мне такого обвинения. Человеком, способным дать подобные сведения, могла быть только Тимошенко. К несчастью, не я первый попал в ее сети. И всех она бросала в тяжелую минуту, созданную ею же, а сама оставалась не при чем.

По существу III группы обвинений

Преступления служебного характера в период командования ВВС МВО

Не преступления по злому умыслу, а большие нарушения уставных и юридических норм были допущены мной. Акт комиссии министра обороны свидетельствует об этом.

Сами причины нарушений кроются только во мне самом — в моих распоряжениях. Подчиненные командиры не виноваты, они или вынуждены были строго руководствоваться моими распоряжениями, или покидать округ. Ссылка в акте на разрешения, данные мне свыше, на отклонения в некоторых случаях от установленных норм не может заслуживать внимания. Если такие разрешения и получались мной, то только благодаря моему докладу о необходимости таковых. Мне верили и часто соглашались.

Я не могу согласиться с тем, что делал все это со злым умыслом. Нет. Злого умысла не было. Хотелось сделать быстрее и лучше, в процессе чего прибегал к незаконным приемам, лишь бы сделать. Усугубляло такие неверные действия личное поведение, которое, вследствие пьянства и частого отсутствия непосредственно в управлении округа, порождало последователей и бесконтрольность в их работе.

Полученная задача развить спорт в ВВС, сама по себе очень нужная, на деле была превращена в погоню за призами в ущерб основной работе ВВС МВО. Вина в этом только моя и оправдания никакого мне нет. Все перечисленное и личное поведение привело к справедливому приказу министра обороны об увольнении в запас «за поступки, порочащие звание генерала Советской Армии».

О себе лично

С малых лет, оставаясь без матери и не имея возможности воспитываться под повседневным наблюдением отца, я, по сути дела, рос и воспитывался в кругу взрослых мужчин (охраны), не отличавшихся нравственностью и воздержанностью. Это наложило свой отпечаток на всю последующую личную жизнь и характер. Рано стал курить и пить. В средней школе, хотя и имел способности, занимался от зачета к зачету и поэтому выше середняка не поднимался. Готовился стать артиллеристом и поэтому пошел учиться в 1-ю Московскую арт. спец. школу. Но отец решил, что двум сыновьям в артиллерии быть не следует, и я уехал в летное училище. Училище окончил отлично со званием лейтенант. С момента окончания училища для меня разговор с отцом, как с отцом, почти перестал существовать. Каждая встреча превращалась в разговор о ВВС.

За время службы в армии с 1938 г. был на должностях: летчика, ст. летчика, к-ра звена, к-ра эскадрильи, к-ра полка, к-ра дивизии, к-ра корпуса, зам. ком. ВВС округа, ком. ВВС округа. Военное образование: училище, 3 месяца Академии ВВС, Липецкие курсы к-ров эскадрилий — и все. Военного образования для занимаемого последнего поста (ком. ВВС МВО) не хватало. Был послан в военную академию, но по состоянию здоровья и по собственной глупости к занятиям по сути дела не приступал, а считал себя обиженным, хотя кроме как на самого себя обижаться было не на кого. Докатился до увольнения в запас.

Этот приказ министра обороны, хотя и очень суров, но справедлив, т. к. оснований для него было больше чем достаточно.

В заявлении часто встречается «клевета». Может создаться мнение, что я считаю себя вообще невиновным, напрасно обиженным.

Это не так.

Да, клевета налицо. Но кто бы ей поверил? Как она могла дать такие всходы, если бы все мое поведение не было б благоприятной почвой для ее (клеветы) роста. Не было бы зацепки, повода, возможности оклеветать, не было бы и клеветы, особенно веры в нее.

Разбор всей своей жизни, в течение 22 месяцев ареста, дал возможность правильно оценить причину происшедшего со мной. Причина только во мне самом. Могли быть около меня и плохие люди, но ведь были и такие, и их больше, с которых надо было брать пример.

Ведь предупреждал меня Н.А.Булганин: «Возьмись за ум, иначе сорвешься, брось пить, приведи в порядок семейные дела». А разве я послушался? Нет. Не пожелал сам взглянуть в свое нутро и взяться за ум. Тюрьма заставила разобраться в своих собственных грехах, сбила спесь. Я смог трезво оценить пройденную жизнь и подумать о будущей. Ведь мне всего 35 лет. 17 лет в армии. 16 лет в партии и докатился до такого положения.

Виноват только сам. Обижаться не на кого.

Поверьте, что нет строже суда, чем своя совесть.

Больше всего я виноват перед отцом и партией.

Прошу Вас, дайте возможность работой смыть эту свою вину перед партией.

Дайте возможность доказать делом преданность Родине и народу.

23 февраля 1955 года В. И. Сталин

Верно: подпись».

Однако письмо не тронуло сердец тех, кому было адресовано. Секретный узник по-прежнему находился в тюремной одиночке. Судили его только 2 сентября 1955 года — через два с половиной года после ареста. Военная коллегия Верховного суда СССР сочла, что преступления Василия Сталина — злоупотребления служебным положением и антисоветская агитация — «тянут» на 8 лет лишения свободы. С зачтением срока, проведенного со дня ареста в камере-одиночке.

Мы не располагаем сведениями о том, как он воспринял приговор суда и где отбывал наказание. Известно лишь, что время от времени осужденный генерал обращался со слезными письмами к тогдашнему советскому руководству, напоминал о прошлой дружбе власть предержащих с его родителями.

Одно из таких писем датировано 10 апреля 1958 года и адресовано Н. С. Хрущеву.

«Никита Сергеевич! — говорится в письме. — Сегодня слушал Вас по радио из дворца спорта, — и опять Вам пишу.

Знаю, что надоел, но что же мне делать, но что же мне делать, Никита Сергеевич?!

Душевная тоска и опустошенность доводит до страданий невыносимых.

Я смотрю на действительных врагов, — они легко переносят заключение, гордятся им.

Их стимул: «будущего лишения, ненависти», — дает им силы, легче и самое главное, проще переносить заключение.

Но какая у меня может быть ненависть и к кому? Сегодня я Вас слушал и вспоминал 30-е годы, которые Вы упоминали. Вспомнил, как мать возила меня на ткацкую фабрику, нас брала с собой на лекцию, на которой может быть и Вы были. Знаю, что вы знали друг друга по учебе, т. к. она много говорила о Вас.

Хорошо помню похороны, ибо они, как и смерть матери, врезались на всю жизнь в мою память. Помню Ваше выступление на похоронах матери, а фотографию Вашего выступления на Ново-Девичьем все время хранил (последний раз видел это фото у следователя в личных изъятых вещах) в семейном альбоме.

Все эти воспоминания нахлынули на меня сегодня, когда слушал Ваше простое до души доходящее выступление.

Бывают моменты, когда сливаешься с выступающим в одно единое целое. Такое ощущение было у меня сегодня, когда я слушал Вас. Буду откровенен до конца, Никита Сергеевич! Бывали и бывают моменты, когда и ругаю в душе Вас. Потому что невозможно не ругнуться, глядя на 4 стены и беспросветность своего положения со всеми этими зачетами, работой, содержанием и т. д. Ведь по всем законам 4 февраля 1958 года я должен был быть дома. Но, слушая Ваши выступления, а особенно сегодняшнее, вся злость пропадает и, кроме уважения и восхищения, ничего не остается. Ведь верно говорите и замечательно действуете! Нельзя не радоваться: за Вас, Родину и не восхищаться! Действительно, очевидно, не знающие Вас думали, что Вы способны испугаться поездки в Венгрию… Но, Никита Сергеевич, кто видел Вас под Калачем, когда была разбита Ваша автомашина и вообще положение было не из легких, — не может сомневаться в Вашей стойкости и личной отваге!

Хочется быть с Вами, помогать Вам! Хочется, чтобы Вы испытали меня в деле и поверили в меня! Вы, Никита Сергеевич, Вы сами, а не по докладам третьих лиц. Я изголодался по настоящей работе, Никита Сергеевич!

Но оглянешься… опять 4 стены, глазок и т. д. Берет злость, дикая злость, Никита Сергеевич, на того, кто Вам представил меня в таком виде, что Вы соглашаетесь, даже сверх срока, держать меня в тюрьме, ибо я «враг».

Ну, как мне убедить Вас в обратном?!

Уверяю Вас, я мог бы быть, действительно преданным Вам человеком, до конца! Потому что (это мое глубочайшее убеждение) мешает такому сближению и взаимопониманию, — не разность политических убеждений, ибо они одни; не обида и желание мстить за отца, — у меня этого в голове нет, — а Ваша неосведомленность о истине моих взглядов и помыслов о дальнейшей своей жизни.

Например, я считаю, что у отца адвокат сильнее меня, — партия! Вы, достаточно ясно, говорили по этому вопросу (я Вам писал) и мне лучше не сказать!

И вообще, я считаю, что все полезное для партии должно восприниматься, как полезное! Это я о Вас говорю, Никита Сергеевич! Потому что верю, что Вы пошли на борьбу с культом не с радостью, а в силу необходимости.

Так поступить — ради партии. Были и другие, — приспособленцы. Но это мелочь, а не люди. Были и враги принципиальной линии ХХ съезда. Многие вначале не поняли всей величины Ваших действий, всей Вашей принципиальности (а не кощунства) ради партии. Не осознали сразу, что так надо было поступить не от хорошей жизни, а во имя партии.

Это не была месть за что-то кому-то, а был большой политической значимости акт, — вызванный необходимостью, а не личным отношением!

Уверяю Вас, что я это понял!

Но тем больнее мне быть неверно понятым Вами и находиться не в числе Ваших ближайших помощников, а в числе «врагов» Ваших.

Поймите меня, Никита Сергеевич, и согласитесь, что мне невыносимо тяжело, не только физически, но и морально.

Разрубить этот «Гордиев узел» может только личная встреча, Никита Сергеевич!

В. Сталин 10.4.58 г.»

Не помогала и откровенная лесть, на которую шел именитый узник. Кремль был глух к мольбам из тюремной камеры.

Читал ли Н.С.Хрущев это послание? Читал. Никому не ведомо, какие чувства он при этом испытывал. Злорадство? Удовлетворенность? Если верна версия о том, что Сталин не пощадил его сына Леонида, прося за которого Хрущев едва ли не на коленях ползал перед Хозяином, то, наверное, можно допустить и чувство мести.

19 января 1959 года заключенный Сталин обратился с письмом, адресованным ЦК КПСС. Оно поступило с сопроводительной запиской тогдашнего председателя КГБ СССР Шелепина 22 января 1959 г. за № 170-ш. На документе пометка Г.Т.Шуйского, помощника Хрущева: «Доложено. Архив. Шуйский».

Что нового сообщает секретный узник?

«Центральному Комитету КПСС

Считаю своим долгом поделиться с Ц.К. некоторыми своими наблюдениями, касающимися к членам антипартийной группы: Маленкова, Молотова, Кагановича, Булганина и Шепилова.

С Молотовым и Кагановичем мне не приходилось работать, а эпизодические встречи не могут служить мерилом знания мною этих людей, Шепилова я вообще не знал.

Полностью присоединяюсь к выводам Ц. К. о этих людях, ибо Ц. К. лучше меня их знает. Другое дело Маленков и Булганин. С тем и другим мне приходилось встречаться по служебным вопросам и наблюдать их деятельность.

Булганин. Должен признаться, что до разоблачения на суде постыдной роли Булганина в мой адрес, — я был самого высокого мнения об этом человеке. Теперь я понял, что Булганин тоже, что и Маленков — карьерист, фарисей, только в 10 раз хитрее и скрытнее. Особое внимание обращает на себя выступление его на пленуме ЦК».

Сталин имел в виду покаянную речь Булганина, с которой он выступил на декабрьском (1958 г.) Пленуме ЦК КПСС. Булганин тогда сказал: когда в 1957 году активно развернулась антипартийная деятельность Маленкова, Кагановича, Молотова и Шепилова, он, Булганин присоединился к ним, поддержал их и стал их сторонником и соучастником. «Будучи тогда Председателем Совета Министров, — признался Булганин, — я оказался не только их соучастником, но и номинально их лидером. Антипартийная группа у меня в кабинете собиралась, сговаривалась о своей антипартийной фракционной работе».

«Создается впечатление, — продолжает Василий Сталин, — что он (Булганин. — Н. З.) чувствует за собой какую-то силу (?!) или считает партию настолько глупой, что позволяет себе слишком свободно каламбурить. Номинальный лидер…?! Нет, он собирался быть не номинальным лидером, как это видно из его же выступления! Номинальным же лидером (то есть пустышкой) он стал не по своей воле (ибо сие не от него зависело), а по воле партии. Выступление его не искреннее, а смесь фарисейства с трусостью.

Маленков. Об этом человеке стоит поговорить подробнее. С Маленковым, которому были поручены дела ВВС, мне пришлось сталкиваться часто: в 1941–1942 — 1943 и в 1945 г., когда ЦК отстранило его от шефства над ВВС и должности секретаря ЦК за обман ЦК. Мне доподлинно известно, что в так называемом Ленинградском деле Маленков видел возможность своего возвращения на пост секретаря ЦК и с этой целью создал дело, извратил действительность. Прямо говоря, на костях ленинградцев при помощи (очень активной) со стороны Берия, — опять занял пост секретаря ЦК. Вообще, если проследить за ходом карьеры Маленкова и Берия, то легко заметить, как они друг друга тянули и выручали. Вот довольно характерный факт их взаимного сотрудничества на заре их обоюдной карьеры еще до войны. Речь идет о С.Ф.Реденсе — одном из старейших чекистов-дзержинцев. Я его хорошо знал, ибо он являлся мужем сестры моей матери А.С.Аллилуевой. Когда Берия назначили в НКВД, Реденс был для него помехой на должности Нач. упр. НКВД Москвы, ибо Реденс знал Берия по работе в Закавказье с отрицательной стороны и был вхож к т. Сталину в любое время. Берия решил убрать Реденса с дороги. Когда Берия заговорил с т. Сталиным о необходимости ареста Реденса (я случайно был при этом разговоре), т. Сталин резко возразил Берия и казалось, что вопрос этот больше не поднимется. Но, как было не странно для меня, — Берия был поддержан Маленковым, Маленков сказал, что знает Реденса по работе в Москве и поддерживает мнение Берия о аресте. Сейчас я не помню, кем работал в то время Маленков, но, кажется, он имел отношение к кадрам партии, ибо хорошо помню слова т. Сталина: «Разберитесь тщательно в кадрах с товарищами в ЦК, — я не верю, что Реденс — враг». Как провел в ЦК этот разбор Маленков, я не знаю, но факт, что Реденса арестовали. После ареста Реденса по наушничеству Берия, вход в наш дом Анне Сергеевне был закрыт, но по ее просьбе я просил т. Сталина принять ее. Мне за это посредничество попало и было сказано: «Я не поверил Берия, что Реденс враг, но работники ЦК то же самое говорят. Принимать Анну Сергеевну я не буду, ибо ошибался в Реденсе. Больше не проси».

Такова история этого эпизода, который врезался мне в память, ибо дело шло о знакомом, уважаемом и близком человеке.

К тому же я видел и слышал, как т. Сталин защищал и отстаивал Реденса и как переживал свою ошибку (?!) доверия Реденсу. Вот, как Маленков и Берия обманывали т. Сталина и убирали с дороги честных людей. Таких фактов можно привести немало. Так подробно об этом я пишу не случайно. Вся система Берия и Маленкова была построена на принципе — не наш человек к т. Сталину не должен быть вхож. Создавалась некая изоляция, дабы любая информация к т. Сталину могла поступать только через них или контролироваться ими же.

Из-за молчания и нежелания портить взаимоотношения с Маленковым и Берия (многие члены Президиума ЦК того времени, конечно, могли разоблачить эту пару) чаще всего этот обман сходил с рук. Кто же пытался возражать Берия и Маленкову, убирался, дискредитировался или арестовывался.

Вот другой факт взаимной выручки, в 1945 г., когда на фактах ВВС было доказано, что Маленков лжец, доверие к нему было поколеблено, и он был освобожден от должности секретаря ЦК. Но из-за заступничества Берия — окончательное разоблачение Маленкова не удалось. Я ни в коей мере не сторонник умалять вину Шахурина и Новикова, этих холуев Маленкова, но их арест выручил Маленкова. Этим арестом Маленков как бы отошел на задний план и вывернулся, свалив все на этих людей, отведя вину от себя. В 1953 году, реабилитируя Шахурина и Новикова, Маленков полностью предал это дело забвению — извратив суть дела и выставив всю эту группу (и самого себя) как невинно пострадавших. Это гнусная ложь! Маленков был наказан верно, но недостаточно.

Странно, что Серов, знавший это дело, на следствии взвалил на меня вину в желании дискредитировать честного Маленкова…?! Хороша честность! Эта хитрая комбинация (в 1945 г.) снятия основной вины с Маленкова — арестом с шумом и треском была тонко разыграна Берия и Меркуловым. Таким образом Берия и компания выручили Маленкова. Все же Маленков вынужден был притихнуть. К тому же бороться с Ждановым ни Маленков, ни Берия не решались. Ибо Жданов пользовался абсолютным доверием и был безгранично уважаем. После смерти Жданова дело изменилось. Маленков опять начал набирать силу и, как я уже выше указывал, на костях ленинградцев опять стал секретарем ЦК. После партийной конференции Москвы, когда Попов вел себя возмутительно (будучи делегатом конференции и членом МГК, я рассказывал т. Сталину о многих фокусах Попова) т. Сталин сделал серьезное замечание Маленкову: «Как же так, в одном городе — рядом и не видите…?!» Маленков обрушился на меня, но меня поддержал Поскребышев, и Маленков умолк.

Тогда же т. Сталин сказал: «Надо обязательно усилить ЦК твердым и честным человеком». Через непродолжительное время мы (москвичи) увидели секретарем МК Н.С.Хрущева, а ЦК получил твердого и честного секретаря ЦК. Из всего этого видно, что т. Сталин уже перестал безгранично верить Маленкову, но до полного разоблачения этого человека не дожил.

Маленков и Берия — одно целое. Поэтому, говоря о Маленкове, нельзя не упомянуть и о Берия. Примерно в этот же период времени (подробности знает т. Игнатьев, бывший в то время мин. гос. без.) мною было передано письмо т. Сталину о неполадках (а вернее безобразиях) в Грузии. В этом письме был прозрачный намек на роль Берия в этих неполадках. Дело дошло до того, что т. Сталин решил сам поехать в Грузию и присмотреться — и поехал (причем Берия хотел ехать вместе с т. Сталиным, но ему было в этом категорически отказано), но на этот раз Маленков выручил Берия. Он прилетел в Боржоми и свел все не к тщательному разбору, а к снятию Чарквиани, чем и замял дело, которое повело бы к разоблачению Берия. Все это факты и их легко проверить. Вмешательства в грузинские дела Берия мне простить не мог, а Маленков за дела ВВС и МГБ, Попов полностью был солидарен с Берия — отсюда и их месть мне. Ибо т. Сталин начал проверять как Берия, так и Маленкова. Смерть т. Сталина на время спасла Маленкова и Берия от разоблачения, но разоблачение должно было наступить и оно наступило. Таковы далеко не полные некоторые наблюдения за поведением Маленкова как коммуниста и государственного деятеля. Ложь, обман, карьеризм и опять ложь его конь.

Еще раз подчеркиваю, что Маленков был единым целым с Берия. Берусь это доказать, где угодно. Еще несколько слов о Берия. Т. Сталину я называл его (причем при самом Берия): подлецом, лжецом, лицемером и т. д. — то есть доказывал, что он морально нечестный человек-карьерист. Для выражения политического недоверия у меня не было фактов — я этого не заявлял и не предполагал. Но в связи с разоблачением Берия как врага народа, мне кажется, надо в новом свете взглянуть на людей, бывших его друзьями, и на людей, которым он доверял. Конечно, не верно всех работавших с Берия лишать доверия, но людей с грешками, которых Берия брал под свое крылышко, защищал от ЦК и лелеял, — надо тщательнее проверять. Ибо вряд ли выгодно было врагу защищать от ЦК не верных ему людей и скрывать их грешки и грехи от партии. Известно также, что именно на грешках чаще всего ведется вербовка. Для примера можно назвать историю с Жигаревым из ВВС. Я не могу сказать, что Жигарев враг — я этого не утверждаю, но история стоит того, чтобы ее подробно описать. Мне приписывают (Серов), что я имел отношение к снятию Жигарева в 1942 г. Это не верно! Меня в это время в Москве не было, и причины снятия Жигарева я узнал от Власика и Поскребышева. Вот что они рассказывали: Жигарев совершенно пьяный явился на вызов в ГКО к т. Сталину и был снят с работы за пьянство в боевое время. Из ГКО он был доставлен в кабинет Берия. (Серов был в то время зам. Берия и членом военного совета ВВС, он не мог этого не знать и его обвинения в мой адрес, что я причина снятия, как он выразился при генеральном прокуроре Руденко: «хорошего и честного Жигарева» просто не понятно) и ему грозила очень серьезная кара. Но усилиями Берия он был освобожден по собственной просьбе (?!) и направлен на ДВК (ДВК — Дальневосточный край. — Н. З.). Характерно, что хозяином (?) ДВК в это время был Гоглидзе. К нему-то и направил Берия Жигарева… О чем говорили Берия и Жигарев, неизвестно. Но известно, что с этого времени Жигарев стал пользоваться неограниченным доверием Берия и стал близким другом Гоглидзе.

Назначение Жигарева вновь на пост Главкома ВВС в 1950 г. было для меня, как и для всех ВВС — полнейшей неожиданностью. Мне приписывают инициативу этого назначения, видимо, потому, что я первый об этом сообщил Василевскому — министру обороны того времени. Вот как было дело. Т. Сталин отдыхал в Сочи, и я был там в это время, но на другой даче. Ночью меня вызвал т. Сталин и спросил: «Знаешь, где отдыхает Жигарев?» — «Да, знаю, — ответил я, — в санатории М.О. — Фабрициус». — «Поезжай и привези его сюда!» Я поехал и привез, не зная, в чем дело. Входим. «Справитесь с должностью Главкома ВВС?» — спросил т. Сталин у Жигарева.

«Да», — ответил Жигарев.

Мне было сказано: «Иди, отдыхай». А Жигарев остался у т. Сталина. Уйдя, я, ошарашенный такой новостью (ибо кроме хорошего о Вершинине ничего не мог сказать и слышал от т. Сталина о Вершинине тоже только положительные отзывы), спросил у чекистов: не знаете, в чем дело? Нет, не знаем. А с кем-нибудь говорил т. Сталин перед посылкой меня за Жигаревым? Да, говорил по ВЧ с Берия. Вот все, что я мог узнать.

Рано утром я улетел в Москву и доложил об этом Василевскому. А только через 2 дня этот вопрос был поставлен в повестку заседания Сов. Министров. Вот почему меня, как первого вестника, посчитали инициатором этого назначения. И только в Москве после приезда т. Сталина из Сочи я в разговоре с ним узнал, что это назначение рекомендовал Берия. Характерно, что это второе назначение, рекомендованное Берия, почти в одно и то же время. Первое было — Кузнецов — вновь назначенный на пост главкома Военно-Морского Флота. И тоже с Д.В.К. и тоже друг Гоглидзе по Д.В.К. и тоже со старыми грехами и грешками. Глядя на Берия в новом свете, — как на врага народа, — эти рекомендации принимают новую окраску. Непонятно, почему член ЦК Серов извращает факт снятия Жигарева в 1942 г. и факт приближения Жигарева и Берия, излагая эти факты в более благоприятном для Жигарева — тоже члена ЦК — виде. Как было дело, так и говорить надо, а не фантазировать. Этого же Жигарева слишком уважал Маленков. Дело, может быть, и не в Жигареве, а в том, что очень странна любовь Маленкова именно к тем людям, которым доверял Берия. И это не единичный случай, а система Маленкова, — опираться на людей Берии.

В 1956 — 57–58 годах, несмотря на десятки заявлений в адрес Серова с просьбой выслушать (причем в заявлениях прямо говорилось, что дело идет не обо мне, а о Маленкове, Берия и их людях) выслушать меня не захотели. Сейчас, когда до ХХI съезда остались считанные дни, а вызова не видно, я решил обратиться прямо в ЦК. Ибо, быть может, кое-что из написанного окажет помощь в полном разоблачении Маленкова и его прихвостней. Это, конечно, далеко не все, что можно было бы написать, но я лимитирован даже в бумаге.

Член КПСС с 1938 г. В. Сталин, 19 января 1959 г.

Р. S. Позволю себе написать несколько слов общего порядка о этой антипартийной группе в связи с преодолением культа личности т. Сталина.

Очень характерно поведение этой группы в период борьбы с культом личности. Если на первом этапе, когда представлялась возможность все свалить на покойника, они ратовали (с недовольством для вида) за решения ХХ съезда, дабы отвести удар от себя, то когда развернувшаяся критика ошибок (и преступлений) дошла и до живых, — они стали болтать о кощунстве и под видом защиты Сталина — пытались сорвать критику ошибок, ибо тряслись за свою шкуру.

Двойные подлецы! Сначала все свалили на Сталина, а потом, кощунственно прикрываясь любовью (?!) к Сталину (вот это действительно кощунство!) хотели сорвать свое разоблачение, не стесняясь обманывать партию и народ, — и в первом и во втором случае. Якобы защищая Сталина от нападок Хрущева — повели борьбу с Хрущевым, — основной задачей, однако, имея свое собственное спасение от полного разоблачения, а, отнюдь не думая о Сталине, ибо использовали это уважаемое имя как фиговый листок, для скрытия своей отвратительнейшей действительности. Плохо то, что многие, не поняв истинных побуждений этой группы, — клюнули на эту приманку. Это величайшая несправедливость и ее надо пресечь! Надо открыть глаза партии и народу на эту двойную игру! Надо ясно и твердо объяснить, что нет и не может быть ничего общего между этими подлецами и человеком, отдавшим всю свою жизнь делу партии и прогрессу Родины. Надо твердо и ясно сказать, что Хрущев ни в каком кощунстве не участвовал! Что Хрущев боролся за прогресс Родины, и является вождем нашего движения вперед — чему отдал всю свою жизнь Сталин — тогда, как эта группа именно кощунствовала и ради спасения своей шкуры шла на все, даже на отрицание истины нашего движения вперед.

Нанесением вреда Родине, тормозом нашего движения вперед, обманом, интриганством и кощунством — вот чем характерна и пропитана вся деятельность этой группы!

Позволю себе пожелать всяческого успеха ХХI съезду Коммунистической партии Советского Союза.

Член КПСС с 1938 г. В. Сталин. 19 января 1959 г.».

Досрочное освобождение

Пятого января 1960 года председатель Комитета государственной безопасности СССР Шелепин и генеральный прокурор страны Руденко обратились в ЦК КПСС с запиской, помеченной грифом «Совершенно секретно».

«2 сентября 1955 года, — сказано в этом документе, — Военной коллегией Верховного суда СССР осужден к 8 годам лишения свободы Сталин Василий Иосифович за злоупотребления служебным положением и антисоветскую агитацию (ст. ст. 193-17 «б» и 58–10 ч. 1 УК РСФСР).

Сталин В. И. признан виновным в том, что, будучи командующим ВВС Московского военного округа с января 1948 по август 1952 года, преступно халатно относился к исполнению служебных обязанностей, систематически пьянствовал, злоупотреблял своим служебным положением, разбазаривал государственные средства и материальные ценности.

Кроме того, Военная коллегия в приговоре указала, что он проявлял недовольство проводимыми партией и правительством мероприятиями о реорганизации государственного аппарата, изданием Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии» и высказывал намерения сделать иностранным корреспондентам заявление, направленное на дискредитацию руководителей партии и правительства.

Сталин В. И. содержится в заключении 6 лет 8 месяцев. За этот период времени администрацией мест лишения свободы характеризуется положительно.

В настоящее время он имеет ряд серьезных заболеваний (заболевание сердца, желудка, сосудов ног и другие недуги).

Учитывая вышеизложенное, просим ЦК КПСС рассмотреть следующие предложения:

применить к Сталину В. И. частную амнистию, освободить его от дальнейшего отбывания наказания и снять судимость;

поручить Моссовету предоставить Сталину В. И. в г. Москве трехкомнатную квартиру;

поручить Министерству обороны СССР назначить Сталину пенсию в соответствии с законом, предоставить ему путевку в санаторий сроком на 3 месяца и возвратить изъятое при аресте лично принадлежащее ему имущество;

выдать Сталину В. И. 30 тысяч рублей в качестве единовременного пособия».

На свободе

Девятого апреля 1960 года Василия Сталина вызвали в Кремль, к Ворошилову. Климент Ефремович занимал тогда пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

За маленьким столиком в углу сидели двое — Л.Щербаков и М.Морозов. Помощники Ворошилова вели протокольную запись беседы своего шефа с проштрафившимся сыном недавнего диктатора.

«К. Е. Ворошилов. Ну, рассказывай, Василий, как дела, как ты живешь?

В. И. Сталин. Плохо, Климент Ефремович, работать надо, прошу помочь, иначе без работы пропаду.

К. Е. Ворошилов. Я тебя знаю со дня, когда ты появился на свет, приходилось нянчить тебя. И я желаю тебе только добра. Но сейчас буду говорить тебе неприятные, плохие вещи.

В. И. Сталин. Слушаю.

К. Е. Ворошилов. Конечно, тебе дадут работу, однако прежде всего ты должен стать другим человеком. Ты еще молодой, а вон какая у тебя лысина, у отца твоего не было, хотя он дожил до 74 лет. Все это потому, что ты ведешь слишком бурную жизнь, живешь не так, как нужно.

То, что с тобой произошло, не должно больше повторяться. У нас социалистическое государство, мы строим коммунизм, боремся за каждого человека. Ты носишь фамилию великого человека, ты его сын, и не должен это забывать. Ради его памяти тебе иначе надо жить. Ты не ожидал этого разговора?

В. И. Сталин. Ожидал, думал об этом.

К. Е. Ворошилов. Помнишь, когда твой отец был безнадежно болен, а ты ходил пьяный по коридору. Я тебе говорил: брось пить, отбрось всякие нехорошие мысли. А потом ты стал пить еще больше.

Как было горько видеть, когда Сталин не раз сожалел, что ты не умеешь себя вести.

Сейчас вопрос так стоит: или тебя надо лечить, если ты не в состоянии сам начать новую жизнь, или ты соберешь свои моральные силы, возьмешь себя в руки, и будешь вести себя как следует.

В. И. Сталин. Я вас понимаю, Климент Ефремович. Вы во всем правы. Полностью с вами согласен, мне надо исправляться, но для этого надо работать.

К. Е. Ворошилов. Это не проблема. Работу дадут. Но надо понимать, что ты находишься до некоторой степени на особом положении. Я бы на твоем месте изменил фамилию.

Прямо тебе скажу. К тебе всякая сволочь лезет. Недавно ты отдыхал с дочерью в Кисловодске, и как ты там себя вел? Безобразно. Об этом нам все известно, и мы не имеем права об этом не знать.

В. И. Сталин. Я понимаю.

К. Е. Ворошилов. К тебе потянулась всякая дрянь. Ты мог бы занять себя чем-нибудь полезным, читал бы хоть книги, писал бы что-нибудь. А ты вместо отдыха устраиваешь встречи со всякими сомнительными людьми, подхалимы тебя восхваляют. Имей в виду, эта братва тебя толкнет в какую-нибудь яму. Почему эти люди не помогут тебе встать на правильную дорогу?

Вот у нас есть письмо, написанное на имя Н.С.Хрущева. Он сказал: будет у тебя Василий — прочитай ему».

К.Е.Ворошилов читает письмо полковника запаса Тимофеева на имя Н.С.Хрущева о поведении В.И.Сталина в кисловодском санатории Министерства обороны.

Во время чтения, там, где в письме говорится, что В.И.Сталин пьянствует и устраивает у себя в люксе оргии, В.И.Сталин говорит:

— Тимофеев сволочь. Подлец он. Такие люди и хорошее могут изобразить плохим.

— Я не согласен, что Тимофеев сволочь, — возразил Ворошилов. — Он член партии с 1914 года. Ему жаль тебя, и он хочет помочь. Понятно, тебе это не нравится, а он говорит то, что было. Ты продолжаешь пить. От тебя и сейчас пахнет водкой. Я в своей жизни насмотрелся на алкоголиков и знаю, что это такое. Если ты подвержен этому пороку, ты лишен объективности. Поэтому ты должен понять, что Тимофееву жаль тебя.

— Он писатель, книги пишет, — оправдывался Сталин.

Дальнейший ход беседы тщательно фиксировался помощниками Ворошилова, которые, как видно из стенограммы, не обходили острых углов:

«К. Е. Ворошилов. Значит, он тебя лучше видит, чем другие.

В. И. Сталин. Он дал мне свою рукопись на рецензию, я прочитал и сказал, что книга дерьмо.

К. Е. Ворошилов. Ты и обозлен на него. Но дело не в этом, надо вести себя как полагается.

В. И. Сталин. Я прошу, дайте мне работу.

К. Е. Ворошилов. Работу дадут. Не в этом дело. Ты должен перестроить свою жизнь. Надо взять себя в руки и категорически прекратить пить. И это только от тебя зависит. Работу тебе дадут, но ты должен подготовить себя к этой работе, какая бы она ни была. Если ты этого не сделаешь, то тебя может постигнуть прежняя участь. У нас государство, а не лавочка, и нельзя терпеть, когда вокруг тебя околачивается всякая сволочь. Об этом к нам, кроме письма Тимофеева, поступают и другие сообщения.

В. И. Сталин. Прошу зачитать».

Ворошилов зачитывает донесение заместителя начальника Главного военно-медицинского управления по политической части генерала Лайок. Во время чтения В.И.Сталин возмущенно пожимает плечами.

«К. Е. Ворошилов. Напрасно ты возмущаешься. Люди не могут молчать, когда ты ведешь себя безобразно. Они отвечают за порядок в санатории, а значит, и за твое поведение и, если хочешь, за твою жизнь.

В. И. Сталин. Да, я выпивал, но до утра не пропадал, ездил в Минеральные Воды и вернулся в этот же день около полуночи. Я вас понимаю, Климент Ефремович. Знаю ваше доброе ко мне отношение. После смерти отца считаю вас вторым своим отцом.

К. Е. Ворошилов. Но ты своего отца не слушался. Сколько раз он нам жаловался, когда ты еще учился в школе.

В. И. Сталин. Людям, которые пишут эти бумажки, делать, видимо, нечего. Пусть правду пишут, а здесь сплошная ложь.

К. Е. Ворошилов. А что здесь неправда? Ты не отмахивайся. Пишут правду. В тюрьму ты был посажен не так просто, а по делам. Теперь выпущен — надо ценить это. Вести себя как следует.

Вот твоя сестра Светлана живет, как полагается и на нее никаких сигналов нет. Она любит тебя. А ты ведешь себя неправильно. Если наберешься сил, энергии, то можешь исправиться.

В. И. Сталин. Спасибо, Климент Ефремович.

К. Е. Ворошилов. Ты не согласен, вижу?

В. И. Сталин. Нет, почему же? Но такие слова, конечно, не радуют.

К. Е. Ворошилов. Дочь Надя, находившаяся с тобой в санатории, — от какой жены?

В. И. Сталин. От Галины — первой жены.

К. Е. Ворошилов. Как же тебе не стыдно в присутствии 16-летней дочери устраивать пьянки?

Ты можешь махать руками и возмущаться, но, прочитав эти письма, мы все, члены Президиума, им поверили.

В. И. Сталин. Это и плохо.

К. Е. Ворошилов. Ты вышел из тюрьмы. Теперь ты на свободе, тебе помогают найти свое место в нашем обществе. Ты должен оценить это по достоинству.

Повторяю, ты необъективен к своим поступкам. Ты должен об этом хорошо подумать.

Имей в виду, в компании с тобой могут быть и провокаторы, и люди, подосланные нашими врагами.

Сестра твоя ведет себя правильно, хорошо, к ней никто не придерется. Она считает тебя неплохим человеком. Она прямо говорит — во всем виновата проклятая водка.

Повторяю, ты неправильно себя ведешь, за тебя душа болит. Наберись сил и возьми себя в руки.

В. И. Сталин. Спасибо, Климент Ефремович.

К. Е. Ворошилов. Ты должен твердо заверить, что больше такие безобразия не повторятся. Ты даешь мне слово?

В. И. Сталин. Что говорить. Надо делать. Я докажу делом.

К. Е. Ворошилов. Прежде чем начать работать, надо покончить со всем тем, что тебе мешает жить и работать. Если ты не заверишь нас, что будешь вести себя хорошо, то работы не дадим.

В. И. Сталин. Хочу просить вас помочь мне встретиться с Никитой Сергеевичем.

К. Е. Ворошилов. Я обещаю помочь, но Никита Сергеевич сейчас в отъезде.

В. И. Сталин. Куда он уехал?

К. Е. Ворошилов. На юг.

В. И. Сталин. Я бы мог поехать к нему?

К. Е. Ворошилов. Не следует этого делать. Он недели через три вернется.

В. И. Сталин. Сегодня я был у Малиновского, просил у него работу, но он сказал, что без Никиты Сергеевича решить этого вопроса не может.

Вы разрешите мне, Климент Ефремович, к вам изредка приезжать?

К. Е. Ворошилов. Не возражаю, если будешь приезжать трезвый.

В. И. Сталин. Если приеду трезвый — пустите, пьяный — выгоните. Я сейчас одинок, не с кем посоветоваться.

К. Е. Ворошилов. Какую ты хочешь работу?

В. И. Сталин. Любую. Тяжело сидеть без дела. Выпрашивать неудобно, какую дадут.

К. Е. Ворошилов. Если министр обороны не может, придется подождать. Еще раз говорю тебе — немедленно брось водку.

В. И. Сталин. Не такой уж я отпетый пьяница, больше создали славу. Пойду работать, и все встанет на свое место, исправлюсь.

К. Е. Ворошилов. И надо, у тебя есть сила воли, исправляйся. А из твоих слов выходит, пока не работаешь, можно выпивать. Возьми себя в руки.

В. И. Сталин. Будет сделано, Климент Ефремович.

К. Е. Ворошилов. Как живет сестра? Ты с ней встречаешься?

В. И. Сталин. Не знаю, я у нее не бываю.

К. Е. Ворошилов. Почему? Она любит тебя.

В. И. Сталин (с раздражением). Дочь, которая отказалась от отца, мне не сестра. Я никогда не отказывался и не откажусь от отца. Ничего общего у меня с ней не будет.

К. Е. Ворошилов. Это неправильно. Она не отказывается от всего хорошего, что сделал отец. Но в последние годы у твоего отца были большие странности, его окружали сволочи, вроде Берия. Было же так, когда он спрашивал меня, как мои дела с англичанами, называл же он меня английским шпионом. Тысячи других невинных людей были расстреляны.

В. И. Сталин. Какая низость!

К. Е. Ворошилов. Это все мерзости Берия, ему поддакивали Маленков и Каганович. Я лишь потому уцелел, что он знал меня по фронту со времени гражданской войны. Мы жили в Царицыне рядом — он с твоей матерью, тогда невестой, я с Екатериной Давыдовной и Петей. Он знал меня по делам. Когда на меня наговаривали мерзость, он гнал ее от себя, зная, что я не способен на это. Но меня могли и убить, как убили многих. Эта сволочь, окружавшая Сталина, определяла многое.

Никто не отказывается от хорошего, что сделал твой отец. Но было много и нехорошего. У меня при И.В.Сталине не раз дело доходило с Берия и Молотовым чуть ли не до драки.

И ты не прав, когда говоришь, что Светлана отказывается от отца. Он любил ее. Но ты не можешь сказать, что ее отец был во всем прав. Не будем об этом говорить. Светлана очень хороший человек.

В. И. Сталин. Дай ей бог здоровья, желаю ей добра.

К. Е. Ворошилов. Мы строим коммунистическое общество, авторитет которого и внутри страны, и за рубежом исключительно велик. И каждый советский человек должен беречь этот авторитет. Ты не просто гражданин, ты сын великого человека вчерашнего дня, да, повторяю, вчерашнего дня. Ты должен быть человеком, который активно работает, идет в ногу со всей страной в нашем обществе. Мы должны бороться за наши идеалы, за нашу страну. А кто вертит хвостом, тот не гражданин.

В. И. Сталин. А какое ко мне имеет отношение «вертеть хвостом»?

К. Е. Ворошилов. Ты не вертишь, но почему к тебе лезут подозрительные люди, где гарантия, что они не подосланы врагами, зачем они тебе?

В. И. Сталин. Ко мне, действительно, много народа ходит. Вы правы, по лбу не узнаешь, кто хороший, а кто плохой.

К. Е. Ворошилов. В том-то и дело. Почему эти люди тебе сочувствуют, тебе поддакивают?

В. И. Сталин. Приходит много народа, во всех не разберешься.

К. Е. Ворошилов. Среди них есть сволочь, и болтуны и, возможно, связанные с заграничными учреждениями. Твое имя враги могут использовать за рубежом в ущерб интересам нашей страны.

В. И. Сталин. Я все это понимаю. Но я тут не виноват.

К. Е. Ворошилов. Гони прочь всех шептунов и включайся в общее дело советского народа.

В. И. Сталин. Хочу помогать, работать вместе со всеми. Других помыслов у меня нет.

К. Е. Ворошилов. Я доложу о нашем разговоре ЦК и Никите Сергеевичу.

В. И. Сталин. А этот Тимофеев, письмо которого вы мне прочитали, ругал Никиту Сергеевича и Аджубея. Я его за это изматерил и на проекте его книги, которую он дал мне на отзыв, я написал, что это такое дерьмо, которое выпускать нельзя.

К. Е. Ворошилов. Ты с ним разговаривал?

В. И. Сталин. Раз пять разговаривал. Он пишет книгу очерков о штурмовиках. Во время одного из разговоров он ругал Аджубея за то, что тот, будучи редактором «Комсомольской правды», а затем «Известий», не напечатал два его очерка. Он говорит: не имей сто друзей, а имей Аджубея. Тимофеев, видимо, считает, что я к Никите Сергеевичу должен плохо относиться, а я, кроме благодарности, к нему ничего не имею. Я был у Никиты Сергеевича, он хорошо меня принял, много сделал для меня, я благодарен ему. И когда кое-кто о нем говорит глупости, я им даю резкий отпор.

К. Е. Ворошилов. То, что ты говоришь сейчас, подтверждает мои слова. Прекрати встречи с подобными людьми. Ты сболтнешь что-нибудь в пьяном виде, они переврут, добавят, преувеличат, и для тебя это может кончиться большими неприятностями.

В. И. Сталин. Полностью согласен с вашими словами, Климент Ефремович. Я убежден, что вы меня любите и желаете только добра.

К. Е. Ворошилов. Люблю и хочу, чтобы ты жил другой, хорошей жизнью. Помирись с сестрой.

В. И. Сталин. Я постарше ее, и первым к ней не пойду. Придет — приму хорошо.

К. Е. Ворошилов. Ты давно с ней не встречался?

В. И. Сталин. За семь лет она ко мне ни разу не приехала. Я это ей не прощу.

К. Е. Ворошилов. Светлана много раз говорила тебе, чтобы не пил.

В. И. Сталин. Никогда она мне этого не говорила. Она странная, у нее тяжелый характер, но я ее всегда поддерживал. Случись с ней, что случилось со мной, я бы все пороги обил. Не могла приехать, когда я сидел во Владимире, хотя бы на 15 минут, дети приезжали.

К. Е. Ворошилов. Вижу, многого ты не понимаешь. Попал ты в свое время в канаву и, если не возьмешь себя в руки, опять соскользнешь с правильной дороги, на которую тебя вывели.

В. И. Сталин. Я буду отвечать не словами, а делами.

К. Е. Ворошилов. Не пей с сегодняшнего дня. Дай слово.

В. И. Сталин. Я врать не умею. Возьмите надо мной шефство, а я вас не подведу.

К. Е. Ворошилов. Вернется Никита Сергеевич, поговорим с ним, попрошу его принять тебя.

В. И. Сталин. Пока нет Никиты Сергеевича, может быть, уехать куда-нибудь отдыхать? Он дал мне путевки на четыре месяца, а я использовал только один месяц.

К. Е. Ворошилов. Я не уполномочен руководить тобой.

В. И. Сталин. Я вам бесконечно благодарен, дорогой Климент Ефремович, за эту беседу. Мое единственное желание как можно скорее получить работу».

Возвращение в камеру

Седьмого апреля 1961 года Генеральный прокурор СССР Руденко и председатель Комитета госбезопасности Шелепин направили в ЦК КПСС под грифом «Совершенно секретно» записку следующего содержания:

«28 апреля 1961 года подлежит освобождению из тюрьмы в связи с отбытием срока наказания Сталин В. И.

За период пребывания в местах заключения В.И.Сталин не исправился, ведет себя вызывающе, злобно, требует для себя особых привилегий, которыми он пользовался при жизни отца.

На предложение, сделанное ему о том, чтобы после освобождения из тюрьмы выехать на постоянное жительство в гг. Казань или Куйбышев, Сталин В. И. заявил, что добровольно из Москвы он никуда не поедет.

На предложение о смене фамилии, он также категорически отказался и заявил, что если ему не будут созданы соответствующие условия (дача, квартира, пенсия и т. д.), то он «молчать не будет, а станет всем говорить о том, что осудили его в свое время необоснованно и что в отношении его чинится произвол». В неоднократных беседах с ним он постоянно подчеркивал, что по выходе из тюрьмы будет добиваться приема у товарища Н. С.Хрущева и у других членов Президиума ЦК КПСС, а также писать письма и заявления в различные инстанции. При этом он высказал мысль о том, что, возможно, снова обратится в китайское посольство с просьбой отправить его в Китай, где он будет лечиться и работать.

Прокуратура СССР и Комитет госбезопасности убеждены, что Сталин В. И., выйдя на свободу, будет снова вести себя по-прежнему неправильно.

В связи с этим считаем целесообразным Постановлением Президиума Верховного Совета СССР, в порядке исключения из действующего законодательства, направить В.И.Сталина после отбытия наказания в ссылку сроком на 5 лет в г. Казань (в этот город запрещен въезд иностранцам). В случае самовольного выезда из указанного места, согласно закону, он может быть привлечен к уголовной ответственности. В гор. Казани предоставить ему отдельную однокомнатную квартиру.

По заключению врачей состояние здоровья В.И.Сталина плохое, и он нуждается в длительном лечении и пенсионном обеспечении. Как прослужившему в армии более 25 лет в льготном исчислении В.И.Сталину была назначена пенсия в размере 300 рублей (новыми деньгами). Однако, учитывая, что он своими действиями дискредитировал высокое звание советского генерала, предлагается установить для него по линии Министерства обороны СССР пенсию в размере 150 рублей в месяц.

По улучшении состояния здоровья его можно было бы трудоустроить на одном из авиационных заводов гор. Казани.

Считаем также целесообразным при выдаче В.И.Сталину паспорта указать другую фамилию. Перед освобождением из заключения тт. Руденко и Шелепину провести с ним соответствующую беседу».

Финал

«19 марта 1962 г.

Совершенно секретно

Товарищу ХРУЩЕВУ Н. С.

Комитет госбезопасности при Совете Министров СССР докладывает, что 19 марта 1962 года в 13 часов в г. Казани скончался ДЖУГАШВИЛИ (СТАЛИН) Василий Иосифович.

По предварительным данным, причиной смерти явилось злоупотребление алкоголем. ДЖУГАШВИЛИ В. И., несмотря на неоднократные предупреждения врачей, систематически пьянствовал.

Считаем целесообразным похоронить ДЖУГАШВИЛИ В. И. в г. Казани без воинских почестей. О смерти ДЖУГАШВИЛИ В. И. сообщить его ближайшим родственникам.

Просим согласия.

Председатель

Комитета госбезопасности В. СЕМИЧАСТНЫЙ»

Как умер кремлевский принц? После попойки, не приходя сутки в сознание. Вскрытие обнаружило полнейшее разрушение организма алкоголем.

Приехавшие на похороны родственники из Москвы и других городов с удивлением смотрели на молодую женщину, уверенно распоряжавшуюся на печальном мероприятии. Это была медсестра Маша, незадолго до кончины Василия Сталина зарегистрировавшая с ним брак. Маша не хотела подпускать к гробу Василия детей от его трех браков.

На надгробном памятнике генералу В. И. Сталину в Казани надпись «Единственному от М. Джугашвили» сделана его последней женой медсестрой Машей.

Так закончил я в 1995 году казавшееся мне самостоятельным произведением житие генерала Василия Сталина, и ошибся. Не медсестра Маша поставила ему памятник. А казавшееся отдельным произведением житие кремлевского принца стало первой главой большой книги, полной таинственных историй, связанных между собой не только одним историческим периодом, но и взаимообусловленностью событий.

Однако, прежде чем перейти ко второй части этой истории, коснусь судьбы Якова, сводного брата Василия. Яков Джкгашвили был всего лишь старшим лейтенантом, но — сыном генералиссимуса!

Глава 2

Секретный орден Якова Джугашвили

«Я солдат на маршалов не меняю», — произносит Сталин в киноэпопее «Освобождение» неожиданные для тогдашнего зрителя слова, и с легкой руки создателей фильма эта фраза становится крылатой.

Слова неожиданны потому, что речь идет о собственном сыне Верховного Главнокомандующего, которого предлагают обменять на попавшего в советский плен германского фельдмаршала Паулюса. Сталин решительно отклоняет предложение, что у одних вызывает восхищение (вот это поступок!), у других, наоборот, осуждение (даже собственный сын ему не дорог?).

Почему Сталин поступил именно так, а не иначе? Его поведение носило показной характер? Произносил ли он в действительности свою знаменитую фразу? И вообще, что произошло с Яковом в плену? После войны его видели то в Италии, то в Латинской Америке… Утверждают, что он натурализовался в Ираке, и Саддам Хусейн — его сын…

«Ваш сын в плену…»

Существует несколько версий о том, как Сталин впервые узнал о пленении старшего сына.

Одним из первых в советской печати отважный прорыв в дотоле запретную тему совершил известный военный писатель Иван Стаднюк, чей роман «Война» пользовался шумным успехом в семидесятые годы. В третьей книге романа, законченной в 1980 году, писатель вводит в ткань повествования персонаж старшего лейтенанта Якова Джугашвили.

Романисту эта сцена видится так. В день, когда Сталин решил, что пост наркома обороны следует занять ему самому, а Тимошенко переместить на командование Западным направлением, в кабинете у него находились Молотов и Калинин. Вошедший Поскребышев доложил о приезде Мехлиса. Начальник ГлавПУРа был непривычно мрачным и даже бледным.

— Товарищ Сталин, — сказал он, опасливо приблизившись к вождю, — я обязан сообщить вам об очень неприятном для всех нас политдонесении с Западного фронта…

— Докладывайте, — сказал Сталин.

И Мехлис доложил:

— Начальник политуправления Западного фронта сообщает, что, по всей вероятности, ваш сын, Яков Иосифович, попал к немцам в плен…

За окном кремлевского кабинета гремели раскаты грома, хлестнул ливень. Со стороны могло показаться, что Сталин не расслышал слов армейского комиссара.

— Точных подтверждений политуправление не имеет, — мучительно продолжал Мехлис, — но делается все возможное…

Сталин и сейчас даже не пошевельнулся, ибо заранее знал, с чем пожаловал к нему Мехлис. Молотов и Калинин, оглушенные дурной вестью, сочувственно и с болью смотрели на отвернувшегося к окну Сталина, не в силах понять, расслышал он в шуме ливня слова армейского комиссара или нет. А Мехлис, растерянно оглянувшись на них, заговорил вновь:

— Особый отдел фронта и специально созданная группа политуправленцев принимают все меры, чтобы или выяснить истину, или, если Яков Иосифович не у немцев, разыскать его, живого или мертвого…

Сталин продолжал молчать, будто не в силах оторваться от зрелища разбушевавшейся грозы.

— Коба, ты что, не слышишь?! — возвысив голос, взволнованно спросил Молотов. — Немцы схватили Яшу!..

Сталин медленно, будто тело ему плохо подчинялось, отвернулся от окна и посмотрел на Молотова пасмурным и каким-то затравленным взглядом. Затем неторопливо направился к своему столу, сел в кресло и спокойно, со скрытой укоризной сказал:

— Сталин не глухой… Мне уже известно о пленении старшего лейтенанта Якова Джугашвили. Сейчас его допрашивают в ставке фельдмаршала Клюге.

У Мехлиса от этих слов перехватило дыхание и словно пол качнулся под ногами. Он хорошо знал, что слухи о пленении сына Сталина пока держались в строгом секрете. Кто же сообщил Сталину?

Сюжетная интрига этой сцены построена таким образом, что читателям романа уже известно об осведомленности Сталина относительно пленения сына. За несколько страниц — до описания доклада Мехлиса — приводится эпизод, объясняющий, откуда Сталин узнал о несчастье с Яковом. Это произошло на Ближней даче в июле сорок первого. Утром, проснувшись, Сталин включил «телефункен» — мощный многоламповый радиоприемник немецкого производства. Берлинский диктор, прорываясь сквозь треск, передавал обзор событий на Восточном фронте. Передача шла на русском языке. Закончив излагать обстановку в группе армий «Север», вдруг, возвысив голос, сообщил:

— Из штаба фельдмаршала Клюге поступило донесение, что шестнадцатого июля под Лиозно, юго-восточнее Витебска, немецкими солдатами моторизованного корпуса генерала Шмидта захвачен в плен сын кремлевского диктатора Сталина — старший лейтенант Яков Джугашвили, командир артиллерийской батареи из седьмого стрелкового корпуса генерала Виноградова. Будучи опознанным, Яков Джугашвили вечером восемнадцатого июля доставлен самолетом в штаб фельдмаршала Клюге. Сейчас ведется допрос военного пленника…

По другой версии, тоже романной, Сталин узнал о пленении сына не из передачи берлинского радио, вещавшего на оккупированные советские территории, и не из доклада начальника ГлавПУРа Мехлиса. Владимир Успенский, автор нашумевшего в свое время романа-исповеди «Тайный советник вождя», излагает дело так, что печальную весть Сталину первым доложил Жданов. И случилось это девятого августа 1941 года. Именно в этот день в Москву прибыл из Ленинграда специальный самолет, на котором был доставлен особо секретный пакет от члена Политбюро Жданова, являвшегося членом Военного Совета Северо-Западного направления. В сопроводительной записке было очень коротко сказано: вот немецкая листовка, распространяемая вражескими пропагандистами.

На листовке — четкая фотография. Лужайка. По ней разгуливают трое. Немецкий офицер с засунутыми руками в карманы распахнутой шинели. Второй немец — в кителе и галифе, без фуражки, со светлым лицом и совершенно белыми или седыми волосами. Плечо в плечо с ним черноволосый, темнолицый, в широкой гимнастерке без ремня и тоже без головного убора Яков Джугашвили. Жестикулирует, что-то объясняет немцу. Выражение лиц у всех деловое, спокойное: приятели на прогулке, да и только!

Главный наш сталиновед Волкогонов в двухтомной политической биографии вождя, изданной в 1989 году, тоже говорит о письме от Жданова, присланном в середине августа в специальном, опечатанном сургучом конверте. Там была листовка, на которой запечатлен Яков, беседующий с двумя немецкими офицерами. Эту листовку Волкогонов обнаружил в Центральном архиве Министерства обороны СССР. В ней был следующий текст: «Это Яков Джугашвили, старший сын Сталина, командир батареи 14-го гаубичного артиллерийского полка 14-й бронетанковой дивизии, который 16 июля сдался в плен под Витебском вместе с тысячами других командиров и бойцов. По приказу Сталина учат вас Тимошенко и ваши политкомы, что большевики в плен не сдаются. Однако красноармейцы все время переходят к немцам. Чтобы запугать вас, комиссары вам лгут, что немцы плохо обращаются с пленными. Собственный сын Сталина своим примером доказал, что это ложь. Он сдался в плен, потому что всякое сопротивление германской армии отныне бесполезно»…

В августе же состоялся телефонный разговор Светланы, дочери Сталина, находившейся в Сочи с родными, с отцом. «В конце августа я говорила из Сочи с отцом по телефону, — вспоминает она в своей книге «Двадцать писем к другу», написанной в 1963 году, но изданной на русском языке лишь при Горбачеве. — Юля (жена Якова. — Н.З.) стояла рядом, не сводя глаз с моего лица. Я спросила его, почему нет известий от Яши, и он медленно и ясно произнес: «Яша попал в плен». И, прежде чем я успела открыть рот, добавил: «Не говори ничего его жене пока что…» Юля поняла по моему лицу, что что-то стряслось, и бросилась ко мне с вопросами, как только я положила трубку, но я лишь твердила: «Он ничего сам не знает»…

И только в постсоветское время в архиве Сталина было обнаружено письмо Якова, датированное 19 июля 1941 года. Оно было адресовано отцу и доставлено ему дипломатическим путем. Никто — ни Стаднюк, ни Успенский, ни Волкогонов во время работы над своими произведениями не были допущены к личным бумагам Сталина и не могли знать о существовании этого документа. «Дорогой отец! — говорится в нем. — Я в плену, здоров, скоро буду отправлен в один из офицерских лагерей в Германию. Обращение хорошее. Желаю здоровья. Привет всем. Яша».

Сдался или сдали?

Несмотря на расхождения в описании того, когда и от кого Сталину стало известно о постигшем его личном горе, все версии, скорее всего, имеют под собой почву. Дело в том, что листовки, подобные той, которую переслал Жданов, были напечатаны в огромных количествах и, как рассказывали участники начального периода войны, распространялись на разных фронтах.

Оказывали ли они какое-либо воздействие на красноармейцев? По свидетельствам многих, оказывали. Особенно на бойцов, попавших в окружение. Если уж сын самого Сталина сдался и ему ничего плохого не сделали, то разве будут победители сводить счеты с каким-то там рядовым пехотинцем?

«Неужели сдался?» — не хотел верить в случившееся Сталин. По свидетельству его дочери Светланы, у него зародилась мысль, что этот плен неспроста, что Яшу умышленно кто-то выдал, подвел. Он допускал даже, что к сдаче причастна его жена Юлия. Когда к сентябрю Светлана с родными вернулась из Сочи в Москву, Сталин сказал дочери: «Яшина дочка пусть останется пока у тебя… А жена его, по-видимому, нечестный человек, надо будет в этом разобраться»…

Увы, в переданном Мехлисом политдонесении начальника политуправления Западного фронта подробностей было мало. В романной версии Стаднюка начальник ГлавПУРа смог лишь доложить Сталину, что его сыну, когда он прибыл на фронт, настоятельно предлагали служить в штабе артиллерийского полка, но он потребовал послать его командиром батареи. Батарея дралась хорошо.

— Молодец, что не остался в штабе, — будто бы для самого себя произнес Сталин.

Далее Мехлис берет на себя обязательство выяснить все до конца — при каких обстоятельствах Яков оказался в плену.

Владимир Успенский, описывая в «Тайном советнике вождя» сцену, когда Сталин узнает о пленении, вкладывает ему в уста следующую фразу по-грузински:

— Цис рисхва! Позор несмываемый!

— Может, он попал в плен раненый, без сознания? — предположил его собеседник, главный персонаж книги подполковник Лукашов, от имени которого ведется исповедь.

— Он не имел права попадать в плен ни при каких обстоятельствах. Он мог бы покончить с собой там, у немцев, а не разгуливать с германскими офицерами! Позор! Он всегда думал только о себе и никогда обо мне, о чести нашей семьи. Для меня он больше не существует, — отрезал Иосиф Виссарионович.

Успенский называет пленение Якова ударом для Сталина и с совершенно непредвиденной стороны, хотя Сталин, по мнению романиста, всегда ожидал какого-либо подвоха от старшего сына. «Это было наказание Господне, свыше ниспосланное Иосифу Виссарионовичу», — восклицает писатель. Много разных неприятностей доставил он отцу.

Яков имел характер совершенно не военного склада, мягкий и застенчивый. Об этом пишет в своих воспоминаниях его сестра Светлана Аллилуева: «Не было в нем и каких-либо блестящих способностей, он был скромен, прост, очень трудолюбив и трудоспособен, и очаровательно спокоен». Один из самых близких к Сталину людей, Молотов, в известных беседах с поэтом Феликсом Чуевым называл Якова «немножко обывательским», «каким-то беспартийным». Это обстоятельство, наверное, сильно огорчало отца, которому хотелось видеть сына наделенным яркими способностями. Увы, у великого родителя сын рос заурядным обывателем — явление, между прочим, весьма распространенное. Говорят, что природа, создав талант, долго потом отдыхает на его наследниках…

Трудно сказать, по какой причине, но Сталин относился к нему довольно холодно. На сей счет существуют три точки зрения. Первая: разочарование в сыне, который был чужд политики, имел ограниченный кругозор, не любил умственных занятий и всякого чтения, не понимал отца, всегда разговаривавшего, по словам Якова, «тезисами». Вторая точка зрения: Сталин не любил сына, потому что вообще никого не любил, включая и собственных детей. Третья: Яков, будучи ненамного моложе второй жены Сталина, Надежды, якобы испытывал к ней совсем не платонические чувства, и мачеха, обделенная вниманием занятого государственными делами мужа, коротала время с молодым красивым пасынком. Однако их амуры не укрылись от Сталина, и вспыхнул грандиозный семейный скандал. Яков пытался покончить самоубийством, выстрелив в себя на кухне кремлевской квартиры. «Он, к счастью, только ранил себя, — пуля прошла навылет, — вспоминала его сестра Светлана. — Но отец нашел в этом повод для насмешек: «Ха, не попал!» — любил он поиздеваться. Мама была потрясена. И этот выстрел, должно быть, запал ей в сердце надолго и отозвался в нем…» Светлана свидетельствует: после выстрела отец стал относиться к Якову еще хуже.

Она, правда, объясняет ночную попытку самоубийства сводного брата тем, что он был доведен до отчаяния отношением отца. Но подоплека такого отношения в ее книгах не называется, что и дает повод хождению невероятной версии о любовной связи с мачехой, после чего пребывание на одной квартире стало невозможным, и Яков переехал в Ленинград, где поселился в квартире деда — Сергея Яковлевича Аллилуева. Самое любопытное, что биографы действительно зафиксировали факт переезда Якова в северную столицу, но связывают перемену места жительства с женитьбой вопреки воле отца.

История первого брака Якова темна. Он был очень поспешным и, по словам Светланы, принес ему трагедию. Брат женился еще будучи студентом. Он учился в Москве, в институте инженеров транспорта. Один из потомков Сталина, Владимир Аллилуев, издавший в 1995 году интереснейшую книжку «Хроника одной семьи. Аллилуевы, Сталин», утверждает, что решение столь рано обзавестись семьей не одобрял и дядя Александр Семенович Сванидзе, известный по большевистскому подполью как «Алеша», который в свое время настоял на том, чтобы племянник переехал из Тифлиса в Москву. Как известно, мать Якова, Екатерина Семеновна Сванидзе, первая жена Сталина, умерла от тифа, когда их сыну было всего несколько месяцев. Мальчика взяла на воспитание его тетка Александра Семеновна. Яша приехал в Москву к отцу после окончания школы в Тифлисе, плохо знал русский язык, трудно привыкал к новой, кремлевской обстановке.

Так вот, «Алеша» — Александр Семенович Сванидзе — писал Якову, что строить свою семью можно лишь тогда, когда становишься самостоятельным человеком и можешь обеспечить свою семью, а жениться в расчете на родителей, хотя и занимающих высокое положение, он не имеет никакого морального права. Однако Яков не послушался умных советов ни дяди, ни отца. Он бросает, не окончив, институт, оставляет отцовскую квартиру в Кремле и вместе с молодой женой уезжает в Ленинград. Сын диктатора устраивается на скромную и малозаметную должность электрика ГЭС. Он вполне доволен своей жизнью, большего ему не надо — ни карьеры, ни громкой славы. Днем работа, вечер с женой — кино, кружка пива у ларька.

Но вскоре умирает недавно родившаяся дочь. Семейные нелады приводят к расторжению брака. О причинах распада семьи ничего не известно, как и о первой жене Якова. Кто она, чем занимались ее родители, как сложилась дальнейшая судьба — все это тайна за семью печатями. В генеалогическом древе Аллилуевых—Сталина, помещенном в вышеупомянутой книге Владимира Аллилуева, в клеточке, отведенной первой жене Якова, указано только ее имя — Зоя. Ни фамилии, ни отчества, ни даты рождения или смерти — ничего.

После семейной драмы, постигшей его в Ленинграде, Яков возвратился в Москву. Восстановился в брошенном несколько лет назад институте. Сошелся с красивой молодой женщиной — Ольгой Голышевой. В тридцать шестом она родила сына Женю. А в декабре 1935 года женился совсем на другой женщине, и снова вопреки воле отца, не одобрившего выбор сына. По описанию Светланы Аллилуевой, новая жена ее брата была очень хорошенькой женщиной, оставленной мужем. Она была еврейкой, и это опять вызвало недовольство отца. «Правда, в те годы он еще не высказывал свою ненависть к евреям так явно, — пишет Светлана, — это началось у него позже, после войны, но в душе он никогда не питал к ним симпатии».

О второй жене Якова ходило много слухов. Западная пресса смаковала пикантные детали из жизни Юлии Исааковны Мельцер — так звали его новую избранницу, и Сталину докладывали все, что писали по этому поводу западные газеты. А писали они разное: и что она была четырежды замужем, в том числе за заместителем наркома внутренних дел Украины Бессарабом, и что одно время пребывала в любовницах начальника личной охраны Сталина генерал-лейтенанта Власика. Каково было читать подобное о жене своего сына? Разве не мог он найти скромную, милую девушку из революционной семьи, за которой не тянулся бы шлейф сплетен и пересудов? К тому же она старше Якова, кокетлива, жеманна, говорит глупости с апломбом, малокультурна и неумна. «Без накрашенных губ я чувствую себя хуже, чем если бы пришла в общество голой…» Тьфу! И это его сноха?

По словам Светланы, Яков знал все слабости Юлии, но относился к ней как истинный рыцарь, когда ее критиковали другие. Он любил ее, а любовь, как известно, слепа. Заурядность сына, не способного подняться до понимания своего положения, не заботившегося о престиже отца, раздражала Сталина. Он настоял на том, чтобы Яков поступил в артиллерийскую академию — пусть хоть будет военным, авось дослужится до генерала. Сын подчинился воле отца, но особыми успехами в учебе не блистал. Избегал и общественной работы, на которой тогда многие делали карьеру. Более того, не помышлял о вступлении в партию. Это он-то, сын генерального секретаря!

В сороковом году, когда до окончания академии оставалось всего ничего, у них с отцом состоялся трудный разговор.

— Ты не можешь быть единственным из выпускников академии, оказавшимся вне партии, — сердито сказал Якову отец.

Действительно, на старших курсах все уже вступили в партию. Исключение составлял лишь один он — сын генсека. Это был нонсенс. Понадобилось несколько таких разговоров, прежде чем Яков уступил уговорам отца и подал заявление о приеме в ВКП(б).

По-разному толкуют мотивы политической индифферентности Якова Джугашвили. Сын Лаврентия Берии, Серго, например, склонен полагать, что Яков не вступал в партию потому, что она проводила политику массовых репрессий. Яков, мол, никогда не скрывал своей принципиальной позиции, о которой хорошо знали и сам Сталин, и его окружение.

Молотов, относившийся к этому самому окружению, признавал, что Сталин вел себя по отношению к старшему сыну суховато, без особой теплоты, но о каких-то особых убеждениях Якова, противоречивших идеям отца, речи не могло быть. По мнению Молотова, Яков был обыкновенным обывателем, далеким от какой бы то ни было политики. Он жил, как живут миллионы людей, чьи интересы не простираются дальше их дома, семьи и повседневных насущных забот, связанных с работой, отдыхом, хождением в гости, выездами на природу.

Академию Яков закончил перед самой войной — летом сорок первого года. Судя по оценкам, особого старания к занятиям не проявлял. В ту пору слушателям академий сразу же при выпуске присваивались воинские звания, соответствующие тем штатным должностям, на которые их направляли. К моменту выпуска Яков имел звание старшего лейтенанта. Распределили его на капитанскую должность командира артиллерийской батареи. В соответствии с правилами, командир учебного отделения полковник Сапегин представил старшего лейтенанта Якова Джугашвили к присвоению капитанского звания. «С аттестацией согласен, — начертал резолюцию другой начальник, генерал-майор артиллерии Шереметов, — но считаю, что присвоение звания капитана возможно лишь после годичного командования батареей».

Что это: объективная оценка выпускника, прежде в войсках не служившего, или стремление угодить вождю, поскольку в академии многие знали о прохладном отношении Сталина к сыну? Поди угадай, что стоит за этим документом эпохи культа личности.

В последний раз отец и сын виделись 22 июня 1941 года. Хотя существует и иная версия: встречи не было, был телефонный разговор. Но фраза, произнесенная Сталиным сыну, не вызывает разночтений. Во всех романных и документальных вариантах она звучит одинаково:

— Иди и сражайся!

И снова ее интерпретируют, кто во что горазд. Одни восхищаются: вот это да, никаких поблажек родному сыну, будь как все. Другие негодуют: ну уж сыну-то мог сказать что-нибудь потеплее, посердечнее. Третьи объясняют грубую категоричность сталинских слов робкой попыткой Якова намекнуть отцу, что от него зависит, ехать ему на фронт или не ехать. Автор «Тайного советника вождя» Владимир Успенский пишет об этом подспудно тлеющем желании Якова в последнем разговоре с отцом. Но Сталин, по мнению романиста, был прежде всего государственным деятелем, а затем уже просто человеком, безусловно подчиняя первому последнее, как это было у Ивана Грозного, Петра Великого и у многих других людей столь же высокого полета.

Смерть сына на поле боя была бы для вождя огорчительным, но не самым худшим вариантом. В нравственном отношении она давала ему многое. Недавно один мой знакомый, занимающий в государственном управлении России куда менее заметную роль, в отчаянии воскликнул: «Лучше бы мой Сергей погиб под колесами автомобиля!» В детстве его сына сбила машина, но мальчика удалось спасти. Сейчас он законченный наркоман, полностью деградировал. Это тяжкий крест, который отец несет последние пять лет, крест, который мешает честолюбивым устремлениям моего приятеля.

Каково же было узнать о неприятностях с сыном куда более высокопоставленному отцу! Особенно доконали сбрасываемые с самолетов листовки с фотографией Якова в окружении германских офицеров. Он не имел права сдаваться в плен! Невыносимые мысли о том, что этот плен неспроста, что его кто-то надоумил отомстить таким иезуитским способом отцу за собственные жизненные неудачи, безжалостно сверлили мозг Сталина. Сдался сам или сдали преднамеренно, с дьявольским умыслом?

«Я пришел, сказал: «сдаюсь…»

У Ивана Стаднюка эта сцена выглядит так.

Пленных красноармейцев построили на скотном дворе в четыре шеренги, командиров поставили отдельно, на правом фланге. Откуда-то вытолкнули к офицерам щупленького красноармейца с перебинтованной правой рукой. Его маленькое птичье лицо было худое и бледное, глаза — испуганные, затравленные. Прихрамывая, он шел впереди офицеров, всматриваясь в лица пленных.

Остановившись напротив старшего лейтенанта-грузина, красноармеец указал на него:

— Вот этот… Он самый…

Узколицый мужчина без знаков различия, сопровождавший немецких офицеров, сделал шаг к старшему лейтенанту и с недоверием, даже с оторопью, спросил:

— Вы Сталин?

— Нет… Я Джугашвили.

— Вы сын Сталина?

— Да, я сын Сталина… Старший лейтенант Джугашвили.

По-иному описывает опознание сына Сталина Серго Берия — почти через 15 лет после Стаднюка. «О том, что Яков — сын Сталина, немцы узнали совершенно случайно, — утверждает Серго Берия в вышедшей в 1994 году книге «Мой отец — Лаврентий Берия». — Попал он в плен раненым, и его узнал такой же раненый однополчанин. Бросился к нему. Рядом оказался немецкий осведомитель, он-то и сообщил, кто такой старший лейтенант Джугашвили».

Яков попал в плен 16 июля 1941 года. Как это происходило в действительности, видно из текста его первого допроса, произведенного через два дня, 18 июля. Подлинник протокола этого допроса на немецком языке был обнаружен советскими спецслужбами в архиве германского министерства авиации, переведен на русский язык и передан Меркуловым 31 января 1946 года Сталину. Полвека эти документы хранились в личном архиве Сталина, а затем Политбюро, будучи абсолютно недоступными. Рассекречены они относительно недавно, при передаче в архив президента РФ.

Можно представить, какие чувства испытал Сталин, увидев заверенную печатью копию перевода первого допроса своего сына. Несмотря на то, что тогда, в начале 1946 года, он уже знал о гибели Яши в немецком концлагере, обстоятельства пленения для него были неизвестны.

Допрашивали военнопленного старшего лейтенанта Джугашвили у командующего авиацией 4-й армии — вот почему текст оказался в архиве германского «люфтваффе». Допрос вели капитан Раушле и майор Гольтерс. Якову задавали множество вопросов на разные темы, ответы на них жгуче интересны, но мы ограничимся лишь теми, которые имеют отношение к мучившим Сталина терзаниям: сдался сам или сдали с умыслом?

После выяснения анкетных данных у Якова спросили: он добровольно пришел к немцам или был захвачен в бою?

— Не добровольно, я был вынужден.

Наверное, ответ показался не совсем ясным. Получалось, что пленный был захвачен не в бою, что он вынужден был прийти к немцам.

— Вы были взяты в плен один или же с товарищами и сколько их было? — прозвучал уточняющий вопрос.

— К сожалению, совершенное вами окружение вызвало такую панику, что все разбежались в разные стороны. Видите ли, нас окружили, все разбежались, я находился в это время у командира дивизии.

— Вы были командиром дивизии? — не понял допрашивавший.

— Нет, я командир батареи, но в тот момент, когда нам стало ясно, что мы окружены — в это время я находился у командира дивизии, в штабе. Я побежал к своим, но в этот момент меня подозвала группа красноармейцев, которая хотела пробиться. Они попросили меня принять командование и атаковать ваши части. Я это сделал, но красноармейцы, должно быть, испугались, я остался один, я не знал, где находятся мои артиллеристы, ни одного из них я не встретил. Если вас это интересует, я могу рассказать более подробно. Какое сегодня число? Значит, сегодня 18-е. Значит, позавчера ночью под Лясново, в полутора километрах от Лясново, в этот день утром мы были окружены, мы вели бой с вами.

Далее у пленного спросили: зачем он надел гражданскую одежду? Или в Красной Армии есть приказ о том, что если солдату грозит опасность быть взятым в плен, он должен обеспечить себя гражданской одеждой? Но ведь, согласно международному праву, с пленным солдатом в гражданской одежде предусматривается совершенно иное обращение, чем с солдатом в военной форме. Солдат, переодевшийся в гражданскую одежду, рассматривается как шпион, диверсант.

На что пленный ответил: в гражданскую одежду он переоделся потому, что хотел бежать к своим. Все начали переодеваться, и он тоже дал себя уговорить это сделать.

— На нем ведь сравнительно неплохая одежда, — следует очередной вопрос. — Возил он гражданскую одежду с собой или получил ее где-нибудь? Ведь пиджак, который сейчас на нем, сравнительно хороший по качеству.

— Этот? Нет, это не мой, это ваш. Я уже вам сказал, когда мы были разбиты, это было шестнадцатого, шестнадцатого мы все разбрелись, я говорил вам даже, что красноармейцы покинули меня. Не знаю, может вам это и не интересно, я расскажу вам об этом более подробно!

Кому-кому, а Сталину это место было, наверное, самым интересным. Сколько раз он его перечитывал, только ему одному известно.

Яков рассказал, что 16-го приблизительно часов в 12 ночи немецкие войска окружили деревушку Лясново. Началась паника. Пока снаряды были, артиллеристы отстреливались. А потом пушкари исчезли неизвестно куда.

— Я ушел от них, — продолжал Яков. — Я находился в машине командира дивизии, я ждал его. Его не было. В это время ваши войска стали обстреливать остатки нашей 14-й танковой дивизии. Я решил поспешить к командиру дивизии, чтобы принять участие в обороне. У моей машины собрались красноармейцы, обозники, народ из обозных войск. Они стали просить меня: «Товарищ командир, командуй нами, веди нас в бой!» Я повел их в наступление. Но они испугались, и когда я обернулся, со мной уже никого не было. Вернуться к своим уже не мог, так как ваши минометы открыли сильный огонь. Я стал ждать. Подождал немного и остался совсем один, так как те силы, которые должны были идти со мной в наступление, чтобы подавить несколько ваших пулеметных гнезд из 4-х — 5-ти имевшихся у вас, что было необходимо для того, чтобы прорваться, этих сил со мной не оказалось.

Наверное, это было сильное потрясение для молодого командира, когда он увидел, что бойцы разбежались, оставив его одного.

— Один в поле не воин, — заметил он, как бы вновь переживая те страшные минуты. — Начало светать, я стал ждать своих артиллеристов, но это было бесцельно, и я пошел дальше. По дороге мне стали встречаться мелкие группы, из мотодивизии, из обоза, всякий сброд. Но мне ничего не оставалось, как идти с ними вместе. Я пошел. Все начали переодеваться, я решил этого не делать. Я шел в военной форме. И вот они попросили меня отойти в сторону, так как меня будут обстреливать с самолета, а следовательно, и их будут обстреливать. Я ушел от них. Около железной дороги была деревня, там тоже переодевались. Я решил присоединиться к одной из групп. По просьбе этих людей я обменял у одного крестьянина брюки и рубашку и решил идти вечером к своим. Да, все это немецкие вещи, их дали мне ваши. Сапоги, брюки. Я все отдал, чтобы выменять. Я был в крестьянской одежде, я хотел бежать к своим. Каким образом? Я отдал военную одежду и получил крестьянскую. Ах нет, Боже мой! Я решил пробиваться вместе с другими. Тогда я увидел, что окружен, идти никуда нельзя. Я пришел, сказал: «Сдаюсь». Все!

Яков сказал: он не хочет, чтобы его жену известили о его пленении. Ему стыдно перед отцом, что он попал в плен.

— Почему? — удивились допрашивавшие. — Потому что его отец занимает самый высокий пост в правительстве или же он думает, что отец заклеймит его позором?

— Я не хочу скрывать, что это позор, — ответил он, — я не хотел идти, но в этом были виноваты мои друзья, виноваты были крестьяне, которые хотели меня выдать. Они не знали точно, кто я. Я им этого не сказал. Они думали, что из-за меня их будут обстреливать.

— Его товарищи помешали ему что-либо подобное сделать или и они причастны к тому, что он живым попал в плен? — последовал уточняющий вопрос.

— Они виноваты в этом, они поддерживали крестьян. Крестьяне говорили: «Уходите». Я просто зашел в избу. Они говорили: «Уходи сейчас же, а то мы донесем на тебя!» Они уже начали угрожать мне. Они были в панике. Я им сказал, что и они должны уходить, но было поздно, меня все равно поймали бы. Выхода не было. Итак, человек должен бороться до тех пор, пока имеется хотя бы малейшая возможность, а когда нет такой возможности, то… Крестьянка прямо плакала, она говорила, что убьют ее детей, сожгут ее дом.

Десятки тысяч белорусских крестьян укрывали, выхаживали раненых и попавших в окружение красноармейцев. Сыну коммуниста номер один не повезло — он нарвался на нетипичную крестьянку. И она указала ему на дверь. Потрясенный неадекватностью сталинской пропаганды реальной жизни, он пошел к немцам — сдаваться.

Несмотря на шоковое состояние, Яков держался на допросе молодцом. Он заявил, что не верит в возможность захвата Москвы немцами. Отрицательно высказался относительно изменения своей точки зрения на то, что происходит в Советском Союзе. Твердо стоял на том, что новое устройство в стране, которое несут с собой немцы, в России не приживется. На предложение сочинить агитлистовку от его имени с воззванием к советским солдатам сдаваться в плен рассмеялся: «Никто этому не поверит!»

Пытаясь разобраться с Яковом, принять какое-то решение по этому неприятному для него делу, Сталин не знал ни об обстоятельствах пленения сына, ни о том, как он вел себя на допросах.

И сегодня нельзя со всей определенностью сказать, читал ли Сталин совершенно секретное донесение, направленное 26 июля 1941 года в Главное политическое управление Красной Армии политуправлением Западного фронта.

Вот оно. Удивительная откровенность! Мехлису честно докладывают, что, хотя старший лейтенант Яков Джугашвили и был назначен командиром батареи 14-го гаубичного артиллерийского полка 14-й танковой дивизии, к своему месту службы ему пришлось буквально пробиваться: командир полка решил придержать сына вождя при штабе.

Когда под ударами противника начался отход дивизии, ее командир отдал приказ об отводе батареи Джугашвили первой. В течение всего марша по приказу командира соединения сына Сталина опекали высокие должностные лица. Как только началась бомбежка, место в своей машине ему предложил начальник особого отдела дивизии. Однако старший лейтенант отказался. Тогда комдив полковник Васильев приказал начальнику артиллерии, невзирая ни на какие возражения молодого офицера, вывезти его в район сосредоточения дивизии — на станцию Лиозно. «Приказ был выполнен», — читаем в донесении политуправления.

Тринадцатого июля батарея Якова Джугашвили в составе полка наступала на Витебск. Однако на другой день немцы нанесли сильный встречный удар и обошли полк. Более-менее организованный выход из окружения был проведен в ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля. Сына Сталина с вышедшими не было.

В суете и неразберихе Якова хватились лишь через несколько дней. Двадцать первого июля на его поиски направили группу мотоциклистов во главе со старшим политруком Гороховым. В районе озера Каспля поисковики наткнулись на красноармейца по фамилии Лопуридзе. На вопрос, не встречал ли он случайно старшего лейтенанта Джугашвили, красноармеец сказал: да, встречал. Более того, выяснилось, что они вместе выходили из окружения.

По рассказу Лопуридзе, они с Джугашвили переоделись в гражданскую одежду, а документы закопали.

— Где же Джугашвили? — вскричал старший политрук Горохов.

— Мы дошли вместе до озера. Немцев поблизости не было, и старший лейтенант решил немного передохнуть. А я двинулся дальше, пока не встретил вас…

Почесав за ухом, Горохов подумал, что Джугашвили за это время наверняка вышел к своим. Не приступая к дальнейшим поискам, политрук вернулся в дивизию. Однако Якова там не было.

Только на следующий день, 22 июля, отважились доложить в политотдел и штаб армии об исчезновении сына Сталина. Должностное положение и воинские звания лиц, занятых поисками старшего лейтенанта, начали повышаться. 23 июля в операцию включились командиры штаба армии, 24 июля на поиски выехала группа работников особого отдела штаба фронта. Безрезультатно. Время было потеряно.

«Принимаются все меры к быстрейшему розыску тов. Джугашвили», — заверял в донесении на имя армейского комиссара I-го ранга Мехлиса начальник политуправления Западного фронта бригадный комиссар Румянцев. Увы, в это время пленника уже допрашивали в штаб-квартире командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала Клюге.

Предложение графа Бернадота

Произносил ли Сталин свою знаменитую фразу о нежелании менять солдата, хотя бы и сына, на маршала?

Скажу сразу: эти слова в официальных документах не зафиксированы. Вариации на данную тему разноречивы, а при сличении представляют довольно забавную мозаику.

Начнем с романных версий. В «Войне» Ивана Стаднюка начальник ГлавПУРа Мехлис в кремлевском кабинете Сталина, где находятся Молотов с Калининым, предлагает «поторговаться» с Гитлером. Напомню: действие происходит в июле, после того как Мехлис передал Сталину политдонесение с Западного фронта о пленении сына.

— Поторговаться с Гитлером? — изменившимся голосом спросил Сталин и так посмотрел на Мехлиса, что тот смешался.

— Я имею в виду обмен, — сбивчиво начал объяснять Мехлис. — У нас есть несколько пленных генералов… Можно их отдать Гитлеру взамен Якова.

— Так-так… Начальник Главного политуправления армейский комиссар первого ранга предлагает генсеку торговую сделку с Гитлером! — Сталин, выйдя из-за стола, начал прохаживаться по кабинету, то и дело с легкой иронией поглядывая на Мехлиса. — Армия воюет, люди умирают, Мехлис торгуется…

Мехлиса поддерживает Молотов:

— Коба, ты, по-моему, перегибаешь палку, — говорит он. — Ведь действительно существует международная практика обмена пленными между воюющими сторонами.

— Совершенно верно, — сказал свое слово и Калинин. — И ничего предосудительного тут нет.

Сталин после этого произносит длинную речь о том, что плен — это не только проявление малодушия, но и предательство. Вторая половина сталинского монолога обращена к Мехлису и Молотову:

— А ваша мысль, товарищ Мехлис, насчет обмена немецких генералов заслуживает внимания, — неожиданно сказал вождь. — Не торговля, а именно обмен…

Затем повернулся к Молотову, взмахнул рукой в его сторону и уточнил:

— Это по твоей части, товарищ нарком иностранных дел… Только, видимо, надо несколько повременить с этим, пока к нам не попадет в плен побольше чинов… Я полагаю, что можно будет через Женеву, через Красный Крест обратиться к этому людоеду Гитлеру с предложением: пусть возьмет у нас своих генералов, кто ему нужен. Даже всех, сколько будет! Не жалко. А взамен пусть отдаст нам пока только одного человека…

Безусловно, все подумали, что речь идет о Якове. Но Сталин назвал совсем другое имя:

— Пусть за всех своих генералов Гитлер отдаст нам одного человека — Эрнста Тельмана!

У Дмитрия Волкогонова эта сцена происходит тоже в кремлевском кабинете Сталина. «Вчера Молотов, когда они остались вдвоем, сообщил, что председатель Красного Креста Швеции граф Бернадот, — читаем в «Триумфе и трагедии», — через шведское посольство устно запросил: уполномачивает ли его Сталин или какое другое лицо для действий по вызволению из плена его сына?»

Исследование Волкогонова — научно-документальное, построенное на архивных источниках, лишенное каких-либо художественных приемов, а потому наиболее достоверное. По Волкогонову, Сталин минуту-две размышлял, потом посмотрел на Молотова и заговорил совсем о другом деле, давая понять, что ответа не будет. Молотов что-то пометил в своем блокноте и к вопросу о Якове Джугашвили больше не возвращался.

Судя по контексту, действие происходило в начале войны. Паулюс не был тогда фельдмаршалом и не находился в советском плену. Это произошло во время Сталинградской битвы — спустя полтора года.

И тем не менее многие авторы пишут о предложении графа Бернадота и ответе Сталина как об известном факте. Серго Берия: «То, что Сталин отверг предложение об обмене фельдмаршала Паулюса на сына, правда. При этом разговоре присутствовало довольно много людей». Владимир Аллилуев: «Как известно, Сталин отверг предложение нацистов обменять сына на Паулюса. Председателю шведского Красного Креста графу Бернадоту он ответил лаконично: «Я солдат на фельдмаршала не меняю». Думаю, эта фраза стоила ему глубокой зарубки на сердце. Такие раны не заживают».

А может, беллетристы сместили это событие с 1943 года, когда был пленен Паулюс, на 1941-й ввиду отсутствия доступа к архивам? Тем более что Светлана Аллилуева пишет: зимою 1943–1944 года, уже после Сталинграда, отец вдруг сказал ей в одну из редких тогда их встреч: «Немцы предлагали обменять Яшу на кого-нибудь из своих. Стану я с ними торговаться! Нет, на войне — как на войне». Он волновался, — это было видно по его раздраженному тону, — и больше не стал говорить об этом ни слова…»

Следовательно, фамилию Паулюса не называл. Не упомянул имени фельдмаршала и Молотов — единственный, кто был посвящен в эту историю, будь она в начальный период войны или после Сталинграда. В своих знаменитых беседах с Феликсом Чуевым Молотов отозвался об этом весьма лаконично: «Сталин не стал его выручать, сказал: «Там все мои сыны».

Впрочем, не исключено, что предложения об обмене могли поступать несколько раз: как в начале, так и в течение войны.

Найти и нейтрализовать?

До сих пор спорной остается версия о том, предпринимал ли Сталин попытки освобождения Якова из немецкого плена с помощью специальных операций.

В романе «Война» Мехлис выдвигает такой план, обещая с помощью разведки устроить побег Якова. В другом романе — «Тайный советник вождя» — Сталин прямо спрашивает у Берии, можно ли установить, где находится Яков, и выкрасть его? Берия без обычной его самоуверенности начал пространно рассуждать о том, что немцы, конечно, будут охранять Якова особенно тщательно, переводя его с одного места на другое. Но мы, дескать, попытаемся выявить, где он… Маршал Шапошников мягко, но веско изложил свое мнение: не надо затевать никаких акций, не надо проявлять интереса к пленному. Это только возвысит его авторитет в глазах неприятеля.

— Но мы должны что-то ответить немецкой пропаганде, мы должны что-то противопоставить врагу! — произнес Сталин.

— Никакой реакции — вот самый лучший ответ, пошумят и перестанут. Никаких официальных подтверждений или опровержений. Кто-то у нас поверит немцам, кто-то посчитает листовки очередной гитлеровской фальшивкой.

— Пусть будет так, — согласился Сталин.

И, действительно, советская сторона никак не отреагировала ни на сыпавшийся с немецких самолетов дождь листовок с портретом старшего сына Сталина, мирно беседовавшего с немецкими офицерами, ни на сообщения германского радио, ни на скандальные публикации в мировой прессе о проживании сына советского диктатора в фешенебельном берлинском отеле «Адлон». Впервые в советской прессе молчание об именитом пленнике было нарушено только в 1978 году, когда журнал «Литературная Грузия» опубликовал материалы немецких архивов о смерти Якова Джугашвили в концлагере Заксенхаузен.

Нет единой точки зрения на спорный вопрос в мемуарной и прочей документальной литературе. «Никаких указаний о посылке спецгрупп в Германию — это я знаю точно — Сталин не давал», — утверждает Серго Берия. А вот Дмитрий Волкогонов считает, что есть основание полагать — одна-две попытки организовать побег все же были предприняты. Об этом якобы рассказывала Долорес Ибаррури.

По мнению Волкогонова, Сталин руководствовался при этом не естественным и вполне объяснимым отцовским чувством. Он хотел не столько спасти сына, сколько обезопасить себя. Сталин боялся, что фашисты могут «сломать» Якова и использовать его против отца. Потому и предпринимал с Берией любые меры, направленные на то, чтобы не столько вызволить сына, сколько не дать ему «заговорить».

Основания для опасений, что Яков может «сломаться», у Сталина, наверное, имелись. Сын был такой слабохарактерный, подверженный чужому влиянию… Сегодня мы знаем, что немцы готовили Якову место, впоследствии занятое генералом Власовым. С сыном Сталина работал матерый разведчик капитан В.Штрик-Штрикфельд, который в конце концов сломал-таки Власова. А вот с Яковом Джугашвили вышла осечка. Помещенный в роскошный берлинский отель «Адлон», именитый пленник не поддался на щедрые посулы. Скончавшийся в 1977 году в ФРГ разведчик Штрик-Штрикфельд, небезуспешно специализировавшийся в годы войны на вербовке попавших в плен советских генералов, что видно на примере Власова и его окружения, обжегся на старшем лейтенанте, чей стаж воинской службы не превышал и месяца. Из вышедших при жизни этого вербовщика мемуаров видно, что Яков Джугашвили не пошел на сотрудничество с врагом, не изменил Родине.

Об этом Сталин узнал не раньше весны 1945 года. Во всяком случае, именно мартом сорок пятого датируется первое официальное сообщение Берии председателю ГКО об обнаруженном следе его сына. Вот оно: «В конце января с.г. Первым Белорусским фронтом была освобождена из немецкого лагеря группа югославских офицеров. Среди освобожденных — генерал югославской жандармерии Стефанович, который рассказал следующее. В лагере «Х-с» г. Любек содержался ст. л-т Джугашвили Яков, а также сын бывшего премьер-министра Франции Леона Блюма — капитан Роберт Блюм и другие. Джугашвили и Блюм содержались в одной камере. Стефанович раз 15 заходил к Джугашвили, предлагал материальную помощь, но тот отказывался, вел себя независимо и гордо. Не вставал перед немецкими офицерами, подвергаясь за это карцеру. Газетные сплетни обо мне — ложь, говорил Джугашвили. Был уверен в победе СССР. Написал мне свой адрес в Москве: ул. Грановского, д. 3, кв. 84. Берия».

В сорок первом, когда немецкая пропаганда вовсю эксплуатировала пленение сына Сталина, тревога и досада вождя по этому поводу были чрезвычайно велики. А что если сын Верховного Главнокомандующего и в самом деле проявит малодушие и станет послушным орудием в руках врага? По некоторым свидетельствам, у Сталина обсуждался также вариант, когда немцы вынуждены будут ликвидировать пленника при попытке вызволить его. Сталин якобы прямо и сурово сказал: тогда мы официально объявим, что старший лейтенант Джугашвили не покорился врагу и погиб от рук гитлеровских палачей. Молотов якобы поддержал Сталина: как ни прискорбно, а принять все меры, даже самые крайние, необходимо. Найти и нейтрализовать — вот задача, которую поставил вождь перед контрразведкой. Правда, некоторые историки разделяют эту версию с существенной оговоркой: на крайнюю меру решено было пойти в случае подтверждения распускаемых немцами слухов о переходе Якова на сторону врага.

Возможно, правы те, кто сомневается в отправке спецгрупп в Германию. Подготовка к спецоперации могла вестись, но по мере того, как немцы все реже начали упоминать о Якове Джугашвили, а потом и замолчали совсем, стало ясно: предложения немцев он не принял. Охладев к пленнику, они в апреле 1942 года перевели его в концлагерь. Затем в другой, в третий… Замысел был простой: дать почувствовать разницу между роскошным берлинским отелем и нарами в бараке. Но и 150 граммов отварного «хлеба» с брюквенным супом без всякой приправы, подаваемые один раз в сутки, не сломили духа гордого грузина.

Убедившись в стойкости сына (бериевская разведка, надо полагать, имела данные о поведении Якова в плену), Сталин распорядился выпустить из тюрьмы его жену Юлию Мельцер, помещенную в одиночную камеру осенью сорок первого года. Вокруг этой истории тоже немало инсинуаций.

В годы горбачевской гласности пресса много писала о жестокости и бессердечности кремлевского тирана. В качестве примера приводилась трагедия семьи старшего сына: Яков в плену, а его жену с малолетней дочерью любящий папаша упек в тюрьму. Без суда и следствия, всего лишь по болезненному подозрению в причастности к сдаче мужа в плен.

Новейшими изысканиями установлено, что его внучка Галя, дочь Юлии и Якова, тюрьмы избежала. По распоряжению Сталина ее отвезли на Дальнюю дачу, где жили старики Аллилуевы — его тесть и теща. Что касается снохи, то Сталин, который никогда не называл ее по имени, велел отправить ее в Сибирь, в Красноярский край. Точно так поступали с семьями других военнопленных.

— Почему мы должны делать исключение для Якова Джугашвили? Законы пишутся для всех, — сказал он при этом.

Мало кто из читателей, особенно молодых, знает сегодня, что в те времена близкие родственники сдавшихся в плен врагу ссылались. Выходит, и сам Сталин подпадал под принятый по его настоянию суровый закон? Нет, наказанию подлежали только те родственники сдавшегося в плен, которые проживали совместно или находились на его иждивении. Безусловно, Сталин к числу таких родственников не относился. На малолетних закон не распространялся. А вот на Юлию — вполне.

Однако Сталина переубедили — жену Якова ссылать нецелесообразно. Она ведь будет среди людей и не сможет все время молчать. Слухи о Якове получат подтверждение. А ведь договорились — на немецкие листовки никак не реагировать. Тогда и решили — надо ее изолировать. Что и сделали, поместив в одиночку, но с хорошими условиями. Главное — никакого общения. Так Юлия Мельцер на некоторое время исчезла. Выйдя на свободу, она забрала дочку к себе.

«При попытке к бегству…»

Четырнадцатого сентября 1946 года из Берлина на имя министра внутренних дел СССР генерал-полковника С.Н.Круглова поступил пакет. Его прислал заместитель Круглова генерал И.А.Серов.

Документ был совершенно секретный и имел предупреждающую надпись: «В канцелярии не вскрывать!» Рукой Серова помечено: «Только лично». Фамилии, приведенные в тексте, были вписаны от руки автором документа — наивысшая степень секретности!

Серов сообщал министру о передаче американцами советской стороне 15 работников лагеря Заксенхаузен, среди которых был комендант лагеря полковник СС Кайндль и командир охранного батальона подполковник СС Вегнер. Последний на допросе показал, что в Заксенхаузене находился особый лагерь «А», в котором содержались генералы и старшие офицеры Красной Армии, английской и греческой армий. В марте 1943 года комендант лагеря Кайндль сообщил Вегнеру, что в барак № 2 будет переведен из тюрьмы концлагеря сын Сталина.

И действительно, назавтра в числе доставленных в барак № 2 генерала Бессонова, двух подполковников и двух старших лейтенантов значился Яков Джугашвили. Свою фамилию он никогда не называл, держался независимо и с некоторым презрением к администрации лагеря.

Далее Вегнер показал, что в конце 1943 года ему стало известно, что Джугашвили был убит часовым «при попытке к бегству». Подробностей убийства Вегнер не знает, так как следствие по этому делу велось по поручению Гиммлера.

Получив ошеломляющие сведения, чекисты немедленно допросили бывшего коменданта лагеря полковника СС Кайндля. Он подтвердил, что действительно старший лейтенант Джугашвили в течение трех недель содержался в лагерной тюрьме, а затем по указанию Гиммлера был переведен в особый лагерь «А». Этот лагерь состоял из трех бараков, огороженных каменной стеной. Кроме того, на расстоянии двух метров от стены были поставлены три забора из колючей проволоки. Через один из них был пропущен ток высокого напряжения. Джугашвили держал себя замкнуто, ни с кем не разговаривал, в том числе и с генералом Бессоновым, который по заданию Гиммлера писал проект о реорганизации России по принципу Германии. Бессонов и два подполковника были агентами гестапо, работали более года под руководством немцев по разложению Красной Армии, но в чем-то провинились и поэтому их направили в концлагерь.

Об обстоятельствах гибели Джугашвили Кайндль рассказал следующее. Арестованные барака № 2 были на прогулке около барака. В семь часов вечера эсэсовец Юнглинг, наблюдавший за ними, приказал идти в барак. Все повиновались, кроме Джугашвили, который потребовал вызова коменданта лагеря. Юнглинг повторил свое приказание, но Джугашвили отказался его выполнять. Тогда Юнглинг сказал, что пойдет звонить коменданту. Во время телефонного разговора Юнглинг услышал выстрел, сообщил об этом коменданту и повесил трубку.

Выстрел был произведен в Джугашвили, который в раздумье перешел через нейтральную тропу и направлялся к проволоке. Часовой взял винтовку на изготовку и крикнул «Стой!». Джугашвили продолжал идти. Часовой крикнул «Стрелять буду!».

Услышав второй окрик, Джугашвили выругался, рванул гимнастерку за ворот, обнажил грудь и крикнул часовому: «Стреляй!» Часовой нажал на курок и попал Джугашвили в голову.

Далее Кайндль на допросе добавил, что Джугашвили одновременно с выстрелом часового схватился за проволоку с высоким напряжением и сразу же упал на первые два ряда колючей проволоки. Прибывший на место происшествия Кайндль приказал не трогать тело, которое пролежало в таком положении 24 часа, пока не поступило распоряжение Гиммлера снять труп и отвезти на исследование в лагерный крематорий. Прибывшие из имперской безопасности два профессора, обследовав тело, составили акт о том, что Джугашвили убит ударом электрического тока высокого напряжения, а выстрел в голову последовал после. В акте было также указано, что часовой действовал правильно, согласно инструкции.

После заключения профессоров тело Джугашвили было сожжено в крематории, а пепел помещен в урну, которую отправили вместе с материалами расследования в Главное управление имперской безопасности. Кайндль боялся неприятностей от Гиммлера, но дело обошлось благополучно.

Чекисты предложили Кайндлю описать внешний вид убитого. Сомнений нет — это был Джугашвили.

Серов докладывал своему шефу: добавление Кайндля о том, что Джугашвили был убит электрическим током высокого напряжения, является вымыслом в целях смягчения его ответственности за убийство сына Сталина.

Остается только гадатъ, что в действительности произошло в лагере. Депеша Гиммлера, направленная Риббентропу в МИД о том, что «военнопленный Яков Джугашвили, сын Сталина, был застрелен при попытке к бегству из особого блока «А» в Заксенхаузене близ Ораниенбурга», не выдерживает критики. Куда пытался бежать пленник? Со всех сторон — высокие каменные стены и три ряда колючей проволоки, один из них с током высокого напряжения. Прикоснулся он к проволоке до выстрела часового или охранники инсценировали самоубийство, перетащив тело?

Когда Круглов доложил полученный от Серова документ Сталину, тот уже знал о смерти сына. По словам Светланы Аллилуевой, летом 1945 года он сказал ей: «Яшу расстреляли немцы. Я получил письмо от бельгийского офицера, принца, что ли, с соболезнованием, — он был очевидцем… Их всех освободили американцы…» Не знал, наверное, никаких деталей, фамилии человека, убившего сына.

Кстати, об американцах. В мае-июне 1945 года в их руки попали секретные документы немцев — о том, как был застрелен Яков Джугашвили. Сначала эту папку союзники намеревались передать Сталину, о чем исполнявший обязанности госсекретаря США Грю информировал посла США в СССР Гарримана телеграммой от 30 июня 1945 года. Однако уже через пять дней Вашингтон почему-то передумал и предназначенные для передачи Москве документы были на долгие годы засекречены в архиве госдепартамента США. Об их существовании впервые сказали в 1968 году, когда истек срок давности для секретных документов военного времени.

Эта не до конца проясненная история имела не менее интригующее продолжение. При Брежневе закрытым Указом от 28 октября 1977 года Президиум Верховного Совета СССР наградил Якова Джугашвили орденом Отечественной войны I степени посмертно. В последний месяц правления Черненко так же тихо, без огласки, орден — через восемь лет — был передан на хранение дочери награжденного — Галине Яковлевне.

Документ для истории

Протокол допроса военнопленного старшего лейтенанта Я. И. Джугашвили

18 июля 1941 г.

Перевод с немецкого

3 мотострелковая рота военных корреспондентов.

Допрос военнопленного старшего лейтенанта Сталина у командующего авиацией 4-й армии. Допросили капитан Реушле и майор Гольтерс 18.7.41 г. Передано кодом по радио.

— Разрешите узнать ваше имя.?

— Яков.

— А фамилия?

— Джугашвили.

— Вы являетесь родственником председателя Совета Народных Комиссаров?

— Я его старший сын.

— Вы говорите по-немецки?

— Когда-то я учил немецкий язык, примерно 10 лет тому назад, кое-что помню, встречаются знакомые слова.

— Вы были когда-либо в Германии?

— Нет, мне обещали, но ничего не получилось, так вышло, что мне не удалось поехать.

— Когда он должен был поехать?

— Я хотел ехать по окончании института.

— Какое вы имеете звание в советской армии и в какой части служили?

— Старший лейтенант. Служил в 14 гаубичном полку, приданном 14 танковой дивизии, артиллерийский полк при 14 дивизии.

— Как вы попали к нам?

— Я, т. е. собственно не я, а остатки этой дивизии, мы были разбиты 7.7, а остатки этой дивизии были окружены в районе Лясново.

— Вы добровольно пришли к нам, или были захвачены в бою?

— Не добровольно, я был вынужден.

— Вы были взяты в плен один, или же с товарищами и сколько их было?

— К сожалению совершенное вами окружение вызвало такую панику, что все разбежались в разные стороны. Видите ли, нас окружили, все разбежались, я находился в это время у командира дивизии.

— Вы были командиром дивизии?

— Нет, я командир батареи, но в тот момент, когда нам стало ясно, что мы окружены — в это время я находился у командира дивизии, в штабе. Я побежал к своим, но в этот момент меня подозвала группа красноармейцев, которая хотела пробиться. Они попросили меня принять командование и атаковать ваши части. Я это сделал, но красноармейцы должно быть испугались, я остался один, я не знал, где находятся мои артиллеристы, ни одного из них я не встретил. Если вас это интересует, я могу рассказать более подробно. Какое сегодня число? (Сегодня 18-е). Значит, сегодня 18-е. Значит, позавчера ночью под Лясново, в 1 1/2 км от Лясново, в этот день утром мы были окружены, мы вели бой с вами.

— Как обращались с вами наши солдаты?

— Ну, только сапоги с меня сняли, в общем же, я сказал бы, не плохо. Могу впрочем сказать, что и с вашими пленными обращаются не плохо, я сам был свидетелем, и даже с вашими парашютистами, я говорю даже, потому что, вы же сами знаете, для чего они предназначены, фактически они «диверсанты».

— Почему вы говорите «даже парашютисты»?

— Я сказал даже с парашютистами, почему? — потому что, вы же сами знаете, кем являются парашютисты, потому что я…

— Почему же с парашютистами следует обращаться иначе?

— Потому что мне здесь сказали, что у вас говорят, что убивают, мучают и т. д., это не верно, не верно!

— Разве они по-вашему не солдаты?

— Видите ли, они, конечно, солдаты, но методы и характер их борьбы несколько иные, очень коварные.

— Думает ли он, что и немецкие парашютисты борются такими средствами?

— Какими? (как кто еще?)

— Немецкие солдаты прыгают с самолета и сражаются точно так же, как пехотинец, пробивающийся вместе с ударными частями.

— Не всегда так, в большинстве случаев.

— Разве русские парашютисты действуют иначе?

— Давайте говорить откровенно; по-моему, как вы, так и мы придаем несколько иное значение парашютистам, по-моему, это так.

— Но это же совершенно неверно!

— Возможно, но у нас создалось такое мнение. Товарищи рассказывали мне, мои артиллеристы и знакомые из противотанковых частей, что в форме наших войск.

— Неужели он думает, что наши парашютисты прыгают с самолетов в гражданском платье, как об этом когда-то сообщило английское правительство?

— То, что ваших парашютистов ловили в форме наших красноармейцев и милиционеров, — это факт, отрицать этого нельзя.

— Значит, такая же сказка, как и у англичан?

— Нет, это факт.

— А сам он видел когда-либо парашютиста, сброшенного в гражданском платье или в форме иностранной армии?

— Мне рассказывали об этом жители, видите, я не спорю, борьба есть борьба и в борьбе все средства хороши. Поймали одну женщину, женщину поймали, я не знаю кто она была — от вас или это наша, но враг. У нее нашли флакон с бациллами чумы.

— Это была немка?

— Нет, она была русская.

— И он верит этому?

— Я верю тому, что ее поймали, эту женщину, но кто она — я не знаю, я не спрашивал, она не немка, а русская, но она имела задание отравлять колодцы.

— Это ему рассказывали, сам он не видел.

— Сам я не видел, но об этом рассказывали люди, которым можно верить.

— Что это за люди?

— Об этом рассказывали жители и товарищи, которые были со мной. Потом поймали женщину от вас в трамвае, она была в милицейской форме и покупала билет, этим она себя выдала. Наши милиционеры никогда не покупают трамвайных билетов. Или так например: задерживают человека, у него четыре кубика, а у нас четыре кубика не носят, только три.

— Где это было?

— Это было в Смоленске. Мне рассказывали об этом мои товарищи.

— Известно ли ему об использовании нами парашютистов в Голландии и в других операциях. Не думает ли он, что это тоже были немецкие солдаты в иностранной форме?

— Видите ли, что пока советско-русская война… мне известно, да, советская печать очень объективно освещала военные действия между Германией и ее противниками… например, об операциях ваших парашютистов наша пресса писала, что англичане обвиняют немцев в том, что они действуют на территории других государств в голландской форме или же вообще в форме не немецких солдат, об этом наша печать писала по сообщениям англичан, но при этом отмечалось, что немцы вряд ли нуждаются в этом, я сам это читал, я знаю это.

— Один вопрос! Вы ведь сами соприкасались в боях с немецкими войсками и знаете, как сражаются немецкие солдаты. Ведь не может быть такого положения, чтобы имели место случаи таких неправильных действий, о которых вы говорите, упоминая о наших парашютистах, если в остальном война ведется нормальным путем?

— Да, именно так. Согласен во всех отношениях. Видите ли, я лично подхожу к этому делу следующим образом: парашютисты являются новым родом войск, как, например, артиллерия, кавалерия и т. д., это совсем иной род войск, задача которых заключается в том, чтобы ударить с тыла. Этот род войск действует в тылу и поэтому вызывает соответствующую реакцию у населения и в армии, их считают шпионами.

— В России тоже так практикуется? Если кого-то считают на что-то способным, то следует также оценивать и свой образ действий.

— Мы действуем в отношении вас так же, как и вы в отношении нас. В Смоленске имели место следующие факты: вам должно быть известно, что когда ваша авиация бомбила Смоленск, а наши пожарные тушили пожары, то ваши стрелки-парашютисты открыли по пожарным огонь. Думаю, что русские парашютисты поступили бы точно также, это же война.

— В России мы еще не использовали парашютистов. А вы использовали уже кого-либо из знаменитых 200 000 парашютистов, которые у вас, якобы, имеются?

— Наши парашютисты почти не используются на Восточном фронте.

— Как же это можно увязать с теми 200 000 парашютистов, которые введены в бой?

— 200 000? Вы спрашиваете меня, значит, как обстоит дело с теми 200.000 парашютистов, которые имеются у нас в Советском Союзе? Я не могу этого сказать, так как с 22.6 я не имею никакой связи с Москвой, ибо я уехал в армию, в мою 14 танковую дивизию. С тех пор я прервал всякую связь, так что я не знаю, что делают парашютисты, что они за это время предприняли. Могу только сказать, что я не знаю. Если они существуют, если они имеются, то они введены в действие, это их задача, вы сами знаете.

— Но раньше ведь у вас говорили: из страха перед пленом красноармейцы лучше застрелятся.

— Я должен высказаться по этому вопросу откровенно; если бы мои красноармейцы отступили, если бы я увидел, что моя дивизия отступает, я бы сам застрелился, так как отступать нельзя.

— Почему же солдаты покинули его?

— Нет, это были не мои солдаты, это была пехота.

— Знал ли он, что согласно международному праву с пленным солдатом в гражданской одежде предусматривается совершенно иное обращение, чем с солдатом в военной форме? Зачем он надел гражданскую одежду?

— Я скажу вам почему, потому что я хотел бежать к своим, а если бы меня заподозрили в том, что я имел намерение заниматься шпионажем, то для этого я ведь должен был знать немецкий язык.

— Известно ли ему о приказе, в котором говорится, что если солдату грозит опасность быть взятым в плен, он должен обеспечить себя гражданской одеждой?

— Видите ли, мне известно только, что все те, кто после этого окружения разбежались, начали переодеваться и я тоже дал себя уговорить это сделать.

— В каких сражениях вы участвовали?

— Шестого, седьмого, к вечеру 6-го, 14-ая танковая дивизия примерно в 30 км от Витебска, значит, 14-ая танковая дивизия, 18-ая танковая дивизия и 1-ая мотомехдивизия — т. е. весь седьмой корпус.

— С какого года он в армии?

— В Красной Армии я с 1938 года, я учился в артиллерийской академии.

— А теперь он кадровик?

— Да, да, да.

— В каком бою он впервые участвовал?

— Я забываю это место, это в 25–30 км от Витебска, у меня не было с собой карты, у нас вообще не было карт. Карт у нас не было.

— У офицеров тоже нет карт?

— Все у нас делалось так безалаберно, так беспорядочно, наши марши, как мы их совершали, организация была у нас вообще безалаберной.

— Как это следует понимать'?

— Понимать это надо так: все части и моя часть, считавшаяся хорошей… Вы спрашиваете, значит, как следует понимать, что организация была плохая? Дивизия, в которую я был зачислен и которая считалась хорошей, в действительности оказалась совершенно неподготовленной к войне, за исключением артиллеристов, потому что переходы совершались плохо, сплошная неразбериха, никаких регулировщиков, ничего, это первое; во вторых, вы уничтожали бронемашины по частям.

— А как это отражалось на командовании?

— Оно никуда не годится (почему?), потому что оно отсиживалось в лагерях, вот и все, так было целых три года. Переходы совершались не больше чем на 30 км, к тому же один-два раза в год.

— Каково вооружение армии, отдельных родов войск?

— С моей точки зрения, армия хорошо вооружена, только не умеют использовать это вооружение, да, именно так и есть. Вы уничтожали нас по частям, а не в целом. Если бы корпус был организован как единое целое и действовал так же слаженно, как у вас, тогда была бы совсем другая картина.

— Как поступало пополнение?

— Скажу вам откровенно — вся дивизия была брошена как пополнение.

— А когда эта дивизия вошла впервые в соприкосновение с немецкими войсками?

— Это было 5-го, 6-го, 7-го. 6-го велась разведка боем, которая обошлась нам очень дорого, и все же 7-го вы должны были проиграть сражение, но ваша авиация мешала и разбила нас.

— Когда была рассеяна дивизия?

— 7-го она была разбита, ваша авиация разбила ее. Я едва остался жив и этим я должен быть благодарен исключительно вашей авиации.

— Понесла дивизия большие жертвы?

— Мы потеряли 70 % танков, 70 или 60 %, от 60 % до 70 %.

— Сколько же всего танков имела дивизия?

— Видите ли, она не была полностью укомплектована, старые танки еще не были заменены новыми… но новые уже были.

— А сколько их примерно было?

— Мы считали, что примерно 250 танков, точно я не могу вам сказать. Организацию я знаю, но точно я этого не могу казать. Было больше 200 танков, 250–300, примерно так

— А в чем причина плохой боеспособности армии?

— Благодаря немецким пикирующим бомбардировщикам, благодаря неумным действиям нашего командования, глупым действиям… идиотским, можно сказать… потому что части ставили под огонь, прямо посылали под огонь.

— Кто отвечает за руководство боем: командир полка, высший командир или политический комиссар? Ведь в Красной Армии имеются политические комиссары?

— Первым лицом является, конечно, командир, а не комиссар, не комиссар, нет, нет, первым лицом является командир. До прошлого или до позапрошлого года командир и комиссар были уравнены в правах, но затем пришли к выводу, что должен быть один хозяин, а не два, один должен быть, потому что два равноправных командира раздражают друг друга, мешают друг другу, поэтому хозяином считался командир, а комиссар его помощником. Один должен быть, а не два.

— Теперь стало известно, что как раз за последние дни произошло изменение, политические комиссары снова имеют повышенные полномочия, причем те же самые полномочия, которые они и имели во время революции.

— Нет, это невозможная вещь, так как после всего, после развития как в политическом, так, главным образом, и военном отношении… Вы говорите, что будто бы недавно уравняли в правах политкомиссаров и командиров. Это не верно, по-моему, это неправда. Я этого не знаю и не могу допустить такой мысли, так как в массе своей комиссары в военном отношении, конечно, подчиняются командирам, это само собой разумеется, к тому же во время военных действий он будет скорее мешать, чем помогать.

— Но по самым последним сообщениям, политические комиссары на этик днях все же упразднены… (Реплика: Не упразднены — уменьшение их прав произошло гораздо раньше — 2 года тому назад).

— Нет, это мне неизвестно, я не могу этого допустить.

— Вполне возможно, что вы, находясь на передовой, вообще не знали, какие изменения произошли за последние дни. Вы ведь сами говорите, что командование оказалось негодным и новости возможно вообще до вас не доходили. Можно ведь это предположить? Для чего вообще в армии имеются комиссары? Что за задачи они имеют?

— Поднимать боевой дух… он дает политическое воспитание.

— А как относится к этому солдат, командир, офицер?

— Видите ли, если комиссар работает с умом, то его любят и уважают. Но, когда он, используя свои права, начинает оказывать на солдата свое давление, то ясно, что он ведет себя формально, скажем, на собраниях, везде и всюду, но возможно, что в глубине души он его и не уважает.

— Известны вам такие случаи, когда войска отвергали комиссаров?

— Пока что мне это неизвестно.

— Тогда может быть ему будет интересно узнать, что здесь у нас, в лагерях для военнопленных солдаты занимают резко отрицательную позицию в отношении комиссаров и нам приходится брать комиссаров под защиту, чтобы их не убили их собственные солдаты.

— Видите ли, все зависит от того, что это за красноармейцы. Если мы возьмем новобранцев, только что призванных в армию, то это все неграмотные люди, почти все.

— Но речь идет также и об офицерах и высших командирах. Что за полномочия имеет комиссар в армии?

— Значит, речь идет об отношении к командирам и комиссарам в лагерях: комиссар является правой рукой командира, в политическом отношении, вы же знаете, что здесь имеются рабочие, крестьяне, интеллигенция, среди них есть особо неустойчивые люди… бывает… в массе военнослужащих наиболее ненадежными являются представители богатого крестьянства, мелкой буржуазии. Этих следует изолировать.

— Почему он должен находиться под наблюдением? Разве крестьянин, находящийся в Красной Армии, знавший как сын кулака лучше времена, отрицательно относится к Красной Армии и к теперешним руководителям государства? На какой же принципиальной основе он отвергает теперешнее государственное руководство или командование?

— Потому что они продажны, ненадежны.

— Кто же в первую очередь продажен, евреи?

— Где лучше, туда и бросаются.

— Может быть крестьянские сыновья, служащие в Красной Армии, думают, что смогут извлечь больше пользы из других форм государства, например, из национал-социалистской Германии?

— Что за крестьянство, какое?

— Речь идет о бывших кулаках.

— Кулаки, бывшие богатые крестьяне.

— Разве они недовольны настоящей государственной системой?

— Конечно, они недовольны.

— Почему они ей недовольны?

— Потому что… послушайте, вы знаете историю партии? Историю России? В общем, кулаки были защитниками царизма и буржуазии.

— Не думает ли он, что кулак защищает свою собственность в бывшей Русской империи, или же немецкий крестьянин защищает теперь свою собственность только потому, что он еще является собственником, у нас в Германии ведь существует частная собственность, а в России она упразднена.

— Да, да, так это и есть. Вы забываете — он это одно, а его дети совсем другое, они воспитаны в совершенно ином духе. В большинстве случаев дети отказываются от таких родителей.

— Считает ли он, что последние годы в Советском Союзе принесли рабочему и крестьянину преимущества по сравнению с тем, что было раньше?

— Безусловно!

— Но мы не видим здесь никаких поселков для крестьян и для рабочих, никаких фабрик с прекрасными цехами. Все здесь так примитивно, как не было в Германии даже при социал-демократическом правительстве.

— Спросите их, как было при царизме, спросите их, они вам ответят.

— Да, но за эти долгие годы можно было сделать бесконечно больше, чем сделано. Стоит только сравнить с тем, что было сделано в Германии за гораздо более короткий срок. Чего только там не сделано для рабочего человека — во всех отношениях. Жизнь наших соотечественников нельзя даже сравнить с той жизнью, которая была раньше.

— Хорошо, я отвечу вам: в России построили собственную промышленность. Россия почти ни от кого не зависит, ни от кого не зависит. У России есть все свое, может быть это делалось за счет недовольства, за счет крестьян, за счет рабочих и вполне возможно, что часть населения недовольна.

— Но для рабочего ничего не сделано. Ведь всегда говорят: армия крестьян и рабочих.

— Да, но видите ли, эта самостоятельность ведь для них; самостоятельность это значит собственная промышленность, собственная промышленность, а собственная промышленность это все, все. Для них это делается, ибо плоды всего этого имеются уже сейчас частично, а недовольны потому, что у нас все это делается поспешно, у нас не было достаточно времени. У нас не было времени для того, чтобы раскачиваться, у нас не было времени для того, чтобы претворить в действительность все то, что было создано, причем сделать это так, чтобы народ сам мог убедиться, на что тратились деньги, народ знает, на что пошли деньги, на строительство.

— Но я видел эти же самые места 26 лет тому назад, во время мировой войны. Тогда они выглядели более зажиточно. За 25 лет дома развалились; я знаю деревни, через которые я проезжал 25 лет назад, когда был солдатом, эти деревни сейчас пришли в упадок и обнищали. Как он может объяснить это?

— Все, что вы здесь видите — бедная страна, здесь крестьяне не живут так богато, как, скажем, на Украине, на Северном Кавказе, в Сибири. Там хорошая, самая лучшая земля. Обратитесь к этим крестьянам, когда вам удастся окончательно нас разбить. Спросите их, довольны ли они. Хорошо, вы хотите, чтобы я вам ответил. 1. Война, в которую Россия была втянута англичанами и французами в 1914 г., эта война настолько ослабила Россию, что мы были совершенно разорены.

— Неверно будет говорить о 20 годах строительства. Не было собственных кадров, не было технической интеллигенции, профессоров, учителей, за 10 лет нужно было построить промышленность и создать кадры. Разве это богатая интеллигенция? Что это за интеллигенция? Я говорю о среднем слое интеллигенции, об учителях, крупных инженерах — это одно дело, другое дело средние командиры и инженеры, которых в России было мало. Очень мало! За 10 лет нужно было все это создать! Россия не имела никакой интеллигенции, никакой!

— Поскольку он является инженером-офицером, он тоже причисляет себя к интеллигенции?

— Да, я причисляю себя к ней.

— Теперь вопрос военного характера. После того, что вы теперь узнали о немецких солдатах, вы все еще думаете, что у вас имеются какие либо шансы оказать силами Красной Армии такое сопротивление, которое изменило бы ход войны?

— Видите ли, у меня нет таких данных, так что я не могу сказать, имеются ли какие либо предпосылки. И все же я лично думаю, что борьба еще будет. У меня нет данных, имеет ли советское правительство возможности для продолжения борьбы или, по крайней мере, для изменения создавшегося положения. У меня нет данных, но все же я думаю, что борьба еще будет.

— Он сам только что сказал, что его дивизия считается одной из лучших. За несколько дней она была целиком разбита. Это должно было заставить его призадуматься и он должен уяснить себе, что и в будущем ничего не изменится.

— Другие так говорили, когда я в этом году познакомился с дивизией, я познакомился с ней сравнительно недавно. Откровенно говоря, я так не думаю, почему я должен так думать, почему, только потому, что я сказал вам, что мне не нравилось командование корпуса, в который входила моя часть. Оно мне не нравилось потому что действовало невероятно глупо, невозможно. Глупее нельзя!

— Да, но однако следует предположить, что и в других корпусах дело обстоит не лучше и не будет обстоять лучше, а поэтому дальнейший ход войны не изменится.

— Этого я не могу сказать, я этого не знаю, не все генералы одинаковы.

— Знает ли он, где стоит теперь наша армия? Не именно на этом участке, а на севере и на юге, знает ли он, что мы уже находимся в Киеве. Как по его мнению сложится обстановка, если мы в скором времени войдем в Москву, а администрация и правительство убегут оттуда, что тогда будет с московским населением?

— Я знаю, что вы находитесь недалеко от Москвы.

— Он только что сам сказал, что он знает, что мы находимся под Москвой, на подступах к Москве, он ведь должен представить себе, что произойдет, когда Москва будет наша.

— Хорошо, я вам отвечу откровенно, я не могу себе этого представить

— Как же он считает это возможным?

— Разрешите задать вам контрвопрос. А что, если вы будете изолированы?

— Известно ли ему о таких случаях во время войны?

— Видите ли, по-моему, это невозможно, т. е. в настоящее время к меня нет никаких данных. Что касается моего мнения по данному вопросу, то были случаи, когда ваши прорвавшиеся корпуса окружались и уничтожались. Такие случаи были.

— С 22-го я, так сказать, изолирован от столицы и потерял с ней всякую связь. То, что я знаю, я знаю от знакомых.

— Известно ли ему, что Англия заключила с красным правительством союз, и думает ли он, что Англия будет помогать красному правительству?

— Видите ли, по радио сообщали, мы слышали это по радио, другой информации у меня нет, по радио передавали, что Советский Союз и Англия заключили союз. Я слышал только по радио, что Советский Союз и Англия заключили союз. Вы спрашиваете меня, окажет ли Англия помощь. Я не знаю, по-моему, Англия пока никому еще не оказывала никакой помощи.

— Известно ли ему, что Финляндия, Румыния, Венгрия и Словакия также объявили войну Советскому Союзу?

— Все это ерунда (смеясь). Главное — это Германия.

— А знает он, что даже Франция порвала дипломатические отношения с Советской Россией?

— Об этом передавали, я слышал это по радио.

— (Провокационный вопрос) Что он скажет о вступлении Японии в войну?

— Я могу только сказать, что будет плохо, больше ничего, что я могу еще сказать…

— Зная о том, что весь мир, вся Европа стоит против России, надеется ли он все же, что война примет другой оборот?

— Я могу откровенно сказать то, что думаю. Мне не хотелось бы думать об этом, мне неприятно об этом думать, но что поделаешь, факт, конечно, неприятный, но с ним следует считаться. Вы говорите вся Европа, вся Европа не стоила бы ломаного гроша, если бы не было Германии. Что за значение может иметь Венгрия, Финляндия и т. д., что это вообще за государства, все это чепуха, главное — это Германия.

— Известна ли ему позиция национал-социалистской Германии по отношению к еврейству и знает ли он, что теперешнее красное правительство, главным образом, состоит из евреев? Считает ли он, что русский народ когда либо выскажется против евреев?

— Все это ерунда; болтовня, они не имеют никакого влияния, напротив, я лично, если хотите, я сам могу вам сказать, что русский народ всегда питал ненависть к евреям.

— А почему ненавидят комиссаров и евреев в тех городах и селах, через которые мы прошли. Люди постоянно говорят — евреи — наше несчастье в красной России.

— Что я должен вам ответить? О комиссарах скажу позднее, о евреях я могу только сказать, что они не умеют работать, что евреи и цыгане одинаковы, они не хотят работать. Главное, с их точки зрения, — это торговля. Некоторые евреи, живущие у нас, говорят даже, что в Германии им было бы лучше, потому что там разрешают торговать. Пусть нас и бьют, но зато нам разрешают торговать. У нас не разрешается торговать, если ты хочешь, можешь учиться, если ты хочешь, можешь работать, но он не хочет работать, он не умеет, он или занимается торговлей, или же хочет стать инженером, а быть рабочим или техником, или же крестьянином он не хочет, поэтому их и не уважают.

— Известно ли ему, что в Германии изгнали евреев из торговли, науки, искусства, медицины и др. мест, которыми они завладели?

— Да, я знаю это, я знаю, знаю. Я хочу сообщить вам еще один факт. Слышали вы, что в Советском Союзе имеется еврейская область Биробиджан. На границе между Манчжоу-Го и СССР имеется автономная еврейская область, там не осталось ни одного еврея, остались одни русские. Они не умеют, они не хотят работать.

— Известно ли вам, что вторая жена вашего отца тоже еврейка? Ведь Кагановичи евреи?

— Ничего подобного. Она была русской. Да, Каганович еврей. Да. Жена моего отца? Все это слухи, что вы там говорите. Ничего общего. Никогда. Нет, нет, ничего подобного! Ничего подобного. Что вы там говорите? Никогда в жизни ничего подобного не было! Его первая жена грузинка, вторая — русская. Все!

— Разве фамилия его второй жены не Каганович?

— Нет, нет! Все это слухи. Чепуха.

— На ком женат теперь его отец?

— Кто? Нет, он… Его жена умерла в 1934 году. Аллилуева. Она русская, настоящая русская, русская из Донбасса. Нет, что вы хотите; ведь человеку 62 года, он был женат. Сейчас, во всяком случае, нет.

— Поддерживал он связь со своим отцом до начала войны? Есть ли у него еще сестры и братья?

— Нет, никакой, т. е. я уехал 22 июня. До 22-го мы встречались, как обычно.

— Он единственный сын?

— Нет, я старший сын.

— Есть у него братья?

— У меня есть брат и сестра.

— Чем занимается его брат? Он тоже солдат?

— Я не знаю, он должен был поступить в авиацию, он хотел поступить, но в настоящий момент я не знаю. Пошел он или не пошел — точно я не знаю!

— Сколько ему лет?

— Он молодой, ему 20 лет, 21-й год!

— Каково его мнение по вопросу о том, что гражданское население и прежде всего красных комиссаров призывают сжигать все те места, которые они оставляют, сжигать все запасы. Это же вызовет голод, это же ужасное бедствие, которое постигнет все советско-русское население.

— Видите ли, я не Советский Союз, точнее, я только гражданин Советского Союза, поэтому я не могу ничего сказать Может быть, вас интересует мое личное мнение. Когда Наполеон вошел в Россию, делалось то же самое.

— Считает он это правильным?

— (Продолжительная пауза). Скажу откровенно, я считаю это правильным.

— А почему именно?

— Почему не говорить об этом? Потому что мы враги, правда? Зачем скрывать? Если мы враги, значит надо бороться, а в борьбе все средства хороши. Мы ведь говорили о том, что парашютисты, например, да, парашютисты, действуют в тылу. Ваши и наши. Ваши, скажем, действуют у нас. Ну, враги это враги, вот и все. Что тут скрывать. Было бы смешно скрывать это.

— Но эта мера направлена все же прежде всего против народа.

— Я этого, конечно, не отрицаю.

— Думает ли он, что правительство сделает с Москвой тоже самое, что было сделано во времена Наполеона?

— Я не могу сказать, я не в курсе дела, не знаю этого.

— Думает ли он, что эти мероприятия смогут задержать продвижение немцев?

— Я действительно этого не знаю, я не могу этого сказать.

— Счел ли бы он правильным, если бы красное правительство подожгло Москву и промышленные предприятия?

— Я считаю любое средство в борьбе хорошим, в борьбе все средства хороши. Борьба есть борьба, так я считаю.

— Да, но ведь это же самоуничтожение вообще.

— Почему это так естественно, что вы возьмете Москву? Почему вы убеждены в том, что непременно возьмете Москву? Вы очень уверены, очень!

— Что он скажет на то, что население Москвы, женщины, мужчины, дети и все вообще призывают принять участие в борьбе, это же будет стоить невероятных жертв.

— Это я слышу только от вас, слышу только сегодня. Впервые это слышу! Вы хотели сказать ополчение? Всей Москвы? Вот что я вам скажу. Прошло 6–7 дней с тех пор, как мы фактически были разбиты, 16-го мы имели с вами последнее сражение, в нем участвовали остатки нашей дивизии. Таким образом, я примерно с 10 по 16 не имел никаких сведений, только слухи, разговоры и тому подобное. Я не знаю!

— Известно ли ему о речи, произнесенной по радио его отцом?

— Впервые слышу. И никогда не слыхал о таких вещах, никогда не слыхал!

— Известно ли вам о формировании женских батальонов, один из них был нами взят в плен на финском фронте. Думает ли он, что Москву действительно будут защищать, или же она будет объявлена открытым городом?

— Я действительно ничего не могу сказать, я отрезан от событий, я совершенно ничего не могу сказать.

— Что же сказал ему отец напоследок, прощаясь с ним 22 июня?

— Иди, воюй!

— Известно ли ему, что мы нашли письма, в которых говорилось, что друзья надеются свидеться вновь этим летом, если не состоится предполагаемая прогулка в Берлин этой осенью?

— 11 июня 1941 года (Читает письмо и бормочет про себя: Черт возьми!).

— Разрешите, я кратко передам содержание этого письма для тех, кто его не читал. В этом письме, представляющем собой переписку двух русских офицеров, имеется следующая фраза: Я прохожу испытания как младший лейтенант запаса и хотел бы осенью поехать домой, но это удастся только в том случае, если этой осенью не будет предпринята прогулка в Берлин. Подпись: Виктор, 11. 6 — 41 г.

— Что он скажет на это письмо?

— Я хочу сказать, вы хотите сказать, что из этого письма якобы видно, что положение было таково, что Советский Союз хотел раньше объявить войну, чем напала Германия. Не правда ли, так нужно понимать это письмо!

— Имеются ли основания к этому? Действительно ли были такие намерения?

— Нет, не думаю.

— Если бы красное правительство было так называемым миролюбивым правительством, почему же оно так вооружалось; Германия была вынуждена вооружаться, так как другие страны тоже вооружались и ей нужно было защищать свою страну. Советское правительство называет себя раем крестьян и рабочих! Зачем же они вооружались, если они говорят, что настроены миролюбиво и их не интересует политика других стран. Может быть, Советский Союз думал, что ему придется занять оборону и что на него нападет какая- нибудь страна?

— Так. (Продолжительная пауза). Могу сказать то, что я думаю. Я изложу мою личную точку зрения. Очевидно, существовало предположение, что Германия может напасть, а для того, чтобы предотвратить это, нужно было быть готовыми.

— Разве не бросается в глаза, что на всех знаках Советского Союза, на глобусе изображен серп и молот? Видел ли он когда-либо, чтобы национал-социалистская Германия изготовила глобус со свастикой? Свастика и национализм — это понятия, принадлежащие одной Германии и должны быть действительны только для Германии. Почему же Советский Союз всегда изображал земной шар с серпом и молотом? Он ведь должен был указывать на мировое господство красного правительства.

— И все же он повсюду прокладывает себе дорогу. Факт остается фактом. Ведь вы первые напали, правда? Не Советский Союз первым напал на Германию, а Германия напала первой! Мне говорят, будто бы есть такая речь Сталина, в которой говорится, что если Германия не нападет первой, то это сделаем мы. Я никогда не слыхал ничего подобного! Никогда не слыхал! Никогда не слыхал! Это я могу сказать. Я не знаю.

— Известно ли вам, что красное правительство пыталось вести работу против Германии в Болгарии и во всех балканских странах?

— Мне известно только из газет, что Англия занималась подстрекательством против Германии. А Болгария… Из вашей прессы мне известно, что Англия пыталась заниматься подстрекательством и действительно этим занималась. Она подстрекала против вас Югославию, Грецию. Однако, также известно, что, например, в Финляндии Германия больше старалась натравить финнов против России, чем, например, Россия подстрекала Болгарию против Германии. Насчет Болгарии все это выдумано, трудно сказать.

— Я хотел бы знать еще вот что! На нем ведь сравнительно неплохая одежда. Возил он эту гражданскую одежду с собой, или получил ее где-нибудь. Ведь пиджак, который сейчас на нем, сравнительно хороший по качеству.

— Военный? Этот? Нет, это не мой, это ваш. Я уже вам сказал, когда мы были разбиты, это было 16-го, 16-го мы все разбрелись, я говорил вам даже, что красноармейцы покинули меня. Не знаю, может быть вам это и не интересно, я расскажу вам об этом более подробно! 16-го приблизительно в 19 часов, нет, позже, позже, по-моему в 12, ваши войска окружили Лясново. Ваши войска стояли несколько вдалеке от Лясново, мы были окружены, создалась паника, пока можно было, артиллеристы отстреливались, отстреливались, а потом они исчезли, не знаю куда. Я ушел от них. Я находился в машине командира дивизии, я ждал его. Его не было. В это время ваши войска стали обстреливать остатки нашей 14 танковой дивизии. Я решил поспешить к командиру дивизии, чтобы принять участие в обороне. У моей машины собрались красноармейцы, обозники, народ из обозных войск. Они стали просить меня: «Товарищ командир, командуй нами, веди нас в бой!» Я повел их в наступление. Но они испугались, и когда я обернулся, со мной уже никого не было. Вернуться к своим уже не мог, так как ваши минометы открыли сильный огонь. Я стал ждать. Подождал немного и остался совсем один, так как те силы, которые должны были идти со мной в наступление, чтобы подавить несколько ваших пулеметных гнезд из 4–5 имевшихся у вас, что было необходимо для того, чтобы прорваться, этих сил со мной не оказалось. Один в поле не воин. Начало светать, я стал ждать своих артиллеристов, но это было бесцельно и я пошел дальше. По дороге мне стали встречаться мелкие группы, из мотодивизии, из обоза, всякий сброд. Но мне ничего не оставалось, как идти с ними вместе. Я пошел. Все начали переодеваться, я решил этого не делать. Я шел в военной форме, и вот они попросили меня отойти в сторону, так как меня будут обстреливать с самолета, а следовательно и их будут обстреливать. Я ушел от них. Около железной дороги была деревня, там тоже переодевались. Я решил присоединиться к одной из групп. По просьбе этих людей я обменял у одного крестьянина брюки и рубашку, я решил идти вечером к своим. Да, все это немецкие вещи, их дали мне ваши, сапоги, брюки. Я все отдал, чтобы выменять. Я был в крестьянской одежде, я хотел бежать к своим. Каким образом? Я отдал военную одежду и получил крестьянскую. Ах нет, боже мой! Я решил пробиваться вместе с другими. Тогда я увидел, что окружен, идти никуда нельзя. Я пришел, сказал: «Сдаюсь». Все!

— Я хотел бы спросить еще одну вещь! Женат он или еще холостяк?

— Да, я женат.

— Хочет ли он, чтобы его жену известили о том, что он попал в плен?

— Не нужно. Если вы можете исполнить мою просьбу, не надо.

— Есть у него семья, дети?

— Одна дочь.

— Сколько лет дочери?

— 3 года.

— Почему он не хочет, чтобы его семья знала о том, что он в плену? Может быть, он думает, что семья из-за этого пострадает?

— Я, собственно говоря, ничего не думаю. Если хотите, сообщите, не хотите, не надо. Что тут сообщать? Пожалуйста, сообщайте, мне все равно.

— Разве это позор для солдата попасть в плен, или же он думает, что его семья будет иметь из-за этого неприятности?

— Нет, никаких неприятностей, мне стыдно, мне!

— Да, но ведь после войны он снова вернется домой. Тогда ему придется стыдиться всю жизнь. С солдатом ведь всегда может случиться, что он попадет в плен, будучи ли ранен или просто как храбрый солдат.

— Мне стыдно перед отцом, что я остался жив.

— Но ведь не только перед отцом, но и перед женой.

— Жена — это безразлично.

— Разве его не беспокоит, что жена беспокоится о нем. Может быть семейная жизнь в России настолько безразличная вещь, что он даже не ощущает потребности известить своих близких, как это делает немецкий солдат, попадая в плен.

— Нет, она мне не безразлична, я ее очень уважаю, я очень люблю ее!

— Если он не даст о себе знать, то его жена будет думать, что он умер. Разве ему это безразлично?

— Скажите, почему это вас так интересует?

— Нас это интересует как солдат, когда мы, солдаты, попадаем в плен, то у нас всегда бывает желание известить своих близких, потому что у нас брак и семейная жизнь играют большую роль, для нас эта исключительно важно, в противоположность красной России.

— Нет, там уже знают, что я или умер или попал в плен, точно не знают, но там известно, что моя дивизия разбита, что я или умер или взят в плен.

— Имеет ли он намерение написать дамой?

— (Продолжительная пауза). Конечно, мне хочется, я этого не отрицаю.

— Не будет ли он возражать, если мы сообщим па радио о его пленении, с тем, чтобы его семья и его жена узнали, что сын жив, или он думает, что отцу это безразлично?

— Нет, по радио не нужно.

— Почему? Потому что его отец занимает самый высокий пост в правительстве, или же он думает, что отец заклеймит его позором?

— Я не хочу скрывать, что это позор, я не хотел идти, но в этом были виноваты мои друзья, виноваты были крестьяне, которые хотели меня выдать. Они не знали точно, кто я. Я им этого не сказал. Они думали, что из-за меня их будут обстреливать.

— Его товарищи помешали ему что-либо подобное сделать, или и они причастны к тому, что он живым попал в плен?

— Они виноваты в этом, они поддерживали крестьян. Крестьяне говорили: — «уходите». Я просто зашел в избу. Они говорили: «Уходи сейчас же, а то мы донесем на тебя!» Они уже начали мне угрожать. Они были в панике. Я им сказал, что и они должны уходить, но было поздно, меня все равно поймали бы. Выхода не было. Итак, человек должен бороться до тех пор, пока имеется хотя бы малейшая возможность, а когда нет никакой возможности, то… Крестьянка прямо плакала, она говорила, что убьют ее детей, сожгут ее дом.

— После того, как он попал в плен, с ним обращались хорошо, или же он хочет пожаловаться на что-нибудь, или же он твердо убежден теперь в том, что со всеми пленными обращаются так же, как и с ним.

— Нет, со мной обращались хорошо, я ничего не могу сказать. Мои сапоги понравились людям, но я не сержусь, ведь это в конце концов трофеи, пожаловаться я не могу.

— Но он ведь снял свои вещи?

— Да, сапоги с меня сняли.

— Может быть, его просто обыскали, чтобы посмотреть, нет ли в сапогах оружия?

— Нет, не «может быть», а точно, сапоги отобрали.

— Он должно быть сам снял сапоги, когда одевал другие брюки?

— Нет, когда я пришел и сдался в плен, я был в крестьянской одежде и в сапогах, но на следующее утро сапоги у меня забрали. Мне было немного неприятно, но я не так уж сердился. Раз взяли, значит взяли.

— Как он сейчас одет?

— Сапоги мне дали, эти, конечно, хуже, но для меня они лучше, потому что не жмут.

— Но он ведь говорил, что получил хорошие вещи.

— Очень, очень много.

— Известно ли ему, что красное правительство сбрасывает листовки и думает ли он, что эти листовки побудят немецкого солдата перебежать на сторону красного правительства, на сторону Красной Армии?

— А если я вам задам такой же вопрос, будут ли иметь ваши листовки успех в Красной Армии или нет? (Я очень прошу меня не фотографировать).

— Почему он не хочет, чтобы его фотографировали? Может быть, он думает, что снимок будет опубликован?

— Фотографируют всегда в самых безобразных позах. Я не потому это говорю, что всегда нужно сниматься только в красивых позах. Не потому я это говорю, но мне это не нравится, я вообще этого не люблю.

— Какое впечатление произвели поражения Красной Армии на солдат и офицеров?

— Конечно, это понижает настроение. Это неприятно.

— Может быть, ему известно какое количество самолетов потеряла уже Красная Армия?

— Нет.

— Свыше 7 000!

— А сколько же вы потеряли?

— Мы не потеряли и 200.

— Простите, я этому не верю.

— Разве он не видел аэродромов с разбитыми русскими самолетами?

— Тех, которые находятся на границе, я не видел. Мы работали на линии Витебск — Лясново, здесь я тоже не видел.

— Сильно ли он верит в остатки красной авиации. Сюда же не залетает ни один самолет.

— Видите ли, я этих остатков не вижу, откровенно говоря, я в них верю.

— Да, но как же так, разве так бывает, что сначала дают себя избить до полусмерти, а потом говорят, что я еще жизнеспособен. Это ведь несколько необычно.

— Правильно, но почему то все же в это не верится.

— Скажите ему, пожалуйста, что он переночует в соседнем доме, а утром будет отправлен дальше.

— Хорошо, а куда меня отправят, разрешите спросить?

— Он будет помещен в лагерь для военнопленных офицеров, так как он офицер. Может быть, он хочет написать домой привет, его письмо дойдет быстрее, чем через женевский Красный Крест. Или, быть может, он думает, что его жена убежит вместе с красным правительством?

— Может быть, может быть!

— Думает ли он, что отец возьмет с собой его жену?

— Может быть да, а может быть нет.

— Не хочет ли он послать пару строк жене?

— Я вам очень благодарен за любезность, но пока в этом нет необходимости.

— Еще один вопрос, г-н майор! Не создалось ли у него впечатления, что многое из того, что ему раньше говорили и что делалось в Советском Союзе, на деле окажется совсем по- другому, и что многие, собственно говоря, были обмануты.

— Разрешите мне ответить на это позже, в настоящий момент мне не хочется отвечать.

— Не правда ли, трудный вопрос? Многие командиры, которые были взяты в плен, в том числе и высшие офицеры, говорили, что у них как бы завеса упала с глаз и они теперь видят, куда вела их вся система.

Капитан Реушле.

Глава 3

Мифологизация

Тащили ли его за уши наверх?

Я опять должен вернуться к Василию Сталину с учетом рассказанного во второй главе. Не так все просто было на Ближней даче в начале марта 1953 года.

А можно ли верить документам? Ведь их создают люди под влиянием конкретных исторических обстоятельств. В первой главе были преимущественно одни документы. Сейчас — слово мнениям, суждениям, точкам зрения. Многие из них, как увидит читатель, идут вразрез с составленными полвека назад документами.

По мнению его сестры Светланы, судьба Василия трагична. Он был «продуктом» и жертвой той самой среды, системы, машины, которая породила, взращивала и вбивала в головы людей «культ личности», благодаря ему он и смог сделать свою стремительную карьеру. Василий начал войну двадцатилетним капитаном и окончил ее двадцатичетырехлетним генерал-лейтенантом…

Его тащили за уши наверх, утверждала сестра, не считаясь ни с его силами, ни со способностями, ни с недостатками, — думали «угодить» отцу. В 1947 году он вернулся из Восточной Германии в Москву, и его сделали командующим авиацией Московского военного округа, несмотря на то, что, будучи алкоголиком, он сам уже не мог летать. С этим никто не считался тогда. Отец видел его состояние, ругал его беспощадно, унижал и бранил при всех, как мальчишку, — это не помогало, потому что с болезнью надо было бороться иначе, а этого Василий не желал, да и никто не осмеливался ему это предложить… Отец был для него единственным авторитетом, остальных он вообще не считал людьми, стоящими внимания.

Но вот мнение противоположное. И принадлежит оно человеку компетентному, не понаслышке знающему о порядках в авиации, в прошлом боевому летчику С.В.Грибанову:

— Когда речь о Сталине и его сыне Василии заходит, тут ни логики в рассуждениях, ни простого здравого смысла. Одно талдычат: папаша продвигал, папаша сынишке карьеру делал…

Но вот одна деталь, о которой почему-то помалкивают, когда речь заходит о полковнике Сталине. Командование дивизией Василий принял, когда у него был налет 3105 часов! Он летал на всех типах истребительной авиации, состоявшей на вооружении нашей армии, на многих бомбардировщиках. А еще на штурмовиках, на американских да английских боевых машинах. Много это или мало — 3105 часов в воздухе? Сравним с другими.

Например, заместитель командира авиадивизии А.Ф.Семенов к тому времени налетал 1960 часов. Командиры авиационных полков этой дивизии В.А.Луцкой — 1387, В.А.Яманов — 1115, Е.М.Горбатюк — 1106 часов.

И все равно папаша толкал! Не мог этот Василий в 23 года командовать дивизией…

Минутку, а были ли прецеденты столь стремительного служебного роста среди воздушных бойцов? Да сколько угодно! У С.Грибанова множество примеров.

Например, летчик А.К.Серов в 1938 году был всего лишь старшим лейтенантом, командиром эскадрильи, а через год он уже комбриг, начальник Главной летной инспекции ВВС РККА. В.С.Хользунов в 1936 году был капитаном, командиром эскадрильи, а в 1937 году — командующий авиационной армией особого назначения. А.А.Губенко в 1936 году был старшим лейтенантом, командиром звена, а в 1938 году — полковник, заместитель командующего ВВС округа. Г.Н.Захаров в 1938 году — командир звена, старший лейтенант, а в 1939 году — командующий ВВС округа. Георгий Нефедович в кабинет наркома обороны вошел старлеем, а вышел полковником. Г.П.Кравченко в 1937 году был капитаном, а в 1941 году — генерал-лейтенантом, тоже командующим ВВС округа. П.В.Рычагов в 1937 году — старший лейтенант, командир звена, а в 1940 — генерал-лейтенант, начальник ВВС РККА. Да и у авиационных штурманов таких примеров много. Г.М.Прокофьев в 1937 году был штурманом эскадрильи, а на следующий год он уже флаг-штурман ВВС.

А Василий Сталин, кстати, был и младшим летчиком, и рядовым инспектором-летчиком, и летчиком-инструктором. Так что по поводу его лампасов и суесловить по большому счету стыдно. На генеральское звание он имел право рассчитывать согласно занимаемой должности еще весной 1944 года! Но прошел год войны. Закончилась Вторая мировая. Под хорошее настроение победителям вручали и Золотые Звезды Героев, многим повторно, и генеральские звания. А Василий все в полковниках — как командир полка. В этом звании он прослужил больше четырех лет, и генерал-майором авиации стал после трех представлений. Отец дал согласие, уступив настойчивым ходатайствам министра обороны Булганина. Иосиф Виссарионович спросил у него: «Вы что, действительно считаете, что он достоин?» Только тогда и было подписано соответствующее решение.

Камня на камня от мифа, будто Василий Сталин был плохим летчиком, а в служебном отношении рос лишь благодаря покровительству отца, не оставляет и В.Ф.Аллилуев:

— Осенью 1942 года Василию было присвоено звание полковника. И еще он вставил себе платиновые коронки, которыми очень гордился. А мне они не нравились, и ничего красивого я в них не находил, они были темными и просто уродовали его рот, не говоря уже о том, что из-за этих коронок Василий выглядел значительно старше. В нашей стране платиновые коронки не употреблялись, зато в Германии ими пользовались.

Поздней осенью того же, 1942, года в нашей семье шли свои события. А Василий продолжал маяться в своей инспекции. Я часто задумываюсь над вопросом, где истоки той страшной беды Василия, которая называется алкоголизмом. Я вижу ее в одном: его нельзя было держать в тылу, в этой инспекции тем более. Человек он был активный, моторный, смелый. Летал прекрасно, на фронт рвался, и его место, безусловно, было там, он тяготился своим тыловым положением и страдал от того, что люди думают, будто он хорошо устроился за отцовской спиной. Пить он начал именно тогда, когда работал в инспекции. А тут еще его втянули в создание какого-то фильма о летчиках, который он должен консультировать. Так Василий познакомился с Каплером, а через него со многими деятелями литературы и искусства. В Зубалове начались гульбища и застолья, в них принимали участие А.Я.Каплер, Р.Кармен со своей красавицей женой Ниной, К.Симонов, М.Слуцкий, В.Войтехов, А.Мессерер и его племянница Суламифь, В.Серова, Л.Целиковская и многие другие, всех не упомнишь. Закончилось все, как и должно было, большим скандалом.

В 1998 году газета «Совершенно секретно» (№ 6) опубликовала статью заслуженного юриста России А.Сухомлинова «За что сгноили сына отца народов». Автор изложил совершенно другой взгляд на личность Василия Сталина.

Друг В.И.Сталина, дважды Герой Советского Союза генерал-полковник авиации А.Е.Боровых рассказывал А.Сухомлинову, что после гибели сына Микояна Владимира, сына Фрунзе Тимура, после загадочного исчезновения в бою сына Хрущева Леонида Василию Сталину категорически запретили боевые вылеты. Он звонил отцу, требовал разрешить. Тот ответил: «Мне одного пленного уже достаточно!»

Но Василий продолжал летать.

Как видно из документов, «специалисты» от авиации, рассказывающие, что Василий рос «как на дрожжах» и «купался в наградах и почестях», мягко говоря, не правы. Он как начал войну полковником, так полковником ее и закончил. Четыре ордена получил заслуженно. За всю войну в должности повышен лишь один раз — назначен командиром дивизии.

Миф о баловне судьбы и никудышном летчике развенчивает и А.Авторханов: «Василий Сталин к началу войны окончил военно-авиационную школу. Всю войну провел на фронтах, летал на истребителях, командовал дивизией, корпусом, авиационным соединением в Германии после войны. Потом он был назначен командующим военно-воздушными силами Московского военного округа. Всеми традиционными воздушными парадами под Москвой, а во время праздников и над Красной площадью командовал лично Василий Сталин. Конечно, в возрасте двадцати пяти — двадцати шести лет офицеры генералами не делаются, исключением был разве только Наполеон (на то он и был Наполеон), но Василия тоже надо считать своего рода исключением — он был сыном Сталина. Сталинские маршалы, чтобы угодить самому Верховному, раболепствовали перед его сыном и осыпали его чинами и орденами. Однако сколько бы ни рассказывали, что Василий любил выпить, никто не оспаривал его отваги и мужества во время войны, да трусы и не лезут в летчики реактивной истребительной авиации».

Трудный ребенок

Из дневника родственницы первой жены И.В.Сталина М.А.Сванидзе, запись от 17 ноября 1935 года: «За ужином говорили о Васе. Он учился плохо. И. дал ему 2 мес. на исправление и пригрозил прогнать из дому и взять на воспитание 3 вместо него способных парней. Нюра плакала горько, у Павла тоже наворачивались на глаза слезы. Они мало верят в то, что Вася исправится за 2 мес., и считают эту угрозу уже осуществившейся. Отец верит, наоборот, в способности Васи и в возможность исправления. Конечно, Васю надо привести в порядок. Он зачванился тем, что сын великого человека, и, почивая на лаврах отца, жутко ведет себя с окружающими. Светлану отец считает менее способной, но сознающей свои обязанности. Обоих он считает холодными, ни к кому не привязанными, преступно скоро забывшими мать…»

Причины неровного поведения мальчика его двоюродный брат В.Ф.Аллилуев видит в семейной драме родителей.

— Самоубийство Надежды дважды ударило по ее детям: оно рано лишило их матери и крайне ожесточило отца. Сильнее всего удар этот прошелся по Василию, которому в 1932 году было 12 лет. Этот возраст сложный, ломкий, если еще учесть, что Василий с детства был «трудным ребенком». Такие дети особенно остро нуждаются в близком человеке, способном понять подростка и направить его неуемную энергию в нужное русло, не дать ему «разболтаться», обрести внутренний контроль за поступками, не допустить вседозволенности.

Но, считает В.Ф.Аллилуев, судьба распорядилась иначе, рос он почти беспризорным. Мать, которую Василий сильно любил, обязана была ради сына пожертвовать своим «я». Но… она перепоручила воспитание сына, да и дочери тоже, Муравьеву Александру Ивановичу, человеку, быть может, и очень хорошему, но не близкому детям. В конце концов, такое отношение к детям обернулось против нее самой, она не обрела в них опору и радость.

В «Двадцати письмах к другу» С.И.Аллилуева воспроизвела диалог, услышанный Александрой Андреевной Бычковой (няней Светланы. — Н. З.), который произошел незадолго до самоубийства ее матери. На вопрос подруги: «Неужели тебя ничего не радует в жизни?» — мать ответила: «Ничего не радует. Все надоело! Все опостылело!» — «Ну а дети, дети?» — «Все, и дети…» Услышав это, няня поняла, что Надежде действительно надоела жизнь.

Не потому ли, оставшись в детстве без матери, Василий рос парнем хулиганистым, учился неровно и часто спустя рукава.

Хрущевский зять А.И.Аджубей рассказывал, что тесть помнил Василия безнадзорным мальчиком, пропадавшим целыми днями в гараже Кремля. Шоферы и механики отмечали его любовь к технике, желание копаться в моторах. Мальчиком он научился управлять автомобилем.

По рассказам близких родственников, отец разбирался в характере сына, «художеств» его не поощрял и требовал того же от его наставников, воспитателей и командиров. Это подтверждается многими фактами: к примеру, начальник Качинской Краснознаменной авиашколы имени А.Ф.Мясникова был снят с должности за создание привилегированных условий курсанту Василию Сталину, а от руководителей 16-й воздушной армии, в которую был во время войны направлен Василий, Сталин требовал «…не делать каких-либо исключений для сына».

Конечно, восклицает В.Ф.Аллилуев, эта вечная перегруженность работой не прибавляла внимания к сыну, а он в нем ох как нуждался! Отец занимался его воспитанием урывками, страдал от этого, но ничего уже изменить не мог. Время было упущено, Василий рос в педагогическом отношении запущенным ребенком. Возможно, плохую услугу оказали парню сердобольные родичи — бабушка с дедушкой, перенесшие на него всю свою любовь к его матери. Баловали Василия, многое ему прощая и защищая от праведного гнева отца.

Как бы то ни было, учеба Василия с грехом пополам продолжалась, сначала он перешел в Артиллерийскую школу, а затем в 1939 году поступил в Качинское авиационное училище, которое и окончил перед войной.

Каким он был

Больше всего любил Василий быструю езду и компании. Ездить он обожал на всем — от лошадей до самолетов. Техникой владел безупречно, хорошо ездил на мотоцикле, прекрасно водил автомобиль любой марки, классно летал.

— Я предпочитал с ним ездить на машине, которая в его руках была легка и покорна, как живое существо. На мотоцикле тоже с ним катался, но страшновато было, уж больно лих он был на виражах, — рассказывает В.Ф.Аллилуев.

Его всегда окружала куча друзей. Он с ними гонял в футбол, ездил на рыбалку, парился в бане. Ребята эти были веселые, бескорыстные. Но постепенно эти компании все больше притягивали к себе людей, которым что-то надо было от сынка вождя. Кстати, отец этого терпеть не мог и всегда внушал Василию и Светлане, чтобы они были поразборчивее с друзьями и не привечали тех, кто не прочь использовать их в своих корыстных интересах. К сожалению, эти увещевания помогали мало…

— Я часто общался с Василием, и в моей памяти он был и остался порядочным человеком. Он был намного проще и, я бы сказал, мягче Светланы. Его отличала исключительная доброта и бескорыстие, он мог спокойно отдать последнюю свою рубашку товарищу. На моих глазах он подарил прекрасную «татру» одному своему другу, который просто не мог скрыть своего восхищения машиной. Хорошо зная эти его качества, я никогда не поверю, что он мог присвоить себе какие-то казенные деньги, спекулировать заграничными шмотками. Он был очень прост и демократичен с людьми, но холуев не переносил и не упускал случая над ними поиздеваться.

Это и другие свидетельства В.Ф.Аллилуева очень важны, поскольку в бесконечных писаниях современных авторов на темы кремлевской жизни превалирует один и тот же заезженный мотив: заевшиеся барчуки, пользовавшиеся привилегиями родителей. Но нет-нет, да и проклюнутся изредка зерна правды. Сын Василия Сталина, ныне режиссер Театра российской армии, А.В.Бурдонский убежден: все легенды насчет того, что сталинские дети могли себе много позволить, — вранье. То, что вытворял его отец, сходило ему с рук только потому, что не всегда об этом докладывали Сталину. Хотя у него действительно характер тяжелый был, он мог и подраться.

Его мать рано ушла из жизни. Занимались им чужие люди. По словам Александра Васильевича, в четырнадцать лет какие-то бабы уже тащили его в койку… Каждый хотел извлечь из этого какие-то выгоды. Он был с детства лишен искреннего к себе интереса — не как к сыну Сталина, а просто как к обычному ребенку… Это, наверное, определило во многом его характер, за который он и расплачивался жестоко. Он был командующим авиацией Московского военного округа, пока Сталин не снял его после скандала на параде на Красной площади. А Капитолина Васильева, третья жена его, говорила Александру Бурдонскому, что часто он вообще не приносил домой зарплату. Приходил, допустим, и говорил: сейчас несколько месяцев денег не будет, потому что я все отдаю — команда ВВС разбилась…

И тут есть еще одна вещь, много значившая в трагедии его судьбы. Когда мама Александра начинала всерьез пилить Василия, как каждая жена пилит мужа, он всегда говорил: «Галка, запомни, я жив до тех пор, пока жив Сталин». Через месяц после смерти Сталина его арестовали. И выпустили тогда, когда он, в общем, был уже обречен.

В книге Л.П.Тарховой «Заложники Кремля» описан такой эпизод.

Во время войны на аэродром литовского города Шяуляя, где стояли советские войска, внезапно прорвались немецкие танки. Началась паника, летчики побежали прочь от своих самолетов. А к Василию в этот день как раз прилетела из Москвы жена. Он посадил в открытую машину свою Галю, она тоже была не робкого десятка, и выехал на взлетную полосу, перегородив дорогу бегущим.

— Трусы! Вот женщина и та не боится! — кричал он.

И наступило отрезвление, пилоты вернулись к своим самолетам, их удалось поднять в воздух.

С таким же жаром он мог отдаться и любой прихоти, исполнение которой требовало и мужества и нередко — изобретательности. В том же Шяуляе, только в другой раз, провожая жену домой, он попросил ее забрать на соседнем аэродроме небольшую поклажу. Галина очень удивилась, когда ей показали… раненую лошадь, которую следовало прихватить в Москву. Галя не выполнила экстравагантной просьбы мужа, но Василий все-таки переправил животину в Москву и потом выходил ее у себя на даче.

Марфа Максимовна Пешкова, внучка Горького, вышедшая замуж за сына Лаврентия Берии Серго, рассказала известному знатоку тайн кремлевских жен писательнице Ларисе Васильевой поистине гусарскую историю.

В Ташкент, где жила в эвакуации их семья, зимой 1942 года прилетел на военном самолете Вася Сталин. Он стал уговаривать Марфину маму отпустить Марфу с ним — в школе каникулы — слетать в Куйбышев к его сестре Светлане, Марфиной подруге.

— Светлана там скучает, — настаивал Вася.

Мама отпустила, и они полетели. Василий сам вел машину — он был замечательный летчик, лихой, очень ловкий. С ними летел Иван Павлович Ладыжников, издатель Горького. В эвакуационной спешке затерялся один из ящиков с дедушкиными рукописями, и Ладыжников надеялся найти его в Куйбышеве.

В какой-то момент полета Марфа с Иваном Павловичем заметили, что иллюминаторы стали покрываться маслом. Оно хлестало все сильнее и сильнее. Команда забегала.

Самолет против обледенения заправляют спиртом, но этого не сделали: спирт Васины приятели употребили по другому назначению.

Машина стала обледеневать. Вышла из строя рация. Там, в Ташкенте, мама Марфы все время звонила на аэродром. Ей отвечали, что самолет в пути. И вдруг говорят: с экипажем потеряна связь.

Вася сидел за штурвалом, он делал все, что мог. Ему повезло — внизу был лес с поляной. Посреди поляны — заснеженный стог сена. Он исхитрился посадить машину в стог. Если бы уткнулись в дерево, то все погибли бы.

Сели. Василий стал принимать сердечные лекарства. Самолет военный, без мягких, теплых кресел. Лавки по краям. Пассажиры стали замерзать. Кто-то из команды пошел искать населенный пункт. К счастью, неподалеку было село. Председатель колхоза дал розвальни.

Летчики, попав в домашнее тепло, тут же начали праздновать счастливый исход посадки. Жена председателя колхоза, увидев пьяную компанию, от греха подальше заперла Марфу в своей комнате. Наутро девушку на машине отправили к какому-то вокзалу.

Марфа, по ее словам, нисколько не испугалась во время полета и посадки: когда Василий сидел за штурвалом, можно было не беспокоиться.

После этих свидетельств диссонансом выглядят такие, например, подробности, которые излагал известный советский футболист Н.П.Старостин. Их разговор за обедом обычно начинался с одного и того же вопроса:

— Николай Петрович, вы знаете, кто самый молодой генерал в мире?

Футболист понимал, куда он клонит.

— Наверное, вы.

— Правильно. Я получил звание генерала в 18 лет. А вы знаете, кто получил генерала в 19 лет? — И сам же отвечал: — Испанец Франко.

Несмотря на бесконечные повторы, такая викторина, по словам Старостина, видимо, доставляла Василию удовольствие. Сказывались тщеславие и обостренное самолюбие. Футболисту представлялось, что благодаря этим качествам он мог бы стать неплохим спортсменом. Спорт он действительно любил и посвящал ему все свободное время. Хорошо водил мотоцикл, прекрасно скакал верхом. Из рассказов адъютантов и других людей из его окружения Старостин знал, что Василий очень смело и дерзко летал на истребителе. В этом отношении он был далеко не неженка, хотя выглядел довольно тщедушным. Если и весил килограммов шестьдесят, то дай-то Бог…

Его женитьбы

Несть числа слухам о любвеобильности Василия Сталина, о несметном количестве его жен. Давайте разберемся, сколько их было в действительности, что здесь правда, а что досужий вымысел.

Первой женой сына вождя была Галина Бурдонская. История их знакомства и вступления в брак довольно неординарна. Здесь не обошлось и без возвышенной романтики, преодоления некоторых трудностей, в том числе возражений родителей, как со стороны невесты, так и жениха.

Журналистка Л.Тархова, написавшая большую книгу о кремлевских детях, узнала из достоверных источников, что Василий познакомился со своей суженой во время одного из приездов домой на каникулы на самом популярном тогда в Москве катке на Петровке, 26. Галина Бурдонская была студенткой полиграфического института. Вася всегда умел кружить головы девушкам. Ухаживая за новой знакомой, он не раз выделывал трюки на самолете над станцией метро «Кировская», где жила неподалеку Галина, прямо у нее на глазах. Почти по Валерию Чкалову, легендарному летчику, совершившему в 1937 году первый беспосадочный перелет Москва — Северный полюс — Ванкувер в Канаде. Тот, как известно, пролетел, красуясь перед возлюбленной, под мостом.

По словам Александра Бурдонского, его родителей познакомил знаменитый хоккеист Владимир Меньшов, ухаживавший тогда за Галиной.

— Был такой каток на Петровке, там Володя и познакомил свою невесту Галю с моим отцом… Им было всего по 19 лет.

Получается, сын Сталина отбил у друга невесту? В нем было что-то, что привлекало женщин. Помимо того, что он был сыном Сталина. В нем шарм был, особое обаяние. Он умел красиво ухаживать. Способен был пролететь над ее домом на Кировской на самолете и бросить цветы в окно. Или на мотоцикле на одном колесе провезти ее вокруг станции метро. Они познакомились в январе 1940-го, а поженились в декабре. Причем отец ее был категорически против.

— Он говорил дочери: за Василия ты замуж пойдешь только через мой труп. А бабушка, мамина мама, отвечала ему: нет, пускай выходит. Он кричал: ты пойми, он проститутка в брюках! А бабушка говорила: ничего страшного, пусть моя дочь будет царицей.

У Галины, между прочим, тоже не было недостатка в ухажерах. Она была типичная девушка 30-х годов — занималась спортом, писала стихи, хорошенькая была очень. Ей было из кого выбирать. Но она его любила. У нее было потом еще два мужа, романы, но все-таки, говорила она, Васька — это была любовь. Когда он вернулся из тюрьмы, он ведь к ней пришел. Хотя они были давно разведены.

— Мама пустила его в дом, но сама ушла. Он стал говорить, что ради детей — а мы взрослые уже были, — давай снова жить вместе… Но она сказала: нет. Простить она его простила, но забыть… Все-таки она очень с ним настрадалась. Их жизнь должна была сложиться счастливо. Они друг друга любили. Он безумно хотел сына — родился сын.

Среди кремлевской охраны ходила молва, о которой упоминает бывший сотрудник «девятки» С.П.Красиков, будто бы Галина Бурдонская на самом деле была киноактриса, вывезенная из Франции специально к замужеству.

Разносчики слухов в чем-то не ошибались: прадедом Г.А.Бурдонской по линии отца был французский солдат Шарль Поль Бурдоне, который во время Первой мировой получил ранение под Волоколамском, взят в плен и еще раз пленен русской красавицей. А после лирического пленения остался в России навсегда.

Отец Галины Александр Бурдонский до революции освоил автомобиль, в первые годы советской власти возил Ф.Э.Дзержинского и навсегда связал судьбу с ОГПУ — НКВД. Жил он с семьей в старом двухэтажном доме на улице Кирова. Следил за обучением детей и был очень рад, когда его дочь поступила на редакционно-издательский факультет Московского полиграфического института. Помимо занятий в институте, дочь активно занималась легкой атлетикой на стадионе «Динамо», где и встретилась с хоккеистом Владимиром Меньшовым. Владимир подумывал о том, чтобы сделать Гале предложение стать его женой, да в 1940 году, на свою беду, познакомил подругу с Василием Сталиным.

Василий оказался кавалером галантным. Дарил Гале цветы, водил на танцплощадки, приглашал в лучшие рестораны. 1 января ему предстояло ехать в Липецк на курсы командного состава. А за месяц до отъезда он Гале объявил:

— Наши отношения зашли далеко. Я должен ехать в Липецк, но не могу расстаться с тобой. На коленях умоляю, стань моей женой.

Галя оторопела.

— Стать женой? А как на это посмотрит Иосиф Виссарионович?

— При чем тут отец, — парировал Василий. — Я самостоятельный человек, летчик и в состоянии прокормить свою семью. К тому же я люблю тебя и хочу получить твое согласие. Если согласна поехать со мной в Липецк, мы будем вместе. Решай!

Галя согласилась, и 30 декабря 1940 года молодожены зарегистрировали брак в одном из загсов Москвы. Свадьбу пышную не справляли. Из родни Бурдонских на торжествах присутствовала только мать Гали, отец на свадьбу не пришел. А Иосифа Виссарионовича Василий поставил в известность только из Липецка.

Союз с этой милой, симпатичной девушкой, к сожалению, распался. И не по ее вине. Хотя она, как вспоминает В.Ф.Аллилуев, легко вошла в их семью, ее полюбили родственники жениха.

События вдруг развернулись так, как никто ни ожидать, ни представить себе не мог. Василий сошелся с женой Р.Кармена, а у Светланы начался роман с Люсей — так друзья звали Алексея Каплера. Произошло это на даче в Зубалове, где собиралась молодежь, предоставленная сама себе.

Из рассказа В.Ф.Аллилуева:

— Дальше события приняли совсем дурной оборот. Василий выгнал Галину, а затем и деда, и мою мать, и всех нас из Зубалова, так как в нашей семье все возмущались его поведением, не стесняясь говорить ему в лицо о его безнравственных поступках. На Василия будто нашло затмение, он ни на что не реагировал и продолжал бражничать со своими дружками, пока о его делах не стало известно отцу. То ли Р.Кармен написал ему письмо, то ли Власик наконец решился доложить Сталину, но факт остается фактом — о проделках Василия Сталину стало скоро известно.

Что было дальше, В.Ф.Аллилуеву доподлинно не известно, так как в Зубалове они уже не жили, но если верить главному маршалу авиации А.Е.Голованову, Сталин поручил разобраться с Василием Генеральному прокурору СССР. Круто!

Генеральный прокурор поинтересовался у Василия, живет ли у него жена Р.Кармена. Василий ответил утвердительно. На вопрос, почему она живет у него, Василий ответил, что сам не знает этого. А почему же он не отпускает ее, а держит взаперти? Василий заверил, что Нина Кармен совершенно свободна и может уйти от него в любое время. Таким образом жена возвратилась к мужу, а Василий получил пятнадцать суток ареста строгого режима.

Последний штрих Васиных «чудачеств» — это рыбная ловля под аккомпанемент реактивного снаряда, которая кончилась трагически: напарник погиб, а Василий с сильным ранением в ногу угодил в госпиталь. После этого Зубалово закрыли, а Василия отовсюду выгнали.

— Василий после госпиталя пришел жить к нам, — рассказывает В.Ф.Аллилуев, — притащив с собой целый арсенал всевозможного стрелкового оружия, которым можно было, наверное, вооружить целый взвод. У нас уже долгое время жила Галина, с которой он сразу же и помирился.

В 1943 году у Василия и Галины родилась дочь, ее назвали Надеждой. Все они жили в доме на набережной в четвертом подъезде, напротив Большого Каменного моста.

Однако госпожа водка свою разрушительную работу вела неуклонно. Василий стал все более неразборчив в людях, связях, все меньше чувствовал свою ответственность перед семьей. Он бросил жену с двумя детьми и женился на дочери маршала С.К.Тимошенко, красивой молодой женщине с иссиня-черными волосами и голубыми белками глаз. От второго брака у него появились сын и дочь, но алкоголь отца пагубно отразился на здоровье детей, сегодня их уже нет в живых, умерла и его вторая жена. Что касается детей от первого брака, то сын Александр, как мы уже знаем, стал режиссером театра Советской, сейчас Российской, армии.

Дочь Надежда, 1943 года рождения, вышла замуж за актера А.А.Фадеева — сына знаменитого советского писателя и актрисы МХАТа А.И.Степановой, жила в Москве. Надежда Васильевна при бракосочетании Фадеевой стать не захотела, осталась Сталиной и тем самым стала последней из рода Сталиных, сохранившей его фамилию. В ноябре 1999 года она умерла от инсульта. Ее мама Галина Бурдонская умерла в 1990 году.

Но и со второй женой счастье было недолговечным.

Их роман возник еще в начале 1946 года. Он снова выгнал из дома свою первую жену Галину Бурдонскую, с которой на какое-то время помирился, и женился на Екатерине Тимошенко. С ней он познакомился на Потсдамской конференции. Никакого развода, конечно, не оформлялось, он просто заменил свои документы, где уже стояла отметка о новом браке.

Екатерина Тимошенко была женщиной жестокой, хуже всего пришлось детям от первого брака Василия — Саше, ему тогда было четыре с половиной годика, и Наде — трех лет. Внимания на них никто не обращал, они были обойдены родительской лаской, их иногда забывали даже покормить.

— Бабушка и мама ссорились и ругались с Василием, — продолжает рассказ В.Ф.Аллилуев, — но это мало что меняло. Галина жила у нас и целыми днями плакала, ожидая, что Василий, как и в прошлый раз, одумается и вернется к ней. Но этого, увы, не случилось. Василий все больше пил, и было ясно, что и этот брак недолговечен.

Третьей женой Василия стала Капитолина Васильева. Как она рассказывала журналистке Л.Тарховой, начало было довольно обычным. С Василием Сталиным она познакомилась на соревнованиях, и сразу между ними пробежала искра.

Хотя очевидцы утверждают, что очередной роман сына вождя начинался так: после заплыва, в котором Капитолина пришла первой, награды вручал Василий Сталин. Молодой, красивый командующий Военно-воздушными силами Московского округа часто появлялся на соревнованиях и обожал участвовать в торжественных церемониях. Это придавало вес его персоне. Здесь он был в центре всеобщего внимания, ловил восхищенные взгляды. Сильнейшие и быстрейшие получали награды из его рук.

— Первое место — Капитолина Васильева! — объявил он.

Но Капа не сделала полагающегося шага вперед. Генерал повторил, уже громче:

— Первое место — Капитолина Васильева!

Тогда она выступила из общего ряда и наклонила голову, чтобы молодой генерал надел ей на шею чемпионскую ленту.

— Почему ты не вышла в первый раз? — спросил потом Василий.

— Хотела обратить на себя внимание, — рассмеялась она.

Но после Капитолина Георгиевна утверждала, что в первую минуту просто не услышала Василия Сталина, потрясенная тем, что видит воочию сына великого вождя. Как бы там ни было, но стройная, красивая Капитолина могла привлечь внимание охочего до женской прелести генерала и без этаких штучек.

Через три дня в общежитии, где Капа жила с матерью и дочкой, случился переполох. К обшарпанному подъезду подкатил на шикарной машине адъютант генерала Василия Сталина — узнать, каковы жилищные условия мировой рекордсменки. А еще через некоторое время позвонил сам генерал и пригласил Капу к себе в гости.

При встрече он был краток и прям:

— Я сейчас в разводе, свободен. Предлагаю руку и сердце.

— Да вы меня не знаете! — вырвалось у Капы.

— Все знаю. Мне рассказали.

— Но у меня есть жених.

— Ну, это мы посмотрим.

Дальше история развивалась в том же бешеном темпе. Он прислал ей роскошные цветы. Потом — билеты на Красную площадь, на майский парад 1949 года, предмет вожделений миллионов советских людей.

Потом, ничего не объясняя, повез Капу на дачу в Зубалово, где к нему бросились двое детей, выглядевших сиротами: мальчик, постарше, и девочка. Это были Саша и Надя, дети Василия от первого брака. Оставляя Галину Бурдонскую, он забрал детей и строго-настрого запретил матери видеться с ними.

Говорят, Галина пила, и «трезвенник» муж не мог доверить ей ребят. Был грех, пила, утверждает Л.Тархова. Это очень важное обстоятельство, которое во всех публикациях обычно замалчивалось. Обвиняли в пьянстве только одного Василия. Кто был виноват в том, что он начал чаще, чем следовало, прикладываться к рюмке? Пьющая жена в доме куда страшнее и опаснее, чем компания пьющих друзей. Но и в друзья ему навязывались почему-то исключительно те, кто любил веселые попойки.

Теперь ясно, почему Василий, уйдя от первой жены, не оставил с ней детей, а забрал сначала во вторую, а затем и в третью семью. Их мать была пьющей!

Из рассказа третьей жены Василия Сталина К.Г.Васильевой:

— Наш брак не был, да и не мог быть зарегистрирован. По паспорту Василий еще оставался мужем Галины Бурдонской, хотя после этого уже и Катя Тимошенко успела побывать его женой, родила ему сына и дочь. Саша и Нина Бурдонские жили вместе с Василием, моей мамой и моей дочерью Линой в особняке на Гоголевском бульваре. А дети Тимошенко жили с маменькой. Лину Василий удочерил, она стала Линой Васильевной Васильевой. Лина и Саша Бурдонский — одногодки, учились в одном классе, правда, по-разному — у Лины в дневнике «пятерки», а у Саши встречалось всякое. Василий, бывало, налетал на Сашу с кулаками за то, что сын учится «так себе». Я вставала между ними…

Нежностей в их браке хватило на два-три месяца. Потом начались проблемы. Капитолина, по ее словам, отдала молодость, чтобы спасти Василия от рюмки. Увы, ей это оказалось не под силу. Известный врач Виноградов предупреждал ее, что она взвалила на себя непосильную ношу. Капитолина приглашала нарколога, умевшего внушить отвращение к водке… Оказалось, этот «специалист» сам алкоголик. Василий так смеялся над женой!

Из бесед с подругами Василия Л.Тархова сделала заключение, которое может сделать только женщина. Касаясь причин его успеха у представительниц прекрасного пола, она пишет, что в Василии ощущалось то, что Хемингуэй называл «запахом зверя», — грубая, победительная, мужская сила. Но когда он терял контроль над собой, то превращался просто в зверя. Жестокий, не уверенный в себе, изломанный… Но никто, кроме близких, не знал, каким он мог быть нежным.

Капитолина Георгиевна говорит: Василий был художник. Она никогда, например, не умела выбирать себе наряды. Что ни купит — то не по фигуре, то не к лицу. После войны на прилавках магазинов лежала только пыль в изобилии. Но в спецмагазинах, куда Капа получила доступ, был коммунизм. Она чувствовала себя там не в своей тарелке. И чтобы лишний раз не появляться в элитном магазине, накупала отрезов ткани, на сколько хватало денег.

Стоило Василию бросить взгляд на пестрый ворох, и он уже все «видел»:

— Это отдай сестре, это для нее. Это сразу выбрось. А из этого — шей. Это для моей женщины.

Как он умел смотреть!

Однажды Сталин спросил у Капы, сколько они вдвоем с Василием зарабатывают. Оказалось, у Васи, генерала, оклад — пять тысяч. У нее, продолжавшей преподавать на кафедре физкультуры Военно-воздушной академии, — две с половиной. На алименты Екатерине Тимошенко, у которой от Василия осталось двое детей, уходили полторы тысячи.

— Той скромности, в какой мы жили, сейчас даже не поверят, — убеждена Капитолина Георгиевна. — У Василия был единственный штатский костюм, и тот купили, когда я взмолилась: не могу ходить все время с генералом! На него же все обращали внимание. А сейчас даже не хочу никому об этом рассказывать, все равно не поверят.

Безусловно, он был далеко не ангелом. Детская память сына, Александра Бурдонского, сохранила большие и малые обиды, неприятные эпизоды:

— Отец бывал невыносим. Уже когда мама ушла от него, стрелял по нашим окнам. Пуля попала бабушке в бриллиант серьги и, отскочив, разбила статуэтку. Просто так, примчался и пострелял. Или караулил, или «под этим делом», пьяный был.

Родители не были разведены, так до смерти не развелись. Мать, расставшись с отцом, потеряв детей, ко всему этому еще и не могла устроиться на работу. Как увидят штамп «Зарегистрирован брак со Сталиным Василием Иосифовичем», так у людей руки дрожат, глаза бегают. Эта печать в паспорте стала проклятием. Ведь слухи о том, что сын Сталина расстался с первой женой, и расстался не по-доброму, от детей ее отлучил, имели довольно широкое хождение. Люди боялись проявить доброту к отверженной.

Выручила одна тетка из жэка, мать Александра ее описывала так: мужская стрижка, гребень в волосах, маленькая, кряжистая. Она сказала:

— Давай-ка сюда свой паспорт.

И не успела мама опомниться — бросила его в печку. Новый паспорт выдали ей уже без штампа, и она сразу же нашла работу.

— Она не вышла больше замуж? — спросила корреспондентка.

— Еще как вышла! Дважды! Была замужем за таким историком, философом… Он ее любил бесконечно, во всех отношениях положительный человек. С ним она посчитала необходимым расстаться в 1953 году, когда появилась возможность забрать нас. И бабушка ее поддержала:

— Галя, у детей было столько мам, теперь им отцов надо запоминать? Разводись.

Потом, когда дети подросли, Галина поняла, что жизнь уходит, и вышла за прелестного человека, тоже историка. Он внезапно, в секунду умер: где-то оторвался тромб.

Тут у нее начались проблемы с ногами. «Сосуды курильщика». Ей ампутировали ногу. После этого она прожила тринадцать с половиной лет. Врачи, уже после ее смерти, сказали: это чудо, что она столько жила. У нее не было ни мелких сосудов, ни вен, все сгорели. Не зная, кто она, доктор сказал: видно, эта женщина пережила страшные трагедии…

Его проделки

О кутежах в Зубалове я уже упоминал. О неудачной рыбалке тоже. Новые подробности в эту историю, обросшую немыслимыми слухами, внес двоюродный брат Василия В.Ф.Аллилуев.

В начале войны, когда Яков попал в плен, услужливое окружение придумало для Василия какую-то инспекторскую должность, чтобы подальше держать его от фронта. Возможно, в этом и был некий политический резон, но на пользу Василию это не пошло. Он маялся от безделья и пристрастился к спиртному. На даче в Зубалове устраивались шумные застолья. Однажды Василий привез туда известного деятеля кино А.Каплера, и произошло его знакомство со Светланой.

Слухи об этих гулянках дошли до Сталина, и в конце концов произошел грандиозный скандал, Зубалово закрыли, все — и дед, и бабушка, и мать В.Ф.Аллилуева — получили «по мозгам». А Василий опять «выкинул номер», он решил воспользоваться для глушения рыбы реактивным снарядом. Рыбалка закончилась трагедией, спутник Василия погиб, а его, сильно раненного в ногу, положили в госпиталь.

Конечно, Сталину об этом доложили, и он пришел в ярость. Василия отовсюду выгнали, и он, выйдя из госпиталя с перевязанной еще ногой, какое-то время жил у тетки, часто жалуясь ей, что его не хотят послать на фронт: «Этими руками только чертей душить, — возмущался Василий, — а я сижу здесь, в тылу!»

Но своего он добился и отправился на фронт, где совершил двадцать семь боевых вылетов и сбил один фашистский самолет.

По свидетельству В.Ф.Аллилуева, с отцом сын помирился только в 1945 году во время Потсдамской конференции.

Но, по-моему, самые любопытные детали содержатся в публикации заслуженного юриста России А.Сухомлинова в газете «Совершенно секретно». Пожалуй, впервые темой исследования стала фронтовая деятельность сына Сталина. Как правило, во всех статьях о нем преобладало смакование его похождений — любовных флиртов, кутежей, самодурства. Складывалось впечатление, будто он только тем и занимался, что отбивал чужих жен, гулял в дорогих московских ресторанах, совершал другие сумасбродные поступки. Ссылки на архивные источники укрепляли веру в то, что, кроме пьяных выходок высокопоставленного сынка, в документах и фиксировать было нечего.

А.Сухомлинов одним из первых опроверг тенденциозно вдалбливаемую версию, которую «заглотнуло» не одно поколение доверчивых людей, лишенных возможности ознакомиться с тщательно замалчивавшимися документами.

До 1942 года Василий служил в Главном штабе ВВС в Москве.

На фронт он прибыл летом 1942 года, а на должность командира 32-го гвардейского авиационного истребительного полка заступил в феврале 1943 года и сразу — в самое пекло.

Герой Советского Союза С.Ф.Долгушин был тогда командиром эскадрильи этого полка. Он рассказывал Сухомлинову: «Василий полком командовал старательно, прислушивался к нам, более опытным летчикам. Как командир полка, он мог делать боевые вылеты и руководить ими в составе любой эскадрильи, но чаще летал почему-то в моей. Об эскадрилье Сергея Долгушина ходили легенды, про таких летчиков снят фильм «В бой идут одни старики». В течение февраля — марта 1943 года с участием Василия мы сбили несколько самолетов врага. 5 марта он сбил самостоятельно ФВ-190… Помню, однажды в бою он допустил ошибку, характерную для молодых летчиков, хотя был уже «стариком» — в 22 года! Погнался за «фоккером», в горячке оторвался от группы, был атакован шестеркой. Всей эскадрильей мы его выручали. Вернулись на аэродром. Василий был полковник, а я капитан, он командир полка, а я — комэск. В авиации у нас чинопочитание не очень развито. Я отвел его в сторонку и устроил свой «разбор полетов»: отматерил как следует. Вообще-то мы его уважали, любили и даже немного гордились, что нами командует Сталин».

А.Сухомлинов («да простит меня Сергей Федорович!») поехал в подмосковный Подольск в Центральный архив МО проверять его рассказ. Нашли они там с начальником отдела подполковником С.Ильенковым журнал боевых действий 32-го полка, в котором к концу войны было восемнадцать Героев Советского Союза.

«5 марта 1943 г. 17.30 час.:

В районе дер. Семкина Горушка на высоте 200 м и ниже встретились 6 ФВ-190. Вели воздушный бой. Сделано 10 атак. В результате воздушного боя гв. полковник Сталин сбил одного ФВ-190, который упал горящим в районе дер. Семкина Горушка. Младший лейтенант Вишняков сбил ФВ-190, который упал в этом же районе. Сбитые самолеты подтверждают летчики Холодов, Баклан, Лепин. Падение сбитых самолетов наблюдали с Байкал-3».

В наградном листе, подписанном командующим 16-й воздушной армией генерал-полковником авиации С.Руденко, указано, что В.Сталин сбил еще один самолет врага. Итого — два. Да плюс сбитые в группе, о чем говорил С.Ф.Долгушин. «Хотелось бы, конечно, побольше, на Героя не тянет, но уж сколько есть, — констатирует Сухомлинов. — Для командира полка за месяц — нормально».

А.В.Бурдонский:

— Он был классный летчик, как мне говорили, просто ас, и рвался в бой, но почти в самом начале войны, когда Яша (Яков Джугашвили. — Н. З.) попал в плен, и потом погиб Володя Микоян, сын Микояна, — после этого отцу запретили делать боевые вылеты. А ведь до этого он, командуя авиаполком, летал, у него даже самолеты сбитые есть.

По-иному оценивает своего кремлевского сверстника С.Л.Берия:

— Что представлял собой Василий Сталин? В сорок четвертом Сталин решил послать несколько человек на стажировку в Англию. Старшим группы назначил меня. Я отказался. Дайте, говорю, возможность доучиться в академии. Тогда Сталин впервые в жизни меня обругал:

— Ты такой же упрямый, — сказал, — как и вся ваша семья.

А я, если честно, отказался не только потому, что действительно хотел окончить Военную академию, но и еще по одной причине. В группу входил Василий Сталин. Очень душевный парень, но уже тогда был неуправляемым. Спросили бы с меня…

А вот этого как раз и не отрицают честные исследователи жизни Василия. И А.Сухомлинову не к чему наводить парадный глянец на портрет героя, он рисует его со всеми слабостями и недостатками.

В личном деле В.Сталина А.Сухомлинов обнаружил запись: «Горяч, вспыльчив, нервная система слабая, имели место случаи рукоприкладства к подчиненным». Что было, то было. Но ведь и зафиксировано! Без боязни вызвать гнев папаши — Верховного Главнокомандующего. Кстати, в личном деле В.И.Сталина ни в довоенный период, ни после нет ни слова о пьянстве. Я тоже обратил на это внимание. Есть, правда, одно взыскание за то, что, находясь на переформировании в районе города Шяуляй в 1943 году, он «на тракторе выехал в деревню, а на обратном пути избил сотрудника НКВД».

Конечно, иронизирует А.Сухомлинов, Василий был не прав: за самогоном нужно было послать ординарца, а сотрудника НКВД вообще нельзя было трогать. Что же касается выпивки… В военной авиации, надо сказать прямо, всегда пили. Служба опасная, смерть рядышком ходит. Первая рюмка пьется за взлеты, вторая за посадки и за то, чтобы эти показатели совпадали. Третья — стоя и не чокаясь — за тех, у кого они не совпали. Четвертая — за женщин. В других видах вооруженных сил этот «недуг» тоже имеет место быть. Рассказывали, маршал И.И.Якубовский на военном совете как-то возмущался: «Почему вы так много пьете, ну выпил свои восемьсот, и хорош…»

Знаток биографии Василия Сталина и в целом истории советской авиации, сам в прошлом боевой летчик С.В.Грибанов отмечает:

— Вообще-то Василий старался не наказывать людей. Искал другие пути для поддержания в полках порядка и дисциплины. За сентябрь 1944 года он объявил 53 поощрения и только одно взыскание.

Грибанов обнаружил в военном архиве обращение командира дивизии полковника Василия Сталина к председателю военного трибунала 3-й воздушной армии. В нем говорилось:

«Представляю материал на летчика вверенного мне 32-го истребительного авиаполка лейтенанта Урюпина Евгения Ивановича.

Ходатайствую о снятии судимости с упомянутого. Тов. Урюпин за время пребывания в дивизии проявил себя смелым и отважным летчиком-истребителем и в воздушных боях с немецкими захватчиками вполне искупил совершенный им ранее проступок. Командир дивизии полковник Сталин».

Особенно комдив заботился о поощрении своих бойцов, возмущался, когда в оценку боевой работы его подчиненных вмешивались посторонние, которым сверху якобы виднее было, кого, за что и как награждать.

И все же, как он воевал? Все говорят только о его пьяных да любовных похождениях. Сбитые в воздушных боях самолеты? Конечно, это несомненный показатель личной храбрости, но для командира дивизии этого, согласитесь, недостаточно. На то он и командир крупного войскового соединения, чтобы, управляя им, добиваться выполнения оперативно-тактических задач.

С.В.Грибанов собрал убедительные доказательства того, что Василий Сталин проявил на фронте несомненные способности, необходимые командиру его уровня.

2 июля 1944 года Верховный Главнокомандующий отмечал в своем приказе успешные действия 3-го Белорусского фронта, войска которого перерезали сообщения немцев из Минска в Вильно и Лиду; 1-го Белорусского — в результате удара их конницы, танковых соединений и пехоты были отрезаны пути сообщения немцев из Минска на Брест и Лунинец.

В 20–25 километрах восточнее Минска оказалась 4-я немецкая армия. Ликвидация ее означала катастрофу группировки противника на Минском направлении, а это уже зависело от того, кто будет действовать более энергично: наши — наступать или немцы — отступать.

Эта преамбула для того, чтобы пояснить ситуацию, в которой оказался 23-летний командир авиадивизии Сталин в ночь на 6 июля.

К тому времени полки и управление 3-й истребительной авиационной дивизии перелетели и разместились на аэродроме Слепянка неподалеку от Минска. И тут оставшаяся окруженной группировка немцев общей численностью до пяти пехотных дивизий с артиллерией и танками, стремясь прорваться на запад, к своим войскам, ринулась на Минск. Немцы полагали, что город еще в их руках.

Как повел себя молодой командир 3-й гвардейской истребительной авиадивизии, видно из его донесения на имя командира авиакорпуса: «Я принял решение спасти материальную часть, гвардейские знамена, секретные документы штаба дивизии и штабов частей. Для этого отдал приказ об эвакуации их на северо-восточную окраину Минска. Начальнику штаба дивизии подполковнику Черепову поручил организовать наземную оборону на подступах к аэродрому для охраны материальной части, так как с наступлением темноты без заранее организованного ночного старта поднять в воздух летный эшелон было невозможно.

Сам на У-2 убыл ночью на аэродром Докуково для организации там ночного старта. Организовав старт, оставил для приема экипажей капитана Прокопенко и на Ли-2 вернулся в Слепянку. В случае крайней необходимости я уже был готов поднять самолеты в воздух.

К моему возвращению эвакуация штабов была закончена. Она прошла исключительно организованно и быстро. Под минометным обстрелом было вывезено необходимое имущество, знамена, документация штабов.

Начальником штаба нашей дивизии, командирами 43-й истребительной артиллерийской бригады и 1-й гвардейской Смоленской артбригады была организована надежная оборона на подступах к аэродрому.

Утром на штурмовку противника произвели 134 боевых вылета, израсходовали 13115 снарядов. Штурмовка парализовала группировку противника и раздробила его на мелкие группы.

После штурмовки летный эшелон был выведен из-под удара и перебазирован на аэродром Докуково. Личный состав управления дивизии вместе с техническим составом частей, взаимодействуя с артбригадами, уничтожил в наземном оборонительном бою 200 солдат и офицеров и захватил в плен 222 человека.

В борьбе с немецкими захватчиками стойкость и мужество проявили офицеры, сержанты и рядовые управления и частей дивизии, из числа которых отмечаю…

…3-я гвардейская истребительная авиационная Брянская дивизия вверенного вам корпуса готова к выполнению любых боевых задач».

После окончания войны слухов и сплетен вокруг имени генерала Василия Сталина не поубавилось. Об интересном эпизоде из дальневосточной страницы своей жизни поведал известный советский футболист Николай Старостин.

По его словам, более грязного и мрачного места, чем привокзальная площадь Комсомольска-на-Амуре, он никогда не видел ни в одном городе. Но запомнил ее на всю жизнь по другой причине: прямо к ней примыкала территория гаража Амурлага, где он имел счастье жить почти два года. Счастье в прямом смысле слова: ведь гараж не зона.

К тому времени Старостина уже мало чем можно было удивить. Но он честно признается: когда глухой ночью 1948 года к его каморке подкатила машина первого секретаря горкома партии Комсомольска и приехавший на ней запыхавшийся капитан с порога выпалил: «Одевайтесь! Вас срочно требует к телефону Сталин!» — Старостин подумал, что у него начались галлюцинации.

Через полчаса он был в кабинете первого секретаря у телефона правительственной связи. Рядом навытяжку стояли не понимающие, что происходит, начальник Амурлагеря генерал-лейтенант Петренко и хозяин кабинета. Старостин поднес к уху трубку аппарата и услышал голос сына Сталина Василия.

У всей этой фантасмагории, как ни странно, имелось объяснение. До войны, в конце 30-х годов, в конноспортивной школе «Спартака» вместе с сыновьями Микояна верховой ездой занимались дочь Старостина Евгения и дочь другого футболиста, Станислава Леута, Римма, будущая неоднократная чемпионка Союза. С ними тренировался худощавый, неприметный паренек по фамилии Волков. И только Старостин, как руководитель «Спартака», знал, что его настоящее имя Василий Сталин. К моменту следующей встречи он успел стать генерал-лейтенантом, а Старостин— политзаключенным.

Его неожиданно проявившийся — через столько лет — интерес к бывшему футболисту вызывался отнюдь не детскими воспоминаниями. Будучи командующим Военно-воздушными силами Московского военного округа, он, используя особое влияние и положение, мог удовлетворить любую свою прихоть. В частности, желание иметь «собственную» футбольную команду ВВС, куда — кого уговорами, кого в приказном порядке — пытался привлечь лучших игроков из других клубов.

Что ж, наверное, можно и так оценить его действия. Старостин делился своими воспоминаниями о Василии в конце восьмидесятых годов, когда беспощадному остракизму подвергалось все, связанное с именем и делами его отца. Пройдет неполных десять лет, и о заслугах Василия на спортивном поприще заговорят по-иному. Я вернусь еще к этой теме, а сейчас продолжу рассказ знаменитого нашего футболиста в той модной обвинительной тональности, в какой он звучал в конце восьмидесятых.

Итак, по вечерам Василий Сталин во время застолья в своем доме-особняке любил обсуждать с игроками, среди которых оказалось и несколько бывших спартаковцев, текущие спортивные дела.

И вот однажды при очередном таком кворуме один из них, Саша Оботов, брякнул:

— Василий Иосифович, да что мы все думаем-гадаем, как нам поправить дела. Надо назначить тренером Николая Петровича.

Все его дружно поддержали. Командующий на секунду сдвинул брови, видимо, что-то про себя прикидывая, потом вызвал своего адъютанта, тоже хорошо известного в то время футболиста Сергея Капелькина, и произнес фразу, положившую начало двухмесячной эпопее: «Соедините меня со Старостиным».

Все это Николай Петрович узнал много позже в Москве. А тогда ночью в Комсомольске-на-Амуре, сделав шаг к черному телефону правительственной связи, он шагнул навстречу судьбе.

— Старостин слушает.

— Николай Петрович, здравствуйте! Это тот Василий Сталин, который Волков. Как видите, кавалериста из меня не получилось. Пришлось переквалифицироваться в летчики. Николай Петрович, ну что они вас там до сих пор держат? Посадили-то попусту, это же ясно. Но вы не отчаивайтесь, мы здесь будем вести за вас борьбу.

— Да я не отчаиваюсь, — ответил Старостин бодрым голосом и почувствовал, как его прошиб холодный пот. За один такой разговор он вполне мог получить еще десять лет.

— Ну, вот и хорошо. Помните, что вы нам нужны. Я еще позвоню. До свидания.

От телефонисток по Амурлагу мгновенно разлетелась весть: Старостин разговаривал со Сталиным. Фамилия завораживала. В бесконечных пересудах и слухах терялась немаловажная деталь: звонил не отец, а сын. Местное начальство, конечно, знало истину, но для них и звонок отпрыска значил очень много.

Шел 1948 год — до конца срока оставалось четыре года. Но судьба благоволила к футболисту.

Директором одного из заводов Комсомольска был инженер Рябов из Москвы, с Красной Пресни, наудачу оказавшийся болельщиком «Спартака». Он сумел использовать то, что отцы города и Амурлага, сбитые с толку особой расположенностью к Старостину сына вождя, позволили немыслимую вещь: не только зачислили политического заключенного на завод, но и допустили его к работе на станке. Как вскоре объяснил Рябов, теперь при условии выполнения плана за день полагалось два дня скидки со срока заключения.

Так прошли два года, которые были зачтены ему за четыре. Срок истек. Местный народный суд на основании представленных документов утвердил досрочное освобождение. Старостину выдали паспорт, где черным по белому были перечислены города, в которых он не имел права на прописку. Первой в этом списке значилась Москва.

И тут вновь позвонил Василий:

— Николай Петрович, завтра высылаю за вами самолет. Мы ждем вас в Москве.

— Как в Москве… Я же дал подписку…

— Это не ваша забота, а моя. До встречи… — И в трубке раздались частые гудки…

Прямо с подмосковного аэродрома Старостина привезли в особняк на Гоголевском бульваре — резиденцию Сталина-младшего.

Когда Старостин вошел, Василий поднялся.

— С возвращением, Николай Петрович!

— Спасибо.

— Выпьем за встречу.

— Василий Иосифович, я не пью.

— То есть, как не пьете? Я же предлагаю «за встречу». За это вы со мной должны выпить.

Стоявший сзади Капелькин потихоньку толкнул Старостина в бок, а Саша Оботов из-за стола начал подавать знаки: мол, соглашайся, не дури. Старостин замялся, но деваться некуда — выпил. И, усталый после перелета, голодный да еще и непривычный к алкоголю, сразу захмелел.

А Василий, смачно хрустнув арбузом, тут же перешел к делу.

— Где ваш паспорт?

— При мне, конечно.

— Степанян, — позвал «хозяин» одного из адъютантов, — срочно поезжай и оформи прописку в Москве.

Офицер моментально исчез.

Вскоре, так же незаметно, он появился и вернул Старостину паспорт. Футболист открыл — и не поверил глазам: прописан в Москве постоянно по своему адресу, Спиридоньевский переулок, 15, квартира 13.

Чем ближе подходил он к Спиридоньевке, тем отчетливее понимал, чего ему больше всего не хватало все эти годы — ощущения, что его ждут. И когда он, переступив порог квартиры, увидел плачущую жену и дочерей, понял, как мало, в сущности, нужно человеку для счастья.

На следующий день его доставили в штаб ВВС Московского округа, где правил бал Василий Сталин. Вся эта суета после Комсомольска-на-Амуре казалась футболисту игрой в оловянных солдатиков. Главное — вскоре он должен был получить возможность вновь окунуться в любимую атмосферу футбольной жизни.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Через несколько дней к нему на квартиру явились два полковника из хорошо знакомого ведомства.

— Гражданин Старостин, ваша прописка в Москве аннулирована. Вы прекрасно знаете, что она незаконная. Вам надлежит в 24 часа покинуть столицу. Сообщите, куда вы направитесь.

Подумав, назвал Майкоп. В его распоряжении оставались сутки.

Не теряя времени, отправился в штаб ВВС МВО и доложил о случившемся командующему.

— Как они посмели без моего ведома давать указания моему работнику? Вы остаетесь в Москве!

— Василий Иосифович, я дал подписку, что покину город в 24 часа. Это уже вторая моя подписка, первую я дал в Комсомольске о том, что не имею права находиться в столице. Меня просто арестуют…

Василий задумался.

— Будете жить у меня дома. Там вас никто не тронет.

Василий Сталин решил бороться за футболиста не потому, что считал, будто невинно отсидевший действительно имеет право вернуться домой. Он был ему нужен как тренер. Но тогда и это отошло для него на задний план. Суть заключалась в том, что он ни в чем не хотел уступать своему заклятому врагу — Берии, которого люто ненавидел, постоянно ругал последними словами, совершенно не заботясь о том, кто был в тот момент рядом.

Переехав в правительственный особняк на Гоголевском бульваре, Старостин не сразу осознал свое трагикомическое положение — персоны, как он выразился, «приближенной к отпрыску тирана». Оно заключалось в том, что они были обречены на «неразлучность». Вместе ездили в штаб, на тренировки, на дачу.

— Даже спали на одной широченной кровати, — свидетельствовал знаменитый футбольный тренер. — Причем засыпал Василий Иосифович, непременно положив под подушку пистолет. Только когда он уезжал в Кремль, я оставался в окружении адъютантов. Им было приказано: «Старостина никуда одного не отпускать!» Несколько раз мне все-таки удавалось усыпить бдительность охраны и незамеченным выйти из дома. Но я сразу обращал внимание на двух субъектов, сидящих в сквере напротив, вид которых не оставлял сомнений в том, что и Берия по-прежнему интересуется моей особой. Приходилось возвращаться в «крепость»…

Где здесь правда, а где, мягко говоря, подвела память? Ну конечно же, Василий Иосифович с утра каждый день ездил в Кремль, как будто там располагался штаб ВВС Московского военного округа. С точки зрения футболиста, куда еще мог ездить сын Сталина? Ну конечно же, другой кровати или хотя бы завалящей раскладушки в огромном особняке не нашлось, и Василий Иосифович укладывал гостя в свою постель. Ну конечно же, сын Сталина на ночь засовывал под подушку пистолет. Ну и, разумеется, на квартиру к футболисту нагрянули сразу аж два полковника — не будут же заниматься проверкой паспортного режима какие-то там старшие лейтенанты да капитаны.

Странное впечатление производит и лексика рассказчика: «отпрыск тирана». Как никак — вызволил «отпрыск тирана» из заключения, более того, приютил в собственном доме. Откуда же неприкрытая неприязнь, явное неуважение? Ответ ясен — так требовалось, так полагалось говорить в горбачевскую эпоху, содержанием которой было развенчание Сталина и его идей.

К сожалению, Николая Петровича уже нет в живых. Может быть, сегодня он все рассказывал бы по-другому? Впрочем, он и тогда признавался, что был не самый подходящий собеседник для разговоров на темы, отвлеченные от спорта и футбола.

— Беседы наши, как правило, — вспоминал Николай Петрович, — происходили по утрам: с семи до восьми с ним можно было обсуждать что-то на трезвую голову. Потом он приказывал обслуге: «Принесите!» Все уже знали, о чем речь. Ему подносили 150 граммов водки и три куска арбуза. Это было его любимое лакомство. За два месяца, что я с ним провел, я ни разу не видел, чтобы он плотно ел. С похмелья он лишь залпом опорожнял стакан и закусывал арбузом. Затем из спальни переходили в столовую. Там и оставалось полчаса для обмена разного рода соображениями. Чаще всего спортивными, но которые — хочешь, не хочешь — всегда задевали текущие общественно-политические события. Мой «покровитель», как я вскоре убедился, очень слабо представлял себе проблемы и заботы обычных людей. Характер у него был вспыльчивый и гордый. Возражений он не терпел, решения принимал быстро, не тратя время на необходимые часто размышления…

Стакан водки и ломоть арбуза по утрам — эта деталь с легкой руки Николая Петровича прочно вошла в публицистический арсенал обличения Сталина и его семьи. Только самый ленивый журналист не использовал запущенного в оборот Старостиным яркого штриха, характеризовавшего деградацию личности сына вождя всех народов. Но нигде, ни в каком другом источнике я не смог найти подтверждения, что завтрак Василия состоял из столь необычных блюд. Нет доказательств ни в письменном, ни даже в устном виде.

Между тем, по рассказу Старостина, его постоянное присутствие в особняке непрерывно напоминало Василию о необходимости решать этот вопрос. Тем более что сама ситуация — проживание бывшего политзаключенного без всяких документов (паспорт был переслан в Майкоп) у члена семьи руководителя партии и государства — становилась двусмысленной и давала Берии прекрасный шанс для компрометации сына в глазах отца. Реального выхода для себя футболист не видел, нервы были напряжены до предела. Может быть, поэтому допустил ошибку: решил, несмотря на риск, снова повидать семью. Дождавшись, по его словам, когда Василий, уже основательно набравшись, уснул (будто действие происходило в каком-нибудь общежитии на стройке. — Н. З.), он незаметно выбрался в сад, перелез через ограду и оказался на Гоголевском бульваре. Оглянулся — никого. Свернул к Никитским воротам и пошел на Спиридоньевку. Воодушевленный тем, что так удачно обманул бериевских агентов, забыв об элементарной осторожности, остался ночевать дома.

Ровно в шесть часов утра раздался звонок в дверь, и два знакомых ему полковника (два полковника! В шесть утра! Словно обыкновенные участковые милиционеры! — Н. З.) вошли уже без всяких церемоний.

— Одевайтесь. Мы за вами. Почему вы не уехали, хотя давали подписку?..

— Не уехал потому, что мне не разрешил командующий.

— У нас есть указание отправить вас в Майкоп немедленно.

Старостин в очередной раз собрал чемоданчик, положил туда плащ, рубашки. И в сопровождении «почетного конвоя» прибыл на Курский вокзал. Буквально через несколько минут ему принесли билет и сказали:

— Следуйте до Краснодара. Там явитесь в городское управление МВД и получите направление в Майкоп и свой паспорт.

Потом один из полковников вышел в соседнюю комнату, и Старостин услышал, как он докладывал кому-то по телефону:

— Товарищ генерал, Старостин на вокзал доставлен. Отправляем его в Краснодар ближайшим поездом. Нет, не сопротивляется, ведет себя спокойно…

Старостин притулился в купе. Напротив еще трое. Вычисляет: который из них приставлен следить? Во время стоянки в Орле вдруг видит в проходе вагона знакомую фигуру начальника контрразведки Василия Сталина, которого встречал в особняке на Гоголевском бульваре. С ним стоял старостинский верный Санчо Панса — Василий Куров — и подавал чуть заметные знаки: мол, идите сюда. Когда Старостин вышел в тамбур, начальник контрразведки сказал:

— Николай Петрович, мы догнали вас на самолете. Василий Иосифович приказал любыми средствами вернуть вас в Москву.

— Мне нельзя в Москву.

— Николай Петрович, он вас ждет. Вы даже не представляете, как он рвет и мечет!

Поезд вот-вот тронется, надо что-то решать. Старостин пытается найти для себя последнюю зацепку:

— Там мои вещи. И, потом, за мной, скорее всего, следят.

— Черт с ними, с вещами и вашим шпиком. Надо лететь.

Была, не была! Старостин соскакивает с поезда. Бежит на привокзальную площадь. Там уже ждет «джип». Быстро в него — и на аэродром. Короче, когда футболист переступил порог кабинета Василия Сталина, то имел в прямом и переносном смысле очень бледный вид. Но тот не обратил на это никакого внимания. Истерично кричит:

— Кто?! Кто вас брал?

— Они не назывались, но в разговоре один из полковников упомянул фамилию Огурцов.

— Ах, Огурцов! Ну, хорошо…

Хватается за телефон и набирает какой-то номер. Из трубки слышится голос:

— Генерал-лейтенант Огурцов у аппарата…

— Вы не генерал-лейтенант Огурцов, вы генерал-лейтенант Трепло. Это я вам говорю, генерал-лейтенант Сталин!

Тот явно с испугом:

— Товарищ генерал! Что случилось?

— Я с вами разговаривал два часа назад. Спрашивал, где Старостин. Вы сказали, что не знаете, где он.

— Действительно не знаю.

— Как вы не знаете, когда вам докладывали с вокзала, что его отправили в Краснодар.

— Вас кто-то ввел в заблуждение.

И тут Василий, уже успокоившись, отчеканил:

— Меня ввел в заблуждение Старостин, который сидит напротив. Но вы должны знать, что в нашей семье обид не прощают.

И бросил трубку.

У Старостина, по его словам, одно желание — побыстрее умыться и отоспаться. Но командующий не унимается.

— Николай Петрович, сегодня «Динамо» играет с ВВС. Идите, пообедайте, и поедем на футбол. Сейчас мы их всех там накроем.

Игра пошла ва-банк. Подъезжают к «Динамо» — ворота стадиона настежь, все сразу навытяжку: «Здравия желаем, товарищ генерал!» Входят в центральную ложу, которая забита до отказа. При появлении Василия все поднялись с мест.

— Познакомьтесь, — говорит он Старостину, — это генерал Огурцов. А это, — обращается к генералу, — Николай Старостин, которого вы сегодня утром выслали из Москвы.

Побагровевший Огурцов демонстративно покинул ложу.

— Видите, — обратился ко всем Василий, — какой он нервный? Значит, чувствует свою вину.

Остальные офицеры последовали примеру Огурцова.

Присутствие Василия Сталина в первом ряду центральной ложи вызвало повышенное любопытство болельщиков на трибунах.

Василию не сиделось. Он сказал:

— Пошли, они все в буфете.

Вошли в буфет.

Генералы встали и ушли в ложу. Обслуга в недоумении. Никто ничего не понимал.

— Ну, все, — подвел он итог. — Выпейте кофе, а я добавлю водочки, и пойдем к команде. Считаю, что мы им отомстили.

После всего происшедшего Старостин более ясно осознал, в какую историю втянул его Василий, и даже не хотел предполагать, чем она может закончиться. Все осложнялось тем, что как раз в это время Василий был в опале: на рыбалке, когда он с друзьями глушил рыбу, осколками одной из гранат ранило его и убило военного летчика, говорили, что личного пилота Сталина. После этого отец очень рассердился на сына. Василий считал, что Берия преподнес этот инцидент специально в искаженном виде, чтобы поссорить его с отцом.

Через день Василий сказал Старостину за завтраком:

— Берия улетел из Пицунды. Отец остался там. Я сегодня вылетаю к нему. У меня есть несколько неотложных вопросов, и одновременно я постараюсь поговорить о вас. Будете дожидаться моего возвращения на базе. Никто вас там не тронет. Берите с собой жену и дочерей. С вами поедет мой адъютант Полянский. Отдохнете, половите рыбу в озере…

Для Старостина это предложение было заманчиво, потому что рядом, буквально в 18 километрах — деревня, где в то время жили его мать и сестры с детьми.

Василий вызвал майора Полянского.

— Возьмите в сопровождение две машины охраны. Одна из них пойдет впереди, другая — сзади. В середине поедет Николай Петрович с семьей.

— Что я должен делать, если по дороге люди Берии захотят арестовать Старостина, если они попытаются захватить его силой?

— Отстреливаться…

— Василий Иосифович, как отстреливаться? — вмешался Старостин. — Мы будем стрелять в чекистов, а они в нас? Я не поеду.

Тогда Полянский предложил:

— Мы можем долететь туда на двух самолетах. Там есть маленький аэродром. В воздухе Берия не сможет нас перехватить.

— Хорошо, действуйте. Но учтите, отвечаете за Старостина головой.

И вот младшая дочь (старшая из-за учебы осталась дома), жена, Куров, Полянский и футбольный тренер на двух самолетах приземляются на аэродроме.

Роскошная территория базы, прекрасное озеро, рыбалка… Это немного отвлекло от мрачных мыслей.

Через несколько дней позвонил из Пицунды Василий, сообщил:

— С отцом хуже. Врачи к нему не пускают. Не сегодня-завтра сюда опять должен прилететь Берия.

«Все, — решает Старостин, — больше невмоготу. Надоело. И рыбная ловля, и охрана. Да и жена волнуется: в Москве как-никак старшая дочь осталась».

Просит соединить с Пицундой.

— Василий Иосифович, я принял решение — еду в Краснодар. По прибытии извещу, куда меня направят. Это самый реальный и простой выход. Я уже два месяца мотаюсь между небом и землей. Не хочу чувствовать себя камнем на вашей шее.

Через два-три дня после приезда в Краснодар Старостина вызвали в городской отдел МГБ:

— Москва не разрешила оставить вас в Краснодаре. Вам придется ехать в Майкоп.

— Хорошо, — согласился, — поеду в Майкоп.

Но и здесь в прописке отказывают.

В конце концов, прописали у какой-то старухи в Ульяновске, и Старостин начал тренировать ульяновское «Динамо».

Проходит год. Все идет своим чередом: Старостин тренирует команду, ездит с ней на матчи. И вот однажды на вокзале подходит к нему высокий парень и говорит:

— Товарищ Старостин, можно вас на минутку… Вам придется поехать со мной.

— Почему?

— Команда поедет с Куровым, а у меня есть приказание сопровождать вас отдельно от команды.

Вышли на привокзальную площадь — там стоит тюремная машина. Приводят в кабинет к начальнику областного управления МГБ О.М.Грибанову.

— Николай Петрович, извините, что так вышло. Пришло постановление коллегии. За злостное нарушение паспортного режима вы осуждены на пожизненную ссылку в Казахстан. Я пытался как-то это смягчить. Все, что можно было, сделал. Но… Распишитесь, что вы ознакомлены с решением коллегии.

Старостин понял, что наступила расплата за московскую эпопею, за его дерзкое появление в центральной ложе стадиона «Динамо».

Опять тюремный вагон. Направление следования — Акмолинск. Господи, когда же кончится эта маета?!

Из воспоминаний А.Тарасова, знаменитого хоккейного деятеля того времени:

— Я думаю, в конце жизни он о многом жалел. Что пил. Почему-то кажется, чувствовал вину за гибель футбольной команды ВВС. История такая. В матче ЦСКА — ВВС я играл за армейцев, я был играющим тренером. И мы в ключевом матче победили со счетом 3:1. Следующая игра у команды ВВС была назначена в Челябинске, а у нас — в Свердловске. Ко мне на следующий день пришел брат, а он играл за ВВС, и сказал: из-за того, что мы их команду обыграли, Сталин ломает расписание матчей, посылает игроков потренироваться тоже в Свердловск.

Наша команда поехала поездом, а Сталин был нетерпелив, потребовал для своей команды самолет… Получили мы в Свердловске в гостинице номера. Я собираю ребят, и тут подходит ко мне один игрок и говорит что-то совершенно невероятное: команда ВВС разбилась. Подлетая к городу, самолет рухнул рядом со взлетной полосой.

Я:

— Нет, нет, не может быть!

— Точно!

У меня нашелся телефон военного округа. Звоню по одному номеру, по другому. Информации не дают. Наконец говорят:

— Тебя вызывает Жуков.

Маршал Жуков в то время был в «ссылке», командовал Уральским военным округом. От него и узнал, что команда действительно погибла и с ней мой брат.

Василий организовал похороны, обеспечил приезд родственников — все было, как сейчас бы сказали, по первому разряду. Он все любил так делать…

Я знал двух его жен, после Екатерины была еще Капитолина Васильева. Обе красивые, видные. Капа Васильева — пловчиха, героическая женщина, стала многократной чемпионкой СССР, показывала мировые рекорды. Так Василий в ее честь построил бассейн, он до сих пор действует на стадионе ЦСКА. Василий ничего не делал вполсилы. Если уж дарить, так бассейны.

Наверное, так и было, как рассказали Старостин и Тарасов. Если и возникают сомнения, то не в подлинности сведений, не в достоверности фактов, а в преобладании обвинительной интерпретации.

Чем можно объяснить поведение Василия? Ведомственным патриотизмом, конкуренцией? Он ведь тоже живым человеком был, ему хотелось соревноваться с другими, расширять свое влияние, как-то зарекомендовать себя, проявить, не уступать пальму первенства. Государству-то в итоге без разницы, какому ведомству принадлежат спортивные звезды. Главное, чтобы они были, чтобы было на кого равняться другим, с кого брать пример.

К спортивной теме я еще вернусь. Не беру на себя смелость опровергать все свидетельства современников о проделках Василия, но что многие измышления были заказными, сегодня не вызывает сомнения. Исключением являются разве что детские впечатления его сына от первого брака Александра Бурдонского.

Пожалуй, Бурдонский не лукавит, когда говорит, что он в детстве боялся отца. Боялся и не любил. В этих высказываниях, по-моему, нет политической конъюнктуры. Потом, когда стал старше, он его жалел и сейчас жалеет. С высоты прожитых лет многое воспринимается по-иному.

— По сути, он мальчик был, — собирает на лбу горестную складку морщин пятидесятилетний мужчина, — когда его посадили в тюрьму, только-только за тридцать. Избалованный мальчик, которого развращали, кто как мог. Не знаю, можно ли выдержать такое давление и не сломаться. Он маме как-то, когда она ругала за что-то, сказал: «Галка, ты меня тоже пойми, ведь я жив, пока жив отец!»

И ведь так и случилось.

Вряд ли, наверное, можно с полным доверием относиться, например, к свидетельствам того же Полянского. С одной стороны, адъютант, стало быть, близкий и потому много знавший человек. Но, с другой, могущественный шеф арестован, отец шефа то ли убит соратниками, то ли сам скончался. Все адъютанты под следствием, и они прекрасно понимают, каких признаний ждут от них на допросах. Шефа, конечно, жаль, но что может быть дороже собственной жизни? Словом, спасайся, кто как может. Вот Полянский и спасался, рассказывая то, что хотели от него услышать:

— Пьянствовал Василий почти ежедневно, неделями не появлялся на работе, ни одной женщины не пропускал… Этих связей у него было так много, что если бы у меня спросили, сколько, то я не смог бы ответить.

Находились десятки людей, дождавшихся своего часа. Шли в органы добровольно, оговаривали, пользуясь моментом, мстили по-мелкому, из зависти за собственную никчемность, бесталанность.

Б. В-в, писатель:

— Зимой, в конце 1949 года, приехав на квартиру второй своей жены, актрисы Марии П., застал ее в растерзанном виде — сказала, что только что у нее был в гостях Василий и пытался принудить ее к сожительству. Я поехал к нему на квартиру, где он пил в компании летчиков… Василий встал на колени, назвал себя подлецом и негодяем и заявил, что сожительствует с моей женой. В 1951 году мы помирились, у меня были денежные затруднения, и он устроил меня в штаб референтом. Работы я не выполнял никакой, а зарплату получал, как спортсмен ВВС.

Претензии были даже у шофера А.Брота:

— У него в штабе был свой большой гараж. Для него дорожных правил не существовало. Когда он был выпивши, он, сидя рядом со мной, нажимал ногой на педаль газа, требовал мчаться. Требовал часто, чтобы мы выезжали на встречную полосу.

Выгораживая себя, адъютант А.Капелькин давал волю бурно разыгравшейся фантазии:

— Как-то ночью, перед ноябрьскими праздниками, он позвал меня на квартиру, сказал: «Мы должны допросить террориста». Он был пьян и сообщил, что начальник контрразведки полковник Голованов арестовал группу террористов, которые имели будто бы намерения совершить теракт против И.В.Сталина. Василий заявил, что будет пытать одного из них — бывшего сотрудника отдела кадров майора Кашина. Он приказал одному из подчиненных разуться и встать коленями на стул. И стал его бить хлыстом по ступням ног, проверяя орудие пытки. Когда привезли Кашина, Василий ударом кулака сбил его с ног. После такого вступления начался допрос Кашина. Майор не признавал себя виновным. Ему велели встать на стул коленями, однако после первого удара по его ступням хлыст сломался. Тогда мы все начали бить Кашина, чтобы сознался. Когда он падал, били ногами. А потом все начали пить.

Его окружение

К сильным мира сего всегда льнули и льнут предприимчивые, умеющие прогибаться в нужный момент люди. Они молча сносят пренебрежительное к себе отношение, не замечают наносимых обид, поскольку начисто лишены чувства собственного достоинства. Они ждут своего звездного часа, когда хозяин, будучи в хорошем настроении, может выполнить их просьбу. Кто-то мечтает о квартире, кто-то о досрочном воинском звании, кто-то и вовсе довольствуется самым малым. Совместной попойкой в ресторане, единовременной денежной подачкой — «маме на лекарства».

Не был исключением и Василий. По словам его сестры Светланы, какие-то темные люди — футболисты, массажисты, спортивные тренеры и «боссы» — постоянно толклись вокруг него, подбивая на разные аферы, на махинации с футбольными и хоккейными командами, на строительство за казенный счет каких-то сооружений, бассейнов, дворцов культуры и спорта… Он не считался с казной, ему было дано право распоряжаться на службе огромными суммами, а он не знал цены деньгам.

Жил он в своей огромной казенной даче, где развел колоссальное хозяйство, псарню, конюшню… Ему все давали, все разрешали — Власик стремился ему угодить, чтобы Василий смог в нужную минуту выгородить его перед отцом. Он позволял себе все: пользуясь близостью к отцу, убирал немилых ему людей с дороги, кое-кого посадил в тюрьму. Ему покровительствовали и куда более важные лица, чем Власик (Берия, Абакумов, Булганин), им вертели как марионеткой, ему давали ордена, погоны, автомобили, лошадей, его портили и развращали, пока он был нужен. Но, когда после смерти отца он перестал быть нужен, его бросили и забыли…

Серго Берия тоже считает, что Василия погубило окружение.

Н.П.Старостин, знавший этих людей не понаслышке, рассказывал, что в основном вокруг него крутились типы, которые устраивали свои личные делишки: «пробивали» себе квартиру, звания, служебное повышение. Молва о нем слыла такая, что если попадешь к нему на прием, то он обязательно поможет. И действительно, он никому не отказывал, отдавая устройству чужих дел половину своего рабочего времени.

Разномастные чиновники не давали ему прохода. Он наивно выполнял бесчисленное количество просьб оборотистых людей, которые его использовали. Все вопросы решались обычно с помощью одного и того же приема — адъютант поставленным голосом сообщал в телефонную трубку: «Сейчас с вами будет говорить генерал Сталин!» Пока на другом конце провода приходили в себя от произнесенной фамилии, вопрос был практически решен.

Говорили, что Василию нравилась роль вершителя чужих судеб, он пытался в этом подражать отцу.

И тут Н.П.Старостин снова не преминул пнуть своего спасителя. По словам футбольного тренера, вращаясь в пределах высшего партийного круга, с высот которого кажется, что в жизни все просто, не приученный даже к минимальным умственным усилиям, он не был расположен к серьезной государственной деятельности. Заниматься какой-либо научной работой тоже был не в состоянии. Вот какие футбольные тренеры были у нас: они, оказывается, могли не только судить об игре на стадионе, но и знали, у кого есть предрасположенность к государственной деятельности, а у кого нет. Старостин видел, что Василий не всегда работал дома с теми служебными документами, которые не успевал просмотреть в штабе, и на этом основании делал вывод о его неспособности к умственной деятельности.

Впрочем, чему тут удивляться? Каждый человек смотрит на окружающий мир со своей колокольни. С точки зрения землекопа чисто одетый человек, прогуливающийся вдоль пруда, никакой не писатель, а праздный бездельник, потому что писатель должен сидеть за письменным столом. Так и в представлении футбольного тренера государственный деятель непременно должен все время работать с документами. Как, например, Борис Ельцин.

Не мною замечено, что воспоминания у нас чаще всего пишут люди из обслуги. Вот и недавно в одной из газет промелькнуло сообщение: некий метрдотель из Кремля сочинил и скоро издаст свои мемуары. Подобного рода литература в первую очередь является автопортретом самих сочинителей. Нижний чин, как говаривали в старину наши не такие уж и глупые предки, и есть нижний чин, хотя он и напялил на себя генеральские сапоги.

Нет, не простая это задача — понять, как воспринимал мир тот или иной исторический персонаж, особенно из недавнего прошлого. Увы, чаще всего они предстают перед нами такими, как их понимают авторы кремлевских бестселлеров — недавние охранники, повара, метрдотели, врачи, шоферы. Исходя, разумеется, из собственных представлений, сформированных особенностями их профессий.

Поэтому трудно передать те чувства, которые испытываешь при знакомстве с текстами, чьи авторы выбиваются из надоевшего пошлого ряда кремлевских стражников, лекарей, толмачей и прочей обслуги. Обратимся к уже знакомому нам юристу А.Сухомлинову, который одним из первых попытался по-новому взглянуть на личность Василия Сталина.

В 1948-м он стал командующим ВВС Московского военного округа. Что представлял собой тогда этот округ?

Пятнадцать областей центра России, по которым прошла война, были сожжены дотла. А стране нужна была мощная авиация. Значит, необходимо было строить аэродромы, «сажать» на них авиационные части, подводить коммуникации и средства связи, размещать службы обеспечения, ремонта и тыла, обеспечивать быт городков, личного состава, семей и, самое главное, обеспечить «налет», как говорят в авиации.

В кратчайшие сроки были построены аэродромы в Подмосковье, в Тверской, Брянской, Тульской, Смоленской областях. Это Василий Сталин «выбивал» фонды и стройматериалы, технику, людей, контролировал ход строительства.

В подольском архиве Министерства обороны сохранились документы об итогах соцсоревнования в ВВС «василесталинского периода». «Справка. ВВС МВО: 1947 г. — 10-е место, 1948 г. — 2-е место; 1949–1950, 1951 гг. — 1-е место среди воздушных армий и ВВС военных округов. Налет составляет 3 нормы часов, по рационализаторской работе ВВС МВО — 1-е место, Серпуховское авиационное училище ВВС МВО по итогам подготовки курсантов — 1-е место среди технических вузов ВВС».

Ничего здесь не припишешь, если даже захочешь…

Директивой Генерального штаба в 1948 году было создано подразделение ВВС «Спортивный клуб армии». Заметьте: не ВВС МВО, а ВВС с подчинением Главному штабу ВВС. Но той же директивой «жизнеобеспечение» клуба «повесили» на ВВС МВО. Наверное, зная о том, как любил спорт В.И.Сталин, — он был председателем Федерации конного спорта СССР.

Потом этот клуб и эта любовь боком выйдут Василию.

Все эти годы В.И.Сталин обеспечивал летную работу, проводил военные советы и инспекторские проверки, контролировал строительство, занимался бытом летного и технического составов. Ветераны вспоминают, что именно он «пробил» 500 финских домиков, в которых расселились семьи летчиков и техников трех гарнизонов, ютившиеся до этого в бараках да казармах. Это он строжайшим письменным приказом заставил офицеров ходить в вечерние школы, чтобы у всех было как минимум десятиклассное образование.

Когда в 1950 году потребовалось срочно направить дивизию для оказания помощи братской Корее, Василий Сталин весь ноябрь жил в Кубинке и лично готовил летчиков. Дивизия эта во главе с полковником Иваном Кожедубом с задачей справилась блестяще, почти без потерь вернулась назад, а летчик Евгений Пепеляев сбил 23 реактивных самолета противника и стал Героем Советского Союза.

Это при В.И.Сталине летный состав МВО начал переучиваться — пришла эра реактивных МИГов. За успехи в службе командующий войсками МВО Маршал Советского Союза К.А.Мерецков представил В.И.Сталина к награждению орденом Ленина. 18 февраля Василий был избран депутатом Верховного Совета РСФСР. Ему была присвоена квалификация «Военный летчик 1-го класса».

Ни Старостин, ни Тарасов, ни другие спортсмены об этом и словом не обмолвились в своих интервью и книгах. Они обращали внимание только на то, что способны были понять — внешние детали быта. Но ведь и Иммануил Кант выглядел в глазах добропорядочных и недалеких кенигсбергцев чудаком, над которым потешались все, кому не лень, да и великий писатель Лев Толстой изъяснялся в быту вовсе не чудным литературным языком, а с точки зрения какого-нибудь обывателя быт Федора Достоевского был похлеще, чем у Василия Сталина.

В Костроме в 1998 году проживал В.Пашин, ветеран 1-го гвардейского авиакорпуса, которым в 1946–1947 годах командовал В.Сталин. Пашин рассказывал, что их командира почему-то все звали Рыжим. «Рыжий Васька прилетел», «Рыжий на КП», «Рыжий в столовке!» И всем было ясно, о ком идет речь. Вроде и не был он рыжим, скорее — шатен. Но вот кто-то когда-то брякнул, и — «как пачпорт, на вечную носку».

Прилетал Василий в части своего корпуса нежданно-негаданно, чтобы застать врасплох полковое начальство и нагнать страх на офицеров батальонов аэродромного обслуживания. Особенно боялись его начпроды. Этот самый неуважаемый в армии контингент офицерского состава был вечным козлом отпущения за все армейские грехи и упущения.

Рыжий любил делать внезапные налеты на столовую младших специалистов. Один, без сопровождающих, вихрем врывался он в зал, садился за стол, наливал из бачка порцию супа, откладывал ложку и обращался к соседям: «Вкусно?»

«Дежурный!» — на всю столовую выкрикивал Василий. «Я!» — вытягивался в струнку дежурный по кухне. «Зови начпрода!» «Я здесь!» — выскакивал из-за спины дежурного перепуганный насмерть лейтенант. «Ну-ка, навалите ему миску до краев», — распоряжался Сталин. Мотористы рады стараться. «Садись, ешь». — «Да я только что пообедал, товарищ генерал», — заикаясь, лепетал начпрод. — «Тебе говорю — ешь!» Бедняга брал ложку, медленно приступал к трапезе. А Василий следил и подгонял: «Давай-давай, работай… Что, не вкусно?.. Не привык к солдатской еде?.. Ничего, ничего, я тебя научу Родину любить… Чем кормишь защитника Отечества?» — «Других круп не дают, товарищ генерал». — «Врешь! Пошевелить пальцем не хочешь… Заботу не проявляешь».

Снятие с должности

Множество легенд ходит по поводу его отстранения от должности командующего авиацией столичного военного округа. Самая новая версия, появившаяся после распада Советского Союза, — это одно из звеньев зловещего плана, предусматривавшего изоляцию его отца от преданных ему Поскребышева, Власика, Косынкина, врача Виноградова. Снятие с должности сына руками отца было предусмотрено разработчиками дьявольской операции с целью оставить обреченного генералиссимуса без надежной поддержки авиации, которой командовал сын.

Так ли это было? Или всему виной собственная безалаберность Василия, и никакого злодейского плана умерщвления его отца не было?

Первой в открытой печати эту тему затронула его сестра С.И.Аллилуева в книге «Двадцать писем к другу». Среди лубянских генералов до сих пор бытует мнение, что знаменитая книга Светланы, наделавшая столько шуму, не что иное, как «активное мероприятие» зарубежных спецслужб. Есть свидетельства, что этой точки зрения придерживался и Юрий Андропов. Известны имена людей, «помогавших» Светлане в работе над разоблачительной рукописью и переправке ее на Запад. Чужая рука участвовала и в написании других книг С.Аллилуевой.

Из записки в ЦК КПСС председателя КГБ СССР Ю.Андропова от 5 ноября 1969 г. за № 2792-А:

«По имеющимся в Комитете госбезопасности сведениям, противник рассматривает издание новой книги С.Аллилуевой «Только один год» как одну из мер по расширению антисоветской кампании, приуроченной к 100-летию со дня рождения В.И.Ленина.

За последний период в газете «Нью-Йорк таймс» и других американских изданиях появились материалы, посвященные изданию книги «Только один год», в которых проводится мысль о том, что Сталина несправедливо обвиняют в создании «диктатуры и полиции». В действительности он все унаследовал от Ленина и «именно Ленин несет ответственность за все, что происходит в СССР». «Сталин не был извращением Ленина. Он был единственным возможным результатом Ленина».

Учитывая вышеизложенное, в целях отвлечения мировой общественности от клеветнической кампании, проводимой противником с использованием книги С.Аллилуевой «Только один год», предлагаются следующие мероприятия:

В связи с письмом Иосифа Аллилуева и Екатерины Ждановой в Политбюро ЦК КПСС, в котором выражается возмущение по поводу изменнического поведения их матери, считаем возможным подготовить и опубликовать за рубежом открытое письмо детей С.Аллилуевой, адресованное известному политическому обозревателю Г.Солсбери, заместителю главного редактора газеты «Нью-Йорк таймс», который неоднократно брал интервью у С.Аллилуевой и в личном плане относится к ней с оттенком презрения.

Это мероприятие будет подстраховано публикацией упомянутого письма и интервью с детьми С.Аллилуевой в одном из ведущих европейских журналов.

Продвинуть в западную печать тезисы о том, что новая книга С.Аллилуевой является результатом коллективного труда таких лиц, как Д.Кеннан, Л.Фишер, М.Джилас, Г.Флоровский, А.Белинков и других, зарекомендовавших себя ярыми противниками СССР и специализирующихся на фальсификации истории Советского государства…

…Поручить Отделу пропаганды ЦК КПСС провести анализ книги «Только один год» в плане определения новых позиций и устремлений противника, возможно содержащихся в книге, на базе которых будет вестись идеологическая подрывная кампания, приуроченная к 100-летию со дня рождения В.И.Ленина.

Просим рассмотреть».

Письмо отпечатано на бланке КГБ СССР. Имеются следующие пометы: «Согласиться. М.Суслов». «Тов. Крючкову В. А. (КГБ) сообщено. Тов. Яковлев А. Н. ознакомлен. 19.ХI.69 г.».

Однако вернемся к «Письмам к другу».

Историю с Василием нужно было изложить так, чтобы ни у кого не было сомнений относительно ее достоверности. Как-никак — родная сестра, кому же еще лучше знать подоплеку этого загадочного происшествия из жизни брата? Дело было сделано, опережающая информация была запущена в оборот и стала основным источником для всех последующих публикаций.

Рассмотрим все существующие на 1998 год версии.

По свидетельству Светланы Аллилуевой, с Московского округа Василия снял еще отец. Это случилось летом 1952 года. 1 мая 1952 года командование запретило пролет авиации через Красную площадь, так как было пасмурно и ветрено, но Василий распорядился сам, и авиация прошла, плохо, вразброс, чуть не задевая шпили Исторического музея… А на посадке несколько самолетов разбилось… Это было неслыханное нарушение приказа командования, имевшее трагические последствия. Отец сам подписал приказ о снятии Василия с командования авиацией Московского округа.

Куда было деваться генерал-лейтенанту? Отец хотел, чтобы он закончил академию Генштаба, как это сделал Артем Сергеев (старый товарищ Василия с детских лет, с которым он давно раздружился). «Мне семьдесят лет, — говорил ему отец, — а я все учусь». — И указывал на книги, которые он читал: история, военное дело, литература… Василий согласился, поступил в академию, но не был там ни разу — он не мог. Его надо было срочно отправлять в больницу и лечить, лечить от алкоголизма, пока еще не поздно, но он сам не желал, а кто же будет лечить насильно генерала? Да еще такого генерала?

В версии А.Сухомлинова этот факт вроде не оспаривается. Автор соглашается с тем, что в 1952 году за неудачный парад (при посадке разбились два самолета) В.Сталин, по указанию отца, передал должность генерал-полковнику С.Красовскому и был зачислен слушателем Военной академии Генерального штаба. Но, подчеркивает Сухомлинов, после этого удара Василий действительно впал в депрессию, пристрастился к спиртному.

Неужели те, кто подтолкнул отца к принятию такого решения, не предвидели последствий этого шага? Может быть, они как раз и рассчитывали на то, что отстраненный от любимого дела генерал, с учетом его характера, закуролесит… Правда, Сухомлинов такую догадку не высказывает, но она сама вытекает из его текста.

Эта история с воздушным парадом темна, как «вода во облацех». Сколько рассказов — столько и мнений.

Из рассказа его третьей жены, пловчихи К.Г.Васильевой:

— Я отдыхала в Карловых Варах, а в Москве был парад ВВС. Над Красной площадью должны были лететь «красные соколы», летчики Василия. Праздник. Я наказала маме, чтобы она взяла детей на Красную площадь — и парад посмотреть, и за Василием Иосифовичем приглядеть: воздушные асы еще и не начинали, а в палатку, где был «штаб» Василия, несут уже второй графин водки. Мама предостерегала зятя: «Васенька, тебе еще парадом командовать…» Он рассердился: «Бери своих детей в охапку и уезжай!»

Мама с детьми уехала. Вскоре приехал Василий и лег спать. И вдруг звонок: срочно вызывают к Иосифу Виссарионовичу, он собрал у себя «мальчишник» в честь праздника, приглашены все высшие военные чины, Политбюро…

Василия, когда он пьян, никто не мог разбудить, кроме меня. А я-то в Карловых Варах! Словом, едва растрясли, в машине его еще больше укачало. Василий вошел, когда все сидели за столом. Качнулся влево, качнулся вправо. Ему подвинули стул. Плюхнулся. Иосиф Виссарионович сидел на другом конце стола, через весь стол спросил: «Ты пьян?! Выйди вон!» Василий заплетающимся языком отрицает очевидное. Иосиф Виссарионович повторяет приказ: «Выйди вон!» Василий, пятясь, как японец, вышел. На следующий день он уже не был командующим аваиацией округа.

Может быть, Капитолина Георгиевна и права. Все могло быть, как она рассказала. Но кто-то же успел напоить Василия! Наверняка зная, что после парада состоится прием в Кремле.

Эту версию разделяет… кто бы вы думали? Антисоветчик, перебежчик А.Авторханов. Вот что значит не быть в плену у расхожих идеологем.

Мюнхенский аналитик рассуждает так. Сталин-отец, в молодости тоже отважный и мужественный, сказал однажды о сыне, что тот за него пойдет в огонь и в воду. Вот из-за этой его преданности генерал-лейтенанта Василия Сталина и убрали с поста командующего Военно-воздушными силами Московского военного округа, убрали руками самого Сталина так же, как впоследствии уберут генералов Поскребышева и Власика.

Аллилуева видит причину его снятия в другом. Мол, 1 мая в Москве была пасмурная погода, приведшая к драматично закончившемуся авиационному параду. Однако Авторханов приводит сенсационный аргумент. Нет, мюнхенский аналитик не обвиняет Аллилуеву в сознательной дезинформации. Он мягок: возможно, Аллилуевой тут изменяет память. По крайней мере, по описанию «Правды» в Москве 1 мая 1952 года была прекрасная погода, и воздушный парад был образцовым, что доказывает фотография четкого и стройного полета авиации через Красную площадь. «Правда» в номере за 2 мая писала: «С первыми лучами весеннего солнца проснулась Москва в это майское золотое утро… Органически вливаясь в торжественный строй парада, как бы олицетворяя четкое взаимодействие всех родов оружия, над Красной площадью появляется боевая советская авиация. Сверкая в лучах солнца, эскортируемый реактивными истребителями, плывет многомоторный флагманский корабль командующего воздушным парадом гвардии генерал-лейтенанта В.И.Сталина».

Если даже при посадке разбилось несколько самолетов, то выходит, что это случилось не из-за погоды и не из-за Василия, ибо его собственная машина села нормально. Не вяжется и другое: парад был 1 мая, а Василия Сталина сняли только летом, так что парад тут явно ни при чем. Василий, не в пример отцу, был, как видно, человеком широкой натуры плебейского пошиба, любил общество, лучше чувствовал себя «на дне», чем на верхах. В отличие от отца он был грузином — темпераментным, гостеприимным, добродушным, открытым, доступным, веселым, пьющим, ухаживающим за женщинами и преданным друзьям; поэтому организовать против него какое-нибудь «бытовое дело» было для Берии легче легкого. А убрать Василия с его поста для заговорщиков было весьма важно: узнав о заговоре против отца, он мог бы использовать против них военно-воздушные силы. Кроме того, Василий все-таки был не младший лейтенант, а генерал-лейтенант, и при встречах Сталин, видимо, говорил с ним не только о самолетах, но и о политике, о своих проблемах и трудностях, о своих подозрениях, о своих неблагодарных соратниках, например: «Смотри, сын, в оба, видишь, с кем ты имеешь дело».

Если Сталин когда-нибудь и кому-нибудь открывал хоть частицу того сокровенного, что он думал о своих сподвижниках из Политбюро, то, скорее всего, только беззаветно преданному ему сыну. Отношения между отцом и сыном остались нормальными и после снятия Василия с его должности. Это видно хотя бы из того, что, по совету отца, он поступил в Академию Генерального штаба. Василия Сталина, как и его сестру, об «ударе», случившемся с отцом, известили, как уже указывалось, лишь на второй или третий день, когда Сталин уже не владел речью. В таком состоянии умирающие уже не жалуются.

Темна, очень темна история с первомайским авиационным парадом 1952 года. Ее пытался расследовать и известный историк советских ВВС С.В.Грибанов. Что удалось ему установить?

В мае 1952 года готовился пролет над Красной площадью нашей новейшей боевой техники. Предполагалось, что пойдет дивизия Ту-4 от дальней авиации, затем дивизия фронтовых бомбардировщиков Ил-28 и под занавес истребители МиГ-15. Грибанову повезло — он разыскал непосредственного участника воздушного парада, начальника главного контрольного пункта полковника Бориса Арсентьевича Морозова. Он был тогда одним из руководителей, принимал решения, так что его рассказ очень важен. Кстати, то же самое подтверждал Грибанову и генерал С.А.Микоян.

Первого мая с утра небо затянуло облаками. Был сильный ветер. Командование сомневалось — поднимать ли в воздух такую армаду. Ведь малейшая ошибка, оплошность — и могло случиться непоправимое. Но расчет производился лучшими военными штурманами — с точностью до секунд, и Василий Сталин решил работать. К тому времени у него был большой опыт, он провел в воздухе тысячи часов. Он верил, надеялся, что с заданием справятся и остальные.

— Первым взлетел и точно прошел над Красной площадью сам Василий, — вспоминал Борис Арсентьевич Морозов. — За ним следовала дивизия Ту-4. Но бомберы растянулись на петле — последний полк отстал секунд на тридцать, и нагнать ушедших вперед было уже трудно. А летели низко: высота всего-то метров шестьсот. Тут, гляжу, появилась группа «илов» генерала Долгушина. Что делать? Пустить — столкнутся. Скорость-то у «илов» больше. Я принимаю решение не пускать группу Долгушина. Даю команду: «Разворот влево!» — и отправил всех в Монино…

Дальше дело повернулось не лучшим образом. Полковник Морозов распорядился: «Пробивай эту пленку!» — рассчитывая, что «илы» соберутся, как всегда, на так называемой петле. Но они решили выполнить это под облаками. В результате самолеты перемешались. Один на малой высоте зацепил за сосну, да так и прилетел с ней, другой обломал на своей машине трубку ПВД — приемника воздушного давления. А два Ил-28 и того хуже — разбились на посадке…

Василий Сталин успел спросить по радио: «Что там у тебя?» Морозов ответил: «Каша…» И тут же звонит главком Жигарев: «Почему не прошел Долгушин? Пусть мне и министру обороны рапортом доложит!..»

После воздушного парада все его руководство собрал министр обороны Булганин. Состоялась эмоциональная массовая порка. Тут же из ЦК консультант по авиационным вопросам появился. По поводу той «каши», которая заварилась на воздушном параде, цековский представитель придумал приказ и зачитал его на разборе полетов. В нем заместителю министра обороны маршалу Василевскому за отсутствие руководства командованием ВВС и обман правительства объявляли выговор; главкому ВВС генерал-полковнику авиации Жигареву за отсутствие руководства парадом — тоже выговор; генералу Сталину за плохое проведение парада — выговор.

Но все эти выговоры, как подсказывает житейский опыт, приходят и уходят. А вот командующего авиацией округа генерала Сталина наказание ждало потяжелее. В той напряженной обстановке, сложившейся в воздухе в минуты парада, Василий закатил в эфир не слишком изысканную фразу. Она долетела до отца. Иосиф Виссарионович поинтересовался, кто так «нэкрасыво» ругается. «Ваш сынок», — услужливо доложили ему. Никаких дополнений и изменений Сталину больше не требовалось. Принято было за основу. И тут же последовало распоряжение — от полетов Василия отстранить, с должности командующего авиацией округа снять и отослать на Дальний Восток, в самый дикий угол.

Потом что-то спасло Василия, может, смилостивился отец. Во всяком случае, письменный приказ ни от кого не поступил, и тогда его зачислили в Академию Генерального штаба имени К.Е.Ворошилова. От академии Василий отказался. Этого его эмоционального протеста против решения отца оказалось достаточно. Больше он не летал.

Есть несколько версий этого события, зафиксированных писательницей Ларисой Васильевой.

Первая: бывший командующий дальней авиацией Руденко вошел в конфликт с Василием, и Василий пожаловался министру обороны, тот приказал разобраться Главнокомандующему военно-воздушными силами страны Жигареву. Возмущенный разборкой, Василий бросил Жигареву на стол бумагу, в которой просил снять с него ответственность за парад в мае, полагая, что Жигарев на это не пойдет. Но Жигарев спокойно подписал отставку. Василий обиделся и запил.

Руденко рассказывал: «На репетиции парада приходил пьяным. Пробовал даже командовать в таком состоянии. Но мы перевели всю связь на другую волну, и летчики выполняли только наши команды. На торжественный обед к отцу в день майского авиапарада Василий приехал пьяным. Отец приказал вывести его, снять с должности и отправить на Дальний Восток».

Вторая версия: по окончании парада Иосиф Виссарионович объявил в эфир благодарность исполнителям высшего пилотажа. Пьяный Василий пришел в восторг и решил тут же лично засвидетельствовать почтение отцу. Он смело вошел в охраняемое здание Тушинского аэропорта, где руководители партии и правительства отмечали успехи парада. Охрана хорошо знала его, и проблемы «пускать — не пускать» не было. Василий, качаясь, вошел в зал. Отец повернулся к нему:

— Это что такое?

— Я устал, — ответил Василий.

— И часто ты так устаешь?

— Нет! — Пьяный мозг еще пытался уберечь Василия.

— Часто! — раздался голос командующего ВВС Жигарева.

Василий, повернувшись к своему начальнику Жигареву, грубо выругался.

— Садись! — громко сказал Сталин.

Василий продолжал покачиваться.

Наступила тишина. Муха жужжала над тарелками с закуской.

— Вон отсюда! — тихо сказал Сталин.

Утром следующего дня приказом Булганина Василия сняли с должности. Сын Сталина не уехал на Дальний Восток — там было место простых офицеров, не защищенных великим именем.

В заключение остается привести справедливое высказывание Серго Берии:

— О неуправляемости Василия достаточно много написано, в том числе и теми людьми, кто сам этому способствовал. Что-либо добавить к этому трудно.

Верное суждение. Но факты, где факты?

Увольнение из армии

Офицер кремлевской охраны С.П.Красиков рассказал любопытные детали, подтверждающие слова, сказанные в 1998 году Светланой Иосифовной в лондонском интервью Артему Боровику о том, что 1 марта 1953 года она сердцем почувствовала — с отцом неладно. По свидетельству Красикова, то же почувствовал и Василий.

Вечером 1 марта он, словно услышав голос свыше, позвонил отцу. Трубку, к его удивлению, никто не поднял. Через некоторое время он позвонил снова. К телефону подошел дежурный офицер и сказал, что Иосиф Виссарионович отдыхает. Около четырех утра Василий позвонил еще раз. Сыновнее сердце почувствовало недоброе. Ответил Берия: «Товарищ Сталин устал. Ему надо отдохнуть. Вам приезжать не надо». И в трубке раздались гудки.

Василий попал к отцу только утром 2 марта. Все происшедшее с Иосифом Виссарионовичем он сопоставил только по разговорам обслуживающего персонала, происходившим в служебном помещении. Василий узнал, что отцу не была своевременно оказана медицинская помощь. Примерно тринадцать — четырнадцать часов он лежал без врачебного осмотра. Ему не была сделана и необходимая операция.

Все это навело Василия Иосифовича на мысль, что его отцу «помогли» уйти из жизни. Разумеется, много в рассуждениях Василия Иосифовича представлялось спорным, однако подозрения его были не без оснований.

Детали увольнения Василия Сталина из армии через две недели после смерти отца в запущенной в массовый оборот версии через книгу его сестры чрезвычайно скупы. Брата вызвали к министру обороны (тогда это был Булганин) и посоветовали утихомириться. Предложили работу — ехать командовать в один из округов. Он наотрез отказался. Только Москва, только авиация Московского округа, не меньше! Тогда ему просто предъявили приказ: куда-то ехать и работать там. Он отказался. «Как, — сказали ему, — вы не подчиняетесь приказу министра? Вы, что же, не считаете себя в армии?» — «Да, не считаю», — ответил он. — «Тогда снимайте погоны», — сказал министр в сердцах. И он ушел из армии. И теперь уже сидел дома и пил — генерал в отставке.

Кремлевская охрана знает много. Ее сотрудник С.П.Красиков много лет спустя подтвердил, что и с памятью офицеров Девятого управления КГБ все в порядке:

— Девятого марта состоялись официальные похороны И.В.Сталина, а 26 марта генерал-лейтенант авиации В.И.Сталин был уволен из Советской Армии по статье 59, пункт «Е», без права ношения военной формы.

Тридцатидвухлетний генерал-лейтенант авиации прослужил в армии 14 календарных лет и 4 месяца, что в льготном исчислении составило 30 лет и 4 месяца. Ему была установлена пенсия 4950 рублей в месяц плюс единовременное пособие в размере шести окладов.

Василий с произволом не смирился. 23 апреля 1953 года он приехал в штаб ВВС заплатить партийные взносы. Но их у него не приняли. Из парткома он позвонил министру обороны маршалу Булганину, но тот от разговора с Василием отказался.

По выходе из штаба Василий встретил на улице трех курсантов из Севастополя, прибывших в Москву для участия в майском параде. Пригласил их к себе домой на Гоголевский бульвар. Угостил. Покрутил им кинофильмы, поиграл в бильярд, отдал почти все наличные деньги, а затем отвез в подразделение на Ходынское поле.

Серго Берия очень осторожен и осмотрителен:

— Смерть отца на него, конечно же, подействовала. Стал пить еще больше, не очень следил за тем, что говорил.

Писательница Л.Васильева, как человек творческой профессии, более смела и раскованна в своих предположениях:

— Пьяные крики Василия: «Отца убили!» — не могли не раздражать тех, кто затолпился возле опустевшего сталинского места в попытках занять его. Они звучали едва ли не обвинением им. Берии, Маленкову, Молотову это не могло нравиться. Есть мнение: его убрали по замыслу Хрущева. Василий якобы «много знал о нем и его окружении». Василий мог стать фигурой в большой игре, еще неизвестно в какой. Думаю, послесталинские вожди дружно согласовали между собой арест Василия: от греха подальше.

Юрист А.Сухомлинов:

— 26 марта, то есть всего 21 день спустя после смерти отца, Василия, не имевшего в личном деле ни единого взыскания, приказом министра обороны Н.А.Булганина увольняют в запас без права ношения военной формы. Тогда это называлось «уволить по пункту «е» за морально-бытовое разложение. Вообще-то за то же самое смело можно было увольнять самого Николая Александровича, поскольку пил он не меньше Василия и балерин Большого театра использовал «не по целевому назначению».

В личном деле В.Сталина есть служебная записка начальника Главного управления кадров МО СССР генерал-полковника А.Желтова на имя министра обороны Н.Булганина о том, что В.Сталина целесообразно уволить в запас по состоянию здоровья, с установлением военной пенсии. Но мнение главного кадровика не учли — уволили по дискредитирующим основаниям.

Точка зрения из Мюнхена более определенна, чем наши. А.Авторханов бескомпромиссен: «Аллилуева, вероятно, склонна думать, что брат бушует под действием алкоголя. Однако в дни похорон, очевидно, совершенно трезвый, неся гроб отца рядом с Молотовым, он вновь повторяет, что «отца убили».

Уверенность Василия, что отца убили, о чем он настойчиво и многократно повторял каждому, кто это хотел слышать (Василий, вероятно, надеялся, что армия заступится за своего Верховного), не была и не могла быть бредом пьяного. Он знал слишком много. Он знал, что заговорщики «организовали болезнь» Сталина, он знал также, что его отец думал о готовящемся заговоре. Бесстрашный молодой генерал, знающий тайну смерти отца, мог сделаться знаменем, даже организатором нового переворота против узурпаторов отцовской власти. Поэтому его дни на воле оказались считанными.

Сначала постарались избавиться от него по-хорошему. Министр обороны Булганин вызвал его к себе и предложил ему поехать в провинцию, в один из военных округов, но он отказался, желая остаться в Москве. Тогда его разжаловали, арестовали и посадили в знаменитую теперь своим зверским режимом Владимирскую тюрьму».

А теперь слово представителям стороны, заинтересованной сначала в изоляции сына Сталина, а потом, естественно, в замалчивании подлинной картины происшедшего. По словам хрущевского зятя А.И.Аджубея, Никита Сергеевич нередко вспоминал свои встречи со Светланой и Василием Сталиным. Он принимал их после смерти отца. Знал, что нелегко брату и сестре определить новый образ жизни. Светлана стойко отнеслась к перемене в своей судьбе. Иное дело Василий. На фоне непрерывных пьянок после похорон Сталина у него появилась маниакальная жажда мести, он угрожал какими-то разоблачениями. По Москве поползли слухи, что Сталина отравили.

Никита Сергеевич пытался усовестить Василия, помочь ему. Предложил пойти учиться в академию, сохранив звание генерал-лейтенанта. На какое-то время Василий успокоился. Светлана поблагодарила Хрущева за брата.

После разговора с Хрущевым Василий крепился недолго. Вновь запил, бросил академию. Никакие предупреждения уже не действовали.

Снова, как видим, старая песня — пил, кутил, говорил что-то непотребное. Что? Нет ответа. Раз пил, значит, нес какую-то ахинею. Но новейшие исследования не подтверждают усиленно навязывавшийся в течение полувека образ опустившегося пьянчужки.

Тот же С.В.Грибанов впервые раскрыл некоторые страницы его государственной и общественно-политической деятельности. В 1949 году генерал Сталин был избран депутатом Верховного Совета СССР. Раз в неделю он аккуратно являлся в приемную, встречался там со своими избирателями и, как правило, разрешал многие их проблемы.

В жизнь штаба ВВС округа молодой командующий внес тоже свой энергичный задор. Бывало, до полуночи сидели в кабинетах на скучных партсобраниях, заседаниях, травили анекдоты, курили часами махорку забуревшие штабисты. Василий запретил протирание штанов. Только начальникам отделов было позволительно задержаться на полчаса после рабочего дня.

Василий был молод, у него хватало энергии организовывать и коллективные посещения театров, концертов, вечеров отдыха в Центральном Доме Советской Армии, и выезды на охоту. В штабе ВВС его распоряжением открылись книжный киоск, затем театральная касса. И зачастую одичавшее от бесцельного торчания в кабинетах штабное воинство начало приобщаться к культуре.

Порой, когда читаешь в периодике о жизни Василия в эти годы, складывается впечатление, что не жизнь у него была, а сплошная пьянка. Хорошо бы нынешние трезвенники успели столько сделать, сколько успел «наследный принц», «инфант-генерал», «царевич Сталин»… Как только нынче не называют Василия. А он, между прочим, руководил боевой подготовкой авиации округа, много летал сам, был председателем Федерации конного спорта СССР. Селекция лучших пород скакунов — его заботы. Ветераны-конники, пережив после войны все исторические периоды — и волюнтаризм, и застой, и коммунизм 80-го года, и развитой социализм, и перестройку, — по-светлому вспоминают те, в общем-то, нелегкие послевоенные годы. И о Василии Сталине, при всех неровностях его характера, горячности, отзываются по-доброму.

Добротой-то этого человека те, кто похитрее да половчее, не брезговали пользоваться.

За что?

Есть такая фотография: улыбающиеся Никита Хрущев и сын Сталина Василий в летной форме. Кто бы мог подумать тогда, что пройдет некоторое время, и Никита Сергеевич упечет сына вождя в тюрьму. Мудра русская пословица: «От сумы да тюрьмы не зарекайся».

И все же тюрьма — это не снятие с должности и не увольнение из армии без права ношения генеральского мундира. Чем же прогневил бывших соратников отца Василий?

Светлана Аллилуева рассуждала по-женски: свою третью жену он выгнал. Вторая жена, которую он снова привел в дом, ушла от него сама. Он был невозможен. И он остался совершенно один, без работы, без друзей, никому не нужный алкоголик…

Тогда он совсем потерял голову. Апрель 1953 года он провел в ресторанах, пил с кем попало, сам не помнил, что говорил. Поносил всех и вся. Его предупреждали, что это может кончиться плохо, он на все и на всех плевал, он забыл, что времена не те, и что он уже не та фигура… После попойки с какими-то иностранцами 28 апреля 1953 года его арестовали.

Из заслуживающих доверия источников я узнал такие детали. О грядущем аресте сыну Сталина стало известно от друзей-летчиков по телефону. Друзья позвонили, рискуя при этом должностями и звездами на погонах (телефон-то прослушивался!), и предупредили. Никто не знает, естественно, что думал в те мгновения Василий Сталин, но одна мысль пронеслась в его голове наверняка: «Дядя Лаврик, дядя Жора! Предали, мерзавцы!» Не мог же он не вспомнить тогда, как эти «папины друзья» угощали его конфетами, гладили по головке, играли с ним «в ямку бух!», плавали наперегонки на крымской даче. И вдруг… Действительно — в ямку.

Арест — все равно что смерть. Человека просто вычеркивают из жизни. Видно, так решил про себя и Василий. Перебрал все свои бумаги, кое-что сжег, потом застрелил из табельного револьвера любимую овчарку и принялся ждать. Наутро пришли бугаи-чекисты (хромовая кожа, морды в «шипре», шляпы на глазах): «Товарищ генерал (самим-то, небось, страшно произносить эти слова, страшно смотреть в его глаза), вот ордер на ваш арест!» Вслед за Васей пошли в Лефортово два его заместителя, начальник хозчасти, четыре адъютанта, шофер и даже парикмахерша штаба.

Но это эмоции. А если говорить строгим юридическим языком? За что его арестовали? А.Сухомлинов считает, что этого до сих пор никто толком не знает. Ни родная сестра Светлана Аллилуева, ни двоюродный брат Владимир Аллилуев, ни жена Капитолина Васильева, ни дети Надя и Саша, ни ветераны-сослуживцы. Были только версии. Например, по версии журнала «Шпигель» его арестовали за драку в ресторане.

Сухомлинов цитирует футбольного тренера Николая Старостина: «С похмелья он лишь залпом опорожнял стакан и закусывал арбузом. Я не припомню, чтобы он при мне занимался служебными делами. Мы вместе ездили в штаб, на тренировки, на дачу. Даже спали на одной широченной кровати».

Что сказать про это повествование? По мнению юриста Сухомлинова, это самое заурядное вранье. Он у В.И.Сталина не квартировал. Это подтверждает и жена Василия Капитолина.

Кто и с какой целью запустил в оборот лжесвидетельство?

Далее, все авторы пишут: мол, арестован за какие-то жуткие злоупотребления по службе, но за какие именно — ни полслова. Поговаривали, что Василий в подарок своей жене Капитолине (лучшей пловчихе СССР тех лет!) решил построить самый большой бассейн всех времен и народов. За это, мол, и повязали…

Но и это не так.

В.Ф.Аллилуев:

— После смерти отца жизнь Василия покатилась под откос и сложилась трагически. Он оказался за решеткой. Интересно отметить, что после ареста Василия была создана комиссия Министерства обороны по проверке ВВС Московского округа, которыми он командовал последнее время…

По свидетельству полковника И.П.Травникова, которое приводит военный историк А.Колесник в книге «Семья Сталина», «по боевой и политической подготовке он получил хорошую оценку, но, тем не менее, все плохое повесили на Василия, и его арестовали. Напрашивается законный вопрос — за что? Нам стало известно, якобы за незаконное использование денежных средств не по назначению (построил водный бассейн, причем, первый в Москве закрытый, где обучались и обучаются плавать тысячи детей, приступил к строительству закрытого катка в Чапаевском переулке: быстро сделали фундамент, поставили металлический каркас, привезенный из Кенигсберга, заказали в ГДР оборудование)».

С.П.Красиков:

— По уверениям Серго Микояна, Василия арестовали за то, что он ходил в посольство КНР, говорил там, что отца убили, страну ведут в пропасть и упрашивал посла КНР выдать ему визу на жительство в Китай, под покровительство Мао Цзэдуна.

О грядущем аресте Василий узнал по телефонному звонку друзей. Он прекрасно понимал, что предстоящий арест будет равносилен смерти. Сын Сталина перебрал и сжег хранившиеся бумаги.

Обвинили в разбазаривании средств. Прием довольно избитый. Допрашивать по иезуитским методам начали 9 мая 1953 года. Участника войны, боевого генерала решили допрашивать в День Победы СССР в Великой Отечественной войне. Допрашивали генерал-лейтенанта В.И.Сталина начальник следственной части по особо важным делам генерал-лейтенант Влодзимирский и его заместитель Козлов.

Первый срок

В 1953 году он получил первый срок — восемь лет. Официальная версия, которая тогда не была обнародована, — превышение власти, злоупотребления.

Вероятнее всего, считает С.П.Красиков, Василий был подвергнут аресту на основании решения особого совещания КГБ СССР. Л.П.Берия, после смерти И.В.Сталина завладевший многими личными документами вождя, среди которых, вероятно, имелись досье на членов Политбюро и на самого Л.П.Берию, опасался, что Василий мог об этом знать и в запальчивости проговориться.

Юрист А.Сухомлинов разыскал бывшего сотрудника Владимирской тюрьмы А.С.Малинина и записал его рассказ о пребывании там Василия Сталина.

— Его привезли поздно ночью, я тогда был на дежурстве, — вспоминал А.С.Малинин. — Одет он был в летную кожаную куртку, худощавый такой, с усиками. Мы уже знали, что он будет числиться по тюремному делу как «Васильев Василий Павлович». Это было согласовано с Москвой… Через месяц его перевели в третий корпус на третий этаж, в угловую камеру. Там он и отбывал весь срок — до осени 1959 года, когда его опять увезли в Лефортово. Официально от всех скрывали, что это сын Сталина, но почти все мы это знали и звали его просто Василий. Раза два он болел, нога у него сохла, с палочкой ходил, лежал в нашем лазарете. В тюрьме работать нельзя (только сидеть!), но для него, по его просьбе, сделали исключение и разрешили работать в нашей слесарной мастерской, так он инструменты из Москвы выписывал — чемоданами… Ничего плохого про него сказать не могу. Вел себя спокойно, корректно, и мы относились к нему так же. Помню, вызывает меня начальник тюрьмы: «У твоей жены сегодня день рождения, возьми и передай поздравления». Дают мне корзину, а в ней 35 алых роз. Я сначала не понял, с чего это такая забота о моей жене. А потом выяснилось: 24 марта Василию исполнилось в тюрьме 35 лет, ему передали корзину цветов, а он в камеру их нести отказался. «Завянут быстро, — говорит, — без света. Отдайте кому-нибудь из женщин». Жена моя до сих пор этот букет забыть не может. Таких цветов ей в жизни никто никогда не дарил…

А.Сухомлинов ставит кардинальные вопросы: взял бы Берия на себя ответственность в одиночку казнить сына вождя, слезы по которому у народа еще не просохли? Нет. Хрущев? Он пока находился в тени и пришел к власти только на июльском Пленуме ЦК. Молотов, Булганин, Ворошилов самостоятельно ничего не решали. Оставался Маленков. Эти два месяца он был первым человеком в государстве. Кстати, именно ему докладывал министр внутренних дел С.Круглов о ходе следствия по делу Василия Сталина. Так что своими нарами на Лубянке Василий, скорее всего, обязан товарищу Маленкову, которого И.В.Сталин уважал и любил больше других.

Арест 29 апреля 1953 года санкционировал Генеральный прокурор СССР Сафонов, а утвердил лично Берия. Постановление подписано начальником следственной части по особо важным делам генерал-лейтенантом Влодзимирским (это он потом выбивал показания и сам их редактировал), согласовано с замминистра внутренних дел СССР Кобуловым. 23 декабря 1953 года Берия, Кобулов, Влодзимирский были расстреляны, в том числе и за «злоупотребление властью и фальсификацию следственных материалов», Сафонов снят с должности.

«Чем же мешал далекий от политики Василий?» — спрашивает А.Сухомлинов.

Как известно, расправы над членами семей всегда были нашей славной традицией. Таким образом новая власть утверждала свою силу, показывала народу, что возврата к плохому старому не будет.

Сын «отца народов» мешал, причем всем. Он был потенциальный наследник культа личности, а значит, как бельмо в глазу. По всем законам жанра его нужно было если не стереть в порошок, то хотя бы держать под надзором, да с таким ярлыком, чтобы каждому было ясно — там ему, гаду, и место! Поэтому когда через два месяца главой государства стал Хрущев, он сразу дал понять, что ему вмешиваться в это дело «не с руки», не он же его арестовывал, значит, и спрос не с него.

Кроме А.Сухомлинова, никто не высказывает своего предположения, кто мог быть инициатором заключения Василия в тюрьму. Даже С.И.Аллилуева. Правда, у нее есть косвенный намек, что этого добивались освобожденные после смерти Сталина из заключения крупные авиационные начальники, к аресту и осуждению которых был причастен Василий.

— Началось следствие, — вспоминает Светлана Иосифовна. — Всплыли аферы, растраты, использование служебного положения и власти сверх всякой меры. Выплыли случаи рукоприкладства при исполнении служебных обязанностей. Обнаружились интриги на весьма высоком уровне, в результате которых кто попал в тюрьму, а кто погиб… Вернули маршала авиации А.А.Новикова, попавшего в тюрьму с легкой руки Василия… Теперь все были против него. Теперь уж его никто не защищал, только подливал масла в огонь… На него «показывали» все — от его же адъютантов до начальников штаба, до самого министра обороны и генералов, с которыми он не ладил… Накопилось столько обвинений, что хватило бы на десятерых обвиняемых…

А.Сухомлинов, проведший гигантскую работу по установлению истины, выяснил, что для «успешного» расследования «дела Василия Сталина» следователь Следственного управления МГБ полковник Мотовский арестовал двух заместителей В.Сталина — генералов Теренченко и Василькевича, начальника АХО Касабиева, адъютантов Капелькина, Степаняна, Полянского, Дагаева, старика-шофера Февралева, который вместе с Гилем возил В.И.Ленина. Около года их держали под стражей, потом освободили, получив нужные показания.

Для того чтобы расследовать инкриминируемые Василию обвинения, опытному следователю нужно не более недели. Допросить Сталина, Февралева и адъютантов, приобщить пленку с подслушанным разговором и получить характеристику. Постановление ЦИК СССР о порядке расследования дел этой категории от 1 декабря 1934 года устанавливало 10 суток. Дело Василия Сталина расследовалось около двух с половиной лет. Пока следователи скрупулезно разбирались в тонкостях служебной деятельности авиационного генерала, он содержался под стражей. Интересно, что после сдачи должности командующего ВВС МВО С.Красовскому прошел почти год. Акт о приеме-передаче должности подписан Главкомом ВВС, все службы штаба ВВС МВО представили письменные акты о том, что у них полный ажур и никаких претензий к бывшему командующему нет.

И вот год спустя оказалось, что претензии есть, и все на грани уголовщины. Следствие вела следственная часть по особо важным делам МГБ. Создали специальную комиссию МО СССР, члены которой, не зная толком, что от них требовалось, «устанавливали» все подряд, а это «все подряд» потом автоматически переехало в обвинительное заключение и в приговор. Отказываться бессмысленно.

Лично его, признается А.Сухомлинов, сильно насторожила литературная обработка показаний Василия, как и то, что «до аэродрома в Кубинке 30 км» (так записано в протоколе его допроса), хотя каждый солдат ВВС МВО знает, что до Кубинки 70 километров, а сам он командовал не округом, а ВВС округа, и спутать это не мог.

Военная коллегия дала ему восемь лет тюрьмы. Он не мог поверить. Он писал в правительство письма полные отчаяния, с признанием всех обвинений, и даже с угрозами. Василий забывал, что он уже ничто и никто…

В марте 1955 года из Владимирской тюрьмы арестованного перевезли на лечение в Центральный госпиталь МВД СССР и поместили в терапевтическое отделение. У посаженного в клетку сокола открылась язва желудка. Ему выделили отдельную маленькую палату и поручили проводить лечение заведующей госпиталем Л.С.Сметаниной.

По памяти Василий Иосифович набрал телефонный номер футболиста Г.И. Джелавы.

Они встретились, расцеловались. Джелава потом вспоминал, что он впервые увидел на его глазах слезы, хотя он не переносил плачущих мужчин. Сказал, что ему очень плохо. Нет, со здоровьем все в порядке. Зачем его перевели в госпиталь, он сам не знает. Считает, что все еще находится в заключении. Надо было выпить за встречу, да ничего нет, он теперь сам себе не принадлежит. Джелава достал из портфеля бутылку доброго грузинского вина. Он опять прослезился.

Его третья жена Капитолина Георгиевна Васильева, по ее словам, бывала во Владимире еженедельно, часто вместе с Надей. Чтобы провести с Василием воскресенье, приходилось выезжать из Москвы в субботу вечером.

Начальство свиданиям не препятствовало, напротив, предоставляло для встреч специальную комнату. Такой вот семейный уик-энд с икоркой и, чего греха таить, рюмкой водки за колючей проволокой. В Москве Василия Сталина уже не боялись, но в провинциальном городе Владимире имя самого скандального зэка Союза по-прежнему вызывало трепет.

О причинах перевода Василия в госпиталь поведала Светлана. Оказывается, над ним просто сжалились. Зимой 1954–1955 годов он болел, и его решили немного подлечить. Из тюремного госпиталя его должны были отправить в больницу, потом — в санаторий «Барвиха», а затем уже домой на дачу. Светлане сказал об этом Н.С.Хрущев, вызвавший ее к себе в декабре 1954 года. Он искал решения, как вернуть Василия к нормальной жизни.

Но все вышло иначе. В госпитале его стали навещать старые дружки — спортсмены, футболисты, тренеры. Приехали какие-то грузины, привезли бутылки. Он опять сошел с рельсов. Забыв про обещания, снова шумел, снова угрожал, требовал невозможного… В результате из госпиталя он попал не домой, а назад, во Владимирскую тюрьму. Приговор Военной коллегии оставили в силе.

Во Владимир Светлана ездила навещать его вместе с его третьей женой Капитолиной Васильевой, от всего сердца пытавшейся помочь ему.

Этого мучительного свидания Светлана, по ее словам, не забудет никогда. Они встретились в кабинете у начальника тюрьмы. На стене висел — еще с прежних времен — огромный портрет их отца. Под портретом сидел за своим письменным столом начальник, а они, брат с сестрой, — перед ним, на диване. Они разговаривали, а начальник временами бросал на них украдкой взгляд. В голове его туго что-то ворочалось, и, должно быть, он пытался осмыслить: что же это происходит?

Начальник был маленького роста, белобрысый, в стоптанных и латаных валенках. Кабинет его был темным и унылым. Перед ним сидели две столичные дамы в дорогих шубах и Василий… Начальник мучился, на лице его отражалось умственное усилие…

Василий требовал от сестры с Капитолиной ходить, звонить, говорить, где только возможно о нем, вызволять его отсюда любой ценой. Он был в отчаянии и не скрывал этого. Он метался, ища, кого бы попросить? Кому бы написать? Он писал письма всем членам правительства, вспоминал общие встречи, обещал, уверял, что он все понял, что он будет другим…

Капитолина, мужественная, сильная духом женщина, говорила ему: не пиши никуда, потерпи, недолго осталось, веди себя достойно. Он набросился на нее: «Я тебя прошу о помощи, а ты мне советуешь молчать!»

Потом он говорил с сестрой, называл имена лиц, к которым, как он полагал, можно обратиться. «Но ведь ты же сам можешь писать кому угодно! — говорила Светлана. — Ведь твое собственное слово куда важнее, чем то, что я буду говорить».

После этого он прислал еще несколько писем с просьбой писать, просить, убеждать… Была у него даже идея связаться с китайцами. «Они мне помогут!» — говорил он не без основания… Сестра с Капитолиной, конечно, никуда не ходили и не писали… Светлана, по ее словам, знала (ой ли?), что Хрущев сам стремился помочь ему.

Между тем за стенами Владимирского централа, где отбывал наказание секретный узник, прокатывались бурные события. Произошел самый первый раскол среди заговорщиков, отправивших на тот свет своего лидера. Раскол закончился новым заговором, который был направлен против Берии. Его внезапно, из-за угла, арестовали.

Но Василия никто не освобождал. Значит, не Берия был виноват в его изоляции. Иначе бы выпустили. На него тогда навесили кучу обвинений, и какие-то, очевидно, были небезосновательными. Но, очевидно, главное было в другом. Уже во время похорон отца Василий публично бросил обвинения членам Политбюро, что они приложили руку к его смерти.

В приговоре ему инкриминировали строительство различного рода спортивных сооружений, в том числе спортивного центра ВВС, бассейна на территории Центрального аэродрома, на которые были израсходованы крупные денежные средства.

А.Сухомлинов провел юридическую экспертизу судебного приговора и пришел к однозначному выводу — приговор явно был кем-то заказан и преследовал цель избавиться от нежелательного свидетеля.

В обязанности командира, доказывает А.Сухомлинов, согласно Уставу внутренней службы ВС СССР, занятие строительством не входило и не входит сейчас. Этим должны заниматься строительные организации и их структуры согласно смете. Контроль за расходом финансов, выделенных для этих целей, ведет финансовая служба. Она и должна следить за правильностью финансирования любого строительства, для чего есть соответствующие специалисты. Обо всех случаях финансовых нарушений финслужба должна докладывать по команде. Ежегодно проводятся ревизии финансово-хозяйственной деятельности вышестоящим органом. В данном случае — финслужбой округа, Главного штаба ВВС и ЦФУ.

В приговоре сказано: «В.И.Сталин занялся комплектованием при ВВС МВО спортивных команд. Им были созданы команды: конно-спортивная, конькобежно-велосипедная, баскетбольная, гимнастическая, плавания, водного поло. Спортсмены переманивались из других команд, им незаконно присваивались офицерские звания… Премиальный фонд В.И.Сталин расходовал для награждения спортсменов. Им было премировано 307 спортсменов и только 55 человек летно-технического состава.

Из 227 квартир, полученных ВВС МВО, спортсменам предоставлено более 60 квартир. На обеспечение спортсменов летно-техническим обмундированием израсходовано 700 тыс. рублей. Предоставление таких привилегий спортсменам не вызывалось деловыми соображениями».

А.Сухомлинов легко доказал несостоятельность этих обвинений. Во-первых, спортсменами ВВС (спортивный клуб армии ВВС создан и его штат разработан директивой Генерального штаба) в течение 1948–1952 годов установлено: 92 рекорда вооруженных сил, 60 рекордов СССР, подготовлено 30 чемпионов СССР.

В составе олимпийской сборной СССР 1952 года было 14 спортсменов ВВС, в том числе футболисты В.Бобров, К.Крижевский и другие.

Во-вторых, правом присвоения офицерских званий командующий ВВС округа не был наделен.

В-третьих, предоставление квартир и премирование в армии производятся на основании решений соответствующих комиссий, коллегиально.

В-четвертых, по данным Центрального спортивного клуба армии, например, за 1997 год, в крытом 50-метровом бассейне ЦСКА (это его «строил» Василий Сталин) регулярно занимаются плаванием 1650 детей в составе детской спортшколы и 150 пятиборцев, а также офицеры и генералы центрального аппарата МО РФ и ветераны Вооруженных Сил СССР.

Невооруженным глазом видно, что на В.Сталина «навешивали всех собак». Причем никакого следствия не было, чувствуется безграмотная работа «объединенной комиссии» с партийным уклоном во главе со следователем КГБ. Фигурируют в деле и «отделка служебной дачи», и «использование инвентарной мебели», и «добровольное подписание офицерами фиктивных ведомостей для получения денежных сумм». (Таким способом собирали деньги на похороны хоккейной команды ВВС.) И даже «доставка на дачу саженцев из Мичуринска»…

В обвинении записано, что на дачу возили ему фураж, которым адъютанты кормили двух лошадей, теленка, кур, семь индюков и двадцать голубей. Общая сумма этого «великого ущерба», нанесенного боевым генералом и, между прочим, сыном вождя, не указана. Иск не предъявлялся.

Опись арестованного имущества — 76 пунктов. Самое ценное — коллекция ружей, в основном подаренных отцом, шашек, подаренных К.Е.Ворошиловым, седло — подарок С. М. Буденного. Больше ничего интересного нет: настольные часы, охотничьи сапоги, ремни, фотоаппарат, киноаппарат, две байдарки, два велосипеда, два мотоцикла (подарок И.В.Сталина), автомашина «паккард».

В 1946–1947 годах Василий был командиром корпуса в Германии. Одна его дивизия стояла в Гроссенхайне, в 30 минутах езды от Дрезденской картинной галереи. Другой полк стоял под Потсдамом. Это резиденция прусских королей. Да при желании он мог столько культурных ценностей вывезти, что «друг Гельмут» по сю пору искал бы формы обмена…

Андрей Сухомлинов — заслуженный юрист России. Вот его мнение по прочтении приговора: он не выдерживает критики. Доказательства не приводятся, юридическая аргументация выводов суда отсутствует, ссылок на нормативные акты нет, квалификация не мотивирована. В приговоре не решен вопрос о возмещении ущерба: если считать, что он был, то нужно было заявлять гражданский иск. Далее, никто не может объяснить, почему Василий отбывал наказание в тюрьме, хотя по приговору он должен был находиться в исправительно-трудовом лагере. Кто хоть чуть-чуть знаком с этим вопросом, знает, что «крытая» тюрьма и лагерь — это большая разница. День тюрьмы идет за три дня лагеря.

Нет сомнений, что опасного свидетеля решили просто упрятать подальше от глаз.

Алкогольная версия

Во время сбора материалов о Василии Сухомлинов нашел обращения Василия и его тетки А.С.Аллилуевой к Хрущеву, Швернику, Ворошилову, Булганину, Серову, Горкину с просьбой разобраться в деле. В письме Хрущеву Анна Сергеевна Аллилуева умоляла вернуть Василия, так как он тяжело болен — поражена нога, заражение крови, истощение — и может погибнуть. Письма были явно некстати: грянул ХХ съезд КПСС, а затем и ХХI с их историческими решениями по И.В.Сталину. Ответы не даны, письма даже не зарегистрированы.

Наконец, 9 января 1960 года больного Василия освобождают, испугавшись, как бы он не умер в тюрьме — международный скандал был бы обеспечен.

По словам С.И.Аллилуевой, этому предшествовало одно немаловажное событие. В январе 1960 года ее вызвал Хрущев. Был план — неизвестно кем придуманный — предложить Василию жить где-нибудь не в Москве, работать там, вызвать семью, сменить фамилию на менее громкую. Светлана сказала, что, по-видимому, он не пойдет на это. Она все время стремилась доказать, что его алкоголизм — болезнь, что он не может отвечать за все свои слова и поступки подобно здоровому человеку, но это не убеждало.

Тут я должен заметить, что некоторые отставные лубянские генералы высказывают очень интересное суждение по поводу того, почему Светлана упорно настаивала на алкогольной подоплеке поведения своего непутевого брата. По их мнению, она пыталась спасти Василия, называя его обличения пьяным бредом, чтобы развеять подозрения Н.С.Хрущева и других членов Политбюро в наличии у Василия сколько-нибудь серьезных оснований по поводу насильственной смерти отца. Возможно, это ей и удалось.

Во всяком случае, вскоре после разговора со Светланой, в ходе которого она снова уверяла, что ее брат законченный алкоголик и не стоит прислушиваться к его пьяной болтовне, Н.С.Хрущев вызвал Василия и говорил с ним больше часа. Прошло почти семь лет со дня его ареста… Василий потом говорил, что Хрущев принял его «как отец родной». Они расцеловались и оба плакали. Все кончилось хорошо: Василий оставался жить в Москве. Ему дали квартиру на Фрунзенской набережной и дачу в Жуковке — недалеко от Светланиной. Генеральское звание и пенсия, машина, партийный билет — без перерыва стажа — все это было ему возвращено вместе с боевыми орденами. Его просили лишь об одном: найти себе какое-нибудь занятие и жить тихо и спокойно, не мешая другим и самому себе. И еще просили не ездить в Грузию — Василий с первого же слова просил отпустить его туда…

Январь, февраль, март 1960 года он жил в Москве и быстро почувствовал себя снова тем, чем был и раньше. Вокруг него немедленно собрались какие-то люди из Грузии, затаскивали его в ресторан «Арагви», пили с ним, славословили, курили ему фимиам… Опять он почувствовал себя «наследным принцем»… Его звали в Грузию — вот там он будет жить! Разве это квартира? Разве это мебель? Стыд и позор — ему, ему, давать такую мебель! Там ему построят дачу под Сухуми, там он будет жить, как ему подобает… Нашлась немолодая грузинка, которая немедленно предложила ему жениться на ней и ехать с ней в Сухуми.

Его дети — уже большие тогда юноша и девушка — отговаривали его, умоляли выгнать всех этих грузин вон, предупреждали, что опять это плохо кончится. Он отвечал, что сам знает, не им его учить… Он опять пил, он не в состоянии был сам удержаться, а дружки, и особенно грузины, поили его беспощадно…

Наконец, в апреле он уехал «лечиться» в Кисловодск. Его дочь Надя поехала с ним и писала оттуда, что опять сплошные попойки, что он ведет себя шумно, скандально, всем грозит и всех учит, что посмотреть на него сбегается весь Кисловодск. Из Грузии приехали опять какие-то проходимцы на машинах, звали его с собой. Он не поехал с ними, но куда-то исчез, и через пять дней появился — оказывается, он пропадал здесь же в домике у какой-то стрелочницы…

Когда он возвратился в Москву, то пробыл дома недолго.

Двоюродный брат Василия Владимир Аллилуев, чья интерпретация эпизодов его жизни во многом расходится с утверждениями Светланы, на этот раз с ней солидарен:

— Через некоторое время Василия освобождают с условием, что он изменит свой образ жизни и поведения. Василий пообещал, но скоро сорвался, его «дружки» снова к нему присосались, пошли пьянки, угрозы и т. п. и т. д. Опять тюрьма, он должен был досидеть данные ему по приговору восемь лет.

Серго Берия называет причину водворения Василия в камеру:

— Во второй раз его отправили в тюрьму после автомобильной аварии. Знали ведь, что ему пить нельзя, но напоили, посадили за руль. Снова тюрьма, ссылка.

Подробности этого злосчастного дорожно-транспортного происшествия находим у Л.Тарховой:

— Однажды, будучи пьяным, он стал причиной автомобильной аварии, в которой пострадал работник иностранного посольства. К тому же Василий еще и нещадно обругал его. Иностранец — это было уже слишком! Терпение властей лопнуло. Василия вновь заключили под стражу. Правда, досиживал срок он уже в Москве, в Лефортове, где условия содержания были получше. Ему даже удалось — какая удача! — подписаться в тюрьме на дефицитную тогда, как это было во все годы советской власти, художественную литературу. Он подарил подписку дочери к празднику. Книги эти, наверное, до сих пор стоят у нее дома.

А.Сухомлинов излагает это событие лаконичным языком юридических протоколов. Правда, версия юриста иная, автомобильная авария здесь отсутствует. 16 апреля (всего три месяца спустя) В.Сталин вновь арестован КГБ «за продолжение антисоветской деятельности». Это выразилось в посещении посольства КНР, где он якобы сделал «клеветническое заявление антисоветского характера». Так записано в документе. В.Сталин, говоря языком юристов-практиков, возвращен в места лишения свободы «для отбытия оставшейся части наказания».

Целый год — до 28 апреля 1961 года — он находится в Лефортове, хотя «китайское» дело было прекращено. Зато всплыло новое. Как свидетельствуют документы, он «сколотил вокруг себя группу националистически настроенных грузин» (за три-то месяца?), чтобы потом на родине отца занять пост партийного секретаря в целях подготовки государственного переворота…

И все-таки легенда автомобильной аварии живуча. Она присутствует и в рассказе С.П.Красикова:

— По выходе из тюрьмы Василий уехал на встречу со своим сослуживцем, бывшим командиром полка, и попал в автомобильную катастрофу.

Опять в темнице

Итак, в апреле 1960 года, после трех месяцев пребывания на свободе, его снова возвратили в тюрьму «досиживать» восьмилетний срок и выпустили в 1961-м полным инвалидом, с больной печенью и прогрессирующей язвой желудка.

По воспоминаниям его дочери Надежды Васильевны, после смерти И.В.Сталина отец каждый день ожидал ареста. И на квартире, и на даче он был в полном одиночестве. Однажды, вернувшись из школы, девочка обнаружила пустую квартиру. Отца уже увели, в доме шел обыск. Тогда многие документы пропали безвозвратно. Во 2-й Владимирской тюрьме отца содержали под фамилией Василия Павловича Васильева. Надя с мамой каждую неделю навещали его. Это были одночасовые встречи в обеденный перерыв. Отец любил эти приезды, очень ждал их.

Во время одной из встреч он утверждал, что суда над ним не было. Часто, когда они его ожидали, через открытую дверь в коридоре было видно, как его вели. В телогрейке, ушанке, кирзовых сапогах, он шел, слегка прихрамывая, руки за спиной. Сзади конвоир, одной рукой придерживавший ремень карабина, а другой державший палку отца, которую ему давали в комнате свиданий. Если отец спотыкался и размыкал руки, тут же следовал удар прикладом. Он действительно был в отчаянии. В письмах, которые он передавал через жену и посылал официально, постоянно доказывал, что вины его ни в чем нет. Он требовал суда. Но все было бесполезно.

Еще эпизод, сохранившийся в детской памяти. После ареста отца Надя, как обычно, явилась в школу. Но в гардеробе ее встретила директор школы. Сорвав с вешалки пальто и швырнув его девочке в лицо, она прокричала: «Иди вон к своему отцу и деду». — «Мне идти некуда! Отец в тюрьме, а дед в могиле!» Но из школы пришлось уйти. Училась она тогда в седьмом классе.

Семь лет, пока отец был в тюрьме, дни тянулись очень медленно. Как-то она сидела вечером одна дома, когда раздался телефонный звонок. Надя подняла трубку. Знакомый голос сказал: «Дочка, это я, твой папа, я звоню с вокзала. Скоро буду».

Она так растерялась, что спросила: «Какой папа?» Его ответ запомнила дословно: «У тебя что, их много? Отец бывает только один».

Через полчаса он приехал с белым узелком и тростью в руках. На другой день он пошел оформлять документы. При выписке паспорта ему предложили принять другую фамилию. Он отказался. После этого его вызвал Шелепин. Разговор был долгий. Вернувшись от него, сказал, что он лучше будет жить без паспорта, чем с другой фамилией. Его поселили в гостинице «Пекин», а через некоторое время — на Фрунзенской набережной. Тогда же отца осмотрел профессор А.Н.Бакулев. Его вывод был такой: сердце в порядке, печень здорова, единственное, что вызывает опасение, так это болезнь ноги и чрезмерное употребление табака.

На свободе он пробыл всего два с половиной месяца. За это время побывал с дочкой в санатории, загорел, чувствовал себя хорошо. Как-то ему передали вино, Надя настояла, чтобы бутылки отослали сестре-хозяйке.

После отдыха его тянуло к работе. Он говорил дочери, что хотел бы работать директором бассейна. Такая у него была мечта. Вообще он был очень добродушный человек. После перевода в Лефортово ограниченность в движении отрицательно сказалась на нем и во многом подточила его здоровье. Что касается автомобильной катастрофы, то, на взгляд дочери, она была подстроена. Все это было на ее глазах, когда она ехала с отцом.

Светлана Аллилуева, по ее словам, в конце апреля узнала, что он опять «продолжает свой срок» — те самые восемь лет, которые ему так милостиво разрешили прервать, чтобы начать новую жизнь… А теперь его «попросили» досидеть срок до конца, поскольку на свободе он не вел себя должным образом.

Срок он отсидел не полностью. Весной 1961 года его все-таки отпустили из Лефортовской тюрьмы по состоянию здоровья. У него была больная печень, язва желудка и полное истощение всего организма — он всю жизнь ничего не ел, а только заливал свой желудок водкой…

А.Сухомлинов дает другую оценку состояния здоровья вышедшего на свободу узника. Он категорически опровергает утверждения хрущевской пропаганды о том, что сын Сталина одряхлел, совершенно опустился (за отсутствием водки выпрашивает у санитаров туалетную воду для волос и зараз выпивает по несколько пузырьков залпом), по отношению к другим заключенным ведет себя вызывающе, все время пишет «подобострастные прошения о помиловании».

Секретное досье свидетельствует об обратном. В своем заявлении «Васильев» (называть свою фамилию Сталину было строжайше запрещено) называет свой арест «незаконным», утверждая, что все свидетельские показания получены «в результате побоев, угроз и запугивания», а обвинения «выдуманы от начала и до конца». Подполковник Козик пишет в спецдонесении: «В обращении с администрацией вежлив, много читает, физически окреп…»

Владимир Аллилуев, наоборот, склонен разделить точку зрения своей двоюродной сестры Светланы о состоянии здоровья Василия. Аллилуев ссылается на свидетельства полковника Травникова, считавшего, что «Хрущеву доложили о критическом состоянии здоровья Василия, и если он умрет в тюрьме, это примет политическую окраску. Поэтому-то Хрущев и принял решение освободить Василия и пригласил на прием. При встрече и беседе Хрущев, кривя душой, положительно отозвался об отце Василия, даже говорил то, что произошла ошибка при аресте Василия (это о приговоре Военной коллегии Верховного суда СССР, которая осудила Василия Сталина на 8 лет). Это Василий рассказал бывшему своему заместителю Е.М.Горбатюку».

Ему возвратили все — от воинского звания до партбилета — с условием, что он проявит волю и возьмет себя в руки. Но уже было поздно, алкогольная болезнь так глубоко пустила свои корни в его организм, что никакой воли уже не было и быть не могло. Снова тюрьма, из которой Василия освобождают по состоянию здоровья весной 1961 года.

Расхождения в оценке состояния здоровья Василия заметила журналистка Л.Тархова. Действительно, во многих публикациях о Василии есть общее место: он вышел из тюрьмы инвалидом. Но это противоречит свидетельству дочери, которая помнит, что отца тогда осмотрел профессор Бакулев, лечивший его с детства. Вывод знаменитого клинициста был таков: сердце, печень и другие внутренние органы в порядке. Единственное, что может вызывать серьезные опасения, — болезнь ноги от многолетнего курения.

— У него бычье сердце! — еще раз подчеркнул Бакулев… и заплакал.

Так рассказывала Надя Сталина. Тархова права: это обстоятельство важно принять к сведению, чтобы правильно оценить то, что случилось позднее.

И еще одну любопытную особенность подметила писательница Л.Васильева. Каждый раз, освобождая Василия из тюрьмы, власти в лице Хрущева и тех, кто поддерживал с Василием прямой контакт, ставили ему одно и то же условие: не ездить в Грузию. По мнению Л. Васильевой, его неоднократные возвращения в тюрьму в значительной степени объяснялись тем, что грузинские связи Василия Сталина расширялись с большой быстротой. Чего боялся Хрущев, не желая связей Василия с Грузией? Идеи «наследного принца»?

Грузия неоднородна. Грузины умеют хранить память об отцах, тем более вождях, тем более память о единственном в истории грузине, около тридцати лет правившем Россией. Россией!

Хрущев, несомненно, боялся роста грузинских настроений в пользу Василия, боялся, что в Грузии может возникнуть движение, способное как-то возвысить сына Сталина и противопоставить его… Кому?

Достаточно нелепая эта мысль могла выглядеть не столь уж нелепо для тех, кто замахнулся на Сталина.

В Москве оставлять нельзя

После выхода из Лефортова его сразу выслали из Москвы в Казань сроком на пять лет. Дальнейшую связь родственники поддерживали с ним по телефону.

По некоторым сведениям, место проживания ссыльный мог выбрать сам. Он захотел в Казань. Город был закрыт для иностранцев, что устраивало КГБ. Там жили бывшие сослуживцы Василия, что устраивало экс-генерала. В Казани он узнал о выносе 31 октября 1961 года тела его отца из Мавзолея. Там же Василий внезапно скончался 19 марта 1962 года.

С. И. Аллилуева:

— Его отпустили снова, но уже на более жестких условиях… Ему разрешили жить, где он захочет, — только не в Москве (и не в Грузии…). Он выбрал почему-то Казань и уехал туда со случайной женщиной, медсестрой Машей, оказавшейся возле него в больнице…

В Казани ему дали однокомнатную квартиру, он получал пенсию, как генерал в отставке, но он был совершенно сломлен и физически, и духовно.

С.П.Красиков:

— В Казань он привез с собой серебряный рог, бурку и пластинку с грузинскими песнями.

Надежда Васильевна, дочь Василия Сталина:

— 18 марта 1962 года он позвонил мне, мы говорили долго. Он очень просил приехать. Встреча, к сожалению, не состоялась. Смерть моего отца до сегодняшнего дня для меня загадка. Заключения о его смерти не было.

С.П.Красиков:

— В Казани Василий Иосифович жил на улице Гагарина в Ленинском районе в однокомнатной квартире № 105 на последнем этаже пятиэтажного блочного дома.

31 октября 1961 года его застала весть о выносе из Мавзолея тела И.В.Сталина. Личная жизнь сына вождя также не сложилась. После смерти, наступившей 19 марта 1962 года, у него осталось семеро детей: четверо своих и трое приемных.

С. В. Грибанов:

— В казанской ссылке произошла встреча Василия с девушкой, которую потом он ласково звал Мариша…

«Думаю, что моя встреча с Василием Сталиным не была случайностью, — вспоминала она спустя годы. — Оба моих дяди были летчиками и служили под началом Василия… Когда я услышала от дяди о его приезде, я позвонила ему, представилась, напомнила о встрече на стрельбище. Он обрадовался и тут же пригласил меня в гости…»

Опальный генерал после восьми лет тюремной камеры-одиночки снова ринулся навстречу своей изменчивой судьбе, а она поплевала, поплевала на пальчик и перелистнула последнюю страницу.

«Материально мы жили очень скромно. Василий получал пенсию 300 рублей, из которых 150 отсылал первой жене. И еще мой оклад. Вставал всегда очень рано, шел на кухню, готовил завтрак. Из дома никуда не выходил, только пенсию получать ездил в КГБ на Черное озеро, да и то всегда вместе со мной. Его ни на миг не покидало предчувствие, что его заберут…» Это рассказ о последних месяцах жизни Василия, который записала при встрече с Маришей, сейчас научным сотрудником одного из казанских вузов Марией Николаевной, журналистка Майя Валеева. Фамилии своей Мария Николаевна просила не называть, что вполне объяснимо. А вот свидетельства ее о гибели Василия более чем ценны — от них по швам трещит официальная правительственная версия смерти Иосифа Сталина.

Мария Николаевна вспоминает, как Василий послал ее в Москву с поручением тетке Анне Сергеевне. Он верил, что она поможет ему избавиться от преследований КГБ, вызволит из ссылки. И вот однажды Мариша отправилась в столицу — искать правду. Поехала она вместе со своей мамой, пришла в «дом на набережной», где жила тетка любимого Васико, и передала ей все его просьбы. Анна Сергеевна сказала, что помочь в этом деле сможет только один человек — Ворошилов.

И вот просители от сына Иосифа Сталина — у его боевого друга Клима Ворошилова. «Он встретил нас, старенький, потухший, испуганный. Выслушал и сказал: «Я все понимаю, но ничем не могу помочь, я ничего не решаю».

Трагическая развязка истории с летчиком Василием приближалась с каждым днем. Только Мариша приехала из Москвы — ночью телефонный звонок.

— Я тебя поздравляю!

— С чем?

— Ну, ты ведь замуж вышла.

— Кто это говорит?

— Свои.

— Кто — свои?

— Завтра узнаешь! — И женский голос замолк.

А на следующий день, вечером, без разрешения в дом вошла какая-то женщина. «Я открыла, — вспоминает Мария Николаевна, — незнакомая женщина влетела прямо в комнату, где лежал Василий. Он приподнялся: «Зачем ты пришла?» Но женщина заявила мне: «Оставьте нас вдвоем». Василий тут же крикнул: «Мариша, сядь и не уходи!» — «Ты очень болен, может, я смогу тебе помочь?» — ворковала женщина. Я решила, что это, видимо, его давняя знакомая, и ушла на кухню. Они говорили долго. Потом услышала голос Васи: «Уходи!» — «Нет, я никуда не уйду». И тут она заявила мне: «Если вам не трудно, уйдите домой сегодня». Я обомлела от ее наглости, прошу Васю: «Васико, объясни, я ничего не пойму!» «Потом, потом…» — страдальчески сказал он. Разозленная, в смятении, в ревности, я оделась и ушла».

Утром Марию Николаевну уже вызвали в районное отделение внутренних дел, обвинили в том, будто она учинила скандал в квартире, где живет без прописки. Тонко намекнули: «Мы о вас знаем все».

Спустя несколько дней Василий позвонил Марише и попросил прийти. Объяснить, что происходит, он не смог. Сказал, что три дня был без сознания, на вопрос, кто та женщина, отвечать отказывался: «Потом, потом…»

Но «потом» так и не получилось. Словно с неба свалившаяся незнакомка глубокими виражами носилась вокруг Василия, чем-то колола его, изображала заботу о больном. Василий сказал, что ему колют снотворное, но когда Мариша незаметно взяла одну использованную ампулку, та женщина коршуном метнулась к ней, выбила ампулу из рук и раздавила ее на ковре: «Уколетесь!..»

Ну а дальше, следуя женской логике, было и столь логичное решение Мариши: незнакомка — прежняя Васина любовь, а третий, известно, лишний — и разошлись, как в море корабли.

Только в марте после звонка врача Барышевой Мариша приехала к Василию. Состоялся разговор в присутствии все той же женщины.

— Почему ты не позвонил сам?

— Я не мог. Меня не было.

— Как?

— Меня увозили.

— Куда увозили?

— Не имеет значения…

Когда на минуту Василий и Мариша остались одни, он сказал шепотом:

— Имей в виду, тебе могут наговорить очень многое. Ничему не верь…

Было еще два звонка Василия — Марише и ее матери. «Не проклинайте меня…» — просил он. Потом говорил, что ему плохо и что его опять куда-то увозили.

18 марта 1962 года Василий позвонил дочери в Москву, очень просил Надю приехать. Разговаривали долго. А 19 марта Василия Сталина не стало…

Теперь уже никто не узнает

По словам С.И.Аллилуевой, он умер, не приходя сутки в сознание после попойки с какими-то грузинами. Вскрытие обнаружило полнейшее разрушение организма алкоголем. Ему был сорок один год.

Его сын и дочь от первого брака ездили на похороны вместе с его третьей женой Капитолиной, единственным его другом.

На похороны собралась чуть ли не вся Казань… На детей и Капитолину смотрели с удивлением: медсестра Маша, незаконно успевшая зарегистрировать с ним брак, уверила всех, что она-то и была всю жизнь его «верной подругой»… Она еле подпустила к гробу детей.

В Казани стоит сейчас на кладбище могила генерала В.И.Джугашвили с претенциозной надписью, сделанной Машей, — «Единственному».

Так описала Светлана смерть брата в книге «Двадцать писем к другу». Эта книга была создана летом 1963 года в дачном поселке Жуковка, недалеко от Москвы, в течение 35 дней. Я уже упоминал об истории ее написания. Чем больше времени проходит с тех пор, тем чаще берется под сомнение достоверность сведений, приведенных в ней.

Вот и у С.В.Грибанова возникли возражения. Да, Василия Сталина хоронили в Казани, на Арском кладбище. Светлана Аллилуева пишет, что на похороны собрался чуть ли не весь город. Напротив, почти никого не было. Сын, дочь, Капитолина Васильева да несколько любопытных зевак собрались у подъезда, когда выносили гроб. Быстренько погрузили его на катафалк какие-то «товарищи». Захлопнули дверцы — и по газам! Никаких речей, никаких прощальных слов…

Еще чего!

С.П.Красиков:

— Он похоронен на Арском (Ершовом) поле-кладбище Казани. В глубине центральной аллеи — первая с левой стороны могила Василия Иосифовича Сталина. Двадцать семь раз Василий Сталин выходил в бой, двадцать семь раз становился лицом к лицу со смертью, и только за это он должен быть почитаем и уважаем.

Владимир Аллилуев рассказывает, что их семья обращалась с просьбой к Н.С.Хрущеву похоронить Василия рядом с его матерью, в семейной могиле, но никакого понимания не нашла. Василий Сталин похоронен в Казани. Владимир Аллилуев до сих пор убежден, что это несправедливо и прах Василия должен лежать не в Казани, а в Москве, на Новодевичьем возле его матери Надежды Сергеевны Аллилуевой-Сталиной. Мертвых не наказывают…

Его перезахоронили-таки в Москве. Но не рядом с матерью на Новодевичьем, а рядом с последней женой Марией Нузберг на Троекуровском кладбище. Случилось это в ноябре 2002 года. Дочь Татьяна пробилась в августе 2002 года к министру обороны Сергею Иванову и попросила оказать содействие в перезахоронении отца. Министр дал соответствующее поручение.

Среди документов отделения КГБ г. Казани недавно обнаружен самый короткий из всех виденных мною отчетов: «Справка. Расходы на похороны «Флигера» составили 426 рублей 05 коп.».

«Флигер» — это не кто иной, как Василий Сталин. Под такой кличкой он проходил в бумагах госбезопасности. Она к нему была неравнодушна и во время пребывания во Владимирской тюрьме. Как следует из секретного спецдонесения начальника тюрьмы подполковника Козика, Василий Сталин был помещен в камеру 4-36 с двумя заключенными (тоже по 58-й), один из которых, по словам Козика, «наш источник».

Умер, как и отец

Вопреки утверждению Светланы Аллилуевой, медицинского заключения о смерти Василия не было. Как пишет С.В.Грибанов, спустя некоторое время его дочь обратилась в КГБ к генералу Н.Ф.Чистякову — что известно о смерти В.Сталина? Чекист удивился:

— Как! Разве вы не знаете, от чего он умер?

Нет, не знала Надежда Васильевна ничего. Генерал принялся что-то искать среди бумажек на столе, но, понятно, ничего не нашел и как бы о само собой разумеющемся сообщил:

— У него же было кровоизлияние…

Ни о кровоизлиянии, ни о чем другом никто никаких свидетельств после смерти Василия не сделал.

— Я знаю, что в Казани врач отказался дать медицинское заключение, которое от него требовали, — заметила генералу от КГБ Надежда Васильевна. — Меня спросят: вашего отца застрелили? Я скажу: очень может быть. Спросят: его отравили? Я отвечу: возможно.

— Что вы!.. Как же так… — неподдельно заволновался представитель компетентного органа.

Новый штрих в полувековую загадку добавил известный драматург и писатель Э.Радзинский, работавший в президентском архиве. Он установил, что после похорон И.В.Сталина соратники установили непрерывное подслушивание в квартире его сына. В архиве Президента Российской Федерации находятся записи этих разговоров. Вот фрагмент одного из них.

Василий (разговаривает с шофером Февралевым о похоронах): «Сколько людей подавили, жутко! Я даже с Хрущевым поругался… Был жуткий случай в Доме союзов. Приходит старуха с клюкой… У гроба в почетном карауле стоят Маленков, Берия, Молотов, Булганин… И вдруг говорит им старуха: «Убили, сволочи, радуйтесь! Будьте вы прокляты!»

Через три недели после смерти отца генерал-лейтенант Василий Сталин был уволен из армии без права ношения военной формы. Еще через месяц его арестовали. Из тюрьмы всесильный сын цезаря окончательно вышел только весной 1961 года. Вышел, чтобы умереть.

Его сослали в Казань, и уже 19 марта 1962 года он умер.

Или помогли ему умереть — в соответствии с традициями Хозяина?

Вслед за Василием в тюрьме оказался и посадивший его Берия. Потом пали Маленков, Молотов, Каганович… И наконец — Хрущев.

И.П.Травников (полковник в отставке, ветеран двух войн):

— Василия убрали по злому умыслу Хрущева. Василий много знал о нем и его окружении, об их недостатках. При борьбе все средства хороши, даже взятые из давней истории, как надо расправляться с неугодными.

С.Л.Берия:

— На похороны я не попал, но из писем общих друзей узнал, что Василия убили в драке ножом.

А.И.Аджубей:

— Очередной приступ белой горячки закончился трагически. Василий умер, не дожив до пятидесяти лет.

Через 25 лет после книги «Двадцать писем к другу» С.И.Аллилуева, находясь в США, написала там новую — «Книга для внучек». В ней события полувековой давности описываются уже по-другому:

— Ему тоже «помогли умереть» в его казанской ссылке, приставив к нему информантку из КГБ под видом медицинской сестры. О том, что она была платным агентом КГБ, знали (и предупреждали меня) в Институте Вишневского, где она работала и где Василий лежал некоторое время на обследовании. Он был тогда только что освобожден Хрущевым из тюрьмы и болел язвой желудка, сужением сосудов ног и полным истощением. Там его и «обворожила» эта женщина, последовавшая затем за ним в Казань, где она незаконно вступила с ним в брак. Незаконно, так как мой брат не был разведен еще с первой своей женой и был, по сути, троеженцем уже до этого, четвертого, незаконного брака.

Права на него нужны были Маше для определенного дела, а КГБ с милицией помогли ей зарегистрировать этот брак. Она делала уколы снотворного и успокоительных ему после того, как он продолжал пить, а это разрушительно для организма. Наблюдения врачей не было никакого — она и была «медицинским персоналом». Последние фотографии Василия говорят о полнейшем истощении. Он даже в тюрьме выглядел лучше! И 19 марта 1962 года он умер при загадочных обстоятельствах. Не было медицинского заключения, вскрытия. Мы так и не знаем в семье: отчего он умер? Какие-то слухи, неправдоподобные истории… Но Маша воспользовалась правом «законной вдовы» и быстро похоронила его там же, в Казани. А без доказательства незаконности ее брака никто не может приблизиться к могиле Василия, учредить эксгумацию, расследование причин смерти… Надо подать в суд, представить как свидетельницу первую, не разведенную жену… Этого хотят друзья Василия, этого хотят его дети и хочу я. Однако Громыко не удостоил меня встречей по этому вопросу, когда я была в Москве, и даже не ответил на мое письмо, хотя меня заверили, что он его получил. Значит, еще не хотят раскрытия всех обстоятельств…

Василий, конечно, знал куда больше, чем я, об обстоятельствах смерти отца, так как с ним говорили все обслуживающие кунцевскую дачу в те же дни марта 1953 года. Он пытался встретиться в ресторанах с иностранными корреспондентами и говорить с ними. За ним следили и в конце концов арестовали его. Правительство не желало иметь его на свободе. Позже КГБ просто «помог» ему умереть.

Ему был только 41 год и, несмотря на алкоголизм, он не был физически слабаком. Остались три жены и трое детей, и, как ни странно, никто не помнил зла. Он был щедр и помогал всем вокруг, часто не имея ни рубашки, ни носков для себя. Его имуществом (именным оружием, орденами, мебелью) после смерти завладели две женщины, каждая претендуя на «права». Сыну не удалось получить на память «даже карандаша», как он сказал мне. Место Василия не в Казани должно быть, а в Москве, на Новодевичьем кладбище, возле мамы, всегда так волновавшейся из-за его бурного характера. Он же любил мать без памяти, и ее смерть совершенно подорвала нервы подростка. Правительство пока что не желает поднимать все это из забвения. О смерти Сталина созданы какие-то официальные версии, наверное, продажные писатели напишут по указке партии, «как все было». Я уже слышала кое-что об этом во время пребывания в Москве — фабрика лжи работает. Но когда-нибудь придется сказать и правду. Нужно будет собрать материалы свидетелей — имеются неизданные мемуары А.Н.Поскребышева, имелись записи в семье Н.С.Власика и его колоссальный фотоархив о жизни Сталина, с которым он провел более 30 лет как глава охраны. Архив этот, как и мемуары Поскребышева, были «арестованы» КГБ. Нужно будет раскрыть свидетельства обслуживающих дачу в Кунцеве, таких, как подавальщица Матрена Бутузова, сестра-хозяйка Валентина Истомина; офицеров личной охраны — Хрусталева, Кузьмичева, Мозжухина, Ефимова, Ракова. Всех их «послали на пенсию» — в лучшем случае еще 30 лет тому назад, но остались записи и разговоры, потому что молва не спит.

Теперь кунцевскую дачу показывает редким, избранным посетителям некто Волков и, утверждая, что он «тоже был там», рассказывает небылицы — или же официальные версии. Не было там никакого Волкова в те дни, это я знаю, и выдумки, которые я слышала, не раскрывают настоящую картину происходившего.

Совершенно иная трактовка событий, не правда ли? Наверное, название «Книга для внучек» обязывало говорить правду. Говорят, что под старость Светлана Иосифовна стала чаще обращаться к Богу, в ней пробудилась религиозность.

Прав был А.Авторханов, заметивший в своем благополучном Мюнхене: сестра его думает, что он умер от алкоголизма, но, увы, есть в мире еще и другая, более безжалостная болезнь — политика. От нее он и умер.

К. Г. Васильева была уверена, что в этой истории не все чисто. Ее исповедь, записанная журналисткой Л.Тарховой, — важный элемент этой донельзя запутанной драмы.

— Последние полгода в казанской ссылке Василий жил с медсестрой Марией Нузберг и двумя ее дочерьми, — начала Капитолина Георгиевна печальную повесть. — Он умер 19 марта, за несколько дней до своего дня рождения. Я планировала приехать в Казань на его день рождения. Думала, остановлюсь в гостинице, привезу ему деликатесов. Была рада, что он не один, что есть кому за ним посмотреть. Отношения наши к тому времени давно кончились, собиралась к нему как к брату.

А тут звонок из Казани: приезжайте хоронить Василия Иосифовича Сталина.

Я подхватила Сашу и Надю — детей Василия от первого брака. Приехали. Василий лежит на столе. Спросила Машу, от чего он умер. Говорит, накануне пьянствовал с гостями из Грузии, выпил бочонок вина. Алкогольная интоксикация. Но при интоксикации делают промывание желудка, а он лежал и мучился 12 часов, как и его отец в свое время. «Скорую помощь» не вызвали. Почему? Эта дама говорит, что сама медик и сделала ему укол. Украдкой я осмотрела кухню, заглянула под столы, шкафы, тумбы, в мусорное ведро — никакой ампулы, подтверждающей, что делали укол, не нашла.

Спросила, было ли вскрытие и что оно показало? Да, говорят, было. Отравился вином…

Попросила Сашу постоять «на стреме» возле дверей комнаты, в которой лежал Василий, чтобы никто внезапно не вошел. Саша прикрыл плотно дверь. Я подошла к гробу. Василий был в кителе, распухший. Ощупала его грудь, живот. Характерного шва не нашла. Решила расстегнуть китель, чтобы окончательно убедиться в догадке. Расстегиваю… Руки трясутся… Расстегнула пуговицу, другую… Нет следов вскрытия. И тут в комнату врываются два мордоворота, отшвырнули Сашу так, что он ударился о косяк, Надю едва не сбили с ног. Оттолкнули меня… Кричат: «Что вы делаете?! Не имеете права!»

Хоронили Васю без почестей, положенных генералу. Собралось человек 30 казанских зевак с авоськами да кошелками. Несмотря на весну, в Казани не было цветов, а Вася их любил, я объехала цветочные магазины, купила цветы в горшочках. Медсестра Маша принесла куцый искусственный венок. Ни одного военного! Только один мальчик пришел, курсант в форме летчика… Накрыли гроб какой-то пошлой тюлью, мне хотелось к Васе, сорвать ее, но одумалась: «Зачем? К чему? Кто это поймет?»…

— Подозреваете, что новая подруга Василия выполняла задание спецслужб? — спросила журналистка.

— Утверждать не могу, но не исключаю этого.

Рассказ сына Василия Сталина А.В.Бурдонского в главном не отличался от версии его мачехи, хотя насчет вскрытия тела у них разночтения:

— Я не был с отцом близок особо, но на похороны в Казань я, конечно, приехал. Это был 62-й год. Там был такой чиновник из КГБ, кажется, и мачеха моя Капитолина Васильева, все его спрашивала: какой диагноз? Почему умер? Он отвечал что-то невнятное. Размягчение мозга… Пил…Упал и разбился на мотоцикле… Сердце… Никаких бумаг и документов нам не дали. Но за ним ведь тянулся шлейф того, что он пил. Поэтому легко говорить, что это естественная смерть. За год до смерти его смотрел Бакулев, знаменитый врач, который лечил его с детства. У него отец был вместе с моей сестрой. И когда отец переодевался после осмотра, Бакулев вдруг заплакал. И Надежда жутко перепугалась. Она в отличие от меня очень любила отца. А Бакулев говорит: подумать только, у него совершенно умирают ноги. И сердце, бычье сердце. У курильщиков такое бывает.

Когда мы приехали в Казань, он лежал еще даже не в гробу, и когда Капитолина подняла простыню, я сначала заметил, что вскрытие уже было сделано, но было странно, что у него синяки на запястьях. И лицо было разбито — будто он ударился перед смертью. Мне почему-то бросились в глаза эти синяки на руках.

Наручники? Не думаю. Впрочем, в России стольким царским детям помогали уйти из этой жизни…

Л.Тархова, записавшая беседу с А.Бурдонским, замечает, что никто из близких не поверил в естественность этой смерти. Уж слишком внезапной она казалась. Да и медицинского заключения сделано не было. До сих пор члены семьи убеждены, что ему «помогла» уйти из жизни его четвертая жена, по слухам, агент КГБ, медсестра Маша, Мария Нузберг.

Они познакомились, когда Василий угодил из тюрьмы в госпиталь с обострением язвы. Маша последовала (была направлена?) за ним в Казань. Там она сумела зарегистрировать с бывшим пациентом брак, что по всем советским законам было невозможно: ведь Василий, как известно, до конца дней не был разведен с первой женой. По этой именно причине и Екатерина Тимошенко, и Капитолина Васильева официально зарегистрированы с ним не были и штампа о браке в паспорте не имели.

Четвертая супруга с чьей-то могущественной помощью этот штамп получила. Более того, Марии Нузберг удалось даже дать фамилию Джугашвили двум своим дочерям от прежнего брака. Василий их удочерил!

Из Москвы Василий уезжал в относительно добром здравии. За шесть месяцев медсестра Маша довела его до состояния полутрупа, это удостоверяет и сохранившаяся фотография Васи последних дней. Маша щедро колола ему (Светлана Аллилуева пишет в воспоминаниях, будто та сама в этом призналась) успокоительное — «чтобы не буйствовал».

И, наконец, об изысканиях журналиста Д.Лиханова. Он тоже включился в поиск правды о последних днях Василия Сталина.

По его версии, в январе шестьдесят второго в Казани неожиданно появилась некая Мария Нузберг, о которой было известно, что ГБ привезла ее из Сибири специально для ухода за Васей и даже выделила ей отдельную квартиру. Более об этой Нузберг ничего не известно, однако совершенно очевидно, что она приехала в Казань и несколько месяцев жила на Гагарина, 105 по специальному заданию госбезопасности. И именно с появлением Нузберг сын Сталина «заболел странной болезнью», от которой не оправился уже до конца своих дней.

«Тогда, в январе, — вспоминает последняя жена Василия Мария Николаевна, — я вынуждена была уйти от Васи. Эта Нузберг постоянно находилась в квартире, делала ему уколы». Супруге говорили, что это инъекции снотворного, однако когда она попыталась рассмотреть одну ампулу, медсестра тут же ее выхватила и раздавила ногой на полу.

«В марте мне на работу позвонила врач Барышева, — продолжает бывшая супруга Василия. — «Ваш муж очень плох. Он очень просит вас приехать». Я приехала. Ему и в самом деле было плохо.

Василий еще больше похудел и стал непохож на себя. Нузберг сидела тут же, не оставляла нас ни на минуту вдвоем. «Почему ты не позвонил сам?» — спросила я. «Я не мог. Меня не было». — «Как?» — «Меня увозили». — «Куда увозили?» — «Не имеет значения». Куда его увозили? Зачем? Что они там с ним делали? У меня не было ответов на эти вопросы, и никто не собирался мне их давать. А он лежал передо мной беспомощный, худой и страшный…»

17 марта Василия снова увозили в неизвестном направлении, а всего через два дня сын Сталина умер. Умер в возрасте сорока одного года. Пройдя через девять лет Лефортова и Владимирки, этот молодой, крепкий мужик в казанской ссылке «сгорел» подозрительно скоропостижно.

И последний штрих. Когда на Арском кладбище открыли гроб для прощания, жена не узнала Василия. Его лицо было синим от гематом, а нос — разбит. Она подумала: «Наверное, это кукла». Гроб опустили в могилу. Сверху приладили красный фанерный обелиск со звездочкой. Вместо имени — жестяная табличка с номером. Два года спустя друзья поставят здесь гранитный памятник с надписью «Единственному от М.Джугашвили» и фотографией Василия на фарфоровой пластинке, однако через несколько дней кто-то расстреляет фотографию несколькими выстрелами в упор…

Кто же это — Нузберг? Как пишет Светлана Аллилуева, это «информантка из КГБ», приставленная к Василию под видом медицинской сестры. Именно она однажды вечером вошла в квартиру Василия и сказала: «Ты очень болен. Может, я смогу тебе помочь…»

Еще одна загадка Арского кладбища — кем установлен памятник Василию? Считалось, что он от медсестры Нузберг, успевшей зарегистрировать с ним брак. В первой главе я тоже говорил об этом. Но, по свидетельству С.В.Грибанова, у Нузберг был муж в Сибири, двое дочерей, которых тоже успели отнести на имя Василия Сталина и оформить юридически. Как же тогда понять надпись на плите «Единственному от М.Джугашвили»?

Вот что рассказывает по этому поводу Мариша, Мария Николаевна, невенчаная жена Василия: «Я никогда не говорила, что хочу поставить памятник. Еще когда Вася был жив, был у него товарищ, который часто приходил к нам, — Дмитрий Иванович. Вот он и говорит мне: «Ты памятник собираешься ставить? Тебе это будет дорого. Мы, Васины друзья, сами ему памятник поставим. Если хочешь, от твоего имени». Я отказалась. Но он настаивал, сказал, что все уже договорено. Через неделю позвонил мне: «Приходи, завтра ставим памятник»…

Мария Николаевна считает, что надпись «Единственному от М.Джугашвили» придумана удачно, ведь Нузберг тоже звали Мария.

Известный журналист Е.Додолев в газете «Совершенно секретно» (№ 4, 1994) обращался к Шелепину, Семичастному, оперативникам и разработчикам КГБ СССР и Управления КГБ по городу Казани, которые имели отношение к делу Василия Иосифовича Сталина в 1953–1962 годах, к врачу Барышевой, к Марии Нузберг с вопросом: куда увозили сотрудники госбезопасности Василия и почему за два дня до его смерти он был зверски избит?

Ответа до сих пор ни от кого не последовало.

Безответным осталось и обращение к Рудольфу Пихое, занимавшемуся рассекречиванием архивных материалов.

Так и не ясно, почему комиссия по рассекречиванию архивных материалов «дела Василия Сталина» рассекретила их только часть, а именно страницы: 93–94, 113, 134–135, 151–172, 198–199?

До сих пор не рассекречены, а по некоторым сведениям, отсутствуют в деле страницы, где находится медицинское заключение о смерти Василия Сталина, а также оперативные и агентурные дела на него.

Юрист А.Сухомлинов считает, что, по нынешним российским законам, Василия Сталина нужно признавать жертвой политических репрессий и реабилитировать. За исключением, возможно, «уголовного эпизода», связанного с кражей «фуража» для индюков, голубей и кур.

И вот свершилось. Осенью 1999 года Военная коллегия Верховного суда России рассмотрела протест Главной военной прокуратуры на приговор, вынесенный в 1955 году генерал-лейтенанту авиации Василию Сталину по обвинению в антисоветской пропаганде и злоупотреблении служебным положением. Сына вождя полностью реабилитировали по политической статье 58–10 части 1 УК РСФСР («антисоветская агитация и пропаганда»), сняв судимость за то, что он «высказывал клеветнические измышления в отношении высшего руководства страны по поводу организации похорон его отца».

В части обвинения в злоупотреблении служебным положением и преступной халатности Военная коллегия переквалифицировала статью 193-17 пункт «б» УК РСФСР на ту же статью, но пункт «а», который исключает «особо отягчающие обстоятельства» и подпадает под амнистию 1953 года. На этом основании Военная коллегия посчитала Василия Сталина «осужденным на 4 года лишения свободы и, в соответствии со статьей 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года об амнистии, освобожденным от этого наказания». То есть, Василия Сталина полностью реабилитировали.

К таким результатам привело обращение большой группы его сослуживцев к Главному военному прокурору с просьбой о реабилитации своего бывшего командира.

* * *

В августе 2002 г. министр обороны России С. Б. Иванов принял младшую дочь генерал-лейтенанта авиации В. И. Сталина, похороненного в Казани, ходатайствовавшую о перенесении останков отца в Москву, и поддержал ее просьбу. Родственники В. И. Сталина настаивали на этом еще при М. С. Горбачеве и Б. Н. Ельцине, но понимания со стороны властей не встречали. 20.11.2002 г. в обстановке полной секретности прах В. И. Сталина был извлечен из могилы на Арском кладбище Казани и перезахоронен на Троекуровском кладбище в Москве.

Глава 4

Смерть генералиссимуса

Удар. — Накануне в Кунцево. — Версия Хрущева. — Свидетельствует дочь. — Ликование Берии. — Кто «помог» умереть Сталину? — Что рассказывали Пономаренко и Эренбург.

Академик А. Д. Сахаров в своих воспоминаниях пишет, что о смерти Сталина было объявлено пятого марта. Однако, предполагает он, по-видимому, смерть Сталина наступила раньше и скрывалась несколько дней. Правда, Андрей Дмитриевич оговаривается, что у него своего собственного мнения о том, как умер Сталин, нет.

Смерть Сталина тоже вызвала немало кривотолков и пересудов. До сих пор ходят упорные слухи о ее насильственном характере, о том, что Сталин якобы был отравлен Берией. Эти слухи усилились, когда в 1990 году впервые было предано гласности обвинительное заключение по его делу. В нем, в частности, говорилось, что, изыскивая способы применения различных ядов для совершения тайных убийств, Берия издал распоряжение об организации секретной лаборатории, в которой действие ядов изучалось на осужденных к высшей мере наказания. Еще одно, и весьма существенное, доказательство существования в системе НКВД — МГБ лаборатории, в которой проводились испытания отравляющих веществ. Традиция, начатая Ягодой, нашла достойного продолжателя.

На сегодняшний день историки новейшего времени располагают свидетельствами только двух человек, находившихся рядом со Сталиным в его последние дни. Речь идет о Н. С. Хрущеве и дочери Сталина Светлане Аллилуевой. К сожалению, воспоминаний других лиц, присутствовавших при кончине генералиссимуса, нет. Это в значительной степени затрудняет задачу, ибо только сравнительный анализ свидетельств очевидцев да еще, пожалуй, экспертиза истории болезни позволят установить истину, в которой нуждаются миллионы наших соотечественников, живших на нормированном пайке и без того скудных знаний о своем недавнем прошлом.

Хрущев приводит немало свидетельств недоверчивости и подозрительности Сталина, которые в последние годы его жизни приняли совсем уж гротескные формы. Перед смертью у него появился прямо-таки маниакальный страх. За обедом он буквально ни до одного блюда не притрагивался, если при нем кто-либо из присутствовавших его не попробует. Он был доведен до крайности — людям, которые его обслуживали годами и были ему, безусловно, преданы лично, не доверял. Никому не доверял.

То же касалось и маршрута следования из Кремля на ближнюю дачу в Кунцево. Сколько того пути, и вдруг машины начинали петлять по улицам и переулкам Москвы. Седок имел план города и, когда выезжали, давал указание: туда повернуть, так-то ехать, туда-то выехать. Он даже охране не говорил, каким маршрутом поедут, каждый раз этот маршрут менялся.

Все более усложнялась система охраны ближней дачи. Появились хитроумные запоры, чуть ли не сборно-разборные баррикады. Построили два забора, между которыми бегали собаки, провели электрическую сигнализацию. Все старался оградить себя от покушения врагов. Может, дом-крепость Троцкого в Мексике вспоминал? Надо полагать, Берия рассказал ему все подробности операции по устранению его злейшего врага.

Словом, старческий упадок сил давал о себе знать. В 1951 году, пригласив Хрущева на отдых в Сочи, Сталин сказал ему: «Пропащий я человек. Никому я не верю. Я сам себе не верю».

К этому страшному в своей безысходности признанию мы еще вернемся, а сейчас продолжим пересказ воспоминаний Хрущева о последних днях генералиссимуса, ибо его мемуары — единственный пока источник сведений о том, как протекал день накануне удара в Кунцево.

Итак, суббота, 28 февраля 1953 года. Звонят от Сталина и приглашают в Кремль персонально Хрущева, Маленкова, Берию, Булганина. Сообщают, что приедет Сталин. Четверка прибывает в назначенное время. Посмотрели кино. Потом хозяин предложил поехать на ближнюю дачу поужинать.

Поужинали. Ужин затянулся. Сталин это называл обедом. Он кончился где-то в пять или шесть часов утра. Ничего необычного, к этому привыкли, обеды всегда кончались в такое время. Сталин был навеселе после обеда, но в очень хорошем расположении духа, и ничего не свидетельствовало, что может быть какая-то неожиданность.

Гости распрощались. Сталин, как обычно, вышел их проводить. Он много шутил и был в хорошем настроении. Ткнул пальцем в живот Хрущева, назвал его Микитой. Он так его всегда называл, когда был в хорошем расположении духа.

Разъехались по домам. Было уже воскресенье, выходной, и Хрущев ожидал, что Сталин вновь позовет гостей. Ждал звонка, не садился обедать. Потом все же перекусил наскоро. Неужели Сталин решил подарить им выходной? Быть такого не может. Звонка все нет и нет. Уже и смеркаться стало. Что-то из ряда вон выходящее. Хрущев, недоумевая, разделся и лег в постель.

И вдруг звонок. Хрущев бросился к телефону. Это был Маленков. Он сообщил, что звонили от Сталина охранники. Надо срочно ехать на ближнюю — что-то произошло со Сталиным, Маленков уже позвонил Берии и Булганину. Условились, что приедут не прямо к Сталину, а сначала зайдут в дежурку.

Что ж, в дежурке встреча так в дежурке. Хотя, согласитесь, странно: четыре члена Президиума ЦК, ближайшие сподвижники вождя, из молодых, не идут сразу в дом выяснить, что же произошло, а направляются к дежурным. Хотя им виднее, как поступать в таких случаях: порядки на даче они, видно, хорошо знали.

Приехавшие расспрашивают дежурных чекистов: в чем дело, что, собственно, произошло? Почему вы думаете, что с товарищем Сталиным неладно?

Они отвечают: обычно товарищ Сталин в это время, часов в 11 вечера, обязательно звонит и просит чай. Иногда и ест. А сегодня нет звонка.

Тогда послали Матрену Петровну Бутузову на разведку. Эта женщина много лет проработала у Сталина подавальщицей. Честный и преданный ему человек.

Приехавшим членам Президиума ЦК чекисты сказали, что они уже посылали Матрену Петровну посмотреть. Она вернулась и сказала, что товарищ Сталин лежит на полу, спит, и видно, под ним подмочено, он, видно, мочился. Чекисты подняли Сталина и положили на кушетку в малой столовой. Там были две столовые: малая и большая. Сталин лежал в большой, следовательно, он поднялся с постели, вышел в малую столовую и там упал, там и подмочился.

Хрущев, Маленков, Берия и Булганин решили, что неудобно им появляться и фиксировать свое присутствие, когда он в таком неблаговидном положении. Четверка уехала домой.

Не успел Никита Сергеевич прилечь, как снова раздался телефонный звонок. На проводе был Маленков. Ему только что звонили из охраны. Они встревожены: все-таки со Сталиным что-то не так. Хотя Матрена Петровна и сказала, что он спит спокойно, — это необычный сон. Что-то уж больно долго. Надо еще поехать.

Условились, что Маленков позвонит другим членам Бюро Президиума — Ворошилову и Кагановичу, которые отсутствовали на обеде и в первый раз на дачу не приезжали. Условились также, чтобы приехали врачи.

Снова, второй раз за ночь, приехали в дежурку. Прибыли врачи. Одного из них Хрущев знал, это был Лукомский. Других не запомнил.

Наконец-то зашли в комнату. Сталин лежал на кушетке, спал. Врачам было отдано указание приступить к обслуживанию. Профессор Лукомский подошел к лежащему со страхом. Прикасаясь к руке Сталина, подергивался, как от горячего железа. Берия грубовато подбодрил его: мол, вы врач, берите как следует.

Профессор Лукомский сказал, что правая рука не действует. Парализована и левая нога. Он даже говорить не может. Состояние тяжелое. Сразу разрезали костюм, переодели и перенесли его в большую столовую. Положили на кушетку там, где он спал, где больше воздуха. Тогда же решили установить дежурство врачей.

Члены Бюро Президиума тоже установили свое постоянное дежурство. Распределились так: Берия с Маленковым, Каганович с Ворошиловым, Хрущев с Булганиным. Маленков с Берией взяли себе дневное время, Хрущеву с Булганиным досталось ночное.

Теперь уж всем стало ясно, что Сталин в тяжелом положении. Врачи сказали: при таком заболевании никому еще не доводилось вернуться к труду. Жить Сталин еще может, но будет ли он трудоспособен, маловероятно. Чаще всего такие заболевания непродолжительны и кончаются катастрофой.

Присутствовавшие делали все, чтобы поднять больного на ноги. Сталин лежал без сознания. Его стали кормить с ложечки. Давали бульон и сладкий чай. Врачи откачивали мочу, он был без движения.

Хрущев заметил такую деталь: когда откачивали мочу, Сталин старался прикрыться, видно, ощущал неловкость. Это вселяло надежду: значит, что-то сознает.

Однажды днем, к сожалению, Хрущев не запомнил, на какой день заболевания это было, Сталин как бы пришел в сознание. Однако говорить он не мог. Поднял левую руку и начал показывать не то на потолок, не то на стену. У него на губах появилось что-то вроде улыбки. Потом стал сжимать левой рукой правую. Правая не действовала.

Хрущев пишет, что он догадался, почему больной показывал рукой. На стене висела картина. Это была вырезанная из «Огонька» репродукция с картины какого-то художника. Девочка, ребенок, кормит из рожка ягненка. В это время Сталина поили с ложечки, и он, видимо, показывал пальцем и пытался улыбаться: мол, посмотрите, я в таком же состоянии, как этот ягненок, которого девочка поит с рожка, а вы меня с ложечки.

Как только Сталин заболел, Берия ходил и ругал его, издевался над ним. Стоило же появиться на лице больного признакам сознания, как Берия бросился к кушетке, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать. Когда Сталин опять потерял сознание и закрыл глаза, Берия поднялся и плюнул.

«Наступило наше вечернее дежурство с Булганиным. Мы и днем оставались. Кончилось наше дежурство, и я поехал домой», — пишет Хрущев. Хотелось спать, потому что не спал на дежурстве. Принял снотворное и лег. Не успел уснуть, как раздался телефонный звонок.

Мемуарист, к сожалению, не указывает дату, когда это происходило. Но, судя по подробнейшему описанию всех сколько-нибудь значимых событий, речь идет об одних сутках. Хрущев не говорит, что он не спал на дежурствах, он употребляет это существительное в единственном числе. Да и фразу начинает однозначно: «Наступило наше вечернее дежурство с Булганиным. Мы и днем оставались». Речь, скорее всего, идет о 2 марта.

Запомним эту немаловажную деталь, она нам еще пригодится, и последуем за мемуаристом дальше. Итак, Хрущева, пришедшего с первого вечернего дежурства, подняли с постели. Звонил Маленков. У Сталина ухудшение. Надо срочно приезжать.

Хрущев вызвал машину и поехал в Кунцево. Действительно, Сталин уже был в очень плохом состоянии. Тут приехали остальные члены Бюро и все увидели, что Сталин умирает. Медики сказали: это агония. Вскоре он перестал дышать. Начали делать искусственное дыхание, но это не помогло.

Обратимся теперь ко второму, наконец-то опубликованному у нас свидетельству — Светланы Аллилуевой.

Второго марта ее разыскали на уроке французского языка в Академии общественных наук и передали, что Маленков просит приехать на ближнюю дачу. Это уже было невероятно — чтобы кто-то иной, а не отец, приглашал приехать к нему на дачу. Она ехала туда с чувством смятения.

Когда она въехала в ворота и на дорожке возле дома машину остановили Хрущев и Булганин, Аллилуева решила, что все кончено… Она вышла, они взяли ее под руки. Лица обоих были заплаканы. «Иди в дом, — сказали они, — там Берия и Маленков тебе все расскажут».

В доме, уже в передней, все было не как обычно; вместо привычной тишины, глубокой тишины, кто-то бегал и суетился. Когда дочери сказали, что у отца был ночью удар и что он без сознания — она почувствовала даже облегчение, потому что ей показалось, что его уже нет.

Аллилуевой рассказали, что, по-видимому, удар случился ночью, его нашли часа в три ночи лежащим вот в этой комнате, вот здесь, на ковре, возле дивана, и решили перенести в другую комнату на диван, где он обычно спал. Там он сейчас, там врачи, — она может идти туда.

Она слушала, как в тумане, окаменев. Все подробности уже не имели значения. Она чувствовала только одно — что он умрет. В этом она не сомневалась ни минуты, хотя еще не говорила с врачами, — просто она видела, что все вокруг, весь этот дом, все умирает у нее на глазах. И все три дня, проведенные там, она только это одно и видела, и ей было ясно, что иного исхода быть не может.

Стоп, прервемся на минутку. Отметим про себя немаловажное обстоятельство: Светлана Аллилуева авторитетно свидетельствует, что она пробыла в доме умирающего отца три дня. Значит, до 5 марта!

Идем дальше. В большом зале, где лежал отец, толпилась масса народу. Незнакомые врачи, впервые увидевшие больного (академик В. Н. Виноградов, много лет наблюдавший отца, сидел в тюрьме), ужасно суетились вокруг. Ставили пиявки на затылок и шею, снимали кардиограммы, делали рентген легких, медсестра беспрестанно делала какие-то уколы, один из врачей записывал в журнал ход болезни. Все делалось, как надо. Все суетились, спасая жизнь, которую нельзя было уже спасти.

Где-то заседала специальная сессия Академии медицинских наук, решая, что бы еще предпринять. В соседнем небольшом зале беспрерывно совещался какой-то еще медицинский совет, тоже решавший, как быть. Привезли установку для искусственного дыхания из НИИ, и с ней молодых специалистов, — кроме них, должно быть, никто бы не сумел ею воспользоваться. Громоздкий агрегат так и простоял без дела, а молодые врачи ошалело озирались вокруг, совершенно подавленные происходящим. Светлана Иосифовна вдруг сообразила, что вот эту молодую женщину-врача она знает, — где она ее видела? Они кивнули друг другу, но не разговаривали. Все старались молчать, как в храме, никто не говорил о посторонних вещах. Здесь, в зале, совершалось что-то значительное, почти великое, — это чувствовали все — и вели себя подобающим образом.

Только один человек вел себя почти неприлично — Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти эти — честолюбие, жестокость, хитрость, жажда власти… Он так старался в этот ответственный момент как бы не перехитрить, и как бы не недохитрить! И это было написано на его лбу. Он подходил к постели и подолгу всматривался в лицо больного, — отец иногда открывал глаза, но, по-видимому, это было без сознания или в затуманенном сознании. Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза; он желал и тут быть «самым верным, самым преданным» — каковым он изо всех сил старался казаться отцу и в чем, к сожалению, слишком долго преуспевал…

В последние минуты, когда все уже кончалось, Берия вдруг заметил Аллилуеву и распорядился: «Уведите Светлану!» На него посмотрели те, кто стоял вокруг, но никто не подумал пошевелиться. А когда все было кончено, он первым выскочил в коридор, и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества: «Хрусталев! Машину!»

«Это был великолепный современный тип лукавого царедворца, — пишет С. Аллилуева, — воплощение восточного коварства, лести, лицемерия, опутавшего даже отца — которого вообще-то трудно было обмануть. Многое из того, что творила эта гидра, пало теперь пятном на имя отца, во многом они повинны вместе, а то, что во многом Лаврентий сумел хитро провести отца, посмеиваясь при этом в кулак, — это для пишущей несомненно. И это понимали все «наверху»…

Сейчас все его гадкое нутро перло из него наружу, ему трудно было сдерживаться. Не одна Аллилуева, — многие понимали, что это так. Но его дико боялись и знали, что в тот момент, когда умирает Сталин, ни у кого в России не было в руках большей власти и силы, чем у этого ужасного человека.

Здесь хочется сделать маленькое отступление и воскликнуть: история повторяется! Двадцать девять лет назад такое же можно было сказать о самом Сталине. Он чувствовал себя и был на самом деле полновластным хозяином на похоронах Ленина. Главный соперник — Троцкий уехал на лечение в Сухуми и оттуда прислал телеграмму: когда похороны? В ответ получил разъяснение: надо продолжать лечение, на похороны он все равно не успеет. Похороны Ленина провели на день раньше срока, указанного Сталиным в телеграмме. Неучастие Троцкого в траурных мероприятиях означало потерю им власти и возвышение Сталина. Берия ни на шаг не отходил от смертного одра своего патрона, он умел извлекать уроки из чужих ошибок!

Он был замечательным учеником Сталина. 25 января 1924 года Сталин провел через Президиум ВЦИК решение о сохранении тела Ленина. Генеральный комиссар государственной безопасности по роду своей службы из зарубежных источников знал, что щепетильный вопрос о будущем захоронении Ленина некоторыми членами Политбюро обсуждался задолго до кончины вождя, осенью 1923 года. О том, что в случае кончины Ленина его следует захоронить на особый манер, первым сказал Калинин. Сталин тут же ухватился за эту мысль и стал ее яростно поддерживать. Троцкий, Бухарин, Каменев выступали против сохранения тела вождя после его смерти. Сталин, Калинин и другие — за.

Сталин победил, несмотря на сопротивление Крупской. Западная религиоведческая литература всколыхнулась: это было невиданное и неслыханное решение. Если бы к тому времени духовенство страны не было бы организационно разгромлено, если бы престиж прежних конфессий не упал, то такой шаг Сталина не нашел бы ни поддержки, ни оправдания. Кто-кто, а Берия понимал: закладка мавзолея была одновременно и первым шагом в сторону культа Сталина. А чтобы культ был воспринят как естественное продолжение обожествления Ленина, Сталин соединил себя с Лениным как с учителем, показав себя продолжателем его дела.

Забегая немного вперед, отметим, что Берия тоже пошел по стопам своего учителя. Первый заместитель Председателя Совета Министров СССР Лаврентий Павлович Берия, как и в свое время Сталин, провел через ЦК и Совмин постановление о сооружении Пантеона — памятника вечной славы великих людей Советской страны. Пантеон воздвигался в целях увековечения памяти великих вождей Владимира Ильича Ленина и Иосифа Виссарионовича Сталина, а также выдающихся деятелей Коммунистической партии и Советского государства, захороненных на Красной площади у Кремлевской стены. По окончании сооружения Пантеона предполагалось перенести в него саркофаг с телом В. И. Ленина и саркофаг с телом И. В. Сталина и открыть доступ в Пантеон для широких масс трудящихся.

В Центральном государственном архиве литературы и искусства (Ф. 2773, оп. 1, д. 23) хранятся материалы, связанные с проектом Пантеона. Его предложил Н. Я. Колли, известный советский архитектор, еще в 1918 году участвовавший в оформлении московских улиц к первой годовщине Октября. Позднее он разработал ряд сооружений Днепрогэса, станции московского метро «Кировская» и «Павелецкая-кольцевая», а также совместно с французом Корбюзье здание Центросоюза.

10 марта 1953 года Колли представил в Академию архитектуры свои «Предварительные соображения по поводу проектирования Пантеона в г. Москве». «По своей архитектурно-художественной композиции здание Пантеона, — говорилось в «Соображениях», — должно быть увязано с силуэтом будущего Дворца Советов, высотным зданием в Зарядье и исторически сложившейся архитектуре Кремля. В архитектурно-художественной обработке здания Пантеона должны найти широкое применение монументальная скульптура, барельефы, мемориальные доски, монументальная живопись и мозаика, отражающие подвиги и дела великих деятелей Коммунистической партии и Советского государства в Великой Октябрьской социалистической революции, в борьбе за строительство социализма, в Великой Отечественной войне, в строительстве Коммунизма».

Общая площадь Пантеона мыслилась Колли в 500 000 квадратных метров. Главный зал для саркофагов с телами Ленина и Сталина должны быть от 2 000 до 2 500 квадратных метров, помещение для урн (залы, галереи, ниши) от 3 000 до 4 000 квадратных метров. Предусматривались и служебные помещения для экскурсоводов, комендатуры, охраны и технических служб.

14 марта Н. Я. Колли рассказал о своем проекте на совещании научных сотрудников НИИ архитектуры общественных и промышленных сооружений.

— Пантеон нового, социалистического типа будет по своему назначению и форме принципиально отличаться, — говорил он, — иметь принципиальное отличие от всех прежде созданных и существующих в других странах мавзолеев и пантеонов. Буржуазные пантеоны являются по существу всего лишь усыпальницами: таковы Пантеон в Париже, собор Павла в Лондоне, Вестминстерское аббатство, а также собор Петра в Риме, являющийся пантеоном пап. Таков Архангельский собор в Москве — усыпальница московских великих князей и царей… Предполагаемый же Пантеон должен быть Памятником вечной славы великих людей Советской страны.

Вторым принципиальным отличием Пантеона нового типа являлось то, что в него планировался допуск «широких масс трудящихся». И третье отличие: трудящиеся «могут видеть дорогие им черты великих вождей человечества Ленина и Сталина на вечные времена», для чего «хрустальные саркофаги с телом Ленина и Сталина требуют такого расположения в Пантеоне, которое обеспечивало бы беспрепятственное обозрение».

Где намечалось сооружение Пантеона? Колли предложил два варианта площадки. Первый — Красная площадь за счет сноса ГУМа. Это было составной частью сталинского Генерального плана реконструкции Москвы, согласно которому замышлялось расширение Красной площади. Однако этот вариант не подходил по той причине, что правительственная трибуна могла находиться только на той стороне, что и Пантеон, то есть напротив существующего Мавзолея, а это означало, что колонны войск и демонстрации проходили бы к Пантеону с правой стороны с равнением налево, что не соответствовало установленному порядку прохождения парадов.

Архитектор предложил второй вариант — Софийскую набережную. Она представлялась предпочтительной в силу того, что «а) Пантеон будет занимать наиболее центральное место в городе, хорошо доступное широким массам трудящихся; б) наличие двух больших мостов через Москву-реку обеспечивает хорошую связь территории Пантеона с площадью Дворца Советов и с Красной площадью; в) здание Пантеона, будучи расположено против Кремля на обширной, свободной территории среди зелени, будет хорошо обозреваться со значительных расстояний и из многих мест города». Правда, здесь есть и свои минусы, и самый главный — удаленность «от исторически сложившегося мемориального центра столицы, от центральных площадей г. Москвы».

25 марта была создана комиссия президиума Академии архитектуры СССР для организации проектирования Пантеона под председательством А. Г. Мордивнова. Колли вошел в нее в качестве заместителя председателя, вторым замом был архитектор С. Е. Чернышев. Члены комиссии предложили свои варианты места сооружения Пантеона. Назывались Лужники, Ленинские горы, Манежная площадь, Исторический музей. Но в итоге победила точка зрения Колли — привязка к Красной площади. Единогласно была принята «необходимость огромного сноса строений в кварталах Китай-города, расположенных между улицами Куйбышева, 25 Октября, зданием ГУМа, площадью Дзержинского и Политехнического музея». Навсегда с лица города могли исчезнуть десятки исторических зданий!

Комиссия объявила открытый конкурс на составление проекта здания Пантеона. К слову, в нем приняли участие многие видные архитекторы того времени.

К началу июня была готова счетно-проектная документация, и уже восьмого числа радостный и возбужденный Колли передал ее председателю Госкомитета СССР по делам строительства. Последнее упоминание о Пантеоне в архиве датировано 11 июня 1953 года. В этот день Колли представил подробную справку об объемах всех существовавших в мире мавзолеев и пантеонов. Больше никаких следов о судьбе этого грандиозного сооружения обнаружить не удалось. Кто его окончательно «тормознул», остается загадкой. Правда, в рабочих блокнотах поэта А. Твардовского за 1955 год есть запись о том, что Пантеон «как будто канул в забвение среди насущных дел».

Однако вернемся к рассказу С. Аллилуевой о последних часах ее отца. Итак, мы покинули его, когда он был без сознания. Инсульт был сильный, речь потеряна, правая половина тела парализована — те же признаки, о которых писал Хрущев. Совпадает и то, что он несколько раз открывал глаза — взгляд был затуманен, кто знает, узнавал ли он кого-нибудь. Тогда все кидались к нему, старались уловить слова или хотя бы желание в глазах. Дочь сидела возле отца, держала его за руку, он смотрел на нее, — вряд ли он видел. Светлана поцеловала его и поцеловала руку, — больше ей уже ничего не оставалось.

В воспоминаниях Аллилуевой много эмоций. Это и понятно. Она укоряет себя за то, что никогда не была хорошей дочерью, что ничем не помогала этой одинокой душе, этому старому, больному, всеми отринутому и одинокому на своем Олимпе человеку, который пятерых из восьми своих внуков так и не удосужился ни разу увидеть. И они не видали его никогда. Жуткая, нечеловеческая трагедия семьи.

Сталин умирал страшно и трудно. Кровоизлияние в мозг распространяется постепенно на все центры, и при здоровом и сильном сердце оно медленно захватывает центры дыхания, человек умирает от удушья. Дыхание все учащалось и учащалось. Последние двенадцать часов уже было ясно, что кислородное голодание увеличивалось. Лицо потемнело и изменилось, постепенно его черты становились неузнаваемыми, губы почернели. Последние час или два человек просто медленно задыхался. Агония была страшной. Она душила его у всех на глазах. В какой-то момент, очевидно, в последнюю уже минуту, он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью и перед незнакомыми лицами врачей, склонившихся над ним. Взгляд этот обошел всех в какую-то долю минуты. И тут, — это было непонятно и страшно, он поднял вдруг кверху левую руку (которая двигалась) и не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем собравшимся в комнате. Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно, к кому и к чему он относился… В следующий момент, душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела.

Светлана впилась руками в стоявшую возле нее молодую знакомую докторшу, — та застонала от боли.

Потом члены правительства устремились к выходу, — надо было ехать в Москву, в ЦК, где все сидели и ждали вестей…

Пришла проститься прислуга, охрана… Пришла Валентина Васильевна Истомина, — Валечка, как ее все звали, — экономка, работавшая у Сталина на этой даче восемнадцать лет. Она грохнулась на колени возле дивана, упала головой на грудь покойнику и заплакала во весь голос, как в деревне. Долго она не могла остановиться, и никто не мешал ей.

Поздно ночью, — или, вернее, под утро уже, — приехали, чтобы увезти тело на вскрытие. Подъехал белый автомобиль к самым дверям дачи, — все вышли. Сняли шапки и те, кто стоял на улице, у крыльца. В шесть часов утра по радио Левитан объявил весть, которую они уже знали.

На второй день после смерти Сталина, — еще не было похорон, по распоряжению Берии созвали всю прислугу и охрану, весь штат обслуживавших дачу, и объявили им, что вещи должны быть немедленно вывезены отсюда (неизвестно куда), а все должны покинуть это помещение.

Спорить с Берией никто не стал. Совершенно растерянные, ничего не понимавшие люди собрали вещи, книги, посуду, мебель, погрузили со слезами на грузовики. Все куда-то увозилось, на какие-то склады… Подобных складов у МГБ — КГБ было немало в то время. Людей, прослуживших здесь по десять-пятнадцать лет не за страх, а за совесть, вышвыривали на улицу. Их разогнали кого куда; многих офицеров из охраны послали в другие города. Двое застрелились в те же дни. Люди не понимали, в чем их вина? Почему на них так ополчились? Но в пределах сферы МГБ, сотрудниками которого они все состояли по должности (таков был, увы, порядок, одобренный самим Сталиным!), они должны были беспрекословно выполнять любое распоряжение начальства.

Второго марта на ближнюю дачу вызвали и сына Сталина — Василия. Он тоже сидел несколько часов в большом зале, полном народа, но он был, как обычно в последнее время, пьян, и скоро ушел. В служебном доме он еще пил, шумел, разносил врачей, кричал, что «отца убили», «убивают», — пока не уехал наконец к себе.

Смерть отца потрясла его. Он был в ужасе, — он был уверен, что отца «отравили», «убили», он видел, что рушится мир, без которого ему существовать будет невозможно.

В дни похорон он был в ужасном состоянии и вел себя соответственно, — на всех бросался с упреками, обвинял правительство, врачей, всех, кого возможно, — что не так лечили, не так хоронили. Аллилуева на многих страницах воспроизводит трагедию брата, уволенного со всех постов, ведшего беспутный образ жизни, отсидевшего срок в тюрьме и скончавшегося в Казани в 1962 году в своей однокомнатной квартире. Он прожил всего 41 год.

Книга С. Аллилуевой «Двадцать писем к другу», откуда пересказ эпизода о смерти Сталина, написана в 1963 году. Советский читатель получил возможность ознакомиться с ней только через четверть века. В 1968–1988 годах автор работала над новым произведением, названным ею «Книга для внучек». Ждать появления его в советской печати пришлось совсем ничего — в 1991 году журнал «Октябрь» опубликовал эту работу. Светлана Иосифовна опять возвращается к теме внезапного заболевания своего отца, а также смерти брата Василия, и считает необходимым дополнить свои старые книги нижеследующими фактами.

Последний разговор с отцом у нее произошел в январе или феврале 1953 года. Он внезапно позвонил и спросил, как обычно, безо всяких обиняков: «Это ты передала мне письмо от Надирашвили?» Дочь ответила отрицательно, поскольку существовало железное правило: писем отцу не носить, не быть «почтовым ящиком».

Через несколько дней после смерти Сталина в квартире в доме на набережной, где жила Светлана Иосифовна, раздался звонок. В дверях стоял незнакомый человек, который назвался Надирашвили. Он спросил, где живут Жуков и Ворошилов, у него собран материал на Берию. Аллилуева ответила: Жуков — на улице Грановского, а Ворошилов — в Кремле, туда без пропуска не войдешь. Через день после этого разговора, а может, даже в тот самый день ей позвонил Берия. Начал издалека, а потом без всякого перехода вдруг спросил: «Этот человек — Надирашвили, который был у тебя, — где он остановился?»

Светлана Иосифовна поразилась осведомленности Берии. А потом ее вызвали к Шкирятову и потребовали объяснений — откуда она знает клеветника Надирашвили, почему он к ней приходил и как она ему содействовала. Более того, ей даже объявили строгий выговор «за содействие известному клеветнику Надирашвили». Правда, потом, после ареста Берии, выговор сняли.

«Таинственный Надирашвили, как я полагаю, — пишет Аллилуева, — все же сумел как-то передать Сталину что-то насчет деятельности Берии. Последовали немедленные аресты всех ближайших к Сталину лиц: генерала охраны Н. С. Власика, личного секретаря А. Н. Поскребышева. Это был январь — февраль 1953 года. Академик В. Н. Виноградов уже находился в тюрьме, а он был личным врачом Сталина, и кроме него никто близко не подпускался. Поэтому, когда во вторую половину дня 1 марта 1953 года прислуга нашла отца лежащим возле столика с телефонами на полу без сознания и потребовала, чтобы вызвали немедленно врача, никто этого не сделал.

Безусловно, такие старые служаки, как Власик и Поскребышев, немедленно распорядились бы без уведомления правительства, и врач прибыл бы тут же. Но вместо этого, в то время как вся взволновавшаяся происходившим прислуга требовала вызвать врача (тут же, из соседнего здания, в котором помещалась охрана), высшие чины охраны решили звонить «по субординации», известить сначала своих начальников и спросить, что делать. Это заняло многие часы, отец лежал тем временем на полу без всякой помощи, и наконец приехало все правительство, чтобы воочию убедиться, что действительно произошел удар — как и поставила первой диагноз подавальщица Мотя Бутузова.

Врача так и не позвали в течение последующих 12–14 часов, когда на даче в Кунцеве разыгралась драма: обслуга и охрана, взбунтовавшись, т р е б о в а л и немедленного вызова врача, а правительство уверяло их, что «не надо паниковать». Берия же утверждал что «ничего не случилось, он с п и т». И с этим вердиктом правительство уехало, чтобы вновь возвратиться обратно через несколько часов, так как вся охрана дачи и вся обслуга теперь уже не на шутку разъярились. Наконец члены правительства потребовали, чтобы больного перенесли в другую комнату, раздели и положили на постель — все еще без врачей, то есть с медицинской точки зрения делая недопустимое. Больных с ударом (кровоизлиянием в мозг) нельзя передвигать и переносить. Это дополнение к тому факту, что врача, находившегося поблизости, не вызвали для определения диагноза.

Наконец, на следующее утро начался весь цирк с Академией медицинских наук — как будто для определения диагноза нужна академия! Не ранее чем в 10 часов утра прибыли наконец врачи, но они так и не смогли найти историю болезни с последними данными, с записями и определениями, сделанными ранее академиком Виноградовым… Где-то в секретных недрах Кремлевки была похоронена эта история болезни, столь нужная сейчас. Вот так и не нашли.

Когда пятого марта во второй половине дня отец скончался и тело затем было увезено на вскрытие, началась по приказанию Берии эвакуация дачи в Кунцеве. Вся прислуга и охрана, требовавшие немедленного вызова врача, были уволены. Всем было велено молчать. Дачу закрыли и двери опечатали. Никакой дачи никогда «не было». Официальное коммюнике правительства сообщило народу ложь — что Сталин умер «в своей квартире в Кремле». Сделано это было для того, чтобы никто из прислуги на даче не смог бы жаловаться; никакой дачи в данных обстоятельствах «не существовало»…

Они молчали. Но через тринадцать лет — в 1966 году — одна из проработавших на даче в Кунцеве в течение почти двадцати лет пришла ко мне и рассказала всю вышеприведенную историю. Я н е п и с а л а об этом в «Двадцати письмах к другу»: книга была уже написана до того, как я услышала историю с вызовом врачей. Я не хотела в ней ничего менять — ее уже многие читали в литературных кругах Москвы. Я не хотела, чтобы в 1967 году, когда я не вернулась в СССР, кто-либо на Западе смог бы подумать, что я «бежала» просто из чувства личной обиды или мести. Это легко можно было бы предположить, если бы я также написала тогда о смерти своего брата Василия то, что я знала».

Что же знала Аллилуева о брате уже тогда? «Ему тоже «помогли умереть» в его казанской ссылке, приставив к нему информантку из КГБ под видом медицинской сестры… Она делала уколы снотворного и успокоительных ему после того, как он продолжал пить, а это разрушительно для организма. Наблюдения врачей не было никакого — она и была «медицинским персоналом». Последние фотографии Василия говорят о полнейшем истощении; он даже в тюрьме выглядел куда лучше! И 19 марта 1962 года он умер при загадочных обстоятельствах. Не было медицинского заключения, вскрытия. Мы так и не знаем в семье, от чего он умер. Какие-то слухи, неправдоподобные истории…

…Василий, конечно, знал куда больше, чем я, об обстоятельствах смерти отца, так как с ним говорили все обслуживающие кунцевской дачи в те же дни марта 1953 года. Он пытался встретиться в ресторанах с иностранными корреспондентами и говорить с ними. За ним следили и в конце концов арестовали его. Правительство не желало иметь его на свободе. Позже КГБ просто «помогло» ему умереть».

Из прямых свидетельств драмы в Кунцеве мы располагаем пока только этими. Как видно, в мемуарах С. Аллилуевой, особенно в «Книге для внучек», поведение членов правительства вызывает, мягко говоря, некоторое недоумение. Почему Хрущев, Берия, Маленков и Булганин, разбуженные встревоженной охраной, не распорядились о немедленном вызове врача? Странно и то, что они разъехались по домам, успокоенные словами Берии — Сталин спит и не надо нарушать его сон. Непонятно и то, почему охрана, обнаружив Сталина лежавшим на полу в пижамных брюках и нижней рубашке, сразу не обратилась за помощью к медикам. Ведь уходило драгоценное время.

Ответ на последний вопрос прояснился вскоре после смерти Сталина. Вождь стал заложником своей системы. Согласно инструкции, утвержденной Берией, без его разрешения врачей к Сталину допускать было нельзя. Эти меры предосторожности были приняты после того, как арестовали профессора В. Н. Виноградова. С него, собственно, и началось громкое «дело врачей». В 1952 году во время последнего визита лечащий врач Сталина В. Н. Виноградов обнаружил у пациента заметное ухудшение здоровья и порекомендовал максимально воздерживаться от активной деятельности. Сталина такой прогноз вывел из себя. Виноградова к нему больше не допустили, а вскоре и отправили в тюрьму.

Масла в огонь подлила Лидия Тимашук. Еще предстоит выяснить, сочинила она свой донос по собственному наитию или получила на сей счет поручение. Например, А. Д. Сахаров считал ее сексоткой. Она работала врачом в лаборатории Кремлевской больницы и была на Валдае, когда там умер Жданов. Тимашук написала: Жданов умер потому, что его неправильно лечили врачи, ему назначали такие процедуры, которые должны были привести к смерти. И все это делалось преднамеренно.

Письмо Тимашук упало на благодатную почву: Сталин внедрил в сознание людей, что они окружены врагами, что в каждом человеке нужно видеть неразоблаченного врага. Дело о «врачах-убийцах» получило неожиданно широкий резонанс. Большая группа врачей Кремлевской больницы оказалась в тюрьме. Из них выбивали показания, что они давно уж потихоньку сокращают жизнь высшему руководящему составу. Подследственные «признались» в насильственной смерти Жданова, Димитрова, Щербакова. Скрыли имеющийся у Жданова инфаркт, позволили ходить, работать и быстро довели до ручки.

Вот тогда, охраняя жизнь любимого вождя, Берия и подписал инструкцию, строго воспрещавшую кому бы то ни было допускать к Сталину врачей без его, Лаврентия Павловича, личной санкции. Поэтому ни охрана, ни обслуга не посмели вызывать врача.

Что касается первого вопроса, то здесь дело посложнее, однозначного ответа нет по сей день. Выстраивается, но крайней мере, две версии. Первая: и на членов Бюро Президиума распространялась секретная инструкция, подписанная Берией. Правда, эта версия уязвима: отчего же тогда Берия не воспользовался своим правом и не вызвал врача? Ведь он был в составе первой группы, навестившей лежавшего в беспамятстве Сталина.

По свидетельству Д. А. Волкогонова, который беседовал с охранником Сталина А. Т. Рыбиным, у последнего сложилось мнение, что Сталину, который лежал после инсульта без медицинской помощи уже шесть-восемь часов, никто и не собирался ее оказывать. Похоже, что все шло по сценарию, который устраивал Берию, убежденно говорил Рыбин. Выгнав охрану и прислугу, запретив ей куда-либо звонить, соратники с шумом уехали. Лишь около девяти часов утра второго марта вновь приехали Берия, Маленков, Хрущев, а затем и другие члены Бюро с врачами.

Интересно, вспоминал ли парализованный Сталин в те короткие мгновения, когда к нему возвращалось сознание, обреченного на долгие одиннадцать месяцев молчания Ленина? И если он был причастен, как утверждает Троцкий, к насильственной смерти Ильича, что чувствовал в те жуткие секунды тиран, понявший, что с ним поступили точно так же, как он сам тридцать лет назад? Увы, никто не знает, какие ужасные картины рисовались в его пораженном кистами мозгу, которые в последние годы жизни вызывали нарушения в психической сфере и, наслаиваясь на деспотический характер, усугубляли его и без того тиранические наклонности.

А может, во время первого визита Берия, которого, кстати, долго не могли нигде разыскать, и только после многих усилий узнали: он в интимной компании в одном из правительственных особняков, находясь под винными парами, не заметил, что Сталин в болезненном состоянии? Может, он искренне считал, что Сталин действительно спит?

В это трудно поверить, учитывая состояние лежавшего на полу человека. Более того, Берия напустился на охранников и обслуживающий персонал: чего, мол, вы паникуете? Марш все отсюда и не нарушайте сна нашего вождя. Берия даже пригрозил разобраться с ними.

Во второй, утренний приезд Берия не скрывал торжествующего выражения лица. Об этом свидетельствуют и Аллилуева, и Хрущев. Д. Волкогонов в своей двухтомной книге о Сталине высказал версию о том, что Берия форсировал большую политическую игру, которую он задумал давно. Берия единственный, кто отлучался на какое-то время из Кунцева и, оставив других членов Бюро у смертного одра диктатора, ездил в Кремль.

Завещание! Лаврентий Павлович стремился учиться на ошибках других. Мысль о завещании, которое мог оставить Сталин, пронзила его мозг. Сталин в свое время упустил свой шанс, прозевал ленинское завещание, хотя практически контролировал каждый шаг Ленина, каждую его встречу, каждую строку, имея своих людей среди его ближайшего окружения. Берия не должен повторить ошибку своего патрона, ни за что! А вдруг в сталинском сейфе уже лежит какая-нибудь мерзкая бумажонка о смещении его, Берии?

Опасения Лаврентия Павловича не были беспочвенными. 16 декабря 1952 года был арестован начальник главного управления охраны МГБ Николай Сергеевич Власик. Тот самый Власик, который, начиная с 1919 года, когда его, рядового красноармейца, приставили в Царицыне к Сталину, обеспечивал охрану диктатора. Ему было предъявлено обвинение в потакательстве врачам-отравителям, знакомство со шпионами, а также злоупотребление служебным положением. Власика допрашивал сам Берия.

В Государственном архиве Октябрьской революции хранится письмо Власика, направленное им в мае 1955 года на имя Председателя Президиума Верховного Совета СССР К. Е. Ворошилова из Красноярского края, где лишенный звания генерал-лейтенанта бывший охранник Сталина находился в ссылке. В этом письме Власик называет Сталина Главой правительства. Так вот, «Глава правительства, находясь на юге после войны, в моем присутствии выражал большое возмущение против Берии, говоря о том, что органы государственной безопасности не оправдали своей работой должного обеспечения… Сказал, что дал указание отстранить Берию от руководства в МГБ. Спрашивал у меня, как работают Меркулов, Кобулов и впоследствии — о Гоглидзе и Цанаве. Я рассказал ему, что знал… И вот я потом убедился, что этот разговор между мной и Главой правительства стал им доподлинно известен, я был поражен этим…»

Как Берия узнал об этом разговоре — остается только гадать. Впрочем, это могло произойти двумя путями: либо Сталин сам рассказал Берии, либо Берия подслушивал и самого «хозяина».

Далее Власик в своем письме Ворошилову сообщает: после вызова на допрос к Берии «я понял, что, кроме смерти, мне ждать больше нечего, т. к. еще раз убедился, что они обманули Главу правительства… Они потребовали показаний на Поскребышева, еще два раза вызывал Кобулов в присутствии Влодзимирского. Я отказался, заявив, что у меня никаких данных к компрометации Поскребышева нет, только сказал им, что Глава правительства одно время был очень недоволен работой наших органов и руководством Берии, привел те факты, о которых говорил мне Глава правительства, — о провалах в работе, в чем он обвинял Берию… За отказ от показаний на Поскребышева мне сказали — подохнешь в тюрьме…»

И Власик не выдержал, поскольку «получил нервное расстройство, полное потрясение и потерял абсолютно всякое самообладание и здравый смысл… Я не был даже в состоянии прочитать составленные ими мои ответы, а просто под ругань и угрозы в надетых острых, въевшихся до костей наручниках, был вынужден подписывать эту страшную для меня компрометацию… в это время снимались наручники и давались обещания отпустить спать, чего никогда не было, потому что в камере следовали свои испытания…»

Последний абзац — свидетельство того, как Сталин относился даже к своим приближенным. От подозрений не был застрахован никто. По этим и другим свидетельствам Берия чувствовал, что диктатор к нему охладевает.

Впрочем, не один Берия. Последние месяцы власти Сталина были зловещими. Он перестал доверять многим из своей старой гвардии — Ворошилову, Молотову, Микояну. На организационном Пленуме ЦК, состоявшемся по завершении XIX съезда партии в октябре 1952 года, Сталин неожиданно для всех устроил полнейший разгром Молотову и Микояну. Он поставил под сомнение их порядочность, в его речи сквозило политическое недоверие к ним, подозрение в политической нечестности.

— Молотов — преданный нашему делу человек, — начал Сталин. — Позови, и, не сомневаюсь, он, не колеблясь, отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков.

Зал затаил дыхание. Это было что-то новое, неожиданное.

— Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь под «шартрезом» на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы. Почему? На каком основании потребовалось давать такое согласие? Разве не ясно, что буржуазия — наш классовый враг и распространять буржуазную печать среди советских людей — это, кроме вреда, ничего не принесет. Такой неверный шаг, если его допустить, будет оказывать вредное, отрицательное влияние на умы и мировоззрение советских людей, приведет к ослаблению нашей, коммунистической идеологии и усилению идеологии буржуазной. Это первая политическая ошибка товарища Молотова.

Тишина стояла оглушительная.

— А чего стоит предложение товарища Молотова передать Крым евреям? — продолжал Сталин. — Это грубая ошибка товарища Молотова. Для чего это ему потребовалось? Как это можно было допустить? На каком основании товарищ Молотов высказал такое предложение? У нас есть еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских претензий на наш советский Крым. Это вторая политическая ошибка товарища Молотова. Товарищ Молотов неправильно ведет себя как член Политбюро. И мы категорически отклоняем его надуманные предложения.

Все боялись смотреть на Молотова.

— Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, — продолжал Сталин, — что не успеем мы принять решение Политбюро по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится известным товарищу Жемчужиной. Получается, будто какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова Жемчужиной и ее друзьями. А ее окружают друзья, которым нельзя доверять. Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо.

Досталось и Микояну.

— Он, видите ли, возражает против повышения сельхозналога на крестьян. Кто он, наша Анастас Микоян? Что ему тут не ясно? Мужик — наш должник. С крестьянами у нас крепкий союз. Мы закрепили за колхозами навечно землю. Они должны отдавать положенный долг государству. Поэтому нельзя согласиться с позицией товарища Микояна.

Микоян, выйдя на трибуну, оправдывался, ссылалася на некоторые экономические расчеты.

Сталин прервал его:

— Вот Микоян — новоявленный Фрумкин. Видите, он путается сам и хочет запутать нас вэтом ясном, принципиальном вопросе.

Прервал и Молотова, который тоже признал свои ошибки, заверял, что он был и остается верным учеником Сталина.

— Чепуха! — оборвал Сталин. — Нет у меня никаких учеников. Мы все ученики великого Ленина.

Он предложил решить организационные вопросы, избрать руководящие органы партии. Вместо Политбюро образуется Президиум в значительно расширенном составе, а также Секретариат ЦК КПСС — всего 36 человек.

— В списке, — сказал Сталин, — находятся все члены Политбюро старого состава, кроме А. А. Андреева. Относительно уважаемого Андреева все ясно, совсем оглох, ничего не слышит, работать не может, пусть лечится.

И тут раздался голос с места:

— Надо избрать товарища Сталина Генеральным секретарем ЦК КПСС!

— Нет! — возразил Сталин. — Меня освободите от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР.

К трибуне метнулся Маленков:

— Товарищи! Мы должны все единогласно и единодушно просить товарища Сталина, нашего вождя и учителя, быть и впердь Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Сталин:

— На Пленуме ЦК не нужны аплодисменты. Нужно решать вопросы без эмоций, по-деловому. А я прошу освободить меня от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР. Я уже стар. Бумаг не читаю. Изберите себе другого секретаря.

Маршал Тимошенко:

— Товарищ Сталин, народ не поймет этого. Мы все, как один, избираем вас своим руководителем — Генеральным секретарем ЦК КПСС. Другого решения быть не может.

Все стоя зааплодировали, поддерживая Тимошенко. Сталин долго стоял и смотрел в зал, потом махнул рукой и сел.

Молотов и Микоян тогда не попали в списки членов Бюро Президиума, которые огласил Сталин. Это было дурное предзнаменование. Их перестали приглашать к нему на обеды и ужины. Стало ясно, что Молотов и Микоян обречены.

Говоря о друзьях жены Молотова, П. С. Жемчужиной, Сталин имел в виду националистические еврейские круги, на которые большое влияние оказывала тогдашний посол Израиля в СССР Голда Меир.

Что касается Микояна, то упоминаемый Сталиным Фрумкин был активным участником правой оппозиции. После Октября он занимал должности заместителя наркома продовольствия, председателя Сибревкома, наркома внешней торговли, наркома финансов. Еще то сравнение!

В своей неопубликованной речи на Пленуме ЦК 16 октября 1952 года (я привел ее по записям Л. Н. Ефремова) Сталин объяснил, почему были освобождены от важных постов министров видные партийные и государственные деятели.

— Мы освободили от обязанностей министров Молотова, Кагановича, Ворошилова и других и заменили их новыми работниками, — сказал он. — Почему? На каком основании? Работа министра — это мужицкая работа. Она требует больших сил, конкретных знаний и здоровья. Вот почему мы освободили некоторых заслуженных товарищей от занимаемых постов и назначили на их место новых, более квалифицированных, инициативных работников. Они молодые люди, полны сил и энергии. Мы их должны поддержать в ответственной работе. Что же касается самих видных политических и государственных деятелей, то они так и остаются видными политическими и государственными деятелями. Мы их перевели на работу заместителями Председателя Совета Министров. Так что я даже не знаю, сколько у меня теперь заместителей.

Тем не менее многие историки считают, что готовилась новая крупная расправа с неугодными по образцу 1937 года. Репрессии должны были затронуть как высшие эшелоны политического руководства, так и их сторонников на местах. По всей стране проходили митинги с осуждением «врачей-убийц» и их пособников, печать пестрила сообщениями об отравителях, безнаказанно действующих в разных городах и селах. Атмосфера накалялась с каждым днем все больше и больше, и Берия понимал, что для успокоения общественности «хозяин» наверняка пожертвует им одним из первых. Любой из соратников вождя может оказаться лишним. Кузнецов, Вознесенский, Власик, Поскребышев. Кто следующий?

Удар, случившийся со Сталиным, неожиданным образом развязал клубок страхов и тяжелых предчувствий. Берия раньше всех сориентировался в принципиально новой ситуации. Надо было действовать и, прежде всего, узнать, оставил ли Сталин завещание. Если оставил — то что в нем? Сказано ли о тех, кому предстоит продолжать его дело?

Итак, пока другие соратники земного бога пребывали в оцепенении, Лаврентий Павлович, не теряя времени, мчался в Кремль. Что делал там этот страшный человек, который после устранения Власика и Поскребышева лишь один имел прямой доступ в кабинет Сталина? На этот счет, к сожалению, прямых свидетельств нет. Есть только косвенные предположения. Одно из них, представляющее несомненный интерес, принадлежит Д. А. Волкогонову.

Генерал армии А. А. Епишев, который работал одно время заместителем министра государственной безопасности, рассказывал, что у Сталина была толстая тетрадь в черном коленкоровом переплете, куда он иногда что-то записывал. Едва ли для памяти, ибо она была у него «компьютерной», хотя к концу жизни и начала сдавать. Хрущев, например, вспоминает в этой связи случай, когда Сталин, обратившись к Булганину, никак не мог вспомнить его фамилию. Сталина раздражало угасание сил, он не хотел, чтобы это было замечено другими. Потому и выходил из себя, вымещая зло на других.

Так вот, пишет Волкогонов, возможно, содержание этих записей навсегда останется тайной. Ему неизвестен источник, на который опирался Епишев, но он предполагал, что Сталин какое-то время хранил и некоторые личные письма от Зиновьева, Каменева, Бухарина и даже Троцкого.

Прямой доступ к Сталину имели лишь Берия, Поскребышев и Власик. О существовании этих записей знали только они. Но Поскребышев и Власик, которым больше всего доверял Сталин, незадолго до его смерти были скомпрометированы Берией и устранены из окружения. Словом, накануне смерти вождя из этих троих около него оставался один Берия.

Когда к пораженному инсультом Сталину Берия и Хрущев привезли утром врачей (до этого 12–14 часов он оставался без медицинской помощи), сталинский монстр сразу понял, что это конец. Оставив Хрущева, Маленкова и других возле умирающего Сталина, Берия умчался в Кремль. Кто сегодня скажет, не к сталинскому ли сейфу кинулся в первую очередь этот новый Фуше? Если да, то куда он мог убрать личные вещи вождя и другие его бумаги?

Берия не мог не видеть, что в последние год-полтора отношение Сталина к нему непрерывно ухудшалось. В свою очередь и Сталин не мог не догадываться о намерениях Берии. Может быть, генералиссимус оставил распоряжение или даже завещание? Отношение к вождю тогда было настолько подобострастным, что окружение исполнило бы, видимо, его волю. У Берии были основания опасаться и спешить. А проникнуть в кабинет Сталина мог только он. Ведь Сталина охраняли его люди. Как бы там ни было, пишет Д. Волкогонов, насколько ему удалось установить, сталинский сейф был фактически пуст, если не считать партбилета и пачки малозначащих бумаг. Берия, уничтожив загадочную личную тетрадь Сталина (если она была), расчищал себе путь на самую вершину. Возможно, мы никогда не узнаем этой сталинской «тайны» — содержания записей в черной тетради. Епишев, во всяком случае, был уверен, что Берия «очистил» сейф до его официального вскрытия. Видимо, это ему было очень нужно.

Вернулся Лаврентий Павлович в Кунцево только через несколько часов. Вид у него был еще более уверенный, он резко контрастировал с подавленным состоянием сподвижников. Берия начал диктовать правительственное сообщение о болезни Сталина, которое передавалось по радио и печаталось в газетах: «Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Совет Министров Союза ССР сообщают о постигшем нашу партию и наш народ несчастье — тяжелой болезни товарища Иосифа Виссарионовича Сталина.

В ночь на 2 марта у товарища Сталина, когда он находился в Москве в своей квартире, произошло кровоизлияние в мозг, захватившее важные для жизни области мозга. Товарищ Сталин потерял сознание. Развился паралич правой руки и ноги. Наступила потеря речи. Появились тяжелые нарушения деятельности сердца и дыхания.

Для лечения товарища Сталина привлечены лучшие медицинские силы: профессор-терапевт П. Е. Лукомский; действительные члены Академии медицинских наук СССР: профессор-невропатолог Н. В. Коновалов, профессор-терапевт А. Л. Мясников, профессор-терапевт Е. М. Тареев; профессор-невропатолог И. Н. Филимонов; профессор-невропатолог Р. А. Ткачев; профессор-невропатолог И. С. Глазунов; доцент-терапевт В. И.Иванов-Незнамов. Лечение товарища Сталина ведется под руководством министра здравоохранения СССР т. А. Ф. Третьякова и начальника Лечебно-санитарного Управления Кремля т. И. И. Куперина.

Лечение товарища Сталина проводится под постоянным наблюдением Центрального Комитета КПСС и Советского Правительства.

Ввиду тяжелого состояния здоровья товарища Сталина Центральный Комитет КПСС и Совет Министров Союза ССР признали необходимым установить с сего дня публикование медицинских бюллетеней о состоянии здоровья И. В. Сталина».

Обнародовать до смерти успели только два бюллетеня — на два часа ночи четвертого марта и на два часа ночи пятого марта. В первом сообщалось: «Второго и третьего марта были проведены соответствующие лечебные мероприятия, направленные на улучшение нарушенных функций дыхания и кровообращения, которые пока не дали существенного перелома в течение болезни. К двум часам ночи четвертого марта состояние здоровья И. В. Сталина продолжает оставаться тяжелым…» Во втором бюллетене практически повторялась информация, содержавшаяся в первом: «К ночи на пятое марта состояние здоровья И. В. Сталина продолжает оставаться тяжелым. Больной находится в сопорозном (глубоком бессознательном) состоянии. Нервная регуляция дыхания, а также деятельность сердца остаются резко нарушенными…»

Третий бюллетень — на четыре часа дня пятого марта с сообщением о том, что в течение ночи и первой половины дня пятого марта состояние здоровья больного ухудшилось, был опубликован в «Правде» шестого марта одновременно с информацией о кончине Сталина. Это породило много различных слухов и предположений относительно подлинных сроков наступления смерти.

Позднее выяснилось, что и удар у него случился вовсе не в кремлевской квартире, как утверждалось в правительственном сообщении, а за городом, на Ближней даче. Из уст в уста, из города в город передавались слова сына Сталина Василия: «Сволочи, загубили отца!» Сомнения в правдивости официальной версии стали крепнуть после ареста Берии и письма ЦК КПСС по его делу. Потрясенные, люди узнавали, что в ведомстве Лаврентия Павловича была «лаборатория по проблеме откровенности», занимавшаяся растормаживанием психики химическими средствами. Руководитель лаборатории, врач по специальности, выполнял и другие, весьма деликатные задания. Он устранял тех, которых Берии надо было тайно уничтожить, не прибегая к аресту. Врач наносил своим жертвам смертельный укол тросточкой, на конце которой была ампула с ядом. Таким образом он убил более 300 человек.

В 1976 году во Франкфурте-на-Майне вышла книга, до недавнего времени недоступная советскому читателю. Ее автор — А.Авторханов, уроженец Кавказа, репрессированный в 1937 году и после освобождения эмигрировавший на Запад, профессор по истории России. Книга называется «Загадка смерти Сталина (Заговор Берии)». Журнал «Слово» в мае 1990 года поместил отрывки из этого исследования, в котором утверждается, что рано или поздно Сталин и Берия должны были либо уступить место друг другу, либо оба погибнуть во взаимной борьбе. Двум преступным гениям в Кремле места не было.

Сегодня, писал А. Авторханов, мало кто из советских историков будет оспаривать утверждение о том, что когда Сталин решил ликвидировать свою «старую гвардию» — молотовцев, апеллируя к «молодой гвардии» — маленковцам, то Берия одним из первых разгадал его стратегический план — расправиться со старыми членами Политбюро по шаблону двадцатых и тридцатых годов: «старую гвардию» при помощи «молодой гвардии», «молодую гвардию» — при помощи «выдвиженцев». Но Сталин просчитался: его окружали теперь не идейные простофили двадцатых годов, а его же духовные двойники, выпестованные им самим, по его собственному криминальному образу мышления и действия. Безусловно, на высоте криминального искусства самого Сталина стоял среди них только один Берия.

С уму непостижимой оплошностью, считает А. Авторханов, Сталин выдал себя, сформировав обвинение кремлевских «врачей-заговорщиков»: ведь обвинение всей сети верховных органов госбезопасности в попустительстве «заговорщикам» было прямо направлено против Берии. Берия слишком хорошо знал и Сталина, и судьбу своих предшественников — Ягоды и Ежова, чтобы строить иллюзии. Сталину теперь была нужна его голова. У Берии не было никаких других средств спасти ее, кроме того, как лишить самого Сталина его собственной головы.

По мнению А. Авторханова, Берия организовал беспримерный по трудности, но блестящий по технике исполнения заговор против Сталина. Притом организатор заговора доказал, что он превзошел Сталина в том, в чем последний считался корифеем: в искусстве организации политических убийств. Не абстрактные спекуляции, не искусственные конструкции, а логика цепи косвенных доказательств, называемых в юриспруденции уликами, привели зарубежного автора к выводу: Сталин умер в результате заговора. Как он был умерщвлен? Или коллапс, о котором сказано в официальном сообщении, но как последствие шока от заседания Политбюро с последующим вредительским лечением, или яд замедленного действия, полученный от Берии. Авторханов приводит улики как для первого, так и для второго случая.

Первая версия якобы принадлежит Илье Эренбургу, который рассказал о ней в 1956 году французскому философу и писателю Жан-Полю Сартру. Она обошла всю мировую печать. Вот как изложила эту версию немецкая «Ди Вельт».

Первого марта 1953 года происходило заседание Президиума ЦК КПСС. На этом заседании выступил Л. Каганович, требуя от Сталина: 1) создания особой комиссии по объективному расследованию «дела врачей», 2) отмены отданного Сталиным распоряжения о депортации всех евреев в отдаленную зону СССР.

Кагановича поддержали все члены старого Политбюро, кроме Берии. Это необычное и небывалое единодушие показало Сталину, что он имеет дело с заранее организованным заговором. Потеряв самообладание, Сталин не только разразился площадной руганью, но и начал угрожать бунтовщикам самой жестокой расправой. Однако подобную реакцию на сделанный от имени Политбюро ультиматум Кагановича заговорщики предвидели. Знали они и то, что свободными им из Кремля не выйти, если на то будет власть Сталина. Поэтому они приняли и соответствующие предупредительные меры, о чем Микоян заявил бушующему Сталину: «Если через полчаса мы не выйдем свободными из этого помещения, армия займет Кремль!» После этого заявления Берия тоже отошел от Сталина. Предательство Берии окончательно вывело Сталина из равновесия, а Каганович, вдобавок, тут же, на глазах Сталина, изорвал на мелкие клочки свой членский билет Президиума ЦК КПСС и швырнул Сталину в лицо. Не успел Сталин вызвать охрану Кремля, как его поразил удар: он упал без сознания. Только в шесть часов утра второго марта к Сталину были допущены врачи.

А. Авторханов приводит еще несколько имевших хождение до XXII съезда в западной прессе вариантов этой версии, в основе которых — все тот же коллапс, вызванный несогласием с депортацией евреев. Любопытно, что во всех этих вариантах, один из которых приписывается П. К. Пономаренко, Берия при виде упавшего без сознания Сталина восклицает: «Тиран умер, мы — свободны!» Они, конечно же, весьма уязвимы с точки зрения наших сегодняшних знаний о предмете разговора. Легенда о поразившем Сталина ударе в Кремле основывается на официальном сообщении, в котором фигурировала кремлевская квартира.

Вторая версия служит подкреплением гипотезы о яде замедленного действия, якобы полученном от Берии. Суть ее в следующем.

После XXII съезда группа реабилитированных старых большевиков была привлечена к участию в комиссии по расследованию преступлений Сталина, Берии и их окружения. Ветеранов партии в первую очередь интересовало, при каких все-таки обстоятельствах умер Сталин? Согласно их изысканиям, за которые, впрочем, Авторханов так же мало ручается, как и за предыдущие, события 23 февраля — 1 марта развивались так, как рассказано у Хрущева. Он, Берия, Маленков и Булганин посетили Сталина, вместе мирно и весело ужинали, но встреча состоялась вовсе не по инициативе Сталина. Ее устроил Маленков под предлогом, что нужны указания Сталина по вопросам, которые будут обсуждаться на заседании Совета Министров в понедельник, второго марта. За неделю до этого Сталин сообщил Бюро Президиума ЦК, что публичный процесс над «врачами-вредителями» назначен на середину марта, и вручил им копии обвинительного заключения, подписанного Генеральным прокурором СССР. Этот документ, как и комментарии Генерального прокурора, ставленника Берии — Сафонова, о беседе со Сталиным, окончательно рассеял всякие сомнения в истинных намерениях Сталина. Выходило, что американцы во время войны сумели создать свои агентурные точки не только в Кремлевском медико-санитарном управлении, но даже в ЦК (Лозовский) и МГБ (Абакумов). Англичане то же самое сделали еще до войны, а во время войны расширили свою сеть, завербовав туда членов ЦК Кузнецова, Попкова, Родионова. Об армии ничего не говорилось, кроме того, что ее второстепенные лидеры были предназначены к отравлению (Василевский, Говоров, Штеменко, Конев). Но и здесь между строк было видно, что только такие обиженные маршалы, как Жуков, Воронов, Юмашев, Богданов могли быть заинтересованы в этом…

Словом, стало ясно, что процессом врачей дело не кончится, а как в 1937 году, полетят головы и у многих членов Политбюро. Когда Берия, Маленков, Хрущев и Булганин проштудировали этот документ, то по предложению Хрущева решили коллективно обсудить положение. В версии «старых большевиков», как видно, инициаторами устранения Сталина выступает Хрущев. Это вызвано, видимо, его влиянием во время «оттепели», а также стремлением морально реабилитировать себя перед невинно пострадавшими ветеранами партии — мол, он не бездействовал, когда Сталин намеревался устроить новый террор.

Встреча будто бы состоялась в подмосковном лесу, под видом охоты (в четырех стенах на данную тему никогда не говорилось). Было решено — из-за состояния здоровья Сталина, не позволяющего ему участвовать в оперативной работе партии и правительства, предложить ему подать в отставку со всех постов. Но ведь Сталин, чтобы выиграть время, мог подписать любой документ, а потом уничтожить его инициаторов. Как быть? Хрущев якобы обратился к Берии:

— Лаврентий Павлович! Ты — специалист в таких делах, а мы в этом ни черта не понимаем, скажи, как сделать так, чтобы Сталин и дальше жил, но не вмешивался в дела партии и государства?

История повторяется! Если это происходило действительно так, то подобным же образом поступят и с Хрущевым через десять с небольшим лет. Точно так же, на отдыхе, Игнатов будет проводить зондажи среди первых секретарей обкомов, недовольных Никитой Сергеевичем, а Брежнев с Подгорным — плести нити заговора в Кремле. Какая-то сатанинская закольцованность и безысходная обреченность.

Однако вернемся к нашим охотникам на привале. Берия понял намек и без всяких экивоков ответил, что Сталин за решеткой был бы еще более опасным, чем на воле; он и после смерти еще долго будет вмешиваться в дела, если от него не отмежеваться. Но ничего конкретного Берия не предложил.

Тогда Маленков предложил заставить Сталина прочесть заявление об отставке по радио и телевидению, а потом изолировать его от всего мира на Соловецком острове. Берия это решительно отверг:

— Оттуда его освободят китайцы — из сочувствия или американцы — из любопытства, как во время войны немцы освободили Муссолини.

Но, ободренный предложением Маленкова, Берия заявил, что он и чекисты могут ручаться только за мертвого Сталина. Это было то, что думал и Хрущев, но он хотел это услышать от Берии.

Искренность Берии была несомненна: ведь и его собственная голова находилась в опасности. Маленков, не без колебания, присоединился к Берии и Хрущеву. После этого Берии поручили разработать план «отставки Сталина». Плану даже дали кодовое наименование «Моцарт» — из пушкинского «Моцарта и Сальери» (тем самым как бы предрешалось, что в ход будет пущен яд). В качестве подтверждения жизненности этой версии А. Авторханов говорит, что Хрущев, который никогда не ссылался на классиков, в одной из своих антисталинских речей цитировал как раз это произведение Пушкина, говоря, что «злодей не может быть гением».

Через несколько дней Берия пригласил к себе на дачу Маленкова, Хрущева и Булганина послушать только что полученные из-за границы пластинки классической музыки, в том числе и «Моцарта». Во время новой лесной прогулки Берия и «сыграл» им две пластинки Моцарта — предложил два детально разработанных плана: «малый» и «оптимальный».

«Малый план» предусматривал отставку Сталина без участия посторонних сил. У Сталина на очередном ужине с «четверкой» в Кунцеве должен случиться смертельный удар — такой, чтобы он не сразу умер, но и не смог бы выжить. Умирать Сталин должен был при свидетелях, в том числе таких, как его дети и врачи.

«Оптимальный план» якобы предусматривал взрыв дачи Сталина, когда он спит (значит — днем). Под видом продуктов нужно было доставить динамит для взрыва не только помещения Сталина, но и прилегающих зданий, чтобы заодно ликвидировать и лишних свидетелей.

За успех «малого плана» должны отвечать все четверо, ответственность за успех «оптимального плана» Берия брал на себя лично. Все средства связи дачи Сталина, его кремлевской квартиры и служебных кабинетов, начиная с определенного Х-часа, выключались из всех общих и специальных правительственных проводов. Все дороги к даче и от нее — как по земле, так и по воздуху — закрывались для всех членов Президиума ЦК, кроме «четверки». С самого начала Х-часа «четверка» объявляла о «тяжелой болезни» Сталина и брала в руки власть «до его полного выздоровления». Так легализовались все действия заговорщиков.

После такой подготовки и состоялась встреча «четверки» со Сталиным на его даче в Кунцеве вечером 28 февраля 1953 года. Поговорив по деловым вопросам и изрядно выпив, Маленков, Хрущев и Булганин уезжают довольно рано, но не домой, а в Кремль. Берия, как это часто бывало, остается под предлогом согласования со Сталиным некоторых своих мероприятий. Вот теперь на сцене появляется новое лицо: по одному варианту — мужчина, адъютант Берии, а по другому — женщина, его сотрудница. Сообщив Сталину, что имеются убийственные данные против Хрущева в связи с «делом врачей», Берия вызывает свою сотрудницу с папкой документов. Не успел Берия положить папку перед Сталиным, как женщина плеснула Сталину в лицо какой-то летучей жидкостью, вероятно, эфиром. Сталин сразу потерял сознание, и она сделала ему несколько уколов, введя яд замедленного действия. Во время «лечения» Сталина в последующие дни эта женщина, уже в качестве врача, их повторяла в таких точных долях, чтобы Сталин умер не сразу, а медленно и естественно.

Таков рассказ «старых большевиков». При этом невольно вспоминается то место из книги Аллилуевой, где сказано несколько слов о какой-то таинственной женщине-враче у постели умирающего Сталина: «Молодые врачи ошалело озирались вокруг… Я вдруг сообразила, что вот эту молодую женщину-врача я знаю, — где я ее видела? Мы кивнули друг другу, но не разговаривали».

Таким образом, во всех версиях неизменными остаются три утверждения. Первое: смерть Сталина сторожат из Политбюро только четыре человека — Берия, Маленков, Хрущев и Булганин. Второе: врачей к Сталину допускают только на вторые сутки. Третье: в смерти Сталина заинтересован лично Берия. Отсюда А. Авторханов делает два вывода. Несмотря на исключительную тяжесть болезни Сталина (потеря сознания), к нему намеренно не вызывали врачей, пока «четверка» не убедилась, что смертельный исход неизбежен. И второй вывод: поскольку вызовом врачей распоряжался (даже по долгу службы) один Берия, то он, очевидно, вызывал всех, кто будет исполнять его волю — поможет Сталину умереть.

Второй вывод, по-видимому, наиболее уязвим — под него нет никаких реальных доказательств. Что касается первого, то с большой натяжкой его можно принять в качестве предположения, но не более. Хотя полностью исключать возможность заговора тоже было бы неправильно. Вождь постарел, физически ослаб. Хрущев вспоминает, что произнести 5–7 минутную речь при закрытии XIX съезда в 1952 году для Сталина было невероятно трудно, он считал это своей победой. Время от времени сам заговаривал об отставке, правда, неизвестно, с какой целью — не исключено, проверял приближенных. Он не верил уже сам себе. В этой обстановке у ближайшего окружения, ждавшего от него новых репрессий, вполне мог созреть замысел об устранении тирана. Другое дело, что неожиданный удар, случившийся в ночь на второе марта, облегчил им задачу. Как будто само небо, смилостивившись над обреченными, даровало им возможность избавиться от диктатора, не обагрив рук его кровью.

Намеренно ли не вызывали к нему врачей? Это пока одна из самых глубоких тайн. Как и то, от кого в действительности был удар — от «четверки», одного Берии или судьбы. Когда-нибудь станет известно и это. Ведь о том, как произошло убийство Павла I в 1801 году, Россия узнала только через сто лет, после революции 1905 года. Царствующий дом строго охранял преемственность своих интересов — независимо от личности отдельных царей.

Приложение:

Из закрытых источников

Как делили власть при умиравшем Сталине

(Из протокола совместного заседания Пленума Центрального Комитета КПСС, Совета Министров Союза ССР и Президиума Верховного Совета СССР от 5 марта 1953 года. На обложке, в которой хранится документ, есть машинописные пометы: «Строго секретно», «Архивный № 1», «Стенографического отчета нет»).

Заседание началось в 20 час. и закончилось в 20 час. 40 мин.

ПРИСУТСТВОВАЛИ:

Члены ЦК КПСС: тт. Андреев, Андрианов, Аристов, Арутинов, Бабаев, Багиров, Байбаков, Беляев, Бенедиктов, Берия, Бещев, Бойцов, Борков, Брежнев, Вагапов, Ванников, Василевский, Волков, Воронов, Ворошилов, Гафуров, Гришин В., Гришин И., Гусев, Денисов, Егоров, Ефимов, Ефремов, Жданов, Жегалин, Жуков, Засядько, Зверев, Зимянин, Игнатов, Игнатьев, Кабанов, Каганович, Калнберзин, Капитонов, Кецховели, Кидин, Кириченко, Киселев В., Киселев Н., Ковригина, Козлов, Конев, Корнейчук, Коротченко, Корчагин, Косыгин, Круглов, Кузнецов В., Кузнецов Н., Кулиев, Кутырев, Куусинен, Кэбин, Ларионов, Латунов, Лебедев, Лукьянов, Маленков, Малышев, Марфин, Мгеладзе, Мельник, Мельников, Микоян, Михайлов, Молотов, Москвин, Мухитдинов, Недосекин, Николаев, Ниязов, Органов, Панкратова, Патоличев, Пегов, Первухин, Пономаренко, Поскребышев, Поспелов, Прасс, Прокофьев, Пронин, Пузанов, Раззаков, Румянцев, Сабуров, Семин, Смирнов, Снечкус, Соколовский, Суслов, Тайбеков, Тевосян, Титов П., Титов Ф., Устинов, Фадеев, Хворостухин, Хруничев, Хрущев, Чеплаков, Чернышев, Чесноков, Шаяхметов, Шверник, Шелепин, Шепилов, Шкирятов, Юдин, Юсупов, Яковлев, Яснов.

Кандидаты в члены ЦК КПСС: тт. Александров, Артемьев, Ахазов, Баграмян, Бакрадзе, Басистый, Богданов, Бондаренко, Буденный, Бутузов, Вершинин, Гедвилас, Говоров, Гоглидзе, Горбатов, Горшенин, Гречко, Григорьян, Даниялов, Двинский, Дементьев, Дыгай, Епишев, Ефремов, Жаворонков, Жигарев, Жимерин, Жуков, Завенягин, Захаров П., Захаров С., Ильичев, Казаков, Каиров, Кальченко, Канунников, Козлов, Комаров, Корниец, Костоусов, Кузнецов Ф., Кузнецова, Кулов, Кумыкин, Ладанов, Лацис, Ломако, Лучинский, Лыкова, Максарев, Малик, Малинин, Малиновский, Мамонов, Масленников, Мельников, Мерецков, Меркулов, Мюрисеп, Неделин, Никитин, Носенко, Орлов, Островитянов, Павлов В., Павлов Д., Палецкис, Паршин, Пидтыченко, Помазнев, Пономарев, Попов, Постовалов, Пчеляков, Райзер, Румянцев, Рябиков, Рясной, Сердюк, Серов, Симонов, Скулков, Соколов, Степанов, Степанова, Столетов, Тимошенко, Тихомиров, Туманова, Федоров, Фурцева, Хахалов, Хохлов, Цховребашвили, Цырень, Чумаченко, Шаталин, Шашков, Школьников, Юдин, Юмашев.

Председатель Центральной Ревизионной Комиссии, министры СССР:

т. Москатов.

тт. Большаков, Воронов, Кузьминых, Куршев, Псурцев, Скворцов, Третьяков, Фомин.

Члены Президиума Верховного Совета СССР:

тт. Лебедева, Тарасов, Федорова.

Председательствует тов. Хрущев.

Тов. Хрущев предоставляет слово Министру здравоохранения СССР т. Третьякову для информационного сообщения о состоянии здоровья товарища Сталина И. В.

Сообщение т. Третьякова принимается к сведению.

Тов. Хрущев сообщает, что с самого начала болезни товарища Сталина у его постели непрерывно находятся члены Бюро Президиума ЦК. Сейчас дежурит тов. Булганин, поэтому он не присутствует на заседании.

Слово предоставляется тов. Маленкову.

Тов. Маленков говорит:

Все понимают огромную ответственность за руководство страной, которая ложится теперь на всех нас.

Всем понятно, что страна не может терпеть ни одного часа перебоя в руководстве.

Вот почему Бюро Президиума Центрального Комитета партии созвало настоящее совместное заседание высших органов нашей страны — Пленума Центрального Комитета партии, Совета Министров Союза ССР, Президиума Верховного Сове СССР.

Бюро Президиума ЦК поручило мне доложить вам ряд мероприятий по организации партийного и государственного руководства с тем, чтобы принять их в качестве совместного решения Пленума Центрального Комитета партии, Совета Министров Союза ССР и Президиума Верховного Совета СССР.

Бюро Президиума поручило мне доложить, что при выработке этих организационных мероприятий мы исходили из того, что в это трудное для нашей партии и стран время важнейшей задачей партии и правительства является — обеспечение бесперебойного и правильного руководства всей жизнью страны, что в свою очередь требует величайшей сплоченности руководства, недопущения какого-либо разброда и паники, с тем чтобы таким образом безусловно обеспечить успешное проведение в жизнь выработанной нашей партией и правительством политики как во внутренних дел нашей страны, так и в международных делах.

Затем слово предоставляется тов. Берия.

Тов. Берия говорит, что Бюро Президиума ЦК тщательно обсудило создавшуюся обстановку в нашей стране в связи с тем, что в руководстве партией и страной отсутствует товарищ Сталин. Бюро Президиума ЦК считает необходимым теперь же назначить Председателя Совета Министров СССР. Бюро вносит предложение назначить Председателем Совета Министров СССР тов. Маленкова Г. М.

Кандидатура тов. Маленкова выдвигается членами Бюро единодушно и единогласно. Мы уверены — вы разделите наше мнение о том, что в переживаем нашей партией и страной трудное время у нас может быть только одна кандидатура на пост Председателя Совета Министров СССР — кандидатура тов. Маленкова. (Многочисленные возгласы с мест: «Правильно! Утвердить»).

Затем тов. Хрущев предоставляет слово тов. Маленкову.

Тов. Маленков вносит по поручению Бюро Президиума ЦК КПСС следующие предложения:

О назначении первыми заместителями Председателя Совета Министров СССР тт. Берия Л. П., Молотова В. М., Булганина Н. А., Кагановича Л. М. (Многочисленные возгласы с мест: «Правильно! Утвердить»).

Предложение о назначении тт. Берия, Молотова, Булганина, Кагановича первыми заместителями Председателя Совета Министров СССР, говорит тов. Маленков, выдвигается членами Бюро единодушно и единогласно.

2. Иметь в Совете Министров СССР вместо двух органов — Президиума и Бюро Президиума, один орган — Президиум Совета Министров СССР.

Установить, что в состав Президиума Совета Министров СССР входят — Председатель Совета Министров СССР, первые заместители Председателя Совета Министров СССР и заместители Председателя Совета Министров СССР, являющиеся членами Президиума ЦК КПСС.

3. Рекомендовать Председателем Президиума Верховного Совета СССР тов. Ворошилова К. Е., освободив от этих обязанностей тов. Шверника Н. М.

Назначить Секретарем Президиума Верховного Совета СССР тов. Пегова Н. М., освободив его от обязанностей секретаря ЦК КПСС. Нынешнего Секретаря Президиума Верховного Совета СССР тов. Горкина А. Ф. назначить заместителем Секретаря Президиума Верховного Совета СССР.

4. Объединить Министерство государственной безопасности СССР и Министерство внутренних дел СССР в одно Министерство — Министерство внутренних дел СССР.

Назначить Министром внутренних дел СССР тов. Берия Л. П.

5. Назначить тов. Молотова В. М. Министром иностранных дел СССР.

Назначить первыми заместителями Министра иностранных дел СССР тт. Вышинского А. Я. и Малика Я. А., заместителем Министра тов. Кузнецова В. В.

Назначить тов. Вышинского А. Я. постоянным представителем СССР в ООН.

Признать необходимым иметь в Китае в качестве Посла и Представителя ЦК КПСС члена ЦК КПСС и заместителя Министра иностранных дел СССР тов. Кузнецова В. В.

Назначить маршала Советского Союза тов. Булганина Н. А. Военным Министром СССР и первыми заместителями Военного Министра СССР — маршала Советского Союза тов. Василевского А. М. и маршала Советского Союза тов. Жукова Г. К.

Объединить Министерство внешней торговли и Министерство торговли СССР в одно Министерство — Министерство внутренней и внешней торговли СССР.

Назначить тов. Микояна А. И. Министром внутренней и внешней торговли, тов. Кабанова И. Г. — первым заместителем Министра и тт. Кумыкина П. Н. и Жаворонкова В. Г. — заместителями министра.

8. Объединить Министерство автомобильной и тракторной промышленности, министерство машиностроения и приборостроения, Министерство сельскохозяйственного машиностроения и Министерство станкостроения в одно министерство — Министерство машиностроения.

Назначить тов. Сабурова М. З. Министром машиностроения, освободив его от обязанностей Председателя Госплана СССР.

9. Объединить Министерство транспортного машиностроения, Министерство судостроительной промышленности, Министерство тяжелого машиностроения и Министерство строительного и дорожного машиностроения в одно Министерство — Министерство транспортного и тяжелого машиностроения.

Назначить тов. Малышева В. А. Министром транспортного и тяжелого машиностроения.

10. Объединить Министерство электростанций, Министерство электропромышленности и Министерство промышленности средств связи в одно Министерство — Министерство электростанций и электропромышленности.

Назначить тов. Первухина М. Г. Министром электростанций и электропромышленности.

11. Назначить Председателем Госплана СССР тов. Косяченко Г. П.

12. Рекомендовать тов. Шверника Н. М. Председателем ВЦСПС, освободив от этих обязанностей тов. Кузнецова В. В.

Бюро Президиума ЦК предлагает иметь в Центральном Комитете КПСС вместо двух органов ЦК — Президиум и Бюро Президиума, один орган — Президиум Центрального Комитета КПСС, как это определено Уставом партии.

В целях большей оперативности в руководстве, определить состав Президиума в количестве 11 членов и 4 кандидатов.

Утвердить следующий состав Президиума Центрального Комитета КПСС:

Члены Президиума ЦК — тт.: Сталин И. В., Маленков Г. М., Берия Л. П., Молотов В. М., Ворошилов К. Е., Хрущев Н. С., Булганин Н. А., Каганович Л. М., Микоян А. И., Сабуров М. З., Первухин М. Г.

Кандидаты в члены Президиума ЦК КПСС — тт. Шверник Н. М., Пономаренко П. К., Мельников Л. Г., Багиров М.Д.

14. В связи с принятым решением о Президиуме ЦК КПСС и Президиуме Совета Министров СССР, ликвидировать постоянные Комиссии при Президиуме ЦК КПСС — по внешним делам и по вопросам обороны.

15. Избрать секретарями ЦК КПСС тт. Игнатьева С. Д., Поспелова П. Н., Шаталина Н. Н.

16. Признать необходимым, чтобы тов. Хрущев Н. С. сосредоточился на работе в Центральном Комитете КПСС и в связи с этим освободить его от обязанностей первого секретаря Московского Комитета КПСС.

Утвердить секретаря ЦК КПСС тов. Михайлова Н. А. первым секретарем Московского Комитета КПСС.

17. Освободить от обязанностей секретарей ЦК КПСС тт. Пономаренко П. К. и Игнатова Н. Г. в связи с переходом их на руководящую работу в Совете Министров СССР и т. Брежнева Л. И. — в связи с переходом его на работу начальником Политуправления Военно-Морского министерства.

Тов. Маленков сообщает, что предложения, о которых он доложил настоящему заседанию, выдвигаются всеми членами Бюро Президиума ЦК единодушно и единогласно.

Для рассмотрения решений настоящего совместного заседания Пленума ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР, подлежащих утверждению Верховным Советом СССР, Бюро предлагает, говорит тов. Маленков, созвать сессию Верховного Совета.

Затем тов. Маленков сообщает, что Бюро Президиума ЦК поручило тт. Маленкову, Берия и Хрущеву принять меры к тому, чтобы документы и бумаги товарища Сталина как действующие, так и архивные были приведены в должны порядок.

В заключение тов. Маленков выразил уверенность в том, что в это трудное для партии и страны время Центральный Комитет партии, Совет Министров СССР, Президиум Верховного Совета СССР обеспечат бесперебойное и правильное руководство всей жизнью страны.

Тов. Хрущев спрашивает, есть ли у товарищей вопросы, замечания по предложениям Бюро Президиума ЦК КПСС, есть ли какие-либо другие или дополнительны предложения? (Дружные возгласы с мест: «Принять, утвердить предложения Бюро»).

Тов. Хрущев ставит на голосование внесенные предложения.

Совместное заседание Пленума Центрального Комитета КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР единогласно утверждает внесенные Бюро Президиума ЦК предложения о мероприятиях по организации партийного и государственного руководства (см. приложение).

(К протоколу приложено постановление совместного заседания. Оно было опубликовано в «Правде» и других газетах 7 марта 1953 г. без указания даты проведения заседания с некоторыми сокращениями, исправлениями и редакционными изменениями. В частности, состав Президиума ЦК в публикации указан в количестве 10, а не 11 человек, так как из него был исключен И. В. Сталин. Были опущены пункты о посылке В. В. Кузнецова в Китай в качестве посла и представителя ЦК КПСС, а также о приведении в порядок документов и бумаг И. В. Сталина. — Н. З.).

Тов. Хрущев объявляет совместное заседание закрытым.

Председатель Совместного заседания

Пленума Центрального Комитета

Коммунистической партии Советского Союза,

Совета Министров Союза ССР

и Президиума Верховного Совета СССР Н. ХРУЩЕВ

АП РФ. Ф. 2. Оп. 2. д. 196. Л. 1–7.

Часть 11. Несносный характер

Глава 1. Снятие с поста

Высадив министра обороны СССР, Маршала Советского Союза Г. К. Жукова на югославском берегу, командир крейсера «Куйбышев» капитан первого ранга В. Михайлин взял курс на Сплит. Министр распорядился ждать его там — оттуда он намеревался идти в Албанию, как и предусматривалось программой визита.

Едва крейсер отчалил от берега, радист вручил командиру только что полученный приказ из Москвы — немедленно следовать в Албанию. «Без министра?» — удивился Михайлин.

В открытом море он получил новый приказ: возвращаться в Севастополь. Оставив своего министра в чужой стране, недоумевающие военные моряки послушно повернули домой.

Шел октябрь 1957 года.

Хитроумная ловушка

О срочно отозванных в Севастополь крейсере «Куйбышев» и других кораблях сопровождения Жуков, конечно же, не знал. В Югославию он прибыл с дипломатической миссией для налаживания контактов с маршалом Тито. Посылая Жукова в Белград, Хрущев сказал на Президиуме ЦК: «Тито на нас в крепкой обиде. Точнее, на Сталина, записавшего Иосипа в фашисты. Тито маршал, и Жуков маршал. Оба выдающиеся полководцы Второй мировой и, уверен, найдут общий язык. Думаю, что лучшей кандидатуры для этой миссии мы не найдем».

Члены Президиума поддержали первого секретаря. Жуков, а он тоже был членом Президиума ЦК, никакого подвоха в этом предложении не узрел.

В Югославию шли с комфортом. На лучшем крейсере Черноморского флота гордо развевался штандарт министра обороны СССР. «Куйбышев» шел в сопровождении надежного эскорта надводных кораблей. Бесперебойно работала радиосвязь с субмаринами, обеспечивавшими безопасность кортежа с морских глубин. В безоблачном небе, покачивая крыльями, проносились звенья краснозвездных истребителей.

Встречные порты откликались залпами приветственных салютов. Эскадра с флагом прославленного полководца победно закончившейся войны собирала на рейдах десятки тысяч восторженных жителей. Фотоснимки и репортажи о радушных встречах публиковались в «Красной звезде» и других центральных газетах.

Только потом, снятый со своего поста, он понял, почему инициаторы визита отправили его морем, а скажем, не самолетом. Морем дольше. Потому и предусмотрели заход в крупные порты, чтобы растянуть время. Самолетом от Москвы до Белграда пара часов лету. Морем — несколько суток ходу. И вот, когда он пожимал руки приветствовавших его радостно улыбавшихся людей, с восторгом скандировавших его имя, в кремлевских кабинетах зазвучали по его адресу совсем иные слова.

Как только Хрущеву доложили, что крейсер с Жуковым на борту вышел из Севастополя, Никита Сергеевич, не теряя зря времени, приступил ко второй части задуманной хитроумной операции. Срочно было созвано внеочередное заседание Президиума ЦК. Слово для важного сообщения Хрущев предоставил начальнику Главного политического управления Желтову. По его сообщению Президиум принял решение провести по всей стране собрания партийного актива военного ведомства, на которых развенчать Жукова как нарушителя партийных норм, узурпировавшего власть в войсках, насаждавшего в армии культ своей личности, принижающего значение партийно-политической работы.

Многое зависело от того, какую позицию займут центральные органы армии и войска Московского гарнизона, и потому собрание их партактива решили проводить не как обычно в Доме Советской Армии, а в Кремле. Докладчиком утвердили начальника ГлавПУРа Желтова, хотя на таких мероприятиях, как правило, выступал секретарь МГК. На партактив Московского гарнизона пришел — небывалый случай! — сам Хрущев и произнес речь вслед за Желтовым, значительно превосходящую докладчика по продолжительности. Сидящие в зале должны знать, что думает о зарвавшемся министре обороны первый секретарь ЦК!

Аналогичные собрания с участием местных первых лиц и эмиссаров из Москвы прошли во всех республиках, краях и областях, в военных округах и на флотах. Портреты полководца снимались в домах офицеров и солдатских клубах. Газета «Красная звезда», до того широко освещавшая визит министра обороны в Югославию, внезапно утратила интерес к этой теме.

Находясь в Югославии, Жуков не подозревал о начавшейся над ним на родине тайной расправе. Иностранные дипломаты первыми заметили, что московские газеты неожиданно прекратили освещение визита советского министра обороны. Представители принимающей стороны тоже как-то странно начали поглядывать на высокого гостя. Среди окружения маршала прошелестел слух, будто крейсер «Куйбышев» отбыл в Севастополь, оставив их на чужой земле.

Слухи достигли ушей Жукова. Он попытался связаться с Москвой, но безуспешно. На его недоуменные вопросы никто толком не мог ответить. Министр обороны с небольшой группой сопровождавших его лиц оказался отрезанным от родины, в полнейшей изоляции. Связь с Москвой отсутствовала. Она прервалась с уходом «Куйбышева», на котором был оборудован узел связи министра. Ни в Югославии, ни в Албании советских посольств тогда не было.

И все же Жукову стало известно о том, что происходило в Кремле. Каким образом? Он не раскрыл свой источник информации даже на пленуме ЦК в октябре:

— Всего три недели назад, перед тем, как мне было поручено поехать в Югославию и Албанию, я со всеми членами ЦК, вернее, с большинством, распрощался как с близкими друзьями. Не было мне ни одного слова сказано в претензию… 23-го, 24-го или 22-го, я сейчас не помню точно, мне кто-то сказал, что происходит совещание актива в Москве, было заседание Президиума, разбираются такие-то и такие-то вопросы. Я полагал, что меня немедленно вызовут, все-таки я вроде бы как главный обвиняемый, должен дать объяснения…

«Мне кто-то сказал…» Взбешенный Хрущев приказал хоть из-под земли достать ему того, кто допустил утечку секретной информации и предупредил находившегося в Югославии Жукова о начавшейся против него кампании. Этим человеком оказался генерал-лейтенант Штеменко, начальник Главного разведывательного управления Генштаба. Четыре года назад он был снят с поста начальника Генерального штаба и снижен в воинском звании с генерала армии до генерал-лейтенанта. Штеменко оказался единственным военачальником, сохранившим преданность Жукову. Об этом больно говорить, но даже Рокоссовский не щадил поверженного полководца. Штеменко сохранил верность, и по каналам военной разведки предупредил Жукова о том, что происходило в Москве. За это снова поплатился должностью — разгневанный Хрущев приказал снять Штеменко с поста начальника ГРУ и назначить на другую работу с понижением.

Получив по линии военной разведки тревожное сообщение от Штеменко, озабоченный Жуков сразу же вылетел в Москву.

Георгий, спасай!

На аэродроме в Москве Жукова встречали… Да, сегодня с полной уверенностью можно применить глагол во множественном числе. Распространенная версия, что министра встречал только один его адъютант, возникла из-за отсутствия достоверных сведений. Далеки от истины и утверждения многих «знатоков», рассказывающих о будто бы отключенных телефонах в кабинете Жукова, куда он приехал прямо с аэродрома.

Все происходило не так. И мы расскажем как. Но ведь Жуков пока в воздухе! И покуда он преодолевает пространство от Балкан до Москвы, пытаясь понять, что же произошло за время его отсутствия, рассмотрим, в каких отношениях он находился с Хрущевым.

Полководец оказал ему как минимум две крупные услуги, благодаря чему звезда Хрущева, которая, казалось, вот-вот закатится, снова ярко вспыхивала на кремлевском небосводе.

Первая услуга относится к июню 1953 года, когда Жуков, три месяца назад возвращенный в Москву с должности командующего Уральским военным округом и назначенный первым заместителем министра обороны, решительно встал на сторону Хрущева и Маленкова в их борьбе за власть с Берией. После семилетнего отсутствия в столице Жуков несколько отстал от кремлевских интриг, но почему-то сразу согласился играть ключевую роль в аресте Берии.

Отрабатывал за возвращение в Москву? Жуков прекрасно знал, что этим он обязан Хрущеву с Маленковым. Булганин, возглавлявший тогда Министерство обороны, был против назначения Жукова своим заместителем. Так и заявил: с Жуковым работать будет трудно, он не признает меня как военного деятеля. Однако Хрущев с Маленковым настояли на своем.

Жуков возглавил группу генералов, которым предстояло обезвредить Берию, и лично объявил Лаврентию Павловичу об аресте. Операция была очень рискованная, и авторитет Жукова, безусловно, обеспечил ей успех. Хрущев, таким образом, вышел победителем из групповой схватки и, окончательно укрепив свои позиции в Кремле, не забыл того, кто привел его на трон. В 1955 году Жуков становится министром обороны вместо Булганина, который возглавил Совет Министров.

Второй раз Жуков спас Хрущева в 1957 году. К июню некогда «монолитный» Президиум ЦК окончательно раскололся на два лагеря. Против Хрущева и небольшой группы его сторонников выступила старая гвардия — Молотов, Маленков, Каганович, Булганин. Оба противостоящих лагеря, конечно же, старались привлечь на свою сторону министра обороны, от позиции которого во многом зависел исход схватки.

Позднее Жуков вспоминал, что неоднократные попытки прозондировать его точку зрения предпринимал Маленков. Против Хрущева старая гвардия решила выступить 19 июня. Утром Маленков снова пригласил Жукова для обработки: Хрущев крайне груб, никого не слушает, с Президиумом не считается, руководит страной неправильно.

Жуков, по его словам, предложил Маленкову уладить взаимоотношения с Хрущевым мирным путем, по-товарищески. Но дело зашло слишком далеко. Через несколько часов после разговора с Маленковым Жукова, в ту пору кандидата в члены Президиума ЦК, пригласили на заседание Президиума. Старая гвардия пошла ва-банк: потребовала рассмотреть вопрос о Хрущеве немедленно. По предложению Маленкова председательское кресло занял Булганин. Растерявшийся Хрущев безропотно уступил ему свое место. Маленков, которому Булганин предоставил первое слово, произнес: есть мнение освободить Хрущева от обязанностей первого секретаря. Выступившие Молотов и Каганович поддержали Маленкова, предложив перевести Хрущева на другую работу.

Против высказались Микоян, Фурцева. Но силы были явно не равны. Хрущев воскликнул: если хотите меня снимать, то собирайте пленум, пусть он и решает. На что старая гвардия ответила: пленум соберем, но только после твоего снятия.

Поднялся молчавший Жуков:

— Я категорически настаиваю на срочном созыве пленума ЦК… И, если сегодня группой будет принято решение о смещении Хрущева, я не подчинюсь этому решению и…

Окончание фразы имеет два варианта. По одной версии, Жуков сказал, что он обратится к армии. По другой, которой он придерживался позднее, было сказано: «…и обращусь немедленно к партии через парторганизации Вооруженных Сил».

Стало тихо. Впечатление от слов министра обороны было сильнейшее. У Хрущева вырвался вздох облегчения.

В перерыве он подошел к Жукову:

— Георгий, спасай положение! Я тебе этого никогда не забуду. Делай все, что считаешь нужным.

Жуков отдал приказ ВВС выделить военные самолеты для срочной доставки в Москву членов ЦК — на пленум. Многие стали прибывать уже в тот самый день. Их встречали люди Хрущева, объясняли, что происходит в Кремле. Расстановка сил складывалась теперь уже не в пользу группы Маленкова — Молотова.

На случай непредвиденных действий со стороны старой гвардии Жуков отдал необходимое распоряжение командующему войсками Московского гарнизона. Танки не на шутку испугали заговорщиков. Когда растерянный Сабуров спросил, не намеревается ли Хрущев производить аресты, вон и танки к Москве выдвигаются, Жуков произнес свои многократно цитировавшиеся слова о том, что танки не могут не только подойти к Москве, но и сдвинуться с места без приказа министра обороны.

Дорого обойдется маршалу эта опрометчивая фраза!

Но именно она спасла тогда ситуацию. Все поняли: Жуков на стороне Хрущева. Он и выступил первым на открывшемся 22 июня пленуме ЦК, где поведал такие вещи об оппозиционерах, что вопрос о смещении Хрущева не затрагивал ни один оратор. Разоблачали, клеймили, обвиняли Маленкова, Молотова и всю их антипартийную группу, которую и вывели из состава Президиума и ЦК.

Хрущев не забыл своего спасителя: из кандидатов перевел в члены Президиума. Как оказалось, всего на четыре месяца.

Вопреки досужим вымыслам об одинокой фигуре адъютанта на безлюдном аэродроме и отключенных телефонах в кабинете по прибытии в Москву Жукова встречали все его замы, главкомы видов вооруженных сил. Зал ожидания был битком набит маршалами и четырехзвездными генералами.

— Меня, разумеется, на аэродроме в тот момент не было, — рассказывает один знакомый отставник-генштабист, — но я слышал, что Жукова встречал только его порученец. Именно он и сообщил Жукову о его смещении с поста министра обороны. «Кого назначили?» — спросил Жуков. «Маршала Малиновского», — ответил порученец. «Ну, это еще куда ни шло, — сказал Жуков, — а то я подумал — Фурцеву».

Произносил эту фразу Жуков в действительности или народная молва приписала своему любимцу разлетевшийся по всей стране афоризм? Наверное, можно было бы принять остроумную реакцию Жукова за плод народного творчества, если бы не свидетельство доктора исторических наук А. Пономарева, рассказавшего о разговоре с маршалом И. С. Коневым, который в ту пору был первым заместителем Жукова.

«На другой день прилетает Жуков, еду его встречать, — рассказывал Конев историку. — Подхожу к нему, рядом с ним — жена. До него, видимо, слухи о пленуме уже дошли. Поздоровались, направляюсь к своей машине, а он мне вслед: «Что, уже брезгуешь со мной в одной машине ехать?»

Отвечаю: «Ну что вы, товарищ маршал. Ведь так положено, мы всегда так ездили». Но состояние его понимаю. Преодолев себя, спрашивает: «А кого вместо меня назначают?» — «Говорят, Малиновского». — «Ну, слава Богу, я боялся — Фурцеву».

Сам Жуков, вспоминая возвращение из Югославии, утверждал, что на аэродроме его встречали все замы — главкомы видов вооруженных сил. Если присутствовал Конев, значит, был не один порученец, как настаивают некоторые.

Когда встречавшие обменялись рукопожатием с прибывшим, к нему подошел незаметный человек в штатском. Жуков его знал. Это был Чернуха, работник Общего отдела ЦК. Он всегда присутствовал на заседаниях Президиума и, кажется, отвечал за составление стенограммы.

— Георгий Константинович, — сказал он Жукову. — Вас ждут на Президиуме. Все уже в сборе.

— Прямо сейчас? — удивился Жуков и почувствовал, как напряглись окружавшие его маршалы. — Может, я все-таки заскочу домой, переоденусь?

Маршалы растерянно переглянулись. Что у Жукова на уме? Никому не хотелось брать ответственность на себя. Отпустить домой — значит, упустить. Не отпускать? Все знают крутой нрав министра — сдерет погоны с мясом. Тут же.

Ответственность взял на себя тихий Чернуха:

— Хорошо, Георгий Константинович, переоденьтесь. Только, пожалуйста, не задерживайтесь — Президиум ждет.

У маршалов отлегло на сердце:

— Конечно, Георгий Константинович, переоденьтесь.

Когда спустя час Жуков приехал в Кремль и вошел в зал заседаний Президиума, то увидел за столом не только тех, кому здесь положено было сидеть по рангу, но и всех встречавших его на аэродроме маршалов. Это не сулило ничего хорошего.

Однако начало заседания вроде беды не предвещало. Хрущев, сидевший в председательском кресле, попросил коротко доложить о поездке.

У Жукова словно камень с души свалился. Если бы задумали арестовать, кто стал бы слушать его отчет?

Слушали в полной тишине. Ни одного уточняющего вопроса, ни одного замечания. По всему было видно, что югославские проблемы никого не интересуют, что главное, ради чего собрались, впереди.

Худшие предчувствия сбылись. Без всякого обсуждения Хрущев предложил утвердить отчет, внеся пару формальных поправок.

— За время вашего отсутствия Президиум ЦК провел партполитактив Министерства обороны… Вот оно, главное.

— По этому вопросу доложит товарищ Суслов…

Суслов доложил. Вслед за ним выступили Микоян, Брежнев, другие члены Президиума. Люди разные, а обвинения одни: зазнался, игнорирует Хрущева и Президиум, недооценивает ГлавПУР и военные советы. Свертывает военно-политическую работу в войсках. То есть, говоря современным языком, осуществляет деполитизацию армии.

Итоги короткого обсуждения подвел Хрущев: есть мнение освободить Жукова от поста министра обороны и вместо него назначить маршала Малиновского. А также провести пленум ЦК, на котором рассмотреть деятельность товарища Жукова.

«За» проголосовали все. Единогласно.

Пленум состоялся через день. Тот самый октябрьский (1957 г.) Пленум ЦК КПСС, материалы которого были недоступны в течение нескольких десятилетий даже для исследователей истории партии. Поэтому и обходились общими формулировками: пленум рассмотрел вопросы укрепления партийно-политической работы в армии.

Рассекреченная ныне девяностостраничная стенограмма позволяет наконец составить представление об обвинениях, предъявленных выдающемуся полководцу. Не по слухам и рассказам второстепенных лиц, а по первоисточникам.

Итак, открываем стенограмму. В повестке дня пленума один вопрос: «Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте». Докладчик М. А. Суслов. Что инкриминируется Жукову?

Огульное избиение командных и политических кадров. Любимые слова министра: снять, списать, уволить, выгнать, содрать лампасы, содрать погоны. О политработниках: привыкли болтать, потеряли всякий нюх, как старые коты.

Потеря чувства скромности. «Министр поручил купить и в целях личной рекламы поставить в Музей Советской Армии написанную художником картину, представляющую такой вид: общий фон — горящий Берлин и Бранденбургские ворота, на этом фоне вздыбленный конь топчет знамена побежденных государств, а на коне величественно восседает товарищ Жуков. Картина очень похожа на известную икону «Георгий Победоносец».

Бонапартизм и тенденция к неограниченной власти. «Без ведома ЦК принял решение организовать школу диверсантов в две с половиной тысячи слушателей… Товарищ Жуков не счел нужным информировать ЦК об этой школе. Об ее организации должны были знать только три человека: Жуков, Штеменко и генерал Мамсуров, который был назначен начальником этой школы. Но генерал Мамсуров, как коммунист, счел своим долгом информировать ЦК об этом незаконном действии министра».

Это все из доклада Суслова. Небывалый по сравнению со сталинскими временами случай: после доклада Суслова и содоклада начальника ГлавПУРа Желтова слово предоставляется… Жукову. Вроде бы демократия… Маршал с негодованием отвергает большую часть приписываемых ему прегрешений. Для него главное — конечная цель. Неужели не видно, что армия под его руководством стала сильнее? — обращается к присутствующим оратор.

Он надеется, что сидящие в зале маршалы — главкомы видов войск и командующие округами — как никто другой знают, что такое Жуков для вооруженных сил. Укрепилась дисциплина, организованность, порядок. Резко сократились чрезвычайные происшествия. Ну давайте же смелее к трибуне, дорогие товарищи по оружию, внесите ясность, выручайте своего облыжно обвиненного министра.

На трибуне маршал Бирюзов. «С момента прихода тов. Жукова на пост министра обороны в министерстве создались невыносимые условия… У Жукова был метод — подавлять…» Примеры? Пожалуйста. Министр зарубил подготовленный Генштабом проект наставления по проведению крупных операций. Он заявил, что это несерьезно, что крупному военачальнику, а ими могут быть только единицы, не нужно никакого наставления, так как такой полководец является гениальным, а если это так, то всякие наставления могут ему мешать, вырабатывая у него шаблон.

Маршал Соколовский. «Я присоединяюсь к решению ЦК о снятии тов. Жукова с поста министра обороны, и вся армия поддерживает это решение. Поддерживаю я и те предложения, которые вносились здесь, чтобы исключить Жукова из членов Президиума и членов Центрального Комитета». Оратор произносит невероятные вещи: Жуков прибрал армию к рукам, чтобы через нее воздействовать на руководство партии, чтобы оно все делало по его, Жукова, желанию.

Маршал Тимошенко. У Жукова всегда как бы в крови тенденция к неограниченной власти и чувство личной непогрешимости. Это проявлялось и прежде в должностях командира полка, дивизии, корпуса. Глушил всячески политические организации в армии и во флоте.

Маршалы Конев, Еременко, Чуйков, Захаров, генерал Казаков… Ни одного доброго слова, сплошные обвинения.

Рокоссовский. Жуков проводил неправильную линию, несмотря на то, что еще в 1946 году, когда его снимали с поста главкома сухопутных войск и замминистра Вооруженных сил и отправили в Одессу командовать округом, признался в зазнайстве, тщеславии, честолюбии и дал слово, что исправит эти ошибки. Неужели это говорит Рокоссовский, тот самый Костя, друг? Жуков уговорил Сталина в 1941 году выпустить Костю из тюрьмы и направить в свое распоряжение, где сразу дал ему мехкорпус…

Выступления военачальников потрясли Жукова. Он не верил собственным ушам. А затем наступило новое потрясение, когда Хрущев обратился к приглашенным на пленум командующим округами, армиями, флотами, членам военных советов, не являвшихся членами ЦК:

— Спросим и ваше мнение. Кто за то, чтобы вывести товарища Жукова из состава Президиума ЦК, прошу поднять руки.

Жуков закрыл глаза, чтобы ничего не видеть, хотел зажать уши, чтобы ничего не слышать, но от торжествующего голоса Хрущева некуда было спрятаться:

— Прошу опустить. Кто против? Нет. Кто воздержался? Нет. Принимается единогласно.

Такого позора он не мог перенести. Маршал встал и под молчаливыми взглядами предавших своего полководца маршалов и генералов покинул зал.

От слащавости приторно

О маршале Жукове сказано и написано далеко не все. Всплывают новые подробности, обрастают легендами старые факты. Когда-то на вопрос, что составляет главную гордость его жизни, состарившийся полководец сказал:

— То, что свою родную столицу защищал, а чужую, вражескую, взял!

Недавно вышло новое издание мемуаров генерала Дуайта Эйзенхауэра, командовавшего в годы Второй мировой войны союзными войсками в Европе. Первое издание на русском языке у нас было выпущено Воениздатом еще в 1980 году. Сравнив оба издания, легко заметить, что в первом были значительные купюры в той части книги, где речь шла о встрече двух полководцев летом 1945 года в Москве. Почему были сделаны изъятия, станет ясно по прочтении опущенных в русском переводе 1980 года эпизодов. Вот один из них:

«Маршал был изумлен, когда я сказал ему, что каждая наша дивизия состоит из 17000 человек. Он сказал, что пытался поддержать состав своих дивизий приблизительно на уровне 8000 человек, но во время длительной кампании их численность часто истощалась до 3000–4000.

Но в наибольшей степени объясняющим этот факт для меня стало его описание русского метода наступления через минные поля. Немецкие минные поля, прикрытые оборонительным огнем, являлись боевыми препятствиями, ставшими причиной наших многочисленных потерь и задержек. Всегда было тяжким делом прорываться через них, невзирая даже на то, что наши специалисты изобретали все мыслимые разновидности механических приспособлений для безопасного обезвреживания мин. Маршал Жуков сделал мне сухое изложение своей практики. Оно звучало приблизительно так: “Существует два типа мин — противопехотная мина и противотанковая. Когда мы наталкивались на минное поле, то наша пехота атаковала точно так же, как будто бы его там не было. Потери, которые мы несем от противопехотных мин, мы считаем равными только тем, которые понесли от пулеметного огня и артиллерии, если бы немцы вместо минных полей решили защищать этот участок сильным войсковым соединением. Но атакующая пехота не подрывает мины противотанковые. И после того, как она проникает вглубь минного поля и создает плацдарм, подходят саперы и проделывают проходы, через которые может пройти наша боевая техника''».

Я живо представил себе яркую картину того, что произошло бы с любым американским или британским командующим, если бы он следовал подобной тактике».

Да, принцип «любой ценой» сегодня у нас, поумневших и прозревших, вызывает неприятие. Но этим порочным правилом руководствовался не только один Жуков. Он ведь был сыном своего жестокого времени, безжалостного ко всем: что к рядовому, что к заместителю Верховного Главнокомандующего.

Жуков изображается вторым лицом после Сталина в высшем военном руководстве СССР. Это бесспорное утверждение. Однако заметили ли вы, как порой искусственно разделяют эти две фигуры — Сталина и Жукова? На Сталина сваливают все поражения в войне, а все победы связывают исключительно с именем Жукова. Одного сбросили с пьедестала (в буквальном смысле), а второго возводят (тоже буквально). Не может наш народ обойтись без идолов, без кумиров. Каждый новый правитель копается в прошлом и извлекает из тьмы времен те исторические личности, которые по характеру напоминают его самого. Мягкотелый либерал Горбачев реанимировал Бухарина и Рыкова — таких же безвольных интеллигентов, как он сам. Ельцинская власть, грубая и малоинтеллигентная, произносившая «нептонов» вместо «невтонов», возводила памятники Жукову. Давно уже замечено, что памятники — это прежде всего образ правителя того времени, в какое ставится бронзовая фигура героя прошлого.

— Будучи писарем в штабе армии, — рассказывал один отставник, — оказался свидетелем вот такой сцены. Перед наступлением к нам приехал маршал Жуков. Увидел группу генералов, пальцем поманил одного из них. «Кто такой?» — спрашивает у рослого генерал-майора, командира дивизии, одной из лучших в армии. Тот докладывает: генерал-майор такой-то. «Ты не генерал, а мешок с дерьмом!» — гаркнул на него маршал. Ни за что ни про что оскорбил боевого командира на глазах у всех. Был в плохом настроении, надо было на ком-то сорвать досаду. Сорвал на первом попавшемся…

Один мой знакомый москвич, Денисенко Иван Васильевич, собрал внушительную коллекцию баек и прочих жанров солдатского фольклора о маршале Жукове.

Некий генерал-лейтенант встречает Жукова и бодро докладывает ему об обстановке на своем участке фронта. Маршал слушает. Потом задает пару-тройку вопросов и, раздосадованный, произносит:

Уезжаю к соседям. Прощайте, полковник!

Иван Васильевич уверяет, что слышал эту историю от шести человек, и каждый клялся, что она имела место именно в их армии.

А вот еще байка, на этот раз из послевоенной жизни. Жуков — главком Сухопутными войсками — прибыл в один из округов для инспектирования. Собрал офицерский состав.

— Какие будут претензии, жалобы, просьбы?

— Непорядок, товарищ маршал, — высунулся какой-то полковник. — Всем офицерам выдают плащи бесплатно, а у нас, полковников, вычитают полную стоимость.

— Фамилия! — резко произнес маршал. Полковник назвался. Жуков повернулся к командующему округом:

— Выдать подполковнику плащ бесплатно!

Около десятка человек из разных военных округов уверяли Денисенко в том, что данный случай имел место в их округе, и называли фамилию незадачливого полковника, в мгновение ока ставшего подполковником.

О Жукове сложено много легенд, и порой трудно отличить, реальное это событие или плод устного народного творчества. Отставной полковник Виктор Иванович Филатов, служивший в конце сороковых годов в одном из управлений Министерства обороны, рассказывал, что по их кабинетам гулял тогда такой вот слух. Будто бы во время первой опалы Жукова в 1946 году, когда его снимали с поста главкома Сухопутными войсками и отправляли в Одессу командовать округом, военачальники, завидовавшие его славе, набросились на него на заседании Политбюро с обвинениями в бонапартизме, заявляли, что он стал изображать из себя Наполеона.

— Наполеона? — возмутился Жуков. — Наполеон проиграл войну, а я выиграл!

Эта фраза, по мнению В. И. Филатова, запущенная в оборот высокопоставленными работниками ГлавПУРа, должна была представить Жукова в не выгодном для него свете, подчеркнуть манию величия, отсутствие скромности. А получилось вопреки замыслу: офицеры, собираясь в курилках, восхищались смелостью маршала, его остроумием. Старые наркоматовские работники вспоминают, как один генштабист, готовивший проект приказа Жукова, подписал его так: «Первый заместитель Верховного Главнокомандующего». Надеялся неприкрытой лестью заполучить расположение всемогущего Жукова. Однако маршал рассердился: «Я не первый заместитель товарища Сталина, я — единственный заместитель!»

— Виктор Иванович, — спросил я у Филатова, — годы минули, страсти улеглись. Как вы считаете, правильно снимали Жукова?

— Жуков не годился для командования вооруженными силами в мирное время. Война — вот стихия, для которой он был рожден. В мирное время нужны иные качества — больше дипломатичности, политеса, что ли. А какой из него политик — с двумя классами образования? В том, что он крупный полководец, сомнений нет. А вот политик из него не получился. Проявил близорукость, не помог Молотову и Маленкову тогда, когда те хотели свалить Хрущева, а потом, когда через несколько месяцев Хрущев отправил его в отставку, кусал локти, каялся, что дожил до седых волос, а в людях разбираться не научился. Я неплохо знавал Молотова в его последние годы, так вот, он как-то сказал: у Жукова в политике ничего не вышло, хотя он в нее и рвался, но не для нее, мол, был рожден.

— А вы не можете допустить, что Молотовым двигала обида на Жукова, не поддержавшего старую гвардию в пятьдесят седьмом, отсюда и негативные оценки дипломатических способностей полководца?

Отчего не допускаю? Однако Жуков при всех его полководческих талантах все же не Суворов и не Кутузов. Те были искусными политиками, поднаторевшими в придворных интригах. Вон Ворошилов после неудачи под Ленинградом и на других фронтах не пропал, даже в Председатели Президиума Верховного Совета СССР вылез. А Жуков, Ленинград и всю страну спасавший, пал жертвой кремлевских козней.

Только в феврале 1958 года, спустя четыре месяца после снятия Жукова, Совет Министров СССР принял постановление об его увольнении в отставку и материальном обеспечении. Маршалу предоставлялось право ношения военной формы одежды, устанавливалось денежное содержание в сумме 5500 рублей плюс оклад по воинскому званию и процентная надбавка за выслугу лет. За опальным маршалом сохранялись медицинское обслуживание и лечение, оплата и содержание занимаемой квартиры на равных основаниях с маршалами Советского Союза, состоявшими на службе в кадрах Вооруженных Сил СССР, закреплялась легковая машина для личного пользования и дача за счет Министерства обороны СССР.

С момента смещения с поста министра и до последних дней своей жизни, оборвавшейся в 1974 году в больнице на улице Грановского, Жуков находился под неусыпным оком КГБ. Сняли Хрущева, к власти пришел Брежнев, но опальный маршал по-прежнему был под колпаком спецслужб, не спускавших с него подозрительных глаз. Впрочем, об этом написано вполне достаточно и подробно.

Менее исследована другая тема: за что Хрущев сместил Жукова? В том, что маршал — выдающийся полководец, сомнений не было и тогда. К тому же он дважды спас Никиту Сергеевича лично и, по логике, последний должен быть благодарным ему навсегда. Что же произошло? Какая черная кошка пробежала между ними?

Эти вопросы становятся все более актуальными для историков и широкой общественности. В год 50-летия Победы наконец-то военный гений полководца был оценен по заслугам: в центре Москвы взметнулся памятник и учрежден орден его имени. Пророческими оказались слова маршала, произнесенные в 1957 году по поводу изъятия картины, названной недоброжелателями «Георгием Победоносцем» и их усилиями запрятанной в запасники. «Все равно потомки ее найдут и будут славить», — произнес Жуков, что вызвало на октябрьском Пленуме массовый взрыв негодования, зафиксированный стенограммой.

Существует несколько версий мотивов расправы с Жуковым. Одна из них — маршал намеревался захватить власть. Очень сильно и настойчиво насаждал ее Хрущев. Об этом свидетельствует, в частности, и такой вот фрагмент из его речи на октябрьском Пленуме:

— Относительно школы диверсантов… Об организации этой школы знали только Жуков и Штеменко… Думаю, что не случайно Жуков опять возвратил Штеменко в разведывательное управление. Очевидно, Штеменко нужен был ему для темных дел… Неизвестно, зачем было собирать этих диверсантов без ведома ЦК. Разве это мыслимое дело? И это делает министр обороны с его характером. Ведь у Берии тоже была диверсионная группа, и перед тем, как его арестовали, Берия вызвал группу головорезов, они были в Москве, и если бы не разоблачили его, чьи головы полетели бы…

Претендовал ли Жуков на роль главы государства? По своей популярности он, без сомнения, мог бы посоперничать с самим Сталиным, не говоря уже о Хрущеве. Некоторые исследователи допускают, что именно из этих соображений Сталин и отправил Жукова в 1946 году командовать войсками сначала Одесского, а затем Уральского военных округов — подальше от Москвы, от рычагов власти. Были ли у Хрущева основания опасаться Жукова? Есть сведения, что кое-кто из ближайшего окружения Никиты Сергеевича называл ему прецеденты, которые в то время становились едва ли не тенденцией. Речь шла о том, что многие крупные полководцы Второй мировой войны, имевшие в народе огромную популярность, приходили к управлению государствами. Президентом США стал генерал Дуайт Эйзенхауэр, командовавший объединенными вооруженными силами союзников в Европе. В Югославии к власти пришел национальный герой маршал Иосип Броз Тито. В Албании — маршал Энвер Ходжа. Испанией управлял генералиссимус Франко. Францией — генерал де Голль. Северной Кореей — маршал Ким Ир Сен. Это были громкие имена! Словом, Хрущеву было о чем задуматься.

Однако, кроме как у Хрущева, политические мотивы расправы над Жуковым не встречаются больше ни у кого. Да, военачальники обвиняли полководца в грубости, несдержанности, игнорировании их мнения, но отнюдь не в посягательствах на захват государственной власти. Отсутствуют подобные обвинения не только у военных, но и в выступлениях партийной верхушки, которая не преминула бы об этом сказать.

Вторая версия — мотивы носили чисто психологический, эмоциональный характер. Зависть — она и в Кремле зависть. Тогдашний кремлевский ареопаг почти на сто процентов состоял из лиц, имевших генеральские и маршальские звания. Многие члены Президиума ЦК и руководители Совмина находились на фронтах, принимали участие в осуществлении крупных боевых операций и, естественно, мнили себя выдающимися военными стратегами. Но всем им, безусловно, было далеко до Жукова. В 1946 году они инициировали приказ Сталина об освобождении Жукова от занимаемых постов и высылке его из Москвы. В приказе, рассекреченном только недавно, говорилось о том, что Жуков не имел отношения к планам ликвидации сталинградской, крымской, корсунь-шевченковской групп немецких войск, разгром которых он якобы приписывал себе, и даже взятие Берлина не только его рук дело.

Однако народная любовь рождается не по приказам даже такого министра Вооруженных сил, как Сталин. Несмотря на строгие начальнические циркуляры, народ признавал только одного творца победы, и этим творцом победы был маршал Жуков. Было чему завидовать другим! Потому-то серые малоспособные люди ополчились против военного гения. Благо поводов для неприязни со стороны окружающих он давал предостаточно.

По третьей версии, Жуков относится к той редчайшей категории военачальников, которые появляются в моменты наивысшего напряжения страны и которые созданы лишь для битв и сражений. В мирное время нужны совсем другие министры обороны, не такие, каким был Жуков.

На октябрьском Пленуме Суслов приводил такой пример:

— Группой наших войск в Венгрии командует генерал Казаков. Министр обороны решил без согласия ЦК отозвать и назначить товарища Казакова командующим одним из внутренних округов в СССР. Когда об этом было сообщено товарищу Кадару, то последний просил оставить товарища Казакова в Венгрии. Мы посоветовались в Секретариате ЦК и согласились с этим. Тогда товарищ Жуков предъявил претензию ЦК, заявив: надо считаться с престижем члена Президиума ЦК, раз сказал, что Казакова отзываю. Пленум ЦК вправе спросить товарища Жукова: а не является ли его святой обязанностью прежде всего заботиться о престиже Центрального Комитета партии?!

На фронтах, как известно, заместитель Верховного главнокомандующего своих приказов не отзывал и решений не менял. Увы, мирная жизнь протекает по другим законам. Суровому и категоричному маршалу свои привычки менять не хотелось.

Существует и четвертая версия. Помните, на заседании Президиума ЦК в июне 1957 года, когда группа Маленкова — Молотова потребовала отставки Хрущева, последнего спас Жуков, произнесший знаменитые слова о том, что если будет принято решение о снятии Хрущева, то он, Жуков, обратится к армии.

Эту фразу не забыли. Сам Жуков впоследствии признавался, что очень сожалел об этом своем решительном заявлении в защиту Хрущева, так как оно обернулось через четыре месяца лично против него. Тогда, на заседании Президиума сразу после возвращения из Югославии, Микоян сказал, что ему непонятна и очень волнует та самая злосчастная фраза.

— Как ее понимать? — спросил хитрющий кремлевский лис.

— Да, это было сказано, но я говорил, что обращусь через парторганизации армии к партии, а не к армии.

— Значит, вы сознательно об этом говорили, — загадочно заключил Микоян, — а я-то думал, что вы тогда оговорились.

Хрущев, напрягшись, слушал. Наверное, у них была договоренность, что Микоян задаст этот вопрос, который Хрущеву не давал покоя. А что, если в следующий раз Жуков возьмет сторону какого-либо нового Маленкова?

Не лучше ли не испытывать судьбу и поскорее освободиться от этого слишком строптивого министра обороны?

И последняя, почти невероятная версия. Ее приводит Д. Н. Суханов, бывший помощник Маленкова.

Так вот, Суханов поведал, что аресту Берии предшествовало два заговора. Первый готовил Берия на 26 июня 1953 года, намереваясь в этот день арестовать членов Президиума ЦК в Большом театре. Об этом намерении Берии знали и поддерживали его… Хрущев и Булганин.

Маленков, узнав по своим каналам о готовящейся акции, пригласил к себе Хрущева и Булганина и сообщил им, что ему все известно. Хрущев и Булганин подумали, что из кабинета Маленкова они уже не выйдут. Маленков сказал: они могут искупить свою вину только активным участием в аресте Берии. Оба дали согласие.

Суханов так описывает версию ареста Берии. Она полна потрясающих подробностей, не вписывающихся в известную картину ареста лубянского маршала.

Подняв Берию с кресла и завернув ему руки за спину, Жуков спросил у Маленкова:

— Может быть, арестовать и членов Президиума ЦК, бывших в сговоре с Берией?

Маленков не принял предложения маршала, за что впоследствии сильно поплатился. Ну а Хрущев якобы не мог забыть этой фразы Жукова.

Глава 2.

Первая опала

В то прекрасное июньское утро 1946 года вся Одесса высыпала на Дерибасовскую. Знаменитая улица, по которой должен был проехать маршал Жуков, утопала в живых цветах.

Напрасно восторженные горожане нетерпеливо ожидали появления правительственного кортежа, чтобы приветствовать прославленного полководца. Он проследовал к штабу Одесского военного округа другим, незаметным маршрутом.

На этом настояла Москва. «Никаких торжественных встреч!» — такое строгое предписание получил первый секретарь Одесского обкома партии А. И. Кириченко.

Руководство области терялось в догадках: что бы это значило? А уже к вечеру весь город обсуждал потрясающую новость: Жуков теперь будет жить в Одессе, командовать военным округом.

За что такая немилость?

Инциденты… Инциденты… Кругом одни инциденты

В ночь с 31 мая на 1 июня Жуков спал плохо. Днем ему сообщили, что завтра состоится заседание Высшего военного совета. О повестке не было сказано ни слова, и это не предвещало ничего хорошего. Значит, снова у кого-то полетят головы.

Не исключено, что и его собственная. Мрачные предчувствия усилились после вечернего инцидента, когда на даче появились трое уверенных в себе людей в фуражках с синей окантовкой. Охрана преградила им путь. Услышав перебранку, Жуков, собиравшийся лечь в кровать, как был, в белой нательной рубахе, выглянул из спальни.

— Кто такие?

Старший представился. Им, мол, приказано произвести обыск на этой даче.

— Ордер! — сурово насупил брови Жуков. Ордера у троицы не было. Судя по всему, они понятия не имели, у кого намеревались производить обыск. Им назвали номер дачи в дачном поселке, вот они и пожаловали.

— А ну-ка вон отсюда! Немедленно покиньте помещение!

Вошедшие оторопели. Такого они еще не встречали. Обычно при виде их гэбистских околышей люди сникали.

— Вон! — гремел маршал. — Или перестреляю, как бешеных собак!

Угроза подействовала — наверное, поняли, кто перед ними. Ретировались в смятении.

Остаток ночи провел, обуреваемый тяжкими предчувствиями. Неспроста пожаловали эти архаровцы, неспроста… Наверняка что-то плетется.

В памяти всплыл начальник Смерша Абакумов — правая рука Берии, могущественный генерал с Лубянки, перед которым тряслись все военные. Сводит счеты? Не исключено.

В декабре сорок пятого года Абакумов прибыл в Берлин. Жукова проигнорировал: не представился по случаю прибытия, не доложил о цели приезда. Ладно, мы не гордые, переживем. Формально они были на равных — оба являлись заместителями наркома обороны. Жуков — как главнокомандующий советскими оккупационными войсками в Германии, Абакумов — как начальник Смерша, входившего тогда в систему НКО, хотя и располагавшегося территориально на Лубянке. У обоих был один начальник — нарком обороны товарищ Сталин.

Когда Жукову доложили, что Абакумов пачками арестовывает его генералов и старших офицеров, пришел в ярость:

— Доставить его ко мне!

Ничто так не сбивает спесь с московских паркетных генералов, как томительное ожидание в приемной. Продержав Абакумова в «предбаннике» пару-тройку часов, Жуков наконец велел впустить его в кабинет, и когда тот вошел, с ходу атаковал жесткими вопросами:

— Почему вы не изволили представиться мне как главнокомандующему советскими оккупационными войсками в Германии? Почему без моего ведома как главноначальствующего арестовываете моих подчиненных?

Лубянский генерал, хотя и был не робкого десятка, но струхнул основательно. Жуков не стал выслушивать его маловразумительный ответ о цели приезда и конфиденциальности поручения, властно прервал:

— Слушайте мой приказ. Первое: всех арестованных генералов и офицеров немедленно освободить из-под стражи! Второе: самому в течение двадцати четырех часов убыть туда, откуда прибыли! Приказ ясен?

Абакумов пытался возразить, что он все же как-никак начальник Смерша, замнаркома обороны, и с ним непозволительно разговаривать в подобном тоне, но Жуков, приподнявшись с кресла, угрожающе произнес:

— Если мне доложат, что приказ не выполнен, отправлю в Москву под конвоем!

Абакумов улетел в тот же день. Можно представить, что понарассказывал выдворенный таким необычным путем генерал своему патрону Берии, а может, и самому Сталину.

Выпущенные арестованные вернулись в свои армии и корпуса. Среди них было немало тех, кто накануне приезда Абакумова принимал участие в военно-научной конференции, которую проводил он, Жуков, и выступал на ней с основным докладом. Конференция проходила с 27 ноября по 1 декабря 1945 года в немецком городе Бабельсберге. Кроме командования армий, корпусов и некоторых дивизий советских оккупационных войск в Германии, туда приезжали и приглашенные из Москвы представители Генерального штаба и военных академий.

Да, с этой конференцией неладно получилось. Жуков, лежа в постели с открытыми глазами, досадливо поморщился. Хотел ведь как лучше: обобщить боевой опыт, пока свежи впечатления участников сражений, а недоброжелатели нашептали Сталину черт знает что. Приписывает, мол, Жуков себе все победы. Кремлевские друзья предупредили: Сталин затребовал материалы конференции и тщательно изучает основной доклад. Жуков перечитал его — вроде все нормально, крамолы как будто нет. За исключением, пожалуй, одной фразы, где он, говоря о том, что влияет на успех боя, сражения и операции, произнес: «Я останавливаюсь на этих вопросах потому, что на протяжении всей войны я лично руководствовался ими при подготовке всех операций». Можно понять так, что именно он, Жуков, их готовил. Там, в Германии, в новогоднюю ночь, он обдумал объяснение по поводу стилистической оплошности на случай, если Верховный затронет эту тему. Не затронул… Но по некоторым признакам Жуков понял — злосчастная фраза не осталась незамеченной. Верховный любил повторять, что история — это прежде всего детали. Выуживать и держать их в цепкой памяти он был искусным мастером.

Сон не шел. Маршал ворочался в постели, мысленно перебирая в памяти инциденты последнего времени. В войну были стычки с Верховным, были. Доходило до матерщины. После войны — так, по мелочам. Но чтобы обыск — такого не припомнит. Плохая примета.

Жуков гнал из головы тревожные мысли, но они снова возвращались и упрямо роились в мозгу. Внешне отношение Сталина к нему вроде не изменилось. Тот же уважительный тон, то же вежливое «вы», что и прежде. В самом конце марта, вернувшись с какого-то заседания, узнал, что его искал Сталин и просил перезвонить. Соединили, как всегда, быстро. Верховный расспросил об обстановке. Жуков доложил — кратко и четко. Выслушав, Сталин произнес своим глуховатым голосом:

— Домой не хотите, товарищ Жуков? Как вы считаете, не пора ли вам возвратиться в Москву?

И, не дав собраться с мыслями, продолжил:

— Эйзенхауэр и Монтгомери из Германии отозваны. Настал черед и нам последовать примеру союзников. Готовьтесь.

Через пару-тройку дней позвонил опять:

Какую должность вы хотели бы занять?

Жуков хотел ответить, что его вполне устраивает нынешний пост заместителя наркома обороны, поскольку наркомом является сам Сталин, но Верховный не сделал паузы.

— Поскольку боевых действий больше не предвидится, — продолжал он, — мы приняли решение о реорганизации наркомата обороны, переводе его на мирные рельсы. В связи с этим должность первого заместителя наркома упраздняется. Булганин становится заместителем наркома обороны по общим вопросам. Товарища Василевского мы решили назначить начальником Генерального штаба. Кузнецов становится главнокомандующим Военно-морскими силами. Как вы посмотрите на то, если мы предложим вам должность главнокомандующего Сухопутными войсками?

— Положительно, товарищ Сталин.

— Вот и хорошо. Тогда приступайте к новым обязанностям. Ждем вас в Москве.

Вернувшись из Берлина, Жуков вступил в должность главкома Сухопутных войск. Едва он покинул пределы Германии, как там начались аресты близких к нему генералов и старших офицеров. Среди них было немало и тех, кого арестовывал Абакумов и кого Жуков приказал ему немедленно освободить. За ними снова захлопнулись двери следственных камер.

Волна арестов прокатилась и в Москве. И снова хватали тех, у кого с Жуковым были дружеские отношения. 23 апреля под стражу был взят главком ВВС А. А. Новиков — главный маршал авиации, дважды Герой Советского Союза, два месяца назад избранный депутатом Верховного Совета СССР. Арестованный входил в число близких друзей Жукова, участвовал с ним в нескольких фронтовых операциях.

— Ну, рассказывай, как маршалу Жукову в жилетку плакал, он такая же сволочь, как и ты, — такими словами встретил Новикова замначальника следственной части МГБ Лихачев. — Мы все знаем…

Злополучная папка

Плохо выспавшийся, с глубоко сидевшим чувством тревоги, Жуков приехал на заседание Высшего военного совета.

В «предбаннике» — небольшой комнатенке с одним окном было светло от сияния геройских звезд на кителях и маршальских — на погонах, от бритых голов собравшихся военачальников. Громко здоровались, обменивались крепкими рукопожатиями.

В назначенное время пригласили проследовать в зал заседаний. Расселись по своим местам. Стол секретаря совета занял генерал Штеменко.

Через несколько минут вошли Молотов, Маленков, Каганович и другие члены Политбюро. Молча ожидали Сталина, который задерживался.

Вот и он. Хмурый, в довоенном френче, с папкой под мышкой. Значит, быть грозе. Жуков давно приметил, что Сталин облачается в старый френч, будучи в пресквернейшем настроении.

Вождь неторопливо подошел к столу Штеменко и медленным взором прошелся по лицам маршалов. Жукову показалось, что глаза Сталина задержались на нем на несколько мгновений дольше, чем на соседях.

Все следили за каждым его движением. Он молча положил папку на стол, и с сильным грузинским акцентом, так что фамилия Штеменко прозвучала как «Штименко», произнес:

— Товарищ Штименко, прочитайте, пожалуйста, нам эти документы.

Секретарь совета раскрыл папку.

«Министру Вооруженных Сил СССР И. В. Сталину, — вслух прочел Штеменко, — от бывшего главнокомандующего ВВС, ныне арестованного Новикова. Заявление. Я лично перед вами виновен в преступлениях, которые совершались в Военно-воздушных силах, больше, чем кто-либо другой…»

— Читайте, товарищ Штименко, дальше, — сказал Сталин, когда Штеменко на какое-то мгновение остановился, чтобы перевести дух.

Новиков признавался, что попал в болото преступлений, чересчур много занимался приобретением различного имущества с фронта и устройством своего личного благополучия. У него вскружилась голова, он возомнил себя большим человеком, считал, что известен не только в СССР, но и за его пределами, в разговорах со своей женой Веледеевой называл себя крупной личностью, заявлял, что его знают Черчилль и другие главы западных государств.

Назвав свое поведение подлым, покаявшись во вражеских выпадах против Сталина, Новиков сообщал, что он виновен в еще более важных преступлениях. «Я счел теперь необходимым в своем заявлении на Ваше имя рассказать о своей связи с Жуковым, — читал Штеменко вслух, — взаимоотношениях и политически вредных разговорах с ним, которые мы вели в период войны и до последнего времени… Пора положить конец такому вредному поведению Жукова, ибо если дело так далее пойдет, то это может привести к пагубным последствиям».

Новиков характеризовал Жукова как человека исключительно властолюбивого и самовлюбленного, безмерно любившего славу, почет и угодничество перед ним, не терпящего возражений. Вместо того, чтобы сплачивать командный состав вокруг Верховного Главнокомандующего, он ведет вредную, обособляющую линию, сколачивает людей вокруг себя, приближает их к себе.

«Жуков очень хитро, тонко и в осторожной форме в беседе со мной, — продолжал чтение Штеменко, — а также среди других лиц пытается умалить руководящую роль в войне Верховного главнокомандующего и в то же время не стесняясь выпячивает свою роль в войне как полководца и даже заявляет, что все основные планы военных операций разработаны им. Так, во многих беседах, имевших место на протяжении последних полутора лет, Жуков заявлял мне, что операции по разгрому немцев под Ленинградом, Сталинградом и на Курской дуге разработаны по его идее и им, Жуковым, подготовлены и проведены. То же самое говорил мне Жуков по разгрому немцев под Москвой».

Далее Новиков сообщал, что Жуков высказывал ему обиды: мол, он, являясь представителем Ставки, провел большинство операций, а награды и похвалы получают командующие фронтами. Приказы на проведение тех или иных операций адресуются командующим фронтами, а он, Жуков, остается в тени. Несмотря на блестящий успех операций под Сталинградом, Ленинградом и на Курской дуге, его до сих пор не наградили, в то время как командующие фронтами получили уже по нескольку наград.

В интерпретации Новикова рассказ Жукова о назначении его на должность главкома Сухопутных войск звучал так. Сталин позвонил ему в Берлин и спросил, какое назначение он хотел бы получить. По словам Жукова, он ответил, что хочет пойти главкомом Сухопутных войск. При этом, по мнению Новикова, Жуков руководствовался не государственными интересами, а тем, что, находясь в этой должности, он по существу будет руководить почти всем наркоматом обороны, всегда будет поддерживать связь с войсками и тем самым не потеряет свою известность. Если же пойти заместителем наркома по общим вопросам, то придется отвечать за все, а авторитета в войсках будет меньше.

В конце письма Новиков объяснял, почему Жуков умело привязал его к себе: «Я являюсь сыном полицейского, что всегда довлело надо мной и до 1932 года я все это скрывал от партии и командования». В Жукове он увидел опору, в беседах с ним один на один вел политически вредные разговоры.

Штеменко закончил чтение, огласил дату написания заявления — 30 апреля 1946 года. В зале повисла гнетущая тишина.

Жуткий момент

Существуют три версии того, что произошло дальше. Точнее, в заключительной части заседания Высшего военного совета, поскольку в описании обсуждения заявления Новикова особых разночтений нет.

После нескольких минут тягостного молчания Сталин предложил сидящим в зале высказаться по поводу услышанного. Первыми выступили члены Политбюро. Маленков не сомневался в виновности Жукова. Дважды поднимался Молотов, и оба раза приводил факты, свидетельствующие о бонапартистских замашках Жукова.

Многое зависело от позиции военных. Что они скажут? В 1937-м на таком же заседании Главный военный совет единогласно сдал Тухачевского, Уборевича, Якира и других военачальников. А через год на скамью подсудимых сели требовавшие им смертной казни Блюхер, Егоров, Дыбенко, Алкснис.

— Ну, думаю, пан или пропал! — рассказывал в 1965 году заместителю директора института истории партии при МГК и МК КПСС А. Пономареву Маршал Советского Союза И. Конев. — Сегодня — его, завтра — меня. Если не защитим Жукова, опять начнется 37-й год. К тому же за годы войны посмелее стали. «Разрешите…» — обращаюсь к Сталину. — «Давай», — говорит он. Говорю:

«Да, Жуков человек тяжелый, грубый, плохо воспитанный. С ним не только работать, но и общаться тяжело. Но я категорически возражаю, товарищ Сталин, против того, что ему не дороги Родина, партия, что он неуважительно относится лично к вам. Это неверно. Я видел его в деле. На Курской дуге он вместе со мной буквально на животе ползал в 300–400 метрах от фашистских позиций, лично проводил рекогносцировку. Он — маршал, ваш первый заместитель — не имел права так рисковать жизнью, выполнять функции обыкновенного офицера. Человек, которому не дороги Родина и партия, никогда бы на это не пошел».

По словам Конева, Сталин его перебил. «А вы знаете, что он пытался присвоить себе заслуги в осуществлении Корсунь-Шевченковской операции?» — «Ну, это мелочи, товарищ Сталин, историю ведь не обманешь».

Конев рассказал, что тогда его поддержали другие маршалы:

— Помню, что выступали Рокоссовский, Василевский, Рыбалко. Единственно, кто пытался нажить себе политический капитал на критике Жукова, — генерал Ф. И. Голиков. Мол, он его зажимал, придирался, освободил от командования Воронежским фронтом и т. д.

Пономарев приводит фразу, произнесенную Коневым в 1965 году: «Вот Георгий обижается на меня, а неизвестно, чем бы для него все это кончилось, не получи он тогда от своих товарищей поддержки».

Конев имел в виду опубликованную за его подписью статью в «Правде» по итогам октябрьского (1957 г.) Пленума ЦК КПСС, на котором Хрущев снимал Жукова с поста министра обороны. В статье Конев утверждал: нелепо говорить о какой-то особой роли Жукова в Великой Отечественной войне, возлагал на него значительную долю ответственности за неудачи 1941 года, пытался доказать, что план Сталинградской операции принадлежал не Жукову и Василевскому, а Хрущеву и Еременко.

Статья сильно обидела Жукова, и он в который раз подивился человеческой неблагодарности: в начале войны он спас Конева, которому угрожала судьба расстрелянного командующего Западным фронтом генерала армии Павлова. А Конев отплатил ему разносным пасквилем в газете и разгромным выступлением на пленуме в октябре 1957 года. На том пленуме, кстати, «отличились» многие маршалы, даже Рокоссовский вылил на него не один ушат грязи.

Но тогда, в июне 1946-го, военачальники не сдали Жукова. Наверное, и в самом деле за годы войны посмелее стали. Безусловно, критика в выступлениях Конева, Василевского, Рокоссовского, Соколовского и других маршалов присутствовала, говорили они о недостатках и ошибках Жукова немало, но напрочь отметали даже саму возможность его заговорщической деятельности.

По свидетельству участников заседания, Сталин никого не перебивал, каждому давал высказаться. Похоже, он сам колебался с принятием решения, а мнение военных для него было важно. Последним выступил начальник Генштаба Соколовский, который тоже дал Жукову в целом положительную оценку, хотя и отметил его необычайное тщеславие и властолюбие.

На этом совпадения в описании происходившего на заседании Высшего военного совета заканчиваются. Дальше начинаются расхождения.

В книге «Маршал Жуков: полководец и человек», изданной в 1988 году, приводится заключительная сцена заседания, изложенная самим Жуковым в беседе с полковником Светлишиным из «Военно-исторического журнала». Беседа происходила в 1965 году.

После того как Сталин, выслушав всех желающих, предложил прекратить обсуждение этого вопроса, он подошел к Жукову и спросил:

А что вы, товарищ Жуков, можете нам сказать?

По словам маршала, он посмотрел удивленно и твердым голосом ответил:

— Мне, товарищ Сталин, не в чем оправдываться, я всегда честно служил партии и нашей Родине. Ни к какому заговору не причастен. Очень прошу вас разобраться в том, при каких обстоятельствах были получены показания на меня…

Сталин спокойно выслушал, внимательно посмотрел Жукову в глаза и затем сказал:

— А все-таки вам, товарищ Жуков, придется на некоторое время покинуть Москву.

Жуков ответил, что готов выполнить свой солдатский долг там, где прикажут партия и правительство.

По-иному излагал заключительную сцену заседания маршал Конев. В его интерпретации историку А. Пономареву это выглядит так.

— А что будем с ним делать? — спросил Сталин, кивнув в сторону Жукова.

Конев, по его словам, почувствовал, что нужно ковать железо, пока оно горячо, осмелел и говорит:

— Это ваше право, товарищ Сталин, в крайнем случае можно понизить в должности.

Сталин походил по кабинету, затем подошел к Жукову. Тот поднялся, стоит бледный — жуткий момент. Вытянув руки и поводя пальцем у самого лица Жукова (это обычно бывало в моменты сильнейшего раздражения), Сталин зло произнес:

— Все великие русские полководцы — Суворов, Кутузов, даже Скобелев — были скромны. Вам же этого качества не хватает. Ишь ты. Наполеон какой нашелся, один войну выиграл!

Помолчал и бросил последнюю фразу:

— Послать командующим Одесским округом!

Конев затруднился ответить: экспромт это был, или решил он вопрос о Жукове еще раньше.

Есть и третья версия. По рассказам главного маршала авиации А. Е. Голованова, которые обнародовал накануне 50-летия Победы поэт Феликс Чуев, Жуков, почувствовав на заседании Высшего военного совета негативное отношение к себе многих военачальников, сам попросился в отставку с поста главкома Сухопутными силами.

Косвенные свидетельства того, что и такое могло быть, находим в выступлении Рокоссовского на октябрьском Пленуме 1957 года. Вспоминая разбор дела Жукова при жизни Сталина, Рокоссовский сказал:

— Он тогда прямо признал, что да, действительно, за ним были такие ошибки. Он, мол, зазнался, у него известная доля тщеславия и честолюбия, и дал слово, что исправит эти ошибки на другом месте работы…

Отсутствие достоверной информации всегда порождает много домыслов, предположений, инсинуаций. Обстоятельства смещения Жукова и высылки его из Москвы никогда не комментировались на официальном уровне. И по сей день гуляют самые невообразимые слухи по этому поводу. А поскольку масштаб личности Жукова многомерен и неординарен, то каждое политическое движение использует его имя в своих целях. При этом зигзагам судьбы полководца дают самую необычную, а порой и взаимоисключающую трактовку.

В период особо жесткой критики культа личности Сталина — при раннем Хрущеве и позднем Горбачеве — Жукова изображали жертвой кровожадного кремлевского дракона. Из свидетельств живших тогда участников заседания Высшего военного совета брались лишь те аргументы, которые подтверждали именно эту версию. Инициатором расправы над Жуковым однозначно называли Сталина.

Мотивы лежали на поверхности — зависть к полководцу Победы, подозрительность относительно его замыслов, беспокойство из-за его растущей популярности в армии и народе. По всей прессе прокатился вал публикаций, вскрывающих подоплеку того, почему Сталин сам не поехал в Берлин принимать капитуляцию, а поручил подписать исторический акт Жукову, почему Жуков, а не генералиссимус, выехал из ворот Кремля на белом коне для принятия парада Победы… Перечень этих «почему» можно продолжать бесконечно, и на все даются вполне исчерпывающие ответы.

Сталин удалил Жукова из Москвы в 1946 году и продержал его вдали от столицы до самой своей смерти в силу своей преступной натуры, злобной и ненавидящей все истинно талантливое. Для него высшим наслаждением было сломить сильного соперника, принизить его, подмять своей властью и насладиться победой — такова точка зрения тех, кто считает Жукова жертвой сталинского произвола.

Есть и другое, прямо противоположное мнение. Оно окрепло при Брежневе и, похоже, имеет немало сторонников сегодня. Суть его в том, что Жуков был любимцем Сталина. Кому он поручил принимать капитуляцию? Жукову. Кто принимал парад Победы? Жуков. Кому вручил два ордена «Победы»? Жукову. Кого, единственного из своих маршалов, удостоил трех Золотых Звезд Героя? Жукова. Кто был единственным заместителем Верховного главнокомандующего? Жуков.

Если Сталин так его вознес и выделил, то чем тогда объяснить высылку из Москвы? Любовь к полководцу, отвечают, как ни парадоксально, приверженцы этой версии. Аргументы? У каждого народа должен быть образ непобедимого полководца. Плох тот глава государства, который не лепит такой образ. Это понимал и Гитлер. Когда его любимого Роммеля, не знавшего поражений, англичане начали теснить в Северной Африке, Гитлер отозвал его оттуда. Фюрер исходил из того, что Роммель не изменит там ход боевых действий в свою пользу, а у нации должен быть образ полководца, не проигравшего ни одной битвы. Так поступали многие европейские монархи в прошлом, не были исключением и русские цари.

Сталин тоже отозвал Жукова из-под Ленинграда, когда не получилось полного снятия кольца блокады. Обстоятельства оказались сильнее Жукова, и Сталин понимал, что полководца нельзя подставлять, он не должен иметь поражений.

С этим, наверное, можно согласиться, но ведь приведенные аргументы относятся к военному периоду. А тогда, как известно, шел 1946 год. Из какого сражения, крайне опасного для Жукова, выводил его Сталин, заботясь о репутации непобедимого полководца?

У сторонников этой версии есть ответ: после окончания большой войны началась малая — между маршалами. О ней мало кто знает. Высшие военачальники схватились между собой, деля славу после 1945-го. Каждый претендовал на свою особую роль в достижении Победы, каждому казалось, что именно его войска находились на направлении главного удара. Жуков как заместитель Верховного главнокомандующего обладавший наибольшей полнотой информации о рождении того или иного стратегического замысла, снисходительно, с высоты своего знания предмета споров, наблюдал за тщеславными потугами маршалитета. Нередко со свойственной ему резкостью обрывал спорщиков, рассказывая, как было на самом деле. Выходило так, что все начиналось с его приезда на фронты. Военачальники зашептались, зашушукались: Георгий связывает все победы исключительно со своим именем, никого ни в грош не ставит.

Маршальские размолвки и обиды, копившиеся со времен войны, выплеснулись наружу. В интриги втянули и Сталина, умело сыграв на его подозрительности. Мол, Жуков в разговорах с подчиненными приписывает себе разработку и проведение всех основных операций войны, даже тех, к которым не имел отношения. В его интерпретации истории не нашлось места даже для него, Сталина. Но вождь якобы не поверил дворцовым интригам. Однако, понимая, что уязвленный маршалитет не успокоится, пока не съест Жукова, принял решение о его временном переводе из Москвы, чтобы таким образом уберечь от расправы делящих славу военачальников, которым он — кость в горле.

Истина отдаляется

Сторонники первой версии считают, что поводом для расправы Сталина над Жуковым в 1946 году стали выбитые на него следователями показания арестованного главного маршала авиации Новикова. Много написано в целом об этом деле и о том, как, в частности, добывались признания главкома ВВС. Коротко о сути «авиационного» дела. Новикова, а также незадолго до него арестованного министра авиационной промышленности Шахурина, группу генералов ВВС и работников ЦК ВКП(б), обвинили в том, что авиапромышленность выпускала партии недоброкачественных самолетов, а руководство ВВС принимало их, что приводило к авариям и даже гибели летного состава.

Существует легенда, что арест и последующее осуждение руководства авиапромышленности и ВВС произведено по указанию Сталина под влиянием его сына Василия, который, будучи генералом авиации, рассказал отцу о большом числе аварий по техническим причинам. Будто бы между Василием Сталиным и Новиковым пробежала черная кошка, возникла напряженность, вызванная нежеланием Новикова представлять Василия, как того требовал отец, к генеральскому званию. Мол, молод и слабо подготовлен.

Документального подтверждения этим слухам нет. Зато есть заключение государственной комиссии, членами которой были видные авиаторы маршалы К. А. Вершинин, А. Е. Голованов, С. И. Руденко, В. А. Судец и другие, которые подтвердили: да, имели место неправильная техническая политика, поспешность в приемке самолетов, что приводило к многим авариям. Заметим, госкомиссия приступила к работе за месяц до ареста главкома Новикова. А участие в ней отменных воздушных асов, сослуживцев главкома, исключало некомпетентность или предвзятость. Другое дело, что заводские недостатки, присущие производству в военное время, когда ГКО требовал как можно больше самолетов для фронта, возвели в степень вредительства.

В массовом сознании укоренилось, что Новиков был освобожден из заключения только в хрущевские времена, после смерти Сталина. Однако документы свидетельствуют: Новиков, отсидев по решению суда шестилетний срок, был выпущен на свободу 14 февраля 1952 года, т. е. при жизни Сталина.

Полностью реабилитированный в мае 1953 года, восстановленный в маршальском звании и в прежних наградах, Новиков в декабре 1954 года, выступая по делу Абакумова, рассказал, как следователи вынудили его подписать заявление на Жукова. Бесконечные допросы, доведение до отчаяния несправедливостью обвинения, моральная надломленность — и Новиков подписал напечатанный на машинке текст.

До последнего времени никто не имел доступа к этому документу, сыгравшему, по общему мнению, роковую роль в жизни Жукова. Никогда не видел его и сам маршал. Только слышал то, что зачитывал Штеменко на Высшем военном совете. Считалось — у Новикова выбили такие показания, что сомнений в заговорщической деятельности Жукова не осталось.

И вот теперь злосчастное заявление Новикова (кстати, в архиве Сталина сохранился и его рукописный вариант, исполненный Новиковым лично чернилами) рассекречено. Там немало неприятного для Жукова, но прямых обвинений в организации заговора против Сталина не найти даже при очень сильном желании.

Стало быть, Жуков не жертва Сталина? Неужели любимец, как считают оппоненты?

И снова документы не позволяют безоговорочно принять и эту точку зрения.

Рассекречен документ, с которого за полвека только четыре раза снимали копии и лишь в одном случае не сделали запись — для кого. «Снята копия в одном экземпляре для тов. Абакумова 19.6.46 г.», «Отпечатана копия в одном экземпляре для тов. Ворошилова 15.6.», «Снималась копия в одном экземпляре 10.6.46». «2.2.47 г. для генерала армии Булганина, печатал генерал-лейтенант Ломов».

Что же это за секретная бумага государственной важности, копию с которой делают генерал-лейтенанты, собственноручно печатая на машинке?

Это приказ министра Вооруженных сил СССР генералиссимуса Советского Союза Сталина от 19 июня 1946 года, подписанный им лично. В приказе изложены обстоятельства, послужившие основанием для освобождения Жукова от занимаемых им постов и назначения его командующим войсками Одесского военного округа. Определен круг должностных лиц, кому следует объявить секретный приказ. Это главнокомандующие, члены военных советов и начальники штабов групп войск, командующие, члены военных советов и начальники штабов военных округов и флотов.

Объем документа довольно солиден, поэтому ограничимся основными положениями.

Маршал Жуков, несмотря на созданное ему правительством и Верховным главнокомандованием высокое положение, считал себя обиженным, выражал недовольство решениями правительства и враждебно отзывался о нем среди подчиненных лиц. Утеряв высокую скромность и будучи увлечен чувством личной амбиции, считал, что его заслуги недостаточно оценены, приписывал при этом себе в разговорах с подчиненными разработку и проведение всех основных операций Великой Отечественной войны, включая и те операции, к которым он не имел никакого отношения.

Среди этих операций называются Сталинградская — она была выработана и началась зимой 1942 года, когда Жуков находился на другом фронте вдали от Сталинграда, Корсунь-Шевченковская — спланированная и проведенная маршалом Коневым, Крымская, а также Берлинская, в которой без удара с юга войск маршала Конева и удара с севера маршала Рокоссовского Берлин не был бы окружен и взят в тот срок, в который он был взят.

Будучи назначенным главнокомандующим Сухопутными войсками, маршал Жуков продолжал высказывать свое несогласие с решением правительства в кругу близких ему людей, а некоторые мероприятия правительства, направленные на укрепление безопасности сухопутных войск, расценивал не с точки зрения интересов обороны Родины, а как мероприятия, направленные на ущемление его, Жукова, личности.

А вот и строки, послужившие почвой для легенды о том, что Жуков сам попросился в отставку с поста главкома и замминистра Вооруженных сил: «Под конец маршал Жуков заявил на заседании Высшего военного совета, что он действительно допустил серьезные ошибки, что у него появилось зазнайство, что он, конечно, не может оставаться на посту главкома Сухопутными войсками и что он постарается ликвидировать свои ошибки на другом месте работы».

Даже если допустить, что Сталин разыграл эту сцену, чтобы создать видимость своего раздражения по отношению к Жукову, что действительно в мягкой форме сказал о необходимости на некоторое время покинуть Москву, то дальнейшие действия не вписываются ни в какую логику. С момента отъезда Жукова в Одессу пресса забыла о нем, а к очередным годовщинам взятия Берлина «Правда» даже не упомянула его имени. Впрочем, со страниц газет исчезли также и имена других знаменитых полководцев — Рокоссовского, Конева, Толбухина, Воронова, Малиновского. Сталин цыкнул на всех, велев прекратить междоусобицы, дележку военной славы.

С другой стороны, если Сталин исходил из того, что непобедимого полководца нельзя подставлять, и перевод в Одессу был не более чем тактическим ходом, то почему в следующем — 1947 году — Жукова вывели из состава ЦК ВКП(б)? Выводили на пленуме, специально вызвав из Одессы.

Персональное дело члена ЦК Жукова шло восьмым по списку. Семеро исключенных уже покинули зал. Назвали фамилию Жукова, зачитали перечень его прегрешений — все те же, что и на Высшем военном совете. От предложенного ему слова маршал отказался. Проголосовали — как всегда — единогласно. Как только руки голосовавших опустились, Жуков поднялся со своего места и, как он сам рассказывал, строевым шагом вышел из зала Большого Кремлевского дворца, где проходил пленум.

Снятие опалы с Жукова связывают с хрущевскими временами, когда маршала вызвали в Москву и назначили заместителем министра обороны. Это не совсем так, примирение началось гораздо раньше: в 1952 году Сталин дал указание, чтобы Жукова избрали делегатом XIX съезда партии, на котором в списке кандидатов в члены ЦК тот услышал и свою фамилию. Позднее Жуков рассказывал, что Сталин хотел назначить его министром обороны, да не успел — смерть помешала.

Таинственный узник

— Мы победили потому, что нас вел от победы к победе наш великий вождь и гениальный полководец Маршал Советского Союза Сталин! — произнес Жуков на параде Победы 24 июня 1945 года.

— Наконец-то эту рябую б… вывели на чистую воду! — сказал он в перерыве после доклада Хрущева на XX съезде, что подтверждал в свое время писателю, бывшему военному разведчику Герою Советского Союза В. Карпову слышавший эти слова бывший командующий Туркестанским военным округом генерал армии Н. Г. Ляшенко.

Увы, отзывы Жукова о его взаимоотношениях со Сталиным разные, в зависимости от того, кто сидел в данный момент на кремлевском троне. При шумном антисталинисте Хрущеве маршал объяснял высылку из Москвы завистью Сталина к своей славе. При тихом сталинисте Брежневе, чутко улавливая новые веяния, осторожничал:

— Сталин меня снимал, понижал, но не унижал. Попробуй меня кто-нибудь обидь — Сталин за меня голову оторвал бы…

По неопубликованным при жизни Жукова, но сохранившимся до наших дней его записям, маршал считал, что дело против него раскручивали Абакумов и Берия. Однако Сталин не дал санкции на арест, поскольку не верил, что Жуков пытался организовать военный заговор:

— Он человек прямолинейный, резкий и может в глаза любому сказать неприятность, но против ЦК он не пойдет.

И далее: «А когда арестовали самого Абакумова, то выяснилось, что он умышленно затеял всю эту историю, так же, как он творил в 1937–1939 годы. Абакумова расстреляли, а меня вновь на XIX съезде партии Сталин лично рекомендовал ввести в состав ЦК КПСС. За все это неблагоприятное время Сталин нигде не сказал про меня ни одного плохого слова. И я был, конечно, благодарен ему за такую объективность».

Концы, похоже, сходятся. Действительно, Сталин сделал первый шаг к примирению с Жуковым после ареста министра государственной безопасности Абакумова в 1951 году. Видно, недавний хозяин Лубянки поведал на допросах нечто такое, в результате чего Сталин пересмотрел свое отношение к Жукову и дал указание вернуть его к активной общественно-политической жизни.

Что имел в виду Жуков, говоря об умышленно затеянной Абакумовым всей этой истории? Какие подробности открылись следователям и через них Сталину от секретного узника за номером 15, содержавшегося в Бутырке закованным в наручники, которые снимались только во время приема пищи, в дневное время с руками за спину, а в ночное на животе? О подлинных причинах попытки скомпрометировать Жукова? О том, что побудительным мотивом расправиться со строптивым маршалом послужила личная месть за давнишний инцидент в Берлине, когда его, основателя и начальника Смерша, Жуков выставил из Германии в течение 24 часов?

О правдоподобности такого предположения говорит и тот факт, что Абакумов активно участвовал в политических интригах среди высших кругов власти, знал сильные и слабые стороны тогдашнего кремлевского истеблишмента. В декабре 1954 года, уже при Хрущеве, его расстреляли — оставлять в живых было опасно и для стороны, победившей в схватке с Берией.

Знающие люди, работавшие в то время в Смерше, рассказывали, что аресты, проведенные их шефом в Берлине в декабре 1945 года, касались исключительно тех лиц, которые были замешаны в казнокрадстве и присвоении трофейного имущества. Явление, по их словам, было весьма распространенное: генералы, мол, отправляли домой награбленное самолетами и эшелонами. Зная крутой нрав Жукова, заинтересованные лица представили дело совсем в ином свете, обвиняя Смерш в самоуправстве и игнорировании главнокомандующего.

Расчет был точный: взбешенный Жуков выдворил Абакумова из Берлина, приказав выпустить арестованных. Ну а потом Абакумов стал министром госбезопасности.

Жуков был великим полководцем, но по части придворного политеса выглядел новобранцем.

Глава 3.

Чемодан с драгоценностями

Четвертого февраля 1948 года министр Вооруженных сил СССР Булганин подписал приказ об освобождении маршала Жукова с поста командующего войсками Одесского военного округа. Опальному полководцу предписывалось прибыть в город Свердловск и вступить в командование Уральским военным округом. Никаких разъяснений о мотивах перемещения лично Жукову сделано не было.

Высылка за Большой Каменный пояс была столь же громкой, как и первая опала в 1946 году, закончившаяся удалением маршала из Москвы в Одессу. Как и в первом случае, здесь тоже немало легенд, слухов, наслоений.

Офицерам раздать оружие!

О причинах перевода Жукова из веселой и солнечной Одессы в мрачный и неуютный Свердловск вы не найдете ни в одной публикации, посвященной жизни маршала. Хотя их, и особенно в год 50-летия Великой Победы и 100-летия со дня рождения полководца, напечатано немалое количество. Я уже не говорю ни о застойных, ни даже о перестроечных годах. В те времена свердловский период опалы Жукова обозначался через запятую. Специальным исследованием никто не занимался.

Что же произошло в действительности?

Собранная мозаика сведений получилась довольно многокрасочной. От утверждения о том, что Жуков все-таки вынашивал план заговора против Сталина, до его несносного характера, который и послужил основным поводом для слезного обращения одесских властей в Москву с просьбой убрать из их города этого новоявленного диктатора. Сторонники версии личной неприязни Сталина к полководцу, вызванной завистью к его военной славе, утверждают: генералиссимус опасался держать Жукова вблизи границы, неровен час — ускользнет за бугор. В этом случае идеальным представлялся какой-либо внутренний военный округ. Остановились на Уральском.

Сразу оговорюсь: последняя версия самая уязвимая, поскольку никаких документальных подтверждений ее существования найти не удалось. Есть лишь косвенное свидетельство, будто бы министр Вооруженных сил Булганин, вернувшись из Одессы, куда выезжал с проверкой, во время доклада Сталину то ли в шутку, то ли с намеком обронил: граница с Турцией рядом, а от этого гордеца Жукова всего можно ожидать. Так было или нет, сегодня сказать трудно, да, пожалуй, уже и невозможно — из-за давности лет. Кстати, серьезные исследователи считают эту версию выдумкой досужих газетчиков. Жуков, убегающий в Турцию, — это из области больного воображения.

Самое удивительное, что по-прежнему существует весьма стойкое убеждение в причастности Жукова к созревавшему в среде военных заговору против Сталина. Эту точку зрения разделяет довольно большой слой из числа бывших работников МГБ. Основание: полученные из Одессы шифровки о том, что Жуков вооружает офицеров. Командующий округом якобы подписал указ о выдаче большому числу людей табельного оружия с правом его ношения и во внеслужебное время.

По рассказам ветеранов Лубянки, ряд этих офицеров был арестован контрразведкой. Нити из штаба Одесского округа потянулись в другие города — туда, где на малозаметных должностях прозябали опальные генералы, пониженные Сталиным в званиях и снятые с высоких постов за присвоение трофейного имущества в Германии. Обиженные генералиссимусом искали авторитетную фигуру, вокруг которой можно было бы сплотиться. Их взоры обращались к Жукову, тоже обиженному Сталиным.

— Абакумов под руководством Берии подготовил целое дело о военном заговоре, — рассказывал автору этой книги высокопоставленный в прошлом генерал с Лубянки. — После ареста ряда офицеров округа, которым командовал Жуков, встал вопрос об аресте самого командующего. Однако Сталин выслушал предложение Берии и сказал: «Нет, Жукова арестовать не дам. Не верю во все это. Я его хорошо знаю. Я его за четыре года войны узнал лучше, чем самого себя».

И снова никаких документальных подтверждений. Только слова, ссылки на неких знакомых, которые слышали об этом от своих знакомых. И убедительная просьба не включать диктофон.

Хотя — стоп! Не отсюда ли сигналы в Кремль и на Лубянку, не отсюда ли слухи о том, что маршал вооружает офицеров? Он действительно издал приказ о выдаче оружия и разрешил круглосуточное его ношение. Но вовсе не потому, что готовил свержение Сталина, а совсем по иным причинам.

В сорок шестом Одесса кишела бандитами и ворьем. Они наводили страх на мирных жителей. Раздевали прямо на улицах. Чуть что — финкой в бок. Нападениям подвергались и военнослужащие.

Чтобы обезопасить их жизнь, Жуков приказал выдать личное оружие. Бдительная агентура, денно и нощно следившая за маршалом, тут же сообщила в Москву: Жуков вооружает офицеров.

Столичные чины, к которым стекалась эта информация, преподносили ее наверх в той интерпретации, в какой ее хотели услышать недоброжелатели Жукова из числа ближайшего сталинского окружения. Счастье маршала, что Сталин не поверил этим наветам.

Гром грянул совсем с другой стороны, не с высоченного кремлевского олимпа, а со здания несколько пониже, но тоже властного, хотя и местного значения.

История с раздачей военнослужащим оружия, о чем распорядился командующий округом Жуков, имела неожиданное продолжение.

Приказ был отдан исключительно с целью обезопасить жизни офицеров, которые становились жертвами грабежей, а при сопротивлении дело доходило до тяжелых увечий и даже убийств. Жуков чернел лицом, когда ему докладывали об очередном ЧП. Люди прошли войну, вернулись живыми и невредимыми из величайших в мире сражений, чтобы погибнуть на темной одесской улице от бандитского ножа? — выговаривал он в трубку начальнику милиции.

Увы, справиться с преступным миром у городских стражей порядка силенок явно не хватало. Убедившись в этом, Жуков подписал приказ о выдаче офицерам на руки табельного оружия — для самообороны.

Однако это новшество не охладило пыл уголовников. Нападения на военных даже участились — по мнению руководства милиции, в целях завладения оружием. Выслеживали и нападали на одиночек-офицеров втроем-вчетвером. Отобранное оружие пополняло арсеналы бандитских шаек.

Городские власти не преминули использовать нарекания милиции против строптивого командующего. Тем более что у горкома и обкома партии были свои счеты с Жуковым.

Начало конфликта относится к первым месяцам пребывания Жукова в Одессе. Он объездил все военные городки, лично ознакомился с условиями боевой учебы и быта офицеров и солдат. Проблемой номер один было жилье для командиров. Его катастрофически не хватало. Бессемейные жили в казармах с солдатами. Семейные ютились в палатках.

Грипповали взрослые, не вылезали из лазаретов дети. От сырости и простуд то в одном гарнизоне, то в другом вспыхивали очаги туберкулеза. Некоторых военнослужащих приходилось комиссовать по болезни. Иногда без выслуги лет, что сказывалось на размере пенсии.

Жуков едва сдерживался, видя такое безобразие. Провел специальное заседание военного совета округа — как решить жилищную проблему? Большие надежды возлагал на помощь местных властей, поскольку военное ведомство жилых домов для офицеров отпускало крайне мало. Что же касается Одесского округа, то выделяемая ему и без того скудная смета расходов урезалась в пользу других округов, поскольку пройдохи финансисты и интенданты знали, что им за это ничего не будет, что Жуков уже не пользуется прежним влиянием в Кремле.

Местные власти в военном совете округа представлял первый секретарь обкома партии Алексей Илларионович Кириченко. Будучи по должности членом военного совета, он прибыл на заседание, хорошо и складно говорил о святом долге помочь военным в решении жилищной проблемы, но никаких конкретных предложений не внес. Строительство новых домов потребует немало расходов, а городская и областная сметы по этим статьям давно исчерпаны. Залезать в другие — суши сухари и жди «воронка».

— Как? — изумился Жуков. — В городе нет резервного фонда?

— Ни одного метра, — не моргнул глазом секретарь обкома.

Он и в мыслях не допускал, что его словам не поверят. Партийный наместник Сталина в Одессе, Кириченко олицетворял там всю полноту власти. Его мнение — истина в последней инстанции, его решение — закон. Правда, еще недавно Жуков был на такой немыслимой верхотуре, что дух захватывало, и вряд ли знал о существовании какого-то Кириченко, но теперь роли поменялись. К тому же Кириченко был единственным во всей Одессе человеком, который знал истинную причину смещения Жукова со всех его постов в Москве и высылке из столицы. Одесский партийный вождь присутствовал на том пленуме ЦК, на котором маршала топтали все, кому не лень. И потому Кириченко явно переоценил свое положение, полагая, что опальный маршал будет вести себя в ссылке тише воды, ниже травы.

Не таков Жуков. Для него по-прежнему не существовало никаких авторитетов.

Можно представить гнев и возмущение сталинского партийного наместника в Одессе, когда ему доложили, что какие-то военные ходят по городу и выявляют незанятые квартиры и излишки жилой площади. Кириченко связался с Жуковым:

— Кто дал им право?

— Я, — ответил маршал. — Они действуют по моему приказу.

— Но ведь это вопиющее самоуправство! — запротестовал секретарь обкома.

— Никакого самоуправства, — отрезал маршал. — Они являются членами комиссии по выявлению излишек жилплощади. Между прочим, в комиссии есть и депутаты горсовета. Насколько мне известно, они имеют право проверять.

Комиссия обнаружила немало пустовавших квартир, предназначенных для номенклатурных работников. Резерв обкома, горкома, областного и городского исполкомов, крупных предприятий составлял не одну тысячу квадратных метров. Подсчитали число квартир, в которых проживали одинокие старушки. Почему бы не определить к ним постояльцев-офицеров? Пусть хозяева не боятся потерять жилплощадь — офицеры поселятся временно, без прописки. На кого-то уговоры потесниться действовали, кто-то сразу побежал жаловаться в обком.

Недовольных встречали с распростертыми объятиями. Наверное, это был первый случай в чиновничьей практике, когда жалобщикам откровенно радовались. Их долго и участливо расспрашивали, терпеливо протоколировали претензии, ненавязчиво, но настойчиво выуживали детали, которые можно было бы интерпретировать как произвол.

Получив обобщенную справку о характере жалоб обиженных, на которых и вправду в ряде случаев военные слишком сильно нажимали, заставляя взять на постой офицерские семьи, первый секретарь обкома позвонил в Москву: мол, командующий округом попирает советские законы, рвется к власти, игнорирует местное руководство. О звонке Кириченко в ЦК стало известно Жукову. Их личные отношения расстроились.

Жуков, взбешенный упреками обкома в наводнении города оружием, которое бандиты отбирали у военнослужащих, решил раз и навсегда покончить с преступностью в Одессе. Штаб округа получил указание командующего: разработать наступательную операцию по уничтожению бандформирований. Город был разделен на сектора, за которыми закрепили командиров воинских частей. Крупные силы были брошены на самые криминогенные зоны — вокзалы, рестораны, парки, скверы, окраинные районы. Вели круглосуточное патрулирование на улицах. Проводили одновременные засады, налеты, проверки в подвалах и на чердаках. Врывались в пользовавшиеся дурной славой квартиры, — конечно, без всяких там прокурорских ордеров и постановлений следственных органов. Задерживали всех, кто вызывал подозрение, везли в комендатуру, а утром передавали милиции. Иногда за ночь отлавливали до сотни лиц, — нигде не работавших, без документов.

Случались и досадные проколы. Нередко жертвами облав становились случайные прохожие. Да и военные занимались не свойственными им функциями. Ловить бандитов должны сыщики. И снова местное партийное руководство сигнализировало в Москву: Жуков фактически установил в городе свою личную власть, подменил штабом округа областные и городские учреждения, включая органы внутренних дел, насаждает свой культ в войсках, вызывает к себе на «ковер» первого секретаря обкома. «Уберите от нас этого диктатора!» — взывал Кириченко.

Для проверки сигналов, поступивших из обкома, в Одессу была направлена представительная комиссия Министерства Вооруженных сил во главе с недавно назначенным министром Н. А. Булганиным.

По протоколу командующий округом должен был встречать военного министра на вокзале. Жуков на перроне не появился. В момент прибытия спецпоезда из Москвы он находился на учениях в поле.

Приехавшая с Булганиным свита пребывала в растерянности. Безусловно, генералы, сопровождавшие министра, знали, что их патрона Жуков ни в грош не ставит. Да и некоторые из них тоже не были в восторге от полководческих талантов нового министра. Однако такое явное пренебрежение правилами приличия задело многих. Можно не уважать Булганина как личность, но военный министр — прямой начальник командующего округом, и последнему положено оказывать предусмотренные военным этикетом знаки внимания.

Вернувшись в Москву, Булганин так обмолвился относительно этого щекотливого момента на докладе у Сталина:

Наш гордец не избавился от прежних замашек…

Сталин с усмешкой взглянул на Булганина. Этот эпизод его явно позабавил. Вытянутый в струнку Жуков, подобострастным рапортом встречающий Булганина? Нет, это был бы уже не Жуков. В стране только один человек, перед которым полководец мог стоять навытяжку, и этот человек — он, Сталин. Перед Булганиным навытяжку Жуков, да еще принародно, не встанет.

— Рассказывайте, товарищ Булганин, что вы увидели в Одессе, у Жукова…

Доклад министра состоял из двух частей: военной (Жуков и округ) и гражданской (Жуков и обком).

— В боевой подготовке, товарищ Сталин, особых недостатков нет. Устройство войск улучшается. Больше всего претензий к стилю руководства командующего. Члены комиссии, побывавшие в гарнизонах, слышали одно и то же: Жуков жесток, беспощадно расправляется с командным составом. В одном полку, увидев грязные умывальники, вывел командира части на проходную и приказал дежурному выпроводить за ворота и в полк больше не пускать. Выгнал с совещания своего заместителя, генерала, только за то, что тот опоздал на две минуты — мол, надо являться вовремя, а не когда вздумается.

Булганин привел еще несколько примеров, свидетельствующих о необузданном нраве Жукова. Все перед ним трепещут, все ходят на цыпочках. Чуть что — сдирает погоны.

— С обкомом как? — глухим голосом спросил Сталин.

— Плохо, товарищ Сталин. Кириченко прав: городом и областью управляет штаб округа, вернее, сам Жуков.

— Захват жилья был?

— Был, товарищ Сталин. Очень много недовольных. К тем, кто упирался, не соглашаясь на подселение, применялось принуждение. Самовольно заселил пустовавшие квартиры, в том числе и из резервного фонда города и промышленных предприятий.

Доложив ряд других фактов, подтверждающих сигналы обкома партии о диктаторских замашках командующего округом, военный министр решил, что пора закругляться:

— У местного руководства никакой власти. Люди знают, кто решает вопросы. По самым пустяковым делам идут к Жукову, в штаб округа. Одесса — город курортный, десятки тысяч приезжих развозят слухи по всему Союзу о справедливом Жукове, пекущемся о простом народе, борющемся с произволом чиновников.

— И с преступностью, — то ли вопросительно, то ли утвердительно вставил Сталин.

— Насчет преступности, товарищ Сталин, такая картина. Действительно, пару месяцев после облав и налетов, чистки чердаков и подвалов на улицах было относительно спокойно. Армейские патрули похватали мелкую шушеру. Авторитеты преступного мира уцелели. Они ведь профессионалы своего дела, и ловить их должны тоже профессионалы. Матерые уголовники ушли на дно, затаились, а простодушные одесситы поверили, будто Жуков сделал то, чего не удалось городским властям — уничтожил преступность. Он лишь очистил улицы от шпаны, — это безусловно так. Но разве это входит в задачи округа?

— Пока вы были в Одессе и там проверяли товарища Жукова, мы тут, в Москве, тоже кое-что проверили, — внезапно сузил желтые зрачки Сталин.

Булганин вздрогнул. Проверяли проверяющего?

Секретный конверт

Через несколько минут военный министр понял, что ему лично беспокоиться не о чем. Вождь имел в виду вовсе не его.

Кого? Булганин терялся в догадках, но Сталин не возвращался к своей зловещей фразе. Попросив министра изложить доклад в письменном виде, он встал из-за стола, давая знать, что аудиенция окончена.

Оставшись один, подошел к сейфу и взял тоненькую папку с несколькими листками. Она будет обнаружена после смерти Сталина в его личном архиве, внимательно прочитана Хрущевым и по его указанию запечатана в конверт. После устранения Хрущева пакет вскрывался несколько раз: каждый новый генсек проявлял любопытство к засургученным конвертам, недоступным даже «полным» членам Политбюро.

Гриф «Совершенно секретно». Сегодня он снят. Адресат — Совет Министров СССР, товарищ Сталин И. В.

«В соответствии с вашим указанием, 5 января с. г. на квартире Жукова в Москве был произведен негласный обыск.

Задача заключалась в том, чтобы разыскать и изъять на квартире Жукова чемодан и шкатулку с золотом, бриллиантами и другими ценностями…»

Когда Сталину доложили, что арестованный бывший адъютант Жукова майор Семочкин, показывая на следствии о грабежах и мародерстве некоторых советских генералов и офицеров в Германии, сообщил, что немало драгоценностей перепало и бывшему главнокомандующему Советскими оккупационными войсками, вождь не поверил. По словам Семочкина, уникальные золотые изделия чета Жуковых хранит в чемодане, который находится в их московской квартире. Семочкин дал подробное описание чемодана — габариты, цвет, материал.

Получив ошеломляющее заявление, следователи тут же доложили о нем наверх своему руководству. Министр госбезопасности Абакумов располагал к тому времени агентурными сведениями о причастности некоторых крупных генералов к барахольству в Германии. Упоминались имена генерал-лейтенантов К. Ф. Телегина и В. В. Крюкова, жены последнего мужа Лидии Руслановой, популярной в то время певицы. Компромат имелся на многих военных чинов. Но чтобы был замешан Жуков — это не укладывалось в голове.

Абакумов принес Сталину письменное заявление Семочкина. Сталин прочел, задумался.

— Жукова мы перевели в Одессу. По имеющимся данным, он глубоко переживает удаление из Москвы. Конечно, можно затребовать у него объяснения…

— Но тогда может исчезнуть главная улика, — несмело откликнулся Абакумов.

— Какая улика? — не понял Сталин.

— Чемодан с драгоценностями.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Сталин. — Да травму нанесем, если выяснится, что это оговор. Надо бы поаккуратнее, потоньше. Зачем товарища Жукова раньше времени беспокоить?

— Понял, товарищ Сталин, — торопливо произнес Абакумов. — Разрешите произвести негласный обыск?

Сталин молча кивнул.

И вот донесение Абакумова о результатах поиска чемодана с вывезенными из Германии драгоценностями.

«В процессе обыска чемодан обнаружен не был, — вновь вчитывался Сталин в составленную лично самим Абакумовым конфиденциальную записку, — а шкатулка находилась в сейфе, стоящем в спальной комнате.

В шкатулке оказалось:

часов — 24 шт., в том числе: золотых — 17 и с драгоценными камнями — 3;

золотых кулонов и колец — 15 шт., из них 8 с драгоценными камнями;

золотой брелок с большим количеством драгоценных камней;

другие золотые изделия (портсигар, цепочки и браслеты, серьги с драгоценными камнями и пр.).

В связи с тем, что чемодана в квартире не оказалось, было решено все ценности, находящиеся в сейфе, сфотографировать, уложить обратно так, как было раньше, и произведенному обыску на квартире не придавать гласности.

По заключению работников, производивших обыск, квартира Жукова производит впечатление, что оттуда изъято все, что может его скомпрометировать. Нет не только чемодана с ценностями, но отсутствуют даже какие бы то ни было письма, записи и т. д. По-видимому, квартира приведена в такой порядок, чтобы ничего лишнего в ней не было».

Об обыске на даче Жукова разговора с Абакумовым не было. Имелась в виду лишь московская квартира. Но Абакумов не был бы Абакумовым — энергичным, инициативным, что и помогло к 40 годам сделать головокружительную карьеру, — если бы действовал только в строго ограниченных рамках. Любое указание вождя он истолковывал в расширительном плане. В ночь с 8 на 9 января был произведен негласный обыск на даче Жукова в подмосковном поселке Рублево.

«В результате обыска обнаружено, что две комнаты дачи превращены в склад, где хранится огромное количество различного рода товаров и ценностей. Например:

шерстяных тканей, шелка, парчи, пан-бархата и других материалов — всего свыше 4000 метров;

мехов — собольих, обезьянних, лисьих, котиковых, каракульчевых, каракулевых — всего 323 шкуры;

шевро высшего качества — 35 кож;

дорогостоящих ковров и гобеленов больших размеров, вывезенных из Потсдамского и др. дворцов и домов Германии — всего 44 штуки, часть которых разложена и развешена по комнатам, а остальные лежат на складе…»

Сколько же их было — работников, производящих обыск? Это же надо, с такой тщательностью все сосчитали: ценных картин и классической живописи больших размеров — 55 штук, дорогостоящих сервизов столовой и чайной посуды (фарфор с художественной отделкой, хрусталь) — 7 больших ящиков, серебряных гарнитуров столовых и чайных приборов — 2 ящика, аккордеонов с богатой художественной отделкой — 8 штук, уникальных охотничьих ружей фирмы «Голанд-Голанд» и других — всего 20 штук. На даче обнаружено более 50 громадных сундуков с добром! Кроме лежавшего навалом.

«…Дача Жукова, — читал далее Сталин, — представляет собой по существу антикварный магазин или музей, обвешанный внутри различными дорогостоящими художественными картинами: причем их так много, что 4 картины висят даже на кухне… Есть настолько ценные картины, которые никак не подходят к квартире, а должны быть переданы в государственный фонд и находиться в музее… Вся обстановка, начиная от мебели, ковров, посуды, украшений и кончая занавесками на окнах, — заграничная, главным образом немецкая. На даче нет буквально ни одной вещи советского происхождения, за исключением дорожек, лежащих при входе в дачу. На даче нет ни одной советской книги, но зато в книжных шкафах стоит большое количество книг в прекрасных переплетах с золотым тиснением, исключительно на немецком языке. Зайдя в дом, трудно себе представить, что находишься под Москвой, а не в Германии…»

Абакумов докладывал, что по окончании обыска обнаруженные меха, ткани, ковры, гобелены, кожи и остальные вещи сложены в одной комнате, закрыты на ключ и у двери выставлена охрана.

В Одессу направлена группа оперативных работников МГБ СССР для производства негласного обыска в квартире Жукова, о результатах которого Сталину будет доложено дополнительно.

«Что касается не обнаруженного на московской квартире Жукова чемодана с драгоценностями, о чем показал арестованный Семочкин, то проверкой выяснилось, что этот чемодан все время держит при себе жена Жукова и при поездках всегда берет его с собой.

Сегодня, когда Жуков вместе с женой прибыл из Одессы в Москву, указанный чемодан вновь появился у него в квартире, где и находится в настоящее время.

Видимо, следует напрямик потребовать у Жукова сдачи этого чемодана с драгоценностями.

При этом представляю фотоснимки некоторых обнаруженных на квартире и даче Жукова ценностей, материалов и вещей».

Дата — 10 января 1948 года.

Фотоснимки в архиве не сохранились. Есть сведения, что Сталин, глубоко равнодушный к вещам, выбросил труд лубянских фотографов в урну еще при первом, беглом ознакомлении с запиской Абакумова.

Дочитав до конца, он в задумчивости потянулся к трубке прямого телефона, соединявшего с Абакумовым.

Кто брал рейхстаг, а кто рейхсбанк

— Обыском на вашей квартире в Ленинграде обнаружено около сотни золотых и платиновых изделий, тысячи метров шерстяной и шелковой ткани, около 50 дорогостоящих ковров, большое количество хрусталя, фарфора и другого добра.

— Я не отрицаю, что привез из Германии много ценностей и вещей.

— Вам предъявляются фотоснимки изъятых у вас при обыске пяти уникальных большой ценности гобеленов работы фламандских и французских мастеров XVII и XVIII веков. Где вы утащили эти гобелены?

— Гобелены были обнаружены в подвалах германского Рейхсбанка, куда их сдали во время войны на хранение какие-то немецкие богачи. Увидев их, я приказал своему коменданту Аксенову отправить их ко мне на ленинградскую квартиру.

— 15 золотых часов, 42 золотых кулона, колье, брошей, серег и цепочек, 15 золотых колец и другие золотые вещи, изъятые у вас при обыске, где вы украли?

— Так же, как и золотые браслеты, я похитил эти ценности в немецких хранилищах.

Представлю участников диалога. Вопросы задавал старший следователь следственной части по особо важным делам МГБ СССР подполковник Путинцев. Отвечал бывший начальник оперативного сектора МВД в Берлине, на момент ареста — министр государственной безопасности Татарской АССР Сиднев. Генерал-майор.

После отъезда Сиднева из Берлина в ноябре 1947 года были вскрыты крупные хищения ценных вещей и золота, в которых он был замешан. Сиднев показал на следствии, что в Берлине были захвачены огромные трофеи. В разных частях города ежедневно обнаруживались хранилища золотых вещей, серебра, бриллиантов и других ценностей. Вместо того чтобы немедленно организовать их охрану и учет, трофеи разворовывались. Только один Сиднев вывез для себя более 40 битком набитых чемоданов, ящиков и тюков, в которых было много различного белья, высших сортов материи, меховых шуб, предметов антиквариата. Генерал выписал в Берлин своего родственника и назначил его в свой сектор оперуполномоченным. На самом же деле он занимался исключительно переправкой трофеев в Ленинград.

Оторопь берет при чтении протокола арестованного генерала. Кто-то штурмовал рейхстаг, кто-то до сих пор спорит о смельчаках, первыми водрузивших Красное знамя над поверженной имперской канцелярией. А кто-то брал рейхсбанк — тихо, без помпы, без шума. Мешки с деньгами и драгоценностями перевозили в подвал здания, которое занимал оперативный сектор МВД. Сиднев признал: да, значительная часть захваченных денег пошла на личное обогащение генералов. Ими присваивались астрономические суммы.

— Вряд ли найдется такой человек, который был в Германии, — показывал на следствии Сиднев, — и не знал бы, что Серов являлся, по сути, главным воротилой по части присвоения награбленного. Его самолет постоянно курсировал между Берлином и Москвой, доставляя без досмотра на границе всякое ценное имущество, меха, ковры, картины и драгоценности для Серова. С таким же грузом он отправлял в Москву вагоны и автомашины… Серов относился ко мне очень хорошо, потому что в подвале моего сектора хранились деньги и ценное имущество, которое я выдавал ему, когда он собирался в Москву. А ездил он часто, увозя с собой большое количество ценностей. Это были специальные радиолы, охотничьи ружья, изготовленные самим стариком Зауэром, которого отыскал где-то Серов, цейсовские фотоаппараты, отделанные золотом сервизы.

— Кому Серов дарил изготовленные для него по заказу ружья, радиолы, сервизы и фотоаппараты? — спросил следователь.

— Мне известно, что одну из радиол Серов подарил маршалу Жукову, несколько радиол было отправлено кому-то в Москву.

Имя Жукова появляется на последней странице протокола допроса.

Трудно сказать, сам Сиднев вспомнил, или умелый следователь направил разговор в нужное русло.

— Серов, помимо того, что занимался устройством своих личных дел, — продолжал арестованный, — много времени проводил в компании маршала Жукова, с которым он был тесно связан. Оба они были одинаково нечистоплотны и покрывали друг друга.

— Разъясните это ваше заявление, — встрепенулся следователь.

— Серов очень хорошо видел все недостатки в работе и поведении Жукова, но из-за установившихся близких отношений все покрывал… Серов и Жуков часто бывали друг у друга, ездили на охоту и оказывали взаимные услуги. В частности, мне пришлось по поручению Серова передавать на подчиненные мне авторемонтные мастерские присланные Жуковым для переделки три кинжала, принадлежавшие в прошлом каким-то немецким баронам. Несколько позже ко мне была прислана от Жукова корона, принадлежавшая по всем признакам супруге немецкого кайзера. С этой короны было снято золото для отделки стека, который Жуков хотел преподнести своей дочери в день ее рождения.

Подписанный Сидневым протокол допроса Абакумов препроводил в тот же день на имя Сталина. В сопроводительном письме министр госбезопасности информировал об аресте бывшего начальника финансового отдела аппарата Серова в Германии Сачкова и бывшего начальника финотдела берлинского оперативного сектора МВД Новчина, которые «для того, чтобы замести следы преступлений, участвовали в сожжении документов о количестве наворованных Сидневым и другими ценностей и германских марок». Одновременно Абакумов просил разрешение на арест Тужлова, «активного жулика», бывшего секретаря Серова, в то время слушателя Военного института МВД СССР.

В архиве Сталина сохранилась объяснительная записка Серова, в которой он напрочь отметает приписанные ему обвинения в присвоении трофейных ценностей, и полагает, что Абакумов сводит с ним счеты, пытаясь дискредитировать через показания десяти арестованных им лиц, близких к Серову, включая двух его адъютантов.

У Абакумова тоже рыльце в пушку! Как известно, лучший способ защиты — нападение. Серов — Сталину:

«Мне неприятно, товарищ Сталин, вспоминать многочисленные факты самоснабжения Абакумова во время войны за счет трофеев, но о некоторых из них считаю уместным доложить.

Наверное, Абакумов не забыл, когда во время Отечественной войны прибыл эшелон более 20 вагонов с трофейным имуществом, в числе которого ретивые подхалимы Абакумова из Смерша прислали ему полный вагон, нагруженный имуществом с надписью «Абакумову».

Вероятно, Абакумов уже забыл, когда в Крыму еще лилась кровь солдат и офицеров Советской Армии, освобождавших Севастополь, а его адъютант Кузнецов (ныне «охраняет» Абакумова) прилетел к начальнику Управления контрразведки Смерш и нагрузил полный самолет трофейного имущества. Командование фронтовой авиации не стало заправлять бензином самолет Абакумова на обратный путь, т. к. горючего не хватало для боевых самолетов, ведущих бой с немцами. Тогда адъютант Абакумова не растерялся, обманным путем заправил и улетел. Сейчас Абакумов свои самолеты, прилетающие из-за границы, на контрольных пунктах в Москве не дает проверять, выставляет солдат МГБ, несмотря на постановление правительства о досмотре всех без исключения самолетов».

И так далее в том же духе. О трусливом поведении Абакумова в сорок первом, когда немцы стояли под Москвой: пошил себе и своим генералам болотные сапоги, чтобы легче было удирать из столицы. О том, как в тяжелые дни войны ходил по городу, выбирал девушек легкого поведения и водил их в гостиницу «Москва».

Такую вот защиту выбрал генерал Серов, топя генерала Абакумова. Рыльце в пушку, оказывается, было у обоих!

Интересно, а как оправдывался Жуков?

«Я исправлю допущенные ошибки…»

Сталин поручил Жданову встретиться с Жуковым и, как предлагал Абакумов, напрямик спросить у маршала насчет таинственного чемодана с драгоценностями.

Встреча состоялась 12 января 1948 года, на второй день после того, как Жуков приехал с женой из Одессы.

К сожалению, характер беседы секретаря ЦК с полководцем неизвестен. Она проходила с глазу на глаз и не стенографировалась. Что сказал Жуков по поводу пресловутого чемодана, о котором ходило и поныне ходит столько слухов, в документальных источниках не зафиксировано.

В архиве сохранилась лишь объяснительная записка Жукова на имя Жданова, написанная маршалом в тот же день, 12 января, и скорее всего, в здании ЦК, после того как Жданов ознакомил его с заявлением Семочкина. В первом же абзаце объяснения Жуков называет заявление своего бывшего адъютанта клеветническим. Маршал отрицает все пункты обвинений — от враждебной настроенности к Сталину до разврата с женщинами в служебном кабинете, за что он награждал их орденами и медалями. Правда, интимную связь с 3-вой, которая во время войны числилась в команде охраны его поезда, честно признал.

По-военному четко Жуков излагает свою позицию и по главному вопросу — приписанных ему Семочкиным «алчности и стремлении к присвоению трофейных ценностей».

«Я признаю ошибкой то, что много накупил для семьи и своих родственников материала, — читаем в объяснительной маршала, — за который платил деньги, полученные мною как зарплату. Я купил в Лейпциге за наличный расчет:

1) на пальто норки 160 шт.,

2) на пальто обезьяны 40–50 шт.,

3) на пальто котика (искусств.) 50–60 шт. и еще что-то, не помню, для детей. За все это я заплатил 30 тысяч марок.

Метров 500–600 было куплено фланели и обойного шелку для обивки мебели и различных штор, т. к. дача, которую я получил во временное пользование от госбезопасности, не имела оборудования.

Кроме того, т. Власик просил меня купить для какого-то особого объекта метров 500. Но так как Власик был снят с работы, этот материал остался лежать на даче.

Мне сказали, что на даче и в других местах обнаружено более 4 тысяч метров различной мануфактуры, я такой цифры не знаю. Прошу разрешить составить акт фактическому состоянию. Я считаю это неверным,

Картины и ковры, а также люстры действительно были взяты в брошенных особняках и замках и отправлены для оборудования дачи МГБ, которой я пользовался. 4 люстры были переданы в МГБ комендантом, 3 люстры даны на оборудование кабинета Главкома. То же самое и с коврами. Ковры были частично использованы для служебных кабинетов, для дачи, часть для квартиры.

Я считаю, что все это поступает в фонд МГБ, т. к. дача и квартира являются в ведении МГБ. Все это перевозилось и использовалось командой МГБ, которая меня обслуживает 6 лет. Я не знаю, бралось ли все это в расчет, т. к. я полтора года отсутствую (Жуков имеет в виду свое пребывание в Одессе с 1946 года. — Н. З.) и моя вина, что я не поинтересовался, где, что состоит на учете…»

Относительно золотых вещей маршал заявил, что в основном это подарки от различных организаций. «Кольца и другие дамские безделушки приобретены семьей за длительный период и являются подарками подруг в день рождения и другие праздники, в том числе несколько ценностей, подаренных моей дочери дочерью Молотова Светланой. Остальные вещи в большинстве из искусственного золота и не имеют никакой ценности».

Любопытный штрих: в архиве сохранилось объяснение Молотова на имя Жданова от 21 января 1948 года. Жданов организовал тщательную проверку буквально каждого пункта, изложенного Жуковым в свое оправдание. Проверялся и факт дарения ценностей дочери маршала Светланой Молотовой. «Мною выяснено, что моей дочерью Светланой, — сообщал Молотов, — в 1945 году был сделан один ценный подарок ко дню рождения подруги — дочери Жукова — золотое кольцо с бриллиантом, купленное в комиссионном магазине за 1200 рублей. Остальные подарки в аналогичных случаях — невинные безделушки».

Однако вернемся к объяснительной записке Жукова. «О сервизах. Эти сервизы я купил за 9200 марок, каждой дочери по сервизу. На покупку я могу предъявить документы и может подтвердить т. Серов, через кого и покупались сервизы, т. к. он ведал всеми экономическими вопросами,

О 50 тысячах, полученных от Серова и якобы израсходованных на личные нужды.

Это клевета. Деньги, взятые на случай представительских расходов, были полностью в сумме 50 тысяч возвращены начальником охраны МГБ Бедовым. Если б я был корыстен, я бы мог их себе присвоить, т. к. никто за них отчета не должен был спросить. Больше того, Серов мне предлагал 500 тысяч на расходы по моему усмотрению. Я таких денег не взял, хотя он и указывал, что т. Берия разрешил ему, если нужно, дать денег, сколько мне потребуется».

Далее — отчет о происхождении серебряных ложек, вилок и ножей. Они были присланы поляками в честь освобождения Варшавы, и на ящиках имеется надпись, свидетельствующая о подарке. Часть тарелок и еще что-то было прислано как подарок от солдат армии Горбатова. «Все это валялось в кладовой и я не думал на этом строить свое какое-то накопление. Я признаю себя очень виновным в том, что не сдал все это ненужное мне барахло куда-либо на склад, надеясь на то, что оно никому не нужно».

Обвинение в том, что Жуков соревновался в барахольстве с Телегиным, маршал называет клеветой. «Я ничего сказать о Телегине не могу. Я считаю, что он неправильно приобрел обстановку в Лейпциге. Об этом я ему лично говорил. Куда он ее дел, я не знаю».

В конце объяснительной Жуков дает «крепкую клятву большевика» не допускать подобных ошибок и глупостей, просит оставить его в партии и заверяет, что исправит допущенные ошибки. Документ подписан не высоким воинским званием и не должностью. Под текстом стоит скромная подпись: «Член ВКП(б) Жуков».

Сталин, несомненно, прочел объяснительную. И окончательное решение было за ним, о чем свидетельствуют адресованная ему сопроводиловка Абакумова на бланке МГБ к следующему документу. В сопроводиловке есть фраза: «В соответствии с Вашим указанием…».

Сам же документ имеет длинное название: «Акт о передаче Управлению делами Совета Министров Союза СССР изъятого Министерством государственной безопасности СССР у Маршала Советского Союза Г. К. Жукова незаконно приобретенного и присвоенного им трофейного имущества, ценностей и других предметов». Так официально было квалифицировано то, что хранилось у него в квартире и на даче.

К акту приложено 14 описей изъятого. Столовое серебро (ножи, вилки, ложки и другие предметы) — 713 штук, кольца золотые с драгоценными камнями — 16 штук, шерстяные ткани, шелка, парча, бархат, фланель — 3420 метров, меха — 323 штуки, художественные картины в золоченых рамах, часть из них представляет музейную ценность — 60 штук. Дворцовый золоченый художественно выполненный гарнитур гостиной мебели из 10 предметов, антикварные вазы, статуи, хрусталь…

Акт о передаче государству изъятого у Жукова незаконно припрятанного и присвоенного им трофейного имущества составлен 3 февраля. На следующий день появился приказ о переводе Жукова в Свердловск.

Ну и в чем здесь загадка, пожмет плечами читатель. Приведенные документы говорят сами за себя.

Однако документы создаются людьми. Вовлеченными в интриги своего времени.

Что же послужило первопричиной перемещения Жукова из Одессы в Свердловск? Игнорирование партийного руководства в Одессе? Демонстративное неуважение к военному министру Булганину? Или запутанная история с чемоданом, полным драгоценностей, который, похоже, так и не нашли?

Как попало имя выдающегося полководца в списки барахольщиков? Кому это было выгодно: Серову, Абакумову? Всплыло оно случайно, когда руководители спецслужб сводили между собой счеты, или главным объектом «трофейного» дела изначально был намечен Жуков?

Вот и не верь после этого утверждениям, будто Сталин любил Жукова. По «трофейному» делу тогда проходило много генералов с громкими именами. В тюрьму были брошены К. Ф. Телегин, В. В. Крюков и его жена Лидия Русланова, у которой тоже изъяли все незаконно приобретенные ценности. У Крюковой-Руслановой описали 110 полотен художников, множество золотых изделий с бриллиантами. Тайник с драгоценностями обнаружили у ее домработницы. Получается, правы те, кто считает: Сталин спасал полководца, уводя его подальше от Москвы, где схваченные за руку генералы-барахольщики строчили доносы друг на друга и втягивали в свою мелкую мышиную возню военного гения XX века?

Глава 4.

Одинок, но опасен

Второго июня 1953 года заместитель министра обороны Маршал Советского Союза Г. К. Жуков обратился к Н. С. Хрущеву с письмом следующего содержания:

«Ко мне поступило заявление бывшего командира кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта Крюкова В. В., арестованного в 1948 году, с просьбой передать его в ЦК КПСС, — сообщал Георгий Константинович. — Крюкова В. В. знаю с 1931 года как одного из добросовестнейших командиров, храброго в боях против гитлеровских захватчиков. Прошу Вас, Никита Сергеевич, по заявлению Крюкова дать указание».

Времена изменились. Сталина уже не было в живых. Новые кремлевские правители вернули Жукова из Свердловска и назначили заместителем к Булганину. Весть о переменах долетела и до сибирской глуши, где отбывал наказание бывший генерал и Герой Советского Союза, а ныне заключенный п/я № 215 (603) г. Тайшет Иркутской области Крюков Владимир Викторович. Приговоренный к 25 годам исправительно-трудовых лагерей, Крюков обрел надежду на освобождение.

«Обязать Военную коллегию… полностью реабилитировать»

В архивах сохранилось письмо, с которым заключенный из Тайшета обратился к Жукову. «Прошу прощения, — говорится в нем, — что отрываю Вас от Ваших дел своим письмом, но мое положение вынуждает меня к этому. Я направил 28.IV.53 г. по команде (через начальника лагеря) заявление в ЦК КПСС, но боюсь, что оно может по дороге «потеряться», а поэтому копию этого заявления направляю Вам с просьбой передать его в ЦК. Прошу Вас, наберитесь терпения и прочтите его, и тогда Вам станет ясно, какой я «преступник». И, если сможете, окажите посильную помощь в деле моем и помогите восторжествовать правде».

Сохранилось и заявление Крюкова в ЦК КПСС. Оно написано по «форме», принятой в местах отбывания наказания. Сверху фамилия, имя и отчество, год рождения. Осужден по статье 58–10 ч. 1 и Закону от 7.VI.11.32 г.

По словам Крюкова, следователь капитан Самарин потребовал:

— Брось, не упорствуй и начинай давать показания. Нам все известно. Рассказывай о своей антисоветской деятельности и своих сообщниках…

— Я никогда не занимался никакой антисоветской деятельностью, а следовательно, у меня не может быть никаких сообщников, — ответил подследственный.

— Врешь, нам все известно.

— Ну, раз вам все известно, так начинайте допрос по тем фактам, какие вам известны. Но я знаю, что у вас их нет, так как я не занимался антисоветской деятельностью.

Вскоре генералу пришлось сбавить тон. Бессонные ночи в кабинете следователя в течение месяца выдержать было трудно. Тем более что, как понял подследственный, его обвиняли в каком-то заговоре, во главе которого якобы стоит маршал Жуков.

Можно представить, что чувствовал Жуков, читая эти строки.

«Следователь сразу набросился на меня с криками и матом, чтобы я давал показания или он начнет меня избивать и при этом вынимает из портфеля резиновую палку и показывает ее мне, говорит: «Видишь? Или начнешь говорить, или же она сейчас «походит» по тебе». Я заявил: «Я не отказываюсь давать показания, но я не знаю, что вам показывать, я ничего не знаю о заговоре, и сам никакого участия в нем не принимал, давать же ложные показания я категорически отказываюсь». Следователь задает вопрос: «Бывал на банкетах у Жукова и Буденного и др.?» — «Да, бывал». — «Какие вопросы решались там?» — «О каких вопросах вы говорите? Были банкеты, как и каждый банкет: пели, ели, веселились, вот и все». — «Врешь, перестань упорствовать, нам все известно». — «Если вам все известно, что же вы от меня хотите? Уличайте меня тогда фактами». — «Я буду уличать тебя не фактами, а резиновой палкой. Восхвалял Жукова? Какие тосты говорил за него?» — «В чем же заключается мое восхваление Жукова? Я не знаю, где бы это воспрещалось участие на банкетах, причем официальных». — «Все ваши банкеты это только фикция одна, это не что иное, как собрание заговорщиков. Будешь говорить или нет? Даю 10 минут на размышление, после чего эта резиновая палка «походит» по тебе». Я сидел у стола и ждал своей участи, следователь разгуливал по кабинету с резиновой палкой в руке. «Ну, — говорит следователь, — будешь давать показания?» — «Никаких ложных показаний я давать не буду». Следователь позвонил по телефону, на его звонок явился майор, как видно, тоже следователь. Капитан Самарин схватил меня за плечи, ударил по ногам и повалил меня на пол. И началось зверское избиение резиновой палкой, причем били по очереди, один отдыхает, другой бьет, при этом сыпались различные оскорбления и сплошной мат. Я не знаю, сколько времени они избивали меня. В полусознательном состоянии меня унесли в «бокс». На следующий день часов в 11–12 меня снова повели к следователю. Когда ввели в кабинет, меня снова капитан Самарин и тот же самый майор начали избивать резиновой палкой. И так меня избивали в течение четырех дней и днем и ночью. На пятый день меня вызвал зам. н-ка следственной части полковник Лихачев в присутствии следователя кап. Самарина. Первый вопрос, который задал мне Лихачев, был: «Ну, и после этого ты будешь упорствовать?» Я заявил: «Я ложных показаний давать не буду». — «Ну что же, начнем опять избивать. Почему ты боишься давать показания? Всем известно, что Жуков предатель, ты должен давать показания и этим самым облегчишь свою участь, ведь ты только «пешка» во всей этой игре. Подумай о своей участи и начинай давать показания». — «Сколько бы вы меня не били, я никаких ложных показаний давать не буду. Я категорически вам заявляю, что я ни в какой организации не состоял и ни о какой организации ничего не знаю…»

Далее Крюков сообщал, что следователь составлял протоколы допросов произвольно, так, как сам считал нужным. «Примером могут быть следующие протоколы: на вопрос следователя «Бывал ли я на квартире у Жукова?» — я ответил: «Да». — «О чем велись разговоры и, в частности, что Жуков говорил о контрударе под Москвой?» — Я ответил: «Жуков не распространялся в подробностях об этом контрударе. Он сказал очень коротко. Вызвали к Верховному главнокомандующему и сказали: вот задача, вот план, вот средства. Москву надо во что бы то ни стало удержать, вот и все». Из моего ответа у следователя в протоколе появилось (примерно): Жуков умалял достоинство Верховного главнокомандующего. Принимать парад 1 мая 1947 года был назначен маршал Жуков, а потом военный министр приказал в порядке очереди всем маршалам. Следователю были якобы известны какие-то высказывания Жукова по этому вопросу. Следователь настоятельно требовал от меня показаний по высказываниям. Я заявил, что я ничего не знаю, кроме того, что маршал Жуков перестал тренироваться в верховой езде. В протоколе следователя появилось совершенно другое. Будто бы Жуков выразил большое неудовольствие решением военного министра. На вопрос следователя: «Какие неудовольствия и высказывания сделал Жуков, когда вы ехали с совещания, которое было у командующего бронетанковыми войсками», я ответил, что я не слышал никаких высказываний Жукова, кроме того, что он сказал: «Бронетанковые войска, артиллерия, инженерные войска выходят из подчинения главнокомандующего Сухопутными войсками». В протоколе записано, что Жуков выразил большое неудовольствие решением военного министра…»

По словам Крюкова, протоколы были составлены таким образом, будто он везде и всюду восхвалял Жукова и, наконец, что он укрывал преступления Жукова, неизвестно какие. «Вначале я категорически отказался подписать эти протоколы. Посыпались вновь различные репрессии, и я, надо прямо сказать, смалодушничал. Уж очень тяжелое состояние у меня было. Избитый, голодный, приниженный, бессонные ночи тоже давали себя знать. Я не выдержал и подписал. До сих пор я себе простить не могу. Но у меня теплится надежда, что придет время и я смогу сказать правду, почему я подписал».

Вторым обвинением против Крюкова было присвоение трофейного имущества. В письме из лагеря в ЦК КПСС он утверждает, что большая часть вещей, обнаруженных у него при обыске, не присвоена, а куплена. «Три автомашины, обнаруженные у меня, тоже значатся как присвоенные, а на самом деле нет». По его словам, значительная часть имущества принадлежала его жене Руслановой и приобретена ею была еще до войны.

«Виновен ли я в присвоении трофейного имущества?» — дважды спрашивает он самого себя в заявлении из лагеря. И отвечает: да, виновен, но не в том количестве, которое ему приписали. И тут же признается: «Дело не в том, в каком количестве я присвоил трофейное имущество, дело в самом факте присвоения. Не к лицу коммунисту и советскому генералу заниматься подобными делами и этим самым позорить и то и другое. Я заслужил наказание, но за эти «тряпки», какие, как говорят, и «выеденного яйца не стоят», меня лишили доверия партии и правительства, лишили свободы на 25 лет (а это значит пожизненно, ибо мне уже 56 лет). Меня лишили семьи, звания и наград, кровью заработанных на поле брани. И я не верю, что это меня покарала партия и Советская власть. Это сделали враги партии и советского правительства…»

Письмо заканчивалось такими словами: «Я верил в то, что придет время, когда правда восторжествует и методы ведения следствия в быв. МГБ будут партией и Советской властью вскрыты. Это время настало, и я решил теперь смело писать, зная, что мое заявление попадет по назначению, а не в папку следователя капитана Самарина. Я прошу ЦК КПСС назначить комиссию по пересмотру как моего дела, так и дела моей жены Руслановой».

Хрущев внимательно прочел как записку Жукова, так и приложенную копию письма тайшетского заключенного Крюкова. Уже на следующий день, третьего июня, он рассылает полученные материалы членам Президиума ЦК КПСС. Маленков, Берия, Молотов, Ворошилов, Булганин, Каганович, Микоян, Сабуров и Первухин, каждый в отдельности, ознакомились с мнением Никиты Сергеевича, изложенным им лично: «Посылаю вам заявление Крюкова. По этому вопросу необходимо обменяться мнениями. Следовало бы проверить и пересмотреть это дело».

Пересмотрели. 11 июля 1953 года в Президиум Совета Министров СССР на имя Маленкова поступает документ за подписью министра обороны Булганина, генерального прокурора страны Руденко и главного военного прокурора Чепцова. Вносится предложение: «Обязать Военную коллегию Верховного суда Союза СССР пересмотреть дела на осужденных генералов и адмиралов». В числе находившихся в заключении генералов, в отношении которых предлагается прекратить дела и полностью реабилитировать, фамилия Крюкова В. В. Здесь же, в этом списке, уже знакомый нам генерал Сиднев, бывший заведующий оперативным сектором МВД в Берлине.

Раньше, при Сталине, Политбюро принимало решение: «Арестовать, судить и расстрелять». При Хрущеве: «Обязать Военную коллегию прекратить дела и полностью реабилитировать». Законы, судебные процедуры — все по боку. Главное — мнение верховного правителя.

Предоставляю возможность читателю самому поразмышлять над природой приведенных выше явлений. Эпизод с Крюковым и его женой Руслановой важен для прояснения той обстановки, которая в будущем сложится вокруг Жукова, снятого в октябре 1957 года с поста министра обороны.

Паркетный Жуков

19 мая 1956 года маршал Жуков направил Первому секретарю ЦК КПСС Хрущеву текст своего выступления на предстоящем Пленуме ЦК КПСС. «Прошу просмотреть и дать свои замечания», — было сказано в сопроводительном письме.

Речь шла о планировавшемся специальном Пленуме ЦК, на котором предполагалось обсудить вопрос о культе личности Сталина. Однако по некоторым причинам Пленум не состоялся.

На тексте непроизнесенной речи Жукова имеются пометы: «Разослано: тов. тов. Булганину Н. А. и Шепилову Д. Т.», «Хранить в архиве Президиума ЦК КПСС».

Первый раздел речи имеет следующее название: «Состояние и задачи военно-идеологической работы».

В нем утверждается, что главным недостатком во всей военно-идеологической работе в стране до последнего времени являлось засилье в ней культа личности.

«Должен отметить, — говорилось в речи, — что у некоторых товарищей имеется мнение о нецелесообразности дальше и глубже ворошить вопросы, связанные с культом личности, так как, по их мнению, углубление критики в вопросах, связанных с культом личности, наносит вред делу партии, нашим Вооруженным Силам, принижает авторитет советского народа и тому подобное.

Я считаю, что подобные настроения вытекают из несогласия с решением ХХ съезда партии, полностью одобрившего предложения, изложенные в докладе ЦК по ликвидации последствий культа личности. Если пойти по пути свертывания работы по ликвидации последствий культа личности, то мы не выполним тех решений, которые единодушно были приняты ХХ съездом партии. Мы не можем забывать, что культ личности и все то, что с ним было связано, принес нам много вреда и в деле обороны нашей страны. Мы обязаны из этого извлечь все необходимые уроки, продолжать настойчиво разъяснять антиленинскую сущность культа личности, преодолевая боязнь обнажения фактов, мешающих ликвидации культа личности».

По мнению Жукова, особенно широкое распространение культ личности приобрел в вопросах, связанных с Великой Отечественной войной.

Неудачи первого периода войны Сталин объяснял тем, что фашистская Германия напала на Советский Союз внезапно. Это исторически неверно, должен был заявить с трибуны Пленума ЦК Жуков. Никакой внезапности нападения гитлеровских войск не было. О готовившемся нападении было известно, а внезапность была придумана Сталиным, чтобы оправдать свои просчеты в подготовке страны к обороне.

22 июня в 3 часа 15 минут немцы начали боевые действия на всех фронтах, нанося авиационные удары по аэродромам с целью уничтожения нашей авиации, по военно-морским базам и по ряду крупных городов в приграничной зоне. В 3 часа 25 минут Сталин был разбужен Жуковым и ему было доложено о том, что немцы начали войну, бомбят наши города и открыли огонь по нашим войскам. Жуков с Тимошенко просили разрешения дать войскам приказ о соответствующих ответных действиях. Сталин, тяжело дыша в телефонную трубку, в течение нескольких минут ничего не мог сказать, а на повторные вопросы ответил: «Это провокация немецких военных. Огня не открывать, чтобы не развязать более широких действий. Передайте Поскребышеву, чтобы он вызвал к 5 часам Берию, Молотова, Маленкова, на совещание прибыть вам и Тимошенко».

Свою мысль о провокации немцев Сталин вновь подтвердил, когда он прибыл в ЦК. Сообщение о том, что немецкие войска на ряде участков уже ворвались на нашу территорию, не убедило его в том, что противник начал настоящую и заранее подготовленную войну. До 6 часов 30 минут он не давал разрешения на ответные действия и на открытие огня, а фашистские войска тем временем, уничтожая героически сражавшиеся части пограничной охраны, вклинились в нашу территорию, ввели в дело свои танковые войска и начали стремительно развивать удары своих группировок.

Таким образом, по мнению Жукова, кроме просчетов в оценке обстановки, неподготовленности к войне, с первых минут начала войны в верховном руководстве страной в лице Сталина проявилась полная растерянность в управлении обороной страны, использовав которую противник прочно захватил инициативу в свои руки и диктовал свою волю на всех стратегических направлениях.

Неправильным является утверждение о том, что Сталин, разгадав планы немецко-фашистского командования, решил активной обороной измотать и обескровить врага, выиграть время для сосредоточения резервов, а затем, перейдя в контрнаступление, нанести сокрушительный удар и разгромить противника. В действительности такого решения не было, а «теория активной обороны» понадобилась для скрытия истинных причин наших неудач в начальном периоде войны.

Второй раздел речи назван так: «Отношение Сталина к личному составу наших Вооруженных Сил».

Всю вину за неудачи в начальный период войны Сталин постарался возложить на личный состав Вооруженных Сил.

Был организован судебный процесс над командованием Западного фронта, по которому были расстреляны командующий войсками Павлов, начальник штаба Климовских, начальник связи Григорьев и ряд других генералов. (Все это так, но на ордерах на арест имеется виза Жукова! А при желании ведь мог бы и отстоять попавших в беду высших командиров начальник Генерального штаба.) Был обвинен в измене и переходе на сторону противника командующий армией Качалов, погибший на поле боя при прорыве из окружения. (А кто как не начальник Генерального штаба докладывал Сталину об этом?) Без всяких оснований были обвинены в измене и другие генералы, в силу сложившейся обстановки попавшие в плен, которые, возвратясь из плена, и по сей день являются честнейшими патриотами нашей Родины. (А кто представлял на них сведения, если не Генштаб?)

Был издан ряд приказов, в которых личный состав наших войск, особенно командиры и политработники, огульно обвинялся в малодушии и трусости.

Уже после того как наши войска показали себя способными не только обороняться, но и наносить серьезные удары по врагу, Сталин нашел нужным в одном из своих приказов написать: «Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток».

Таким приказом, считал Жуков, Сталин незаслуженно опорочил боевые и моральные качества наших солдат, офицеров и генералов. Зачем понадобилось Сталину издавать приказы, позорящие нашу армию? «Я считаю, — собирался сказать на Пленуме Жуков, — что это сделано с целью отвести от себя вину и недовольство народа за неподготовленность страны к обороне, за допущенные лично им ошибки в руководстве войсками и те неудачи, которые явились их следствием».

В третьем разделе своей речи Жуков намеревался осветить вопрос «О так называемых «сталинских операциях», «сталинской военной науке» и «задачах по ликвидации последствий культа личности».

Многие здесь присутствующие знают, сказал бы Жуков, если бы он выступил на Пленуме, как возникали операции фронтов, как планировались, готовились и проводились наступательные операции наших войск, в последующем получившие название «сталинские».

Надо быть неграмотным в военном деле, чтобы поверить в то, что один человек мог обдумать, рассчитать, распланировать и подготовить современную фронтовую операцию или операцию группы фронтов, проводимых на громаднейшем пространстве, с участием всех видов Вооруженных Сил и родов войск.

«Был ли Сталин творцом вообще каких-либо операций?» — задавался вопросом Жуков. «Да, к сожалению, был», — отвечал он. Об одной такой операции на ХХ съезде доложил Хрущев. По замыслу Сталина, планировалась и проводилась операция в Прибалтике в районе Либавы, которая безрезультатно повторялась несколько раз и, кроме тяжелых жертв, ничего не дала. За неудачи этой операции Сталин сменил трех командующих фронтами.

Исключительно безграмотно проводились операции севернее Варшавы, в результате которых погибли многие десятки тысяч наших людей. Сталину неоднократно докладывали о том, что по условиям местности там нельзя проводить операцию, однако такие доводы отвергались как «незрелые», и операция многократно повторялась с одними и теми же результатами.

О непонимании Сталиным основ управления войсками можно многое рассказывать из истории оборонительных сражений за Москву. (И это о человеке, которого Ленин посылал своим личным представителем на труднейшие фронты Гражданской. Конечно, танковые армады Гитлера — это не кавалерия 1919 года, но все же, все же… А может, в Жукове говорила личная обида? Тогда это лжесвидетельства, тогда это не известный никому «паркетный» Жуков.)

«В тяжелый момент упорной борьбы, когда противник с ожесточением рвался к Москве, Берия доложил Сталину, что немцы захватили деревню Дедово и Красную Поляну. Сталин, вызвав к телефону меня и Н.А.Булганина, изругав, как полагалось, приказал немедленно выехать мне в Дедово, а Н.А.Булганину в Красную Поляну и взять обратно эти деревни. Наши попытки доказать невозможность в такой тяжелый момент бросать командный пункт и управление войсками фронта, были встречены угрозами расстрела. И в то время, когда мы с Н.А.Булганиным брали эти деревни, не имеющие никакого значения, противник прорвал фронт в другом месте — в районе Нарофоминска, ринулся к Москве, и только наличие резерва фронта в этом районе спасло положение.

Можно привести еще немало отрицательных фактов из оперативного творчества Сталина, чтобы оценить, чего стоят на самом деле его полководческие качества и «военный гений». (А кто его создавал, этот военный гений? Тот же Жуков!)

В угоду культу личности у нас настойчиво прививалось неправильное представление о том, что Сталиным, якобы, заново разработана советская военная наука. Отдельные его высказывания по случайному поводу превращались в «энциклопедию военной науки». Старые, давно известные положения, вроде знаменитого суворовского афоризма — «готовить войска тому, что необходимо на войне» — расценивались, как новые гениальные открытия. Высказывание о постоянно действующих факторах, в котором новым была форма, а не существо вопроса, превратилось в основу основ всей советской военной науки, а такой важный и давно известный фактор, как внезапность, стали рассматривать лишь как принадлежность авантюристической стратегии».

Последний раздел несостоявшегося выступления Жукова посвящен неправильному отношению к бывшим военнопленным, возвратившимся на Родину из фашистского плена. Это была больная тема. Бальзамом на душу миллионов должны были лечь слова маршала о том, что в стране до сих пор продолжали проявлять неправильное отношение к бывшим военнопленным, относились к ним с недоверием, устанавливали незаконные ограничения в отношении продвижения по службе, использования на ответственной работе, избрания депутатами, поступления в вузы и так далее.

Итак, по Жукову, культ личности причинил большой ущерб военно-идеологической работе. Задача — решительно очистить от последствий этого культа всю работу.

И это готов бы озвучить человек, которого критикуемый возвел в ранг величайших полководцев мира! Действительно, нет ничего грязнее политики.

Инцидент на поминках

Седьмого сентября 1959 года председатель Комитета государственной безопасности Шелепин прислал на имя Хрущева совершенно секретную записку. Глава государства счел необходимым обсудить ее на заседании Президиума ЦК КПСС. После обмена мнениями Президиум решил поручить Секретариату ЦК «принять необходимые меры в связи с фактами, изложенными в записке КГБ (т. Шелепина) от 7 сентября 1959 года № 2668-ш».

Что же это за факты? «19 августа сего года, — докладывает шеф КГБ, — по случаю смерти генерал-лейтенанта Крюкова жена последнего, известная певица Русланова, устроила поминки, на которых в числе других были Маршалы Советского Союза тт. Буденный С. М. и Жуков Г. К.

В процессе беседы среди присутствующих был поднят вопрос и о принятом Постановлении Совета Министров Союза ССР № 876 от 27 июля 1959 года о пенсиях военнослужащим и их семьям.

Тов. Жуков по этому вопросу заявил, что если он был бы министром обороны, он не допустил бы принятие Правительством нового Постановления о пенсиях военнослужащим и их семьям.

Далее он сказал, что тов. Малиновский предоставил свободу действий начальнику Главного политического управления генералу армии Голикову, а последний разваливает армию.

«В газете «Красная звезда», — продолжал Жуков, — изо дня в день помещают статьи с призывами поднимать и укреплять авторитет политработников и критиковать командиров. В результате такой политики армия будет разложена».

Высказывания Жукова по этому вопросу были поддержаны тов. Буденным».

На поминках Крюкова были тайные осведомители КГБ! Можно представить, в каких высоких воинских званиях они пребывали, если в тризне участвовали маршалы и генералы.

Первым на ковер в ЦК потащили старика Буденного. Л. И. Брежнев и А. И. Кириченко (тот самый, старый знакомый Жукова по Одессе) потребовали объяснений от маршала: какие такие крамольные разговоры он вел с Жуковым? Не удовлетворившись устными расспросами, два секретаря ЦК вынудили сесть старого рубаку за перо.

«На поставленные мне тт. Л. И. Брежневым и А. И. Кириченко вопросы, — выводил негнувшимися пальцами Буденный, — о том, что был ли я 19 августа на похоронах и на поминках генерала Крюкова вместе с маршалом Жуковым, где он якобы в моем присутствии говорил о развале армии, о необоснованном возвышении тов. Голикова В. Ф. и принижении тов. Малиновского Р. Я., а также по пенсиям военнослужищих?

Отвечаю. 1. На похоронах генерала Крюкова не был (был занят на заседании президиума ЦК ДОСААФ).

2. Жукова я видел всего минут 5—10, во дворе дачи Руслановой, когда я вечером (около 7 часов) с женой пошел к Руслановой, чтобы оказать человеку внимание в тяжелую минуту. В то время присутствующие на поминках разъезжались. Среди них был и маршал Жуков.

При этой встрече маршал Жуков ни о чем подобном не говорил».

Ай да Семен Михайлович! Светлая голова, даром что премудростям изящной словесности не обучен.

В ЦК вызвали и Жукова. Объяснений потребовал сам Шверник, глава Комитета партийного контроля. Разбирательство инцидента шло почти два месяца. Итогом его стал такой вот документ.

«Комитету партийного контроля при ЦК КПСС стало известно, — докладывал запиской в ЦК КПСС Шверник 27 ноября 1959 года, — что во время похорон генерал-лейтенанта Крюкова во 2-м доме Министерства обороны СССР, между Маршалом Советского Союза т. Жуковым Г. К. и генерал-майором запаса т. Ревякиным В. А. зашел нездоровый, принявший политически вредный характер разговор о Постановлении Совета Министров СССР от 27 июля 1959 года о пенсиях военнослужащим и их семьям.

По объяснению в КПК т. Жукова, вопрос о сокращении пенсий поднял т. Ревякин, который обратился к нему с заявлением, что «обижать нас, стариков, стали, и теперь тяжеловато будет с новой пенсией». Продолжая разговор, т. Ревякин заявил т. Жукову, что среди отставников и запасников ведется много нежелательных разговоров и что «в снижении пенсий обвиняют Малиновского».

Однако т. Жуков, как старший по званию и тем более как бывший министр обороны СССР, не разъяснил т. Ревякину весь вред подобного его политически нездорового поведения и, зная, что т. Ревякин обеспечен в материальном отношении более чем достаточно, не сделал из всего этого необходимых выводов. Он даже поддержал этот непартийный разговор, направленный, с одной стороны, против мероприятий партии и правительства по упорядочению пенсионного дела, и с другой — на дискредитацию нового руководства Министерства обороны СССР.

В своем объяснении в КПК т. Ревякин по этому поводу так и заявил: «Слушая мое мнение, т. Жуков сказал, что когда разбирался вопрос еще о первом снижении пенсии, то имелось в виду первое снижение сохранить на более длительное время. Я тут же сказал, что, видимо, министр маршал Малиновский, недостаточно твердо отстаивал перед правительством сохранить еще на некоторое время существующие пенсии. На этом разговор о пенсиях кончился».

Вопрос о неправильном поведении члена КПСС с 1918 года т. Ревякина В. А. и члена КПСС с 1919 года т. Жукова Г. К. обсужден на заседании КПК в их присутствии.

В своем объяснении т. Жуков дал правильную оценку своему поведению, заявил, что вначале он не придал разговору с Ревякиным должного значения и что в настоящее время сделал для себя необходимые выводы. Не отрицал своего неправильного поведения и т. Ревякин.

Учитывая все это, Комитет партийного контроля решил ограничиться обсуждением этого вопроса».

Как видим, была предпринята мера воспитательного, профилактического характера. В ЦК дали понять: нам все известно. Намекнули: ваша песенка, товарищ маршал, спета. Играйте в домино и ловите рыбку.

Надо отдать должное интуиции Хрущева. Опасаться Жукова были основания. Прославленного полководца войска помнили. Шелепин постоянно докладывал в ЦК о настроениях в армии и особенно среди офицерского состава. Симпатии командиров были явно не на стороне нового политического и военного руководства. В разговорах офицеры постоянно вспоминали Сталина и Жукова, называли их защитниками, не дававшими военных в обиду. Недовольство новым пенсионным законодательством сквозило в агентурных данных КГБ из всех военных округов. В иных частях звучали призывы к забастовкам, к протестам против ущемления офицерских прав. Предлагалось завалить ЦК письмами и рапортами об увольнении. из армии.

Шелепин приводил некоторые высказывания, зафиксированные агентурой. «Пока ты нужен, тебя держат, не нужен — выталкивают на все четыре стороны, и иди хоть в банду, никто не думает о ненужном человеке», — заявил молодой офицер В. Рощупкин. «У нас что хотят, то и делают, — произнес полковник П. Диков. — В любом капиталистическом государстве этого не допустили бы». Полковник Морозов: «Сейчас приравнивают всех к одной мерке — и тех, кто воевал, и тех, кто торговал газированной водой».

В докладах Шелепина отмечалось: многие военнослужащие сожалеют, что министр обороны не Жуков. Он бы не допустил такого, не дал бы армию в обиду. По некоторым данным, наиболее отчаянные головы собирались обратиться за помощью к любимому полководцу. Возможно, Хрущев не стал испытывать судьбу и приказал держать опального маршала под колпаком, контролировать каждый шаг, каждый разговор.

Сменивший Шелепина на посту председателя КГБ Семичастный неуклонно следовал хрущевской установке, регулярно информируя Никиту Сергеевича о настроениях Жукова и его контактах с окружающими. Позднее Жуков вспоминал, что, опасаясь обвинения в заговоре, не встречался даже с маршалом Василевским, чей сын, майор, был женат на Эре, старшей дочери Георгия Константиновича. Ограничивал общение лишь телефонными звонками по случаю праздников.

«Жучки» в спальне

12 июня 1963 года Жукова вызвали в Москву, в ЦК КПСС. Оставшаяся на даче в Сосновке жена с беспокойством ждала возвращения мужа.

Наконец он появился темнее тучи. Долго молчал. Разговорился только ближе к ночи, когда укладывался спать.

— Брежнев снова мозги пудрил. Вместе с Сердюком…

— А это кто такой? — спросила жена.

— Заместитель Шверника, председателя Комитета партийного контроля.

— И что им было нужно?

— Мы вызвали вас для того, — сказал Брежнев, — чтобы поговорить с вами и предупредить вас о некоторых вещах. У вас бывают всякие друзья, и вы бываете у друзей. Мы, конечно, не против того, что вы с кем-то встречаетесь, но вот при встречах у вас ведутся непартийные разговоры. Вы рассказывали, как готовился Пленум в 57-м году и при этом давали весьма нелестные характеристики Хрущеву, Брежневу и другим членам ЦК. Значит, у вас до сих пор нет согласия с решением ЦК, и вы где-то нелегально пытаетесь вести борьбу с линией Центрального Комитета. Если это так, то это дело довольно серьезное.

Жуков помолчал, вспоминая трудный разговор на Старой площади.

— Второй вопрос, что ведутся непартийные разговоры в отношении космоса. Что правительство ведет неразумную политику в отношении чрезмерных затрат на ракеты, чтобы Гагарин полетел, эта ракета стоила 4 миллиарда рублей. Что вообще у нас нет бережливости, руководство с купеческим размахом разбрасывает средства на помощь слаборазвитым странам. Что устраивают разные приемы, по нескольку тысяч людей созывают, всякие подарки дорогие раздают и прочее. Что, мол, при Сталине было по-другому. Все осудили Сталина, его оторванность от народа и прочее. В то время как весь народ, вся партия радуется нашим достижениям в отношении космоса, у вас получается несогласие с линией партии в этом вопросе.

Жуков снова замолк, потом решительно загнул очередной палец на руке:

.— Третье. Вы, говорят, продолжаете разговор о Малиновском, что он угодник, подхалим и всякая такая штука. Малиновский пользуется доверием ЦК. Он член ЦК, министр, пользуется доверием Хрущева и что такие непартийные разговоры подрывают авторитет ЦК.

Жена слушала молча, давая выговориться.

— Четвертый вопрос. Что у нас неправильно пишется история Великой Отечественной войны, что она лакируется, что пишется она в интересах определенных людей, что умалчиваются заслуги одних и выпираются заслуги тех, кто не заслужил их. Особенно подчеркивает, кто привел немцев на Волгу. Кто неудачно руководил операцией. И что немецкие генералы пишут историю гораздо правдивее, чем пишут наши, комиссия ЦК. Затем, что я не согласен с оценкой помощи, которую оказывали американцы. В отношении, дескать, транспортных средств, металла и прочего. В то время, мол, когда каждому ясно, какие жертвы понесли мы и какие американцы.

— Шестой вопрос…

Жуков забыл, что не загнул пятый палец при упоминании об американцах.

— Шестой вопрос, — жестко повторил он. — Что мы вас вызвали поговорить по-товарищески, что эти вещи недопустимы и что если они будут продолжаться, то мы вынуждены будем поставить вопрос на Президиуме ЦК о суровой партийной ответственности. Кажись, все.

— И что ты им сказал? — спросила жена.

— Я сказал, что постановление 1957 года я принял как коммунист и считал для себя законом это решение. И не было случая, чтобы я его где-то в какой-то степени критиковал. Я хорошо знаю Устав партии и нигде никогда не говорю за исключением того, что я лично до сих пор считаю, и это тяжелым камнем лежит у меня на сердце. Я не могу смириться с той формулировкой, которая была в постановлении. Постановление было принято без меня, и я не имел возможности доказать обратное, это вопрос об авантюризме. Где же и когда я был авантюристом? В каких делах я был авантюристом? Я, сорок три года находясь в партии, отвоевав четыре войны, потерял все здоровье ради Родины, я где-нибудь позволял какие-нибудь авантюрные вещи? Где факты? Фактов таких нет. И, откровенно говоря, эта неправдивая оценка до сих пор лежит тяжелым камнем у меня на сердце. Я вам прямо об этом и заявляю.

— Правильно, — одобрила жена.

— Относительно оценки, критики Пленума сказал, что я никаких разговоров не вел. Пусть придет этот человек и заявит здесь в моем присутствии. Я даю голову на отсечение, что я таких разговоров не вел, я вообще никуда не хожу, ни с кем не встречаюсь. Мало ли меня люди приглашали зайти побеседовать, но я чувствую, что моей особой интересуются, видимо, хотят что-то узнать, послушать, поэтому я избегаю всяких встреч и нигде не бываю, за исключением Карманова — соседа по даче, еще там пара человек, полковник один с женой, человека четыре у меня знакомых и больше никого нет. Я нигде не бываю, вообще ушел от мира сего и живу в одиночестве, так как чувствую, что меня на каждом шагу могут спровоцировать… Месяца три спустя после Пленума я встретил Конева. Он спросил, почему я не захожу? Я ответил: «Чего мне заходить, я нахожусь в отставке». Он поговорил как, что, а потом заявил: «Ты все-таки наш старый товарищ, почему не зайдешь поговорить?». Я говорю: «Какой же старый товарищ, когда ты всенародно там сказал, что я никакой тебе не товарищ и не друг». — «Ну тогда мало ли что было, знаешь, какая обстановка была. Тогда нам всем казалось, что дело пахнет серьезным…»

— А о войне? — напомнила жена.

— Да, относительно истории Отечественной войны. Это, говорю, разговор в пользу бедных, я по этому вопросу ни с кем не разговаривал. Может быть, в какой-то степени разговор был, но его переиначили. И преподнесли именно так, как говорится здесь. Относительно того, кто привел немцев на Волгу. Персонально никто не может привести, вы же сами понимаете.

Что же касается немецких генералов, как они пишут, правдиво или нет. Я сказал: вы можете посмотреть мои заметки на книгах, которые я прочитал, а их очень много. Я считаю, что более неправдивой истории, чем написали немецкие генералы, я никогда не встречал, не читал. У меня такие заметки, правда, имеются. Так что это, говорю, вещь, безусловно, натянутая. Видимо, человек, который об этом говорил или сообщал, он передает свое мнение и приписывает мне. Насчет американской помощи то же самое. Я, говорю, много выступал, много писал статей, в свое время выступал публично и давал соответствующую оценку американской помощи и жертв во Второй мировой войне. Так что это та же самая натянутая откуда-то вещь.

— И о Малиновском кто-то наплел. Кому это все надо? — произнесла жена.

— Относительно Малиновского я сказал прямо — эту личность не уважаю. Как человека я его не уважаю. Это мое личное дело. Мне никто не может навязать, чтобы я его уважал, чтобы я ему симпатизировал. Что касается вот этих разговоров относительно Малиновского. В свое время его старая жена написала такое тревожное письмо, и мне было поручено вести следствие, я его вызвал с Дальнего Востока и расследовал. Этот материал был передан министру обороны Булганину. Где эти материалы, не знаю. О чем там сообщалось? О том, что Малиновский вопреки тому, чтобы вернуться на Родину, задержался во Франции в марокканских частях, якобы поступил туда добровольно служить до 20-го года. И тогда, когда уже разгромили Колчака, он почему-то через Дальний Восток, через линию фронта Колчака поступил добровольцем в Красную Армию.

Эти вещи достаточно известны были в Главном управлении кадров. Щаденко об этом говорил. И Сталин не доверял Малиновскому. Он в свое время был у меня начальником штаба. Я его просил на Халкин-Гол к себе, но мне было отказано по политическим соображениям, что он не может быть назначен. Какой же это человек? Пользуясь присутствием Хрущева на Дальнем Востоке, он позволил в отношении меня провокационные вещи. Говорил: «Вы смотрите там за Жуковым. Он вас всех там за горло возьмет». Разве я могу уважать этого человека, который так провокационно такую вещь позволил по отношению ко мне? А потом выступает с трибуны съезда и ему вторит Голиков, что это, мол, Бонапарт, это Наполеон, который стремился к захвату власти сначала в армии, потом в стране. Если я стремился, если у меня были какие-то акты в этом отношении, какие-то акции, тогда почему же меня не арестовали? Если действительно какие-то организационные начала в этом деле были заложены. Ясно, что я его не только не уважаю, я ему не доверяю. Это мое личное дело.

— А они? Георгий, что они говорили?

— Мол, не мы же сами все выдумали. Может быть, что-то прибавлено лишнее, но какие-то разговоры были, значит, что-то такое есть. Они меня обвиняли в том, что я как коммунист должен был пресечь, резко оборвать этих людей и не допускать разговоров. Раньше обходилось без последствий, меня оставили в партии, создали соответствующие условия, и сейчас, мол, они со мной разговаривают не в порядке какого-нибудь такого, а в порядке предупреждения.

— А ты им?

— Сказал, что не боюсь, пожалуйста. Понимаю, что моей личностью многие интересуются, знают, что я много знаю, поэтому каждый старается где-то слово какое-то услышать. Я это совершенно отчетливо понимаю, поэтому я больше всего боюсь провокаций и всяких сочинительств. Можете, говорю, в партийной организации завода справиться. Никогда там таких разговоров не велось, несмотря на то, что со мной пытались многие заговорить. Я уклонялся от ответа, или давал такие ответы, какие полагается. Но вот что касается вашего вызова, вашего разговора, то я считаю, что он, безусловно, полезен. Во всяком случае, он заставляет меня присмотреться к людям, к моим товарищам, которые меня окружают. Я вам весьма благодарен за то, что меня пригласили. У меня спросили: «Значит, вы довольны, что мы вас вызвали?»

Я говорю: «У меня нет оснований быть недовольным». Они добивались признания, доволен я или нет, как я реагирую. Я сказал, что я весьма признателен. Беседовавшие сказали: «Вот видите, мы достаточно чутко и уважительно к вам относимся». Я сказал им: «Спасибо вам за такую чуткость и за такое уважение». Но потом я говорю:

«Вот я пять-шесть лет по существу ничего не делаю, но ведь я еще работоспособный человек». Это я в порядке разведки. «Я физически, слава Богу, чувствую себя хорошо и умственно до сих пор чувствую, что еще не рехнулся и память у меня хорошая, навыки и знания хорошие, меня можно было бы использовать. Используйте. Я готов за Родину служить на любом посту».

— И что они сказали?

— Что это будет зависеть от моего дальнейшего поведения. Я говорю: «Поведение у меня всегда партийное, но вот видите, тут не совсем хорошо получается. А потом, почему меня, собственно, отбросили, я не понимаю. Я Родине отдал почти всю жизнь. Меня даже лишили возможности работать в этой группе». (Жуков имел в виду группу генеральских инспекторов Министерства обороны, куда автоматически зачисляли маршалов и четырехзвездных генералов после оставления ими своих постов. — Н. З.) Объясняю им: «Я читаю и пишу. Я могу показать, что я пишу. Ничего плохого я не пишу. Передайте, говорю, привет Никите Сергеевичу, поблагодарите его за внимание».

— Они дружелюбно к тебе отнеслись? Как ты понял? — поинтересовалась жена.

— Нет, ничего. А Сердюк особенно хорош. Я бы сказал, разговор велся правильно. К ним поступили материалы, они обязаны были разобраться, в чем дело, почему вдруг такие разговоры с моей стороны. Им надо было выяснить лично у меня.

Такой вот разговор состоялся у Жукова с женой. Он был записан службой прослушивания КГБ, распечатан и 17 июня 1963 года доложен Хрущеву специальным сообщением за подписью председателя КГБ Семичастного. «Жучки» стояли даже в маршальской спальне.

А теперь о материалах, которые послужили поводом для вызова Жукова в ЦК. Их снова обсуждал Президиум ЦК КПСС и вынес решение: «Поручить тт. Брежневу, Швернику и Сердюку вызов в ЦК Жукова для предупредительного разговора с ним в соответствии с состоявшимся обменом мнениями на заседании Президиума ЦК». На выписке из протокола заседания Президиума ЦК КПСС от 7 июня 1963 года рукой Брежнева написано: «В соответствии с поручением я и тов. Сердюк вызывали Жукова и провели необходимую беседу. Л. Брежнев. 12.06.63.».

И последний документ, послуживший основанием для обсуждения вопроса на Президиуме ЦК и вызова Жукова на Старую площадь. Он носит гриф «Сов. секретно» и отпечатан на бланке КГБ СССР.

Товарищу Хрущеву Н. С.

Докладываю Вам некоторые сведения, полученные в последнее время о настроениях бывшего Министра обороны Жукова Г. К.

В беседах с бывшими сослуживцами Жуков во всех подробностях рассказывает о том, как готовилось и проводилось заседание Президиума ЦК КПСС, на котором он был отстранен от должности Министра обороны, и допускает резкие выпады по адресу отдельных членов Президиума ЦК:

«Все это дело можно было по-другому отрегулировать, — говорил Жуков, — если бы я мог низко склониться, но я не могу кланяться. А потом, почему я должен кланяться? Я ни в чем не чувствую вины, чтобы кланяться. Все это приписано было, конечно, с известной целью…»

В разговоре с одним из своих сослуживцев по армии Жуков следующим образом отозвался о Малиновском Р. Я.:

«… Это хитрый человек, он умеет подхалимничать. Он никогда против слова не скажет. «Слушаю». «Есть». Он свое мнение прячет далеко и старается угодить. А такие сейчас как раз и нужны…»

В беседе с генерал-майором в запасе И. М. Карминовым Жуков заявил: «У нас… неразумно купеческий размах в отношении помощи. В космическое пространство вылетают миллиарды. На полет Гагарина израсходовано около 4 миллиардов рублей. Никто ни разу не задал вопроса, во что обходятся все эти приемы, все эти поездки, приезды к нам гостей и прочее. Жене Бидо сделали соболью шубу, я видел. Жене другого члена делегации был подарен бриллиантовый набор, в котором находилась бриллиантовая брошь в 12 карат… Это все сейчас доходит до широких масс людей… У Сталина было много нехороших черт, но в небережливости государственной копейки его никто не может упрекнуть. Приемов он не так много сделал, подарки он никому не давал, кроме своего автографа на книге…».

В другой беседе по поводу издания «Истории Великой Отечественной войны» Жуков говорил: «…Лакированная эта история. Я считаю, что в этом отношении описание истории, хотя тоже извращенное, но все-таки более честное, у немецких генералов, они правдивее пишут. А вот история Великой Отечественной войны абсолютно неправдивая.

Вот сейчас говорят, что союзники никогда нам не помогали… Но ведь нельзя отрицать, что американцы нам гнали столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну… Получили 350 тысяч автомашин, да каких машин!.. У нас не было взрывчатки, пороха. Не было чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они нам гнали листовой стали. Разве мы могли быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью. А сейчас представляют дело так, что у нас все это было свое в изобилии.

Это не история, которая была, а история, которая написана. Она отвечает духу современности. Кого надо прославить, о ком надо умолчать… А самое главное умалчиваете». Он же был членом Военного совета Юго-Западного направления. Меня можно ругать за начальный период войны. Но 1942 год — это же не начальный период войны. Начиная от Барвенкова, Харькова до самой Волги докатился. И никто ничего не пишет. А они вместе с Тимошенко драпали. Привели одну группу немцев на Волгу, а другую группу на Кавказ. А им были подчинены Юго-Западный фронт, Южный фронт. Это была достаточная сила. Я не знаю, когда это сможет получить освещение, но я пишу все как было, я никого не щажу. Я уже около тысячи страниц отмахал. У меня так рассчитано: тысячи 3–4 страниц напишу, а потом можно отредактировать…».

По имеющимся у нас данным, Жуков собирается вместе с семьей осенью выехать на юг в один из санаториев МО. В это время нами будут приняты меры к ознакомлению с написанной им частью воспоминаний.

Председатель Комитета госбезопасности В. Семичастный.

У Хрущева началась новая головная боль: а как напишет о нем Жуков? Ведь членом Военного совета Юго-Западного направления был он, Никита Сергеевич.

Сталин, Хрущев, Брежнев… Абакумов, Шелепин, Семичастный…

Менялись генсеки, руководители тайных политических служб. Но подозрения, негласные обыски и подслушивания не прекращались. Неординарный это был человек — Георгий Константинович Жуков.

Наверное, еще не скоро улягутся споры о его месте в отечественной истории.

Часть 12

Самоубийство в Кремле

Глава 1.

Два погребения

В последний путь маршала провожала жиденькая цепочка родных и близких. Не было пышной панихиды, приличествующей его высшему в стране воинскому званию, положению в государстве, боевым наградам. Хоронили тихо, незаметно.

В немногочисленной траурной процессии двигался и я. Сообщение в прессе испугало многих бывших сослуживцев Героя Советского Союза и народного депутата СССР. Инстинкт самосохранения, генный страх со времен тридцатых годов, когда военных стреляли, как куропаток, вынудил старых людей не покидать своих квартир.

Москва тогда полнилась слухами: Ахромеев замешан в путче 1991 года. Раз закончил самоубийством член ГКЧП Пуго, значит, причастен к попытке государственного переворота и повесившийся в Кремле Ахромеев. В прокуратуре, осаждаемой журналистами, дали понять: в предварительных показаниях лиц, причастных к путчу, есть и упоминания об Ахромееве как о его участнике. Однако окончательный ответ даст следствие.

Этого было достаточно, чтобы тут же дистанцировались от дискредитированного. Подозрение нешуточное, в воздухе пахло охотой за ведьмами. Все центральные учреждения уже получили запросы из союзного Минюста с требованием срочно предоставить информацию по следующим вопросам: «Принимала ли ваша организация решение в период с 19 по 23 августа по отношению к ГКЧП? Публиковались ли в органах печати вашей организации в период с 19 по 23 августа какие-либо материалы в связи с действиями ГКЧП? Направлялись какие- либо решения в регион от центра? Какова была реакция низовых структур вашей организации по отношению к заявлениям ГКЧП?»

Назывались фамилия, имя, отчество и должность сотрудника, запрашивавшего эти сведения, указывался служебный номер телефона. Спущенный сверху вопросник заставил многих задуматься: неужели вся страна будет вовлечена в вакханалию доносительства? Похоже было, что охота за ведьмами, о противоправности которой предупреждали доброхотов победившие демократы, раздавая налево и направо заверения, что законопослушные граждане могут спать спокойно, все же начнется. Так думали немало осторожных людей, повидавших на своем веку всякого, поэтому не будем осуждать тех из ближайшего окружения маршала, кто не пришел на Троекуровское кладбище, чтобы выполнить свой человеческий, христианский долг — проститься с прахом однополчанина.

И если отсутствие этих запуганных генералов и маршалов, а также горбачевских советников и союзных парламентариев еще можно как-то оправдать — подневольные люди на государевой службе! — то пусть Бог будет судьей тем, кто по своему положению в государстве не зависел от начальства. Не счел нужным приехать на кладбище и поборник общечеловеческих ценностей, видный гуманист конца XX века Михаил Сергеевич Горбачев. Ахромееву, увенчанному высокими военными регалиями, герою страны и ко всему — единственному! — военному советнику тогдашний президент предпочел троих москвичей, по случайности погибших в трагические августовские дни 1991 года. Горбачев выступал на их похоронах с пламенной речью. Не ударил лицом в грязь в смысле эмоциональности перед президентом СССР и президент России Борис Ельцин, попросивший прощения у родителей погибших, что не сумел уберечь их детей. Если бы это происходило не на похоронах, можно было бы поизощряться над соперничеством президентов, соревновавшихся прилюдно, кто громче поклянется в любви к троим москвичам, погибшим столь нелепо и в большей степени по собственной неосторожности. Кто заставлял их лезть на бронетехнику? Боевые машины выполняли свою задачу — не важно, правую или неправую. Военные не должны обсуждать приказов. Конечно, смерть любого человека — несчастье, и не хотелось бы бросить тень на жертвы августовского кризиса, но факты, как не нами замечено, упрямая вещь: оба президента соревновались, кто скажет больше теплых слов в адрес неизвестных им людей, а проститься с человеком, которого хорошо знали и с которым встречались чуть ли не ежедневно, не пришли. Парадокс заключается в том, что высшие должностные лица государства почтили память тех, кто препятствовал военным выполнять их задачу по предотвращению распада страны, и проигнорировали того, кто всю жизнь эту самую страну защищал, удостоившись ее высших военных наград и званий.

Но, как уже было сказано, Бог им судья, этим президентам. Вернемся к траурной процессии, медленно двигавшейся 30 августа 1991 года по Троекуровскому кладбищу к свежевырытой могиле. Где-то на середине пути над печальными березками грохнул автоматный залп. Позже стало известно, что это боевые друзья прощались с только что погребенным на соседней аллее генерал-лейтенантом в отставке Великановым. Его провожали в последний путь как положено при генеральском звании: с почетным караулом, военным оркестром, венками от Министерства обороны, прощальными речами официальных лиц. Советник президента СССР, Маршал Советского Союза, Герой Советского Союза, член Верховного Совета СССР подобных почестей удостоен не был.

Пришедшие на похороны старые друзья маршала были шокированы увиденным. На их глазах погружался в автобус почетный караул, только что стоявший у могилы Великанова. Зачехляли свои инструменты военные оркестранты из Академии имени Фрунзе, и по тому, как они нетерпеливо поглядывали в сторону ворот, было ясно, что они ожидают транспорт и тоже собираются отчалить вслед за почетным караулом.

— Ребята, да вы что? Это же маршал! Маршал Советского Союза Ахромеев. Начальником Генерального штаба был. Подождите, не уезжайте! Стыдно ведь…

Напрасно увещевали немногочисленные старые друзья Ахромеева оркестрантов и почетных караульщиков. Находчивый лейтенантик, стоя навытяжку перед генералом, доложил, что касательно бывшего начальника Генерального штаба и советника президента Ахромеева никаких приказаний не поступало. После отдания воинских почестей генерал-лейтенанту в отставке Великанову им велено незамедлительно возвращаться.

Что было взять с этого лейтенантика? Я смотрел на постыдную сцену и вспоминал, как вчера безуспешно пытался выяснить в Министерстве обороны о дне и месте похорон Ахромеева. Нужной мне информацией не обладал никто, даже знакомые генералы, занимавшие высокие посты. А может, не желали делиться информацией? Как бы чего не вышло?

Все закончилось за сорок минут. Речи мужчин были короткие, оценки — очень сдержанные. Но все выступавшие подчеркивали: Сергей Федорович был порядочным, честным и справедливым человеком. Смелее держались дамы, одна из них, помнится, произнесла гневную фразу об отмщении, которое, несомненно, ожидает «нечисть, захватившую власть в стране».

С кладбища я уходил в числе последних. Оглянулся на холмик. Шелестели на ветру венки с траурными лентами. Знакомые телевизионщики-немцы не спеша сворачивали аппаратуру. Наши не приехали. Горечь захлестнула сердце. Телерепортер-немец протянул мне пластмассовый стаканчик со шнапсом:

— Глотни. Легче станет. Наверное, он был наименее виновным в том, что случилось.

Я промолчал. Мне надо было собраться с мыслями, еще раз обдумать все происшедшее. Я вспомнил, что дома у меня лежит неправленая стенограмма его последней встречи с советскими и иностранными журналистами в пресс-центре ЦК КПСС. Надо перечитать ее заново. Может, там найду ответы на мучающие меня вопросы?

Какие-то срочные дела не дали возможности взяться за стенограмму в тот же день. Не удалось засесть за нее и 31 августа, и 1 сентября. Это были страшные дни. Реальностью стал окончательный распад Союза. 2 сентября должен был открыться внеочередной Съезд народных депутатов СССР. В Москву съезжались депутаты. По городу ходили слухи, что на Съезде произойдет нечто экстраординарное. По большому секрету информированные друзья в Кремле сообщили, что ожидается замена Союза ССР конфедерацией. Так и произошло. Съезд открылся оглашением Назарбаева совместного заявления Горбачева и высших руководителей десяти республик об этом намерении. Форму и участие в конфедерации каждая суверенная республика должна была определить самостоятельно.

События нарастали с невероятной скоростью. Рушилось то, что казалось вечным и незыблемым, что выдержало годы жесточайшей войны и невиданные в истории социальные потрясения. Мозг отупел, отказываясь воспринимать информацию о глобальных катаклизмах, имеющих вселенский характер. На фоне геополитических катастроф не таким уж нереальным показался быстро распространявшийся по Москве слух, что в ночь с 1 на 2 сентября неизвестные пытались надругаться над могилой покойного маршала Ахромеева.

Слух подтвердился. Действительно, еще днем первого сентября захоронение было в порядке: на месте венки, нетронутым оставался холмик. А утром глазам директора кладбища Юрия Отичева предстала жуткая картина: кто-то разрыл маршальскую могилу. Пресса тут же запустила версию о политическом характере злодеяния, высказав предположение, что это способ варварского сведения счетов.

Правда, вездесущие репортеры обнаружили, что разрыто и соседнее захоронение. Территорию вокруг оскверненных могил оцепила милиция. Представители правопорядка категорически отказались отвечать на вопросы, что же именно произошло. Во всяком случае до тех пор, пока не выяснятся все обстоятельства дела. Большинство газет придерживались политической версии. Увлечение наших людей политикой не знает границ. Видно, ночью кто-то попытался осквернить могилу покойного маршала, но, наверное, перепутав ориентиры в темноте, разрыл соседнее, тоже свежее, захоронение.

И только несколько дней спустя прокуратура отмела политические мотивы содеянного. Все оказалось проще и страшнее. Из обоих гробов исчезли мундиры: маршальский — Ахромеева, и генерал-полковничий — с похороненного ранее генерал-полковника Средина. Мародеры унесли маршальскую и генеральскую фуражки, которые обычно приколачивают к крышке гроба. Мундиры высших военачальников пользовались особым спросом у перекупщиков антиквариата. Так что маршальская форма с золотыми галунами, снятая с мертвого Ахромеева, вполне могла принести гробокопателям довольно приличный доход.

Обоих перезахоронили повторно. На этот раз в обычных темных костюмах.

Глава 2.

Страшная находка

За время, прошедшее со времен августа-91, создано множество хроник, в которых с точностью до минут перечислены не только все основные, но и второстепенные события тех дней. Потрясающий факт: упоминаний о смерти и тем более похоронах маршала Ахромеева в этих досье нет. Любознательных отсылаю к развороту «1991-й год. Крах коммунизма и распад советской империи» в «Независимой газете» от 3 января 1992 года. В разделе «Август» вы прочтете о массовом митинге в Бишкеке в память о восстании киргизов против царизма в 1916 году и о том, что Министерство юстиции БССР аннулировало удостоверение о регистрации компартии Белоруссии, а вот упоминанию о трагическом уходе из жизни маршала и героя страны не нашлось.

Подробности смерти Ахромеева ужасны… Его обнаружили повесившимся в Кремле, в служебном кабинете в субботу. Обнаружили мертвое тело вечером, примерно в 22 часа. В петле он провел около двенадцати часов.

По Москве сразу же поползли зловещие слухи, что это тщательно замаскированное убийство. Ссылались на мнение сотрудника прокуратуры РСФСР А. Савостьянова, который заявил журналистам, что он находит это самоубийство странным — в отличие от Пуго и Кручины, где все более-менее ясно. Особенно у Кручины. Судмедэксперты и другие специалисты пришли к однозначному заключению — управляющий делами ЦК КПСС и министр внутренних дел действительно покончили жизнь самоубийством.

Что же касается Ахромеева, многое вызвало подозрение. Уж очень нетипичный для людей его ранга способ ухода из жизни выбрал покойный. Он ведь был человеком военным, да еще в таком высоком звании. И, наверное, непременно имел табельное оружие, не говоря о подарочных пистолетах, которые получал в бытность начальником Генштаба от зарубежных коллег. У высших военных есть старинная традиция — преподносить в подарок друг другу специально изготовляемые для этих целей в единичных экземплярах образцы. В конце концов, наверняка и охотничье ружье где-нибудь на даче висит.

Повешение по армейским понятиям — самый позорный вид смерти для офицера. К смертной казни через повешение приговаривали трусов, перебежчиков, изменников. Не может быть, чтобы Ахромеев не знал об этом. Неужели он причислял себя к предателям, и сам определил себе столь страшную меру наказания? Кого же он тогда предал? Горбачева? Но для такого утверждения требуются весомые доказательства.

Сначала их не было. На вопросы корреспондентов, причастен ли Ахромеев к попытке государственного переворота, генерал-полковник Павел Грачев, тогдашний первый заместитель министра обороны СССР, председатель Государственного комитета РСФСР по оборонным вопросам, сказал, что он в этом сильно сомневается.

Мне в числе первых удалось сразу же после трагедии «разговорить» самого близкого Ахромееву человека — его вдову Тамару Васильевну. Благодаря ей стали известны некоторые подробности, которые обсуждала вся Москва.

В первый день путча супругов Ахромеевых в Москве не было. Они отдыхали в Сочи, в военном санатории имени Я.Фабрициуса, куда приехали в начале августа.

Тамара Васильевна категорически опровергла слухи о том, что он якобы был связан с членами ГКЧП. Путч, по ее словам, для Сергея Федоровича был полнейшей неожиданностью. О разговорах об инсценировке самоубийства ей известно, но по этому поводу она ничего сказать не может, поскольку не располагает никакими фактами. Она лишь знает, что после возвращения в Москву Сергей Федорович звонил Горбачеву. И что оставил посмертную записку: не видит смысла жить, потому что рушится то, строительству чего он посвятил всю свою жизнь.

По прочно устоявшейся в СССР традиции русский человек, живя в демократической России, по-прежнему узнает все новости о своей стране из зарубежных источников. Не стали исключением и свидетельства гибели маршала Ахромеева. В 1992 году за кордоном были опубликованы материалы следствия по делу ГКЧП, где содержатся сведения, о существовании которых россияне, привыкшие к дозированной информации, понятия не имели.

Итак, что же установлено следствием? Это очень важный источник, хотя нельзя, безусловно, не учитывать и того вполне допустимого обстоятельства, что следствие велось в сильно политизированной атмосфере. Но нам важны подробности того, что увидели те, кто первым обнаружил тело маршала.

Эти подробности имеются.

24 августа 1991 года в 21 час 50 минут в служебном кабинете № 19-а в корпусе № 1 московского Кремля, пишут обстоятельные следователи, дежурным офицером охраны Коротеевым был обнаружен труп Маршала Советского Союза Ахромеева Сергея Федоровича (1923 года рождения), работавшего советником Президента СССР.

Далее следует подробное описание страшной находки. Труп находился в сидячем положении под подоконником. Спиной мертвое тело опиралось на деревянную решетку, закрывавшую батарею парового отопления. Погибший был в форменной одежде Маршала Советского Союза. Повреждения на одежде, что могло бы служить свидетельством возможного сопротивления в случае насильственной смерти, отсутствовали. На шее находилась скользящая, изготовленная из синтетического шпагата, сложенного вдвое, петля. Она охватывала шею по всей окружности. Верхний конец шпагата был закреплен на ручке оконной рамы клеящей лентой типа «скотч». Каких-либо телесных повреждений, помимо связанных с повешением, следователи не обнаружили.

Обратили ли они внимание на обстановку в кабинете? Все ли было на месте — стол, кресла, другие предметы? Не сдвинуто ли что-нибудь, что указывало бы на следы борьбы? Лица, производившие тщательный осмотр места происшествия и опросившие многих, кто часто бывал в кабинете, каких-либо изменений в обстановке не нашли.

Самым внимательнейшим образом было исследовано содержание письменного стола. На его поверхности, на видном месте, обнаружили листки бумаги с записями Ахромеева. Записок насчитали шесть. Графологическая экспертиза установила: все шесть записок сделаны рукой покойного.

Они лежали на столе аккуратной стопкой. Следователи составили опись в той последовательности, в которой записки располагались.

Сверху лежала записка от 24 августа. К сожалению, следствие не приводит текст записок полностью, а лишь обозначает, о чем в них говорится. Впрочем, наверное, записки были очень короткими. В первой, лежавшей сверху, Ахромеев просил передать записки его семье, а также Маршалу Советского Союза С. Соколову. Записка последнему датирована 23 августа. В ней содержится просьба к Соколову и генералу армии Лобову помочь в похоронах и не оставить членов семьи в одиночестве в тяжкие для них дни. Записка семье тоже датирована тем же днем — 23 августа. Ахромеев сообщает, что принял решение покончить жизнь самоубийством.

Следующая, четвертая, записка безадресная. На ней стоит дата 24 августа. В ней покойный объясняет мотивы самоубийства: «Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что считал смыслом моей жизни. Возраст и прошедшая моя жизнь дают мне право из жизни уйти. Я боролся до конца».

К пятой записке была подколота денежная купюра достоинством 50 рублей. Это его долг кремлевской столовой, и маршал просит уплатить за обеды. (Господа обличители! На ваших лицах уже появилась краска стыда за обвинения в нескромности маршала? Вспомните свои пассажи о его даче, холодильнике и т. д.) Эта записка также от 24 августа.

И последняя записка: «Я плохой мастер готовить орудие самоубийства. Первая попытка (в 9.40) не удалась — порвался тросик. Собираюсь с силами все повторить вновь».

Тщательное исследование пластмассовой урны под столом выявило находившиеся там куски синтетического шпагата, схожего с материалом петли.

В заключении судебно-медицинских экспертов, подписанном 25 августа, сказано: признаков, которые могли бы свидетельствовать об убийстве Ахромеева путем удавления петлей, при исследовании трупа не обнаружено. Не выявлено и каких-либо телесных повреждений, кроме странгуляционной борозды.

А может, решение о самоубийстве возникло под влиянием алкоголя? Результаты вскрытия опровергли и это предположение. Эксперты подтвердили: перед смертью Ахромеев спиртного не принимал.

О почерковедческой экспертизе я уже говорил: все шесть записок, обнаруженных на столе в его кабинете, написаны Ахромеевым. Никаких улик, хотя бы косвенно наводивших на подозрение об инсценировке, не установлено.

И все же, все же… Страшная, неприемлемая по законам военной чести смерть от петли — удел изменников и лазутчиков.

Многие, кто знал Ахромеева — а круг этих людей очень широк, ведь он пятнадцать лет прослужил в Генштабе, четыре года его возглавлял, занимался проблемами сокращения и ограничения ядерно-космических вооружений, — до сих пор не верят в официальную версию случившегося. Он никогда не проявлял ни страха, ни слабости. Слишком много повидал на своем веку стрессовых, безвыходных ситуаций, чтобы на склоне лет вот так нелепо и бессмысленно сунуть голову в петлю. Человек, прошедший в Великую Отечественную самые смертоносные фронты — Ленинградский, Сталинградский, Южный, 4-й Украинский, да еще в качестве командира стрелковой роты, а затем батальона, что означало: каждодневная передовая и жизнь на волоске, не мог потерять самообладание до такой степени. О его волевом, твердом характере говорили мне и те, кто видел Ахромеева на афганской войне, где он два с половиной года возглавлял штаб оперативной группы министерства обороны.

Но, может, таким он выглядел только на людях, когда к этому обязывали само положение, сияние маршальских звезд, золотой блеск наград? Может, в повседневной жизни он был совсем иным человеком? Кто лучше знает его, чем семья?

Вдова и обе дочери не разрушили сложившегося в общественном мнении представления о муже и отце как об очень волевом человеке. Они никогда не замечали за ним уныния, хандры, нерешительности. Жизнерадостность была отличительной чертой его характера.

В книге «Кремлевский заговор» бывший Генеральный прокурор России Валентин Степанков и его соавтор Евгений Лисов, который возглавлял работу следственной группы прокуратуры по делу ГКЧП, пишут, что последнюю ночь перед смертью Ахромеев провел на даче с семьей дочери Натальи Сергеевны.

Внимательно вчитаемся в это свидетельство.

Четыре вечера подряд, рассказывала следствию дочь маршала, она не могла с отцом поговорить, так как он возвращался усталый, очень поздно, пил чай и ложился. Кроме того, ее отец был таким человеком, которому невозможно было задавать вопросы без его согласия на то. В пятницу, 23 августа, накануне его смерти, дочь почувствовала, что отец хочет поговорить.

Они купили огромный арбуз и собрались за столом всей семьей. Наталья Сергеевна спросила у отца: «Ты всегда утверждал, что государственный переворот невозможен. И вот он произошел, и твой министр обороны Язов причастен к нему. Как ты это объяснишь?!»

Он задумался и ответил: «Я до сих пор не понимаю, как он мог…»

На следующее утро, собираясь на работу, он пообещал внучке, что после обеда поведет ее на качели. Очень важная деталь. То есть после возвращения с работы. Как это он делал всегда по субботам, если не находился в отъезде и не задерживали дела. В ту черную субботу он планировал возвращение домой. Как видим, ничего, что свидетельствовало бы о намерении уйти из жизни. Обычное, ровное поведение.

Наталья Сергеевна показала, что в тот день, 24 августа, отец уехал на работу около девяти часов утра. Так было всегда по субботам — чуть позже, чем в обычные дни. Примерно в 9.35 она позвонила ему в Кремль. Отец находился в своем кабинете. Поднял трубку. Наталья Сергеевна сообщила, что прилетела мать из Сочи. Он разговаривал бодро, весело. Никаких признаков, которые бы указывали на подавленное состояние. Невозможно было поверить, что через две-три минуты, повесив телефонную трубку после разговора с дочерью, он накинет петлю на шею.

Более того, получается, что звонок дочери застал его в тот момент, когда он, говоря его словами из последней, шестой, предсмертной записки, готовил орудие самоубийства. Первая попытка (в 9.40), которая, как он указал, не удалась — порвался тросик. Известие о приезде жены, напоминание о семье не всколыхнуло чувства, не вернуло к реальности, если он уже пребывал в полузабытьи, одержимый навязчивой мыслью? Но ведь, судя по рассказу дочери, разговаривал он с ней по телефону как обычно, она не заметила никаких признаков страшного замысла отца. Или нечеловеческое самообладание, или…

Что — или? Другие-то доказательства отсутствуют. Хотя нет-нет, да и всплывет необъяснимая картина: Ахромеев с накинутой петлей бодро и весело разговаривает с дочерью по телефону. Сопоставьте время: звонок застал Сергея Федоровича за жуткими приготовлениями. Неужели не дрогнул голос? Получается, что нет. Даже при известии, что из Сочи возвратилась жена.

Вам стало не по себе, читатель? Мне тоже.

Большое значение для выяснения истины о последних днях маршала имеют свидетельства его ближайшего окружения в Кремле. Как установило следствие, Ахромеев с женой в начале августа уехал в Сочи на отдых. Узнав о создании ГКЧП, он прервал отпуск и к концу дня 19 августа прилетел в Москву. Один, без супруги, которая оставалась до конца срока санаторного лечения.

Чем занимался маршал по возвращении из отпуска? Следствие день за днем, с точностью почти до часа, провело хронометраж его рабочего времени.

В день прилета в Москву он переоделся, сменил летний костюм на маршальский мундир и отправился в Кремль, где располагался его служебный кабинет. Его секретарь Татьяна Шереметьева на вопрос следователя, как выглядел Ахромеев, ответила, что Сергей Федорович был в хорошем настроении, бодр, даже весел. Это же подтвердили и другие сотрудницы его секретариата — А. Гречанная и Т. Рыжова. Притом каждая в отдельности.

Рыжова показала, что 20 августа она печатала на машинке по указанию Ахромеева план мероприятий, связанных с введением чрезвычайного положения. В тот же день Ахромеев надолго покидал свой кабинет в Кремле. Уезжая, сказал, что в случае надобности искать его следует в Министерстве обороны. Вернулся поздно вечером — усталый, малоразговорчивый.

— Как дела? — встревоженно спросила его Рыжова.

— Плохо, — ответил он.

После чего молча проследовал в кабинет. Когда спустя некоторое время Рыжова принесла ему чай, Сергей Федорович попросил:

— Принесите, пожалуйста, раскладушку. Наверное, я останусь ночевать в кабинете.

Назавтра, 21 августа, настроение его ухудшилось еще больше.

22 августа он закрылся в кабинете и долго что-то писал. Затем, не отдавая написанное на перепечатку, положил в конверт и попросил передать в приемную Горбачева. На конверте сделал пометку «Лично». В тот же день письмо попало в руки адресата,

Наибольший интерес, безусловно, представляет хроника последнего дня, предшествовавшего трагической развязке. Установлено, что 23 августа, в пятницу, он присутствовал на заседании Комитета Верховного Совета СССР по делам обороны и госбезопасности, членом которого состоял. Опрошенные участники заседания подтвердили его присутствие, хотя он и не выступал. Стенографистку Смирнову это даже удивило. Ахромеев был, пожалуй, самым активным участником парламентского комитета. А в тот раз все заседание просидел молча в одной позе, даже головы не повернул и не проронил ни единого слова. Отстраненность Ахромеева бросилась в глаза и другим присутствовавшим.

И не только им. По словам Вадима Загладина, советника Президента СССР, Ахромеев в последний день имел подавленный вид. Кабинет Загладина в Кремле находился рядом с кабинетом Ахромеева. Загладин встретил возвращавшегося с заседания комитета по обороне маршала в коридоре. Лицо Сергея Федоровича было темным, протянутая для пожатия ладонь дрожала.

— Как вы себя чувствуете? — участливо спросил Загладин, заметив нервное состояние маршала.

— Спасибо, ничего, — произнес Ахромеев, глядя на него отрешенным взглядом. — Переживаю вот… Много думаю… Даже ночевал в кабинете…

Ахромеев сказал, что было трудное заседание комитета по обороне.

— Не знаю, как все будет дальше, — напоследок бросил он.

Следствие тщательно изучило записи, произведенные маршалом в его рабочей тетради. «Кто организовал этот заговор — тот должен будет ответить», — такая вот загадочная фраза обнаружена среди других пометок, сделанных Ахромеевым на том заседании.

По долгу службы наиболее тесно общались с Сергеем Федоровичем его секретарши Гречанная и Шереметьева. Они чаще, чем кто-либо из других сотрудников, заходили в его кабинет, принимали телефонные звонки, отвечали на них, соединяли с Ахромеевым желающих поговорить с ним. Обе женщины показали следствию, что в последний день, 23 августа, Сергей Федорович долго сидел за столом, что-то писал, ксерокопировал. Если кто-то входил в кабинет, Ахромеев незаметно прикрывал исписанные листы чистыми, чтобы не было видно текста. Такого за ним никогда прежде не наблюдалось.

Что же это за таинственные письма, которые писал маршал, не желая посвящать в них никого, даже людей из своего секретариата? Кому они адресовались? О чем они?

Уважая нетерпение читателей, скажу сразу: эти письма обнаружились только через полгода. Я познакомлю вас с ними, когда придет черед.

А сейчас не менее интригующий вопрос. Что было в конверте, который Ахромеев направил Горбачеву 22 августа с пометкой «Лично»?

18 октября 1991 года следственная группа по делу ГКЧП получила из секретариата Президента СССР ксерокопию этого документа. Он написан от руки. Каллиграфическая четкость почерка маршала Ахромеева потрясающе гармонирует с четкостью и прямотой изложения!

Где вы, господа обличители, укорявшие «серого маршала» в безнравственности и нечестности? Читайте, и если вы снова повторите свои прежние упреки, с вами все ясно.

Президенту СССР товарищу М. С. ГОРБАЧЕВУ

Докладываю о степени моего участия в преступных действиях так называемого «Государственного комитета по чрезвычайному положению» (Янаев Г. И., Язов Д. Т. и другие).

6 августа с. г. по Вашему разрешению я убыл в очередной отпуск в санаторий г. Сочи, где находился до 19 августа. До отъезда в санаторий и в санатории до утра 19 августа мне ничего не было известно о подготовке заговора. Никто, даже намеком, мне не говорил о его организации, то есть в его подготовке и осуществлении я никак не участвовал.

Утром 19 августа, услышав по телевидению документы указанного «Комитета», я самостоятельно принял решение лететь в Москву, куда и прибыл примерно в 4 часа дня на рейсовом самолете. В 6 часов прибыл на свое рабочее место в Кремль. В 8 часов вечера я встретился с Янаевым Г. И. Сказал ему, что согласен с программой, изложенной «Комитетом» в его обращении к народу, и предложил ему начать работать с ним в качестве советника и. о. Президента СССР. Янаев Г. И. согласился с этим, но, сославшись на занятость, определил время следующей встречи примерно в 12 часов 20 августа. Он сказал, что у «Комитета» не организована информация об обстановке и хорошо, если бы я занялся этим. Утром 20 августа я встретился с Баклановым О. Д., который получил такое же поручение. Решили работать по этому вопросу совместно.

В середине дня Бакланов О. Д. и я собрали рабочую группу из представителей ведомств и организовали сбор и анализ обстановки. Практически эта рабочая группа подготовила два доклада: к 9 вечера 20 августа и к утру 21 августа, которые были рассмотрены на заседании «Комитета».

Кроме того, 21 августа я работал над подготовкой доклада Янаеву Г. И. на Президиуме Верховного Совета СССР. Вечером 20 августа и утром 21 августа я участвовал в заседаниях «Комитета», точнее, той его части, которая велась в присутствии приглашенных.

Такова работа, в которой я участвовал 20 и 21 августа.

Кроме того, 20 августа, примерно в 3 часа дня, я встречался в министерстве обороны с Язовым Д. Т. по его просьбе. Он сказал, что обстановка осложняется и выразил сомнение в успехе задуманного. После беседы он попросил пройти с ним вместе к заместителю министра обороны генералу Ачалову В. А., где шла работа над планом захвата здания Верховного Совета РСФСР. Он заслушал Ачалова В. А. в течение трех минут только о составе войск и сроках действий. Я никому никаких вопросов не задавал.

Почему я приехал в Москву по своей инициативе — никто меня из Сочи не вызывал — и начал работать в «Комитете»? Ведь я был уверен, что эта авантюра потерпит поражение, а приехав в Москву, еще раз убедился в этом.

Дело в том, что начиная с 1990 года я был убежден, как убежден и сегодня, что наша страна идет к гибели. Вскоре она окажется расчлененной. Я искал способ громко заявить об этом. Посчитал, что мое участие в обеспечении работы «Комитета» и последующее связанное с этим разбирательство, даст мне возможность прямо сказать об этом. Звучит, наверное, неубедительно и наивно, но это так. Никаких корыстных мотивов в этом моем решении не было.

Мне понятно, что как Маршал Советского Союза я нарушил Военную присягу и совершил воинское преступление. Не меньшее преступление мной совершено и как советником Президента СССР.

Ничего другого, как нести ответственность за содеянное, мне теперь не осталось.

Маршал Советского Союза АХРОМЕЕВ. 22 августа 1991 года.

А может, он убоялся как раз именно этой ответственности за содеянное? Позора скамьи подсудимого, лишения маршальского звания, боевых наград? Не лучше ли, не порядочнее ли стать самому себе и следователем, и прокурором, и судьей?

Что же, такой вариант вполне допустим. Но петля, проклятая петля… Маршалы ведь сами не вешаются.

Не было табельного оружия? Следствие ссылается на показания Кузьмичева, бывшего адъютанта маршала. Допрошенный в качестве свидетеля, Кузьмичев показал, что после ухода с поста начальника Генерального Штаба Ахромеев сдал личное оружие и все пистолеты, которые он получил в качестве подарков за годы долгой военной службы. Эти показания проверены и нашли документальное подтверждение.

У меня нет оснований не верить следствию. Зная педантичность и честность Ахромеева, я убежден в том, что он действительно сдал все подаренные ему пистолеты. Но никто не убедит меня в том, что в те кризисные августовские дни военному советнику Горбачева, Маршалу Советского Союза, было непосильным делом раздобыть какую-нибудь «пушку». Конечно, тогда было еще другое время, не такое, как сейчас, когда достать любое оружие даже не для военного человека — раз плюнуть, но ведь речь идет не о каком-то заурядном полковнике.

И вряд ли Ахромеев опасался ответственности за содеянное. Танки-то не он в Москву вводил, приказа об открытии огня не отдавал. В чем, собственно говоря, заключалось содеянное им? Да, по поручению ГКЧП выполнял ряд конкретных действий. Но что это за действия?

«Организовал сбор и анализ обстановки». Бесспорно, по содержанию его действий нельзя судить о том, что умысел Ахромеева был направлен на участие в заговоре с целью захвата власти. Это, безусловно, он понимал. К такому заключению, кстати, пришла и российская прокуратура, прекратившая в ноябре 1991 года уголовное дело в отношении Ахромеева по факту его участия в деятельности ГКЧП ввиду отсутствия состава преступления. Не ввиду смерти, а заметьте, именно отсутствия состава преступления.

Дважды вешавшегося маршала дважды хоронили. Мистика какая-то, оккультизм. Даже если все-таки он сам свел счеты с жизнью, что воспринимается общественным мнением с весьма значительной долей скептицизма, то нельзя не согласиться и со следующей, довольно распространенной точкой зрения. Убийцы у Ахромеева были, вне зависимости от того, считать ли его смерть убийством или самоубийством. Кто тот смельчак, который станет доказывать, что доведение до самоубийства — преступление менее тяжкое, чем убийство?

Глава 3.

«У меня с президентом есть расхождения…»

Последний раз я встречался с маршалом Ахромеевым летом 1991 года, в канун 50-летия начала Великой Отечественной войны.

На 19 июня выдался чудесный солнечный день. Все редакции центральных средств массовой информации и аккредитованные в Москве иностранные журналисты заблаговременно получили переданное по каналам ТАСС сообщение о том, что в пресс-центре ЦК КПСС состоится пресс-конференция военного советника Президента СССР на тему: «22 июня 1941 года: взгляд через 50 лет». Пишущей и снимающей братии набралось немало — только одних телекамер я насчитал не менее двух десятков.

Сергея Федоровича встречали у входа в гостиницу «Октябрьская», ныне «Президент-отель», на улице Димитрова. Маршал прибыл в точно условленное время вместе с адъютантом в звании майора и лечащим врачом в штатском.

Прошли в «особую зону» — так на языке охраны назывался небольшой изолированный отсек, предназначенный для членов Политбюро и других высокопоставленных гостей. От предложенного кофе, чая, а также прохладительных напитков маршал отказался, сделав выразительный кивок в сторону врача — не разрешает непроверенных яств, особенно после недавнего лечения желудка.

Узнав, что я из Белоруссии, расчувствовался:

— А я ведь длительное время служил у вас. После войны командовал полком, дивизией, корпусом, армией. Подолгу живал в Бресте, Бобруйске, Барановичах, Борисове, других ваших городах. Самые добрые воспоминания остались.

Стенограмма той полуторачасовой встречи с двумя сотнями журналистов передо мной. Почти сорок страниц машинописного текста. В который раз вчитываюсь в знакомые строки. Где разгадка тайны? В чем причина нелепой смерти 68-летнего маршала? Может, в этих словах, сказанных по поводу первого тома истории Великой Отечественной войны под редакцией Волкогонова: «Предвоенный период, 20-е и 30-е годы, перевернут с ног на голову. Там все превращено в черноту. Отрицается все, что произошло в стране после Октября. Да, тогда был сталинизм, было насилие над народом. Но народ строил основы социализма. Я сам видел, я родом оттуда, из этих годов»?

А может, здесь: «Не считаете ли вы, что нынешняя ситуация сходна с той, которая была накануне войны?» Да, ответил маршал. Сходство есть. «Тогда создалась опасность самого существования СССР. Сегодня тоже налицо такая опасность». Или ключ в этих словах: «И у меня с президентом есть расхождения»?

Впрочем, зачем вырывать фрагменты? Не лучше ли привести стенограмму полностью? Волей случая я оказался владельцем последнего интервью маршала Ахромеева. Несомненно, это ценный документ для истории. Так имею ли я право замалчивать его, держать неопубликованным в личном архиве? Может быть, именно при чтении этих откровений загорится вдруг у кого-то непреодолимое желание взглянуть на заключительный эпизод августовской трагедии 1991 года свежим и непредвзятым взглядом, свободным от груза стереотипов, сложившихся у нас, современников и очевидцев горбачевского смутного времени.

Сначала, как положено, ведущий пресс-конференции представил маршала аудитории. Коротко напомнил о его жизненном пути. По традиции гостю пресс-центра предоставлялась возможность сделать краткое вступление, прежде чем он приступал к ответам на вопросы. Неопытные ораторы часто увлекались, непомерно растягивали свое вступительное слово, в котором сразу излагали всю квинтэссенцию, с которой пришли на пресс-конференцию. Выплеснув сразу на слушателей всю свежую информацию, они потом повторялись, снова возвращались к уже сказанному и таким образом теряли интерес к себе со стороны даже самых непривередливых журналистов.

Ахромеев был стреляным воробьем. Его вступительное слово заняло не более трех минут, но он построил его так, что сразу заинтриговал всех. Аудитория поняла, что диалог предстоит острый, отнюдь не парадно-юбилейный. Это было видно уже но маршальской преамбуле.

Он сразу взял быка за рога, заявив, что к проблеме 1941 года существуют различные подходы. И объясняется это необъективным интересом, который приводит к необъективным исследованиям исторической действительности. Нельзя не учитывать и политического интереса. В силу этого исследователи сосредотачивают внимание только на изучении первых трех недель войны. Но ведь ее начальный период равен семи месяцам — с июня по декабрь 1941 года.

— Я все-таки профессионал и исследованию войны посвятил всю свою 50-летнюю армейскую службу. Убежден, что содержанием начального периода должны быть не три недели, а июнь — декабрь сорок первого. И не только потому, что этот период самый трагичный и сильнее других врезался в мою память. К такому заключению приводит вся логика событий Великой Отечественной войны.

И еще одна проблема: как все-таки увязываются эти годы: 1941-й и 1991-й. Обозначив таким образом круг тем, которые он хочет затронуть и далее подискутировать по ним, и одновременно подчеркнув, что эти темы его не просто интересуют, но и мучают, Ахромеев заявил журналистам, что он готов отвечать на их вопросы.

МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТНАЯ ГАЗЕТА «ЛЕНИНСКОЕ ЗНАМЯ». Каждому человеку свойственно ошибаться: от рядового до маршала. В 1941 году Сталин, обладая огромной, объемной информацией, тем не менее, допустил стратегическую ошибку. И после сорок первого года у нас было немало новых ошибок, в том числе войны во Вьетнаме, Афганистане. Какие уроки и выводы вы как военный советник Президента СССР извлекаете из допущенных ошибок, в том числе и прежде всего из просчетов 1941 года? Имеется в виду демократичность решений и анализ ситуаций.

АХРОМЕЕВ. Вы так поставили вопрос — ошибаться может каждый, от солдата до маршала, — что получается, будто выше маршала никого нет. Есть гораздо более высокие должности в государстве, и лица, их замещающие, нередко ошибаются не менее, а даже более крупно. Но это так, к слову.

Если же говорить о 1941 годе и непосредственно о предвоенных месяцах, то, действительно, одной из серьезных — я не считаю, что главной, но, подчеркиваю, одной из серьезных — причин неудач начала войны была грубая военно-стратегическая ошибка Сталина в оценке военно-политической обстановки в предвоенный период. Сталин не верил, что Гитлер может напасть на Советский Союз и одновременно вести войну с Великобританией. То есть вести войну на два фронта. Сталин исходил, наверное, хотя мне трудно об этом судить, документально это нигде не подтверждено, но все-таки он, видимо, исходил из уроков Первой мировой войны, когда Германия именно из-за того потерпела поражение, что воевала на два фронта.

Однако в 1941 году военно-политическая обстановка в Европе была совершенно иная, чем в 1914-м. Вы говорите, что Сталин имел много информации. Но когда исследователи сейчас говорят об этой информации, они упускают существенный момент. Я читал очень много донесений в Генеральный штаб, Сталину, Молотову, которые поступали им перед началом войны со всех концов мира. И от Зорге из Японии, и из Швеции, и из Швейцарии, и из Германии — от нашего военного атташе, а также немало других источников, в которых приводились прямые факты о том, что готовится вторжение, сосредоточиваются войска. При этом указывались конкретные группировки, номера частей. С точки зрения военного человека, читающего эти документы, совершенно очевидно, что надвигалась война. Более того, по характеру поступавшей в мае—начале июня информации становилось ясно: война неизбежна.

Но Сталин не был военным человеком, он был руководителем государства. Причем руководителем диктаторского типа, который считал, что он умнее всех, дальше всех видит. А поскольку методы управления у него были диктаторские, не демократичные, то возражать ему никто не смел. Поэтому даже из-за границы донесения шли с оговорками, как у нашего военного атташе из Берлина. Сначала он сообщал о подготовке к нападению, подробно описывал военные приготовления Гитлера, а в конце добавлял: мол, я считаю, что все эти данные специально подбрасываются нам британской разведкой, спецслужбами других стран, которые в настоящее время воюют против Германии. Их цель — столкнуть Советский Союз с рейхом.

Вот в таком примерно плане шли все донесения. Попробуйте сделать из них выводы, особенно если хотите увидеть подтверждение своим мыслям, как это было в случае со Сталиным. Я хочу сказать, что обстановка была не из простых. Вы спросите: а куда смотрели военные? Те же Тимошенко, Жуков, другие военачальники. Неужели они, высочайшие профессионалы, не обращали внимания Сталина на грозящую опасность? Обращали. Стало быть, он не слушал своих военных советников? Слушал. Но разрешил проводить только часть подготовленных мероприятий, притом самую минимальную. А на основную часть — развертывание вооруженных сил — санкции не давал.

Потому произошло то, что должно было произойти: Германия, которая начала готовиться к войне с Советским Союзом с лета 1940 года, справилась с этой задачей в течение 12 месяцев. Вермахт развернул группы своих армий на германо-советском фронте, сосредоточил в полосе наступления корпуса, дивизии и полки. В готовность была приведена вся система управления войсками — от разведки и контрразведки до системы материального обеспечения. А Советская Армия в это время находилась в казармах. По существу, начальный период войны с Германией был выигран до первого выстрела, еще до 22 июня. Было совершенно очевидно, что начальный период закончится не в пользу Советского Союза. Такое стало возможным из-за ошибки Сталина. Но это не значит, что весь неудачный для нас сорок первый год — следствие названного мною просчета на государственном уровне. Там было немало и других, не только субъективных причин.

Какие же выводы напрашиваются? Во-первых, их необходимо разделить на военные и политические. О самом главном политическом выводе я уже сказал: диктаторский метод управления, примат единоличной власти неизбежно приводит к тяжелым просчетам, к огромной трагедии для государства и народа. Стало быть, нужен объективный взгляд на оценку событий. А он возможен только при наличии демократических механизмов управления.

Есть, конечно, и военные выводы. О них широко известно. Это, в первую очередь, необходимость иметь талантливые кадры военачальников. Сорок первый год показал, что полководцы Гражданской войны не годились для новых сражений. Старые маршалы — Ворошилов, Буденный, Кулик и другие — оказались беспомощными в непривычных условиях, не выиграли ни одной битвы. В сражениях Великой Отечественной сформировалась новая плеяда командных кадров.

Вот вы говорите: после 1945 года были войны, где мы опять чего-то не угадали. Тут согласиться с вами я не могу, не обессудьте. Чего мы не угадали во вьетнамской войне? Там мы ничего и не могли угадать, потому что эта война не наша. Афганская война? Да, ее мы сами развязали, но причины неудач там были совсем иные. Короче, каждая война не похожа на другую, и уроки — разные.

ЖУРНАЛ «ВОПРОСЫ ИСТОРИИ». Уважаемый Сергей Федорович, вы занимаетесь историей Второй мировой войны и поэтому хорошо знаете, что объективное, правдивое ее освещение, изучение событий, которые с ней связаны, определяется наличием доступа исследователей к источникам. Во всех цивилизованных странах существует срок закрытости архивных документов. В одних странах — 25 лет, в других — 30. С начала Отечественной войны прошло полвека. До сих пор у нас нет закона об архивах, о сроках рассекречивания хранящихся там материалов. В бытность Шеварднадзе министром иностранных дел была сделана попытка открыть архивы МИДа. Но она оказалась тщетной. Суть моего вопроса сводится к следующему: намерены ли вы как советник президента по военным вопросам ставить вопрос об открытии архивов министерства обороны? Предпринимали ли вы такие попытки? Ведь все спекуляции в отношении причин войны, ее хода и результатов, включая и афганскую войну, связаны с отсутствием документов, источниковедческой основы. Каждый пишет, что хочет. Как долго мы будем ждать открытия архивов? Может, вам что-то известно в отношении мидовских архивов? Без них подлинная, правдивая история не будет написана.

АХРОМЕЕВ. Вы высказали очень благую мысль о написании объективной, правдивой истории. Если бы это было возможно, я был бы готов день и ночь биться за то, чтобы архивы открыли немедленно. Однако наивным было бы полагать, что-де как только архивы откроют, так не будет каждый писать, что хочет. Я думаю, что, к сожалению, этого мы не достигнем. Хотя, наверное, к истине приблизимся. Тут я с вами согласен. А может, наоборот, еще более запутаемся.

И все же лично я за то, чтобы в возможно короткий срок открыть архивы. Однако, хотя я здесь не являюсь специалистом и не ручаюсь за то, что мой ответ вас удовлетворит, дело упирается в общую ситуацию в стране. Ведь после 1985 года нужно столько всего открывать, что с этим никто не справляется. Вот ко мне как к советнику президента и члену Верховного Совета СССР постоянно обращаются конгрессмены США — а они мои коллеги, многих из них я знаю лично, — почему мы не открываем военный бюджет Советского Союза, как это делают они в своих Штатах.

Да по очень простой причине: наш Комитет по делам обороны и госбезопасности страны технически не подготовлен к тому, чтобы раскрыть эти данные по той методике, по которой это делают американцы. У нас и аппарата такого нет. Знаете, сколько помощников у американского конгрессмена? 18 человек. У сенатора и того больше — 100. А у Ахромеева штат — 1 человек. Ну я еще профессионал — маршал, начальником Генерального штаба был. А ведь в нашем комитете есть товарищи, которые совсем не профессионалы. Теперь вы видите, в чем причина того, что не вся подлежащая оглашению информация оглашена. Вовсе не в кознях консерваторов, и тем более не в рудименте шпиономании. Причина — общая. Мы не успеваем, мы захлебываемся. Но, согласен, среди всех прочих задач открытие архивов — это особая задача, вы правы. Это задача исторической правды, которую используют не в нашу пользу. Поэтому она должна решаться быстрее. И я со своей стороны буду прилагать для этого все усилия. Одновременно хочу сообщить, что если кто-то испытывает затруднения в доступе к архивным материалам, прошу обращаться лично ко мне. Постараюсь помочь всем: и советским, и иностранным журналистам. До тех пор, пока не будет принят закон об архивах.

ТЕЛЕВИЗИОННАЯ «СЛУЖБА НОВОСТЕЙ» (Москва). Сергей Федорович, нам известно, что многие годы история Великой Отечественной войны писалась в угоду различным политическим деятелям, стоявшим в разные годы у руля власти. Что делается в министерстве обороны сейчас для создания действительно объективной истории Великой Отечественной войны, действительно объективной книги?

АХРОМЕЕВ. Ну, во-первых, написание объективной истории Великой Отечественной войны — задача отнюдь не только и не столько министерства обороны. Я бы даже сказал, что министерство обороны выступает здесь скорее помощником. Обратите, пожалуйста, внимание, как называется этот многотомный труд. «Великая Отечественная война советского народа». Вот видите — «народа». И решение об издании принято на уровне руководства государства. Значит, создание этого труда — дело общегосударственное, а не прерогатива одного министерства обороны. Создана главная редакционная комиссия многотомника. Ее председатель — министр обороны Язов. Я являюсь одним из сопредседателей этой комиссии. В ее состав вошли виднейшие ученые всех направлений, в том числе историки, политологи, философы, экономисты. Представлены также военные руководители, участники Великой Отечественной войны, общественные деятели. Мне представляется, что подобралась очень авторитетная и компетентная рабочая группа. Под стать ей и авторский коллектив, который приступил к работе. Однако, как говорится, слова из песни не выбросишь, и я должен откровенно сказать вам: произошел затор. Первый том истории мы должны были выпустить в свет еще в прошлом году. Руководителем авторского коллектива по написанию первого тома, посвященного предвоенному периоду, был генерал-полковник Волкогонов. И когда я, заместитель председателя редакционной комиссии, получил машинописный вариант первого тома и прочел его, то сразу написал всем членам редакционной комиссии: в таком виде том выпускать нельзя, его надо перерабатывать. К такому выводу пришло и большинство других членов комиссии.

В чем дело? Не буду разворачивать картину подробно. По моему убеждению, предвоенный период, двадцатые — тридцатые годы, перевернут с ног на голову. Там все было превращено в черноту, извините меня за такие слова. Отрицается все, что произошло в стране после Октябрьской революции. Отрицается, что шло социалистическое строительство. Да, тогда был Сталин, был сталинизм. Да, тогда были репрессии, насилие над народом, я этого не отрицаю. Все это было. И тем не менее это нужно исследовать и оценить объективно и справедливо. Ведь в тот же период народ строил основы социализма. Меня, например, в этом убеждать нечего. Я сам родом оттуда, из этих годов. Я сам видел, как люди работали, с какой самоотверженностью, ради чего они трудились. У Волкогонова все это оказалось перечеркнутым. Редакционная комиссия предложила ему учесть высказанные замечания. Авторский коллектив взялся за доработку. Но она свелась даже не к повторению прежних оценок, а к их усугублению. Тогда было принято решение об освобождении Волкогонова от руководства авторским коллективом. Министр собрал редакционную комиссию — как ее председатель высказал свои пожелания, дал необходимые установки. Комиссия была с ним согласна.

Сейчас готовится третий вариант первого тома. Мы в нем активно участвуем. Я считаю, что министерство обороны не должно стоять в стороне. Его задача не в том, чтобы что-то сгладить или спрятать. Прятать, скрывать нечего. На фоне того, что произошло в стране и что всем стало известно, какие могут быть игры в прятки? И потом — войну-то ведь мы выиграли, а не проиграли.

НЕМЕЦКОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ ЦДФ. В настоящее время по центральному телевидению демонстрируется документальный фильм «Будь проклята, война!». Это совместное производство телевидения Германии ЦДФ и Гостелерадио СССР, посвященное начальному периоду войны между Германией и СССР. Смотрели ли вы две первые серии этого фильма? Если да, то соответствуют ли они, на ваш взгляд, исторической правде? Что вы думаете об этом фильме?

АХРОМЕЕВ. Прошу меня извинить, но мне приходится откровенно вам сказать: я эти дни болел, и хотя болезнь не страшная, но очень тяжелая, и я, к сожалению, эти серии не смог посмотреть. Сожалею об этом.

ВСЕСОЮЗНОЕ РАДИО. Хотел начать, Сергей Федорович, с комплимента. Мне очень понравилось, что вы корректно, тонко связали историческую дату и сегодняшний день. Скажите, пожалуйста, не считаете ли вы, что сегодняшняя ситуация, сложившаяся на политической арене с Советским Союзом, повторяет ту, которая была накануне войны? То есть мы остались без союзников, даже без Монголии, единственной страны, которая была нашей союзницей перед началом Великой Отечественной войны. Тогда Сталин не обладал в общем-то никаким образованием, в том числе и военным. К сожалению, нынешний Верховный главнокомандующий тоже не обладает военным образованием. Тогда без согласования с военными специалистами, ряды которых явно поредели к началу вторжения Гитлера, были произведены так называемые перевооружение и передислокация армии. Сейчас происходит то же самое. Армия у нас находится, как говорится, на черте бедности, она социально не защищена.

Не считаете ли вы, что ситуация, к великому сожалению, повторяется? Внутри страны армия не имеет не только надежной морально-политической базы, ибо армию травят все, кому только не лень — и многие органы информации, и общественно-политические движения, — но она не имеет и хорошей материально-бытовой базы. Войска не могут по-человечески квартироваться и питаться, обеспечивать нормальную жизнь солдат. Я уже не говорю об офицерах, прапорщиках, мичманах. И, кроме того, не находите ли вы странностей в том, что враг, которого мы проклинаем, вдруг становится другом? Точь-в-точь такое произошло перед войной 1941 года, когда мы сначала проклинали итальянский и немецкий фашизм, а потом вдруг начали брататься с ним. И завязывать далеко не перспективные связи…

АХРОМЕЕВ (улыбаясь). Вы задаете столько вопросов, что я не в состоянии ответить.

КОРР. РАДИО (продолжая). И последний вопрос. Сергей Федорович, разделяете ли вы как член парламента и военный советник президента ответственность с Михаилом Горбачевым, занимающим пост Верховного главнокомандующего, за то положение, которое сложилось во внутренней и внешней политике с точки зрения обороноспособности нашего государства?

АХРОМЕЕВ. Я постараюсь сгруппировать эти вопросы и ответить на них. В отношении президента, что он не имеет военного образования и военной подготовки. Думаю, для президента это не обязательно. Возьмем к примеру Буша. В молодости он был морским летчиком. Стало быть, военный человек. Тем более что он был летчиком авианосного соединения. К людям этой профессии предъявляются особые требования. Думаю, не так много на земном шаре специальностей, подобных той, которой владеет Буш. Кроме филигранной отточенности военного министерства, требуются еще безукоризненные личные качества — мужество, смелость, честность. Но это отнюдь не значит, что по профессиональной подготовке он равен, скажем, генералу де Голлю. Да ему это совсем не обязательно.

Не обязательно ни Бушу, ни Горбачеву, ни любому другому руководителю государства. Общее понимание военных вопросов у Горбачева есть. По мере вхождения в президентскую должность он все больше и больше приобретает опыта общения с вооруженными силами, с высшим военным руководством. Совершенно ответственно заявляю: Горбачев знает военные проблемы, притом в объеме, который необходим для выполнения президентских обязанностей. Он принимает решения, достаточные для поддержания обороноспособности страны на необходимом уровне.

Второе. Относительно армии. Извините меня, но вы так ее охарактеризовали, что может сложиться превратное впечатление. После ваших слов остается одно: брать суму и идти побираться на содержание армии. Простите меня, но я не согласен с этим. Мало ли кто такое говорит. Сейчас говорят обо всем, кто во что горазд. Ваша точка зрения неправильная. Во всяком случае, я так считаю.

Да, в материальном отношении армия живет сейчас хуже, чем в 1985 году. Но ведь и весь народ стал жить хуже. Я не вдаюсь в причины этого. Хочу только отметить, что богато наша армия не жила никогда. Мы всегда жили скромно. Но мы понимали, что и народ наш живет не лучше. И были, как говорится, этим удовлетворены. Политическое руководство проводило соответствующую политику, под эту политику создавались вооруженные силы, развивались современные типы вооружений. В какой-то степени можно утверждать, что приоритет отдавался военно-промышленному комплексу.

Правильная была эта политика или нет? Наверное, далеко не совсем правильная. Кто в ней был больше виноват? Трудно сказать, да и вряд ли есть необходимость сейчас в этом считаться. Одно бесспорно: трудности армии — это трудности страны. И я бы и сейчас не сказал, что наша армия живет хуже, чем народ. По-моему, такого не скажет никто. Да, трудно, но нужно всем миром преодолевать эти трудности.

Третье. Об ответственности. Ну, во-первых, я ведь не только советник президента, я был начальником Генерального штаба, а кроме того, десять лет был членом Центрального Комитета КПСС. И за обстановку в стране как бывший член ЦК КПСС я несу ответственность. За обстановку в вооруженных силах я, конечно, несу гораздо большую ответственность, но в создавшейся ситуации в армии в первую очередь виновато не военное руководство, а другие политические силы. Поэтому я готов в любой аудитории встать и отчитаться, кто что сделал, а кто чего наделал против вооруженных сил. С точки зрения ответственности за то, что происходит в стране, тут и вопрос задавать нечего, кто больше всех отвечает. Больше всех отвечает Съезд народных депутатов, Верховный Совет СССР, а персонально — Президент СССР.

ИНФОРМАЦИОННОЕ АГЕНТСТВО СУСИДЕПРЕСС (Испания). Объясните, пожалуйста, более подробно, я, наверное, не очень понял, в чем состоят ваши возражения против концепции истории, которую трактует Волкогонов. Собственно, он коммунист, почему вы его критикуете? И другие военные тоже. Разве принцип гласности, провозглашенный КПСС, не позволяет Волкогонову излагать свою точку зрения на историю?

АХРОМЕЕВ. Благодарю вас за этот вопрос. Если я плохо на него ответил, то обязательно должен повторить. Дело вот в чем. Предвоенный период в жизни нашей страны характеризуется сплетением различных противоречий. С одной стороны, рабочий класс, беднейшее крестьянство, молодежь пошли за партией и начали сознательно строить социалистическое общество. По мере того, как росли вот такие, как я, которые вошли в жизнь, уже имея руки и голову в начале 30-х, количество таких людей увеличилось на десятки миллионов. И мы строили социализм сознательно. Нам не нужно было никакого насилия, нас не нужно было принуждать. Мы готовы были все сделать для строительства социализма, готовы были на любые жертвы. Так же самоотверженно защищали социализм в войну.

Но была и вторая линия — сталинизм. Это тот же социализм, но достигался он методом насилия, репрессий, раскрестьянивания, в результате чего погибли миллионы людей. Так вот, первое направление — сознательное строительство социализма — Волкогонов вообще отрицает. Он утверждает, что существовало только голое насилие, существовал только сталинизм. Я с ним не согласен. В принципе не согласен. Я человек этой эпохи. Я видел и знаю, как мы жили, как мы работали. Вот в чем наши разногласия.

ТАСС. Сергей Федорович, у меня будут два вопроса. Первый вопрос, насколько я понимаю, вы очень хорошо знаете. Он касается того, как война начиналась и, особенно, как она начиналась в республиках Прибалтики. В связи с этим я бы хотел, чтобы вы прокомментировали нынешнюю военную ситуацию в Прибалтике. Имеет ли она, на ваш взгляд, корни в том, что происходило в 1941 году? И второй вопрос: какая цифра потерь в Великой Отечественной войне, на ваш взгляд, наиболее близка к истине?

АХРОМЕЕВ. Во-первых, сразу должен вам сказать, что, по-моему, военной ситуации в Прибалтике нет. В Прибалтике ситуация такая же, как и во всей стране. Имеется социальное напряжение, если говорить коротко. Главная, но не единственная ее причина, скажем, в Литве, заключается в том, что Верховный Совет этой республики отменил Конституцию и законы СССР на своей территории. Однако отменены формально, фактически-то они действуют.

Таким образом, пришли в противоречие союзные и республиканские законы. Армия живет по союзным законам, республика пытается жить только по своим, республиканским. Идет, что называется, война законов. А это порождает всплески социальной напряженности, чувство страха, а иногда и вооруженные вспышки. В Литве эти процессы идут в более острой форме, в Латвии и Эстонии — мягче. Порождено ли это довоенным периодом? Конечно. Спор-то ведь идет о том, как в 1940 году эти республики вошли в состав Советского Союза. Одни говорят — на законной основе. Я тоже придерживаюсь такой точки зрения. Другие утверждают, что незаконно. Спор на эту тему, безусловно, также добавляет масла в огонь.

Наверное, о численности потерь в Великую Отечественную войну будут спрашивать и другие журналисты. Главное, о чем бы я хотел вам доложить сейчас, — это то, что никто никаких потерь не пытается скрывать. Ну какой смысл это делать? А теперь о самих потерях. Что я о них знаю? Наверное, не в полном объеме. Потому что потери среди гражданского населения не в компетенции министерства обороны. Мы их не рассматриваем и не изучаем. Поэтому я могу назвать только общую цифру потерь, всем известную. А вот по военным потерям могу сказать подробнее.

Если считать всех погибших, то есть военнослужащих и партизан, не вернувшихся домой с войны, то будет 8 миллионов 668 тысяч 400 человек. Повторяю: 8 миллионов 668 тысяч 400 человек. Из них в 1941 году, который является предметом нашего рассмотрения, — 3 миллиона 138 тысяч. Страшная цифра. За каких-то шесть месяцев, а это лишь одна восьмая всей войны, погибло более 30 процентов тех, кто не вернулся с фронтов. Вторая половина 1941-го и 1942 год были самыми тяжелыми по числу жертв. Если говорить о пленных, то всего за время войны пропало без вести и попало в плен 3 миллиона 396 тысяч 400 человек. Запишите пожалуйста: 3 миллиона 396 тысяч 400 человек. То есть почти половина. А вторая половина погибла в плену.

У меня есть также данные по каждой крупной операции. Откуда они? В мою бытность начальником Генерального штаба у нас была создана группа работников, которая изучала этот вопрос весьма подробно и тщательно. Притом рассматривала каждую операцию отдельно. Эта группа работает до сих пор, уже три года. Так что эти цифры на сегодняшний день объективные. Но утверждать, что они абсолютно достоверны, не могу, так как работа по уточнению продолжается.

До 1991 года мы исходили из другой цифры. Считалось, что в сорок первом году потери составляли 2,5 миллиона человек. А цифру 3 миллиона 138 тысяч я получил буквально позавчера. Происходят изменения, уточнения. Некоторые входили в общие потери, но в какой именно операции они погибли, было неизвестно. Выясняем неточности, перерассчитываем по более совершенной методике. Поэтому настойчивые утверждения, что кто-то кого-то обманывает, неправильны. Дай Бог, как говорится, чтобы это делалось по недомыслию. Но мне представляется, что все куда глубже, я не могу не видеть здесь определенных политических целей.

Такая вот ситуация с военными потерями. Более подробно на эту тему я готов беседовать с каждым из вас индивидуально. Что касается других потерь, в частности, среди мирного населения, то статистическое управление, которое занимается этой проблемой, называет следующую цифру — около 19 миллионов. Таким образом, всего погибло 27 миллионов человек.

РАДИО И ТЕЛЕВИДЕНИЕ АВСТРИИ. Недавно, в четвертом номере «Военно-исторического журнала» за этот год, вы назвали генерал-полковника Волкогонова антикоммунистом. Считаете ли вы, что только коммунист может правильно и справедливо оценивать историю войны?

АХРОМЕЕВ. Действительно, в четвертом номере военно-исторического журнала я назвал генерала Волкогонова антикоммунистом. Но не за то, что мне не нравится Волкогонов, а за то, что он искажает историческую действительность. В данном случае спор у меня с Волкогоновым идет о том, как правильно оценивать предвоенный период, что он собой представляет. Мы с ним придерживаемся прямо противоположных позиций. Сегодня в Советском Союзе слово «антикоммунист» не является ругательным. Я коммунист, а он антикоммунист. Я — антикапиталист, а он — не знаю кто: защитник капитализма или нет. Это не более чем обычная констатация факта. И идейный спор.

Меня не только критикуют, но и откровенно ругают за то, что я называю его перевертышем. Но слово «перевертыш» — это тоже констатация факта. До недавнего времени Волкогонов защищал советский строй, коммунистические идеалы вместе со мной. И вдруг резкий поворот в поведении. Причем, без всяких объяснений. Пусть скажет, почему он изменил военной присяге. Почему он занял такую позицию, что его привело к этому? Мало того, он ведь был главным идеологом Вооруженных Сил СССР, коммунистом номер один в армии и на флоте. Если уж на то пошло, то и меня учил быть преданным Коммунистической партии. Более того, надзирал, контролировал, прочно ли я усваивал политику КПСС, решения ее съездов. От его мнения, насколько генералы и офицеры были преданы делу партии, зависело их дальнейшее продвижение по службе. Такая у него была должность в ГлавПУРе. И вот неожиданная метаморфоза. Генерал-полковничье звание, ордена, степень доктора наук, многочисленные книги о советском патриотизме, обеспеченный быт — ведь это все давалось в награду за верное служение партии. Тогда надо иметь мужество отказаться от всего этого. У меня часто возникает вопрос: неужели он тайно ненавидел то, о чем с таким воодушевлением говорил на служебных совещаниях, писал в своих книгах, вещал с телеэкрана в передачах «Служу Советскому Союзу!»? Если это так, то его положение незавидное.

ГАЗЕТА «СОВЕТСКАЯ ТОРГОВЛЯ». Сергей Федорович, я участник войны с 1941 года. Меня очень волнует вопрос: до каких пор у нас будет существовать формулировка «пропавший без вести»?

АХРОМЕЕВ. Ваш вопрос справедливый — это очень горькая формулировка. Пропавших без вести немало. Так называют тех, кто пошел на войну, погиб, наверное, но неизвестно, при каких обстоятельствах. Нет очевидцев, что с этими людьми случилось. Нет свидетелей гибели.

Сейчас эти люди для нас равны: и пропавшие без вести, и погибшие на глазах однополчан. Все они были защитниками Родины, вместе ушли на фронт и вместе воевали. На фронте было немало случаев, когда приходилось умирать в одиночку, в безвестности. Это самая страшная смерть. Недаром в старину говорили, что на миру и смерть красна.

Лично я считаю, что нужно найти какую-то иную формулировку. Быть пропавшим без вести обидно. В большинстве случаев эти люди погибли за Родину. Но неизвестно, где и как. От этого их подвиг не становится менее ярким.

ГАЗЕТА «ЛИБЕРАСЬОН» (Испания). Мой вопрос не связан напрямую со Второй мировой войной, но к военным делам он тоже имеет отношение. Перед отъездом в США Борис Ельцин сказал, что механизм приведения в действие ядерной кнопки остается прежним. Но без разрешения России нажимать кнопку нельзя. Я хотел узнать: что-то изменилось в механизме нажатия ядерной кнопки? Если да, то что именно?

АХРОМЕЕВ. Я не имею никакого общения с Борисом Ельциным и потому не могу отвечать за его слова. А механизм применения ядерной кнопки, так же, как и в любом другом ядерном государстве, определен законом об использовании ядерного оружия.

ГАЗЕТА «ЛИБЕРАСЬОН». Из заявления господина Ельцина вытекает, что Горбачев не может отдать указание о ядерном ударе без согласия Президента России. Получается, что в СССР два хозяина ядерной кнопки? Не чревато ли это серьезной опасностью для мирового общества?

АХРОМЕЕВ. Я ответил на ваш первый вопрос, но, повторяю, комментировать заявление Ельцина не могу, потому что я не имею с ним никакого общения.

ЖУРНАЛ «Т А Й М». Вы сказали, что в 1941 году Сталин игнорировал послания своих военных атташе и разведчиков, а также советы высшего военного руководства страны. Сейчас вы являетесь советником Президента СССР. Давали ли вы какие-нибудь консультации Горбачеву при проведении маневров в январе этого года? В полной ли мере представлял господин Горбачев, что в конце концов произошло в Вильнюсе?

АХРОМЕЕВ. Простите, я не понял вашего вопроса. О каком январе вы говорите?

ЖУРНАЛ «ТАЙМ». О 13 января этого года. Когда в Вильнюсе погибло 13 человек. Пожалуйста, если вы можете с нами поделиться, то расскажите, какие советы вы давали господину Горбачеву, если их вообще давали. Насколько полно он владел обстановкой, касающейся событий в Вильнюсе?

АХРОМЕЕВ. Я думаю, что ответ на ваш вопрос содержится в недавно опубликованном сообщении Прокуратуры СССР о ходе следствия по поводу событий в Вильнюсе. Там генеральный прокуpop четко сказал, что Горбачев не знал об обострении ситуации. И он действительно не знал. В Вильнюсе решение приняло местное командование. Ситуация сложилась таким образом, что огонь был уже открыт, когда командование решило применить воинское подразделение.

«ГАЗЕТА ДЛЯ ВСЕХ». Сначала реплика. Речь шла о Волкогонове, о том, что он изменил свои взгляды. Дело в том, что у нас сейчас все общество изменило свои взгляды. Мы все меняем свои взгляды под влиянием тотальной переоценки ценностей. А теперь два моих вопроса.

Первый вопрос — о судьбе Тухачевского. Были выдвинуты две версии. Первая — Тухачевский стал жертвой провокации со стороны немецкого командования. Вторая — со стороны нашего великого кормчего. Каков ваш взгляд на эти версии?

Второй вопрос у меня чисто философский. Я бы даже назвал его глобальным. Вы человек с большим опытом — военным, житейским. Задумывались ли вы над проблемой диктатора и толпы, вождя и народа?

Почему все-таки диктаторы приходят к власти? Примеров можно привести сколько угодно. Особенно в последнее время.

АХРОМЕЕВ. Я не назвал бы ваш последний вопрос философским. По-моему, он вполне конкретный. Однако давайте по порядку.

Сразу хочу оговориться: я не против того, что в обществе сейчас происходит переоценка ценностей, люди занимают иные политические позиции. Я считаю это совершенно нормальным. Например, в Верховном Совете СССР я прекрасно отношусь ко многим народным депутатам, не разделяющим коммунистическую идеологию, активно сотрудничаю с парламентариями, которые никогда не состояли в партии. И я совсем не обвиняю никого, наоборот, уважаю инакомыслящих за их позицию, за их твердость, за то, что они не меняют своих убеждений под влиянием конъюнктуры. Но мне абсолютно непонятно поведение того же Волкогонова, который, обладая бойким пером, двадцать лет пел осанну партии и советской власти, написал десятки книг на эту тему, заработав на этом все, что только возможно в наших условиях, включая ученые звания и хорошее материальное обеспечение, и вдруг переметнулся в лагерь противников коммунистической системы. Ладно, Волкогонов решил податься в ряды перебежчиков — в конце концов, это дело его нравственного выбора. Но ты хоть объясни, почему уходишь, откройся тем, кто с тобой всю жизнь прослужил, скажи, набравшись мужества: я прозрел, вся прошлая жизнь была ошибкой, сейчас я считаю, что надо действовать так-то и так-то. А он начал проповедовать другую философию, даже не хлопнув дверью. Вот этого я не понимаю. Надо же быть в конце концов мужчиной.

В отношении Тухачевского. Мнение, конечно, сугубо личное. Здесь, по-моему, самым затейливым образом переплелись обе версии, которые вы назвали. Сталин издавна не любил Тухачевского. Еще со времен Гражданской войны. В 1919 году Сталин был членом реввоенсовета Южного фронта, а в январе 1920 года Тухачевского назначили командующим этим фронтом. Ему было тогда 26 лет. Началась советско-польская война. Тухачевского назначают командующим Западным фронтом, а Сталина — всего лишь членом реввоенсовета Юго-Западного фронта. Общеизвестны трения между этими фронтами, неудача Тухачевского под Варшавой, связанная с тем, что Сталин с Ворошиловым повернули на Львов. Взаимных упреков и обвинений было предостаточно.

Но благодаря Ленину до открытой конфронтации дело не доходило. Тухачевский после Гражданской войны занял видное место в армии. Однако неприязнь между ним и Сталиным сохранялась. Когда начались массовые репрессии, то, наверное, Тухачевский был на прицеле. Кстати, он сам давал повод. Я не утверждаю, что Тухачевский учинял какие-то заговоры, а вот то, что свойственная ему прямота сослужила в итоге плохую службу, — это бесспорно. Тухачевский, например, во всеуслышание заявил: Ворошилов — слабый нарком обороны, он не годится для того, чтобы занимать этот высокий пост в государстве. Подобные разговоры еще больше усложняли его положение, поскольку, кроме давней неприязни со стороны Сталина, Тухачевский приобрел противника и в лице Ворошилова, которому, безусловно, было известно, что думает и говорит о нем его заместитель. Ну а когда Сталину подбросили материалы на Тухачевского через Прагу, то они оказались, как говорится, к самому времени. Политически эти материалы Сталину были очень нужны, и он не преминул ими воспользоваться. По-моему, произошло так.

Теперь о закономерностях прихода диктатур к власти. Это хорошо можно проиллюстрировать на примере Гитлера. Он поднялся на гребне всеобщего недовольства жизнью в период экономической разрухи, вялости правительства кайзеровской Германии. Вот причины, порождающие приход диктатур к власти. Устранение этих причин и есть устранение опасности диктатур.

РАДИО И ТЕЛЕВИДЕНИ Е АВСТРИИ. Уважаемый маршал, простите меня, что я хочу еще раз возвратиться к вопросу о Волкогонове. На заседании главной редакционной комиссии маршал Язов упрекал Волкогонова, я цитирую: «С ненавистью к Сталину написана первая глава». Мой вопрос: что, в военных кругах вообще не разрешается выражать нелюбовь к Сталину?

АХРОМЕЕВ. Благодарю вас за интерес к этой теме, но я из приведенной фразы маршала Язова такого вывода, как вы, не делал бы. Сталин — очень противоречивая натура. Я давно собираюсь написать о нем: по-своему, но, откровенно говоря, не хватает времени, чтобы сесть за эту работу. Для ее завершения, наверное, и жизни не хватит.

Думаю, никто не будет отрицать, что Сталин принес огромные бедствия советскому народу, что он диктатор. Его действия против собственной партии, против собственных товарищей никаким иным словом, кроме как «преступление», не назовешь. Но наряду с этим бесспорным утверждением разве можно отрицать, что имя Сталина навсегда вошло в историю нашей страны, что с ним связаны многие выдающиеся победы нашего народа? Я, например, глубоко убежден в том, что Сталин добился крупных военно-дипломатических успехов. Вспомним: около двадцати лет формировалась антисоветская коалиция в предвоенный период. Казалось бы, нигде никакого зазора, никакой трещинки. А в сорок первом на нашей стороне выступили Черчилль и Рузвельт. Антисоветская коалиция была расколота. На стороне Гитлера остался только Муссолини. Разве это не говорит о Сталине как о выдающемся политике?

Еще пример из этого ряда. В годы войны прошли три международные конференции — в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Разве результаты этих саммитов не свидетельствуют о силе военно-дипломатического таланта Сталина? Чтобы у вас не сложилось обо мне превратное впечатление, не буду превозносить способности Сталина, это сейчас немодно. Сразу попадаешь в разряд противников перестройки. Но истины ради должен отметить: подобных примеров можно привести немало и в области внутренней политики. Это если быть объективным до конца. К сожалению, объективности как раз и не хватает в первом томе истории Великой Отечественной войны. Впрочем, как и в политической биографии Сталина «Триумф и трагедия», написанной Волкогоновым. Хотя спору нет, его труд о Сталине очень серьезный. А вот исторической объективности в нем мало, и он от этого только теряет.

(Пресс-конференция продолжалась уже около часа, но время не ощущалось. Активность присутствующих в зале была невероятная. Как только Сергей Федорович заканчивал ответ, в рядах поднимался густой лес рук. Очередность желающих вступить в диалог с маршалом было трудно соблюдать. Некоторые журналисты выстраивались в очередь возле установленных в зале микрофонов. Дирижируя залом, ведущий уже несколько раз обращался с просьбой формулировать вопросы как можно короче, поскольку желающих их задать становилось все больше и больше.)

ГАЗЕТА «ЛИТЕРАТУРНАЯ РОССИЯ». Сергей Федорович, скажите, где вы встретили войну? Как она началась для вас? Кем и когда вы ее закончили? И второй вопрос: не исключаете ли вы возможности нападения на Советский Союз в настоящее время? Или, по крайней мере, наличия военной угрозы для Советского Союза сегодня?

АХРОМЕЕВ. Ваши вопросы несколько разномастные, их довольно трудно совместить, ну да ничего. Я начал службу в 1940 году в Высшем военно-морском училище имени Фрунзе. Собирался стать моряком. Войну встретил в Либаве, куда приехал на практику после окончания первого курса. Воевать пришлось с первых дней. До конца сорок первого года находился на Ленинградском фронте. А потом судьба так повернулась, что моряка из меня не вышло. Присвоили мне звание лейтенанта и уже на Сталинградском фронте я стал командиром стрелковой роты. Войну закончил командиром батальона, капитаном, в Австрии.

В отношении угрозы новой войны. Видите ли, любое государство, имеющее свои интересы в мировом сообществе, независимо от степени военной напряженности, должно иметь вооруженные силы, соответствующие реальной мере опасности. За сорок лет — с 1945-го по 1985 год — мы и Запад сделали немало для того, чтобы усилить военное противоборство, которое обеим сторонам обошлось весьма дорого. Я считаю, что сегодня непосредственной угрозы войны для Советского Союза нет, как нет ее для любого другого крупного государства — США, Великобритании, Франции, Германии. Это касается не только европейских, но и азиатских стран. Непосредственной угрозы войны сейчас нет, она отодвинута. Но военная опасность существует. Я настолько часто об этом говорил, откуда она исходит, что мне не хотелось бы еще раз сегодня это повторять.

ЖУРНАЛ «ИЗВЕСТИЯ ЦК КПСС». Сергей Федорович, у меня тоже два вопроса. Здесь касались роли Сталина в годы Великой Отечественной войны. А как вам видится роль КПСС, высшего партийного руководства, тех коммунистов, которых приходилось видеть на фронте? Второй вопрос скорее частный: роль Ленинграда в Великой Отечественной войне. Разделяете ли вы ту точку зрения, что, если бы пал Ленинград, не устояла бы и Москва и, возможно, итоги войны были бы иными?

АХРОМЕЕВ. Во-первых, я считаю, что Коммунистическая партия Советского Союза, или, как она тогда называлась, Всесоюзная Коммунистическая партия большевиков, достойно выполнила свой долг перед народом и доблестно защитила страну. Если говорить о потерях, то из тех трех миллионов человек, погибших в первые полгода войны, полмиллиона были коммунистами. А всего из восьми миллионов погибших в партии состояли 2 миллиона 300 тысяч человек. Почти каждый третий.

Я сам вступил в партию в 1942 году на Ленинградском фронте, будучи командиром стрелковой роты. Не для того, чтобы куда-то уйти на штабную или тыловую работу, а чтобы оставаться на передовой, чтобы мне больше верили солдаты и сержанты.

Если говорить о роли крупных партийных руководителей, то она, несомненно, была велика. Возьмем, к примеру, Хрущева, Жданова, Булганина. Это ближайшие сподвижники Сталина, в войну они были членами военных советов решающих фронтов. Они — первые, кого я вспомнил. Хрущев, Жданов, Булганин, другие представители ЦК вели себя мужественно, смело. Все, что им положено было делать как членам военных советов, они делали. Конечно, их нельзя отнести к числу полководцев, они не принимали каких-то крупных оперативно-стратегических решений, не управляли непосредственно боевыми действиями, да этого от них и не требовалось. Перед ними стояли другие задачи, и они с ними успешно справлялись.

Какие это задачи? Партийные представители в войсках помогали обеспечивать личный состав всем необходимым, поддерживали должное политико-моральное состояние, повышали боевой дух людей, проявляли о них повседневную заботу. Вот сейчас о Жданове всякое пишут. А я, между прочим, его лично в окопах видел. Правда, один только раз, но ведь Ленинградский фронт большой был, до каждого командира стрелковой роты не доберешься.

О роли Ленинграда в войне. У немцев на советско-германском театре боевых действий было три крупнейших группировки войск — Ленинградская, Московская и Южная. Если бы Ленинград пал, то освободилась бы миллионная группировка вражеских войск. Ленинградский фронт — это не только город Ленинград, это Кронштадт, Ораниенбаум, где на пятачке мне пришлось воевать, это Карельский перешеек, Синявино, Тихвин, район Новгорода. Рухнула бы гигантская линия обороны. Прорвав ее, немцы хлынули бы с севера за Москву на восток. Положение сложилось бы уже не просто критическое, а скорее катастрофическое. Роль Ленинграда, на мой взгляд, должным образом еще не оценена. Именно его военно-стратегическая роль. То, что сделали ленинградцы, — это поистине величайший подвиг. Они отстояли не только свой город, они отстояли всю страну. Вместе с народом, конечно. Поэтому нет большего цинизма и глумления, чем утверждать, как это делают некоторые публицисты, что необходимости в обороне Ленинграда не было. Что такое Ленинград? — вопрошают иные поборники общечеловеческих ценностей. — Горы камней. Так стоило ли из-за каких-то камней жертвовать столькими жизнями? Вот вам ярчайший образчик неисторического подхода.

МОСКОВСКОЕ РАДИО. У меня вопрос к вам как к советнику президента. Есть ли у вас расхождения с президентом по военным вопросам? Если есть, то в чем их суть, в чем они заключаются?

(Вопрос показался ведущему настолько неожиданным и щекотливым, что он, пытаясь сгладить его остроту, вслух пошутил: «Да, Сергей Федорович, кажется, это на засыпку…»)

АХРОМЕЕВ. А почему на засыпку? Нормальный и вполне закономерный вопрос. Я таких двух человек не знаю, у которых не было бы расхождений. И у меня с президентом есть расхождения. Только у меня с ним разное положение. Я советник, а он президент. Я могу советовать, могу убеждать его, а решения принимает он. И, кстати, несет за них ответственность. Как вы догадываетесь, у советника сложная работа, но у президента гораздо сложнее.

НЕЗАВИСИМЫЙ ЖУРНАЛИСТ САФОНОВ. Сергей Федорович, вы человек военный, и потому ответить на мой вопрос вам не составит труда. Во многих странах существует порядок, по которому юноши-призывники могут проходить военную службу в армиях других государств. Ну, например, парни из Австрии могут служить в Германии. Или, предположим, юноши из Канады — в войсках Англии и США. Практикуется ли такое у нас? На мой взгляд, это полезное дело, поскольку такой обмен способствовал бы развитию контактов между нашими военными и вооруженными силами других стран.

AXPOMEEB. Товарищ Сафонов, извините меня, ради Бога, но, к моему стыду, мне неизвестен порядок, о котором вы говорите. Чтобы канадские юноши служили в британской армии? Не знаю, не знаю… безусловно, бывают случаи, правда, не совсем уж часто, когда курсанты военных училищ или слушатели академий направляются в зарубежные страны на стажировку в аналогичные учебные заведения. А чтобы служить — таких случаев не припомню! Не о наемниках же, надеюсь, идет речь? Ведь человек дает присягу служить своей родине, в каком же качестве он поедет в чужую страну? Переприсягнет? Но у военных не принято дважды принимать присягу. Мне это не понятно, я бы, например, не поехал.

Иное дело — стажировки. В армии стран — участниц Варшавского договора наши роты уходили иногда на две-три недели. Жили в их казармах, вместе учились, отрабатывали боевое взаимодействие, участвовали в спортивных состязаниях. Но это, безусловно, нельзя считать военной службой в пользу какого-то иностранного государства. Служба для военного человека, по-моему, дело принципа. А он во все времена для честных людей был один: кому присягал, тому и служу.

ТЕЛЕКАНАЛСИ — БИ — СИ (Канада). Реформа экономики год-полтора назад у вас была представлена таким образом, что это ключ перестройки. Но, похоже, она идет очень медленно, во всяком случае, результатов не видно. Как вы относитесь к этому сегодня?

АХРОМЕЕВ. Здесь я откровенно должен вам сказать, что это выходит за рамки моей компетенции. Вы задали чисто экономический вопрос, хотя, конечно, в какой-то степени его можно считать и военным. Но я не экономист, и поэтому не берусь компетентно ответить на ваш вопрос. Не хотелось бы дилетантскими рассуждениями вводить вас в заблуждение.

ЖУРНАЛ «ТАЙМ». Давайте все же вернемся к генералу Волкогонову. 17 марта в Москве был митинг, на котором звучали определенные нападки в адрес этого человека. Притом не в плане осмысления им истории, а политических и идеологических взглядов. Пожалуйста, прокомментируйте этот вопрос. И второй момент. Вы говорите, что в довоенные годы в СССР в основном был построен социализм. Вы назвали себя антикапиталистом. Но, насколько мне известно, многие депутаты Верховного Совета уже не верят в социализм. Как вы это прокомментируете?

АХРОМЕЕВ.Прокомментирую, разумеется. Вы говорите, что 17 марта на коммунистическом митинге генерал Волкогонов был подвергнут нападкам как политик, а не как историк-исследователь. Что я могу по этому поводу сказать? Только то, что если кто не хочет нападок, пусть не лезет в политику. Я тоже имел несчастье в нее втянуться и теперь вот получаю каждый день удары — притом со всех сторон. Однако вы у меня не спрашиваете: а почему на вас, Ахромеев, так интенсивно нападают, почему мое имя с завидным постоянством полощут в печати? Если занимаешься политической борьбой, значит, должен уметь дать сдачи. Поэтому я не вижу ничего особенного в том, что политические оппоненты нападают на Волкогонова. Это нормальное состояние для всякого политика. Однако его вы почему-то выделяете и, как мне представляется, даже защищаете. Вот я задал вам вопрос о себе. Правда, ответа добиваться не буду.

Теперь относительно того, что многие депутаты не верят в социализм. Хочу еще раз обратить ваше внимание на следующее обстоятельство: я ведь свое мнение высказываю, свою позицию излагаю. Конечно, многие утратили эту веру. Первым среди них я бы назвал Бориса Николаевича Ельцина. Российский президент ведь был секретарем ЦК КПСС, кандидатом в члены Политбюро. А сейчас вот открыто говорит, что не верит в социализм и коммунизм и считает неправильным все, что делали коммунисты. И не только один Ельцин на старости лет вдруг «прозрел». Есть и другие. Их, кстати, не так уж и мало. Но вы-то обращаетесь ко мне, и я вам отвечаю: я глубоко убежден в том, что в двадцатые — тридцатые годы у нас были построены основы социализма, и мое поколение защищало их в годы Великой Отечественной войны. И, как имеете возможность убедиться, защитило. Другое дело, что они были деформированы, а нередко и извращены сталинизмом. Ущерб был нанесен крупный, за это нам приходится сейчас расплачиваться.

ИНФОРМАЦИОННАЯ СЛУЖБА СОВЕТСКИХ ПРОФСОЮЗОВ. Сергей Федорович, не скрою, что ваш рассказ о том, как пишется сейчас история Великой Отечественной войны, вызывает достаточно серьезное беспокойство… Не будет ли снова создана заказная история войны? Из вашего объяснения следует, что вы как советник президента и маршал Язов как министр обороны и руководитель главной редакционной комиссии, можете взять и своей властью отменить не понравившуюся вам трактовку целого тома. При всем моем уважении к вам, и вы, и маршал Язов — участники тех событий, и, стало быть, ваше мнение не свободно от субъективности и даже, если хотите, предвзятости. Простите меня, это не в упрек вам сказано. Люди в силу определенных обстоятельств подвержены идеализации своего прошлого и того, что с ним связано. В связи с этим не разумнее было бы объявить конкурс на создание такого научного труда? Пускай ученые и группы ученых соперничают между собой. Стимулом могли бы стать хороший гонорар, солидная премия. И тогда лучший вариант получил бы признание народа.

АХРОМЕЕВ. Либо я не совсем четко изложил свою мысль, либо у вас сложилось неполное представление о моем ответе. Однако при любом варианте спасибо вам за поставленный вопрос, он поможет нам устранить недоразумение. Хуже было бы, если бы оно осталось.

Так вот, решение о первом томе истории войны принималось не Язовым и не Ахромеевым. Кстати, Язов выступает не в качестве министра обороны, а в качестве председателя главной редакционной комиссии, назначенного государством. И я являюсь заместителем председателя комиссии отнюдь не как советник президента, а как Маршал Советского Союза и участник войны. Никакого отношения к советничеству это не имеет. Не нами двумя принималось решение об оценке представленной рукописи. В его выработке принимали участие все члены комиссии. А я уже говорил, что их около 50 человек — ученых, общественных деятелей, политиков. И, прежде чем прийти к окончательному заключению, дали год на доработку спорных мест. По- моему, все делалось демократично.

А теперь относительно высказанного предложения объявить конкурс на написание десятитомника. Но ведь это колоссальнейший труд, он не по плечу не только одному человеку, но даже и иному коллективу. Притом издание рассчитано на десять лет. Небольшая группа ученых этот труд не вытянет. С подобной задачей может справиться только большой творческий коллектив. Я считаю, что в данном случае метод принят правильный.

ИНФОРМАЦИОННОЕ АГЕНТСТВО «ИНТЕРФАКС». Сергей Федорович, во вступительном слове вы сами как бы поставили вопрос, на который хотелось бы услышать ответ. Как увязывается 1941 год с нынешним, 1991-м? Следует ли это понимать так, что вы проводите аналогию с тем, как Сталин выслушивал советы военных в 1941 году?

АХРОМЕЕВ. Первый вопрос я бы принял без оговорок. А вот что касается второго, то я оставлю его на вашей совести. Какую аналогию я провожу? В 1941 году возникла опасность самого существования Союза Советских Социалистических Республик. Сегодня тоже налицо опасность его существования как социалистического федеративного советского государства. Вот какую аналогию я провожу. Да, сегодня совершенно иная ситуация, совершенно иная обстановка, но тем не менее угроза, будет ли существовать наша страна, — наяву. Она ныне такая же, что и в сорок первом.

ИНФОРМАЦИОННОЕ АГЕНТСТВО «КИОДОЦУСИН» (Япония). Как вам известно, переговоры по стратегическим наступательным вооружениям затягиваются, и это мешает определить конкретную дату советско-американской встречи на высшем уровне. Что, по вашему мнению, является причиной этого, какие конкретные причины мешают? И второй вопрос. В конце Второй мировой войны, несмотря на то, что по международному праву запрещалось расширение территории, к сожалению, Советский Союз оккупировал некоторые территории Японии. Считаете ли вы это ошибкой Сталина?

АХРОМЕЕВ. Первый ваш вопрос не по теме пресс-конференции, но я могу вам сказать, что остался один-единственный вопрос, если его можно считать таковым, в проблеме стратегических наступательных вооружений Советского Союза и Соединенных Штатов. И хотя по нему есть разногласия, договоренность должна быть достигнута. Нужна добрая воля с обеих сторон. А вот ее, к сожалению, пока нет. Думаю, что она все-таки проявится, ибо в конце концов перевесит общая заинтересованность обоих государств в успешном завершении переговоров. Полагаю, это произойдет уже скоро. В какой именно вопрос уперлись переговоры? Дело в том, что ни американская, ни советская сторона его не называет. Говорят общо, в целом, а конкретно — ни-ни. Что касается проблемы Курильских островов, то я придерживаюсь той позиции, которую занимает Советское правительство. И всегда ее придерживался.

ИНФОРМАЦИОННОЕ АГЕНТСТВО ПАП (Польша). У меня вопрос о Советской Армии. Ваши военные силы до сих пор принимают участие в межнациональных конфликтах. Считаете ли вы, что снижение имиджа Советской Армии связано с этим обстоятельством?

АХРОМЕЕВ. Нет, не считаю. И, вообще, мне кажется, что падения имиджа Советских Вооруженных Сил в глазах нашего народа нет. Большинство советских людей как уважало свою армию, так и уважает, как понимало ее необходимость, так и сейчас понимает. Дело в другом — в политической борьбе, которая сейчас идет в стране.

В том виде, в котором она сейчас есть, армия вполне устраивает политические интересы одних сил и абсолютно не устраивает других. Поэтому последние столь рьяно и выступают против армии. Вот в чем, на мой взгляд, главная причина.

Относительно участия армии в погашении межнациональных конфликтов я должен сказать следующее: во всех горячих точках, кроме Вильнюса, Вооруженные силы СССР использовались по решению Верховного Совета СССР и президента СССР. А для армии это высшие органы власти, которым она подчинена и волю которых обязана выполнять.

«НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА». Вы неоднократно сегодня говорили о том, что в нашем обществе существует немало различных сил, которые стремятся использовать спорные предвоенные события в своих политических целях. Не могли бы вы вкратце охарактеризовать эти политические силы? Относите ли вы себя, а также группу генеральных инспекторов и вообще высшее военное руководство к таким политическим силам?

АХРОМЕЕВ. К каким?

«НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА». Которые пытаются использовать предвоенные события в своих нынешних политических целях. И второе. Вы только что сказали, что в 1941 году создалась и сейчас тоже возникла угроза существованию СССР как социалистического государства. Как нам спастись? Как в 1941 году?

АХРОМЕЕВ. Этот вопрос выходит за пределы сегодняшнего разговора и не является моей прерогативой. Спасение страны — дело Верховного Совета, Съезда, Президента СССР, а также Верховных Советов союзных республик. Они за это отвечают. И пока народ им верит, они обязаны выводить его на путь истинный. С них мы должны за это спрашивать. Вы — гражданин, и я — гражданин. Мы здесь с вами абсолютно равны.

А теперь о политических силах. Я откровенно скажу: они сейчас борются за власть. Их наличие не вызывает у меня никаких сомнений — страна-то ведь стала многопартийной. И если бы борьба шла конституционным путем, путем выборов, то никаких проблем не было бы. Но когда с трибуны заявляют: президента долой, а власть передать Совету Федерации, то это не что иное, как призывы к государственному перевороту. Как к ним относятся вооруженные силы, которые по своей природе являются защитниками конституционного строя и самой Конституции? Конечно же, отрицательно. Вот где корни разного отношения политических сил к армии. Я не хочу сказать, что вооруженные силы занимают какую-то особую политическую позицию, нет. Но они являются орудием существующего государства, существующей государственной власти. Те, кто законно избран — а это высшие органы власти и первые лица государства, — руководят вооруженными силами в соответствии со своими правами, представленными законом.

ИНФОРМАЦИОННОЕ АГЕНТСТВО ЭФЭ(Испания). Господин маршал, в ответе японскому коллеге по поводу северных территорий вы сослались на позицию нынешнего советского правительства. Я бы хотел поставить вопрос шире и исключительно в историческом плане. Как вы знаете, Ленин говорил, что только тот мир долговечен, который строится на принципе: без аннексий и контрибуций. Советский Союз во Второй мировой войне отличился тем, что получил наибольшие аннексии. Как вы считаете, это было правильным и справедливым решением Сталина, это тоже проявление его дипломатических талантов?

Ахромеев. В смысле проявления дипломатических талантов — это верно. Другой вопрос, на какие цели эти таланты были направлены. Я с вами не согласен, что Советский Союз получил наибольшие аннексии. В большинстве случаев были восстановлены исторические границы — только и всего. Это, в частности, касается Западной Украины и Западной Белоруссии, Молдавии, республик Прибалтики. Если вы имеете в виду Калининградскую область, то да, здесь вопрос особый. Эта область немецкая. Но не мы нападали на Германию, не немцы потеряли 27 миллионов человек в войне. Пруссия была цитаделью, которая угрожала России много столетий. Вопрос о бывшем Кенигсберге между нами и Германией решен давно, подписан договор, упразднивший имеющиеся противоречия. Да и германская сторона, насколько мне известно, считает этот вопрос исчерпанным. Территориальный спор имеет место лишь с Японией по поводу островов Курильской гряды. Но и здесь нельзя не учитывать наличия самых разных факторов, в том числе исторического, а не только политического, как это упрощенно пытаются представить некоторые оппоненты.

Советское Иновещание. Сергей Федорович, у меня вопрос, который как бы обобщает все здесь сказанное, а также возвращает к современности. Вы вполне справедливо утверждаете, и эту точку зрения разделяют военные историки, что одним из факторов победы в Великой Отечественной войне было морально-политическое единство, неотъемлемой частью которого являлось единство армии и народа, доверие народа к своей армии. Мне кажется, что в наше время, и результаты последних российских выборов это показали, единство оказалось нарушенным. В основном армия высказалась против кандидатов от КПСС. А ведь почти все офицеры — это члены партии. Не кажется ли вам, что средством восстановления доверия народа к армии в наше время могла бы стать ее департизация?

АХРОМЕЕВ. Частично этот вопрос я уже осветил, отвечая корреспонденту «Независимой газеты». Сейчас, пожалуй, лишь уточню: вооруженные силы уважают любое решение народа, лишь бы оно было произведено демократическим путем.

У нас сейчас союзные органы, в которых большинство принадлежит коммунистам. Эти властные структуры, а также президент, руководят вооруженными силами. Будут новые выборы, случится что-то другое — вооруженные силы подчинятся воле народа, будут действовать под руководством новых высших органов власти, независимо от того, чье там будет партийное большинство.

Глава 4. Непроизнесенные речи

Снова обратимся к тайне смерти Ахромеева.

Что же это за таинственные бумаги, над которыми маршал работал 23 августа и, как показали сотрудницы его секретариата следствию, всякий раз, когда кто-либо заходил в кабинет, включая их, прикрывал чистыми листами? Такой осторожности за ним раньше не наблюдалось.

В январе 1992 года эти документы были обнародованы дочерьми маршала — Натальей и Татьяной Ахромеевыми.

Они обратили внимание на то, что ни в дни августовских событий, ни сразу после них имя их отца не упоминалось в связи с ГКЧП. Действительно, имели место лишь неуверенные предположения, основанные на невзначай оброненных словах тогдашнего Генерального прокурора СССР Трубина.

Ясность в этот вопрос решил внести сам Ахромеев. По свидетельству дочерей, он намеревался публично заявить о своей причастности к ГКЧП на сессии Верховного Совета СССР, которая открывалась 26 августа. Черновой вариант заявления им был подготовлен вечером 23 августа, накануне трагической гибели в Кремле. Именно над этим документом и работал маршал, пряча его от посторонних глаз.

По словам дочерей Ахромеева, у них есть своя собственная версия гибели отца. Однако версией этой они с журналистами тогда не поделились. Единственное, что они постоянно подчеркивали, — отцу никогда не были присущи малодушие и боязнь ответственности за свои поступки. В качестве еще одного подтверждения этому они привели его решение выступить на сессии. Выступить в тот момент, когда вся пресса истерично клеймила гэкачепистов как «мракобесов, фашистов и подонков».

При тщательном анализе стилистики заявлений Натальи и Татьяны Ахромеевых, их интервью журналистам бросается в глаза одна закономерность, свойственная публичным выступлениям дочерей маршала: в них нет слова «самоубийство». Дочери говорят о «трагической гибели в Кремле».

Уходя на работу в день своей смерти, отец показал на подготовленные к сессии тексты и сказал, что обязан на ней выступить, поскольку никакому другому депутату со сходными взглядами слова не предоставят. На чем основывалось это его убеждение, дочери не выясняли. Они считают, что выступать он собирался не в оправдание, не в надежде на снисхождение. По их мнению, отец ясно дал им понять, что трибуна сессии нужна ему исключительно для обнародования своей точки зрения на происшедшее.

Дочери рассказали также, что отец не был близко знаком со всеми членами ГКЧП, но о тех, кого он знал, отзывался высоко. А Дмитрия Тимофеевича Язова называл своим товарищем и считал на редкость сильным и честным человеком. К сотрудничеству с ГКЧП отца никто не принуждал и даже никто не приглашал. Он принял участие в его работе по собственной инициативе, хотя и не верил в успех затеянного.

Наталья и Татьяна Ахромеевы заявили, что в свой последний день отец сказал им: «Если бы 19 августа не прилетел из Сочи в Москву, я проклинал бы себя всю жизнь». Для него было важно именно участие в деле спасения страны — деле, пусть и заведомо обреченном, — ибо иного способа протеста против сокрушении СССР он не видел, а мириться с этим не мог.

Неспроста в одной из его тетрадей 21 августа появилась такая запись: «Пусть в истории хоть останется след — против гибели такого великого государства протестовали. А уж история оценит, кто прав, а кто виноват». Не потому ли именно по этой причине вокруг имени маршала устроен заговор молчания? Последний солдат империи принял мученическую смерть, и все делается для того, чтобы он не стал знаменем, символом святости и преданности Отечеству в новейшее время.

Истинную суть трагедии, разыгравшейся 24 августа 1991 года в служебном кабинете № 19-а корпуса № 1 Московского Кремля, может быть, помогут понять вот эти два предсмертных документа.

Они из ряда тех, которые в большей степени принадлежат истории, и в меньшей — семье, поскольку сами уже стали частичкой истории.

Председателю Верховного Совета СССР

товарищу А. И. ЛУКЬЯНОВУ

Уважаемый Анатолий Иванович!

Прошу вас довести до сведения членов Верховного Совета СССР мою просьбу о снятии с меня полномочий члена Верховного Совета и народного депутата СССР по следующей причине.

С 6 по 19 августа я находился в отпуске в Сочи. О подготовке заговора группой Г. И. Янаев — Д. Т. Язов и других лиц мне ничего известно не было. В подготовке и осуществлении этого противоправного действия я никак не участвовал.

Однако во второй половине 19 августа я по собственной инициативе прибыл в Москву и с утра 20-го до середины дня 21 августа в качестве советника Г. И. Янаева включился в работу по сбору обстановки и ее анализу.

Я приехал в Москву (хотя из Сочи меня никто не вызывал) и начал работать по сбору обстановки, хотя и был уверен заранее, что эта авантюра потерпит поражение. 20 августа в Москве я еще раз убедился в этом.

Такое решение я принял потому, что начиная с середины 1990 года был убежден, как убежден и сегодня, что наша страна идет к гибели. Вскоре она окажется расчлененной. Обычные выступления не помогали — я искал способ, как громко заявить об этом, и посчитал, что участие на заключительном этапе этой авантюры на вспомогательном участке даст мне возможность громко сказать о своей тревоге на Верховном Совете СССР и при ведении следствия. Остальные последствия для меня имеют второстепенное значение. Наверное, это звучит неубедительно, но это правда.

Если Верховный Совет СССР посчитает возможным, просил бы дать мне слово в течение 7–8 минут для более обстоятельного объяснения моих действий.

АХРОМЕЕВ.

23 августа 1991 года.

Это, так сказать, преамбула, объяснение необходимости выступить на собрании парламента.

Что же собирался сказать парламентариям маршал и герой все еще великой державы в конце ее безжалостного сокрушения — парадоксально, но факт! — этими же самыми парламентариями? Маршал и герой, защитивший страну в самой жестокой и кровопролитной из войн, которые когда-либо знала история, отчаянно дравшийся и победивший врага на самых трудных ее фронтах?

Давайте вместе прочитаем эту непроизнесенную речь.

«Уважаемый товарищ председатель! Уважаемые товарищи народные депутаты! Существо вопроса изложено в заявлении, которое зачитал А. И. Лукьянов. (Ахромеев предполагал, что Лукьянов огласит процитированную выше записку.) Исхожу из того, что поскольку, по всей видимости, я буду находиться под следствием, а преступление — нарушение военной присяги — мной совершено, независимо от того, какими мотивами я при этом руководствовался, обязанности члена Верховного Совета и народного депутата СССР с меня необходимо снять.

Я сегодня нахожусь в таком положении, что защищаться не могу. Моему решению включиться в преступную деятельность так называемого «Государственного комитета по чрезвычайному положению» правового оправдания нет. Можно объяснить только моральными мотивами, которыми я руководствовался. Иногда моральные мотивы даже у пожилого военного человека становятся определяющими.

Наверное, у каждого из нас есть свое понимание Отечества. У меня это понятие ассоциируется с великим единым национальным государством. Сегодня такое государство нами утрачено. Для меня утрачена Родина. И я не верю, что на основе отработанного Союзного договора, подготовленного и подписанного (а в нем не учтены пожелания Верховного Совета СССР) можно построить единый обновленный федеративный Советский Союз. Ведь недалек тот день, когда людям все станет безразличным. Что мы тогда будем делать?»

Как в воду глядел старый маршал. Время безразличия и апатии наступило очень быстро, и об этом свидетельствует вся наша сегодняшняя жизнь. Глубокая пропасть разверзлась между нынешними политиками и народом. Все говорят об отсутствии объединяющей идеи, которая сплачивала бы народ. Ощущение такое, что сам воздух, которым мы дышим, разрушается, дробится на частички и молекулы, само пространство, в котором мы движемся, расслаивается, а время рассекается на множество дробных отрезков. В 1993 году даже вооруженное противостояние представительной и исполнительной ветвей власти не отражало глубинных интересов большинства населения. Это была верхушечная борьба. Для основной массы населения, а тем более сельчан, пустым звуком были споры о том, должен ли президент иметь право распускать парламент, а парламент — отрешать президента от должности, кто должен назначать министров и кому должен подчиняться генеральный прокурор. Разочарованным в реформах людям куда ближе афоризм мудрого Дэн Сяопина: не важно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей.

Сбывается предвидение Ахромеева: равнодушие и апатия становятся нашими отличительными чертами, психологическими нормами. Как для отдельного человека, так и для населения в целом, как для отдельного чиновника, так и для всех форм общественной жизни. Все чаще люди задумываются: кто в этом повинен?

«Ведь если распадется государство, — предупреждал Ахромеев, — то первыми виновниками этого будут руководители, одной рукой подписывающие Союзный договор, а другой — ведущие дело к его официальному распаду.

Наверное, у каждого из нас есть понимание своего народа, сыновьями и дочерьми которого мы являемся. У меня понятие моего народа ассоциировалось с многомиллионным советским народом. Горько и страшно говорить, что теперь понятие «единый советский народ» тоже утрачено. Мы имеем много десятков больших и малых народов, противоречия и даже вражда между которыми все более нарастают.

И я не вижу возможности восстановить существовавшую ранее дружбу народов в новых условиях».

Горькое, отчаянное признание. Но честное. И снова прозорливое.

«Наверное, у каждого из нас есть свое понимание, какими должны быть защитники Родины — Вооруженные Силы страны. Смолоду я понимал, что они народу необходимы, народ их уважает, заботится о них, но предъявляет к ним большую требовательность. Теперь все наоборот. Вокруг Вооруженных Сил кипят страсти, их очерняют и травят. Одной из важных причин происшедшего на прошлой неделе является как раз то, как общество относится к Вооруженным Силам.

И мне даже трудно вообразить, что может быть с нашими Вооруженными Силами через некоторое время.

У меня складывается убеждение, что мы уже теряем Отечество, не создав на его месте ничего другого.

Но ведь в этих трех понятиях — государство, народ, вооруженные силы — для меня, как и для миллионов других людей, заключается смысл жизни. Выходит, что он теперь утрачивается.

Нужно же наконец по-настоящему задуматься над этим, опомниться и сохранить Родину, пока над ее живым телом идет противоборство враждующих сил.

Вот почему я пошел на такую крайнюю меру, как работа в аппарате так называемого «комитета» в течение полутора суток на заключительном этапе его действий, хотя никогда не верил в успех любого переворота в Советском Союзе. Не верил я и в этот заговор Янаев — Язов, видел, как он час от часа терпит крах.

Но лично у меня сегодня появилась возможность громко сказать все, что я сейчас сказал. Многие из вас могут мне не поверить, искать в моих словах хитрость. Ее нет. Говорю чистую правду — как она есть.

Прошу снять с меня обязанности народного депутата СССР.

Я действовал лично сам, один человек, никем не руководил. Поэтому и ответ буду держать за свои слова сам. Окончательные выводы сделает следствие.

Благодарю за внимание».

Шляпы — долой! Обнажим и склоним головы перед памятью человека, для которого понятие чести, долга и самопожертвования были стержнем нравственной системы координат до последнего вздоха!

Бог судья тем, кто увидел в этой мученической смерти еще один пример агонии интеллектуально ограниченного, обманутого и духовно нищего псевдожречества. Древние мудрецы учили: народ, лишенный связи со своими мертвыми, не может быть подключен к высшим измерениям, где только и может быть сформировано понятие о подлинных целях и ценностях.

Глава 5.

Еще одна непроизнесенная речь

«Тяжело говорить о случившемся. Горько и больно сознавать ту правду сегодняшнего дня, от которой никому из нас уже не удастся спрятаться. В Москве танки. Уже погибли люди. Погибли в результате действий тех, которых уже нельзя назвать иначе как экстремисты. В городе и стране крайне опасная обстановка. В Москве и некоторых других районах введено чрезвычайное положение. Смертельная угроза нависла над теми хрупкими ростками демократии, которые с таким трудом выращивались в эти последние тяжелые, но и счастливые годы.

И трудно вдвойне отдавать приказы, прерывающие демократические реформы. Прерывать все, чему служил, во что верил, в чем видел смысл своей политической, гражданской, человеческой жизни. И порою кажется, что все происшедшее за последние дни — это дурной сон.

Проснешься — и нет ни танков, ни баррикад. Нет ни проклятий, ни призывов к кровавой расправе. И нет указов, тобою подписанных, с проходящими через их текст словами «запретить», «ограничить», «временно прекратить»… Словами, которые так мучительно режут слух, особенно после пятилетних разрешений, освобождений, допущений и начинаний.

Но это не сон. Это реальность. И нам всем предстоит в ней жить, определяясь, где ты, с кем ты и против кого.

Страна ввергнута в катастрофу. Развал государства, развал экономики, раскол и нравственное падение общества — это факты. Должных мер, адекватных ситуации, не принималось. Думаю, для вас это тоже очевидно. Хотя все понимали, что нужно делать. Я подчеркиваю — все!

Рано или поздно кто-то должен был взять ответственность на себя. И это не логика путча, как это хотят преподать, это суровая необходимость…»

В таком же духе написана вторая, третья страница. Всего их шесть. Отпечатанных на прекрасной бумаге. На такой до сих пор пишут в Кремле, несмотря на дефицит. Дефицит бывает только вне кремлевских стен.

На некоторых страницах — правки, сделанные от руки. Вот вычеркнут целый абзац: «Сейчас все страшно возбуждены — не случилось ли чего плохого с Михаилом Сергеевичем. Хочу успокоить: с ним все в порядке»'.

Наверное, в момент, когда писались эти строки, мало кто знал, что с Горбачевым. К моменту озвучивания текста необходимость в успокоении отпала, поскольку было сделано официальное разъяснение. Поэтому, очевидно, вычеркнута и следующая фраза: «Еще раз подчеркиваю, это мой друг!»

Еще вычерк: «Задачи, стоящие перед страной, надо решить любыми, даже жесткими мерами. Как только эти задачи будут решены, я уступлю штурвал корабля любому, кого сочтет достойным страна. В том числе и, еще раз повторю, своему другу Михаилу Сергеевичу». Скорее всего, автор не осмелился столь категорично затрагивать такой щекотливый вопрос, как передача государственной власти. И снял первоначально написанный абзац, предоставив возможность самому оратору осветить эту деликатную тему.

Что это за тезисы? Кто их готовил и для кого?

На первой странице шестистраничного выступления в правом углу прерывистой линией подбито оглавление: «Проект выступления и. о. Президента СССР товарища Янаева Г. И. на сессии Верховного Совета СССР».

Автором этих тезисов был маршал Ахромеев. На допросе 12 сентября 1991 года следователь спросил у Г. И. Янаева, раскрыв одну из красных папок:

— Вам предъявляется проект выступления на Верховном Совете СССР на шести листах, изъятый при обыске в Вашем кабинете. Что можете пояснить?

Арестованный ответил:

— 19 августа, вернувшись из отпуска, ко мне зашел Ахромеев и спросил, чем может служить. Я попросил его подготовить проект моего выступления на Президиуме ВС СССР, а затем на сессии ВС СССР. Тема ему была задана следующая: обоснование необходимости всех тех мер, которые были приняты ГКЧП. Он принес мне свой проект в таком виде, какой он имеет сейчас, т. е. машинописный текст и правка от руки. Правка эта самого же Ахромеева. Хочу заметить, что в таком виде я не стал бы использовать этот проект для своего выступления…

Часть 13

Военные известности в неизвестных ситуациях

Популярные люди всегда притягивают к себе пристальное внимание окружающих. Мы знаем их больше «по работе», по карьерному росту. Но так хочется чуть-чуть заглянуть «за кадр», узнать о личной жизни: слабостях, пристрастиях, увлечениях.

Мы привыкли к парадным образам наших знаменитостей. Из предлагаемой вам мозаики они предстанут с неожиданной стороны. Что ж, публика имеет право знать подробности биографий всех людей, которые на виду. Настоящему общественному деятелю не может быть неприятно чужое внимание.

Маршал Жуков глазами генерала Эйзенхауэра

Военные мемуары генерала Дуайта Эйзенхауэра, командовавшего в годы второй мировой войны союзными войсками в Северной Африке и в Европе, были выпущены у нас Военным издательством Министерства обороны СССР в 1980 году. Но — со значительными купюрами. Немало их было и в главе о встрече двух полководцев летом 1945 года в Москве. Почему были сделаны изъятия, станет ясно, когда вы прочтете опущенные в русском переводе эпизоды. Вот они.

Маршал был изумлен, когда Эйзенхауэр сказал ему, что каждая американская дивизия состоит из семнадцати тысяч человек. Он сказал, что пытался поддерживать состав своих дивизий приблизительно на уровне восьми тысяч человек, но во время длительной кампании их численность часто истощалась до трех-четырех тысяч.

Но в наибольшей степени объясняющим этот факт для американского генерала стало описание Жуковым русского метода наступления через минные поля. Немецкие минные поля, прикрытые оборонительным огнем, являлись боевыми препятствиями, ставшими причиной американских многочисленных потерь и задержек. Всегда было тяжким делом прорываться через них, невзирая даже на то, что янки изобретали все мыслимые разновидности механических приспособлений для безопасного разрушения мин.

Маршал Жуков сделал Эйзенхауэру сухое изложение своей практики. Оно звучало приблизительно так:

— Существует два типа мин — противопехотная мина и противотанковая. Когда мы наталкивались на минное поле, то наша пехота атаковала точно так же, как будто бы его там не было. Потери, которые мы несем от противопехотных мин, мы считаем равными только тем, которые понесли от пулеметного огня и артиллерии, если бы немцы вместо минных полей решили защищать этот участок сильным войсковым соединением. Но атакующая пехота не подрывает мины противотанковые. И после того как она проникает в глубь минного поля и создает плацдарм, подходят саперы и проделывают проходы, через которые может пройти наша боевая техника…

Эйзенхауэр, по его словам, живо представил себе яркую картину того, что произошло бы с любым американским или британским командующим, если бы он следовал подобной тактике.

Генерал Александр Руцкой глазами первой жены

Они познакомились в кабинете ее отца Степана Яковлевича Чурикова. Ныне она Золотухина — по второму мужу, теперь уже тоже бывшему. Ее отец преподавал тогда в Барнаульском летном училище, а Саша Руцкой был курсантом.

Она сидела у отца в кабинете, и тут Саша зашел. Он ей говорит:

— Вы твист танцуете? Разрешите пригласить вас на танец…

Ей в нем сразу многое понравилось: строгость, корректность, одновременно — непосредственность. Он любил животных. Импонировало и то, что Руцкой очень упорный, даже, может, геройский человек. Он ведь столько всего пережил, кричал по ночам от головной боли и кошмаров, которые его преследовали, — и находил силы для политической борьбы… Она называет это геройством.

Они поженились в шестьдесят девятом, а через два года, в день выпуска Руцкого из училища, родился сын Дима. Потом его отец уехал по распределению, а мать с сыном остались в Барнауле. А в семьдесят четвертом — развод.

Она не смогла простить измену. Теперь, может, иначе отнеслась бы — все мужики гуляют, — а тогда ей было очень обидно. Он уехал, не посчитался ни с ней, ни с сыном. Однажды даже привел ту женщину — знакомиться…

Она спросила:

— Зачем?

— Хотел, — сказал он, — посмотреть, как ты отреагируешь.

Она и отреагировала — подала заявление на алименты.

Обижалась на него три года. Может быть, и правда не нужно было в позу вставать. Жалеет ли — не знает. Жили бы вдвоем — может, он не стал бы вице-президентом, а она кандидатом наук. И потом, у нее вообще с мужчинами не складывается.

Второго своего мужа — Золотухина — она выгнала, когда увидела, что он Димке тычки дает. От этого брака остался сын Костя и мужнина фамилия.

Вообще-то она считает себя сильным человеком, а мужики сильных женщин, как правило, не любят. Она вся в детях и в работе. С Руцким у них сейчас хорошие отношения. Когда он приезжал в Барнаул, всегда к ним заходил. Свита, телохранители.

— Саша, с тобой даже поругаться без свидетелей нельзя, — сказала она как-то ему.

Хотя теперь-то чего ругаться, это она так.

С Сашей они снова начали общаться благодаря Диме. В восемьдесят восьмом году его отец приехал к Диме в училище — на принятие присяги. У Димы до присяги отца не было — он в школе на расспросы отвечал:

— У меня есть дед.

Да и потом… Когда Дима поступил в училище, алименты перестали приходить. А она хотела к выпуску сына хоть что-то на книжке скопить. Руцкой как-то звонит, и она спрашивает:

— Саш, почему деньги не присылаешь?

— А я не обязан по положению. Он поступил в летное училище, теперь находится на полном обеспечении…

А вот когда их папа стал продвигаться наверх, то ли что-то внутри у него пробудилось, или рейтинг надо было поднимать. Он стал одевать Диму, деньги давать…

У Димы в училище не все хорошо было. Месяц в госпитале пролежал. Она увидела историю болезни и ахнула:

— Что это у него с почками? Может, избили?

— Может, и избили. Только он вам не скажет, — ответил врач.

Действительно, тогда Дима ничего не сказал. А потом обмолвился. Когда Руцкому рассказывала, что Диму в училище бьют, он отмахивался, злился. Считал, что она все придумывала, лишь бы сына из армии вытащить.

— Ты, — говорил, — армию позоришь!

Потом поверил.

После училища Дима поступил в Медицинскую академию в Москве. Руцкой его к себе в семью забрал. А ей страшно… Вдруг его там украдут, выстрелят из-за угла, чтобы насолить старшему?

Политические игры — это ведь такое нехорошее дело. Хотя, если честно, к политику Руцкому она не может относиться серьезно. Что нравится — так это Сашино умение резать правду-матку в глаза. А его, по ее мнению, из-за этого подставляют. Например, на сельское хозяйство бросили…

Маршал Дмитрий Язов глазами второй жены

— Вы знаете, это такая романтическая история, она, наверное, известна всему свету. Она началась, пожалуй, в 1959 году. У меня тогда была своя семья, у него тоже. Шел декабрь. Он, военнослужащий, приезжал в Алма-Ату к дяде в отпуск. А я ехала отдыхать по путевке. И вот в вагоне поезда Алма-Ата — Москва мы и познакомились. В коридоре, у поездного радио. Поговорили и… расстались…

Прошло шестнадцать с лишним лет. Та случайная встреча давно забылась. И вот однажды на работе ей говорят:

— К тебе военный…

Она немного испугалась — у нее сын только что окончил военное училище. Подумала: «Не случилось ли чего? Может, набедокурил?»

Выходит, видит: стоит он, Язов.

— Здравствуй, Эмма Евгеньевна, — говорит. — Я приехал.

Она сначала не узнала его, а потом удивленно так спрашивает:

— Дима, это ты?

Они были молоды и разговаривали на «ты».

Он спрашивает:

— Когда ты заканчиваешь смену?

Отвечала сама не своя.

После работы он подъехал. Позвала его к себе:

— Ты ведь, наверное, голодный?

Разговорились. Оказывается, тогда в вагоне он запомнил ее адрес. Пришел. Соседи сказали, что она здесь уже давно не живет, но где работает, они знали. А он уже знал, что она живет одна, разошлась. Он тоже остался один.

— Я, — сказал, — тебя все эти годы помнил.

И вот уже двадцать лет вместе.

О его прошлом она знает мало. Их было одиннадцать детей в семье. Ушел из дому в телогрейке, воевал на Ленинградском фронте. А 28 ноября 1991 года исполнилось пятьдесят лет его военной службы. Был ранен, контужен. И… писал стихи еще с военной поры. Стихи прекрасные, хотя он их нигде не издавал. В основном лирика. Очень многие посвящает ей. А потому они не для печати.

Накануне событий 19–21 августа случилась страшная катастрофа. Она находилась в состоянии клинической смерти, ее, по сути, по косточкам собрали, двенадцать дней в реанимации.

— Во мне знаете сколько железа? В самолет, наверное, через контроль не пустят.

Она возвращалась с ним с дачи. Шел дождик, было скользко. Машину дважды раскрутило на дороге. Врезались в бензовоз. А потом свалились в кювет. Удар пришелся как раз в то место, где сидела она. В результате бронированный «ЗИЛ» списали — не подлежал ремонту. А она чудом осталась жива.

Как-то полушутя-полусерьезно сказала ему:

— Дима, ты не Горбачева, ты меня предал.

Он ведь понимал, что оставил ее больную, среди чужих людей, без квартиры, без пенсии.

Люди привыкли считать, что у министров денег куры не клюют. Так вот: у министра обороны СССР Д. Язова описали вещей всего на несколько тысяч рублей. Когда они были в Америке, то узнали: у них в армии сержант получает больше, чем у нас министр обороны. У нее нет сберкнижки, нет никаких драгоценностей, кроме нескольких побрякушек, которые при описи не тронули, нет личной машины.

Когда его арестовали, у нее вначале был шок. Он даже не хотел защищаться. Про захват власти твердили. Какая ему, министру обороны, власть была нужна? У него ее было достаточно — потолок. И вот такое обвинение ему — измена. А он всегда был патриотом — с мальчишеских лет.

Больше всего за те месяцы ее потрясло выступление Раисы Максимовны по телевидению. Она печалилась о том, что во время их отпуска внучка Ксюша не могла искупаться в море. Потому что, видите ли, в Форосе было осадное положение. А каково было другой женщине, которую тоже показывали по телевидению, когда она, будучи не в состоянии прокормить своих детей — двух девочек, — закрывает их и уходит. Соизмеримо ли это горе с «горем» Раисы Максимовны, внучка которой не могла искупаться в море?

Она умеет немножко гадать на картах. И когда муж сидел в «Матросской тишине», карты ей говорили: все будет хорошо. И он вернулся.

Часть 14

Русское чудо

Эксперт исследовательской службы конгресса США Стюарт Голдман подготовил в конце 1997 года доклад о состоянии российских Вооруженных Сил. Картина для Москвы безрадостная — дезертирство, практически полная приостановка закупок некоторых систем вооружений, деморализация офицерского корпуса, резкое снижение боеготовности. Короче, армия на грани распада.

«Вооруженные Силы стали гораздо сильнее политизированы, чем прежде, — отмечалось в докладе. — Многие американские и российские военные наблюдатели предупреждают о возможности военной катастрофы, если нынешние тенденции сохранятся. Многие военные эксперты сходятся в том, что ‘‘русская военная угроза’’ в настоящее время является угрозой для самой России, а военная угроза для Запада резко сократилась».

Стюарт Голдман приводит такие данные. С 1986 года численность Вооруженных Сил России сократилась более чем на 70 процентов — с 4,3 миллиона до 1,27 миллиона. Число танков и других бронированных машин сократилось на две трети — с 53 200 до 17 650. Число артиллерийских систем снизилось с 29 250 до 19 150, боевых самолетов — с 7360 до 5160, боевых кораблей — с 269 до 166.

Закупки вооружений сокращались на протяжении последнего десятилетия и по некоторым основным категориям, таким, как танки, самолеты и надводные боевые корабли, практически полностью прекратились. Среди российских дивизий в настоящее время боеспособны считанные единицы. Сокращены масштабы боевой подготовки и дальние походы кораблей ВМФ. Моральное состояние офицерского корпуса низкое в связи с невыплатой жалованья. Около половины офицеров заявляют о намерении оставить службу. Масштабы уклонения от призыва постоянно растут. По мнению составителя доклада, России потребуется не меньше десяти лет для восстановления боеспособности своих Вооруженных Сил.

И вдруг… Примерно в то же время газета «Вашингтон таймс» опубликовала сенсационную статью своего корреспондента Билла Герца о том, что недавно российская ударная подводная лодка настолько близко подошла к трем американским авианосцам, что могла бы потопить один из них с помощью высокоскоростных крылатых ракет. Подобные операции по принципу «кошки-мышки» не наблюдались со времен холодной войны.

Российская подводная лодка с управляемыми ракетами на протяжении почти двух недель в сентябре 1997 года находилась примерно в ста милях от побережья штата Вашингтон. В течение нескольких дней она барражировала, оставаясь неопознанной, уклоняясь от американских сторожевых судов и самолетов!

«Эта подводная лодка была создана для уничтожения американских авианосцев и кораблей, оснащенных ракетами ‘‘Томагавк’’, — заявил корреспонденту один из официальных представителей Пентагона. — Это говорит о том, что русские все еще рассматривают нас как угрозу».

Согласно сообщению официальных лиц из американского правительства, эта подводная лодка была идентифицирована ВМС как подводная лодка «Псков», которая базируется в Петропавловске-Камчатском, на Дальнем Востоке России. Это одна из самых современных и смертоносных ударных подводных лодок России. На ней размещены 24 крылатые ракеты, оснащенные объемно-взрывными или ядерными боеголовками, которые имеют дальность до 345 миль и скорость, почти вдвое превышающую скорость звука.

Эта подводная лодка имеет также на вооружении торпеды дальнего радиуса действия, которые способны самонаводиться по следу корабля и могут двигаться со скоростью до 30 узлов.

Член палаты представителей Норман Дикс от штата Вашингтон, высокопоставленный демократ в комитете палаты представителей по разведке, заявил, что маневры русской подводной лодки возле американских авианосцев поднимают ряд серьезных вопросов.

Официальные лица, осведомленные о маневрах этой подводной лодки, заявили, что «Оскар II» (по американской классификации) был впервые запеленгован средствами обнаружения США близ залива Аляска и спорадически отслеживался до тех пор, пока не был замечен в проливе Хуан-де-Фока, в штате Вашингтон, где, как полагают, он находился с 21 по 30 сентября 1997 года.

Единственный визуальный контакт с подводной лодкой был осуществлен разведывательным самолетом ВМС «Р-3», который заметил объект, похожий на подводную лодку, находившийся на поверхности, но при этом не было сделано ни фотографий, ни видеозаписи.

Дикс заявил, что высокопоставленные сотрудники администрации Клинтона должны запросить Москву по этому поводу. Неизвестно, был ли в связи с этим эпизодом направлен какой-либо дипломатический протест Кремлю.

«Этот инцидент также порождает очень серьезные вопросы о том, каковы цели русских», — заявил Дикс, в избирательном округе которого находится крупная военно-морская база в Бремертоне, где базируется авианосец ВМС «Карл Винсон», один из тех, что выслеживала российская подводная лодка. Дикс заявил, что вице-президент Альберт Гор должен поставить этот вопрос на встрече с премьер-министром России Виктором Черномырдиным, и эта проблема также должна быть обсуждена в ходе будущих контактов между американскими и российскими военными.

Атомная подводная лодка покинула российский порт незадолго до того, как американский авианосец «Констеллейшн» прибыл из Японии в Сиэтл 26 сентября.

Согласно мнению одного из официальных лиц, ВМС впоследствии пришли к выводу, что в случае конфликта эта подводная лодка могла потопить «Констеллейшн».

Но другое официальное лицо заявило, что ВМС провели крупную операцию с целью обнаружения этой подводной лодки. В случае конфликта она была бы уничтожена до того, как приблизилась бы на расстояние ракетного выстрела к авианосцу. В какой-то момент в ходе операции против подводной лодки два надводных корабля США «находились прямо над ней», сообщил этот официальный представитель.

Эта подводная лодка барражировала у побережья штата Вашингтон и отрабатывала наступательные операции против «Карла Винсона» во время учений авианосца, заявили официальные лица. Затем она направилась на запад и какое-то время следовала за авианосцем «Нимиц», совершавшим переход через Тихий океан в Японию. По сообщению официальных лиц, российская подводная лодка вернулась в Петропавловск-Камчатский 1 ноября.

Последний раз российская ударная подводная лодка находилась в такой близости от территории США в 1995 году, когда подлодка класса «акула» следовала за американской атомной подводной лодкой у юго-восточного побережья США. Этот тип российской подводной лодки предназначен для борьбы с американскими подводными лодками, оснащенными ядерными ракетами.

Последняя встреча американского авианосца с «Оскаром II» произошла у побережья Японии в 1994 году, когда подводная лодка с крылатыми ракетами следовала за американскими авианосцами «Китти Хок» и «Индепендес», которые находились у Корейского полуострова в связи с нарастанием напряженности из-за ядерной программы Северной Кореи.

Доклад управления военно-морской разведки указывал, что встреча, происшедшая 3–6 июля, была «беспрецедентной». Она показала, что «российские подводные лодки вновь демонстрируют решимость проводить значительное время в море как для прибрежных операций, так и для боевого патрулирования и развертывания на дальних рубежах».

Российские военные фокусируют свои ограниченные оборонные ресурсы на совершенствовании подводных лодок, в том числе ударных, которые ВМС считают «особенно боеспособными», указывается в докладе. «Российский ВМФ считает, что эта подводная лодка является наиболее мощным носителем ядерного оружия морского базирования; она способна поражать цели как в море, так и на берегу».

«В свою очередь российские подводные лодки сами могут быть целями только самых современных подводных лодок или противолодочных систем», — указывалось в докладе.

Как отнесся к скандальной публикации в «Вашингтон таймс» министр обороны США Уильям Коэн? По сообщению ИТАР-ТАСС, министр заявил, что российская атомная подлодка, находившаяся в конце сентября в северной части Тихого океана, не представляла никакой угрозы для американских авианосных соединений. На вопрос о том, намерен ли министр обсуждать эту тему при контактах с российскими официальными лицами, Коэн ответил, что не намерен.

— Они находились в международных водах, — отметил он, — и, поскольку они не представляли никакой угрозы для наших кораблей, мне нет нужды поднимать этот вопрос.

Представитель государственного департамента США заявил, что никаких протестов против действий российской подводной лодки в Москву не направлялось.

Что это — хорошая мина при плохой игре? Нежелание признаваться перед всем миром в досадном конфузе? Получается, что слухи о кончине русского подводного флота оказались несколько преувеличенными?

Гигантской атомной подводной лодкой, барражировавшей у побережья Вашингтона, командовал тридцатипятилетний капитан. Он оставил с носом американских асов-подводников, перекрывших в Тихом океане все ходы и выходы. Американцы бросили против него все, что можно было бросить. Но капитан благополучно вернулся на родную базу.

Властелин невероятной ядерной силищи — только одного заряда на борту его атомарины хватило бы, чтобы снести с лица Земли целый мегаполис, — носит башмаки с треснувшей подошвой и форму пятилетней давности. Его жена забыла, когда покупала духи, а дети не знают, как едят бананы. Сам он, стесняясь соседей по обеденному столу, неловко откладывает в сторону бутерброды — для семьи. Его зарплата со всеми надбавками — чуть больше двух с половиной тысяч (по новому курсу) рублей. Уборщица в коммерческом банке получает в два раза больше.

Но он терпит, как и все подводники.

Часть 15

«Честь имею!..»

На 1913 год в списке Генерального штаба русской армии числилось 1386 генералов.

В Красную армию перешли 283 генерала, или 20,3 процента от общего числа.

80 процентов царского генералитета служили в Белой армии. Часть погибла на Гражданской войне (Л. Г. Корнилов, Марков, Дроздовский). Немало умерло от тифа (М. В. Алексеев, А. М. Шифнер-Маркевич).

Не все командовали фронтами и армиями. Генерал от инфантерии А. Ф. Редигер, военный министр России в 1905–1909 гг., командовал ротой из собранных им в Севастополе офицеров-инвалидов.

На 1 августа 1922 года за рубежом оказались 677 генералов русской армии.

В 1935 году маршальские звания были присвоены 5 и генеральские — 100 командирам РККА.

В 1937 г. генералами стали 585 советских командиров. В 1939 году — 1674.

1. Белая армия: против большевиков

АЛЕКСЕЕВ Михаил Васильевич (03.11.1857 — 25.09.1918). Генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Родился в семье выслужившегося из фельдфебелей штабс-капитана 64-го пехотного Казанского полка. Участник русско-турецкой (1877–1878), русско-японской (1904–1905) и Первой мировой войн. С 1908 г. начальник штаба Киевского военного округа. С 1912 г. командир 13-го армейского корпуса. С началом Первой мировой войны начальник штаба Юго-Западного фронта. С марта 1915 г. командующий Северо-Западным фронтом. С августа 1915 г. начальник штаба Верховного Главнокомандующего. После Февральской революции 1917 г. до мая 1917 г. Верховный Главнокомандующий русской армией. Был членом масонской «Военной Ложи». С августа 1917 г. вновь начальник штаба Верховного Главнокомандующего. Прибыв в Ставку, отправил генерала Л. Г. Корнилова и его сторонников в Быховскую тюрьму. В сентябре 1917 г. сдал должность генералу Н. Н. Духонину. С 16.10.1917 г. приступил к организации первых тайных офицерских групп. С 16.11.1917 г. возглавил образование белого добровольческого движения в Ростове и Новочеркасске («Алексеевская организация»). 15.12.1917 г. обнародовал обращение с призывом «спасти Родину». С 25.12.1917 г. Верховный руководитель Добровольческой армии (командующий генерал Л. Г. Корнилов). Участник 1-го и 2-го Кубанских походов (февраль и июнь 1918 г.) Добровольческой армии. Умер от болезни. Был похоронен в усыпальнице Екатеринодарского войскового собора. В начале 1920 г. во время отступления Вооруженных сил Юга России вдова М. В. Алексеева настояла, чтобы прах мужа был перенесен в Сербию. Повторно захоронен в Белграде, на Новом кладбище.

БОГАЕВСКИЙ Африкан Петрович (27.12.1872 — 21.10.1934). Генерал-лейтенант Генштаба. Донской атаман. Проходил службу в войсках гвардии и Петербургского военного округа. Участник Первой мировой войны. Был начальником штаба 2-й гвардейской кавалерийской дивизии, затем командиром 4-го гусарского Мариупольского полка, лейб-гвардии сводно-казачьего полка. С октября 1915 г. по апрель 1917 г. начальник штаба походного атамана всех казачьих войск великого князя Бориса Владимировича. С апреля 1917 г. начальник Забайкальской казачьей дивизии. В конце 1917 г. начальник 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. В декабре 1917 г. прибыл на Дон. С января 1918 г. командующий войсками Ростовского района. В Добровольческой армии с первых дней ее создания. Участник 1-го Кубанского похода. Командир партизанского полка, затем бригады. С мая 1918 г. председатель Донского правительства. С 06.02.1919 г. войсковой атаман Всевеликого Войска Донского. Сменил в этой должности генерала П. Н. Краснова. С января 1920 г. председатель Южно-Русского правительства. С марта 1920 г. в Крыму. В ноябре 1920 г. эвакуировался в Константинополь. Создал там Объединенный совет Дона, Кубани и Терека. С октября 1922 г. в Белграде, с 1923 г. в Париже. Активно сотрудничал с руководством Русского общевоинского союза (РОВС). Скончался в Париже. Похоронен на русском кладбище в Сент-Женевьев де Буа. Автор воспоминаний «Ледяной поход» (Нью-Йорк, 1963).

ВРАНГЕЛЬ Петр Николаевич (15.08.1878 — 25.04.1928). Генерал-лейтенант Генштаба. Барон. Родился в г. Новоалександровске Ковенской губернии. В 1901 г. окончил Горный институт в Петербурге, затем избрал военную карьеру. Участник русско-японской (1904–1905) и Первой мировой войн. В августе 1914 г. капитан, награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. С октября 1915 г. командир 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска, с декабря 1916 г. командир 2-й бригады Уссурийской конной дивизии. С июля 1917 г. командир 7-й кавалерийской дивизии, затем командир сводного кавалерийского корпуса. Служить большевикам категорически отказался. Чудом избежал расстрела в занятом красными Крыму. С 25.08.1918 г. в Добровольческой армии. Занимал должности командира бригады, командира корпуса. С 27.12.1918 г. командующий Добровольческой армией. С 10.01.1919 г. командующий Кавказской Добровольческой армией. Освободил от большевиков Кубань и Ставропольский край. Конфликтовал с главнокомандующим Вооруженными силами Юга России А. А. Деникиным. В апреле 1919 г. вступил в командование новой Кубанской армией. В мае 1919 г. вступил в единоборство с наступавшей 10-й красной армией под командованием А. И. Егорова. П. Н. Врангель лично повел в атаку в свои войска, нанес под Великокняжеской будущему Маршалу Советского Союза А. И. Егорову поражение и вынудил его поспешно отходить к Царицыну. 18.06.1919 г. в соответствии с приказом генерала А. И. Деникина П. Н. Врангель овладел Царицыном. Расходился с А. И. Деникиным в его плане наступления на Москву. 26.11.1919 г. был назначен командующим Добровольческой армией и главноначальствующим Харьковской области. 11.12.1919 г. А. И. Деникин свел Добровольческую армию в отдельный Добровольческий корпус, подчинив его в оперативном плане командующему Донской армией генералу Сидорину. П. Н. Врангель получил приказ формировать новые казачьи корпуса на Кубани и Тереке. Однако такую же задачу получил и генерал А. Г. Шкуро. Оставшись не у дел, П. Н. Врангель поселился в Крыму на своей даче. 27.01.1920 г. подал в отставку. 08.02.1920 г. А. И. Деникин отдал приказ об увольнении его с военной службы. В конце февраля 1920 г. П. Н. Врангель покинул Крым и прибыл в Константинополь. 18.03.1920 г. получил телеграмму от А. И. Деникина прибыть 21.03.1920 г. в Севастополь на заседание Военного совета под председательством генерала от кавалерии Драгомирова для избрания преемника Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России. П. Н. Врангель единогласно был избран на эту должность. К апрелю 1920 г. переформировал их в Русскую армию. Создал правительства Юга России. Воспользовавшись тем, что большевики увязли в войне с Польшей, сумел укрепиться в Крыму. Однако, по его словам, «иго коммунистов, бродяг и каторжников» сломило сопротивление. В ноябре 1920 г. руководил эвакуацией белых войск из Крыма в Галлиополи и на остров Лемнос, затем организовал переезд в Болгарию, где они были приняты на жительство. С 1922 г. со своим штабом жил в Сремски Карловицы (Королевство сербов, хорватов и словенцев, с 1929 г. Югославия). 01.09.1924 г. отдал приказ о создании Русского общевоинского союза (РОВС). В сентябре 1927 г. с семьей переехал в Брюссель (Бельгия). Там заболел туберкулезом острой формы и скончался. По версии его дочери, отравлен по заданию НКВД бывшим денщиком, посетившим его за десять дней до смерти. Похоронен в Белграде в русском храме св. Троицы. Автор «Записок» в 2 ч. (1928).

ДЕНИКИН Антон Иванович (04.12.1872 — 07.08.1947). Генерал-лейтенант Генштаба. Родился в семье офицера пограничной стражи, выслужившегося из солдат. Участник русско-японской (1904–1905) и Первой мировой войн. В 1914 г. генерал-квартирмейстер 8-й армии генерала А. А. Брусилова. С началом войны перешел в строй. С 06.09.1914 г. командир 4-й стрелковой «Железной» дивизии, прославившейся в сражениях во время Галицийской битвы и в Карпатах. Во время отступления в сентябре 1915 г. взял Луцк, за что был произведен в генерал-лейтенанты. С сентября 1916 г. командир 8-го армейского корпуса. С марта 1917 г. помощник начальника штаба Верховного главнокомандующего, с мая того же года главнокомандующий армиями Западного фронта. С июля 1917 г. главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта. Сменил в этой должности Л. Г. Корнилова, назначенного Верховным главнокомандующим. За активную поддержку Л. Г. Корнилова в августе 1917 г. отрешен от должности Временным правительством и заключен в Быховскую тюрьму. 19.11.1917 г. бежал с документами на имя польского помещика и прибыл в Новочеркасск, где принял участие формировании Добровольческой армии. С 30.01.1918 г. начальник 1-й Добровольческой дивизии. В 1-м Кубанском походе участвовал как заместитель командующего Добровольческой армией Л. Г. Корнилова. 31.03.1918 г. после гибели Л. Г. Корнилова во время штурма Екатеринодара вступил в командование Добровольческой армией. В июне 1918 г. водил ее во 2-й Кубанский поход. 03.07.1918 г. взял Екатеринодар. 25.09.1918 г. после смерти генерала М. В. Алексеева стал главнокомандующим Добровольческой армией. С 26.12.1918 г. по 22.03.1920 г. главнокомандующий Вооруженными силами Юга России, заместитель Верховного правителя России адмирала А. В. Колчака. 05.01.1920 г. указом А. В. Колчака объявлен Верховным правителем России. 22.03.1920 г. сдал свои полномочия генералу П. Н. Врангелю. 04.04.1920 г. на английском эсминце эвакуировался с семьей в Турцию. В августе 1920 г. переехал в Бельгию. В 1926 г. переехал во Францию. После нападения Германии на СССР осуждал политику Гитлера, называл его «злейшим врагом России». В то же время надеялся, что после разгрома Германии армия свергнет коммунистическую власть. С ноября 1945 г. в США. Скончался в больнице Мичиганского университета. Был похоронен на кладбище в Детройте. 15.12.1952 г. останки А. И. Деникина были перенесены на св. Владимирское православное кладбище в Касвилл, Нью-Джерси. Автор «Очерков русской смуты» в 5 т., воспоминаний «Путь русского офицера», других книг.

ДИТЕРИХС Михаил Константинович (05.04.1874 — 09.09.1937). Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой войны. В 1916 г. командовал экспедиционным корпусом в Солониках (Греция). В августе — сентябре 1917 г. начальник штаба особой Петроградской армии (командующий генерал А. М. Крымов). В сентябре — ноябре 1917 г. генерал-квартирмейстер штаба (Ставки) Верховного Главнокомандующего А. Ф. Керенского. С 03.11.1917 г. по 08.11.1917 г. начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего Н. Н. Духонина. После захвата Ставки большевиками бежал на Украину. С марта 1918 г. по январь 1919 г. начальник штаба Чехословацкого армейского корпуса. В январе — июле 1919 г. руководил комиссией по расследованию убийства царской семьи. С июля по ноябрь 1919 г. начальник штаба Верховного правителя России Главнокомандующего армией Сибири А. В. Колчака, одновременно его военный министр. После потери Иркутска и отклонения А. В. Колчаком плана уйти за водную преграду Иртыша, М. К. Дитерихс эмигрировал в Манчжурию (Китай). С декабря 1919 г. по июнь 1922 г. жил в Харбине. С 01.07.1922 г. командующий Забайкальской (Сибирской) армией. С 08.07.1922 г. глава Приамурского временного правительства, созданного во Владивостоке. 23.07.1922 г. избран земским собором единоличным правителем Дальнего Востока и воеводой земской рати. 25.10.1922 г. потерпел поражение, во Владивосток вошли части Народно-революционной армии Дальневосточной республики. Бежал в Китай. Возглавлял Дальневосточный отдел Русского общевоинского союза (РОВС). Располагал сведениями о «ритуальном» характере убийства семьи Николая II и о причастности Л. Д. Троцкого к расстрелу в Екатеринбурге. Умер в Шанхае.

ДРАГОМИРОВ Абрам Михайлович (21.04.1868 — 09.12.1955). Генерал от кавалерии. В Первую мировую войну командовал сводной кавалерийской дивизией, сводным кавалерийским корпусом. С августа 1916 г. командующий 5-й армией. С апреля 1917 г. главнокомандующий армиями Северного флота. С августа 1918 г. помощник главнокомандующего Добровольческой армией. С сентября 1919 г. в Вооруженных силах Юга России: губернатор Харькова, главноначальствующий Киевской области, командующий группой войск Киевского направления. С марта 1920 г. в Русской армии генерала П. Н. Врангеля, один из его ближайших помощников. В эмиграции проживал в Сербии, затем в Париже. Был генералом для поручений при председателя РОВС генерале Миллере. Скончался под Парижем. Похоронен на русском кладбище в Сент-Женевьев де Буа.

ДРОЗДОВСКИЙ Михаил Гордеевич (07.10.1881 — 01.01.1919). Генерал-майор Генштаба. Участник русско-японской (1904–1905) и Первой мировой войн. Был командиром 14-й пехотной дивизии. В конце декабря 1917 г. сформировал из числа ее офицеров отряд добровольцев и в феврале 1918 г. выступил из Ясс (Румынский фронт) на соединение с Добровольческой армией генерала Л. Г. Корнилова. 21.04.1918 г. занял Ростов. Затем помог казакам, восставших против красных, удержать Новочеркасск. Двухтысячный отряд полковника М. Г. Дроздовского был переименован в 3-ю пехотную дивизию Добровольческой армии. Участвовал во всех боях 2-го Кубанского похода, в результате которого Кубань и Северный Кавказ были освобождены от большевиков. 31.10.1918 г. под Ставрополем получил ранение в ногу. Находясь в госпитале, был произведен А. И. Деникиным в генерал-майоры (08.11.1918). Скончался от заражения крови в Ростове. Был погребен в Екатеринодарском соборе. В марте 1920 г. при отступлении дроздовцы перевезли прах своего командира в Севастополь и тайно захоронили.

ДУХОНИН Николай Николаевич (01.12.1876 — 20.11.1917). Генерал-лейтенант. Один из организаторов антибольшевистского отпора. В Первую мировую войну командир 165-го Луцкого полка (1914–1915), помощник генерал-квартирмейстера Юго-Западного фронта (1915–1916), генерал-квартирмейстер штаба 3-й армии Юго-Западного фронта (1916–1917). В июне — августе 1917 г. начальник штаба Юго-Западного фронта. В августе — октябре 1917 г. начальник штаба Западного фронта. С 10.09.1917 г. по 01.11.1917 г. начальник штаба Верховного главнокомандующего (Верховный главнокомандующий А. Ф. Керенский). Сменил в этой должности М. В. Алексеева. После бегства А. Ф. Керенского с 01.11.1917 г. по 09.11.1917 г. и. о. Главнокомандующего армией России. Снят за отказ вступить в переговоры с австро-венгерскими военными представителями по заключению мирного договора, как того требовало правительство В. И. Ленина. 19.11.1917 г. успел отдать приказ об освобождении из Быховской тюрьмы Л. Г. Корнилова и других участников мятежа. Поднят на штыки матросами из отряда Н. В. Крыленко, прибывшего в Могилев в качестве Главкома.

ИВАНОВ Николай Иудович (22.07.1851 — 27.01.1919). Генерал от артиллерии. Участник русско-турецкой (1877–1878), русско-японской (1904–1905) войн. С 1906 г. член Совета государственной обороны. С 1907 г. генерал-адъютант свиты Его императорского величества. С декабря 1908 г. командующий войсками Киевского военного округа. С началом Первой мировой войны до марта 1916 г. главнокомандующий Юго-Западным фронтом. С марта 1916 г. состоял при Ставке Верховного главнокомандующего. Во время Февральской революции (27.02.1917) императором назначен командующим Петроградским военным округом с чрезвычайными полномочиями. 28.02.1917 г. во главе батальона георгиевских кавалеров численностью 800 штыков отправлен из Могилева в Петроград для восстановления порядка. Возложенную на него задачу не выполнил. В командование округом не вступил. Уехал в Новочеркасск. Участник Белого движения. С 25.10.1918 г. командовал особой Южной армией Войска Донского. Скончался от тифа.

КАППЕЛЬ Владимир Оскарович (16.03.1883 — 25.01.1920). Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой войны. После Октябрьской революции 1917 г. создал в Самаре отряд добровольцев, выступивший против установления власти большевиков. Летом 1918 г. захватил Самару, Симбирск, Казань. В июле — августе 1918 г. командующий Самарской (Поволжской), в августе — сентябре 1918 г. Уфимской группой войск. Потерпел поражение от М. Н. Тухачевского. С сентября 1918 г. по апрель 1919 г. командир 2-го Уфимского корпуса. В октябре — декабре 1919 г. командующий 3-й армией. С декабря 1919 г. по январь 1920 г. командующий Московской группой войск сибирских армий Восточного фронта. Во время отступления в Забайкалье, переходя по льду через приток Енисея, отморозил ноги, которые были ампутированы. Умер от ран и болезней в деревне Верхнеозерской близ Улан-Удэ. Похоронен в Иверской церкви г. Харбина. В 1955 г. по требованию СССР снесен установленный на его могиле памятник.

КОЛЧАК Александр Васильевич (04.11.1874 — 07.02.1920). Адмирал. В русско-японскую войну 1904 г. командовал эсминцем. В 1906–1909 и в 1911–1914 гг. служил в Морском Генштабе. В Первую мировую войну начальник оперативного отдела Балтийского флота, затем командовал минной дивизией. С июля 1916 г. командующий Черноморским флотом. В мае — июле 1917 г. находился в распоряжении главкома А. Ф. Керенского. С июля 1917 г. по апрель 1918 г. был командирован в США и Англию за помощью для продолжения войны. С апреля по октябрь 1918 г. принял командование над всеми русскими военными частями в Манчжурии. Один из виднейших представителей Белого движения. 18.11.1918 г. объявил себя Верховным правителем Российского государства и Главнокомандующим. 04.01.1920 г. после разгрома своих армий передал власть на юге А. И. Деникину, в Сибири на Дальнем Востоке атаману Семенову. Был взят под охрану чехословацким корпусом. Выдан советским властям на станции Иннокентиевская близ Иркутска. 15.01.1920 г. арестован большевистским военным ревкомом. Через три недели расстрелян. Тело было спущено в прорубь под лед реки.

КОРНИЛОВ Лавр Георгиевич (18.08.1870 — 31.03.1918). Генерал от инфантерии. Родился в семье отставного казачьего офицера. С 1889 г. по 1904 г. служил в Туркестанском военном округе. Совершил ряд разведывательных экспедиций в Афганистане и Персии. Участник русско-японской войны. С апреля 1907 г. по февраль 1911 г. агент (военный атташе) в Китае. В Первую мировую войну был командиром бригады, начальником пехотной дивизии в составе 8-й армии генерала Брусилова. В конце апреля 1915 г. был ранен и попал в плен. В июле 1916 г. бежал, переодевшись в форму австрийского солдата. После возвращения из плена был награжден орденом св. Георгия 3-й степени и назначен командиром армейского корпуса. После Февральской революции 1917 г. командующий войсками Петроградского военного округа. В марте 1917 г. арестовывал царскую семью. С апреля 1917 г. на фронте, командующий 8-й армией. Добился успеха в период июльского наступления русских армий на Юго-Западном фронте. С 07.07.1917 г. главнокомандующий войсками Юго-Западного фронта. С 18.07.1917 г. по 27.08.1917 г. Верховный главнокомандующий. 25.08.1917 г. с ведома А. Ф. Керенского для упреждения вооруженного восстания большевиков создал Отдельную армию во главе с генерал-лейтенантом П. Н. Красновым и двинул на Петроград 3-й кавалерийский корпус А. М. Крымова. Однако А. Ф. Керенский под давлением Петроградского Совета изменил первоначальную позицию и 27.08.1917 г. объявил генерала Л. Г. Корнилова мятежником, сместил его с поста и объявил себя Верховным главнокомандующим. 02.09.1917 г. Л. Г. Корнилов вместе с поддержавшими его А. И. Деникиным, А. С. Лукомским, С. Л. Марковым и другими был арестован и отправлен в Быховскую тюрьму. 19.11.1917 г. начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Н. Н. Духонин направил в Быхов офицера с приказом об освобождении Л. Г. Корнилова и сообщением о приближении к Могилеву большевистских отрядов из Петрограда. Л. Г. Корнилов в сопровождении преданного ему конвоя из Текинского полка покинул тюрьму и отправился в Новочеркасск, где вместе с генералом М. В. Алексеевым приступил к формированию Добровольческой армии. 25.12.1917 г. Л. Г. Корнилов стал первым ее командующим. В феврале 1918 г. выступил в 1-й Кубанский («Ледяной») поход на соединение с Кубанской Добровольческой армией. Принял общее командование. Убит в бою под Екатеринодаром.

КУСОНСКИЙ Павел Алексеевич (1880 — 22.08.1941). Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой войны. В октябре — ноябре 1917 г. и. о. генерал-квартирмейстера Ставки у генерала Н. Н Духонина. Был направлен Н. Н. Духониным в белорусский город Быхов, где в тюрьме содержались генералы Л. Г. Корнилов, А. И. Деникин и др., с предупреждением, что к Могилеву приближаются большевистские отряды во главе с Крыленко. Благодаря этому предупреждению, узники сумели бежать, избежав расправы, от которой не уберегся Н. Н. Духонин. С конца 1917 г. принимал активное участие в Белом движении. С июня 1918 г. в штабе Главнокомандующего А. И. Деникина, в январе — марте 1919 г. генерал-квартирмейстер штаба Добровольческой армии, в апреле — мае 1919 г. генерал-квартирмейстер Кавказской Добровольческой армии. В мае — декабре 1919 г. начальник штаба 5-го кавалерийского корпуса. В апреле — августе 1920 г. комендант Симферополя. В августе — октябре 1920 г. начальник штаба 3-го армейского корпуса. В октябре — ноябре 1920 г. начальник штаба 2-й армии в Русской армии П. Н. Врангеля. После эвакуации из Крыма в эмиграции в Турции, Бельгии, Франции. Подозревался в тайной работе на НКВД. 22.06.1941 г. арестован гестапо и помещен в концлагерь, где скончался от жестоких побоев.

ЛУКОМСКИЙ Александр Сергеевич (10.07.1868 — 25.02.1939). Генерал-лейтенант Генерального штаба. С 1910 г. начальник мобилизационного отдела Главного управления Генерального штаба. В 1914 г. провел общую мобилизацию, за что был награжден орденом св. Владимира 4-й степени. С 1915 г. помощник военного министра. С апреля 1916 г. начальник пехотной дивизии на Юго-Западном фронте. С конца 1916 г. генерал-квартирмейстер Ставки Верховного главнокомандующего, заместитель председателя Особого совещания по обороне государства. Член масонской «Военной ложи». С 1917 г. начальник штаба Верховного главнокомандующего при генерале Л. Г. Корнилове. В начале сентября 1917 г. вместе с ним был арестован Временным правительством и заключен в Быховскую тюрьму. Бежал оттуда на Дон. Участвовал в создании Добровольческой армии. С декабря 1917 г. начальник штаба этой армии. В феврале 1918 г. задержан большевиками в Екатеринодаре, куда был тайно послан Л. Г. Корниловым накануне 1-го Кубанского похода. Чудом спасся. Бежал в Царицын, затем выехал в Киев и Одессу, где устанавливал связи с офицерскими организациями. В штаб Добровольческой армии вернулся в июле 1918 г. Был назначен заместителем председателя Особого совещания при Верховном руководителе Добровольческой армии генерале М. В. Алексееве. С октября по декабрь 1919 г. председатель Особого совещания при Главнокомандующем Вооруженными силами Юга России. С декабря 1919 г. председатель правительства при Главнокомандующем Вооруженными силами Юга России. 08.02.1920 г. приказом генерала А. И. Деникина уволен вместе с другими генералами, высказавшимися за кандидатуру П. Н. Врангеля на пост командующего войсками Крыма. С конца марта 1920 г. генерал П. Н. Врангель назначил А. С. Лукомского представителем Главнокомандующего при союзном командовании в Константинополе. В эмиграции жил во Франции. С 1926 г. был начальником всех воинских организаций, связанных с РОВСом в Америке и на Дальнем Востоке. Скончался в Париже. Похоронен на русском кладбище в Сент-Женевьев де Буа. Автор «Воспоминаний» в 2 т. (Берлин, 1922).

МАЙ-МАЕВСКИЙ Владимир Зиновьевич (Зенонович). (15.09.1867 — 30.10.1920). Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой войны. Командовал полком, дивизией, гвардейским корпусом. С начала 1918 г. в Добровольческой армии. Был командиром пехотной дивизии, группой войск, с которыми занял Донбасс. В мае 1919 г. армейская группа В. З. Май-Маевского была переименована в Добровольческую армию в составе Вооруженных сил Юга России. В ноябре 1919 г. освобожден генералом А. И. Деникиным от должности за разложение тыла и кутежи. В этой должности его сменил генерал П. Н. Врангель. В. З. Май-Маевский скончался в Севастополе при посадке на пароход от инфаркта.

МАМОНТОВ (МАМАНТОВ) Константин Константинович (16.10.1869 — 01.02.1920). Генерал-лейтенант. Участник русско-японской и Первой мировой войн. Был командиром 19-го Донского казачьего полка. В конце 1917 г. сформировал в станице Нижне-Чирской партизанский отряд. С июня 1918 г. командующий войсками на Царицынском направлении. С июня 1919 г. командир дивизии, с июля 1919 г. командир 4-го Донского корпуса. 28.07.1919 г. прорвал красный фронт и совершил глубокий рейд, заняв Тамбов, Козлов, Лебедянск, Елец. Однако, обремененный обозами, не сумел двинуться на пересечение железной дороги Курск — Орел — Тула — Москва, чего боялось красное командование, и повернул на юг. После выхода из рейда предоставил многим казакам отпуска, в результате чего во время решающих боев в районе Воронеж — Касторная с конниками С. М. Буденного корпус оказался неукомплектованным. 02.12.1919 г. генерал П. Н. Врангель отрешил К. К. Мамонтова от должности за «преступное бездействие». Во время отступления Вооруженных сил Юга России заболел тифом и скончался. Похоронен в Екатеринодаре.

МАННЕРГЕЙМ Карл Густав Эмиль (04.06.1867 — 28.01.1951). Генерал-лейтенант. Барон. Участник русско-японской войны. Во время Первой мировой войны командовал отдельной гвардейской кавалерийской бригадой, кавалерийской дивизией. С 1918 г. главнокомандующий Финляндской армией. Совместно с германскими войсками подавил финляндскую революцию. С декабря 1918 г. по июль 1919 г. регент Финляндии. В 1918–1919 гг. принимал участие в боях Олонецкой добровольческой и Северной армий против советской власти. С 1931 г. председатель совета обороны, главнокомандующий финской армией в войнах против СССР 1939–1940 и 1941–1944 гг. После поражения в октябре 1944 г. заключил мирный договор с СССР. В марте 1945 г. объявил войну Германии. Президент Финляндии с августа 1944 г. по март 1946 г. Фельдмаршал Финляндии (1933). Умер в эмиграции.

МАРКОВ Сергей Леонидович (07.07.1878 — 28.06.1918). Генерал-лейтенант Генштаба. Участник русско-японской и Первой мировой войн. В 1915 г. был начальником штаба 4-й («Железной») дивизии генерала А. И. Деникина на Австрийском фронте. После Февральской революции 1917 г. генерал-квартирмейстер Ставки, начальник штаба Западного и Юго-Западного фронтов. В августе 1918 г. вместе с генералом А. И. Деникиным был арестован в связи с мятежом генерала Л. Г. Корнилова и заключен в Быховскую тюрьму. Бежал на Дон. Командовал офицерским полком, затем бригадой и дивизией в Добровольческой армии. Убит в бою у станицы Шаблиевской в 1-м Кубанском походе. Его именем был назван офицерский полк, развернутый затем в Марковскую дивизию.

МАРУШЕВСКИЙ Владимир Владимирович (12.07.1874–1952). Генерал-лейтенант. В Первую мировую войну был начальником штаба 2-й Финляндской бригады, командиром 3-й пехотной бригады под Верденом (Франция). С апреля по октябрь 1917 г. начальник Генерального штаба. После Октябрьской революции арестован и заключен в тюрьму. Бежал через Финляндию в Швецию. С 19.11.1918 г. генерал-губернатор и командующий войсками Северного фронта. Боевые действия против Красной армии согласовывал с английским десантом. В августе 1919 г. уехал в Скандинавию для решения с союзниками вопросов снабжения и военных поставок. В связи с тем, что Северная армия была разбита, остался в эмиграции. Жил в Швеции, затем в Югославии.

ТУРКУЛ Антон Васильевич (1892 — 20.08.1957). Генерал-майор. В Первой мировой войне участвовал вольноопределяющимся. Заслужил два георгиевских креста, был произведен в офицеры. В царской армии дослужился до штабс-капитана. После Октябрьской революции 1917 г. в Добровольческой армии: фельдфебель в офицерской роте, затем командир офицерских полков. В Русской армии генерала П. Н. Врангеля произведен в генерал-майоры и назначен начальником Дроздовской дивизии. С ноября 1920 г., после эвакуации из Крыма, командир сводного Дроздовского полка. В 1933 г. готовил неудачное покушение на Л. Д. Троцкого, отдыхавшего во Франции. С 1935 г. возглавил Национальный союз участников войны. В годы Второй мировой войны участвовал в формировании Российской освободительной армии (РОА) генерала А. А. Власова. Скончался в Мюнхене. Похоронен на русском кладбище в Сент-Женевьев де Буа под Парижем. Автор книги «Дроздовцы в огне» (Мюнхен, 1948).

УЛАГАЙ Сергей Георгиевич (1875 — 20.03.1947). Генерал-лейтенант. Участник русско-японской и Первой мировой войн. В 1917 г. полковник, командир 2-го Запорожского казачьего полка. В сентябре 1917 г. арестован по делу генерала Л. Г. Корнилова. Бежал на Кубань, где организовал казачий партизанский отряд. Тяжело ранен по время 1-го Кубанского похода. С июля 1918 г. командир 2-й Кубанской дивизии. С 1919 г. командир 2-го Кубанского корпуса, затем конной группой. С начала 1920 г. командующий Кубанской армией. С июля 1920 г. командующий десантом на Кубань.15.08.1920 г. отдал приказ об отходе, за что был отчислен из армии. С ноября 1920 г. в эмиграции. Жил в Королевстве сербов, хорватов и словенцев, затем переехал во Францию. Скончался в Марселе. Через два года останки были перенесены на русское кладбище в Сент-Женевьев де Буа под Парижем.

ЮДЕНИЧ Николай Николаевич (18.07.1862 — 05.10.1933). Генерал от инфантерии. Участник русско-японской и Первой мировой войн. С 1915 г. по февраль 1917 г. командующий Кавказской армией. Осуществил Эрзерумскую и Трапезундскую операции. В марте — апреле 1917 г. командующий Кавказским фронтом. С мая 1917 г. в отставке. С сентября 1918 г. по июль 1919 г. эмигрировал в Финляндию, затем в Эстонию. Участник Белого движения. Был назначен А. В. Колчаком главнокомандующим войсками белых армий на Северо-Западе России. В октябре — ноябре 1919 г. командующий Северо-Западной армией. Предпринял две неудачные попытки наступления на Петроград. С декабря 1919 г. в эмиграции в Эстонии, с 1920 г. в Великобритании.

2. 1917–1921: Честь имели

ГРИШИН-АЛМАЗОВ Алексей Николаевич (24.11.1880 — 05.05.1919). Генерал-майор. Участник русско-японской и Первой мировой войн. После Октябрьской революции 1917 г. уволен из армии, арестован большевиками и выслан в Сибирь. С весны 1918 г. участник Белого движения. Объединив антисоветские подпольные организации в Западно-Сибирскую армию, захватил Новониколаевск (Новосибирск) и удерживал его до подхода чехословацких частей. С 27.07.1918 г. командующий Сибирской (Повстанческой) армией. Освободил от большевиков почти всю Западную Сибирь. 04.09.1918 г. оставил этот пост из-за разногласий с представителями Антанты при Сибирском правительстве. Прибыл на Юг России, к генералу А. И. Деникину. С декабря 1918 г. по февраль 1919 г. губернатор Одессы. В апреле 1919 г. по поручению А. И. Деникина с отрядом из 16 офицеров и 25 солдат на пароходе убыл к адмиралу А. В. Колчаку. 05.05.1919 г. был перехвачен красным эсминцем «Карл Либкнехт». Чтобы не попасть в плен, застрелился.

КАЛЕДИН Алексей Максимович (12.10.1861 — 29.01.1918). Генерал от кавалерии. Атаман Войска Донского (17.06.1917). Участник русско-японской войны. В Первую мировую командовал кавалерийской дивизией, 1-м армейским корпусом, 5-м кавалерийским корпусом. С мая 1916 г. по май 1917 г. командующий 8-й армией Юго-Западного фронта. В августе 1917 г. убыл на Дон. 25.10.1917 г. возглавил антибольшевистский мятеж. После неудач в боевых действиях сложил с себя полномочия атамана и в тот же день застрелился в Новочеркасске.

КРЫЖАНОВСКИЙ Анатолий Ананьевич (1854 — 21.02.1920). Генерал-лейтенант. С 1915 г. по февраль 1917 г. командир отдельного корпуса жандармов. С сентября 1918 г. по июль 1919 г. командир 2-й Кубанской казачьей дивизии, затем до декабря 1919 г. командир 1-й Кубанской казачьей дивизии. С декабря 1919 г. командир 1-го Кубанского казачьего корпуса. 21.02.1920 г. в районе Белой Глины попал в окружение 1-й Конной армии С. М. Буденного. Застрелился, чтобы не попасть в плен.

КРЫМОВ Александр Михайлович (23.10.1871 — 31.08.1917). Генерал-лейтенант. Участник русско-японской и Первой мировой войн. С августа 1914 г. по апрель 1915 г. в штабе 2-й армии. В 1915–1916 гг. командир Уссурийской казачьей бригады. В апреле — августе 1917 г. командир 3-го конного корпуса. 24.08.1917 г. назначен Л. Г. Корниловым командующим Особой Петроградской армией, созданной для подавления революционных волнений. Участник вооруженного выступления (мятежа) Л. Г. Корнилова. Застрелился после провала этого выступления и угрозы предания суду за поддержку арестованного к тому времени Л. Г. Корнилова.

МИСТУЛОВ Эльмурза Асланбекович (1869 — 09.11.1918). Генерал-майор. В русско-японскую войну 1904–1905 гг. офицер Терско-Кубанского полка, был трижды ранен. В Первую мировую командир 2-го Сунденско-Владикавказского, 1-го Кавказского Кубанского полков на Турецком фронте, командир бригады на Кавказском фронте. В марте 1918 г. на Терском войсковом круге избран командующим казачьими войсками Терека. Окруженный превосходящими силами большевиков, застрелился.

3. Перешли на сторону большевиков

АЛКСНИС (АСТРОВ) Яков (Екабс) Иванович (26.01.1897 — 28.07.1938). Родился в Лифляндской губернии в семье батрака. Образование получил в Одесской военной школе (1917), в Военной академии РККА (1924). Член РСДРП с 1916 г. В 1917 г. призван в армию. С мая 1919 г. в Красной армии. Во время Гражданской войны Орловский губернский военный комиссар. С сентября по октябрь 1919 г. комиссар 55-й стрелковой дивизии, полностью разгромленной в районе Орла. Затем военный комиссар Донской области, помощник командующего Орловским военным округом

АНТОНОВ Алексей Иннокентьевич (15.09.1896 — 18.06.1962). Родился в г. Гродно в семье офицера русской армии. В 1916 г. окончил 1-е Павловское военное училище. Участник Первой мировой войны. Был прапорщиком лейб-гвардии Егерского полка. В 1919 г. вступил в Красную армию. Служил в штабе бригады, дивизии. После окончания Гражданской войны находился в РККА на штабных должностях. Впоследствии стал генералом армии. Вступил в ВКП(б).

АНТОНОВ-ОВСЕЕНКО Владимир Александрович (09.03.1883 — 10.02.1938). Родился в г. Чернигове в семье поручика царской армии. В 1904 г. окончил Петербургское юнкерское училище. В дальнейшем активно участвовал в революционном движении, в 1903 г. вступил в РСДРП (меньшевиков). Во время Октябрьской революции был одним из руководителей штурма Зимнего. Арестовывал членов Временного правительства. В ноябре — декабре 1917 г. командующий войсками Петроградского военного округа. С декабря 1917 г. командующий красными войсками на Украине. В марте — мае 1918 г. главнокомандующий красными войсками на Юге России. В сентябре — октябре 1918 г. командующий группой армий Восточного фронта. С ноября 1918 г. командующий Особой группой войск Курского направления, командующий Советской армией Украины. В январе — июне 1919 г. командующий Украинским фронтом. С сентября 1918 г. по май 1919 г. член Реввоенсовета Республики. Широко применял расстрелы заложников. В феврале — августе 1921 г. председатель полномочной комиссии ВЦИК по борьбе с бандитизмом в Тамбовской губернии. Вместе с М. Н. Тухачевским жестоко подавил восстание тамбовских крестьян под руководством А. С. Антонова. С августа 1922 г. по январь 1924 г. начальник Политуправления Реввоенсовета Республики. Примыкал к Л. Д. Троцкому.

АПАНАСЕНКО Иосиф Родионович (03.04.1893 — 05.008.1943). Родился в селе Митрофановское Донской области в крестьянской семье. Прапорщик царской армии во время Первой мировой войны. С конца 1917 г. возглавил в своем селе Совет. С 1918 г. в Красной армии. Командовал бригадой, дивизией. В 1919–1920 гг. командир кавалерийской дивизии в составе 1-й Конной армии С. М. Буденного. После окончания Гражданской войны командовал дивизией, затем корпусом.

АРАЛОВ Семен Иванович (17.12.1890 — 22.05.1969). Родился в семье купца. В 1902 г. поступил вольноопределяющимся в армию. Участник русско-японской и Первой мировой войн. Штабс-капитан царской армии. После Февральской революции 1917 г. был председателем армейского комитета 3-й армии, примыкал к меньшевикам. С декабря 1917 г. помощник командира полка. С января 1918 г. начальник оперативного отдела Московского военного округа, в марте — сентябре 1918 г. Наркомата по военным делам. В 1918 г. вступил в РКП(б). В сентябре 1918 г. — июле 1919 г. член Реввоенсовета Республики, одновременно в октябре 1918 г. — июне 1919 г. военный комиссар Полевого штаба Реввоенсовета Республики. Создатель советской военной разведки. В 1919–1920 гг. и. о. командующего 12-й и 11-й армиями, член РВС Юго-Западного фронта. В январе — марте 1921 г. член РВС Киевского военного округа. В дальнейшем на дипломатической, советской и партийной работе.

АРОСЕВ Александр Яковлевич (25.05.1890 — 10.02.1938). Родился в г. Казани в семье портного. В декабре 1916 г. призван в армию. Прапорщик царской армии. В феврале 1917 г. арестован и отправлен в дисциплинарный батальон. С июня 1917 г. член Всероссийского бюро военных организаций при ЦК РСДРП(б). Во время Октябрьской революции 1917 г. отдал приказ об обстреле Московского Кремля из артиллерийских орудий, в результате чего пострадали древние русские соборы. С 03.11.1917 г. помощник командующего войсками Московского военного округа. В 1920 г. председатель Верховного революционного трибунала Украины. В последующем на дипломатической работе. Был близок к Н. И. Бухарину. Расстрелян. Посмертно реабилитирован.

БАЗИЛЕВИЧ Георгий Дмитриевич (26.01.1889 — 03.03.1939). Родился в деревне Криски Черниговской губернии в крестьянской семье. В 1910 г. окончил Киевское военное училище. Участник Первой мировой войны. Подполковник царской армии. С марта 1918 г. в Красной армии. Командовал Образцовым советским полком. Был членом Высшей военной инспекции. В Гражданскую войну командовал различными воинскими соединениями Красной армии. Участник обороны Царицына. В 1919 г. был начальником 2-х Московских пехотных курсов комсостава, затем командовал группами войск на Южном, Юго-Восточном и Кавказском фронтах. С февраля 1920 г. командующий войсками Донской области, в апреле — августе 1920 г. Северо-Кавказского военного округа. В 1925–1931 гг. командующий войсками Московского военного округа.

БАГРАМЯН Иван Христофорович (02.12.1897 — 21.09.1982). Родился на станции Елисаветполь в семье железнодорожного рабочего. Участник Первой мировой войны. Прапорщик царской армии. В 1918–1920 гг. служил в войсках дашнакской Армянской республики. С декабря 1920 г. в Красной армии. Был командиром эскадрона. Затем командир кавалерийского полка в Армянской стрелковой дивизии. Впоследствии стал Маршалом Советского Союза.

БЕЛОВ Иван Панфилович (15.06.1893 — 29.07.1938). Родился в селе Калиничеве Череповецкого уезда Новгородской губернии в крестьянской семье. Участник Первой мировой войны. Унтер-офицер царской армии. В 1917 г. председатель солдатского комитета 1-го Сибирского запасного полка в Ташкенте. С марта 1918 г. по апрель 1919 г. начальник гарнизона, комендант крепости Ташкента, одновременно заместитель командующего войсками Туркестанской республики. В январе 1918 г. жестоко подавил восстание в Ташкенте. В апреле — октябре 1919 г. главнокомандующий войсками Туркестанской республики. В августе 1920 г. — сентябре 1921 г. командующий Бухарской группой войск. Потопил в крови антисоветское восстание в Верном (1920). За подавление Кронштадтского восстания награжден орденом Красного Знамени. В дальнейшем занимал крупные посты в Красной армии.

БЛЮХЕР Василий Константинович (19.11.1889 — 09.11.1938). Родился в селе Баршинке Рыбинского уезда Ярославской губернии в крестьянской семье. Участник Первой мировой войны. Унтер-офицер царской армии. В 1915 г. демобилизован по ранению. В феврале 1917 г. вернулся в армию. Был избран председателем полкового комитета в Самаре. С октября 1917 г. член Военно-революционного комитета Самары. С ноября 1917 г. председатель Челябинского ВРК, начальник штаба Красной гвардии. С марта 1918 г. командир Восточного отряда, действовавшего против белой Оренбургской армии. С июля 1918 г. заместитель, в августе — сентябре 1918 г. командующий партизанской Уральской армией. Командовал дивизией, был заместителем командующего армией, начальником укрепленного района. В феврале 1920 г. взял Волочаевку. В октябре — ноябре 1920 г. командующий Перекопской ударной группировкой. С июня 1921 г. по июль 1922 г. военный министр, командующий Народно-революционной армией Дальневосточной республики. Был награжден пятью орденами Красного Знамени, в том числе орденом за № 1 (1918, 1920 (дважды), 1921, 1928). В последующем занимал крупные посты в РККА, удостоился звания Маршала Советского Союза (1935).

БОГДАНОВ Семен Ильич (17.08.1894 — 12.03.1960). Родился в Петербурге в рабочей семье. Участник Первой мировой войны. Прапорщик царской армии. С 1918 г. в Красной армии: командир роты, затем батальона. Дослужился до маршала бронетанковых войск.

БОНЧ-БРУЕВИЧ Михаил Дмитриевич (24.02.1870 — 03.08.1956). Родился в Москве в семье землемера. Генерал-майор царской армии. Во время Первой мировой войны генерал-квартирмейстер 3-й армии. С сентября 1914 г. состоял в штабе Северо-Западного фронта. С августа 1914 г. по февраль 1915 г. начальник штаба Северного фронта. Во время Февральской революции 1917 г. был членом Псковского Совета. Один из первых генералов русской армии, переметнувшийся после Октябрьской революции к большевикам. Занимал высокие посты в Красной армии во время Гражданской войны.

БРУСИЛОВ Алексей Алексеевич (1853–1926). Генерал от кавалерии. С 1871 г. на военной службе. Участник русско-турецкой войны (1877–1878). С 1902 г. начальник кавалерийской школы, кавалерийской дивизии, армейского корпуса, помощник командующего войсками Варшавского военного округа. В Первую мировую войну командующий 80-й армией. С марта 1916 г. главнокомандующий Юго-Западным фронтом, провел успешное наступление («Брусиловский прорыв»). С 22.05.1917 г. по 19.07.1917 г. Верховный главнокомандующий русской армией. Заменен Л. Г. Корниловым. Перешел на сторону большевиков. С 02.05.1920 г. председатель Особого совещания при Главкоме Вооруженных сил Республики. В 1923–1924 гг. инспектор кавалерии РККА. С 1924 г. состоял для особо важных поручений при РВС СССР. Был женат на Желиховской, племяннице Елены Блаватской. Через супругу приходился родственником председателя Совета министров России С. Ю. Витте (1905–1906).

БУДЕННЫЙ Семен Михайлович (13.04.1883 — 26.10.1973). Родился на хуторе Козюрин Сальского района Донской области в батрацкой семье. Участник русско-японской войны 1904–1905 гг. и Первой мировой войны. Старший унтер-офицер царской армии. Был награжден четырьмя георгиевскими крестами. В феврале 1918 г. сформировал конный отряд, развернувшийся в полк, затем в бригаду и дивизию. Воевал с белыми. С июня 1919 г. командир конного корпуса, с ноября 1919 г. командующий 1-й Конной армией. Ее части занимались мародерством, грабежами, еврейскими погромами. Последнее особенно бесило Л. Д. Троцкого. За боевые подвиги в Гражданскую войну С. М. Буденный был награжден тремя орденами Красного Знамени (1919, 1923, 1930). С октября 1923 г. помощник главкома РККА по кавалерии, член Реввоенсовета СССР. В 1924–1937 гг. инспектор кавалерии РККА. Маршал Советского Союза (1935). С 1937 г. командующий войсками Московского военного округа. С августа 1941 г. первый заместитель министра обороны СССР.

ВАСИЛЕВСКИЙ Александр Михайлович (18.09.1895 — 05.12.1977). Родился в селе Новая Гольчиха Кинешеманского уезда Костромской губернии в семье священника. В 1915 г. окончил Алексеевское военное училище в Москве. В Первую мировую войну командовал ротой, затем батальоном. Штабс-капитан царской армии. В 1919 г. вступил в Красную армию. В Гражданскую войну командовал взводом, ротой, полком. Впоследствии стал Маршалом Советского Союза (1943).

ВАЦЕТИС Иоаким Иоакимович (11.11.1873 — 28.07.1938). Родился в Лаутринской волости Курляндской губернии в семье батрака. В 1897 г. окончил Виленское военное училище, в 1909 г. Николаевскую военную академию. Участник Первой мировой войны. Полковник царской армии. Командовал 5-м латышским Земгальским полком. Перешел с ним на сторону большевиков. В январе 1918 г. руководил операциями против польского корпуса легионеров И. Р. Довбор-Мусницкого. С весны 1918 г. командир дивизии латышских стрелков, отличавшейся жестокостью в отношении пленных и мирных жителей. С июля 1918 г. командующий Восточным фронтом. Подавил мятеж бывшего командующего фронтом эсера М. А. Муравьева. С 04.09.1918 г. по 08.07.1919 г. главком вооруженных сил Республики. Руководил созданием Красной армии.

ВИКТОРОВ Михаил Владимирович (24.12.1894 — 01.08.1938). Родился в г. Ярославле в семье офицера царской армии. В 1910 г. окончил Ярославский кадетский корпус, в 1913 г. Морской корпус, в 1915 г. Минный, в 1917 г. Штурманский офицерские классы. Лейтенант царского флота. В Первую мировую войну служил на боевых кораблях Балтийского флота. Перешел на сторону большевиков, вступил в Рабоче-Крестьянский Красный Флот. С января 1918 г. помощник командира линкора «Гражданин», с ноября 1918 г. по июнь 1919 г. старший штурман, затем первый помощник командира крейсера «Олег», с июня 1919 г. по апрель 1920 г. командир эсминца «Всадник», с августа 1920 г. по март 1921 г. командир линкоров «Андрей Первозванный» и «Гангут». Участвовал в подавлении антибольшевистских восстаний на фортах Красная Горка и Серая Лошадь (1920), в Кронштадте (1921). Был старшим морским начальником Кронштадта. С мая 1921 г. командующий морскими силами Балтийского флота. Вырос до начальника Морских сил РККА.

ГАРЬКАВЫЙ Илья Иванович (19.07.1888 — 01.07.1937). Родился в селе Мускенково Новомосковского уезда Екатеринославской губернии в крестьянской семье. В 1916 г. окончил военное училище. Участник Первой мировой войны. Поручик царской армии. Командовал ротой. В 1918 г. перешел к большевикам, вступил в Красную армию. Был комендантом Особой армии, помощником военного руководителя Воронежского губернского военкомата. С апреля 1919 г. начальник штаба, командир дивизии. В 1921–1922 гг. начальник штаба войск Украины и Крыма. После окончания Гражданской войны занимал должность помощника командующего войсками Киевского военного округа. В последующем вплоть до ареста командовал войсками ряда военных округов.

ГЕККЕР Анатолий Ильич (25.08.1888 — 01.07.1937). Родился в Тифлисе в семье военного врача. В 1909 г. окончил Владимирское военное училище. Участник Первой мировой войны. Штаб-ротмистр царской армии. Перешел на сторону большевиков, в сентябре 1917 г. вступил в их партию. С января 1918 г. командующий 8-й армией, с марта того же года командующий Донецкой армией. В мае — июне 1918 г. комиссар Беломорского округа. С декабря 1918 г. по февраль 1919 г. командующий Астраханским укрепрайоном, с апреля 1919 г. 13-й армией. В марте — августе 1920 г. начальник штаба внутренних войск. С сентября 1920 г. по май 1921 г. командующий 11-й армией. После окончания Гражданской войны был начальником Военной академии РККА.

ГИТТИС Владимир Михайлович (24.06.1881 — 22.08.1938). Родился в Петербурге в мещанской семье. В 1902 г. окончил пехотное юнкерское училище. Участник Первой мировой войны. Полковник царской армии. В феврале 1918 г. перешел в Красную армию. Активный участник Гражданской войны. Командовал 6-й, затем 8-й армиями Южного фронта. С июля 1918 г. по апрель 1920 г. командующий Западным фронтом. С мая 1920 г. командующий Кавказским фронтом. После окончания Гражданской войны занимал в Красной армии крупные посты.

ГОВОРОВ Леонид Александрович (10.02.1897 — 19.03.1955). Родился в селе Бутырки Тверской губернии в крестьянской семье. В 1917 г. окончил Константиновское военное училище. Подпоручик царской армии. Служил в Томске. С сентября 1918 г. в армии А. В. Колчака, откуда дезертировал в октябре 1919 г. С января 1920 г. в Красной армии. Командовал артиллерийским дивизионом. Впоследствии стал видным советским полководцем, Маршалом Советского Союза.

ГОРБАТОВ Александр Васильевич (09.03.1891–1973). Участник Первой мировой войны. Унтер-офицер кавалерии царской армии. В 1919 г. вступил в Красную армию и в РКП(б). В Гражданскую войну был командиром полка, затем отдельной кавалерийской бригады. После окончания Гражданской войны продолжал военную службу в РККА. Дослужился до генерала армии (1955).

ГОРБАЧЕВ Борис Сергеевич (1892 — 03.07.1937). Участник Первой мировой войны. Старший унтер-офицер царской армии. В феврале 1917 г. перешел на сторону большевиков. Был у них командиром Особого железнодорожного кавалерийского полка. Воевал на Юге России. Награжден тремя орденами Красного Знамени. После Гражданской войны заместитель командующего Московского военного округа.

ГОРДОВ Василий Николаевич (30.11.1896 — 12.12.1951). С 1915 г. в царской армии. Унтер-офицер. С 1918 г. в Красной армии. В Гражданскую войну был командиром роты, батальона, полка. С 1935 г. начальник штаба, командир стрелковой дивизии, начальник штаба ряда военных округов. Дослужился до звания генерал-полковника (1943).

ГРЯЗНОВ Иван Ксенофонтович (11.01.1897 — 29.07.1938). Участник Первой мировой войны. Прапорщик царской армии. С июня 1918 г. в Красной армии. С августа 1918 г. командир полка, бригады. С марта 1920 г. командир стрелковой дивизии. В 1922–1930 гг. командир стрелкового корпуса. Дослужился до командующего ряда военных округов.

ДУБОВОЙ Иван Наумович (12.09.1896 — 29.07.1938). Прапорщик царской армии. С февраля 1918 г. командир красногвардейского отряда, с марта того же года комендант, с мая начальник связи Центрального штаба Красной гвардии в Донбассе. Был заместителем начальником дивизии у Н. А. Щорса, комиссаром дивизии. В мае — июне 1919 г. временно командовал 1-й Украинской советской армией. С июня 1919 г. командир 44-й стрелковой дивизии. С 1924 г. командир стрелковой дивизии, корпуса. С 1929 г. помощник, затем заместитель командующего войсками Украинского военного округа. Дослужился до звания командарма 2-го ранга (1935).

ЕГОРОВ Александр Ильич (13.101883 — 22.02.1939). Родился в Самарской губернии в рабочей семье. В 1904 г. окончил Казанское пехотное юнкерское училище. Подполковник царской армии. В январе 1918 г. участвовал в разработке проекта декрета о создании Красной армии. С мая 1918 г. председатель Высшей аттестационной комиссии по отбору офицеров в Красную армию. С августа 1918 г. командующий 9-й, затем 10-й армией. Руководил обороной Царицына. Инициатор создания крупных кавалерийских соединений. С октября 1919 г. командующий Южным фронтом, в январе-декабре 1920 г. Юго-Западным фронтом. Награжден четырьмя орденами Красного Знамени (1919, 1921, 1924, 1928). После окончания Гражданской войны с 1921 г. командовал Киевским военным округом с апреля 1921 г. Петроградским военным округом, одновременно с сентября 1921 г. по январь 1922 г. командующий Западным фронтом. Затем был командующим Кавказской Краснознаменной армией, войсками Украины и Крыма. В 1925–1926 гг. военный атташе в Китае. С 1927 г. командующий войсками Белорусского военного округа. Дослужился до звания Маршала Советского Союза (1935).

КАМЕНЕВ Сергей Сергеевич (04.04.1881 — 25.08.1936). Сын военного инженера царской армии. В 1900 г. окончил Александровское военное училище, в 1907 г. Николаевскую военную академию. Участник Первой мировой войны. Полковник. Перешел на сторону большевиков. В 1918 г. вступил в Красную армию. С июня 1918 г. командир 1-й Витебской пехотной дивизии. Пользовался покровительством Л. Д. Троцкого. С сентября 1918 г. по июль 1919 г. командующий Восточным фронтом. С июля 1919 г. главнокомандующий вооруженными силами Республики. С апреля 1924 г. инспектор РККА. С мая 1927 г. заместитель наркома по военным и морским делам, председатель Реввоенсовета СССР. В июле 1934 г. освобожден от этих должностей и назначен начальником управления ПВО. Командарм 1-го ранга (1935). Прах погребен в Кремлевской стене. После смерти обвинен в участии в военно-фашистском заговоре, в советской исторической литературе упоминался в негативном плане.

КАШИРИН Николай Дмитриевич (04.02.1888 — 14.06.1938). Родился в семье станичного атамана. В 1909 г. окончил Оренбургское казачье юнкерское училище. Участник Первой мировой войны. Подъесаул. Перешел на сторону большевиков. С 1918 г. главнокомандующий Южноуральским сводным партизанским отрядом. Затем начальник 30-й стрелковой дивизии. В августе — октябре 1919 г. комендант Оренбургского укрепленного района. В 1920–1922 гг. командир 3-го кавалерийского корпуса. В последующем дослужился до командарма 2-го ранга (1935).

КОРК Август Иванович (22.07.1887 — 12.06.1937). Родился в крестьянской семье в Лифляндской губернии. В 1908 г. окончил Чугуевское пехотное училище, в 1914 г. Николаевскую военную академию. Участник Первой мировой войны. Подполковник царской армии. В июне 1918 г. вступил в Красную армию. Командовал рядом армий. Руководил обороной Петрограда от войск белого генерала Н. И. Юденича, штурмом Перекопа. Награжден двумя орденами Красного Знамени. С мая 1921 г. командующий войсками Харьковского военного округа, помощник командующего вооруженными силами Украины и Крыма. С 1922 г. командующий Туркестанским фронтом. Дослужился до звания командарма 2-го ранга (1935).

ПЕТИН Николай Николаевич (02.05.1876 — 07.10.1937). Родился в семье дворянина. В 1897 г. окончил Николаевское инженерное училище, в 1907 г. Николаевскую военную академию. Участник Первой мировой войны, полковник. В 1917 г. исполнял обязанности генерал-квартирмейстера штаба армий Юго-Западного фронта. В 1918 г. перешел на сторону красных. Возглавлял мобилизационное управление Беломорского военного округа. В 1918–1920 гг. начальник штаба 6-й армии, затем Западного, Южного, Юго-Западного фронтов. Разрабатывал планы операций против белых армий. В 1920–1921 гг. заместитель, затем командующий войсками Киевского военного округа. С января 1921 г. по апрель 1924 г. командующий войсками Сибири и Западно-Сибирского военного округа.

ПУГАЧЕВ Семен Андреевич (13.02.1889 — 23.03.1943). В 1908 г. окончил Алексеевское военное училище, в 1914 г. Николаевскую военную академию. В Первую мировую был капитаном. В апреле 1918 г. добровольно перешел к красным. Занимал в штабах их армии руководящие должности. С марта 1920 г. по май 1921 г. начальник штаба Кавказского фронта. Разрабатывал планы по разгрому белых армий на Северном Кавказе. С августа 1923 г. по апрель 1924 г. командующий войсками Туркестанского фронта. Дослужился до комкора (1935).

ПУТНА Витовт Казимирович (31.03.1893 — 12.06.1937). В Первую мировую войну командовал батальоном. С апреля 1918 г. в Красной армии. В годы Гражданской войны командовал крупными частями и соединениями красных. Участник подавления Кронштадтского восстания моряков (1921), крестьянских выступлений против большевиков на Нижней Волге. Награжден тремя орденами Красного Знамени (1920, дважды в 1921). Дослужился до комкора (1935).

РОКОССОВСКИЙ Константин Константинович (09.12.1896 — 03.08.1968). Родился в семье железнодорожного машиниста. В Первую мировую унтер-офицер кавалерии. В декабре 1917 г. перешел на сторону Красной гвардии. С 1918 г. в Красной армии С 1919 г. член РКП(б). Участник Гражданской войны. Командовал эскадроном, дивизионом, кавалерийским полком в Сибири, на Дальнем Востоке. В 1925 г. окончил курсы усовершенствования комсостава кавалерии, в 1929 г. курсы усовершенствования комсостава при Военной академии им. М. В. Фрунзе. В 1926–1928 гг. инструктор Монгольской народно-революционной армии. С 1929 г. командир полка, 5-й отдельной Кубанской кавалерийской бригады. С января 1930 г. командир 7-й Самарской кавалерийской дивизии, в составе которой командиром одной из бригад был Г. К. Жуков. Дослужился до Маршала Советского Союза (1944).

ТОЛБУХИН Федор Иванович (04.06.1894 — 17.10.1949). В 1912 г. окончил Петербургское коммерческое училище, в 1915 г. школу прапорщиков. В Первую мировую войну штабс-капитан. В 1918 г. перешел на сторону красных. Служил на штабных должностях. В 1921 г. участвовал в подавлении Кронштадтского восстания. После окончания Гражданской войны начальник штаба дивизии, затем корпуса, командир дивизии. Член ВКП(б) с 1938 г. С того же года начальник Закавказского военного округа. Стал видным советским военачальником, Маршалом Советского Союза (1944).

ТУХАЧЕВСКИЙ Михаил Николаевич (04.02.1893 — 12.06.1937). Внебрачный сын дворянина. В 1914 г. окончил Александровское военное училище. Участник Первой мировой войны, поручик лейб-гвардии Семеновского полка. В феврале 1915 г. попал в плен к немцам. В августе 1917 г. бежал. С 1918 г. в Красной армии. Работал в военном отделе ВЦИК. С мая 1918 г. комиссар обороны Московского района. С июня 1918 г. до начала 1919 г. командующий 1-й армией Восточного фронта. В январе — марте 1919 г. командующий 8-й армией Южного фронта. В апреле — ноябре 1919 г. командующий 5-й армией. С февраля по апрель 1920 г. командующий Кавказским, с апреля 1920 г. по март 1921 г. Западным фронтом. В 1921 г., командуя 7-й армией, подавил Кронштадтское восстание. Приказал атаковать линкоры «Петропавловск» и «Севастополь» удушливыми газами и «ядовитыми снарядами». В мае 1921 г. подавил восстание крестьян в Тамбовской губернии. В 1921–1922 гг. начальник Военной академии РККА. В 1922–1924 гг. командующий Западным фронтом. В Красной армии дорос до Маршала Советского Союза (1935).

УБОРЕВИЧ Иероним Петрович (02.01.1896 — 12.06.1937). В 1916 г. окончил Константиновское военное училище. В Первую мировую войну подпоручик. С марта 1917 г. член РСДРП(б). В декабре 1917 г. избран командиром Революционного рабоче-крестьянского полка. Затем командовал бригадой, дивизией. С октября 1919 г. командующий 14-й, в марте — апреле 1920 г. 9-й, в июле — ноябре 1920 г. 13-й, в ноябре — декабре 1920 г. 14-й армиями. В январе — апреле 1921 г. помощник командующего войсками Украины и Крыма. Во время подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии (1921) был заместителем М. Н. Тухачевского. В августе 1921 — августе 1922 г. командующий 5-й армией и войсками Восточно-Сибирского военного округа. В августе — ноябре 1922 г. военный министр, главнокомандующий Народно-революционной армией Дальневосточной республики. Руководил штурмом Спасска. Награжден тремя орденами Красного Знамени (1919, 1920, 1923). В Красной армии дорос до командарма 1-го ранга (1935).

ФЕДЬКО Иван Федорович (24.06.1897 — 26.02.1939). В Первую мировую войну прапорщик. С декабря 1917 г. в Красной гвардии. С 1918 г. в Красной армии. С октября 1918 г. и. о. главнокомандующего революционными войсками Северного Кавказа. Затем командующий 11-й, Крымской армиями, стрелковой дивизией, группой войск. Участник подавления Кронштадтского мятежа (1921). В мае 1921 г. командир 1-го боевого участка в карательной операции по подавлению крестьянского восстания в Тамбовской губернии. Награжден четырьмя орденами Красного Знамени (1919, два в 1921, 1924). После окончания Гражданской войны командовал дивизией, корпусом, затем был начальником штаба, помощником командующего войсками Приволжского военного округа. Дорос до командарма 1-го ранга (1938), первого заместителя наркома обороны СССР (1938).

ШАПОШНИКОВ Борис Михайлович (20.09.1882 — 26.03.1945). В 1903 г. окончил Московское военное училище, в 1910 г. Николаевскую военную академию. Участник Первой мировой войны, полковник. В мае 1918 г. добровольно перешел в Красную армию. Был зачислен в Высший военный совет. В сентябре — октябре 1918 г. начальник разведывательного отдела Полевого штаба РККА. С марта 1919 г. помощник начальника штаба Наркомата по военным делам Украины. С августа 1919 г. начальник разведотдела, с октября того же года начальник оперативного управления Полевого штаба Реввоенсовета Республики. После окончания Гражданской войны первый помощник начальника Штаба РККА. В 1925–1928 гг. командующий войсками Ленинградского, затем Московского военных округов. В 1928–1931 гг. начальник Штаба РККА. Член ВКП(б) с 1930 г. В 1931–1932 гг. командующий войсками Приволжского военного округа. В 1932–1935 гг. начальник Военной академии им. М. В. Фрунзе. С мая 1937 г. начальник Генерального штаба РККА. В июне 1937 г. был членом Специального судебного присутствия, осудившего на смертную казнь М. Н. Тухачевского, И. П. Уборевича и др. С 1939 г. кандидат в члены ЦК ВКП(б). В Красной армии дослужился до звания Маршала Советского Союза (1940).

4. Мятущиеся души: между Сциллой и Харибдой

БОЛХОВИТИНОВ Леонид Митрофанович (1871–1927). Генерал-лейтенант. Участник русско-японской и Первой мировой войн. В 1914–1916 гг. генерал-квартирмейстер, начальник штаба Кавказской армии. В 1916–1917 гг. служил в штабе наместника на Кавказе генерала Воронцова-Дашкова. С июня 1917 г. командир корпуса на Западном фронте. С 1918 г. в Красной армии, числился при Высшем военном совете, затем находился при штабе главкома Красной армии Северного Кавказа. В марте — мае 1918 г. начальник штаба войск Кубанской советской республики. При занятии Добровольческой армией Екатеринодара в августе 1918 г. был арестован во время посещения семьи. Военно-полевым судом приговорен к смертной казни. Генерал А. И. Деникин заменил приговор суда разжалованием в рядовые. Около года служил в этом звании в частях Дроздовской дивизии. В сентябре 1919 г. за отличие в боях восстановлен в генеральском звании. С начала 1920 г. военный министр Кубанского правительства. После поражения Кубанской армии переправился на судах в Крым, где в армии генерала П. Н. Врангеля занимал должность инспектора классов Кубанского Алексеевского военного училища. С его курсантами покинул Крым в ноябре 1920 г. После недолгого пребывания на острове Лемнос прибыл в Болгарию, где до 1924 г. оставался инспектором классов Алексеевского военного училища. В 1927 г. покончил жизнь самоубийством. По мнению генерала А. И. Деникина, поводом для самоубийства послужила статья в советской прессе о том, что Л. М. Болховитинов принял пост военного министра Кубани по совету ЧК и выполнял поручения чекистов «точно и безоговорочно». Похоронен на кладбище в болгарском городе Тырново-Сеймен.

БУРОВ Петр Никитич (1872 — 02.11.1954). Генерал-майор Генштаба. Участник Первой мировой войны. Был командиром пехотного полка, начальником штаба дивизии и армейского корпуса. В конце 1917 г. начальник штаба Особой армии. После убийства генерала Духонина уехал к своей семье в Харьков. Там был мобилизован в Красную армию. С апреля 1918 г. служил большевикам в должности военрука Олонецкого перешейка, затем начальником ОПЕРУ штаба Северного фронта. В марте 1919 г. был помощником начальника военных сообщений 12-й армии Украинского фронта, с июля на той же должности в 14-й армии. В конце июля 1919 г. находился в распоряжении Главнокомандующего Красной армией С. С. Каменева. В начале осени 1919 г. перешел на сторону Добровольческой армии. Военно-полевым судом Добровольческой армии приговорен к четырем годам каторжных работ. Был помилован генералом А. И. Деникиным и позже зачислен в его распоряжение. В ноябре 1920 г., после эвакуации белой армии из Крыма, назначен в Галлиполи начальником Александровского военного училища. Оставался в этой должности после переезда в Болгарию. В 1925 г. в связи с роспуском училища переехал во Францию в г. Нильванш, был представителем отделения РОВСа и председателем местного отдела Общества галлиполийцев. После Второй мировой войны переехал в Париж, возглавлял главное правление Общества галлиполийцев. В 1952 г. переехал к сыну в США. Скончался в г. Балтиморе.

ДАНИЛОВ Юрий (Георгий) Никифорович («Черный») (1886–1937). Генерал-лейтенант, генерал от инфантерии (1914). В 1914–1917 гг. генерал-квартирмейстер при Верховном Главнокомандующем. С февраля 1917 г. начальник штаба Северного фронта. Затем командовал 5-й армией. В августе 1917 г. отчислен в резерв. В феврале 1918 г. возглавлял группу военных консультантов при большевистской делегации в Брест-Литовске. Выступал против заключения мира с Германией. Масон. Был близок к основателю и лидеру партии октябристов главе «Военной ложи» А. И. Гучкову. Участвовал в разработке плана строительства Красной армии. Не найдя общего языка с Л. Д. Троцким, уехал на Украину. Был в правительстве П. Н. Врангеля начальником военного управления.

ДЕНИСОВ Святослав Варламович (1878 — 19.04.1957). Генерал-лейтенант Генштаба. Участник Первой мировой войны. Вступил в нее старшим адъютантом штаба Уральской казачьей дивизии, окончил командиром 11-го Донского казачьего полка. В январе 1918 г. прибыл из Киева в Новочеркасск, когда там была уже установлена советская власть. Скрывался в станице Богаевской. Активный участник Общедонского восстания, отличился при занятии Новочеркасска. С апреля 1918 г. по февраль 1919 г. командующий Донской армией, управляющий военным и морским отделами Всевеликого Войска Донского. 08.01.1919 г. на совещании штабов Добровольческой и Донской армий высказался против единого командования, на котором настаивали многие казачьи генералы. На заседании войскового круга 02.02.1919 г. С. В. Денисову было выражено недоверие. Сдал должность командующего Донской армией и выехал в Константинополь. С 1922 г. жил в Берлине, затем в США. Скончался в Страдфорде. Автор книги «Записки. Гражданская война на Юге России» (1921).

МАРИЮШКИН Алексей Лазаревич (1877 —?). Полковник. Участник русско-японской и Первой мировой войн. В 1917 г. был начальником штаба 100-й Черноморской пехотной дивизии. Перешел к красным, был советником при командующем 12-й армией. С июля 1919 г. у белых: начальник штаба Заволжского отряда, затем в штабе Главнокомандующего Русской армией П. Н. Врангеля. С ноября 1920 г. в эмиграции в Королевстве сербов, хорватов и словенцев. В ноябре 1944 г. арестован СМЕРШем, приговорен к десяти годам заключения.

МЕЛЬНИКОВ Дмитрий Антонович (1871 —?). Генерал-майор Генштаба. Участник Первой мировой войны. В октябре 1916 г. был начальником штаба 49-й пехотной дивизии. После Октябрьской революции 1917 г. служил у красных. Возглавлял Петергофские командные курсы, Воронежский губернский комиссариат. В феврале 1919 г. состоял начальником 3-го отдела Управления военных сообщений Южного фронта РСФСР. В июле того же года числился в корпусе Генерального штаба РККА. С августа 1919 г. начальник штаба Тульской добровольческой пешей дивизии, входившей в состав 4-го Донского корпуса К. К. Мамонтова. Затем был начальником штаба армейской группы. В эмиграцию выехал вместе с Русской армией генерала П. Н. Врангеля. Проживал в городе Турски Бечай (Королевство сербов, хорватов и словенцев).

МУРАВЬЕВ Михаил Артемьевич (1880–1918). Участник русско-японской войны 1904–1905 гг. и Первой мировой войны. Подполковник. В ноябре 1917 г. перешел на сторону красных. Командовал войсками, подавившими мятеж А. Ф. Керенского — П. Н. Краснова. Был назначен начальником обороны Петрограда, затем командующим войсками Восточного фронта. В июле 1918 г. в Симбирске поднял мятеж против красных, однако был разбит большевиками во главе с И. М. Варейкисом. Убит в перестрелке во время ареста.

НИКОЛАЕВ Александр Панфилович (1860–1919). Генерал-майор (1915). На военной службе с 1878 г. Участник русско-японской войны 1904–1905 гг. В Первую мировую войну командир полка, бригады, дивизии. В 1918 г. в Красной армии, был командиром бригады. В 1919 г. попал в плен к белым. Отказался идти к ним на службу. Был ими казнен.

НОСОВИЧ Анатолий Леонидович (1878 —?). Полковник. Окончил Псковский кадетский корпус, Николаевское военное училище (1899), Николаевскую академию Генерального штаба (1910). В Первую мировую войну командир лейб-гвардии уланского Его величества полка. В январе — мае 1918 г. военспец в Красной армии. В мае — июне 1918 г. начальник штаба Северо-Кавказского военного округа. В июне 1918 г. арестован по подозрению в работе на белых, однако в том же месяце из-за отсутствия доказательств освобожден. До сентября 1918 г. находился в распоряжении Л. Д. Троцкого, затем назначен им советником командующего Южным фронтом П. П. Сытина. В октябре 1918 г. перешел на сторону белых. До ноября 1920 г. занимался контрразведкой и борьбой с партизанами в тылу Добровольческой армии А. И. Деникина и Русской армии П. Н. Врангеля.

СТОГОВ Николай Николаевич (1873 — 07.12.1959). Генерал-лейтенант Генштаба. Участник Первой мировой войны. С осени 1914 г. командир 3-го Финляндского стрелкового полка. С апреля 1915 г. генерал-квартирмейстер штаба 8-й армии при генерале Каледине. В 1917 г. командир 16-го армейского корпуса, затем начальник штаба, командующий Юго-Западным фронтом. С января 1918 г. в Красной армии. С мая по август 1918 г. начальник Всероссийского главного штаба. В начале осени 1919 г. бежал из Москвы к генералу А. И. Деникину. С декабря 1919 г. начальник штаба Кубанской армии. С мая 1920 г. комендант Севастополя. С ноября 1920 г. в эмиграции. Проживал в Сербии, затем переехал в Париж. Был рабочим на заводе. С 1928 г. начальник военной канцелярии РОВСа. С 1934 г. глава Общества русских офицеров Генерального штаба в Париже. После окончания Второй мировой войны был избран почетным председателем Союза российских кадетских корпусов, а также Союза георгиевских кавалеров. Похоронен на русском кладбище в Сент-Женевьев де Буа.

5. 1937–1940: Судный час для красных генералов

Только в одном 1937 году были арестованы 21 командир корпуса, 37 командиров дивизий, 29 командиров бригад, многие десятки командиров полков и комиссаров. Из состава Военного совета при наркоме обороны, состоящего из 85 человек, избежали ареста лишь девять военачальников.

АЛКСНИС (АСТРОВ) Яков (Екабс) Иванович (26.01.1897 — 28.07.1938). В 1924–1926 гг. начальник и комиссар Управления устройства и службы войск. Один из создателей и организаторов советских ВВС. С 1926 г. заместитель начальника, с 1931 г. начальник ВВС РККА. С 27.01.1937 г. одновременно заместитель наркома обороны СССР. С 1937 г. депутат Верховного Совета СССР. Был членом Специального судебного присутствия, приговорившего (11.06.1937) к смертной казни группу военачальников во главе с М. Н. Тухачевским. 23.11.1937 г. арестован. Обвинен в причастности к «латышской фашистской организации». На допросах применялись физические методы воздействия. Признал себя виновным. Расстрелян. Реабилитирован в 1957 г.

АНТОНОВ-ОВСЕЕНКО Владимир Александрович (09.03.1883 — 10.02.1938). Один из видных руководителей Гражданской войны со стороны большевиков. В 1925 г. за близость к Л. Д. Троцкому снят с поста начальника Политуправления Реввоенсовета СССР и назначен полпредом в Чехословакию. Затем был полпредом в Литве и в Польше. С 1934 г. прокурор РСФСР. В 1936–1937 гг. генеральный консул СССР в Барселоне (Испания). Отозван в Москву. 10.10.1937 г. арестован. Обвинен в принадлежности к «троцкистской террористической и шпионской организации». 08.02.1938 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

БАЗИЛЕВИЧ Георгий Дмитриевич (26.01.1889 — 03.03.1939). Подполковник царской армии. Перешел в Красную армию, занимал в ней крупные посты в годы Гражданской войны. Командовал войсками Московского и Приволжского военных округов. С 1931 г. был секретарем Комитета обороны СНК СССР. Комкор (1935). 23.11.1938 г. арестован. Приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1955 г.

БЕЛОВ Иван Панфилович (15.06.1893 — 29.07.1938). Унтер-офицер царской армии. Перешел на сторону большевиков. После окончания Гражданской войны, в которой командовал крупными частями войск, был командиром дивизии, корпуса, командующим Московским, Ленинградским, Белорусским военными округами. Командарм 1-го ранга (1935). 07.01.1938 г. арестован. 29.07.1938 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

БЛЮХЕР Василий Константинович (19.11.1889 — 09.11.1938). После окончания Гражданской войны командовал корпусом, Ленинградским укрепленным районом. В 1924–1927 гг. главный военный советник революционного правительства Китая. В 1927–1929 гг. помощник командующего войсками Украинского военного округа. В 1929–1938 гг. командующий отдельной Краснознаменной Дальневосточной армией. Маршал Советского Союза (1935). Возглавлял военный трибунал, осудивший к смертной казни группу высших военачальников РККА во главе с М. Н. Тухачевским. В июле — августе 1938 г. руководил боевыми действиями советских войск против японской армии в районе озера Хасан. Потерял 2,5 тысячи человек убитыми. Потери противника составили 1,5 тысячи человек. После вытеснения японцев с сопок был отстранен от командования Дальневосточной армией. 23.10.1938 г. арестован. Во время следствия к нему применялись меры физического воздействия. Умер во время очередного избиения. Реабилитирован в 1956 г.

БОГДАНОВ Семен Ильич (17.08.1894 — 12.03.1960). В 1923 г. окончил Военно-педагогическую школу, в 1936 г. академические курсы усовершенствования при Военной академии механизации и моторизации. После Гражданской войны командовал полком, механизированной бригадой. В 1939 г. арестован. Больше года провел в тюрьме. В марте 1941 г. назначен командиром танковой дивизии. Впоследствии стал дважды Героем Советского Союза.

ВАЦЕТИС Иоаким Иоакимович (11.11.1873 — 28.07.1938). Полковник царской армии, главком вооруженных сил Республики с 04.09.1918 г. по 08.07.1919 г. С августа 1921 г. работал в Реввоенсовете Республики. С 1922 г. профессор Военной академии РККА. Командарм 2-го ранга (1935). 29.11.1937 г. арестован, обвинен в причастности к «латышской фашистской организации» в РККА. На следствии признал себя виновным в подготовке контрреволюционного переворота. Назвал в качестве соучастников более 20 человек. 28.07.1938 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1957 г.

ВИКТОРОВ Михаил Владимирович (24.12.1894 — 01.08.1938). Лейтенант царского флота. Перешел на службу к большевикам. С июня 1924 г. начальник морских сил Черного моря. В 1924–1925 гг. начальник Гидрографического управления. С 1925 г. командующий Балтийским флотом. В 1932 г. вступил в ВКП(б). Тогда же назначен командующим новосозданного Тихоокеанского флота. Флагман флота 1-го ранга (1935). С августа 1937 г. начальник Морских сил РККА, член Реввоенсовета СССР. 22.04.1938 г. арестован. На следствии признался, что получил задание от Я. Б. Гамарника привести флот в небоеспособное состояние и лишить его возможности активных действий во время войны. 08.08.1938 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

ГАРЬКАВЫЙ Илья Иванович (19.07.1888 — 01.07.1937). После окончания Гражданской войны в 1924–1928 и в 1930–1931 гг. командовал корпусом. В 1928–1930 гг. начальник Командного управления РККА. В 1931–1935 гг. помощник, заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа. С 1935 г. командующий войсками Уральского военного округа, член Военного совета при наркоме обороны СССР. Комкор (1935). 11.03.1937 г. арестован. Признал себя виновным в участии в «антисоветском троцкистском военно-фашистском заговоре». 01.07.1937 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

ГЕККЕР Анатолий Ильич (25.08.1888 — 01.07.1937). В 1922–1925 гг. военный атташе в Китае, с 1929 г. в Турции. В 1934–1937 гг. начальник отдела внешних сношений Разведывательного управления РККА. Комкор (1935). 30.05.1997 г. арестован на основании показаний М. Н. Тухачевского, В. М. Примакова и Б. М. Фельдмана. 01.07.1937 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

ГИТТИС Владимир Михайлович (24.06.1881 — 22.08.1938). После окончания Гражданской войны командовал Заволжским, затем Петроградским военными округами. С 1926 г. заместитель начальника снабжения РККА. С 1930 г. уполномоченный Наркомата по военным и морским делам в Наркомате торговли, затем начальник отдела внешних заказов Наркомата обороны СССР. Комкор (1935). 28.11.1937 г. арестован. 22.08.1938 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

ГОРБАТОВ Александр Васильевич (09.03.1891–1973). В 1937 г. был комбригом, командиром дивизии, заместителем командира кавалерийского корпуса в Киевском военном округе. Тогда же арестован, лишен воинского звания и наград. В марте 1941 г. освобожден, восстановлен в должности и воинском звании. С октября 1941 г. командир стрелковой дивизии. В июне — октябре 1942 г. инспектор кавалерии Юго-Западного (Сталинградского) фронта. С октября 1942 г. заместитель командующего 24-й армией. В апреле — июне 1943 г. командир 2-го стрелкового корпуса, с июня 1943 г. до конца войны командующий 3-й армией. С июня 1945 г. комендант Берлина. Затем был на различных командных постах: командующим воздушно-десантными войсками, командующим Прибалтийским военным округом. Генерал армии (1955). Герой Советского Союза (1945).

ГОРБАЧЕВ Борис Сергеевич (1892 — 03.07.1937). Комкор (1935). В 1937 г. командовал войсками Уральского военного округа. 03.05.1937 г. арестован на основании показаний М. Н. Тухачевского, В. М. Примакова и Б. М. Фельдмана как активный участник «военно-фашистского заговора в РККА». Во время следствия подвергался мерам физического воздействия. 03.07.1937 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

ГРЯЗНОВ Иван Ксенофонтович (11.01.1897 — 29.07.1938). Комкор (1935). В 1931–1933 г. заместитель начальника управления механизации и моторизации РККА. С 1933 г. командующий Закавказским, затем Среднеазиатским военными округами. 15.08.1937 г. арестован по обвинению в участию в «военно-фашистском заговоре в Закавказье». 29.07.1938 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

ДУБОВОЙ Иван Наумович (12.09.1896 — 29.07.1938). Командарм 2-го ранга (1935). С 1935 г. командующий войсками Харьковского военного округа. 21.08.1937 г. арестован. Признал себя виновным в участии в антисоветском троцкистском военно-фашистском заговоре в РККА и в организации убийства Н. А. Щорса. 28.07.1938 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

ДЫБЕНКО Павел Ефимович (16.02.1889 — 29.07.1938). В 1911–1917 гг. матрос Балтийского флота. С 26.10.1917 г. по март 1918 г. был наркомом по морским делам. Один из руководителей подавления восстания моряков Кронштадта (1921). С 1922 г. командир стрелкового корпуса. В 1925–1926 гг. начальник Главного артиллерийского управления РККА. С 1928 г. командующий войсками Среднеазиатского, Приволжского, Сибирского, Ленинградского военных округов. Командарм 2-го ранга (1935). В 1937 г. был членом Специального судебного присутствия, судившего группу военачальников во главе с М. Н. Тухачевским. В 1938 г. снят с должности командующего Ленинградским военным округом и назначен управляющим трестом «Камлесосплав». 26.02.1938 г. арестован. Признал себя виновным в участии в антисоветском троцкистском военно-фашистском заговоре. 29.07.1938 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

ЕГОРОВ Александр Ильич (13.101883 — 22.02.1939). С 1931 г. начальник Генштаба РККА. С 10.05.1937 г. первый заместитель наркома обороны СССР. Занял этот пост после ареста М. Н. Тухачевского. В конце января 1938 г. снят с должности и назначен командующим войсками Закавказского военного округа. 25.02.1938 г. освобожден от должности. 27.03.1938 г. арестован. На следствии признался в антисоветском троцкистском военно-фашистском заговоре и в шпионаже в пользу Германии (с 1931 г.) и Польши (с 1934 г.). 22.02.1939 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

КАШИРИН Николай Дмитриевич (04.02.1888 — 14.06.1938). В 1923–1925 гг. командир стрелкового корпуса, командир 1-го корпуса червонного казачества. С 1925 г. помощник командующего войсками ряда округов. В 1931–1937 гг. командующий войсками Северо-Кавказского военного округа. С 1934 г. член Военного совета СССР. В июне 1937 г член Специального судебного присутствия, приговорившего к смертной казни М. Н. Тухачевского, И. П. Уборевича, А. И. Корка. С июля 1937 г. начальник Главного управления боевой подготовки РККА. В августе 1937 г. арестован. Признал себя виновным в антисоветском троцкистском военно-фашистском заговоре. 14.06.1938 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

КОРК Август Иванович (22.07.1887 — 12.06.1937). В 1924–1925 гг. помощник командующего, командующий Закавказским военным округом. С февраля 1925 г. командующий Кавказской Краснознаменной армией. С ноября 1925 г. командующий войсками Белорусского, Западного, Ленинградского военных округов, затем начальник Управления снабжения РККА. В 1929–1935 гг. командующий Московским военным округом. С 1935 г. начальник Военной академии им. М. В. Фрунзе. 12.05.1937 г. арестован. Признал себя виновным в участии в военно-фашистском заговоре. 12.06.1937 г. осужден вместе с М. Н. Тухачевским, И. П. Уборевичем, И. Э. Якиром и др. к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1957 г.

ЛАПИН (Лапиньш) Альберт Янович (15.05.1899 — 21.09.1937). Комкор (1935). Член РСДРП(б) с 1917 г. Во время Октябрьского восстания 1917 г. был членом Главного штаба Красной армии в Москве. Участник Гражданской войны. С июля 1919 г. командир полка, бригады, 30-й стрелковой дивизии. Отличился при взятии Ачинска, Красноярска, Иркутска. Награжден тремя орденами Красного Знамени. С конца 1920 г. командир 27-й дивизии внутренней службы, возглавлял войска обороны и охраны железных дорог Дальневосточной республики. В сентябре — декабре 1921 г. командующий войсками Приамурского, с декабря 1921 г. по май 1922 г. Забайкальского военных округов. С 1922 г. начальник штаба Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии. После окончания в 1927 г. Военной академии РККА был начальником Управления боевой подготовки Сухопутных войск. С 1932 г. помощник командующего по ВВС Белорусского военного округа, затем Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии. 15.05.1937 г. арестован. Обвинялся в причастности к латышской фашистской организации. Покончил жизнь самоубийством в тюрьме, не выдержав жестоких пыток и избиений.

ПЕТИН Николай Николаевич (02.05.1876 — 07.10.1937). В 1924–1925 гг. начальник управления РККА, инспектор военно-учебных заведений. В 1928–1930 гг. состоял при для особо важных поручений при наркоме обороны СССР, заместитель начальника Главного управления РККА. С октября 1930 г. инспектор инженерных войск, затем начальник инженеров РККА, начальник Военно-инженерного управления РККА. С 1933 г. член ВКП(б). Дослужился до звания комкора (1935). В июне 1937 г. арестован. Приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

ПУГАЧЕВ Семен Андреевич (13.02.1889 — 23.03.1943). После окончания Гражданской войны с апреля 1924 г. по февраль 1925 г. командующий Отдельной Кавказской армией. В 1925–1928 гг. заместитель начальника Штаба РККА. В 1928–1932 гг. начальник штаба Украинского, затем Среднеазиатского военного округов. С 1932 г. начальник Военно-транспортной академии. В 1934 г. вступил в ВКП(б). 10.10.1938 г. арестован. 26.10.1939 г. приговорен к 15 годам лишения свободы. Умер в тюрьме. Реабилитирован в 1956 г.

ПУТНА Витовт Казимирович (31.03.1893 — 12.06.1937). С 1923 г. начальник и комиссар 2-й Московской пехотной школы, командир корпуса. В 1927–1931 гг. советский военный атташе в Японии, Финляндии, Германии. В 1931–1934 гг. командир корпуса в Приморской группе войск (Дальний Восток). С 1934 г. военный атташе в Англии. В 1936 г. отозван в Москву. 28.08.1936 г. арестован. Признал себя виновным в участии в антисоветском троцкистском военно-фашистском заговоре. 11.06.1937 г. приговорен к смертной казни вместе с М. Н. Тухачевским, И. Э. Якиром, И. П. Уборевичем. Расстрелян. Реабилитирован в 1957 г.

РОКОССОВСКИЙ Константин Константинович (09.12.1896 — 03.08.1968). С 1936 г. командир 5-го кавалерийского корпуса. В 1937 г. арестован. Во время следствия к нему применялись пытки, избиения и другие средства физического воздействия. Выводили на расстрел. В марте 1940 г. освобожден. После лечения с ноября 1940 г. командир 19-го механизированного корпуса. В годы Великой Отечественной войны проявил полководческий талант.

ТУХАЧЕВСКИЙ Михаил Николаевич (04.02.1893 — 12.06.1937). Маршал Советского Союза (1935). С 1924 г. помощник, затем заместитель, с ноября 1925 г. по май 1928 г. начальник Штаба РККА. С мая 1928 г. командующий войсками Ленинградского военного округа. С июня 1931 г. заместитель наркома по военным и морским делам, председатель Реввоенсовета СССР, начальник вооружений РККА. С 1934 г. заместитель, с 1936 г. первый заместитель наркома обороны СССР. 11.05.1937 г. снят с должности и удален из Москвы. Назначен командующим войсками Приволжского военного округа. 22.05.1937 г. арестован. Признал себя виновным в организации разветвленного военно-фашистского заговора в РККА. 11.06.1937 г. Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР в составе маршалов Советского Союза В. К. Блюхера и С. М. Буденного, командармов И. П. Белова, Б. М. Шапошникова, Я. И. Алксниса, П. Е. Дыбенко, Н. Д. Каширина и др. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1957 г.

УБОРЕВИЧ Иероним Петрович (02.01.1896 — 12.06.1937). Командарм 1-го ранга (1935). С 1924 г. заместитель командующего — начальник штаба Уральского военного округа. С 1925 г. командующий войсками Северо-Кавказского, с 1928 г. Московского военных округов. С 1926 г. член, в 1930–1931 гг. заместитель председателя Реввоенсовета СССР. В 1930–1931 гг. начальник вооружений РККА. С июня 1931 г. командующий войсками Белорусского военного округа. Одновременно с 1934 г. член Военного совета Наркомата обороны СССР. С 20.05.1937 г. командующий войсками Среднеазиатского военного округа. 29.05.1937 г. арестован. Признал себя виновным. 11.06.1937 г. Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1957 г.

ФЕДЬКО Иван Федорович (24.06.1897 — 26.02.1939). Командарм первого ранга (1938). С 1931 г. заместитель командующего Кавказской Краснознаменной армией. С 1932 г. командующий войсками Приволжского военного округа. Затем был назначен заместителем командующего Особой Дальневосточной Краснознаменной армией, командующим Приморской группой войск. В 1937–1938 гг. командующий войсками Кавказского военного округа. С 1938 г. первый заместитель наркома обороны СССР. С марта 1938 г. одновременно член Главного военного совета РККА. 07.07.1938 г. арестован. Признался в участии военно-фашистского заговора. 26.02.1939 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

6. 1921–1947: Судный час для белых генералов, не изменивших присяге

БРЕДОВ Николай Эмильевич (1883 —?). Генерал-лейтенант Генштаба. Участник русско-японской (1904–1905) и Первой мировой войн. В 1914–1915 гг. командир полка. С 1915 г. генерал-квартирмейстер штаба армий Северного фронта. В 1917 г. командующий 21-м армейским корпусом. С конца 1918 г. в Добровольческой армии. С июня 1919 г. начальник пехотной дивизии. В составе Кавказской армии генерала П. Н. Врангеля участвовал во взятии Царицына. С декабря 1919 г. возглавлял Киевскую группу войск. После эвакуации Крыма в ноябре 1920 г. оказался в Константинополе, затем в Болгарии. Состоял в РОВСе. В 1930-х гг. и в начале Второй мировой войны заведовал Русским инвалидным домом на Шипке. Оставался в Болгарии после вступления на ее территорию Советской армии. В 1945 г. арестован СМЕРШем, вывезен в СССР. Погиб в советских лагерях.

БУЛАК-БАЛАХОВИЧ Станислав Никодимович (1883 — 10.05.1940). Генерал-майор. Участник Первой мировой войны, штаб-ротмистр. С февраля 1918 г. в Красной армии, командовал Лужским партизанским полком. В ноябре 1918 г. перешел к белым. С 1919 г. служил в Эстонии. Затем в Северной армии белых, участвовал в наступлении генерала Н. Н. Юденича на Петроград. После его поражения пришел на территорию Эстонии, затем Польши. Во время советско-польской войны (1920) совместно с Б. В. Савинковым сформировал Добровольческую армию. В сентябре 1920 г. вторгся в пределы Белоруссии. В ноябре был разбит. С того же времени в эмиграции в Польше. Убит в Варшаве.

ВДОВЕНКО Герасим Андреевич (1865–1945). Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой войны. Командовал полком Терского казачьего войска. В 1918–1920 гг. войсковой атаман Терского казачьего войска в Добровольческой армии А. И. Деникина, в Русской армии П. Н. Врангеля. С ноября 1920 г. в эмиграции. В годы Второй мировой войны сотрудничал с немцами, поддерживал их операции на Кавказе, участвовал в создании казачьих частей в составе вермахта и Русской освободительной армии (РОА) А. А. Власова. Арестован и вывезен СМЕРШем в СССР. Погиб в советских лагерях.

ВЕРЖБИЦКИЙ Григорий Афанасьевич (1885–1945). Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой войны. Командовал батальоном, бригадой. Был дважды ранен. За отказ командовать полком у большевиков приговорен ими к расстрелу. Бежал в Омск. Участник Белого движения. С июля 1918 г. командир 1-й Степной стрелковой дивизии. Разбил красных под Тюменью. Осенью 1918 г. захватил Нижний Тагил, Пермь. С декабря 1918 г. заместитель командира 3-го Западно-Сибирского корпуса. С апреля 1919 г. командующий Южной группой войск. С марта 1920 г. командир 2-го стрелкового корпуса. С августа 1920 г. командующий Дальневосточной (белой) армии. После ее разгрома перешел китайскую границу. С мая 1921 г. управляющий по военным и морским делам (военный министр), одновременно командующий войсками Временного Приамурского правительства. Провел ряд успешных операций против Красной армии. 22.12.1921 г. захватил Хабаровск. После поражения убыл в эмиграцию в Харбин. В Манчжурии возглавлял отделение РОВС на Дальнем Востоке. После разгрома Японии в сентябре 1945 г. арестован СМЕРШем и вывезен в Москву. Уничтожен в советских лагерях.

ВОЙЦЕХОВСКИЙ Сергей Николаевич (1883–1951). Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой войны. В июне — октябре 1918 г. командовал 2-й Чехословацкой дивизией, затем Екатеринбургской и Уфимской группами войск. В сентябре 1920 г. эмигрировал в Манчжурию (Китай). Руководил РОВСом в Мукдене, с 1930 г. в Праге. В 1945 г. арестован СМЕРШем в Праге. Доставлен в Москву, предстал перед судом военного трибунала. Скончался в одном из советских лагерей в тайге близ Тайшета.

ДОСТОВАЛОВ Евгений Исаакович (1882–1938). Генерал-лейтенант Генштаба. Участник русско-японской (1904–1905) и Первой мировой войн. В декабре 1916 г. был назначен и. о. начальника штаба 15-й пехотной дивизии. С весны 1918 г. в Добровольческой армии. Участник 2-го Кубанского похода. С мая 1919 г. начальник штаба 1-го армейского корпуса. С августа 1920 г. начальник штаба 1-й армии в Крыму. После эвакуации Русской армии П. Н. Врангеля из Крыма с ноября 1920 г. в Греции. Вернулся в СССР. Расстрелян.

ДУТОВ Александр Ильич (05.08.1879 — 07.03.1921). Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой войны. В апреле 1917 г. возглавил белоказачий съезд в Петрограде. С сентября 1917 г. атаман Оренбургского казачества — председатель войскового правительства. 17.11.1917 г. поднял в Оренбурге мятеж против большевиков. В мае 1918 г. присоединился к мятежу чехословацкого корпуса. Захватил Челябинск, Троицк, Верхнеуральск. Потерпел поражение от В. К. Блюхера. В июле 1918 г. снова взял Оренбург. С ноября 1918 г. вошел в состав армии А. В. Колчака. Трижды терпел поражение от Красной армии. С октября 1919 г. по апрель 1920 г. генерал-губернатор Семиреченской области. В мае 1920 г. перешел в Китай. Убит агентами ГПУ в своем кабинете в китайском городе Сайдун.

КРАСНОВ Петр Николаевич (10.09.1869 — 16.01.1947). Генерал от кавалерии. Участник русско-японской войны (1904–1905). Прибыл на фронт в качестве корреспондента. Участвовал в боевых действиях, награжден орденами. В 1907 г. получил воинское звание есаул, в 1910 г. произведен в полковники и назначен командиром 1-го Сибирского казачьего полка. В Первую мировую войну командовал бригадой, Туземной («Дикой») дивизией. С июня 1917 г. начальник 1-й Кубанской дивизии. 26.08.1917 г. назначен Верховным главнокомандующим Л. Г. Корниловым командиром 3-го конного корпуса, двинутого на Петроград для предотвращения вооруженного выступления большевиков. Сменил в этой должности застрелившегося генерала А. М. Крымова. Потерпел поражение от красноармейцев под Пулковом, попал в плен. 01.11.1917 г. был доставлен в Смольный и посажен под домашний арест. На шестой день бежал на Дон, скрывался в станице Константиновской. 03.05.1918 г. в разгар Общедонского восстания Круг спасения Дона избрал его атаманом. К июлю 1918 г. освободил от большевиков почти всю Область Войска Донского. Выступал против единого командования белыми армиями на Юге России во главе с генералом А. И. Деникиным. В феврале 1918 г. подал в отставку, которая была принята. В феврале 1919 г. выехал на жительство в Батум. Вскоре переехал в Эстонию в надежде возглавить пропагандистскую службу в штабе Северо-Западной армии генерала Юденича. После ее отступления от Петрограда уехал во Францию, занимался литературным творчеством. С началом Второй мировой войны переехал в Германию. С сентября 1943 г. возглавлял Главное управление казачьих войск. 28.05.1945 г. в Австрии английским командованием был выдан с двумя тысячами казачьих офицеров советским оккупационным властям. 16.01.1947 г. по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР был приговорен к смертной казни через повешение. Автор воспоминаний «На внутреннем фронте», многих романов, в том числе исторических.

КУТЕПОВ Александр Павлович (16.09.1882 — 06.05.1930). Генерал от инфантерии. Участник русско-японской и Первой мировой войн. С 1916 г. командир батальона лейб-гвардии Преображенского полка, с 1917 г. командир этого полка. С декабря 1917 г. в Добровольческой армии. С марта 1918 г. командир Корниловского полка, с июня 1918 г. командир 1-й дивизии. С ноября 1918 г. Черноморский военный губернатор. С мая 1919 г. командир 1-го армейского корпуса в Донбассе. С марта 1920 г. в Крыму, командовал 1-й армией. После эвакуации из Крыма в ноябре 1920 г. помощник главнокомандующего и командир 1-го корпуса в Галлиполи. С декабря 1921 г. в Болгарии. С ноября 1922 г. помощник главнокомандующего Русской армией. С марта 1924 г. в Париже. С апреля 1928 г. председатель Русского общевоинского союза. 26.04.1930 г. был похищен в Париже агентами ОГПУ. По советской версии, скончался от сердечного приступа на корабле по пути в Новороссийск. По эмигрантской версии, доставлен в Москву, позже расстрелян. Символическая могила генерала А. П. Кутепова находится на русском кладбище в Сент-Женевьев де Буа.

ЛАЙДОНЕР Йохан (Иван Яковлевич) (31.01.1884 — 13.02.1953). Подполковник царской армии, генерал Эстонии. Участник Первой мировой войны. В декабре 1917 г. возглавил Эстонскую дивизию. В 1918–1925 гг. главком Эстонской армии. В 1919 г. участвовал в наступлении на Петроград в составе войск Н. Н. Юденича. В 1925–1934 гг. был в отставке. С 1934 г. вновь главком Эстонской армии. В июле 1940 г., после присоединения Эстонии к СССР, арестован НКВД. Умер в ссылке.

ЛЕБЕДЕВ Дмитрий Антонович (1883–1921). Генерал-майор. Участник русско-японской и Первой мировой войн. Служил в аппарате Генерального штаба. В феврале 1918 г. был послан генералом Л. Г. Корниловым в Сибирь для организации Белого движения. В мае — июле 1919 г. начальник штаба Верховного Главнокомандующего А. В. Колчака, одновременно военный министр в его правительстве. Снят за поражение под Челябинском. Считался малоопытным военачальником, виновным в разгроме колчаковских армий. В августе — ноябре 1919 г. командующий армейской Южно-Степной группой. Затем командующий Уральской группой войск. В декабре 1919 г. эмигрировал в Китай. В 1921 г. убит на Дальнем Востоке.

ЛИТВИНОВ Борис Нилович (1872–1945). Генерал-майор. В Первую мировую войну подполковник, командир батальона; затем полковник, командир полка. В июне 1918 г. возглавил подготовленное им восстание частей терских казаков в тылу 11-й Красной армии. Был командиром Туркестанского отряда, Туркестанской дивизии. Состоял в Русской армии генерала П. Н. Врангеля. Был тяжело ранен. В эмиграции проживал в Белграде. В 1945 г. по распоряжению Иосипа Броз Тито выдан советским властям. Погиб в лагерях.

МИЛЛЕР Евгений Карлович (29.09.1867 — 11.05.1939). Генерал-лейтенант. В 1892 г. окончил императорскую академию Генштаба. В 1898–1901 гг. военный атташе в Бельгии, в 1901–1907 гг. в Италии. В 1910–1917 гг. начальник Николаевского кавалерийского училища. В Первую мировую войну начальник штаба 5-й армии, командир 26-го армейского корпуса. С августа 1917 г. по июнь 1918 г. представитель Ставки Верховного главнокомандования при итальянском главнокомандовании. С августа 1918 г. после высадки английских войск в Архангельске временный губернатор Северной области. С августа 1919 г. по февраль 1920 г. главнокомандующий войсками Северного правительства — Северной армии. После разгрома бежал в Финляндию, затем переехал во Францию. С 1929 г. заместитель, с мая 1930 г. по сентябрь 1937 г. председатель Русского общевоинского союза (РОВС). Сменил в этой должности похищенного агентами НКВД генерала А. П. Кутепова. Приказал окунуться в «главное», выйти за пределы «кабинетного отсиживания», перестав ограничиваться «булавочными уколами». Предполагал заняться формированием партизанских отрядов, которые в случае войны с СССР, в неизбежности которой не сомневался, действовали бы в тылу Красной армии. Для оккупированных районов России, по его мнению, следовало иметь кадры полиции и администрации, подготовкой которых надлежало заняться незамедлительно. 22.09.1937 г. в Париже похищен агентами НКВД с помощью завербованных ими известной русской певицы Н. Плевицкой и ее мужа генерала Н. В. Скоблина. Вывезен из Марселя на советском пароходе «Мария Ульянова». Расстрелян в Москве.

СЕКРЕТЕВ Александр Степанович (1880 — 08.05.1930). Генерал-лейтенант. Участник русско-японской и Первой мировой войн. В конце 1917 г. командир 25-го Донского казачьего полка. Затем был командиром бригады в Донской армии П. Н. Краснова. С весны 1919 г. начальник 9-й конной дивизии. Участвовал в рейде 4-го Донского корпуса генерала К. К. Мамонтова по тылам Красной армии. При отступлении к Новороссийску зимой 1920 г. временно командовал этим корпусом. После эвакуации из Крыма проживал в Болгарии. В 1922 г. примкнул к Союзу возвращения на Родину, созданному агентами ГПУ. Подписал обращение «К войскам Белой армии» с призывом возвращаться в СССР. Приказом по РОВСу исключен из списков казачьих частей и лишен права носить казачью форму. В 1923 г. вернулся в СССР. 08.05.1930 г. расстрелян.

СЕМЕНОВ Григорий Михайлович (13.09.1890 — 30.08.1946). Атаман Забайкальского казачьего войска (1919). Генерал-лейтенант. В Первую мировую войну служил в конногвардейском Нерчинском полку под командованием П. Н. Врангеля и А. М. Крымова. В 1916–1917 гг. участвовал в походе Кавказской армии в Персию и Курдистан. В декабре 1917 г. сформировал Бурято-Монгольский казачий отряд и поднял мятеж против советской власти. Отряд был разбит Красной гвардией. Бежал в Манчжурию. 29.01.1918 г. с вновь сформированным отрядом казаков вторгся в Забайкалье, захватил Даурию. В марте 1918 г. отступил в Манчжурию. В апреле 1918 г. снова вторгся в Забайкалье, подступил к Чите. В сентябре 1918 г. захватил ее и все Забайкалье. В январе 1919 г. объявил о создании независимой Монголо-Бурятской республики. Назначен А. В. Колчаком командующим Читинским военным округом. С 04.01.1920 г. Верховный правитель Сибири. В октябре — ноябре 1920 г. потерпел поражение от красных войск. Сопротивлялся до октября 1921 г. Эмигрировал в Корею, затем в Японию и Манчжурию. В мае 19145 г. арестован Советской армией в Дайрене. 30.08.1946 г. повешен в Москве.

СКОБЛИН Николай Владимирович (1894–1937). Генерал-майор. Участник Первой мировой войны. В 1914 г. прапорщик пехотного полка, в 1917 г. штабс-капитан. В Добровольческой армии со времени ее создания. Служил командиром роты, батальона в Корниловском ударном полку, затем был его командиром. Начальник Корниловской дивизии в Русской армии генерала П. Н. Врангеля. После эвакуации из Крыма в Галлиполийском лагере был командиром Корниловского полка, сформированного из остатков дивизии. После переезда в Болгарию в 1923 г. освобожден П. Н. Врангелем от должности командира полка. В 1929 г. восстановлен в этой должности приказом генерала А. П. Кутепова. С сентября 1930 г. агент НКВД. В сентябре 1937 г. участвовал в похищении председателя РОВСа генерала Е. К. Миллера. После разоблачения бежал в Испанию. По одной версий, уничтожен агентами НКВД. Был женат на известной русской певице Н. Плевицкой, являвшейся также агентом НКВД и участвовавшей в похищении генерала Е. К. Миллера. В ноябре 1937 г. арестована, осуждена французским судом к 20 годам тюремного заключения. Умерла 05.10.1941 г. при невыясненных обстоятельствах в эльзасской тюрьме.

СКОРОПАДСКИЙ Павел Петрович (03.05.1873 — 26.04.1945). Генерал-лейтенант. Потомок гетманов. Участник русско-японской и Первой мировой войн. В 1916–1917 гг. командир 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, в 1917 г. командир 1-го Украинского корпуса Центральной Рады. В октябре 1917 г. на съезде вольного казачества в Чигирине избран Главнокомандующим войсками Центральной Рады. С апреля по декабрь 1918 г. гетман Украины. После ухода немцев с Украины отрекся от должности. С декабря 1918 г. в эмиграции. В годы Великой Отечественной войны сотрудничал с немцами. Убит в Берлине во время налета советской авиации.

СЛАЩЕВ Яков Александрович (29.12.1885 — 11.01.1929). Генерал-лейтенант. Родился в семье офицера. В 1911 г. окончил Академию Генерального штаба. В Первую мировую войну пять раз ранен и дважды контужен. В 1916 г. полковник. С июля 1917 г. командир Московского гвардейского полка. С декабря 1917 г. в Добровольческой армии. По заданию генерала М. В. Алексеева создавал офицерские организации в районе Кавказских Минеральных Вод. В мае 1918 г. начальник штаба партизанского отряда полковника А. Г. Шкуро, затем начальник штаба 2-й Кубанской казачьей дивизии. С сентября 1918 г. командир Кубанской пластунской бригады. Затем командовал рядом других бригад и дивизий. С декабря 1919 г. командир 2-го армейского корпуса. Один из наиболее талантливых военачальников Белой армии. Зимой 1919–1920 гг. руководил обороной Крыма. Получил почетную приставку к фамилии — Крымский. После неудачных боев под Каховкой в июле 1920 г. подал рапорт об отставке, принятой генералом П. Н. Врангелем. В ноябре 1920 г. в составе Русской армии эвакуировался в Константинополь. Резко осуждал главнокомандующего П. Н. Врангеля, враждовал с ним. По приговору суда чести был разжалован в рядовые. В ответ в январе 1921 г. выпустил брошюру: «Требую суда общества и гласности. Оборона и сдача Крыма». Одновременно вступил в тайные переговоры с советскими властями. 21.11.1921 г. после выхода декрета ВЦИК об амнистии с группой офицеров вернулся в Севастополь. Оттуда в вагоне Ф. Э. Дзержинского прибыл в Москву. Обращался с призывом к солдатам и офицерам Русской армии возвращаться в Россию. С июня 1922 г. преподавал тактику на курсах комсостава «Выстрел» и в высшей школе ОГПУ. По воспоминаниям генерала армии П. И. Батова, «преподавал он блестяще, на лекциях народу полно, и напряжение в аудитории порой было, как в бою. Многие командиры-слушатели сами сражались с врангелевцами, в том числе и на подступах к Крыму, а бывший белогвардейский генерал не жалел ни язвительности, ни насмешки, разбирая ту или иную операцию наших войск» (Батов П. И. В походах и боях. М., 1974. С 22). 11.02.1929 г. застрелен в своей квартире в здании военной школы «Выстрел» 24-летним командиром запаса Красной армии Л. Л. Колленбергом из мести за смерть брата, расстрелянного по приказу Я. А. Слащева в 1919 г. Убийца был признан невменяемым и по предложению Г. Г. Ягоды решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 25.06.1929 г. освобожден из-под стражи (АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 195. Л. 33–34).

СУЛТАН Килич Гирей (? — 17.01.1947). Генерал-майор. Участник Первой мировой войны и мятежа генерала Л. Г. Корнилова. С марта 1918 г. в Белом движении: командир отряда, затем бригады 2-й Кубанской дивизии. С сентября 1918 г. по май 1920 г. командир Черкесско-Терской (Дикой) казачьей дивизии. В мае 1920 г. после разгрома Добровольческой армии бежал в Грузию, затем в Крым. С 1921 г. в эмиграции. Жил во Франции. В 1941–1945 гг. в Берлине. Сотрудничал с немцами. Участвовал в создании казачьих отрядов для борьбы против Красной армии. В 1943 г. сформировал дивизию из горских народов Кавказа, в 1944–1945 гг. участвовал в борьбе с партизанами Иосифа Броз Тито в Югославии. В мае 1945 г. выдан английскими войсками представителям СССР. Повешен в Москве вместе с П. Н. Красновым и др.

ТКАЧЕВ Вячеслав Матвеевич (1885 — 25.03.1965). Генерал-майор авиации. Участник Первой мировой войны. Первый георгиевский кавалер в русской авиации (август 1914 г.). Был командиром авиаотряда, начальником авиадивизиона, инспектором авиации Юго-Западного фронта. Награжден золотым оружием. В марте 1917 г. полковник, генерал-инспектор авиации. В декабре 1917 г. бежал из Могилева на Кубань. С начала 1918 г. участвовал рядовым в боях белого партизанского отряда против войск Северо-Кавказской Советской республики. С лета 1918 г. командир авиаотряда в Добровольческой армии. Начальник авиации в Вооруженных силах Юга России и в Русской армии генерала П. Н. Врангеля. После эвакуации из Крыма жил в Сербии, непродолжительное время служил в инспекции авиации Королевства сербов, хорватов и словенцев. Сменил несколько профессий. В декабре 1944 г. арестован СМЕРШем 3-го Украинского фронта. Приговорен к десяти годам лагерей. В феврале 1955 г. освобожден без права проживания в крупных городах. Последние годы жил в Краснодаре, работал в артели инвалидов-переплетчиков. Написал книгу «Русский сокол», посвященную своему товарищу, знаменитому летчику П. Нестерову («Петля Нестерова»). Похоронен на Славянском кладбище в Краснодаре.

ХАНЖИН Михаил Васильевич (17.10.1871 — 14.12.1961). Генерал от артиллерии. Участник русско-японской и Первой мировой войн. В 1914–1915 гг. командир 19-й артиллерийской бригады, в 1915–1916 гг. командир 12-й пехотной дивизии, в 1916–1917 гг. инспектор артиллерии 8-й армии, затем Румынского фронта. В 1917 г. полевой инспектор при штабе Верховного главнокомандующего. В ноябре 1917 г. начал формировать повстанческие отряды против большевиков на юге Урала. С июня 1918 г. командир Уральского корпуса. С января 1919 г. командующий Западной армией. Во время весеннего наступления 1919 г. отбил у красных города Уфу, Белебей, подошел к Волге. Однако потом пришлось отступать. В июне 1919 г. отстранен от должности командующего Западной армией. В июле — октябре 1919 г. в ставке А. В. Колчака. С 06.10.1919 г. по 04.01.1920 г. военный министр в Омском правительстве. В январе 1920 г. эмигрировал в Манчжурию (Китай). После окончания войны с Японией арестован 15.09.1945 г. в Дайрене. В 1945–1954 гг. находился в заключении. Выслан в Казахстан. Умер в г. Джамбуле.

ШКУРО Андрей Григорьевич (07.011887 — 16.01.1947). Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой войны. В 1915 г. сформировал Кубанский конный отряд для действий в тылу на германском фронте. В 1917 г. командир отряда в конном корпусе генерала Н. Н. Баратова в Персии. Весной 1918 г. организовал партизанский отряд в районе Кисловодска. С июня 1919 г. командир партизанской дивизии, соединившейся с Добровольческой армией. Командовал в ней дивизией, 3-м Кубанским казачьим корпусом. С начала 1920 г. командующий Кубанской армией. Во время отступления к Новороссийску передал командование армией генералу С. Г. Улагаю, а сам остался с остатками войск на Черноморском побережье. Был за это уволен из армии. В ноябре 1920 г. покинул Крым. В эмиграции жил в Париже, работал наездником в цирке. В годы Второй мировой войны вместе с генералом П. Н. Красновым участвовал в формировании казачьих частей, служивших германскому командованию. В мае 1945 г. выдан английскими оккупационными властями советскому командованию. Повешен в Москве по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Автор воспоминаний «Записки белого партизана» (Буэнос-Айрес, 1961).

7. 1940–1941: Арестованы перед войной

ЛОКТИОНОВ Александр Дмитриевич (01.08.1893 — 28.10.1941). Генерал-полковник (1940). Прапорщик царской армии. С 1918 г. в Красной армии. В Гражданскую войну командовал полком, затем бригадой. С 1921 г. командир стрелковой дивизии, командир и комиссар корпуса. В 1923 г. окончил Высшие академические курсы, в 1928 г. курсы усовершенствования высшего начсостава. В 1933–1937 гг. помощник командующего войсками Белорусского, затем Харьковского военных округов по авиации. В 1937 г. командующий войсками Среднеазиатского военного округа. В 1937–1939 гг. начальник Военно-воздушных сил РККА. В 1939–1940 гг. заместитель наркома обороны СССР по авиации, командующий войсками Прибалтийского особого военного округа. В декабре 1940 г. арестован одновременно с К. А. Мерецковым, Я. В. Смушкевичем и Г. М. Штерном. В сентябре 1941 г., в связи с приближением немцев к Москве, перевезен из внутренней тюрьмы НКВД на Лубянке в Куйбышев. Расстрелян без суда. В 1955 г. реабилитирован.

МЕРЕЦКОВ Кирилл Афанасьевич (26.05.1897 — 30.12.1968). Участник Первой мировой, Гражданской и советско-финской войн. С 1918 г. в Красной армии. С 1920 г. в 1-й Конной армии С. М. Буденного. Служил под непосредственным командованием начальника кавалерийской дивизии С. К. Тимошенко. В 1931 г. учился в Германии. После возвращения был начальником штаба военного округа, с 1935 г. Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии. В 1936 г. направлен в Испанию в качестве военного советника. С мая 1937 г. заместитель начальника Генштаба РККА. В июне того же года был оговорен арестованным И. П. Уборевичем. Направил письмо И. В. Сталину и К. Е. Ворошилову с отрицанием своей вины. Каялся, что «просмотрел злейшего врага, немецкого шпиона Уборевича». С сентября 1938 г. командующий войсками Приволжского, с 1939 г. Ленинградского военных округов. Во время советско-финской войны 1939–1940 гг. командовал 7-й армией. За прорыв «линии Маннергейма» удостоен звания Героя Советского Союза. С весны 1940 г. заместитель наркома обороны СССР по боевой подготовке и военно-учебным заведениям. С августа 1940 г. начальник Генерального штаба РККА. С января 1941 г. заместитель наркома обороны СССР. 24.07.1941 г. арестован. Обвинялся в руководстве военно-фашистском заговоре. Подвергался жестоким пыткам и избиениям. В сентябре 1941 г. помилован, назначен представителем Ставки на Северо-Кавказском, затем Карельском фронтах.

СМУШКЕВИЧ Яков Владимирович (01.04.1902 — 28.10.1941). Генерал-лейтенант авиации (1940). Дважды Герой Советского Союза (1937, 1939). С 1918 г. в Красной армии. В Гражданскую войну был политруком роты, батальона, командиром полка. С 1922 г. в авиации. В 1932 г. окончил Качинскую военную школу летчиков, в 1937 г. курсы усовершенствования начсостава при Военной академии им. М. В. Фрунзе. С 1932 г. командир и комиссар авиационной бригады. В 1936–1937 гг. под именем «генерала Дугласа» воевал в Испании. Руководил ПВО Мадрида. С 1937 г. заместитель начальника ВВС РККА. В 1939 г. командовал авиагруппой во время боев с японскими войсками на реке Халгин-Гол. С ноября 1939 г. начальник ВВС РККА. С 1940 г. генерал-инспектор ВВС. С декабря 1940 г. помощник начальника Генштаба РККА по авиации. 08.06.1941 г. арестован. Расстрелян. Реабилитирован в 1954 г.

ШТЕРН Григорий Михайлович (24.07.1900 — 28.10.1941). Генерал-полковник (1940). Герой Советского Союза (1939). В Красной армии с 1919 г. Участник Гражданской войны. С 1925 г. комиссар кавалерийской дивизии. В 1929–1936 гг. состоял в распоряжении наркома по военным и морским делам. В 1937–1938 гг. главный военный советник при революционном правительстве в Испании. С мая 1937 г. начальник штаба Дальневосточного фронта. В августе 1938 г. командовал 39-м стрелковым корпусом в боях против японцев у озера Хасан. В том же месяце сменил В. К. Блюхера на посту командующего 1-й Особой Краснознаменной Дальневосточной армией. В августе 1939 г. командовал фронтовой группой во время боев с японцами в районе реки Халгин-Гол. В советско-финскую войну 1939–1940 гг. командующий 8-й армией, не добившейся ощутимого успеха. В январе — апреле 1941 г. командующий Дальневосточным фронтом. С апреля 1941 г. начальник Управления ПВО РККА. 07.06.1941 г. арестован в связи с беспрепятственным перелетом 15.05.1941 г. по маршруту Белосток — Минск — Смоленск — Москва немецкого транспортного самолета, не засеченного средствами ПВО. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

8. 1941–1945: Полководцы победы

На заключительном этапе войны советские войска к победе вели 12 Маршалов Советского Союза, 3 Главных маршала видов Вооруженных сил, 10 маршалов родов войск, 5 959 генералов и адмиралов.

АНТОНОВ Алексей Иннокентьевич (15.09.1896 — 18.06.1962). Участник Первой мировой и Гражданской войн. В советское время окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе (1931) и Военную академию Генштаба (1937). В 1938–1941 гг. преподавал в Военной академии им. М. В. Фрунзе. С августа 1941 г. начальник штаба Южного, в июле — августе 1942 г. Северо-Кавказского фронтов. С декабря 1942 г. первый заместитель начальника Генерального штаба РККА. С 17.02.1945 г. начальник Генерального штаба, член Ставки Верховного главнокомандования. Руководил разработкой крупнейших операций последних месяцев войны. С апреля 1946 г. заместитель начальника Генштаба. С 1948 г. первый заместитель командующего, в 1950–1954 гг. командующий войсками Закавказского военного округа. С апреля 1954 г. первый заместитель начальника Генштаба. С 1955 г. одновременно начальник штаба Объединенных вооруженных сил государств — участников Варшавского договора. Прах похоронен в Кремлевской стене.

БАГРАМЯН Иван Христофорович (02.12.1897 — 21.09.1982). С 1940 г. был начальником оперативного отдела штаба Киевского военного округа. Член ВКП(б) с 1941 г. С началом Великой Отечественной войны заместитель начальника штаба Юго-Западного фронта, потерпевшего в сентябре 1941 г. тяжелое поражение. Было потеряно более 700 тысяч человек, в окружении погибло командование фронтом во главе с М. П. Кирпоносом. С апреля 1942 г. начальник штаба Юго-Западного фронта. С июля 1942 г. командующий 16-й (11-й гвардейской) армией. С ноября 1943 г. командующий 1-м Прибалтийским фронтом, с февраля 1945 г. Земландской группой войск, с апреля 1945 г. 3-м Белорусским фронтом. Герой Советского Союза (1944). В 1945–1954 гг. командующий войсками Прибалтийского военного округа. В 1954–1955 гг. главный инспектор Министерства обороны СССР. С 1955 г. заместитель министра обороны СССР. Маршал Советского Союза (1955). С 1956 г. начальник Высшей военной академии им. К. Е. Ворошилова. С 1958 г. заместитель министра обороны СССР, начальник тыла Советской армии. С 1968 г. был в Группе генеральных инспекторов. За его подписью вышло 7 книг мемуаров.

БОГДАНОВ Семен Ильич (17.08.1894 — 12.03.1960). С 1942 г. заместитель командующего 10-й армией по танковым войскам, затем командир танковых и механизированных корпусов. С сентября 1943 г. по июль 1944 г. и с января 1945 г. командующий 2-й танковой армией. В 1942 г. вступил в ВКП(б). Участвовал в штурме Берлина. В 1948–1953 гг. командующий бронетанковыми и механизированными войсками Советской армии. Маршал бронетанковых войск (1945). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945).

ВАСИЛЕВСКИЙ Александр Михайлович (18.09.1895 — 05.12.1977). С 1939 г. был заместителем начальника Оперативного управления Генштаба. С августа 1941 г. начальник Оперативного управления — заместитель начальника Генштаба. С июня 1942 г. начальник Генштаба. Одновременно с октября 1942 г. заместитель наркома обороны СССР. Координировал большинство крупнейших операций Красной армии, в том числе Сталинградскую и Курскую битвы. В феврале — апреле 1945 г. командующий 3-м Белорусским фронтом. В июне — сентябре 1945 г. главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке. Руководил операциями по разгрому Квантунской армии японцев. С марта 1946 г. начальник Генштаба, заместитель министра Вооруженных сил СССР. С ноября 1948 г. первый заместитель министра, с 24.03.1949 г. министр Вооруженных сил СССР. С 25.02.1950 г. по 05.03.1953 г. военный министр СССР. Маршал Советского Союза (1943). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945).

ВЕРШИНИН Константин Андреевич (21.05.1900–1973). Родился в деревне Боркино Вятской губернии в крестьянской семье. В Красной армии с июня 1919 г. В Гражданскую войну командовал батальоном. Участвовал в подавлении крестьянского мятежа в Тамбовской губернии. С 1932 г. на командных и штабных должностях в ВВС. С сентября 1941 г. командующий ВВС Южного фронта, с сентября 1942 г. по апрель 1943 г. Закавказского и Северо-Кавказского фронтов. В мае — сентябре 1942 г. и в мае 1943 г. — мае 1945 г. командующий 4-й воздушной армией. С 1946 г. главнокомандующий ВВС.

ВОРОНОВ Николай Николаевич (23.04.1899 — 28.021968). Участник Гражданской войны, гражданской войны в Испании (1936–1937), советско-финской войны (1939–1940). В июне 1941 г. генерал-полковник артиллерии. С начала Великой Отечественной войны начальник Главного управления ПВО страны. С июля 1941 г. начальник артиллерии Красной армии — заместитель наркома обороны СССР. С марта 1943 г. командующий артиллерией Красной армии. Неоднократно был представителем Ставки Верховного Главнокомандующего на фронтах, участвовал в планировании и проведении ряда крупных операций. Осуществлял общее руководство ликвидацией окруженной под Сталинградом немецко-фашистской группировки. С 1946 г. командующий артиллерией Вооруженных сил СССР. С 1950 г. президент Академии артиллерийских наук. С октября 1953 г. начальник Военной артиллерийской командной академии. Главный маршал артиллерии (1944). Герой Советского Союза (1965). С октября 1958 г. в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Прах погребен в Кремлевской стене.

ГОВОРОВ Леонид Александрович (10.02.1897 — 19.03.1955). В 1935 г. получил воинское звание комбриг. С 1938 г. преподаватель, в мае — июне 1941 г. начальник Артиллерийской академии им. Ф. Э. Дзержинского. С 22.06.1941 г. начальник артиллерии Западного направления и Резервного фронта. В августе — октябре 1941 г. начальник артиллерии Западного фронта. С 17.10.1941 г. командующий 5-й армией, с апреля 1942 г. группой войск Ленинградского фронта. С июня 1942 г. командующий Ленинградским фронтом. Руководил прорывом блокады Ленинграда. После окончания Великой Отечественной войны командовал войсками Ленинградского военного округа, был главным инспектором Сухопутных войск. В 1948–1952 гг. командующий войсками ПВО, одновременно с 1950 г. заместитель министра обороны СССР. Один из немногих военачальников, кто после смерти И. В. Сталина сохранил свой пост. Маршал Советского Союза (1944). Герой Советского Союза (1945). Кавалер ордена «Победа» (1945). Прах погребен в Кремлевской стене.

ЕРЕМЕНКО Андрей Иванович (02.10.1892 — 19.11.1970). Участник Первой мировой войны (ефрейтор) и Гражданской войны (начальник штаба бригады, помощник командира полка в 1-й Конной армии). С 1929 г. командир кавалерийского полка, дивизии. С 1939 г. командир казачьего корпуса. В сентябре того же года во время похода в Западную Белоруссию взял штурмом г. Гродно. С декабря 1940 г. командующий 1-й Краснознаменной армией на Дальнем Востоке. С июля 1941 г. заместитель командующего Западным фронтом, в августе — октябре 1941 г. командующий Брянским фронтом, с декабря 1941 г. командующий 4-й ударной армией. В августе — декабре 1942 г. командующий Юго-Восточным (Сталинградским) фронтом, в январе — феврале 1943 г. Южным фронтом, в апреле — октябре 1943 г. Калининским фронтом, с апреля 1944 г. 1-м Прибалтийским фронтом, с марта 1945 г. 4-м Украинским фронтом. После окончания Великой Отечественной войны командовал войсками Прикарпатского, в 1946–1953 гг. Западно-Сибирского, в 1953–1958 гг. Северо-Кавказского военных округов. С 1958 г. состоял в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Маршал Советского Союза (1955). Герой Советского Союза (1944).

ЖУКОВ Георгий Константинович (19.11.1896 — 18.06.1974). Участник Первой мировой (младший унтер-офицер) и Гражданской (командир взвода, эскадрона) войн. С февраля 1933 г. помощник инспектора кавалерии РККА, затем командир кавалерийской дивизии, казачьего корпуса. С июля 1938 г. заместитель командующего войсками Белорусского военного округа по кавалерии. В 1939 г. командовал 1-й армейской группой в боях с японцами на Халхин-Голе. С июня 1940 г. командующий Киевским особым военным округом. С января 1941 г. начальник Генерального штаба, заместитель наркома обороны СССР. С 23.06.1941 г. член Ставки Верховного главнокомандования. С 30.07.1941 г. командующий войсками Резервного фронта. С 09.09.1941 г. командующий войсками Ленинградского фронта. Сменил в этой должности К. Е. Ворошилова. В октябре 1941 г. назначен командующим Западным фронтом, руководил обороной Москвы. С 01.02.1942 г. главнокомандующий Западным стратегическим направлением, одновременно заместитель наркома обороны СССР. С 26.08.1942 г. первый заместитель наркома обороны, заместитель Верховного главнокомандующего. В январе 1943 г. руководил прорывом блокады Ленинграда. В июле 1943 г. координировал действия Воронежского и Степного фронтов на Курской дуге. С февраля 1944 г. командующий 1-м Украинским фронтом. С 12.11.1944 г. командующий 1-м Белорусским фронтом. 08.05.1945 г. от имени СССР принял капитуляцию Германии. 26.06.1945 г. принимал Парад Победы в Москве. С июня 1945 г. главнокомандующий Группой советских войск в Германии, главноначальствующий Советской военной администрации. Маршал Советского Союза (16.02.1943). Четырежды Герой Советского Союза (1939, 1944, 1945, 1956). Награжден двумя орденами «Победа» (1944, 1945).

ЗАХАРОВ Матвей Васильевич (05.08.1898 — 31.01.1972). Участник Гражданской войны. Командовал батареей, дивизионом. С июля 1937 г. начальник штаба Ленинградского военного округа. С мая 1938 г. помощник начальника Генерального штаба. С 1940 г. начальник штаба 12-й армии, затем Одесского военного округа. С началом Великой Отечественной войны начальник штаба 9-й армии и главного командования Северо-Западного направления. В августе — декабре 1941 г. заместитель начальника Главного управления тыла РККА. С января 1942 г. начальник штаба ряда фронтов. Один из разработчиков Ясско-Кишиневской, Будапештской, Венской, Пражской и других крупных операций. В 1945–1949 и в 1963–1964 гг. начальник Военной академии Генштаба. С января 1949 г. по июль 1952 г. заместитель начальника Генштаба, начальник Главного разведывательного управления. С 1952 г. главный инспектор Советской армии.

КОНЕВ Иван Степанович (16.12.1897 — 21.05.1973). Унтер-офицер царской армии. С 1918 г. в Красной армии. Участник Гражданской войны. Подавлял Кронштадтское восстание моряков (1921). В 1938–1940 гг. командующий 2-й отдельной Краснознаменной Дальневосточной армией. В 1940–1941 гг. командующий войсками Забайкальского, затем Северо-Кавказского военных округов. С началом Великой Отечественной войны командующий 19-й армией. В сентябре — октябре 1941 г. командующий Западным фронтом, с октября 1941 г. Калининским, с августа 1942 г. по февраль 1943 г. снова Западным, с марта 1943 г. Северо-Западным, с июля 1943 г. Степным, с октября 1943 г. 2-м Украинским, с мая 1944 г. по май 1945 г. 1-м Украинским фронтами. В 1945–1946 гг. главнокомандующий Центральной группой войск. С 1946 г. главнокомандующий Сухопутными войсками, заместитель министра Вооруженных сил СССР. С 1951 г. командующий войсками Прикарпатского военного округа. Маршал Советского Союза (1944). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945). Герой Чехословакии (1971). Герой Монголии (1971). Награжден орденом «Победа».

МАЛИНОВСКИЙ Родион Яковлевич (11.11.1898 — 31.03.1967). Маршал Советского Союза (1944). Дважды Герой Советского Союза (1945, 1958). Народный Герой Югославии (1964). Награжден орденом «Победа». Участник Первой мировой войны, ефрейтор. В составе русского экспедиционного корпуса находился во Франции. После его расформирования с декабря 1917 г. по август 1919 г. служил в 1-м иностранном полку марокканской дивизии. С ноября 1919 г. в Красной армии. Участник Гражданской войны. С 1920 г. по март 1941 г. прошел путь от начальника пулеметной команды полка до командира стрелкового корпуса. В 1937–1938 гг. военный советник в Испании. С августа по декабрь 1941 г. командующий 6-й, в августе — октябре 1942 г. 66-й, с ноября 1942 г. по февраль 1943 г. 2-й гвардейской армиями. С декабря 1941 г. по август 1942 г. и в феврале — марте 1943 г. командующий Южным, с марта 1943 г. по май 1944 г. 3-м Украинским, с мая 1944 г. 2-м Украинским фронтами. Участвовал во всех крупнейших сражениях. Освобождал Румынию, Венгрию, Чехословакию, Австрию. В июле — октябре 1945 г. командующий Забайкальским фронтом. Наносил главный удар по японской Квантунской армии. В 1945–1947 гг. командующий войсками Забайкальско-Амурского военного округа. С 1947 г. до смерти И. В. Сталина в 1953 г. главнокомандующий войсками на Дальнем Востоке.

МЕРЕЦКОВ Кирилл Афанасьевич (26.05.1897 — 30.12.1968). Маршал Советского Союза (1944). Награжден орденом «Победа» (08.09.1945). С ноября 1941 г. командующий 4-й армией. С декабря 1941 г. по май 1942 г. и с июня 1942 г. по февраль 1944 г. командующий Волховским фронтом. В мае — июне 1942 г. командующий 33-й армией. С февраля 1944 г. командующий Карельским фронтом. В августе — сентябре 1945 г. командующий 1-м Дальневосточным фронтом. После окончания Великой Отечественной войны командовал войсками Приморского, Московского, Беломорского, Северного военных округов. После смерти И. В. Сталина в 1953 г. отстранен от руководства войсками.

ПЕТРОВ Иван Ефимович (18.09.1896 — 07.04.1958). Генерал армии (1944). Герой Советского Союза (1945). В 1917 г. окончил военное училище, в 1926 и в 1931 гг. курсы усовершенствования комсостава. В Гражданскую войну был военкомом полка. Затем командовал эскадроном, полком, дивизией. С марта 1941 г. командир механизированного корпуса. Во время Великой Отечественной войны командовал дивизией, с октября 1941 г. по июль 1942 г. и с ноября 1943 г. по февраль 1944 г. Приморской, в августе — октябре 1942 г. 44-й, в марте — мае 1943 г. 33-й армиями. С мая 1943 г. по март 1944 г. командующий Северо-Кавказским, в апреле — августе 1944 г. 2-м Белорусским, с августа 1944 г. по апрель 1945 г. 4-м Украинским, с апреля 1945 г. 1-м Украинским фронтами. Один из руководителей обороны Одессы и Севастополя, освобождения Таманского полуострова, Майкопа, Краснодара, Новороссийска. После войны до 1952 г. командовал войсками Туркестанского военного округа. С 1952 г. первый заместитель главного инспектора Советской армии. С апреля 1953 г. начальник Главного управления боевой и физической подготовки Министерства обороны СССР. С марта 1955 г. первый заместитель главнокомандующего Сухопутными войсками. С 1956 г. главный инспектор Министерства обороны СССР. Последний год жизни был главным научным консультантом при заместителе министра обороны СССР.

РОКОССОВСКИЙ Константин Константинович (09.12.1896 — 03.08.1968). Маршал Советского Союза (1944). Маршал Польши (1949). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945). Награжден орденом «Победа». С августа 1941 г. командующий 16-й армией. С июля 1942 г. командующий Брянским, с сентября 1942 г. Донским, с февраля 1943 г. Центральным, с октября 1943 г. Белорусским, с февраля 1944 г. 1-м Белорусским, с ноября 1944 г. по июнь 1945 г. 2-м Белорусским фронтом. 24.06.1945 г. командовал Парадом Победы в Москве. В 1945–1949 гг. главнокомандующий Северной группой войск. С октября 1949 г. по 1956 г. министр национальной обороны, заместитель Председателя Совета Министров Польши, член Политбюро Польской объединенной рабочей партии.

РЫБАЛКО Павел Семенович (23.10.1894 — 28.08.1948). Маршал бронетанковых войск (1945). Дважды Герой Советского Союза (1943, 1945). В Гражданскую войну комиссар полка, бригады в 1-й Конной армии С. М. Буденного. С 1926 г. командир эскадрона, командир и комиссар кавалерийского полка, бригады, помощник командира дивизии. В 1937–1940 гг. военный атташе в Польше, затем в Китае. С 1940 г. на военно-преподавательской работе. С июня 1942 г. командующий 5-й, с октября 1942 г. 3-й, с мая 1943 г. 3-й гвардейской танковыми армиями. Участвовал в танковом сражении на Курской дуге, освобождал Украину, Чехословакию. Брал Прагу, Берлин. С апреля 1946 г. первый заместитель командующего, с апреля 1947 г. командующий бронетанковыми и механизированными войсками Советской армии.

СОКОЛОВСКИЙ Василий Данилович (09.07.1897 — 10.05.1968). Маршал Советского Союза (1946). Герой Советского Союза (1945). В Красной армии с 1918 г. В Гражданскую войну командовал крупными войсковыми соединениями: кавалерийскими дивизиями, группами войск в Самаркандской и Ферганской областях. В 1922–1930 гг. начальник штаба дивизии, корпуса. В 1930–1935 гг. командир дивизии, начальник штаба Приволжского, Уральского, Московского военных округов. В феврале — июне 1941 г. заместитель начальника Генерального штаба РККА. С июля 1941 г. по январь 1942 г. и мая 1942 г. по февраль 1943 г. начальник штаба Западного фронта, в июле — сентябре 1941 г. и в феврале — мае 1942 г. начальник штаба Западного направления. С февраля 1943 г. по апрель 1944 г. командующий войсками Западного фронта, в апреле — мае 1945 г. начальник штаба 1-го Украинского фронта. Один из разработчиков плана контрнаступления под Москвой. Планировал Висло-Одерскую и Берлинскую операции. С 1945 г. заместитель главнокомандующего, в 1946–1949 гг. главнокомандующий Группой советских войск в Германии. С марта 1949 г. первый заместитель министра Вооруженных сил СССР. В июне 1952 г. — апреле 1960 г. начальник Генерального штаба — первый заместитель военного министра СССР. С июня 1960 г. в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Прах погребен в Кремлевской стене.

ТОЛБУХИН Федор Иванович (04.06.1894 — 17.10.1949). Маршал Советского Союза (1944). Герой Советского Союза (посмертно, 1965). Герой Болгарии (посмертно,1979). Награжден орденом «Победа». В начале Великой Отечественной войны был начальником штаба фронта. С июля 1942 г. командующий 57-й, с февраля 1943 г. 68-й армиями. С марта 1943 г. командующий Южным, с октября 1943 г. 4-м Украинским, с мая 1944 г. по июнь 1945 г. 3-м Украинским фронтами. Руководил крупными массами войск в Сталинградской битве, на Дону, в Донбассе. Участвовал в освобождении Югославии, Румынии, Венгрии. С сентября 1944 г. председатель Союзной контрольной комиссии в Болгарии. С июля 1945 г. по январь 1947 г. главнокомандующий Южной группой войск. С января 1947 г. командующий войсками Закавказского военного округа. Прах погребен в Кремлевской стене.

ЧУЙКОВ Василий Иванович (31.01.1900 — 18.03.1982). Маршал Советского Союза (1955). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945). В Красной армии с 1918 г. Участник Гражданской войны. С 1927 г. военный советник в Китае. В 1929–1932 гг. начальник отдела штаба Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии. С 1936 г. командир механизированной бригады, стрелкового корпуса, армейской группы. С 1939 г. командующий 4-й армией, принимал участие в походе в Западную Белоруссию и ее присоединении к БССР. В советско-финскую войну 1939–1940 гг. командующий 9-й армией. С декабря 1940 г. по март 1942 г. военный советник в Китае. С мая 1942 г. командующий 1-й резервной армией, затем оперативной группой. С сентября 1942 г. командующий 62-й армией. Прославился участием в защите Сталинграда. С апреля 1943 г. командующий 8-й гвардейской армией. Участвовал во многих операциях Великой Отечественной войны, в том числе в штурме Берлина. С 1945 г. помощник, заместитель, первый заместитель главнокомандующего, с 1949 г. главнокомандующий Группой советских войск в Германии.

9. 1941–1945: Не по Сеньке папаха

БУДЕННЫЙ Семен Михайлович (13.04.1883 — 26.10.1973). Маршал Советского Союза (1935). Трижды Герой Советского Союза (1958, 1963, 1968). Великая Отечественная война застала его на посту первого заместителя министра обороны СССР. В июле — сентябре 1941 г. был главнокомандующим войсками Юго-Западного направления. В сентябре — октябре 1941 г. командовал Резервным фронтом. В апреле — мае 1942 г. был главнокомандующим Северо-Кавказским направлением, в мае — августе 1942 г. командующим Северо-Кавказским фронтом. Успехов не добился. В 1943 г. назначен командующим кавалерией РККА. После окончания войны одновременно был заместителем министра сельского хозяйства СССР по коневодству. С 1954 г. в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Прах погребен у Кремлевской стены.

ВОРОШИЛОВ Климент Ефремович (23.01.1881 — 02.12.1969). Маршал Советского Союза (1935). Дважды Герой Советского Союза (1956, 1968). С 16.11.1925 г. нарком по военным и морским делам СССР, с 20.06.1934 г. по 07.05.1940 г. нарком обороны СССР. Снят после неудачных действий РККА во время советско-финской войны и назначен заместителем Председателя Совнаркома СССР, председателем Комитета обороны при СНК СССР. С началом Великой Отечественной войны член Государственного комитета обороны и Ставки Верховного главнокомандования. С 10.06.1941 г. главнокомандующий войсками Северо-Западного направления. 31.08.1941 г. отстранен от этой должности. В сентябре 1941 г., будучи командующим войсками Ленинградского фронта, потерпел поражение и был заменен Г. К. Жуковым. В сентябре — ноябре 1942 г. занимал декоративный пост главнокомандующего партизанским движением. В 1944 г. освобожден от обязанностей члена Государственного комитета обороны и Ставки и до конца войны выполнял отдельные поручения ГКО. Прах погребен в Кремлевской стене.

КЛИМОВСКИХ Владимир Ефимович (1895–1941). Генерал-майор (1940). На военной службе с 1912 г. Участник Первой мировой войны. В Красной армии с 1918 г. В Гражданскую войну начальник штаба дивизии и корпуса. В 1932 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе, в 1938 г. Академию Генштаба. С 1940 г. начальник штаба Западного военного округа. С началом Великой Отечественной войны начальник штаба Западного фронта. В июле 1941 г. арестован, вместе с командующим фронтом Д. Г. Павловым и группой генералов приговорен к смертной казни. Расстрелян. В 1957 г. реабилитирован.

КОЗЛОВ Дмитрий Тимофеевич (23.10.1896 — 06.12.1967). Участник Первой мировой войны, прапорщик. С 1918 г. в Красной армии. В Гражданскую войну командовал полком. С 1922 г. начальник штаба, командир стрелковой дивизии, начальник Киевской пехотной школы, командир и комиссар стрелковой дивизии. В советско-финскую войну командовал стрелковым корпусом. С 1940 г. начальник Главного управления ПВО РККА, генерал-лейтенант. С 1941 г. командующий войсками Закавказского военного округа. С августа 1941 г. командующий Закавказским, с декабря 1941 г. Кавказским, с января 1942 г. Крымским фронтом. Руководил Керченской десантной операцией. Возглавляемый им Крымский фронт, имевший значительное превосходство в живой силе и военной технике, потерпел сокрушительное поражение. 04.06.1942 г. снят с поста командующего фронтом и понижен в воинском звании до генерал-майора. С августа 1942 г. командующий 24-й армией. С октября 1942 г. помощник, заместитель командующего войсками Волховского фронта. В мае — августе 1942 г. уполномоченный Ставки на Ленинградском фронте. С августа 1943 г. заместитель командующего Забайкальским фронтом. В 1946–1954 гг. помощник, заместитель командующего войсками ряда военных округов.

КУЗНЕЦОВ Федор Исидорович (17.09.1898 — 22.03.1961). Участник Первой мировой войны, прапорщик. С 1918 г. в Красной армии. С 1926 г. начальник учебного отдела, начальник Московской военной пехотной школы. С 1930 г. начальник курса, в 1935–1938 гг. начальник факультета, кафедры Военной академии им. М. В. Фрунзе. С июля 1938 г. заместитель командующего войсками Белорусского военного округа. Участник советско-финской войны 1939–1940 гг. С 1940 г. начальник Военной академии Генштаба. С августа 1940 г. командующий войсками Северо-Кавказского, в 1940–1941 гг. Прибалтийского особого военного округа. С началом Великой Отечественной войны командующий Северо-Западным фронтом. В первый же день боевых действий войска были разгромлены противником. Был отстранен от командования. Позднее командовал армиями, Центральным фронтом, был начальником штаба 28-й армии, заместителем командующего Западным фронтом. С апреля 1942 г. вновь начальник Военной академии Генштаба. С августа 1943 г. заместитель командующего войсками Волховского, с февраля 1944 г. Карельского фронтов. С февраля 1945 г. по 1948 г. командующий войсками Уральского военного округа. С 1948 г. в отставке. Генерал-полковник (1941).

КУЛИК Григорий Иванович (09.11.1890 — 24.08.1950). Маршал Советского Союза (1940). Герой Советского Союза (1940). Участник Первой мировой, Гражданской и советско-финской (1939–1940) войн. С 1939 г. начальник Главного артиллерийского управления РККА, заместитель наркома обороны СССР. В 1939 г. координировал действия Белорусского и Украинского фронтов, осуществлявших операцию по присоединению к СССР Западной Белоруссии и Западной Украины. С августа 1941 г. командующий 54-й армией на Ленинградском фронте. После ряда неудач в сентябре 1941 г. снят с должности. С 09.11.1941 г. по личному распоряжению И. В. Сталина направлен в Керчь для организации обороны, однако приказ не выполнил. 16.02.1942 г. за сдачу Керчи и Ростова был отдан под суд. В марте 1942 г. понижен в звании до генерал-майора. В апреле 1943 г. произведен в генерал-лейтенанты. В апреле — сентябре 1943 г. командующий 4-й гвардейской армией. С января 1944 г. заместитель начальника Главного управления и формирования РККА. В 1945 г. за «моральную нечистоплотность и барахольство» вновь понижен до генерал-майора.

ЛАСКИН Иван Андреевич (1901–1988). Генерал-лейтенант (1943). В Красной армии с 1919 г., командир стрелкового подразделения. В 1934 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе. С 1935 г. начальник штаба, затем командир стрелкового полка, начальник штаба дивизии. С началом Великой Отечественной войны командир стрелковой дивизии. С 1942 г. заместитель начальника штаба Юго-Восточного фронта, начальник штаба 64-й армии, с мая 1943 г. штаба Северо-Кавказского фронта, затем Отдельной Приморской армии. В декабре 1943 г. смещен с занимаемой должности, арестован, был приговорен к длительному сроку тюремного заключения. В 1953 г., после смерти И. В. Сталина, освобожден из тюрьмы. С 1955 г. начальник штаба Южно-Уральского военного округа. В 1958–1965 гг. преподаватель Военной академии Генштаба. С 1965 г. в отставке по состоянию здоровья.

ЛЕВЧЕНКО Гордей Иванович (20.01.1897–1981). Адмирал (1944). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Подавлял восстание моряков на форте Красная Горка (1919) и в Кронштадте (1921). С апреля 1928 г. командир эсминцев «Артем» и «Войков», крейсера «Аврора». С апреля 1931 г. начальник отряда учебных кораблей. С 1932 г. командующий Каспийской военной флотилией, с 1933 г. командир бригады линкоров Балтийского флота, затем бригады эсминцев Черноморского флота. С августа 1937 г. начальник штаба, с января 1938 г. командующий Балтийским флотом. С апреля 1939 г. заместитель наркома Военно-морского флота СССР. В начале Великой Отечественной войны участвовал в качестве представителя Ставки Верховного главнокомандования в обороне Одессы, Николаева, Севастополя. В октябре — ноябре 1941 г. командующий войсками Крыма. В ноябре 1941 г. за сдачу Керчи арестован. Признал себя виновным в провале Керченской операции и в панике. Дал показания на Маршала Советского Союза Г. И. Кулика. 15.01.1942 г. осужден к десяти годам лишения свободы. 31.01.1942 г. помилован, понижен в звании до капитана I ранга. В 1942–1944 гг. начальник Ленинградской и Кронштадтской военно-морскими базами, Кронштадтского военно-морского оборонительного района. Обеспечивал транспортировку и снабжение войск во время прорыва блокады. С апреля 1946 г. был заместителем наркома ВМФ СССР. С мая 1946 г. командующим 4-м флотом, затем вновь заместитель министра ВМФ. В 1953–1956 гг. адмирал-инспектор ВМС, в 1956–1958 гг. заместитель главнокомандующего ВМФ по боевой подготовке. С 1958 г. в группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. С 1960 г. в отставке. Издал мемуары «Годы огневые» (1960).

МЕХЛИС Лев Захарович (01.01.1889 — 13.02.1953). Армейский комиссар 1-го ранга (1938). Генерал-полковник (1944). Участник Первой мировой войны. С 1919 г. в Красной армии, был комиссаром бригады, дивизии, Правобережной группы войск на Украине. В 1924–1930 гг. помощник И. В. Сталина. С 1930 г. редактор газеты «Правда», одновременно заведующий отделом печати и издательств ЦК ВКП(б). С декабря 1937 г. по сентябрь 1940 г. начальник Политического управления РККА. С 06.09.1940 г. по 27.10.1950 г. нарком (с 1946 г. министр) государственного контроля СССР. Одновременно с 06.09.1940 г. по 15.05.1944 г. заместитель Председателя Совнаркома СССР. С июня 1941 г. одновременно заместитель наркома обороны, начальник Главного политического управления РККА. С начала 1942 г. представитель Ставки на Крымском фронте для руководства Керченской десантной операцией. 04.06.1942 г. за не обеспечение выполнения директив Ставки снят с поста заместителя наркома обороны СССР и начальника Главного политического управления. Понижен в звании до корпусного комиссара. В последующем член военных советов 6-й армии, ряда фронтов. 27.10.1950 г. в отставке по состоянию здоровья. Прах погребен в Кремлевской стене.

ПАВЛОВ Дмитрий Григорьевич (23.10.1897 — 16.10.1941). Генерал армии (1941). Герой Советского Союза (1937). Родился в деревне Ванюх Костромской губернии. В 1928 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе, в 1931 г. академические курсы при Военно-технической академии. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Был командиром взвода, эскадрона, помощником командира полка. С 1928 г. командир кавалерийского, затем механизированного полков, командир и комиссар механизированной бригады. В 1936–1937 гг. военный инструктор в Испании. Участвовал также в боях с японцами на КВЖД и в советско-финской войне (1939–1940). С 1937 г. начальник Автобронетанкового управления РККА. С июня 1940 г. командующий войсками Белорусского, с июля того же года Западного особого военного округа. С первого дня войны командующий Западным фронтом, который был разгромлен противником. Из 44 дивизий полностью были разбиты 24. Остальные 20 дивизий потеряли до 30–90 процентов личного состава. Фронт потерял 300 тысяч человек, свыше 3 тысяч танков и около 2 тысяч самолетов. За первые 18 дней войны войска фронта были отброшены на восток на расстояние 600 километров. По приказу И. В. Сталина освобожден от должности и арестован вместе с начальником штаба фронта генерал-майором В. Е. Климовских, начальником связи генерал-майором А. Т. Григорьевым и командующим 4-й армией А. А. Коробковым, обвиненными в трусости, преднамеренном развале управления фронтом и сдаче противнику без боя. Был лишен воинского звания и наград. 22.07.1941 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

ПРОСКУРОВ Иосиф Иосифович (1907 — 28.10.1941). Генерал-лейтенант авиации (1940). Герой Советского Союза (1937). Окончил Харьковский институт механизации и электрификации сельского хозяйства и школу военных летчиков. С сентября 1936 г. по май 1938 г. командир бомбардировочной авиабригады в Испании. В 1937 г. был избран депутатом Верховного Совета СССР. С 1938 г. командующий 2-й армией особого назначения. С того же года член Главного военного совета РККА. С апреля 1939 г. заместитель наркома обороны СССР, начальник 5-го (разведывательного) управления РККА. Перед войной командующий ВВС 7-й армии. 27.06.1941 г. арестован за большие потери самолетного парка, сожженного на земле. Расстрелян. Реабилитирован в 1954 г.

ПТУХИН Евгений Саввич (07.03.1900 — 23.03.1942). Генерал-лейтенант авиации (1940). Герой Советского Союза (1940). В 1922 г. окончил школу авиамотористов, в 1929 г. военно-авиационные курсы усовершенствования начсостава, в 1939 г. курсы усовершенствования комсостава при Военной академии Генштаба. Участник гражданской войны в Испании (1936–1938), был послан туда в качестве военного советника. Воевал под именем «генерал Хосе». С 1938 г. командующий ВВС Ленинградского военного округа. В советско-финскую войну 1939–1940 гг. командовал ВВС Северо-Западного фронта. С января 1941 г. начальник Главного управления ПВО РККА. С первых дней Великой Отечественной войны командующий ВВС Юго-Западного фронта. Потерял почти все свои самолеты, которые были разбомблены немцами с воздуха. 27.06.1941 г. арестован. Содержался в Саратовской тюрьме. 13.02.1942 г. постановлением Особого совещания приговорен к смертной казни. Расстрелян. Реабилитирован в 1954 г.

РЫЧАГОВ Павел Васильевич (02.01.1911 — 28.10.1941). Генерал-лейтенант авиации (1940). Герой Советского Союза (1936). С 1928 г. в Красной армии. В 1931 г. окончил военную школу летчиков. Участник гражданской войны в Испании. В 1937–1938 гг. принимал участие в боях с японскими войсками. С 1938 г. командующий ВВС Приморской группы Дальневосточного фронта. Участник советско-финской войны 1939–1940 гг., командовал авиацией 9-й армии. За пять лет прошел путь от старшего лейтенанта до генерал-лейтенанта. С 1940 г. заместитель, первый заместитель, с августа 1940 г. начальник Главного управления ВВС РККА. С февраля 1941 г. заместитель наркома обороны СССР. Перед началом Великой Отечественной войны освобожден от должности, направлен на учебу в Военную академию Генерального штаба. 24.06.1941 г. арестован. Расстрелян. Реабилитирован в 1954 г.

ЧЕРЕВИЧЕНКО Яков Тимофеевич (30.09.1984 — 04.07.1976). Генерал-полковник (1941). Участник Первой мировой и Гражданской войн. С 1927 г. командир и комиссар кавалерийского полка, с 1935 г. дивизии, корпуса, кавалерийской группы. С июля 1940 г. командующий войсками Одесского военного округа. В июне — сентябре 1941 г. командующий 9-й армией, с октября 1941 г. Южным, с декабря 1941 г. по апрель 1942 г. Брянским фронтами. В 1942–1944 гг. заместитель командующего ряда фронтов. С января 1944 г. по апрель 1945 г. в распоряжении Ставки. С апреля 1945 г. командир 7-го стрелкового корпуса, затем помощник командующего войсками Таврического военного округа. В 1950 г. освобожден от должности и уволен в отставку.

ШАПОШНИКОВ Борис Михайлович (20.09.1882 — 26.03.1945). Маршал Советского Союза (1940). После неудачной войны с Финляндией в августе 1940 г. снят с поста начальника Генерального штаба РККА. Получил назначение на должность заместителя наркома обороны СССР по сооружению укрепленных районов. С задачей не справился. С 30.07.1941 г. вновь был назначен начальником Генштаба. Под его руководством разрабатывались планы отступления Красной Армии в 1941 г., а также Смоленского сражения и контрнаступления под Москвой. В мае 1942 г. был заменен А. М. Василевским. С июля 1943 г. начальник Военной академии Генштаба. Прах погребен в Кремлевской стене.

10. 1941–1945: Погибли на поле боя

В годы Великой Отечественной войны погибло свыше 150 советских генералов.

АПАНАСЕНКО Иосиф Родионович (03.04.1893 — 05.008.1943). Генерал армии (1941). Участник Первой мировой и Гражданской войн. С 1938 г. командующий войсками Среднеазиатского военного округа. С января 1941 г. командующий Дальневосточным фронтом. В июне 1943 г. переведен в Действующую армию заместителем командующего войсками Воронежского фронта. Умер от ранения, полученного в боях под Белгородом.

ВАТУТИН Николай Федорович (03.12.1901 — 15.04.1944). Родился в селе Чепухино Курской губернии в крестьянской семье. В Красной армии с 1920 г. Окончил пехотную школу в 1922 г., Киевскую высшую объединенную военную школу (1926), Военную академию им. М. В. Фрунзе (1929), Академию Генштаба (1937). Служил на командных и штабных должностях. С 1940 г. начальник Оперативного управления — заместитель начальника Генштаба. С началом Великой Отечественной войны начальник штаба Северо-Западного фронта — заместитель начальника Генштаба. С 1942 г. командующий войсками Воронежского, Юго-Западного и 1-го Украинского фронтов. Руководил операциями по освобождению Белгорода, Харькова, Киева, форсированию Днепра и др. Умер от ран, полученных во время обстрела украинскими националистами. Погребен в Киеве.

ДОВАТОР Лев Михайлович (1903–1941). Генерал-майор (1941). Герой Советского Союза (посмертно, 1941). В Красной армии с 1924 г. В 1939 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе. С того же года начальник штаба кавалерийского полка, бригады, дивизии. В начале Великой Отечественной войны командир кавалерийской группы, затем кавалерийского корпуса. Совершал смелые рейды по тылам вражеских войск. Погиб в бою.

ДРОЗД Валентин Петрович (1906–1943). Вице-адмирал (1941). В Красной армии с 1925 г. В 1928 г. окончил Военно-морское училище им. М. В. Фрунзе. С 1933 г. командир эсминца, старший помощник командира линкора. Участник гражданской войны в Испании 1936–1939 гг. Был инструктором-советником республиканского флота. С 1937 г. командир бригады эсминцев Балтийского флота. С 1938 г. командующий Балтийским флотом. С 1940 г. начальник военно-морского училища. В Великую Отечественную войну командовал эскадрой кораблей Балтийского флота. Участвовал в обороне Ленинграда. Руководил действиями кораблей при обороне Моонзунда. Погиб при артиллерийском обстреле в районе Кронштадта.

ЕФРЕМОВ Михаил Григорьевич (22.02.1897 — 19.04.1942). Генерал-лейтенант (1940). Участник Первой мировой войны (прапорщик), Гражданской войны (последняя должность командир отряда бронепоездов). Награжден орденом Красного Знамени (1920), двумя орденами Красного Знамени Азербайджанской АССР (1920). После Гражданской войны командовал дивизией, корпусом, был военным советником в Китае. В 1937–1940 гг. командовал войсками Приволжского, Забайкальского, Орловского, Закавказского военных округов. С 1941 г. первый заместитель инспектора пехоты РККА. В начале Великой Отечественной войны командовал 21-й армией. С августа 1941 г. командующий Центральным фронтом. С октября 1941 г. командующий 10-й армией, заместитель командующего Брянским фронтом, командующий 33-й армией. В апреле 1942 г. под Вязьмой попал в окружение. При попытке прорваться получил тяжелое ранение. Застрелился.

ЗЫГИН Алексей Иванович (1896–1943). Генерал-лейтенант (1943). В Красной армии с 1918 г. В 1928 г. окончил курсы «Выстрел». В Гражданскую войну командир отряда, стрелкового полка, помощник инспектора пехоты 10-й армии, начальник штаба, затем командир бригады, помощник начальника штаба 1-го Конного корпуса, начальник отдела штаба 2-й Конной армии. После окончания Гражданской войны окружной военком, командир стрелкового полка, комендант укрепленного района. В Великую Отечественную войну командир стрелковой дивизии, с 1942 г. командующий 58-й, 39-й, 5-й гвардейской армий. Погиб в битве за Днепр.

КАЧАЛОВ Владимир Яковлевич (1890–1941). Генерал-лейтенант (1940). В Первую мировую войну командир роты. В Красной армии с 1918 г. В Гражданскую войну начальник штаба кавалерийской бригады, конных корпусов, начальник кавалерийской дивизии, начальник полевого штаба 2-й Конной армии. После окончания Гражданской войны командир отдельной кавалерийской бригады, дивизии, корпуса. В 1935 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе. В 1937–1940 гг. командующий войсками Северо-Кавказского, затем Архангельского военных округов. С началом Великой Отечественной войны командующий 28-й армией. Погиб в бою.

КИРПОНОС Михаил Петрович (09.01.1882 — 20.09.1941). В Первую мировую войну военный фельдшер. В Гражданскую войну командовал полком. В 1934–1939 гг. начальник и комиссар Казанского военного училища. В советско-финскую войну (1939–1940) командовал стрелковой дивизией. С апреля 1940 г. командир стрелкового корпуса. С июня 1940 г. командующий войсками Ленинградского, с февраля 1941 г. Киевского особого военных округов. С началом Великой Отечественной войны командующий Юго-Западным фронтом. Попал в окружение под Полтавой во главе почти полумиллионного войска. Во время прорыва был смертельно ранен. Генерал-полковник (1941). Герой Советского Союза (1940). Посмертно награжден орденом Отечественной войны I степени.

КОСТЕНКО Федор Яковлевич (1896–1942). Генерал-лейтенант (1940). В Красной армии с 1918 г. Участник Гражданской войны. После ее окончания командовал эскадроном, кавалерийским полком, дивизией, корпусом, армейской кавалерийской группой в Киевском военном округе. В 1941 г. окончил курсы усовершенствования высшего начсостава при Академии Генштаба. В Великую Отечественную войну командовал 26-й армией. С октября 1941 г. заместитель командующего Юго-Западным фронтом, командующий оперативной группой войск, с декабря 1941 г. командующий, с апреля 1942 г. заместитель командующего Юго-Западным фронтом. Погиб в бою под Харьковом при прорыве кольца окружения.

КРАВЧЕНКО Григорий Пантелеевич (1912–1943). Генерал-лейтенант авиации (1940). Дважды Герой Советского Союза (февраль и август 1939 г.). В 1932 г. окончил военную школу пилотов. С того же года летчик-инструктор, командир звена, отряда, эскадрильи, истребительного авиаполка. В 1938–1940 гг. воевал японцев в Китае. С началом Великой Отечественной войны командир авиадивизии, затем командующий ВВС зенитной артиллерии, ударной авиагруппы Ставки Верховного главнокомандования. Погиб в воздушном бою.

ЛЕСЕЛИДЗЕ Константин Николаевич (1903–1944). Генерал-полковник (1943). Герой Советского Союза (посмертно, 1971). С 1921 г. в Красной армии. В 1925 г. окончил артиллерийскую школу, в 1929 г. артиллерийские курсы усовершенствования командного состава. С 1922 г. командир взвода, батареи, дивизиона, артиллерийского полка. С 1938 г. начальник артиллерии стрелковой дивизии, с 1941 г. корпуса. С началом Великой Отечественной войны начальник артиллерии стрелкового корпуса, затем 50-й армии. С июня 1942 г. командир горнострелкового корпуса. С августа 1942 г. командующий 46-й армией, с 1943 г. 47-й и 18-й армиями. Умер от ран, полученных в бою.

ЛИЗЮКОВ Александр Ильич (1900–1942). Генерал-майор (1942). Герой Советского Союза (1941). В Красной армии с 1919 г. В Гражданскую войну начальник артиллерии, заместитель командира бронепоезда. В 1927 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе. Был начальником учебной части артиллерийских курсов усовершенствования командного состава, командиром танкового батальона. С 1934 г. командир танковых полка и бригады. С 1940 г. в Военной академии механизации и моторизации РККА. С началом Великой Отечественной войны заместитель командира танковой дивизии, командир мотострелковой дивизии. С 1942 г. командир танкового корпуса. В июне — июле 1942 г. командующий 5-й танковой армией. Погиб в бою.

ЛЬВОВ Владимир Николаевич (1897–1942). Генерал-лейтенант (1940). Участник Первой мировой войны. В Красной армии с 1918 г. В Гражданскую войну командир стрелкового батальона, затем полка и бригады. После окончания войны помощник командира, командир стрелковой дивизии, начальник и военком военно-авиационной школы ВВС РККА, командир и военком стрелковой дивизии, начальник штаба Закавказского военного округа, преподаватель Военной академии им. М. В. Фрунзе, заместитель командующего войсками ряда военных округов. С началом Великой Отечественной войны заместитель командующего Закавказским фронтом. С декабря 1941 г. командующий 51-й Отдельной армией. Погиб в бою под Керчью.

ОСТРЯКОВ Николай Алексеевич (1911–1942). Генерал-майор авиации (1940). Герой Советского Союза (посмертно, 1942). Окончил Московскую школу военных летчиков (1932), курсы усовершенствования командного состава при Военно-морской академии (1941). С 1934 г. старший летчик, инструктор парашютно-десантной службы школы войск НКВД. Участник гражданской войны в Испании (1936–1939). С 1937 г. командир авиабригады. С 1939 г. заместитель командующего ВВС Тихоокеанского флота. С октября 1941 г. командующий ВВС Черноморского флота. Погиб в бою.

ПАНФИЛОВ Иван Васильевич (1893–1941). Генерал-майор (1940). Герой Советского Союза (посмертно, 1942). Участник Первой мировой и Гражданской войн. С 1919 г. командир стрелкового взвода, роты, батальона, полка, начальник отдела штаба военного округа, военный комиссар Киргизской ССР. В Великую Отечественную войну командир 316-й стрелковой (с ноября 1941 г. 8-й гвардейской) дивизии. Погиб в бою под Москвой.

ПЕТРОВ Михаил Петрович (1898–1941). Генерал-майор (1941). Герой Советского Союза (1937). В Красной армии с 1918 г. В Гражданскую войну командир роты. С 1932 г. командир танкового батальона. С октября 1936 г. по июнь 1937 г. участвовал в гражданской войне в Испании. С 1937 г. командир механизированного корпуса. С августа 1941 г. командующий 50-й армией. Погиб в бою.

ПОЛБИН Иван Семенович (1905–1945). Генерал-майор авиации (1943). Дважды Герой Советского Союза (1942, 1945). На военной службе с 1927 г. Окончил военную школу летчиков (1931). В Великую Отечественную войну командовал авиационным полком, с 1942 г. авиадивизией, с 1943 г. авиакорпусом. Погиб в воздушном бою.

ПШЕННИКОВ Петр Степанович (1895–1941). Генерал-лейтенант (1940). В Красной армии с 1918 г. В Гражданскую войну командир отряда, роты, батальона, стрелкового полка и бригады. В 1925 г. окончил курсы высшего комсостава РККА. Занимал должности помощника командира стрелкового корпуса, командира стрелковой дивизии, помощника начальника управления ПВО военного округа. С 1940 г. командир стрелкового округа. С 1941 г. командующий 23-й армией. В августе — сентябре 1941 г. командующий 8-й армией, затем возглавлял Невскую оперативную группу. С декабря 1941 г. командующий 3-й армией. Погиб в бою.

РАКУТИН Константин Иванович (1902–1941). Генерал-майор (1940). Герой Советского Союза (посмертно, 1990). В Красной армии с 1919 г. В Гражданскую войну командир роты. Образование получил в Высшей пограничной школе (1931) и в Военной академии им. М. В. Фрунзе (1937). С 1937 г. начальник штаба Ленинградского пограничного округа. В советско-финляндскую войну 1939–1940 гг. помощник командующего армией. С 1940 г. начальник пограничных войск Прибалтийского особого военного округа. С июля 1941 г. командующий 31-й, затем 24-й армиями. Погиб в бою.

СМИРНОВ Андрей Кириллович (15.08.1895 — 08.10.1941). Генерал-лейтенант (1940). В 1916 г. окончил Владимирское военное училище, в 1922 г. Высшие академические курсы, в 1927 г. Военную академию им. М. В. Фрунзе. В Первую мировую войну поручик, командир роты. С 1918 г. в Красной армии. В Гражданскую войну командир батальона, полка, бригады. С 1922 г. командир стрелкового полка, помощник командира дивизии. С 1927 г. начальник отдела Штаба РККА. С 1929 г. командир стрелковой дивизии, командир и комиссар стрелкового корпуса, заместитель командующего Приморской группой Отдельной Дальневосточной Краснознаменной армии. Затем начальник Управления военно-учебных заведений РККА, генерал-инспектор пехоты. С 1940 г. командующий войсками Харьковского военного округа. С июня 1941 г. командующий 18-й армией. В октябре 1941 г. потерпел крупное поражение, армия была разгромлена. Погиб в бою.

СТЕЛЬМАХ Григорий Давидович (1900–1942). Генерал-майор (1941). В Красной армии с 1919 г. Участник Гражданской войны. С 1929 г. в Штабе РККА, затем заместитель начальника штаба управления боевой подготовки Сухопутных войск. С 1932 г. заместитель начальника штаба Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии. В 1936–1940 гг. командир дивизии. С 1940 г. на преподавательской работе. С декабря 1941 г. по апрель 1942 г. и в июне — октябре 1942 г. начальник штаба Волховского фронта. В апреле — мае 1942 г. помощник командующего Ленинградским фронтом. В октябре — декабре 1942 г. начальник штаба Юго-Западного фронта. Погиб в бою.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ Иван Данилович (16.06.1906 — 18.02.1945). Генерал армии (1944). Дважды Герой Советского Союза (1943, 1944). В 1928 г. окончил Киевскую артиллерийскую школу, в 1936 г. Военную академию механизации и моторизации РККА. В Красной армии с 1924 г. Был командиром танкового взвода, батальона, полка. С марта 1941 г. командир 28-й танковой дивизией в Прибалтийском военном округе. С июня по июль 1942 г. командир 18-м танковым корпусом, с июля 1942 г. по апрель 1944 г. командующий 60-й армией. С апреля 1944 г. командующий 3-м Белорусским фронтом. Был самым молодым генералом армии в СССР. Получил смертельное ранение в Восточной Пруссии. В 90-х гг. в Вильнюсе был демонтирован памятник, установленный И. Д. Черняховскому в советское время.

11. 1941–1945: Попали в плен

В годы войны в плен попало более 50 советских генералов.

ЕРШАКОВ Филипп Афанасьевич (1893–1942). Генерал-лейтенант (1940). На военной службе с 1915 г. Участник Первой мировой войны. В Красной армии с 1918 г. В Гражданскую войну командир взвода, роты, батальона, помощник командира стрелкового полка. В 1934 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе. С 1934 г. командир стрелковой дивизии, с 1937 г. стрелкового корпуса. С 1938 г. командующий войсками Уральского военного округа. В Великую Отечественную войну командовал 22-й, затем 20-й армиями. В октябре 1941 г. попал в плен. Погиб в немецком лагере.

КАРБЫШЕВ Дмитрий Михайлович (1880 — 18.02.1945). Генерал-лейтенант инженерных войск (1940). Профессор (1938). Доктор военных наук (1941). Герой Советского Союза (посмертно, 1946). На военной службе с 1898 г. Участник русско-японской и Первой мировой войн. В Красной армии с 1918 г. В Гражданскую войну инженер коллегии по инженерной обороне государства, начальник инженеров 5-й армии, помощник начальника инженеров Южного фронта. В 1923–1926 гг. председатель Инженерного комитета Главного военного инженерного управления РККА. С 1926 г. начальник кафедры Военной академии им. М. В. Фрунзе, помощник начальника кафедры Академии Генштаба. Автор свыше 100 научных трудов по военно-инженерному искусству и военной истории. 08.08.1941 г. был тяжело ранен, контужен на территории Белоруссии и попал в плен. Содержался в концлагерях Майданек, Освенцим и др. Отказался перейти на службу к немцам. Был замучен ими в лагере Маутхаузен.

ЛУКИН Михаил Федорович (1892–1970). Генерал-лейтенант (1940). Герой Российской Федерации (посмертно, 1993). В Первую мировую войну командир роты. В Красной армии с 1918 г. В Гражданскую войну командир батальона, стрелкового полка, бригады, начальник штаба кавалерийской дивизии. Затем был начальником штаба, помощником командира стрелковой дивизии, начальником отдела штаба Уральского военного округа, отдела Управления РККА. С 1928 г. командир стрелковой дивизии… В 1935–1937 гг. комендант Москвы. Затем заместитель начальника штаба, начальник штаба, заместитель командующего войсками Сибирского военного округа, командующим 16-й армией. В Великую Отечественную войну командующий 16-й, 20-й 19-й армиями. В октябре 1941 г. возглавил командование окруженной группировкой войск 19-й, 20-й, 24-й и 32-й армиями в районе Вязьмы. Тяжело раненным попал в плен. Содержался в концлагерях. Вел себя мужественно и достойно. Освобожден в 1945 г. С 1946 г. находился в отставке по состоянию здоровья.

ПОНЕДЕЛИН Павел Григорьевич (1893–1950). Генерал-майор (1940). На военной службе с 1914 г. В Первую мировую войну командир роты. В Красной армии с 1918 г. В Гражданскую войну командир стрелкового полка, бригады. В 1926 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе. С 1927 г. преподаватель в этой академии. С 1933 г. командир дивизии, начальник военного пехотного училища, начальник штаба пехотного корпуса. С 1939 г. начальник штаба 8-й армии. В советско-финляндскую войну 1939–1940 гг. командир стрелковой дивизии. С началом Великой Отечественной войны командующий 12-й армией. В августе 1941 г. под Уманью (Украина) попал в плен. В приказе № 27 °Cтавки от 16.08.1941 г. фигурировал как сдавшийся в плен и тем самым изменивший Родине. Как выяснилось впоследствии в плен был захвачен в рукопашной схватке. До 1945 г. содержался в немецких концлагерях. Когда в лагерь Вюльдхайде прибыл генерал А. А. Власов для вербовки в РОА, П. Г. Понеделин плюнул ему в лицо. После окончания войны был арестован, в течение нескольких лет без суда и следствия содержался в тюрьме. В 1950 г. расстрелян. После смерти И. В. Сталина было признано, что П. Г. Понеделин держался в плену мужественно и с достоинством. Реабилитирован в 1956 г.

РЫКОВ Евгений Павлович (1907–1941). Дивизионный комиссар (1941). В Красной армии с 1928 г. Окончил Военно-политическую академию (1938). В 1938–1939 гг. начальник политотдела кавалерийского корпуса, затем кавалерийской группы. В советско-финляндскую войну 1939–1940 гг. член военного совета 9-й армии. С июня 1940 г. член Военного совета Среднеазиатского военного округа. С июля 1941 г. член Военного совета Юго-Западного фронта. Будучи тяжело раненным, попал в плен при прорыве из окружения. После пыток убит.

ТХОР Григорий Илларионович (1903–1943). Генерал-майор авиации (1940). Герой Советского Союза (посмертно, 1991). В Красной армии с 1923 г. С июня 1941 г. заместитель командира 62-й бомбардировочной авиадивизии на Юго-Западном фронте. Участвовал в обороне Киева. В конце сентября 1941 г. возглавил попавшие в окружение части на территории Полтавской области и принял меры для вывода их из вражеского кольца. 24.09.1941 г. был ранен в бою и в бессознательном состоянии захвачен в плен. В концлагерях вел себя мужественно. Организатор массового побега из лагеря Хаммельбург. Был схвачен и переведен в Нюрнбергскую тюрьму генстапо, затем в концлагерь Флоссенбург. В январе 1943 г. после жестоких пыток расстрелян

12.1941–1945: Струсили, предали

БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ Иван Алексеевич (1893 — 02.08.1946). Генерал-майор береговой службы. С 1918 г. в Красной армии. С 1921 г. в ВКП(б). В 1931 г. окончил Академию им. М. В. Фрунзе, в 1937 г. Академию Генерального штаба. Перед Великой Отечественной войной был начальником Военно-морского училища ПВО в Либаве. 27.06.1941 г. повел курсантов в направлении Риги для соединения с частями Красной армии. 07.07.1941 г. был задержан местными айзсаргами и передан немецкому командованию. С августа 1941 г. в лагере для военнопленных в Хаммельсбурге. Был членом президиума «Комитета борьбы с большевизмом», выявлявшего среди военнопленных политработников, сотрудников НКВД, евреев. С апреля 1942 г. начальник «молодежной школы», готовившей кадры для разведывательных и диверсионных школ. С декабря 1942 г. в Берлине, редактор газеты «Заря» для советских военнопленных. 04.02.1943 г. принял присягу на верность Гитлеру. С марта 1943 г. начальник курсов пропагандистов РОА. С декабря 1943 г. генерал-майор РОА, главный инспектор пропагандистов РОА. Награжден бронзовой медалью «За храбрость» II класса. С ноября 1944 г. руководитель идеологической группы управления пропаганды «Комитета освобождения народов России». 06.05.1945 г. посажен американцами под домашний арест. 03.06.1945 г. арестован СМЕРШем и доставлен в Москву. 01.08.1946 г. приговорен к смертной казни через повешение.

БОГДАНОВ Михаил Васильевич (1897 — 19.04.1950). В Красной армии с 1919 г. Комбриг, начальник артиллерии 8-го стрелкового корпуса. 10.08.1941 г. задержан немцами в окружении. Содержался в ряде лагерей для военнопленных. С декабря 1941 г. в белорусском городе Борисове, начальник учебной части Высшей русско-немецкой школы специалистов для тыловых служб немецкой армии. С лета 1943 г. в Берлине. С осени 1943 г. заместитель начальника управления организации ТОДТ, действовавшей при группе армий «Центр». С ноября 1943 г. в офицерском резерве школы пропагандистов РОА А. А. Власова. С декабря 1944 г. начальник артиллерийского отдела штаба «Комитета за освобождение народов России». С декабря 1944 г. генерал-майор РОА с правом ношения немецких знаков различия. 18.05.1945 г. арестован СМЕРШем. 19.04.1950 г. приговорен к расстрелу.

БОЯРСКИЙ (Боерский) Владимир Ильич (? — 07.05.1945). Называл себя адъютантом М. Н. Тухачевского в Гражданскую войну. С марта 1941 г. по январь 1942 г. начальник штаба 31-го стрелкового корпуса. С января по июнь 1942 г. командир 41-й стрелковой дивизии. В сражении под Харьковом сдался в плен. Командир Русской народной национальной армии, дислоцировавшейся в районе Смоленска, и занимавшейся подавлением партизанского движения. Отказался от выполнения приказа командующего Центральной группы войск фельдмаршала фон Клюге выступить в район Великих Лук для участия в деблокирования окруженной там группировки, ссылаясь на неподготовленность личного состава для боев с регулярными частями Красной армии. Арестован вместе с «комиссаром» С. К. Жиленковым. Оба были приговорены к расстрелу, по затем взяты на поруки полковником Генерального штаба Ронне. Один из сподвижников А. А. Власова, произведшего его в генерал-майоры (25.09.1944). 07.05.1945 г. повешен чешскими партизанами.

БУНЯЧЕНКО Сергей Кузьмич (1902 — 02.08.1946). Родился в селе Коровяково Курской области. В Красной армии с 1918 г. В ВКП(б) с 1919 г. Окончил Академию им. М. В. Фрунзе. С 1938 г. командир дивизии. В сентябре 1942 г. был приговорен к расстрелу трибуналом Северной группы войск Закавказского фронта за преждевременное разрушение железнодорожного полотна, что создало угрозу окружения всей армейской группы. Расстрел был заменен 10 годами заключения с правом отбывать наказание в действующей армии. 17.12.1942 г. перешел на сторону немцев. Преподавал тактику в Кировоградской школе РОА. С 1945 г. генерал-майор РОА, командир ее 1-й дивизии. С 06.04.1945 г. вел бои с Красной армией на Одере. Во время наступления советских войск на Берлин увел свою дивизию в Чехословакию. Сдался американцам близ Праги. Был депортирован. Повешен вместе с генералом А. А. Власовым.

ВЛАСОВ Андрей Андреевич (01.09.1901 — 02.08.1946). Родился в селе Ломакине Гагинского района Горьковской области в семье крестьянина-кустаря. Окончил сельскую школу и духовное училище. Два года учился в духовной семинарии. В 1917–1919 гг. учился в Нижегородской единой трудовой школе 2-й ступени. С 1919 г. студент агрономического факультета Нижегородского государственного университета. С 05.05.1920 г. в Красной армии. В октябре того же года окончил Нижегородские пехотные курсы командного состава РККА. В 1920–1922 гг. командир взвода, роты. Затем начальник полковой школы, слушатель Высших стрелково-тактических курсов усовершенствования командного состава РККА «Выстрел», командир стрелкового батальона. В 1930–1936 гг. в Ленинградском военном округе: преподаватель тактики в объединенной школе им. Ленина, помощник начальника учебного отдела, помощник начальника первого сектора второго отдела штаба округа, помощник начальника отдела боевой подготовки штаба округа, начальник учебного отдела курсов военных переводчиков разведывательного отдела округа. Год проучился на вечернем отделении академии РККА. С июля 1936 г. командир полка, затем на аналогичной должности в Киевском военном округе. Был начальником 2-го отдела штаба Киевского особого военного округа, затем командиром дивизии. Выдвинулся в 1937 г. во время чисток в армии. В 1937–1938 гг. член военного трибунала Ленинградского, затем Киевского военного округов. На процессах с его участием не было вынесено ни одного оправдательного приговора. В 1938–1939 гг. военный советник Чан Кайши в Китае. Находился там под фамилией Волков. С конца 1939 г. командир 99-й стрелковой дивизии 6-й армии, дислоцированной в г. Перемышле. Генерал-майор (04.06.1940). С 17.01.1941 г. командир 4-го механизированного корпуса Киевского особого военного округа. Награжден орденом Ленина (06.02.1941). Положительно характеризовался командующим округом генералом армии Г. К. Жуковым. В начале Великой Отечественной войны корпус А. А. Власова был уничтожен. С 17.07.1941 г. командующий 37-й армией, участвовавшей в обороне Киева. 10.08.1941 г. предпринял контрудар и успешно держал оборону до 15.09.1941 г., пока не оказался в котле. Удалось выйти из окружения с маленькой группой. С 20.11.1941 г. командующий 20-й армией, освободившей Солнечногорск, Волоколамск и другие города. 31.12.1941 г. его фотография в числе девяти отличившихся генералов в битве под Москвой была опубликована в газете «Известия». 06.01.1942 г. получил звание генерал-лейтенанта. 11.02.1942 г. удостоен аудиенции у И. В. Сталина, продолжавшейся более часа. 22.02.1942 г. награжден вторым орденом Ленина. С 10.03.1942 г. заместитель командующего войсками Волховского фронта. С 15.04.1942 г. одновременно командующий 2-й Ударной армией этого фронта, попавшей в окружение. 12.07.1942 г. сдался в плен немцам в крестьянской избе в деревне Туховечи. 03.08.1942 г. обратился с письмом к немецким властям с призывом опереться на русских в борьбе со Сталиным и создать Русскую национальную армию. 03.03.1943 г. опубликовал в газете «Заря» открытое письмо «Почему я стал на путь борьбы с большевизмом». 23.04.1943 г. награжден знаком отличия «За отвагу» для граждан восточных народов 2-го класса в бронзе. С 25.01.1945 г. главнокомандующий вооруженными силами Комитета освобождения народов России. 12.05.1945 г. захвачен Советской армией. 31.07.1946 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к смертной казни через повешение.

ЖИЛЕНКОВ Георгий Николаевич (1910 — 02.08.1946). Родился в Воронеже. Рос беспризорником. С 1929 г. член ВКП(б). Перед войной был секретарем Ростокинского райкома партии Москвы, членом МГК ВКП(б). Награжден орденом Трудового Красного Знамени. С началом войны в Красной армии: бригадный комиссар, член военного совета 32-й армии. 07.10.1941 г. под Вязьмой попал в окружение. 14.10.1941 г. сдался в плен. С ноября 1941 г. под фамилией Максимов служил шофером в 252-й германской дивизии. Устраивал диверсии в немецком тылу. Был выдан немцам. Выразил готовность бороться против советской власти. В мае 1942 г. составил план создания русского правительства на оккупированной территории. С июня 1942 г. в отделе военной пропаганды вооруженных сил германской армии, редактировал листовки и брошюры антисоветского содержания. С августа 1942 г. начальник организационно-пропагандистского отдела бригады Русской народной национальной армии под командованием В. И. Боярского. Едва не был вместе с ним расстрелян за отказ выступить в район Великих Лук для деблокирования окруженной там немецкой группировки. В апреле 1943 г. был послан в Псков для формирования гвардейской ударной бригады РОА. Генерал-лейтенант РОА. 18.05.1945 г. интернирован американцами в Италии. Вступил в контакт с разведкой США. 01.05.1946 г. был передан советскому командованию. Повешен вместе с А. А. Власовым.

ЗАКУТНЫЙ Дмитрий Ефимович (1897 — 02.08.1946). Генерал-майор. Родился в поселке Зимовники Ростовской области. С 1918 г. в Красной армии. С июля 1941 г. командир 21-го стрелкового корпуса. В том же месяце, выходя из окружения на территории Гомельской области, сдался в плен. С конца ноября 1941 г. содержался в Хаммельсбурге, в лагере для военнопленных генералов и офицеров Красной армии. С февраля 1943 г. в отделе восточной пропаганды германского министерства пропаганды. Редактировал пропагандистскую литературу. С августа 1944 г. вместе с А. А. Власовым участвовал в создании «Комитета освобождения народов России», затем возглавлял в нем главное управление по гражданским делам. В мае 1945 г. был задержан немецкой полицией, созданной американцами. 13.06.1945 г. передан американской стороной советскому командованию. 01.08.1946 г. приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к смертной казни через повешение. Казнен в один день с А. А. Власовым.

ЗВЕРЕВ Григорий Александрович (1900 — 02.08.1996). Генерал-майор. С 1919 г. в Красной армии. С 1926 г. член ВКП(б). Командир 350-й стрелковой дивизии. Сдался в плен. В 1943 г. добровольно вступил в РОА. Занимался вербовкой попавших в плен советских командиров и солдат в Ганновере и в Норвегии. Сформировал и возглавил 2-ю дивизию РОА. Передан союзниками советскому командованию. Казнен в один день с А. А. Власовым.

МАЛЫШКИН Василий Федорович (1896 — 02.08.1946). Генерал-майор. В Красной армии с 1918 г. В 1937 г. стал начальником штаба Сибирского военного округа. В 1938 г. арестован, 14 месяцев провел под следствием. Реабилитирован, назначен начальником штаба 19-й армии. В начале октября 1941 г. попал в окружение. 24.10.1941 г. в районе Гжатска сдался в плен. С января 1942 г. в лагере в Фюрстенберге, сотрудничал с абвером. С апреля 1942 г. помощник зондерфюрера. С декабря 1942 г. в Берлине, в отделе пропаганды вооруженных сил Германии. Там познакомился с А. А. Власовым. В мае 1943 г. на конференции «Русского комитета» выступил с докладом «Задачи русского освободительного движения», где говорил о свержении всех институтов советской власти в СССР. Возглавлял главное организационное управление в Комитете по освобождению народов России. С апреля 1945 г. в американском лагере для военнопленных. В октябре 1945 г. переведен в лагерь американской разведки в г. Оберруссель. Написал несколько справок о системе подготовки командных кадров в СССР, об Академии Генерального штаба. 26.03.1946 г. передан американским командованием советским властям. Повешен вместе с А. А. Власовым.

ТРУХИН Федор Иванович (1896 — 02.08.1946). Генерал-майор. Отец и брат были расстреляны в 1919 г. за антисоветскую деятельность. С 1918 г. в Красной армии. В 1925 г. окончил Академию им. М. В. Фрунзе, затем Академию Генерального штаба. С 1928 г. начальник штаба Саратовского пехотного корпуса. Преподавал в Военной академии им. М. В. Фрунзе. Был начальником штаба Балтийского военного округа. Великую Отечественную войну встретил в должности начальника штаба Северо-Западного фронта. 27.06.1941 г. сдался в плен. В лагере для военнопленных вступил в Народно-трудовой союз «Новое поколение». Разработал положение о формировании Русской национальной армии из числа советских военнопленных. В марте 1943 г. присоединился к генералу А. А. Власову. С октября 1944 г. начальник штаба вооруженных сил Комитета освобождения народов России. С апреля 1945 г. генерал-инспектор «восточных войск». 07.05.1945 г. захвачен чехословацкими партизанами и передан советскому командованию. Повешен вместе с А. А. Власовым.

13. Послевоенная чистка

ВЕРШИНИН Константин Андреевич (21.05.1900–1973). В 1949 г. освобожден от должности главнокомандующего ВВС, которую занимал с 1946 г. После снятия был переведен командующим Бакинского округа ПВО. В 1950 г. не был включен в список кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР. В 1952 г. возвращен в Москву, назначен командующим войсками ПВО страны, избран кандидатом в члены ЦК КПСС.

ВОРОЖЕЙКИН Григорий Алексеевич (04.03.1895–1974). Маршал авиации (1944). С августа 1941 г. по март 1942 г. начальник штаба ВВС РККА. С мая 1942 г. первый заместитель командующего ВВС РККА. В 1946 г. смещен со своей должности и назначен командиром авиасоединения. В 1947 г. уволен в отставку.

ГАЛЛЕР Лев Михайлович (17.11.1883 — 12.07.1950). Адмирал (1940). Родился в Петербурге в семье дворянина. В Первую мировую войну флагманский артиллерист бригады линкоров, старший офицер линкора «Слава». В 1917 г. перешел на сторону большевиков. В 1919 г. командир линкора «Андрей Первозванный». Участник подавления антибольшевистских восстаний моряков на фортах Красная Горка и Серая Лошадь. С 1921 г. начальник минной дивизии, затем начальник морских сил Балтийского флота. С 1927 г. командующий бригадой линкоров Балтийского флота, с 1932 г. командующий Балтийским флотом. С 1937 г. заместитель начальника морских сил Наркомата обороны СССР. С 1938 г. начальник Главного морского штаба. С 1940 г. заместитель наркома Военно-морских сил по кораблестроению и вооружению. В годы Великой Отечественной войны руководил программами строительства новых кораблей. С 1947 г. снят с должности заместителя наркома обороны и назначен начальником Военно-морской академии кораблестроения и вооружений и. А. Н. Крылова. В 1948 г. арестован, лишен звания адмирала и наград. Осужден к длительному сроку заключения. Умер в лагере. Реабилитирован в 1953 г.

ГОЛОВАНОВ Александр Евгеньевич (25.07.1904–1975). Родился в Нижнем Новгороде в семье речника. В Красной армии с 1919 г. Служил в органах ОГПУ. Участник военных действий на Халхин-Голе (1939) и в советско-финской войне. С февраля 1941 г. командир 21 полка дальнебомбардировочной авиации. С августа 1941 г. командир авиационной дивизии дальнего действия. С февраля 1942 г. командующий авиацией дальнего действия при Ставке Верховного главнокомандования. С декабря 1944 г. командующий 18-й воздушной армией, бомбившей Берлин, Кенигсберг, Данциг. С апреля 1946 г. командующей дальней авиацией. В 1948 г. снят с должности. В 1952 г. возвращен на военную службу, назначен командиром воздушно-десантного корпуса, но уже в сентябре 1953 г. отправлен в запас. Главный маршал авиации (1944).

ГОРДОВ Василий Николаевич (30.11.1896 — 12.12.1951). Генерал-полковник (1943). Герой Советского Союза (1945). С июня 1941 г. начальник штаба, в августе 1941 г. и с октября 1941 г. по июнь 1942 г. командующий 21-й армией. В июле — августе 1942 г. командующий войсками Сталинградского фронта. С октября 1942 г. командующий 33-й, с апреля 1944 г. 3-й гвардейской армией. По воспоминаниям Н. С. Хрущева, избивал своих офицеров. С 1945 г. командующий войсками Приволжского военного округа. В 1950 г. арестован. Умер в тюрьме. Реабилитирован посмертно.

ЖУКОВ Георгий Константинович (19.11.1896 — 18.06.1974). С марта 1946 г. главнокомандующий Сухопутными войсками, заместитель министра Вооруженных сил СССР. 09.06.1946 г. снят с должности. Был обвинен в «отсутствии скромности, чрезмерных личных амбициях, приписывании себе решающей роли в выполнении всех основных боевых операций во время войны». В приказе о снятии с поста отмечалось, что он, «чувствуя озлобление, решил собрать вокруг себя неудачников, командующих, освобожденных от занимаемых должностей, таким образом становясь в оппозицию к правительству и Верховному командованию». Назначен командующим войсками Одесского военного округа. Тогда же против него было начато «трофейное дело». Ему инкриминировался вывоз из Германии большого количества мебели, произведений искусства, золотых изделий в свое личное пользование. При обыске у него на даче было изъято и обращено в доход государства 17 золотых и 3 с драгоценными камнями часов, 15 золотых кулонов, свыше 4000 метров ткани, 323 меховых шкурки, 44 ковра и гобелена, 55 картин, 55 ящиков посуды. С февраля 1948 г. командующий войсками Уральского военного округа.

ИСАКОВ Иван Степанович (1894–1967). С 1918 г. в советском Военно-морском флоте. В Гражданскую войну командир эсминца, затем тральщика. В 1928 г. окончил курсы усовершенствования высшего начсостава при Военно-морской академии. Служил на командных и штабных должностях на Черноморском флоте, помощником начальника отдела Оперативного управления Штаба РККА, на преподавательской работе в Военно-морской академии. С 1937 г. начальник штаба, затем командующий Балтийском флотом. С 1938 г. заместитель, в 1939–1946 гг. первый заместитель наркома ВМФ, одновременно в 1940–1943 гг. начальник Главного морского штаба. С началом Великой Отечественной войны координировал боевые действия Балтийского флота, Ладожской и Чудской военных флотилий с сухопутными войсками. Принимал участие в руководстве действиями сил Черноморского флота и Каспийской военной флотилии в битве за Кавказ. В 1946–1947 гг. начальник главного штаба ВМС, с 1947 г. заместитель главкома ВМФ. В 1950 г. отправлен в отставку, работал заместителем министра Морского флота СССР.

КУЗНЕЦОВ Николай Герасимович (11.07.1902 — 06.12.1974). Участник Гражданской войны, матрос. Вырос до наркома Военно-морского флота СССР (1939). Во время Великой Отечественной войны руководил действиями ВМФ. С 25.02.1946 г., после объединения наркоматов обороны и ВМФ, заместитель наркома, затем министра Вооруженных сил СССР, одновременно Главнокомандующий ВМФ. В январе 1947 г. отстранен от должности и назначен начальником Управления военно-морских учебных заведений. В ноябре 1947 г. вместе с группой адмиралов обвинен в передаче иностранным разведкам материалов, составляющих государственную тайну. В январе 1948 г. предстал перед судом чести. В феврале 1948 г. был разжалован из Адмирала флота в контр-адмирала. В июне 1948 г. удален из Москвы: стал заместителем главнокомандующего войсками Дальневосточного военного округа по Военно-морским силам. С февраля 1950 г. командующий Тихоокеанским флотом. 27.07.1951 г. вновь был назначен Военно-морским министром СССР. Герой Советского Союза (1945).

КУЛИК Григорий Иванович (09.11.1890 — 24.08.1950). После неудач во время Великой Отечественной войны был назначен заместителем командующего Приволжского военного округа. В 1946 г. во время чистки комсостава снят с должности. 11.01.1947 г. арестован. 25.08.1950 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян. В 1956 г. реабилитирован, восстановлен в звании Маршала Советского Союза.

НОВИКОВ Александр Александрович (06.11.1900 — 03.12.1976). Главный маршал авиации (1944). Дважды Герой Советского Союза. С 1919 г. в Красной армии. В 1922 г. окончил курсы «Выстрел», в 1930 г. Военную академию им. М. В. Фрунзе. Командовал взводом, ротой, батальоном, служил в штабе корпуса. С 1933 г. в авиации: начальник штаба авиабригады, командир эскадры легких бомбардировщиков. С 1938 г. начальник штаба ВВС Ленинградского военного округа. Участник советско-финской войны 1939–1940 гг. Был начальником штаба ВВС Северо-Западного фронта. С 1940 г. командующий ВВС Ленинградского военного округа. С началом Великой Отечественной войны командующий ВВС Северного, затем Ленинградского фронтов. С февраля 1942 г. первый заместитель командующего, с апреля 1942 г. командующий ВВС Красной, затем Советской армии. Одновременно в 1942–1943 гг. заместитель наркома обороны СССР по авиации. В апреле 1946 г. арестован вместе с группой генералов и офицеров ВВС. Обвинены в организованной антигосударственной деятельности, выразившейся в том, что они, действуя по преступному сговору между собой, выпускали и протаскивали на вооружение самолеты и моторы с браком или серьезными конструктивными и производственными недоделками, в результате чего в строевых частях ВВС происходило большое количество аварий и катастроф. В мае того же года А. А. Новиков был лишен воинского звания главного маршала авиации, наград и приговорен к пяти годам тюремного заключения. После смерти И. В. Сталина в июне 1953 дело в отношении А. А. Новикова и других осужденных было пересмотрено. Их восстановили в прежних званиях, возвратили награды.

ОКТЯБРЬСКИЙ (Иванов) Филипп Сергеевич (11.10.1899 — 08.07.1969). Адмирал (1944). Герой Советского Союза (1958). Родился в крестьянской семье в деревне Лукашино Тверской губернии. С 1918 г. кочегар на Балтийском флоте. Участник Гражданской войны. С 1922 г. на военно-политической работе. В 1928 г. окончил курсы при Военно-морском училище им. М. В. Фрунзе. Командовал дивизионом, отрядом, бригадой торпедных катеров. В 1938–1939 г. начальник Амурской военной флотилии. С 1939 г. по апрель 1943 г. и с марта 1944 г. по 1948 г. командующий Черноморским флотом. В 1941–1942 гг. был одним из руководителей обороны Севастополя и Одессы. В июне 1943 г. — марте 1944 г. командовал Амурской военной флотилией. С 1948 г. первый заместитель главнокомандующего Военно-морскими силами. В 1951 г. уволен в отпуск под предлогом болезни. Более года не занимал никаких должностей. С 1952 г. в Военно-морском министерстве. В 1954 г. уволен в отставку. В 1957–1960 гг. начальник Черноморского высшего военно-морского училища им. П. С. Нахимова. С 1960 г. состоял в группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР.

ХРУЛЕВ Андрей Васильевич (18.09.1892 — 09.06.1962). Генерал армии (1943). С 1918 г. в Красной армии. В Гражданскую войну начальник политотдела, комиссар 11-й кавалерийской дивизии, входившей в состав 1-й Конной армии С. М. Буденного. С 1921 г. комиссар полка, дивизии. В 1928–1930 гг. заместитель, затем начальник политуправления Московского военного округа. В 1930–1939 гг. начальник Центрального военно-финансового управления РККА, строительно-квартирного управления РККА. С октября 1939 г. начальник Управления снабжения РККА. С августа 1940 г. главный интендант РККА. С августа 1941 г. заместитель наркома обороны СССР, начальник Главного управления тыла. Одновременно с марта 1942 г. по февраль 1943 г. нарком путей сообщения СССР. С мая 1943 г. потерял должность заместителя наркома обороны, остался начальником Главного управления тыла РККА. С 1946 г. начальник тыла Вооруженных сил СССР, заместитель министра Вооруженных сил СССР по тылу. В 1951 г. снят с этой должности и переведен заместителем министра промышленности строительных материалов СССР. В 1953–1956 гг. заместитель министра автомобильного транспорта и шоссейных дорог СССР. В 1956–1957 гг. заместитель министра строительства СССР. С 1958 г. военный инспектор — советник в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Прах погребен в Кремлевской стене.

ТЕЛЕГИН Константин Федорович (1899–1981). Генерал-лейтенант (1943). В Красной армии с 1918 г. Окончил Военно-политическую академию (1931). С 1936 г. начальник политотдела войск НКВД Казахской ССР, в 1938–1939 гг. Дальневосточного округа пограничных войск, Московского округа внутренних войск. В 1940–1941 гг. на политработе в центральном аппарате НКВД СССР. С июля 1941 г. член Военного совета Московского военного округа, затем Московской зоны обороны. В 1942–1945 гг. член Военного совета Донского, Центрального, Белорусского, 1-го Белорусского фронтов. В 1948 г. арестован по «трофейному делу», осужден к длительному сроку лишения свободы. В 1953 г. после смерти И. В. Сталина реабилитирован. С 1955 г. заместитель начальника курсов «Выстрел» по политчасти. С 1956 г. в отставке.

ХУДЯКОВ Сергей Александрович (Ханферянц Арменак Артемович) (1902–1950). Маршал авиации (1944). В Красной армии с 1918 г. Образование получил в Военно-воздушной академии им. Н. Е. Жуковского (1936). Участник Гражданской войны. В 1928–1931 гг. начальник штаба кавалерийского полка. С 1936 г. начальник оперативного отделения штаба авиабригады. С 1940 г. начальник штаба ВВС Белорусского особого военного округа. С началом Великой Отечественной войны начальник штаба, с 1942 г. командующий ВВС Западного фронта. С мая 1942 г. начальник штаба ВВС Красной армии. С июня 1942 г. командующий 1-й воздушной армией. С 1943 г. начальник штаба, заместитель командующего ВВС Красной армии. В советско-японскую войну 1945 г. командующий 12-й воздушной армией. В 1945 г. арестован. Расстрелян. В 1954 г. реабилитирован.

ЯКОВЛЕВ Николай Дмитриевич (19.11.1898 — 09.05.1972). Маршал артиллерии (1944). В Красной армии с 1918 г. В 1921–1930 гг. командир батареи, дивизиона, начальник штаба артиллерийского полка. С 1931 г. командир артиллерийского полка, начальник артиллерии ряда военных округов. Участник советско-финской войны 1939–1940 гг., командующий 7-й армией на Карельском перешейке. В 1941–1945 гг. начальник Главного артиллерийского управления (ГАУ), член Военного совета артиллерии РККА. С 1946 г. начальник ГАУ, первый заместитель командующего артиллерией Вооруженных сил СССР. После принятия постановления Совета Министров СССР от 31.12.1951 г. «О недостатках 57-мм артиллерийских зенитных пушек С-60» освобожден от должности. В феврале 1952 г. арестован по обвинению во вредительстве. После смерти И. В. Сталина в 1953 г. освобожден. С 1953 г. первый заместитель командующего, в 1955–1960 гг. главнокомандующий войсками ПВО. С 1960 г. в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. После смерти вышли мемуары «Об артиллерии и немного о себе» (1981).

14. Хрущевские репрессии. Его выдвиженцы

БАТИЦКИЙ Павел Федорович (1910–1984). Маршал Советского Союза (1968). Герой Советского Союза (1965). На военной службе с 1927 г. Командовал взводом, эскадроном, был начальником штаба моторизованной бригады и дивизии. Окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе (1938), Высшую военную академию (1948). В Великую Отечественную войну командовал стрелковыми дивизией и корпусом. С 1948 г. начальник штаба Московского района ПВО. В июне 1953 г. принимал участие в аресте Л. П. Берии, в декабре того же года привел в исполнение решение Специального судебного присутствия, приговорившего Л. П. Берию к смертной казни. В благодарность получил от Н. С. Хрущева должность начальника Главного штаба — первого заместителя главкома ВВС. Затем был первым заместителем командующего войсками Московского военного округа, командующим механизированной армией, войсками округа ПВО, первым заместителем начальника Генштаба. С 1966 г. главнокомандующий Войсками ПВО страны — заместитель министра обороны СССР. С 1978 г. в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР.

БОГДАНОВ Семен Ильич (17.08.1894 — 12.03.1960). После смерти И. В. Сталина в 1953 г. был освобожден от должности командующего бронетанковыми и механизированными войсками Советской армии (занимал с 1948 г.) и назначен командующим танковой армией. В 1954–1956 гг. начальник Военной академии бронетанковых и механизированных войск. В мае 1956 г. отправлен в отставку.

БУЛГАНИН Николай Александрович (30.05.1895 — 24.02.1975). После смерти И. В. Сталина в 1953 г. был назначен первым заместителем Председателя Совета Министров СССР и министром обороны СССР. С 1955 г. Председатель Совета Министров СССР. За участие в «антипартийной группе Молотова — Кагановича — Маленкова» в марте 1958 г. лишен звания Маршала Советского Союза и понижен до генерал-полковника.

ВАРЕНЦОВ Сергей Сергеевич (1901–1971). Главный маршал артиллерии в 1961–1963 гг. В Красной армии с 1919 г. Участник Гражданской войны. В 1921–1934 гг. командир взвода, батареи, начальник полковой школы. С 1934 г. помощник командира, командир артиллерийского полка, начальник артиллерии стрелковой дивизии, корпуса, армии. В Великую Отечественную войну начальник артиллерии 40-й, затем 60-й армии, с 1942 г. командующий артиллерией Воронежского, затем 1-го Украинского фронтов. В послевоенное время командующий артиллерией Центральной группы войск, Прикарпатского, Закавказского военных округов. С 1952 г. начальник Главного артиллерийского управления. С 1955 г. командующий артиллерией, в 1961–1963 гг. ракетными войскам и артиллерией Сухопутных войск. В 1963 г. в связи с разоблачением полковника О. Пеньковского, завербованного ЦРУ, освобожден от должности, понижен в воинском звании до генерал-майора и уволен в отставку.

ВАСИЛЕВСКИЙ Александр Михайлович (18.09.1895 — 05.12.1977). После смерти И. В. Сталина сразу же был смещен с поста военного министра СССР и назначен первым заместитель военного министра СССР. С 15.03.1953 г. заместитель министра обороны СССР. С 1956 г. после назначения заместителем министра обороны по вопросам военной науки его влияние стало еще меньше. В ноябре 1957 г. отправлен в отставку. В 1959 г. переведен в группу генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Издал мемуары «Дело всей жизни» (1973). Прах погребен в Кремлевской стене.

ВЕРШИНИН Константин Андреевич (21.05.1900–1973). Через год после смерти И. В. Сталина смещен с должности командующего войсками ПВО и вновь направлен командующим Бакинским округом ПВО. С 1956 г. заместитель главнокомандующего, с мая 1957 г. главнокомандующий ВВС — заместитель министра обороны СССР. С 1969 г. был в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Главный маршал авиации (1959). Герой Советского Союза (1944).

ВОРОЖЕЙКИН Григорий Алексеевич (04.03.1895–1974). После смерти И. В. Сталина уволенный в отставку (1947) маршал авиации Г. А. Ворожейкин возвращен Н. С. Хрущевым на военную службу. Назначен начальником факультета Академии им. Жуковского. В 1959 вышел в отставку с формулировкой «по состоянию здоровья».

ВОРОНОВ Николай Николаевич (23.04.1899 — 28.02.1968). Главный маршал артиллерии (1944). Герой Советского Союза (1965). В 1936–1937 гг. военный советник в Испании. В 1937–1940 гг. начальник артиллерии РККА. Участник советско-финской войны. После ее окончания начальник Главного артиллерийского управления. С июля 1941 г. начальник артиллерии РККА — заместитель наркома обороны СССР. Участвовал в разработке и осуществлении крупнейших войсковых операций. С 1946 г. командующий артиллерией Вооруженных сил СССР. В 1950 г. освобожден от этой должности и назначен президентом Академии артиллерийских наук. С октября 1953 г. начальник Военной артиллерийской командной академии. С октября 1958 г. в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Прах погребен в Кремлевской стене.

ГРЕЧКО Андрей Антонович (04.10.1903 — 26.04.1976). Последняя должность при И. В. Сталине: командующий войсками Киевского военного округа (1945–1953). После смерти И. В. Сталина командующий Группой советских войск в Германии (1953–1957). С ноября 1957 г. первый заместитель министра обороны СССР — главнокомандующий Сухопутными войсками. С апреля 1960 г. первый заместитель министра обороны СССР — главнокомандующий Объединенными вооруженными силами стран Варшавского договора.

ЖУКОВ Георгий Константинович (19.11.1896 — 18.06.1974). После смерти И. В. Сталина был возвращен в Москву из Свердловска, где командовал войсками Уральского военного округа. С марта 1953 г. первый заместитель министра обороны СССР. С июля 1953 г. член ЦК КПСС (на последнем при жизни И. В. Сталина ХIХ съезде КПСС в октябре 1952 г был избран кандидатом в члены ЦК КПСС). С 09.02.1955 г. министр обороны СССР. С февраля 1956 г. кандидат в члены Президиума ЦК КПСС. С июня 1957 г., после решительной поддержки Н. С. Хрущева в его борьбе с «антипартийной группой» В. М. Молотова, Л. М. Кагановича и Г. М. Маленкова, член Президиума ЦК КПСС. 26.10.1957 г., находясь в поездке в Югославии, был снят с поста министра обороны СССР. 15.03.1958 г. уволен в отставку. Прах погребен в Кремлевской стене.

ЗАХАРОВ Матвей Васильевич (05.08.1898 — 31.01.1972). После смерти И. В. Сталина в 1953 г. назначен командующим войсками Ленинградского военного округа. С 1957 г. главнокомандующий Группой советских войск в Германии. С апреля 1960 г. по март 1963 г. и с ноября 1964 г. по сентябрь 1971 г. начальник Генштаба, первый заместитель министра обороны СССР. При Н. С. Хрущеве получил звание Маршала Советского Союза (1959) и звание Героя Советского Союза (1971). Первой Золотой Звезды удостоен в 1945 г. Герой Чехословакии (1970).

ЗАХАРОВ Семен Егорович (1906–1986). Адмирал (1951, 1966). В Красной армии с 1932 г. Окончил Высшую военную академию (1950). В 1933–1934 гг. инструктор политотдела авиашколы. С 1938 г. помощник начальника Политуправления РККА по комсомольской работе, второй секретарь ЦК ВЛКСМ. С марта 1939 г. член Военного совета Тихоокеанского флота. Участвовал в советско-японской войне 1945 г. В 1948–1949 гг. заместитель по политчасти командующего 5-м военно-морским флотом. В 1950–1953 гг. начальник Главного политуправления Военно-морского флота, член Главного военного совета ВМФ СССР. С 1953 г. заместитель начальника Главного управления кадров Министерства обороны СССР. С 1954 г. первый заместитель начальника Главного политуправления Вооруженных сил СССР. В 1956 г. за недостатки в руководстве деятельностью кадров ВМФ снижен в воинском звании с адмирала до контр-адмирала и назначен начальником политуправления Северного флота. В 1966 г., после прихода Л. И. Брежнева к власти, восстановлен в воинском звании адмирал. С 1970 г. был в запасе.

ИСАКОВ Иван Степанович (1894–1967). В 1956 г. возвращен Н. С. Хрущевым на военную службу, откуда был уволен в 1950 г. И. В. Сталиным. С 1958 г. в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Адмирал флота Советского Союза (1955). Герой Советского Союза (1965).

КОНЕВ Иван Степанович (16.12.1897 — 21.05.1973). В декабре 1953 г. возглавлял Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР, приговорившее Л. П. Берию к смертной казни. В 1955–1956 гг. вновь главнокомандующий Сухопутными войсками. Одновременно в мае 1955 г. — июне 1960 г. главнокомандующий Объединенными вооруженными силами государств — участников Варшавского договора. В 1960–1961 гг. в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. В 1961–1962 гг. главнокомандующий Группой советских войск в Германии. Прах погребен в Кремлевской стене.

КУЗНЕЦОВ Николай Герасимович (11.07.1902 — 06.12.1974). После смерти И. В. Сталина и объединения Военно-морского министерства с Министерством обороны с 15.03.1953 г. главнокомандующий ВМФ и одновременно первый заместитель министра обороны СССР. 08.12.1955 г. снят с должности за неудовлетворительное руководство ВМФ в связи с гибелью линкора «Новороссийск». В феврале 1956 г. уволен в отставку без права на восстановление. Понижен в звании с Адмирала флота Советского Союза (соответствовало званию Маршала Советского Союза) до вице-адмирала. В 1988 г. посмертно восстановлен в звании Адмирал флота Советского Союза. Его именем названа Петербургская военно-морская академия. Издал книги мемуаров «Накануне» (1969), «На далеком меридиане» (1971), «Курсом к победе» (1975), «Крутые повороты. Из записок адмирала» (1995).

ЛУЧИНСКИЙ Александр Александрович (10.03.1900–1990). Генерал армии. Герой Советского Союза (1944). В годы Великой Отечественной войны командовал горно-стрелковой дивизией. С мая 1943 г. командир корпуса, с мая 1944 г. командующий 28-й, во время войны с Японией 36-й армией. После окончания войны командующий армией. В 1949 г. заместитель главнокомандующего Группой советских войск в Германии, затем командующий войсками Ленинградского военного округа. В 1953 г., после смерти И. В. Сталина, Н. С. Хрущев отправил его командующим войсками Туркестанского военного округа, а затем вообще отстранил от руководства войсками. В 1958–1964 гг. был первым заместителем главного инспектора Министерства обороны СССР.

МАЛИНОВСКИЙ Родион Яковлевич (11.11.1898 — 31.03.1967). После смерти И. В. Сталина в 1953–1956 гг. командующий войсками Дальневосточного военного округа. С марта 1956 г. первый заместитель министра обороны СССР, главнокомандующий Сухопутными войсками. С 26.10.1957 г. министр обороны СССР. Сменил в этой должности Г. К. Жукова. В октябре 1964 г. активно участвовал в смещении Н. С. Хрущева со всех его постов. Прах погребен в Кремлевской стене. Издал мемуары «Величие победы» (1965).

МОСКАЛЕНКО Кирилл Семенович (1902–1985). Маршал Советского Союза (1955). Дважды Герой Советского Союза (1943, 1978). В Красной армии с 1920 г. Участник Гражданской войны. В 1939 г. окончил факультет усовершенствования высшего комсостава Военной академии им. Ф. Э. Дзержинского. С 1940 г. начальник артиллерии корпуса, с 1941 г. командир противотанковой артиллерийской бригады. В Великую Отечественную войну командовал корпусом, кавалерийской маневренной группой, 38-й армией, 1-й танковой армией, 1-й гвардейской и 40-й армиями. Воевал на Юго-Западном, Сталинградском, Брянском, Воронежском, 1-м и 4-м Украинских фронтах. С 1948 г. командующий войсками Московского района ПВО. В июне 1953 г. принимал активное участие в аресте Л. П. Берии. Выдвинут за это Н. С. Хрущевым командующим войсками Московского военного округа, в 1960 г. главкомом Ракетных войск стратегического назначения — заместителем министра обороны СССР. С 1983 г. находился в составе Группы генеральных инспекторов Министерства обороны СССР.

МЕРЕЦКОВ Кирилл Афанасьевич (26.05.1897 — 30.12.1968). После смерти И. В. Сталина в 1953 г. отстранен Н. С. Хрущевым от командования войсками и назначен начальником курсов «Выстрел». С 1955 г. до конца правления Н. С. Хрущева (октябрь 1964 г.) был на малозначительной должности помощник министра обороны СССР по высшим учебным заведениям. Одновременно в 1957–1961 гг. возглавлял Советский комитет ветеранов войны. С приходом к власти Л. И. Брежнева (1964) в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Прах погребен в Кремлевской стене. Издал мемуары «Непоколебимо, как Россия» (1965) и «На службе народу» (1983).

НОВИКОВ Александр Александрович (06.11.1900 — 03.12.1976). Главный маршал авиации (1944). Герой Советского Союза (1945). После смерти И. В. Сталина в 1953 г. освобожден из тюрьмы, куда был заключен в 1946 г. В июне 1953 г. амнистирован и восстановлен в ВВС. В 1953–1955 г. командующий Дальней авиацией. Одновременно в 1954–1955 гг. заместитель главнокомандующего ВВС. С 1956 г. начальник Высшего авиационного училища Гражданского флота. Издал мемуары «В небе Ленинграда» (1970).

РОКОССОВСКИЙ Константин Константинович (09.12.1896 — 03.08.1968). После смерти И. В. Сталина отозван Н. С. Хрущевым в 1956 г. с поста министра национальной обороны Польши. С ноября 1956 г. заместитель министра обороны СССР. С июля 1957 г. одновременно главный инспектор Советской армии. В октябре 1957 г. снят со всех постов, удален из Москвы и назначен командующим войсками Закавказского военного округа. В январе 1998 г. переведен в Москву, восстановлен в прежних должностях. С апреля 1962 г. в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. После смерти вышли мемуары «Солдатский долг» (1980). Прах погребен в Кремлевской стене.

СТАЛИН (Джугашвили) Василий Иосифович (1921 — 19.03.1962). Генерал-лейтенант авиации (1947). Сын генералиссимуса СССР И. В. Сталина. Служил в военной авиации. С 1941 г. в Инспекции ВВС РККА. С января 1943 г. командир 32-го гвардейского истребительного полка. С 1944 г. командир 3-й, с февраля 1945 г. 286-й истребительной авиадивизии. С 1946 г. командир корпуса. С 1948 г. командующий ВВС Московского военного округа. После смерти отца в 1953 г. уволен из армии без права ношения военной формы. Затем был арестован, обвинен в использовании служебного положения в личных целях и приговорен к восьми годам лишения свободы. Освобожден досрочно. Выслан в Казань, где и умер.

ЧУЙКОВ Василий Иванович (31.01.1900 — 18.03.1982). После смерти И. В. Сталина в 1953 г. освобожден от должности главнокомандующего Группой советских войск в Германии, которую он занимал с 1949 г. Назначен с понижением командующим войсками Киевского военного округа. В 1960–1964 гг. заместитель министра обороны СССР, главнокомандующий Сухопутными войсками. Одновременно в 1961–1972 гг. начальник Гражданской обороны СССР. С 1972 г. в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Погребен в Волгограде на Мамаевом кургане.

ШТЕМЕНКО Сергей Матвеевич (26.01.1907 — 23.04.1976). Генерал армии (1968). С августа 1941 г. заместитель начальника, с июня 1942 г. начальник направления, с апреля 1943 г. первый заместитель начальника, с мая 1943 г. начальник Оперативного управления Генштаба. Участвовал в разработке всех крупнейших операций Великой Отечественной войны. С 1946 г. начальник Главного управления, заместитель начальника Генштаба. С ноября 1948 г. по июнь 1952 г. начальник Генштаба, заместитель министра Вооруженных сил СССР. С июня 1952 г. начальник Главного разведывательного управления Генштаба. После ареста Л. П. Берии в июне 1953 г. снят с должности как его сообщник. Возглавивший Министерство обороны Г. К. Жуков вновь назначил С. М. Штеменко начальником Главного разведывательного управления Генштаба. В октябре 1957 г. по каналам военной разведки С. М. Штеменко предупредил находившегося с визитом в Югославии Г. К. Жукова о готовившемся его снятии с поста министра обороны. Н. С. Хрущев снял С. М. Штеменко с должности, понизил его в звании с генерал-полковника до генерал-лейтенанта и удалил из Москвы, назначив заместителем командующего войсками Приволжского военного округа. С июля 1962 г. начальник Главного штаба Сухопутных войск, с апреля 1964 г. начальник Главного управления, заместитель начальника Генштаба. С приходом к власти Л. И. Брежнева с 1968 г. первый заместитель начальника Генштаба, начальник штаба Объединенных вооруженных сил государств — участников Варшавского договора. Автор пользовавшихся большой популярностью в конце 60-х — начале 70-х гг. мемуаров «Генеральный штаб в годы войны» в 2-х частях (1968, 1973).

15. Погибли в мирное время

БИРЮЗОВ Сергей Семенович (1904–1964). Маршал Советского Союза (1955). Герой Советского Союза (1958). Народный Герой Югославии. В Красной армии с 1922 г. Образование получил в Военной академии им. М. В. Фрунзе (1937). С 1937 г. начальник штаба дивизии, начальник оперативного отдела штаба военного округа, командир дивизии. В Великую Отечественную войну командир дивизии, начальник штаба армии. С 1943 г. начальник штаба Южного (4-го Украинского) фронта, с 1944 г. 3-го Украинского фронта, командующий 37-й армии. После окончания войны заместитель главкома Южной группы войск, заместитель председателя Союзной контрольной комиссии в Болгарии и главный военный советник при Болгарской народной армии. С 1947 г. командующий войсками Приморского военного округа, затем главком Центральной группы войск, первый заместитель главкома Войск ПВО страны. С 1955 г. главком Войск ПВО страны. С 1962 г. главком Ракетных войск стратегического назначения, заместитель министра обороны СССР. В 1963–1964 гг. начальник Генерального штаба, первый заместитель министра обороны СССР. Погиб в авиационной катастрофе.

НЕДЕЛИН Митрофан Иванович (27.10.1902 — 24.10.1960). Главный маршал артиллерии (1959). Герой Советского Союза (1945). Родился в г. Борисоглебске Воронежской губернии. В 1925 г. окончил военно-политические курсы, в 1929 и в 1934 гг. курсы усовершенствования комсостава, в 1941 г. курсы усовершенствования комсостава артиллерии при Артиллерийской академии им. Ф. Э. Дзержинского. До 1929 г. находился на военно-политической работе, затем на командных должностях. В 1936–1937 гг. военный советник в Испании. С апреля 1941 г. командир артиллерийской бригады противотанковых пушек. С началом Великой Отечественной войны командовал артиллерийскими соединениями Красной армии. С июля 1943 г. командующий артиллерией Юго-Западного и 3-го Украинского фронтов. С 1945 г. командующий артиллерией Южной группы войск. С 1946 г. начальник штаба артиллерии. С 1948 г. начальник Главного артиллерийского управления. С 1950 г. командующий артиллерией Советской армии. В 1952–1953 гг. заместитель военного министра СССР по вооружению. С марта 1955 г. заместитель министра обороны СССР по спецвооружению и ракетной технике. С декабря 1959 г. одновременно главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения. Погиб в результате несчастного случая при пробном запуске ракеты на космодроме «Байконур». Прах погребен в Кремлевской стене.

ПАПИВИН Николай Филиппович (1903–1963). Генерал-полковник авиации (1944). Герой Советского Союза (1945). В Красной армии с 1920 г. Окончил военную школу летчиков (1929), академические курсы при Высшей военной академии (1952). С 1929 г. летчик, командир звена, эскадрильи, авиаотряда, авиабригады. В Великую Отечественную войну командир штурмовой авиадивизии, с 1942 г. заместитель командующего, с 1943 г. командующий 3-й воздушной армией. С 1946 г. командующий 10-й воздушной армией, с 1954 г. ВВС Таврического военного округа, с 1955 г. 34-й воздушной армией. Погиб в автокатастрофе.

ХАРЧЕНКО Виктор Кондратьевич (1911–1975). Маршал инженерных войск (1972). В Красной армии с 1932 г. Образование получил в Военной электротехнической академии (1938), Высшей военной академии (1949). С 1938 г. на преподавательской и административной работе в военных академиях. В Великую Отечественную войну начальник штаба управления специальных работ Западного фронта, начальник штаба, заместитель командира гвардейской инженерной бригады специального назначения. С 1944 г. заместитель командира отдельной гвардейской мотоинженерной бригады. После окончания войны в центральном аппарате начальника инженерных войск. С 1949 г. начальник инженерных войск 8-й гвардейской армии, с 1951 г. НИИ, в 1953–1961 гг. инженерного комитета инженерных войск. С 1961 г. заместитель начальника, в 1965–1975 гг. начальник инженерных войск Министерства обороны СССР. Погиб при исполнении служебных обязанностей.

16. Жертвы М. С. Горбачева

После приземления немецкого летчика М. Руста на Красной площади М. С. Горбачев отправил в отставку вместе с министром обороны СССР С. Л. Соколовым наиболее видных военачальников, обвиненных в консерватизме, а на самом деле не согласных с реформами М. С. Горбачева и его уступками американцам на переговорах о сокращении вооружений. Из армии были уволены профессионально сильные, самостоятельно мыслящие генералы, выдвинутые в свое время маршалом Д. Ф. Устиновым. Их место заняло новое поколение генералов, с приходом которых начался обвальный процесс утраты Советской Армией ее традиционно прочных позиций в системе политической власти СССР и, как следствие, распада самой армии.

КОЛДУНОВ Александр Иванович (1923–1992). Главный маршал авиации (1984). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1948). На военной службе с 1941 г. В 1952 г. окончил Военно-воздушную академию, в 1960 г. Академию Генштаба. В Великую Отечественную войну с мая 1943 г. на Юго-Западном и 3-м Украинском фронтах: летчик-истребитель, командир звена, заместитель командира, командир эскадрильи. Совершил 358 боевых вылетов, провел 96 воздушных боев, сбил 46 самолетов противника. После войны на командных должностях в войсках. С 1968 г. командующий армией ПВО. С 1975 г. первый заместитель главкома, с 1978 г. главнокомандующий Войсками ПВО страны — заместитель министра обороны СССР. В 1987 г. снят М. С. Горбачевым с поста в связи с посадкой на Красной площади в Москве спортивного самолета, пилотируемого М. Рустом. До 1992 г. состоял в Группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Лауреат Ленинской премии (1984).

РОДИОНОВ Игорь Николаевич (1936). Генерал армии (1996). В Советской Армии с 1954 г. Образование получил в Военной академии бронетанковых войск (1970), в Военной академии Генерального штаба (1980). С 1957 г. командовал танковыми подразделениями. В 1972–1974 гг. командир мотострелкового полка, в 1974–1978 гг. заместитель командира, командир дивизии, с 1980 г. командир корпуса. С 1983 г. командующий армией, первый заместитель командующего войсками Московского военного округа. В 1988–1989 гг. командующий войсками Закавказского военного округа. Освобожден от должности после апрельских событий 1989 г. в Тбилиси. Впоследствии был начальником Военной академии Генштаба, в 1996–1997 гг. министром обороны РФ.

17. 19–21.08.1991: Поддержали ГКЧП

За поддержку ГКЧП указами М. С. Горбачева были смещены с должностей восемь заместителей министра обороны, девять начальников главных и центральных управлений, семь командующих военных округов и флотов.

АХРОМЕЕВ Сергей Федорович (05.05.1923 — 24.08.1991). Маршал Советского Союза. Родился в Москве. Окончил Ленинградское военно-морское училище им. М. В. Фрунзе, Военную академию бронетанковых войск, Военную академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР. Участник Великой Отечественной войны. Служил на различных командных и штабных должностях. В 1980–1981 гг. начальник штаба оперативной группы Министерства обороны СССР в Республике Афганистан. С 1984 г. начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР. С 1989 г. народный депутат СССР, член Верховного Совета СССР. С 1990 г. советник Президента СССР М. С. Горбачева. Во время политического кризиса в августе 1991 г. вернулся в Москву из Сочи, где находился в отпуске. Поддержал ГКЧП, участвовал в его работе добровольно, по моральным мотивам, не веря в его успех. С утра 20.08.1991 г. до середины дня 21.08.1991 г. советник и. о. Президента СССР Г. И. Янаева. 23.08.1991 г. обратился с заявлением на имя Председателя Верховного Совета СССР А. И. Лукьянова о снятии с себя полномочий народного депутата СССР. 24.08.1991 г. покончил с собой (повесился) в своем рабочем кабинете в Кремле.

АЧАЛОВ Владислав Алексеевич (13.11.1945). Генерал-полковник. Родился в д. Атамыш Арского района Татарской АССР. Окончил Казанское танковое училище им. Верховного Совета Татарии, Военную академию бронетанковых войск им. Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского, Военную академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР. Служил на командных должностях в Воздушно-десантных войсках. С 1985 г. командующий 8-й общевойсковой армией. С 1987 г. начальник штаба — первый заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа. С 1989 г. командующий Воздушно-десантными войсками. С 1990 г. заместитель министра обороны СССР. Занимался вопросами, связанными с выводом советских войск из стран Восточной Европы, а также с действиями армии в чрезвычайных и экстремальных условиях. В январе 1990 г., во время армянских погромов в Баку, руководил действиями войск, вошедших в город. С марта 1990 г. народный депутат РСФСР, член депутатской группы «Коммунисты России». В январе 1991 г. координировал действия воинских частей в Вильнюсе. 16.08.1991 г. был проинформирован министром обороны СССР Д. Т. Язовым о планирующихся действиях ГКЧП. 17.08.1991 г. участвовал в совещании, на котором было принято решение о выступлении ГКЧП. Готовил совещание, состоявшееся 18.08.1991 г., на котором министр Д. Т. Язов сообщил о планах ГКЧП. 19.08.1991 г. по приказу Д. Т. Язова силами войск специального назначения ВДВ взял под контроль телецентр «Останкино». После поражения ГКЧП победившие демократы требовали его ареста. 27.12.1991 г. и в феврале 1992 г. Верховный Совет РСФСР не удовлетворил запрос Генеральной прокуратуры о лишении В. А. Ачалова депутатской неприкосновенности. В 1992 г. член Думы Русского национального собора.

ВАРЕННИКОВ Валентин Иванович (15.012.1923). Генерал армии. Герой Советского Союза (1988). Родился в г. Краснодаре. В 1942 г. окончил Черкасское пехотное военное училище, в 1954 г. Военную академию им. М. В. Фрунзе, в 1967 г. Военную академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР. Участник Великой Отечественной войны и Парада Победы на Красной площади в Москве 24.06.1945 г. Около 15 лет служил в Заполярье: командир полка, мотострелковой дивизией, армейским корпусом. С 1969 г. командующий армией в Группе советских войск в Германии, первый заместитель главкома Группы советских войск в Германии, командующий войсками Краснознаменного Прикарпатского военного округа. В 1979–1989 гг. начальник Главного оперативного управления — первый заместитель начальника Генерального штаба Вооруженных сил СССР. В этот период был в Сирии, Анголе, Эфиопии в составе советских военных миссий. С конца 1984 г. по февраль 1989 г. возглавлял представительство Министерства обороны СССР в Республике Афганистан. В 1989–1991 гг. командующий Сухопутными войсками — заместитель министра обороны СССР. Подписал опубликованное 23.07.1991 г. в газете «Советская Россия» «Слово к народу». Во время августовского политического кризиса 1991 г. активно поддерживал ГКЧП. Требовал от его руководства решительных действий. 23.08.1991 г. арестован по делу ГКЧП, обвинялся в измене Родине. До 23.02.1994 г. содержался в тюрьме «Матросская тишина». Освобожден на основании постановления Государственной думы РФ об амнистии. Не принял ее, настоял на судебном разбирательстве своего дела. 11.08.1994 г. оправдан Верховным судом РФ. Генеральная прокуратура РФ опротестовала это решение. В январе 1995 г. Президиум Верховного суда РФ оставил в силе прежнее решение Верховного суда. В 1995 г. избран членом ЦК КПРФ. Руководил Движением за восстановление СССР. Был депутатом второго созыва (1995–1999) Госдумы, возглавлял комитет по делам ветеранов.

МОИСЕЕВ Михаил Алексеевич (1939). Генерал армии (1989). На военной службе с 1958 г. Окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе (1972), Военную академию Генштаба (1982). С 1962 г. командир танкового взвода, олты, заместитель командира, начальник штаба и командир гвардейского танкового полка. В 1976–1982 гг. заместитель командира, командир мотострелковой дивизии. С 1982 г. первый заместитель командующего, командующий 15-й армией. В 1985–1988 г. начальник штаба, затем командующий войсками Дальневосточного военного округа. В 1988–1991 гг. начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР. В дни политического кризиса августа 1991 г. организовывал ввод войск в Москву. С 22.08.1991 г., после ареста министра обороны члена ГКЧП Д. Т. Язова, и. о. министра обороны СССР. 23.08.1991 г. освобожден, и по приказу М. С. Горбачева сдал дела Е. И. Шапошникову. Вопреки заверению М. С. Горбачева, в тот же день М. Моисеев был снят с должности начальника Генерального штаба.

СТЕФАНОВСКИЙ Геннадий Генерал-полковник. В августе 1991 г. президентской комиссией по реформированию Министерства обороны, возглавляемой генерал-полковником Д. А. Волкогоновым, был занесен в списки «пособников путчистов». Министр обороны Е. И. Шапошников сначала не согласился с выводами комиссии: Г. Стефановский во время выступления ГКЧП находился в отпуске далеко от Москвы. Однако когда кандидатура Г. Стефановского была предложена на должность начальника одного из главков Министерства обороны, поддался политическому давлению и пошел на попятную.

18. 19–21.08.1991: Поддержали Ельцина

ВОЛКОГОНОВ Дмитрий Антонович (1928–1996). Генерал-полковник. С 1949 г. на военной службе. После окончания в 1952 г. танкового училища был комсомольским работником в частях, военных училищах, политуправлении Прибалтийского военного округа. После окончания 1963 г. Военно-политической академии им. В. И. Ленина адъюнкт, преподаватель, заместитель начальника кафедры. С 1971 г. в Главном политуправлении Советской армии и Военно-морского флота: референт, ответственный работник управления пропаганды и агитации, с 1981 г. начальник управления спецпропаганды. С конца 1984 г. заместитель начальника Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота. В 1988–1991 г. начальник Института военной истории Министерства обороны СССР. С 1991 г. военный советник президента РСФСР Б. Н. Ельцина. Возглавлял президентскую комиссию, занимавшуюся расследованием поведения высшего генералитета в период выступления ГКЧП 19–21.08.1991 г.

ГРАЧЕВ Павел Сергеевич (01.01.1948). Генерал армии. Герой Советского Союза. Окончил Рязанское высшее воздушно-десантное училище, Военную академию им. М. В. Фрунзе, Академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР. В 1981–1983 гг. находился в Республике Афганистан. Во время политического кризиса в августе 1991 г., выполняя приказ министра обороны СССР Д. Т. Язова о введении войск в Москву, обеспечил прибытие в столицу 106-й Тульской десантной дивизии и взятие ею под охрану стратегически важных объектов. Сначала действовал в соответствии с указаниями Д. Т. Язова. Готовил десантников совместно со спецназом КГБ и войсками МВД к штурму здания Верховного Совета РСФСР. Сообщил о намерениях ГКЧП российскому руководству. 20.08.1991 г. высказал руководству ГКЧП отрицательное отношение к плану захвата Дома Советов. 23.08.1991 г. был повышен в воинском звании с генерал-майора до генерал-полковника и назначен председателем Госкомитета РСФСР по оборонным вопросам и одновременно первым заместителем министра обороны СССР. После создания СНГ заместитель Главнокомандующего объединенными вооруженными силами СНГ (ОВС СНГ). С 03.04.1992 г. первый заместитель министра обороны РФ. С 18.05.1992 г. министр обороны РФ.

ГРОМОВ Борис Всеволодович (1943). Генерал-полковник (1989). Герой Советского Союза (1988). На военной службе с 1962 г. Окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе (1972), Военную академию Генерального штаба (1984). С 1965 г. командир взвода, роты, батальона, начальник штаба, с 1975 г. командир полка. В 1977–1982 гг. начальник штаба, командир мотострелковой дивизии в Афганистане. С 1984 г. первый заместитель командующего армией, генерал для особых поручений начальника Генштаба. С 1986 г. командующий армией в Белорусском военном округе, с 1987 г. командующий 40-й армией в Афганистане. В 1989–1990 гг. командующий войсками Киевского военного округа. С 1990 г. первый заместитель министра внутренних дел. Не поддержал своего министра Б. К. Пуго, ставшего членом ГКЧП. После распада СССР первый заместитель командующего Силами общего назначения Вооруженных сил СНГ. В 1992–1995 гг. заместитель министра обороны РФ. С 1995 г. в Министерстве иностранных дел РФ, с 2000 г. губернатор Московской области.

КОБЕЦ Константин Иванович (16.07.1939). Генерал армии (1991). Родился в г. Киеве. Окончил Киевское училище связи, Военную академию связи (1967), Военную академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР (1978). Доктор военных наук, профессор. С 1959 г. командир телефонного взвода, заместитель командира роты, командир батальона связи, начальник штаба, командир полка связи. С 1974 г. начальник войск связи армии, с 1980 г. Дальневосточного военного округа. С 1986 г. первый заместитель начальника Войск связи Вооруженных сил СССР. С 1987 г. начальник Войск связи — заместитель начальника Генерального штаба. Во время политического кризиса в августе 1991 г. выступил против ГКЧП. Один из организаторов обороны Дома Советов, в котором находилось российское руководство. 19.08.1991 г. назначен президентом Б. Н. Ельциным министром обороны РСФСР. Поскольку эта должность не значилась в Конституции России, через две недели был смещен, а через три месяца назначен главным военным инспектором Вооруженных сил РФ.

ЛЕБЕДЬ Александр Иванович (20.04.1950–2001). Генерал-лейтенант. Окончил Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище (1973) и Военную академию им. М. В. Фрунзе (1985). Находился на различных командных должностях в Советской армии. Будучи командиром батальона, участвовал в боевых действиях в Афганистане. С 1985 г. командир полка Тульской воздушно-десантной дивизии. С 1986 г. заместитель командующего Воздушно-десантными войсками по боевой подготовке и военно-учебным заведениям. В дни августовского кризиса 1991 г. в Москве батальон ВДВ под его командованием взял под охрану здание Верховного Совета РСФСР. Фактически выступил на стороне Б. Н. Ельцина.

РУЦКОЙ Александр Владимирович (16.09.1947). Генерал-майор. Герой Советского Союза. Окончил Барнаульское высшее военное авиационное училище летчиков-инженеров (1971), Военно-воздушную академию им. Ю. А. Гагарина (1980), Военную академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР (1990). Участник боевых действий в Афганистане, командовал там отдельным авиационным штурмовым полком. В апреле 1986 г. был сбит. В 1988 г. вновь вернулся в строй. В августе 1988 г., будучи заместителем командующего военно-воздушными силами 40-й армии, вторично сбит истребителем пакистанских ВВС и попал в плен. 16.08.1988 г. передан советской стороне. С 12.06.1991 г. вице-президент РФ. В дни августовского политического кризиса 1991 г. выступил против ГКЧП. Один из организаторов обороны Дома Советов РСФСР. Летал в Форос за М. С. Горбачевым.

ШАПОШНИКОВ Евгений Иванович Конфликтовал с партийно-политическими органами армии. К августу 1991 г. обоюдный дискомфорт достиг пика. События 19–21.08.1991 г. спасли его от больших неприятностей по партийной линии. 19.08.1991 г. сказал подполковнику В. Буркову, советнику президента РСФСР Б. Н. Ельцина: «Передайте Борису Николаевичу, что Военно-воздушные силы против народа не пойдут». Не стал выполнять приказ министра обороны СССР маршала Д. Т. Язова о подготовке самолетов военно-транспортной авиации для переброски нескольких частей ВДВ на подмосковные аэродромы. 20.08.1991 г., когда стало ясно, что ситуация в Москве резко изменилась в пользу противников ГКЧП, собрал Военный совет ВВС, где заявил, что выходит из КПСС. В тот же день посоветовал Д. Т. Язову разогнать ГКЧП, объявить его вне закона. Пригрозил сторонникам ГКЧП, что прикажет бомбить Кремль, если они не остановятся. 22.08.1991 г. на совещании в Министерстве обороны поставил вопрос о департизации армии. С 23.08.1991 г. министр обороны СССР. Провел кадровую чистку среди высшего генералитета по подозрению в причастности к инициативным попыткам проведения в жизнь установок ГКЧП. Приватизировал служебную дачу, остаточная стоимость которой, согласно проверке Генпрокуратуры, была сильно занижена. После скандала в прессе дополнительно внес 871 тысячу рублей. Первый в истории России военный министр, разрешивший армии заниматься коммерцией. 08.12.1991 г. поддержал заключенный в Беловежской пуще договор о создании союза России, Белоруссии и Украины, денонсировавший договор 1922 г. о создании СССР.

19. 01–03.10.1993: Генералы за Ельцина

ГРАЧЕВ Павел Сергеевич (01.01.1948). Генерал армии (1992). Герой Советского Союза (1988). В сентябре 1993 г. после президентского указа № 1400 о роспуске Верховного Совета РФ заявил, что армия будет подчиняться только президенту Б. Н. Ельцину. Когда президент Б. Н. Ельцин приказал использовать войска, П. С. Грачев попросил издать письменный приказ. В дальнейшем действовал решительно. 03.10.1993 г., после некоторого промедления, ввел в столицу войска, которые на следующий день после танкового обстрела штурмом взяли здания парламента. Лично побывал на боевых позициях. За эту операцию награжден орденом Мужеества. В 1996 г. смещен с поста министра обороны РФ. Главный советник генерального директора «Рособоронэкспорта».

ЕВНЕВИЧ Валерий Геннадьевич (1951). Генерал-лейтенант. Окончил Рязанское высшее командное училище Воздушно-десантных войск, Военную академию им. М. В. Фрунзе и Военную академию Генерального штаба. Служил в Прибалтийском, Одесском, Туркестанском, Московском военных округах. Участвовал в боевых действиях в Афганистане в должности начальника штаба, затем командира десантно-штурмовой бригады. В период противостояния Кремля и Верховного Совета РФ генерал-майор, командир Таманской стрелковой дивизии. Руководил боевыми действиями против парламента. За «мужество и доблесть», проявленные при этом, получил звание Героя России. Был повышен в должности: назначен командующим оперативной группой Российских войск в Приднестровье. Затем стал заместителем главнокомандующего Сухопутными войсками. В 2003 г. выведен за штат в связи с сокращением должности.

КОБЕЦ Константин Иванович (16.07.1939). Генерал армии (1991). Во время противостояния Кремля и Верховного Совета РФ был заместителем министра обороны РСФСР — главным военным инспектором Вооруженных сил РФ. Выступал за силовой вариант. Был назначен руководителем оперативного штаба по наведению конституционного порядка. После октябрьских событий был повышен до ранга заместителя министра обороны и награжден орденом. В 1997 г. уличен в уголовном преступлении, снят с занимаемой должности, уволен из Вооруженных сил, арестован и заключен в следственный изолятор «Лефортово». В 1988 г. освобожден из-под стражи под подписку о невыезде. Попал под амнистию.

КОЛЕСНИКОВ Михаил Петрович (30.10.1939). Генерал армии (1995). Родился в г. Ейске Краснодарского края. Окончил Омское танково-техническое училище, Военную академию бронетанковых войск, Военную академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР. С 1975 г. командир полка, с 1977 г. начальник штаба — заместитель командира дивизии, с 1979 г. командир танковой дивизии. Затем командовал армией в Закавказском военном округе. С 1987 г. начальник штаба — первый заместитель командующего войсками Сибирского военного округа. С 1988 г. начальник штаба — первый заместитель главнокомандующего войсками Южного направления. С 1990 г. начальник Главного штаба — первый заместитель главнокомандующего Сухопутными войсками. С 1991 г. начальник Главного организационно-мобилизационного управления, заместитель начальника Генерального штаба Вооруженных сил СССР. В 1992–1996 гг. начальник Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации — первый заместитель министра обороны РФ. В период противостояния Кремля и Верховного Совета РФ (октябрь 1993 г.) четко выполнял указания президента Б. Н. Ельцина и министра обороны П. С. Грачева. Распекал командиров, срывавших графики движения колонн в Москву. Лично контролировал выдвижение танковой колонны на боевые позиции у Дома Советов. В 1996 г. смещен с должности после скандала вокруг незаконных поставок российской военной техники в Армению. С 1998 г. был главным советником Министерства обороны РФ в штабе по координации военного сотрудничества стран СНГ.

20. 01–03.10.1993: Генералы против Ельцина

АЧАЛОВ Владислав Алексеевич (13.11.1945). Генерал-полковник. Во время противостояния Кремля и Верховного Совета РФ в сентябре — начале октября 1993 г. был назначен осажденным в Доме Советов парламентом министром обороны Российской Федерации. Организовывал оборону Дома Советов. Добиться выполнения армией своих приказов не смог. 04.10.1993 г. арестован и помещен в Лефортовскую тюрьму. Обвинялся в организации массовых беспорядков. 23.02.1994 г. освобожден в связи с постановлением Государственной думы РФ об амнистии. В феврале 1995 г. избран председателем постоянного президиума Центрального совета Всероссийского собрания офицеров. В том же году неудачно баллотировался в Госдуму по списку избирательного блока «Союз патриотов». Президент военно-патриотического фонда «Братство».

КАЛИНИН Н Генерал-полковник. Командующий войсками Московского военного округа. Не настаивал на применении войск. За его спиной Генштаб (начальник М. Колесников) отдал приказ командиру Кантемировской дивизии Б. Н. Полякову прислать в Москву роту для стрельбы по Верховному Совету РФ. Узнав об этом, испытал шок. Уволен из Вооруженных сил РФ.

МАКАШОВ Альберт Михайлович (12.06.1938). Генерал-полковник. Родился в селе Левая Россошь Воронежской области. Окончил Воронежское суворовское училище, Ташкентское высшее общевойсковое командное училище, Военную академию им. М. В. Фрунзе, Академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР. С 1979 г. служил в Закавказском, Киевском, Уральском военных округах, в Группе советских войск в Германии. В 1988 г. во время нагорно-карабахского конфликта военный комендант особого района Армении. В 1989–1991 гг. командующий Приволжско-Уральского военного округа. С 1992 г. член оргкомитета, один из сопредседателей Фронта национального спасения. Во время противостояния Кремля и Верховного Совета РФ в октябре 1993 г. выступил на стороне Верховного Совета. Был назначен А. В. Руцким заместителем министра обороны РФ (министр В. А. Ачалов). Настоял на выдаче оружия защитникам парламента. Организовал штурм московской мэрии. По указанию А. В. Руцкого повел оппозиционные Б. Н. Ельцину силы на штурм телецентра «Останкино», хотя рубильник, отключающий телевидение, находился в другом месте. 04.10.1943 г. арестован и помещен в Лефортовскую тюрьму. 23.02.1994 г. амнистирован постановлением Государственной думы РФ. Депутат Госдумы второго созыва (1995–1999) по списку КПРФ. Был председателем подкомитета по вопросам боевой и мобилизационной готовности Вооруженных сил и их состояния Комитета Госдумы по обороне. Член ЦК КПРФ. В 1999 г. баллотировался в третий состав Госдумы, но был снят с выборов.

ПОЛЯКОВ Борис Николаевич (1952). Генерал-майор. Окончил Московское высшее общевойсковое командное училище им. Верховного Совета РСФСР, Военную академию им. М. В. Фрунзе, Военную академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР. Офицерскую службу начинал в г. Львове в 7-м мотострелковом полку Железной Самаро-Ульяновской мотострелковой дивизии. Командовал ротой почетного караула, разведывательным батальоном, полком Таманской мотострелковой дивизии, мотострелковой бригадой. В период противостояния Кремля и Верховного Совета РФ (октябрь 1993 г.) командир Кантемировской гвардейской танковой дивизии. Возражал против использования армии в конфликте между Кремлем и Верховным Советом РФ. Открыто заявил, что силовые действия президента Б. Н. Ельцина антиконституционны: «Я не могу командовать дивизией, которая расстреливает свой народ». Попал в число «неблагонадежных» генералов. Вскоре подал рапорт о добровольной отставке.

РУЦКОЙ Александр Владимирович (16.09.1947). Генерал-майор. Герой Советского Союза. Будучи вице-президентом РФ, в апреле 1993 г. выступил с обвинениями президента Б. Н. Ельцина в покровительстве коррупционерам из его администрации и правительства. 21.09.1993 г. после указа президента Б. Н. Ельцина о роспуске Съезда народных депутатов и Верховного Совета РФ принял на себя исполнение обязанностей Президента РФ в соответствии со статьей Конституции РФ, предусматривавшей немедленное прекращение полномочий Президента РФ в случае, если он использует их для роспуска законно избранных органов власти. 03.10.1993 г. указом президента Б. Н. Ельцина был освобожден от должности вице-президента РФ и уволен с военной службы за действия, «порочащие честь военнослужащего и несовместимые с долгом и обязанностями офицера Вооруженных сил РФ». 04.10.1993 г. после штурма здания Верховного Совета РФ арестован и заключен в Лефортовскую тюрьму по обвинению в организации массовых беспорядков, приведшим к тяжким последствиям. В феврале 1994 г. амнистирован решением Госдумы. Впоследствии был избран губернатором Курской области.

01 — 03.10.1993: Выжидали, чья возьмет

ГРОМОВ Борис Всеволодович (1943). Генерал-полковник. Заместитель министра обороны Российской Федерации. В период противостояния Кремля и Верховного Совета РФ был против силового варианта. Не стал участвовать в заседании коллегии Министерства обороны по этому вопросу. Заявил, что ему «стыдно за свою страну, где… требуют от армии повернуть штыки в сторону избранных народом депутатов». Вскоре после октябрьских событий освобожден от занимаемой должности. Губернатор Московской области.

ЗОЛОТОВ Леонид Сергеевич (01.11.1941). Генерал-полковник. Родился в г. Житомире Украинской ССР. Окончил Киевское танково-техническое училище, Военную академию бронетанковых войск, Военную академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР. Офицерскую службу начал в Московской области в учебном танковом полку. Был заместителем командира танковой и мотострелковой дивизий в Южной группе войск (Венгрия), командовал Таманской стрелковой дивизией, служил в Забайкальском и Прикарпатском военных округах. В 1991–1996 гг. начальник штаба Московского военного округа. Во время противостояния Кремля и Верховного Совета РФ (октябрь 1993 г.) не проявлял ретивости в выполнении приказов о вводе войск в Москву. В докладах в Министерство обороны и Генштаб давал уклончивые объяснения причин вялого выполнения указаний. С ноября 1996 г. заместитель главного военного инспектора Вооруженных сил РФ. В 1997–1998 гг. первый заместитель начальника Генерального штаба Вооруженных сил РФ, начальник Главного оперативного управления. С 1998 г. начальник Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил РФ.

КОНДРАТЬЕВ Георгий Григорьевич (17.11.1944). Генерал-полковник (1992). Окончил Харьковское гвардейское танковое командное училище, Военную академию бронетанковых войск им. Маршала Р. Я. Малиновского и Военную академию Генерального штаба Вооруженных сил СССР. С 1974 г. командир танкового полка, с 1978 г. заместитель командира дивизии, командир танковой дивизии. С 1985 г. первый заместитель командующего армией в Туркестанском военном округе. С 1987 г. командующий армией. С 1989 г. первый заместитель командующего войсками Туркестанского военного округа. В 1991–1992 гг. командующий войсками ТуркВО. С 10.06.1992 г. заместитель министра обороны РФ. Во время противостояния Кремля и Верховного Совета РФ в октябре 1993 г., получив приказ возглавить командный пункт управления войсками, принимавшими участие в штурме Дома Советов, построил офицеров аппарата и объявил, что несогласные могут остаться. Остался один человек. Настоял, чтобы стрельба из танков по Дому Советов велась не боевыми снарядами, а болванками. Отказался от ордена, к которому был представлен П. С. Грачевым. По словам близко знающих его людей, мучается от чувства вины за причастность к расстрелу парламента.

22. Чечня: отказались воевать

ВОРОБЬЕВ Эдуард Аркадьевич (25.10.1938) Генерал-полковник. Окончил Бакинское высшее общевойсковое командное училище (1961), Военную академию им. М. В. Фрунзе (1971), Академию Генерального штаба (1981). Служил на различных командных должностях. Командовал армией, был заместителем командующего Туркестанского военного округа, командующим Центральной группой войск. В 1992 г. командовал миротворческими силами в Приднестровье. В 1992–1994 гг. заместитель главнокомандующего Сухопутными войсками по боевой подготовке. Отказался возглавить войска, ведущие боевые действия в Чечне.

КОНДРАТЬЕВ Георгий Григорьевич (17.11.1944). Генерал-полковник. Военачальник жуковского типа. Обладал крутым и своенравным характером. С 10.06.1992 г. заместитель министра обороны РФ. Возглавлял российские миротворческие силы. В 1994 г. вступил в конфликт с министром обороны П. С. Грачевым, отказавшись воевать в Чечне. 09.02.1995 г., находясь у сына на дне рождения, по телевизору услышал сообщение о своем освобождении от должности заместителя министра обороны. Полгода находился в распоряжении министра обороны, не получая назначения. С 1995 г. заместитель министра РФ по чрезвычайным ситуациям.

МИРОНОВ Валерий Иванович (19.12.1943). Генерал-полковник. Окончил суворовское военное училище, Московское высшее общевойсковое командное училище им. Верховного Совета РСФСР, Военную академию им. М. В. Фрунзе и Военную академию Генерального штаба. Кандидат военных наук. В 1979–1982 гг. командир дивизии в составе ограниченного контингента советских войск в Афганистане, затем первый заместитель командующего 40-й армией. В 1986–1988 гг. командующий 6-й армией, в 1988–1989 гг. командующий 2-й гвардейской танковой армией. В 1989–1991 гг. первый заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа. В 1991–1992 гг. командующий войсками Прибалтийского военного округа, затем главком Северо-Западной группой войск. На грозные указания из Министерства обороны, требовавшие сокращения сроков вывода войск из Прибалтики, отвечал: «Мы отсюда будем уходить, а не бежать». В 1992–1995 гг. заместитель министра обороны РФ. Курировал вопросы кадровой политики, военного образования и воспитательной работы. В 1993 г. после того, как на выборах в Госдуму половина армии проголосовала за партию В. В. Жириновского и проигнорировала партию власти Е. Т. Гайдара, из-под кураторства В. И. Миронова вывели Главное управление кадров и военного образования. Отрицательно относился к силовому варианту разрешения чеченского конфликта. В 1995–1998 гг. главный военный эксперт при Председателе Правительства РФ. В ноябре 1998 г. освобожден от должности и уволен с военной службы. Один из немногих генералов грачевского набора, не уличенный даже в мелких нечистоплотных делах.

23. Из Советской армии в Российскую

ДУБЫНИН Виктор Петрович (1943–1992). Генерал армии (1992). В Советской армии с 1961 г. В 1978 г. окончил Военную академию бронетанковых войск, в 1984 г. Военную академию Генштаба. В 1964–1976 гг. командир танкового взвода, роты, батальона, начальник штаба и командир танкового полка. В 1976–1982 гг. заместитель командира, затем командир танковой дивизии. С 1984 г. первый заместитель командующего, с 1986 г. командующий 40-й армией в Афганистане. С 1987 г. командующий танковой армией в Белорусском военном округе. В 1988–1992 гг. начальник штаба Киевского военного округа, затем командующий Северной группой войск. С июня 1992 г. начальник Генерального штаба — первый заместитель министра обороны РФ. Умер от болезни.

ЕРМАКОВ Виктор Федорович (1935). Генерал армии (1991). В Советской армии с 1955 г. В 1970 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе, в 1976 г. Военную академию Генштаба. С 1956 г. командовал танковыми подразделениями. С 1970 г. заместитель командира мотострелкового полка, начальник штаба, затем командир танкового полка. В 1973–1974 гг. заместитель командира, с 1976 г. командир танковой дивизии, армейского корпуса. В 1980–1983 гг. командующий 40-й армией в Афганистане, затем первый заместитель командующего войсками Туркестанского военного округа. В 1984–1987 гг. командующий Центральной группой войск. С 1987 г. командующий войсками Ленинградского военного округа. В 1990–1991 гг. заместитель министра обороны по кадрам — начальник Главного управления кадров Министерства обороны СССР.

НИКОЛАЕВ Андрей Иванович (1949). Генерал армии (1995). Окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе (1976), Военную академию Генштаба (1988). С 1971 г. на командных и штабных должностях в Советской армии. В 1984–1986 гг. командир мотострелковой дивизии. С 1988 г. начальник штаба армии, затем командующий армией. В 1992 г. первый заместитель начальника Главного управления Генштаба, с декабря того же года первый заместитель начальника Генштаба Вооруженных сил РФ. С 1993 г. заместитель министра безопасности — командующий Пограничными войсками РФ, с декабря того же года директор Федеральной пограничной службы — главнокомандующий Пограничными войсками РФ. В 1994–1997 гг. директор ФПС РФ.

ПРУДНИКОВ Виктор Алексеевич (1939). Генерал армии (1996). Заслуженный военный летчик (1995). В Советской армии с 1956 г. Образование получил в Военно-воздушной академии (1967) и в Военной академии Генштаба (1981). С 1959 г. летчик, затем командовал авиаподразделениями. С 1971 г. командир истребительного авиаполка, с 1975 г. дивизии. В 1978–1979 гг. и с 1981 г. первый заместитель командующего, с 1983 г. командующий армией ПВО. В 1989–1991 гг. командующий войсками Московского округа ПВО. С 1991 г. главнокомандующий Войсками ПВО — заместитель министра обороны СССР. В 1992–1997 гг. главнокомандующий Войсками ПВО РФ. С 1997 г. начальник штаба по координации военного сотрудничества стран СНГ.

ПЬЯНКОВ Борис Евгеньевич (1935). Генерал-полковник (1988). В Советской армии с 1954 г. Образование получил в Военной академии бронетанковых войск (1969), в Военной академии Генштаба (1979). С 1959 г. командир танкового взвода, роты, батальона, затем на других командных должностях. С 1971 г. командир танкового полка, с 1974 г. мотострелковой дивизии, в 1979–1982 гг. корпуса. С 1982 г. командующий 3-й армией. С 1985 г. первый заместитель командующего, в 1987–1991 гг. командующий войсками военного округа, затем начальник Гражданской обороны СССР — заместитель министра обороны СССР. С 1992 г. заместитель главкома Вооруженных сил СНГ, командующий миротворческими силами СНГ. В 1994–1995 гг. первый заместитель начальника штаба по координации военного сотрудничества государств — участников СНГ.

СОЛОМАТИН Анатолий Васильевич (1939). Генерал-полковник (1997). В Советской армии с 1959 г. Образование получил в Высшем военно-инженерном техническом училище (1969). С 1962 г. командир строительного взвода, роты, начальник строительного участка, главный инженер, начальник управления строительных работ. С 1983 г. заместитель командующего войсками Дальневосточного военного округа по строительству и расквартированию войск. В 1987–1992 гг. на ответственных должностях в строительных организациях. С 1992 г. заместитель начальника, с 1993 г. начальник строительства и расквартирования Вооруженных сил РФ. В 1995–1997 гг. заместитель министра обороны РФ — начальник строительства и расквартирования войск.

24. Российская армия: без тебя демократы обойдутся

ЛОБОВ Владимир Николаевич (22.07.1935). Генерал армии (1989). Доктор военных наук (1987). На военной службе с 1954 г. Окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе (1967), Военную академию Генштаба (1979). В 1969–1971 гг. начальник штаба, затем командир полка. С 1973 г. командир мотострелковой дивизии, с 1975 г. корпуса. В 1979–1981 гг. командующий 28-й армией. С 1981 г. первый заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа. С 1984 г. командующий войсками Среднеазиатского военного округа. С 1987 г. первый заместитель начальника Генштаба, с 1989 г. одновременно начальник штаба Объединенных Вооруженных сил государств — участников Варшавского договора. С июня 1991 г. начальник Военной академии им. М. В. Фрунзе. С 23.08.1991 г. по 07.12.1991 г. начальник Генштаба Вооруженных сил — первый заместитель министра обороны СССР. В назначении на эту должность важную роль сыграла непричастность В. Н. Лобова к генштабовской команде, управлявшей войсками во время событий 19–21.08.1991 г. Был назначен М. С. Горбачевым вопреки мнению Б. Н. Ельцина. Снят с должности во время пребывания в Англии и выведен за штат с формулировкой «для дальнейшего назначения на должность». Однако ее не получил. Процесс увольнения В. Н. Лобова в запас продолжался три года и закончился в 1994 г.

25. 1991–1999: В оппозиции к Ельцину

ЛЕБЕДЬ Александр Иванович (20.04.1950–2001). Генерал-лейтенант. С июня 1992 г. командующий 14-й армией в Приднестровье. В июне 1995 г. подал в отставку. Выступал с резкой критикой президента Б. Н. Ельцина и правительства. Считал их виновными в подрыве государственности и развале экономики. Примкнул к Конгрессу русских общин (КРО). С октября 1995 г. председатель общероссийского общественного движения «Честь и Родина». С декабря 1995 г. депутат Государственной думы РФ. В январе 1996 г. съездом КРО был выдвинут кандидатом на должность Президента РФ. В первом туре набрал 14,7 % голосов от общего числа избирателей, принявших участие в голосовании. С июня 1996 г. секретарь Совета безопасности РФ, одновременно помощник Президента РФ по национальной безопасности. Осенью того же года снят с обоих постов. В 1997–2001 гг. губернатор Красноярского края. Погиб в результате вертолетной катастрофы.

РОХЛИН Лев Яковлевич (06.06.1947 — 03.07.1998). Генерал-лейтенант. Родился в г. Аральске Казахской ССР. Образование получил в Ташкентском общевойсковом командном училище (1970), Военной академии им. М. В. Фрунзе (1977), Военную академию Генерального штаба (1993). Служил командиром мотострелковых взвода, роты, батальона, полка, дивизии в Группе советских войск Германии, в Ленинградском, Туркестанском, Закавказском военных округах. В 1982–1984 гг. участвовал в боевых действиях в Афганистане. В 1993–1995 гг. командир 8-го гвардейского корпуса Северо-Кавказского военного округа. С декабря 1994 г. по февраль 1995 г. принимал участие в боевых действиях в Чеченской Республике. Отказался от звания Героя России, к которому был представлен, будучи командующим Северной группировкой федеральных войск. Заявил, что не имеет морального права получать награду за боевые действия на территории своей страны. Председатель Комитета Госдумы РФ по обороне второго созыва. С 1997 г. лидер общественного движения «В поддержку армии, оборонной промышленности и военной науки». Убит в своем доме при невыясненных обстоятельствах.

26.1991–2003: По компрометирующим признакам

За этот период Главной военной прокуратурой возбуждены уголовные дела в отношении более чем 200 генералов и адмиралов Вооруженных сил РФ. Причина банальная: барахольство, злоупотребление служебным положением, финансовые аферы. Один из немногих генералов, дело которого было передано в суд, прямо из зала судебного заседания бросился в бега. Был объявлен в федеральный розыск. Не найден до сих пор.

БУРЛАКОВ Матвей Прокофьевич (19.08.1935). Генерал-полковник (1988). В Советской армии с 1954 г. В 1968 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе, в 1977 г. Военную академию Генштаба. С 1957 г. командир стрелкового взвода, роты, заместитель командира, командир полка. В 1973–1975 гг. командир дивизии, с 1977 г. командир корпуса. С 1979 г. командующий армией, с 1983 г. начальник штаба Забайкальского военного округа. С 1988 г. командующий Южной группой войск. В 1990–1994 гг. главнокомандующий Западной группой войск. Обвинялся зарубежной и российской прессой в покровительстве тем, кто занимался распродажей войскового имущества при выводе войск из Германии. Фигурировал в неприглядной истории, связанной с покупкой знаменитого «мерседеса» для министра обороны П. С. Грачева и приобретении элитной квартиры на Котельнической набережной. В 1994–1995 гг. заместитель министра обороны РФ. Был назначен на эту должность П. С. Грачевым вопреки мнению Высшей аттестационной комиссии по высшим должностям и званиям при Президенте РФ, большинством голосов высказавшейся «против». Вскоре П. С. Грачев вынужден был отменить свой приказ.

ВОРОБЬЕВ Василий Генерал-полковник. Начальник Главного управления военного бюджета и финансирования Министерства обороны РФ. В ноябре 1995 г. указом президента Б. Н. Ельцина смещен с этой должности с формулировкой «за невыполнение решений правительства». Из армии В. Воробьева сначала не уволили, вывели за штат и стали подбирать ему новую должность. По версии прессы, подозревался в причастности к прокрутке бюджетных денег в коммерческих банках.

ЕРОФЕЕВ Олег Александрович (1940). Адмирал. Родился в г. Петропавловске-Камчатском. Окончил Каспийское высшее военно-морское училище, Военно-морскую академию и Академию Генерального штаба. Служил на атомных подводных лодках, командовал атомным стратегическим ракетоносцем. Затем начальник штаба, командир соединения, начальник штаба флотилии подводных лодок. С 1987 г. командующий флотилией атомных подводных лодок. В 1990–1992 гг. начальник штаба — первый заместитель командующего Северным флотом. С 1992 г. командующий Северным флотом. В 1997 г. отстранен от должности по обвинению в злоупотреблении должностными полномочиями. По данным следствия, систематически направлял в Москву для ремонта личной квартиры военнослужащих подчиненных воинских частей, а также перевозил на служебных машинах стройматериалы на возведение собственной дачи. Ущерб, нанесенный этой деятельностью, составил около 66 млн. недеминированных рублей. Уголовное преследование было прекращено после возвращения им части денежных средств и объявления в России амнистии.

ОЛЕЙНИК Геннадий Семенович (1944). Генерал-полковник. Окончил Ярославское военное финансовое училище (1965), военный факультет при Московском финансовом институте (1976). Кандидат экономических наук. Проходил службу на различных финансовых должностях. Был начальником финансовой службы Приволжского военного округа. С 1993 г. заместитель начальника Военной академии экономики, финансов и права Вооруженных сил РФ. В 1994–1996 гг. начальник военного финансово-экономического факультета Финансовой академии при Правительстве РФ. С октября 1996 г. начальник Главного управления военного бюджета и финансирования Министерства обороны РФ. Был обвинен в превышении должностных полномочий при перечислении на Украину 450 млн. долларов и отдан под суд.

ПОПОВ Вячеслав Алексеевич (1946). С 1971 г. служил на дизельных и атомных подводных лодках Северного флота. С 1991 г. заместитель командующего, с 1992 г. командующий флотилией атомных подводных лодок. В 1996–1997 гг. первый заместитель командующего Балтийским флотом. В 1997–1998 гг. начальник штаба — первый заместитель командующего Северным флотом. С января 1999 г. командующий Северным флотом. 23.08.2000 г. во время учений затонула вместе с экипажем атомная подводная лодка «Курск». После окончания следствия, длившегося 1,5 года, отправлен в запас. Член Совета федерации Федерального собрания РФ от Мурманской области.

САМОЙЛОВ Виктор Иванович (1948). Генерал-лейтенант. С 1973 г. в Советской армии. Преподавал в Тульском артиллерийском училище, затем на различных должностях в Главном управлении кадров Министерства обороны СССР. С сентября 1991 г. заместитель начальника этого управления. В 1991–1992 гг. в администрации Президента РФ. В 1992–1993 гг. военный советник заместителя Председателя Верховного Совета РФ В. Ф. Шумейко. В 1993–1994 гг. генеральный директор государственной компании по экспорту и импорту вооружений и военной техники (Росвооружение). Освобожден от должности после проверки компании Контрольным управлением при Президенте РФ и Контрольно-ревизионным управлением Министерства финансов РФ.

СЕМЕНОВ Владимир Магомедович (1940). Генерал армии (1996). В Советской армии с 1958 г. Образование получил в Военной академии им. М. В. Фрунзе (1970) и в Военной академии Генштаба (1979). С 1962 г. командир взвода, роты, мотострелкового батальона. В 1971–1975 гг. начальник штаба, затем командир полка. В 1975–1977 гг. начальник штаба, с 1979 г. командир мотострелковой дивизии, с 1982 г. армейского корпуса. Затем был командующим 29-й армией, первым заместителем и командующим войсками Забайкальского военного округа. С августа 1991 г. главнокомандующий Сухопутными войсками — заместитель министра обороны СССР. В 1992–1997 гг. главнокомандующий Сухопутными войсками РФ. Был обвинен в злоупотреблении служебным положением, временно отстранен от должности главкома. В 1997 г. уволен из Вооруженных сил РФ. Летом 1998 г. вновь возвращен в кадры Министерства обороны РФ. Впоследствии был президентом Карачаево-Черкесской автономной области.

Часть 16

Министры обороны (военные министры, министры вооруженных сил) России, СССР, Российской федерации в хх веке

КУРОПАТКИН Андрей Николаевич (1848–1925). Военный министр России с января 1898 г. по февраль 1904 г.

Генерал от инфантерии (1901). На военной службе с 1864 г. Окончил Академию Генштаба (1874). В 1866–1871, 1875–1877, 1879–1893 гг. служил в Туркестане, участвовал в присоединении Средней Азии к России. В русско-турецкую войну 1877–1878 гг. начальник штаба пехотной дивизии. В 1878–1879 и 1883–1990 гг. в Главном штабе. В 1890–1897 гг. начальник Закаспийской области. В русско-японскую войну 1904–1905 гг. главнокомандующий вооруженными силами на Дальнем Востоке. После поражения в Мукденском сражении 1905 г. снят с поста главнокомандующего, назначен командующим 1-й армией. С 1906 г. член Госсовета. В Первую мировую войну командовал корпусом (1915), затем 5-й армией, с февраля по июль 1916 г. Северным фронтом. С июля 1916 г. по февраль 1917 г. туркестанский губернатор. После Октябрьской революции жил в своем имении, преподавал в средней школе. Убит неизвестными бандитами.

САХАРОВ Виктор Викторович (1848 — 22.11.1905). Военный министр России в 1904–1905 гг.

Генерал-адъютант. Окончил военное училище и Николаевскую академию Генерального штаба. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Затем помощник начальника штаба Варшавского военного округа, начальник штаба Одесского военного округа. В 1898–1904 гг. начальник Главного штаба. С 1904 г. военный министр России. 21.06.1905 г. освобожден от этой должности. Убит в г. Саратове, куда был командирован для прекращения крестьянских беспорядков.

РЕДИГЕР Александр Федорович (1854–1920). Военный министр России в 1905–1909 гг.

Генерал от инфантерии (1907). На военной службе с 1870 г. Окончил Академию Генерального штаба (1878). Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. С 1880 г. преподавал в Академии Генштаба. В 1882–1883 г. служил в болгарской армии: заместитель военного министра, затем военный министр Болгарии. С 1884 г. помощник начальника, затем начальник канцелярии Военного министерства России. Разработчик программы военной реформы 1905–1912 гг.

СУХОМЛИНОВ Владимир Александрович (1848–1926). Военный министр России в 1909–1915 гг.

Генерал от кавалерии (1906). Окончил Академию Генштаба. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. С 1884 г. командир кавалерийского полка, начальник кавалерийской школы, командир кавалерийской дивизии. В 1899–1908 гг. начальник штаба, командующий войсками Киевского военного округа. В 1905–1908 гг. одновременно киевский, волынский и подольский генерал-губернатор. С 1908 г. начальник Генштаба. Будучи военным министром, обвинялся в злоупотреблениях и измене. Однако суд обвинения не подтвердил. С 1918 г. жил в эмиграции.

ПОЛИВАНОВ Алексей Андреевич (1855–1920). Военный министр России, председатель Особого совещания по обороне государства в 1915–1916 гг.

Генерал от инфантерии (1915). На военной службе в русской армии с 1872 г. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Окончил Академию Генштаба (1888). В 1905–1906 гг. генерал-квартирмейстер Главного штаба. В 1906–1912 гг. помощник военного министра. Был особоуполномоченным Временного правительства по проведению военной реформы. В 1918 г. перешел в Красную армию. С 1920 г. член Военно-законодательного совета, член Особого совещания при главкоме Вооруженных сил Республики, военный эксперт при Совнаркоме РСФСР.

ШУВАЕВ Дмитрий Савельевич (1854–1937). Военный министр России с марта 1916 г. по январь 1917 г.

Генерал от инфантерии (1912). Окончил Александровское военное училище (1872), Академию Генерального штаба (1878). Служил на штабных должностях, преподавал в военно-учебных заведениях. С 1905 г. командовал дивизией, в 1907–1908 гг. корпусом. С 1909 г. начальник Главного интендантского управления, затем главный интендант. С января 1917 г. член Государственного совета. После Октябрьской революции преподавал в военно-учебных заведениях Красной армии, в том числе на курсах комсостава «Выстрел». С конца 20-х гг. в отставке, персональный пенсионер.

БЕЛЯЕВ Михаил Алексеевич (1863–1918). Военный министр России в январе — марте 1917 г.

Генерал от инфантерии (1914). В 1893 г. окончил Академию Генштаба. В русско-японскую войну 1904–1905 гг. начальник канцелярии штаба 1-й Маньчжурской армии и штаба главкома. В Первую мировую войну начальник Генштаба (1914–1916), одновременно с 1915 г. помощник военного министра. С 1916 г. член Военного совета, представитель в румынской главной квартире. В марте 1917 г. арестован Временным правительством и уволен в отставку. В 1918 г. арестован советскими органами. Расстрелян.

ГУЧКОВ Александр Иванович (1862–1936). Военный и морской министр Временного правительства России с 02.03.1917 г. по 30.04.1917 г.

Окончил историко-филологический факультет Московского университета. С 1893 г. член Московской городской управы. В 1899–1902 гг. участвовал в англо-бурской войне. В русско-японскую войну 1904–1905 гг. уполномоченный Красного Креста. С 1905 г. основатель и лидер партии октябристов «Союз 17 октября». С 1907 г. депутат Государственной думы, в 1907–1911 гг. ее председатель. В 1915–1917 гг. председатель Центрального военно-промышленного комитета. В дни Февральской революции 1917 г. вместе с В. В. Шульгиным выезжал в Псков, где принимал участие в акте отречения от престола Николая II. Один из организаторов военного выступления генерала Л. Г. Корнилова против большевиков в августе 1917 г. После Октябрьской революции 1917 г эмигрировал в Берлин.

КЕРЕНСКИЙ Александр Федорович (1881–1970). Военный и морской министр Временного правительства России в мае — сентябре 1917 г.

В августе — октябре 1917 г. Верховный главнокомандующий русской армией. В 1904 г. окончил Петербургский университет. Адвокат. В 1912–1917 гг. депутат 4-й Государственной думы. В марте — мае 1917 г. министр юстиции Временного правительства, с июля 1917 г. одновременно министр — председатель (премьер). После Октябрьской революции 1917 г. бежал из Петрограда в расположение командования Северного фронта. Вместе с П. Н. Красновым возглавил мятеж против большевиков. После его подавления включился в борьбу против Советской власти на Дону. В 1918 г. эмигрировал во Францию. С 1940 г. проживал в США. Вел активную антисоветскую деятельность. Возглавлял «Лигу борьбы за народную свободу». Покончил жизнь самоубийством.

ВЕРХОВСКИЙ Александр Иванович (1886–1938). Военный министр Временного правительства России с 30.08.1917 г. по 20.10.1917 г.

Генерал-майор. На военной службе с 1903 г. В 1911 г. окончил Академию Генштаба. Участник русско-японской и Первой мировой войн. В июле — августе 1917 г. командующий войсками Московского военного округа. В 1919 г. перешел в Красную армию. В 1920 г. член Особого совещания при главнокомандующем Вооруженных сил Республики. В 1921–1930 гг. на преподавательской работе в Военной академии РККА, профессор. В 1930–1932 гг. начальник штаба Северо-Кавказского военного округа. Затем служил на курсах «Выстрел», в Генштабе, Военной академии Генштаба. Комбриг (1936). Автор ряда трудов по военному искусству. В 1938 г. расстрелян. В 1956 г. реабилитирован.

ПОДВОЙСКИЙ Николай Ильич (1880–1948). Народный комиссар по военным делам РСФСР с ноября 1917 г. по март 1918 г.

В 1894–1901 гг. учился в духовной семинарии, в 1904–1905 гг. в Демидовском юридическом лицее. Член РСДРП с 1901 г. Вел активную организаторскую и военно-боевую работу. В 1917 г. член Петроградского Военно-революционного комитета, его Бюро и оперативной тройки по руководству Октябрьским вооруженным восстанием. Командовал войсками Петроградского военного округа. Одновременно с должность наркома по военным делам РСФСР был председателем Всероссийской коллегии по организации Красной армии. Затем член Высшего военного совета, председатель Высшей военной инспекции, член РВСР (сентябрь 1918 г. — июль 1919 г.). В 1919–1921 гг. народный комиссар по военным и морским делам Украины, член РВС 7-й и 10-й армий. В 1921–1923 гг. начальник Всевобуча и частей особого назначения.

ТРОЦКИЙ (БРОНШТЕЙН) Лев (Лейба) Давидович (07.11.1879 — 21.08.1940). Народный комиссар по военным и морским делам РСФСР с 13.03.1918 г. по 06.07.1923 г., народный комиссар по военным и морским делам СССР с 06.07.1923 г. по 26.01.1925 г.

Родился в семье крупного землевладельца-колониста. Образование среднее. В социал-демократическом движении с 1896 г. В январе 1898 г. арестован, заключен в тюрьму, сначала в николаевскую, оттуда переведен в херсонскую, затем в одесскую и московскую пересыльную. Приговорен к четырем годам ссылки в Восточную Сибирь, куда вместе с женой был доставлен осенью 1900 г. Примыкал к меньшевикам. В августе 1902 г., оставив жену и двух дочерей, младшей из которых было три месяца, бежал из сибирской ссылки с паспортом на имя Троцкого, которое сам вписал, не предвидя, что оно станет его именем на всю жизнь. В октябре 1905 г. возвратился в Россию. Участник революции 1905–1907 гг., избирался товарищем председателя и председателем Петербургского Совета рабочих депутатов. Автор концепции «перманентной революции». В декабре 1905 г. арестован, 15 месяцев провел в «Крестах», в Петропавловской крепости и в доме предварительного заключения. В 1907 г. лишен всех гражданских прав и приговорен к бессрочной ссылке на поселение в Сибирь. Бежал из поселка Березова, куда некогда был сослан сподвижник Петра I князь А. Д. Меншиков. В 1907–1917 гг. в эмиграции. 27.03.1917 г. на норвежском пароходе выехал с семьей и восемью единомышленниками из Нью-Йорка в Россию. В начале мая 1917 г. прибыл в Петроград. В июле 1917 г. арестован по приказу Временного правительства как немецкий агент, помещен в тюрьму «Кресты». В августе, во время корниловского мятежа, выпущен на свободу и сразу же отправился в недавно созданный комитет по обороне революции. С 25.09(08.10).1917 г. председатель Петроградского Совета. Предложил одобренное В. И. Лениным название первого советского правительства — Совет Народных Комиссаров. По предложению Я. М. Свердлова вошел в правительство наркомом по иностранным делам РСФСР. В декабре 1917 г. — начале 1918 г. руководитель советской делегации на переговорах в Брест-Литовске, выдвинул там тезис: «Ни мира, ни войны». Сорвал первый этап переговоров. Брестский мир вместо него подписал Г. Я. Сокольников. 22.02.1918 г. сложил с себя полномочия наркома иностранных дел… С 13.03.1918 г. нарком по военным и морским делам РСФСР, с 02.09.1918 г. Председатель Реввоенсовета Республики. 05.08.1919 г. направил «Записку в ЦК РКП», где предлагал создать «конный корпус (30 000 — 40 000 всадников) с расчетом бросить его на Индию». По его замыслу, «путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии», поэтому следовало сосредоточить в Туркестане революционную академию, политический и военный штаб азиатской революции. После образования СССР с 06.07.1923 г. возглавил союзный наркомат по военным и морским делам и одновременно Реввоенсовет СССР. Фактический создатель Красной армии. Направлялся В. И. Лениным на угрожающие участки Гражданской войны. Носился по фронтам в специальном бронепоезде, прообразе современного подвижного командного пункта. Ввел институт заложников, согласно которому арестовывались жены и дети офицеров, не желавшие служить новому режиму. Инициатор создания концентрационных лагерей и использования принудительного труда заключенных. Один из самых жестоких большевистских деятелей, использовал массовые расстрелы, казни заложников и другие карательные меры. После смерти В. И. Ленина претендовал на роль первого лица в партии и государстве. Проиграл И. В. Сталину. В январе 1928 г. выслан в Алма-Ату. 20.02.1932 г. лишен советского гражданства. До 17.07.1933 г. жил в Турции, затем во Франции и Норвегии, с 09.01.1937 г. в Мексике. В 1938 г. основал IV Интернационал. Стремился создать «интернационалистическую левую оппозицию. 23.05.1940 г. на своей вилле в Мексике подвергся вооруженному нападению, организованному зарубежной резидентурой НКВД по указанию из Москвы, но чудом уцелел. 20.08.1940 г. смертельно ранен ударом ледоруба в голову агентом НКВД Р. Меркадером, удостоенным в 1961 г. за этот поступок звания Героя Советского Союза после 20-летнего тюремного заключения по приговору мексиканских судебных властей. Похоронен в Мексике.

ФРУНЗЕ Михаил Васильевич (04.02.1885 — 31.10.1925). Народный комиссар по военным и морским делам СССР с 26.01.1925 г. по 31.10.1925 г.

Родился в семье военного фельдшера. Образование незаконченное высшее, учился в Петербургском политехническом институте. Избрал путь профессионального революционера. Под кличкой «Арсений» вел подпольную работу в Петербурге, Иваново-Вознесенске, Шуе и других городах. Неоднократно арестовывался. Дважды приговаривался к смертной казни через повешение за участие в «преступном сообществе» и в покушении на жизнь полицейского урядника. Проводил долгие недели в камере смертников, но оба раза высшая мера заменялась каторгой и пожизненной ссылкой, откуда устраивал побеги. После Февральской революции 1917 г. член Минского Совета, начальник минской милиции, председатель Совета крестьянских депутатов Минской и Виленской губерний, член комитета Западного фронта. С сентября 1917 г. председатель исполкома Шуйского Совета и уездного комитета РСДРП(б). 31.10.1917 г. привел в Москву две тысячи хорошо вооруженных и обученных солдат и рабочих из Шуи, Коврова и Владимира для участия в уличных боях против правительственных войск. С начала 1918 г. председатель Иваново-Вознесенского губкома партии и губисполкома, губсовнархоза, военный комиссар. С августа 1918 г. военный комиссар Ярославского военного округа. С февраля 1919 г. командующий 4-й, в мае — июне 1919 г. Туркестанской армией. Одновременно с марта 1919 г. командующий Южной группой армий Восточного фронта. С июля 1919 г. командующий Восточным фронтом, с августа 1919 г. по сентябрь 1920 г. Туркестанским фронтом, с сентября 1920 г. Южным фронтом. Добился крупных побед в боях с армиями видных военачальников белой гвардии А. В. Колчака, П. Н. Врангеля и др. Проявил несомненные способности полководца. Командуя Туркестанским фронтом, силой оружия установил власть большевиков в Хиве и Бухаре. В 1920–1924 гг. командующий войсками Украины и Крыма, Украинского военного округа. Разгромил основные силы украинских атаманов-повстанцев. С 1922 г. заместитель Председателя СНК Украинской ССР. С марта 1924 г. заместитель Председателя РВС СССР и заместитель наркома по военным и морским делам СССР, одновременно с апреля начальник Штаба РККА и начальник Военной академии РККА. В 1924 г. возглавлял комиссию Реввоенсовета СССР, разработавшую принципы военной реформы: ликвидацию пережитков «военного коммунизма» в армии, сосредоточение строевых, административных и хозяйственных функций в руках командира, хотя бы и беспартийного. С 26.01.1925 г. Председатель РВС СССР и нарком по военным и морским делам СССР. Сменил на этом посту Л. Д. Троцкого. 08.10.1925 г. консилиум под председательством наркома здравоохранения РСФСР Н. А. Семашко рекомендовал хирургическое вмешательство в связи с обнаруженными признаками язвы желудка. Из Кремлевской больницы был переведен в Боткинскую, где 29.10.1925 г. доктор В. Н. Розанов приступил к операции. Операция длилась 35 минут, наркоз давали в течение 65 минут. В связи с падением пульса прибегали к впрыскиваниям, возбуждающим сердечную деятельность, после операции боролись с сердечной недостаточностью. Лечебные воздействия оказались безуспешными. Через 39 часов М. В. Фрунзе скончался «при явлениях паралича сердца». Награжден двумя орденами Красного Знамени и Почетным революционным оружием. Автор капитальных трудов по военной тематике: «Реорганизация РККА» (М., 1921), «Единая военная доктрина и Красная Армия» (М., 1921), «Фронт и тыл в войне будущего» (М.,1924), «Ленин и Красная Армия» (М., 1925) и др. Похоронен у Кремлевской стены на Красной площади в Москве. В 1926 г. его имя было присвоено столице Киргизской ССР городу Пишпеку. После развала СССР городу возвращено прежнее название.

ВОРОШИЛОВ Климент Ефремович (04.02.1881 — 02.12.1969). Народный комиссар по военным и морским делам СССР с 06.11.1925 г. по июнь 1934 г., народный комиссар обороны СССР с июня1934 г. по 07.05.1940 г.

Маршал Советского Союза (1935). Родился в семье рабочего-железнодорожника. Образование начальное, в 1895 г. окончил сельскую земскую школу. С десяти лет работал подпаском, с одиннадцати лет подсобным рабочим на руднике недалеко от Луганска. Неоднократно подвергался арестам, заключался в тюрьмы, отбывал ссылки в Архангельской и Пермской губерниях. Во время Первой мировой войны уклонился от мобилизации в армию. В ноябре 1917 г. комиссар Петроградского Военно-революционного комитета (по градоначальству), вместе с Ф. Э. Дзержинским участвовал в создании ВЧК. В январе 1918 г. председатель Чрезвычайной комиссии по охране Петрограда. В марте 1918 г. создал и возглавил 1-й Луганский социалистический партизанский отряд, оборонявший тогдашнюю столицу Украины г. Харьков от германо-австрийских войск. В апреле 1918 г. организовал и возглавил 5-ю Украинскую армию. В июле — начале августа 1918 г. командовал 10-й армией. Участвовал в обороне Царицына, общее руководство которой осуществлял И. В. Сталин. В августе — сентябре 1918 г. член Военного совета Северо-Кавказского военного округа, в сентябре — октябре помощник командующего и член реввоенсовета Южного фронта, в октябре — декабре командующий 10-й армией. С января 1919 г. нарком внутренних дел УССР. В мае — июне 1919 г. руководил разгромом мятежа Н. А. Григорьева на юге Украины. В июне — июле 1919 г. командующий 14-й армией и командующий внутренним Украинским фронтом. За сдачу Харькова снят революционным трибуналом, который констатировал полную военную некомпетентность командарма («его военные познания не позволяют доверить ему даже батальон»), что стало смягчающим вину обстоятельством. Один из организаторов и в ноябре 1919 г. — мае 1921 г. член реввоенсовета Первой Конной армии. В марте 1921 г. участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа. В 1921–1924 гг. член Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б), командующий войсками Северо-Кавказского военного округа. С 1924 г. командующий войсками Московского военного округа, член Реввоенсовета СССР. С января 1925 г. заместитель наркома, с ноября 1925 г. по июнь 1934 г. нарком по военным и морским делам СССР, председатель Реввоенсовета СССР. Сменил на этом посту М. В. Фрунзе, скончавшегося во время хирургической операции. В июне 1934 г. — мае 1940 г. нарком обороны СССР. В его честь город Луганск был переименован в Ворошиловград, город Ставрополь в Ворошиловск. Лучшие стрелки получали почетное звание «Ворошиловский стрелок», тяжелый танк «КВ» назвали его именем. После неудачных боев с Финляндией (1939–1940 гг.) заменен командующим Киевским военным округом С. К. Тимошенко. С мая 1940 г. заместитель Председателя Совнаркома СССР, ведал вопросами культуры, и до мая 1941 г. председатель Комитета обороны при Совнаркоме. В феврале 1941 г. его имя было присвоено Академии Генерального штаба. В годы Великой Отечественной войны член Государственного комитета обороны и Ставки Верховного Главнокомандования (1941–1944). С 10.07.1941 г. по 31.08.1941 г. главнокомандующий войсками Северо-Западного направления. В сентябре 1941 г. командующий войсками Ленинградского фронта. 10.09.1941 г. после потери Шлиссельбурга и окончательного окружения Ленинграда в отчаянии лично возглавил атаку морских пехотинцев. Был снят и заменен Г. К. Жуковым, который не стал слушать его советов и даже не захотел попрощаться перед отлетом в Москву. Некоторое время контролировал по линии ГКО подготовку резервов Красной Армии в Московском, Приволжском, Среднеазиатском и Уральском военных округах. С сентября 1942 г. Главнокомандующий партизанским движением. Имел в подчинении Центральный штаб партизанского движения во главе с П. К. Пономаренко. В январе 1943 г. в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандования координировал действия войск Ленинградского и Волховского фронтов при прорыве блокады Ленинграда. В декабре 1943 г. в Отдельной Приморской армии разрабатывал план операции по освобождению Крыма, закончившейся неудачей. Возглавлял Трофейный комитет. Вел переговоры с английской военной миссией, участвовал в Тегеранской конференции (1943), был председателем комиссий по перемирию с Финляндией, Венгрией и Румынией. В 1945–1947 гг. председатель Союзной контрольной комиссии в Венгрии. С марта 1946 г. по март 1953 г. заместитель Председателя Совета Министров СССР, председатель Бюро по культуре при Совете Министров СССР. По поручению И. В. Сталина председательствовал на последнем заседании последнего при жизни вождя ХIХ съезда КПСС, закрывал его. После смерти И. В. Сталина с 05.03.1953 г. по май 1960 г. Председатель Президиума Верховного Совета СССР. В годы правления М. С. Горбачева его жизнь и деятельность подверглись критическому переосмыслению, город Ворошиловград на Украине был переименован в Луганск, Ворошиловский район Москвы в Хорошевский, из официального названия Академии Генерального штаба убрано его имя. Дважды Герой Советского Союза (1956, 1968), Герой Социалистического Труда (1960). Награжден восемью орденами Ленина, шестью орденами Красного Знамени, орденом Суворова 1-й степени, Красного Знамени Узбекской ССР, Красного Знамени Таджикской ССР, Красного Знамени ЗСФСР, Почетным оружием с золотым изображением Государственного герба СССР. Герой Монгольской Народной Республики, был награжден орденами многих стран. Издал мемуары о луганском периоде своей деятельности («Рассказы о жизни». М., 1968. Кн. 1.) Похоронен у Кремлевской стены на Красной площади в Москве.

ТИМОШЕНКО Семен Константинович (1895–1970). Народный комиссар обороны СССР с 07.05.1940 г. 19.07.1941 г.

Маршал Советского Союза (1940). Дважды Герой Советского Союза (1940, 1965). В Красной армии с 1918 г. До июля 1941 г. представитель Ставки Главного командования, затем входил в состав Ставки Верховного Главнокомандования. В июле — сентябре 1941 г. заместитель наркома обороны СССР. С июля 1941 г. главнокомандующий войсками Западного, с сентября 1941 г. по июнь 1942 г. главнокомандующий войсками Юго-Западного направления, одновременно в июле — сентябре 1941 г. командующий Западным, в сентябре — декабре 1941 г. и в апреле — июле 1942 г. Юго-Западным фронтами. Под его руководством на Юго-Западном направлении была спланирована и осуществлена в ноябре — декабре 1941 г. Ростовская наступательная операция. В июле 1942 г. командующий Сталинградским, в октябре 1942 г. — марте 1943 г. Северо-Западным фронтами. Войска Северо-Западного фронта под его командованием ликвидировали Демянский плацдарм противника. В марте — июне 1943 г. в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандования координировал действия Ленинградского и Волховского фронтов, в июне — ноябре 1943 г. Северо-Кавказского фронта и Черноморского флота, в феврале — июне 1944 г. 2-го и 3-го Прибалтийского фронтов, в августе 1944 г. — мае 1945 г. 2-го, 3-го и 4-го Украинского фронтов. Участвовал в разработке и проведении некоторых стратегических операций, в том числе Ясско-Кишиневской.

Сталин И. В. с 19.07.1941 г. по 03.03.1947 г. (с. наркомат вооруженных сил, с 15.03.1946 г. министерство вооруженных сил).

СТАЛИН (Джугашвили) Иосиф Виссарионович. Народный комиссар обороны СССР с 19.07.1941 г. по 25.02.1946 г., народный комиссар Вооруженных Сил СССР с 25.02.1946 г. по 15.03.1946 г., министр Вооруженных Сил СССР с 15.03.1946 г. по 03.03.1947 г., Верховный Главнокомандующий Вооруженными Силами СССР с 08.08.1941 г. по сентябрь 1945 г.

Генералиссимус Советского Союза (1945). Маршал Советского Союза (1943). Родился в семье кустаря-сапожника. С 1901 г. профессиональный революционер. 22.07.1913 г. сослан этапным порядком в Туруханский край на четыре года. 27.12.1917 г. отправлен этапным порядком в Красноярск в связи с призывом на военную службу. 22.02.1917 г. препровожден Красноярским уездным воинским начальником в ведение полицейского управления, как освобожденный от военной службы. Сыграл важную роль в подготовке и победе Октябрьской революции 1917 г. Был членом Петроградского Военно-революционного комитета, руководившего восстанием. Нарком по делам национальностей в первом правительстве РСФСР (до 1923 г.). С 1919 г. нарком Государственного контроля, в 1920–1922 гг. нарком РКИ РСФСР. Одновременно с 1918 г. член РВС Республики и ряда фронтов, член Совета рабочей и крестьянской обороны. Направлялся В. И. Лениным с чрезвычайными полномочиями на фронты, где складывалась особенно угрожающая обстановка. 06.07.1918 г. прибыл в Царицын, организовал его оборону, что дало возможность решить хлебную проблему. Весной 1919 г. направлен В. И. Лениным на Восточный фронт для ликвидации Пермской катастрофы, во второй половине 1919 г. на Южный фронт для разгрома войск Деникина. 20.10.1919 г. награжден орденом Красного Знамени. В январе — августе 1920 г. член РВС Юго-Западного фронта, одновременно в феврале — марте 1920 г. председатель военного совета Украинской трудовой армии. В сентябре — ноябре 1920 г. уполномоченный ЦК РКП(б) на Кавказе. Одновременно с мая 1921 г. по августа 1923 г. член РВС Республики, представитель ВЦИК в СТО РСФСР. С 03.04.1922 г. Генеральный секретарь ЦК партии. С 06.05.1941 г. Председатель СНК (Совета Министров) СССР. 23.06.1941 г. вошел в состав Ставки Главного Командования, высшего органа стратегического руководства вооруженными силами страны в годы Великой Отечественной войны, 10.07.1941 г. возглавил ее. С 30.06.1941 г. по 04.09.1945 г. Председатель Государственного Комитета Обороны (ГКО), с 19.07.1941 г. до марта 1947 г. нарком обороны, министр Вооруженных Сил СССР, с 08.08.1941 г. до сентября 1945 г. Верховный Главнокомандующий Вооруженными Силами СССР. Возглавлял советские делегации на Тегеранской (1943), Крымской и Берлинской (1945) международных конференциях. Герой Советского Союза (1945), Герой Социалистического Труда (1939). Награжден тремя орденами Ленина, двумя орденами «Победа», тремя орденами Красного Знамени, орденом Суворова 1-й степени. Сначала был похоронен в Мавзолее Ленина — Сталина на Красной площади в Москве. 30.10.1961 г. ХХII съезд КПСС принял инициированное Н. С. Хрущевым решение: «Признать нецелесообразным дальнейшее сохранение в Мавзолее саркофага с гробом И. В. Сталина, так как серьезные нарушения Сталиным ленинских заветов, злоупотребления властью, массовые репрессии против честных советских людей и другие действия в период культа личности делают невозможным оставление гроба с его телом в Мавзолее В. И. Ленина» (ХХII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет. Т. 3. М., 1961. С. 362). 31.10.1961 г. тело было вынесено из Мавзолея и захоронено в земле у Кремлевской стены на Красной площади.

БУЛГАНИН Николай Александрович (30.05.1895 — 24.02.1975). Министр Вооруженных Сил СССР с 03.03.1947 г. по 24.03.1949 г., министр обороны СССР с 05.03.1953 г. по 15.03.1955 г.

Маршал Советского Союза (1947–1958), генерал-полковник (с 1944 и с 1958). Родился в г. Нижнем Новгороде. Образование незаконченное среднее. С 1918 г. в органах ВЧК. В 1918–1919 гг. заместитель председателя Московско-Нижегородской железнодорожной ЧК. В 1922–1927 гг. помощник председателя электротехнического треста Центрального района, председатель Государственного электротехнического треста Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) СССР. С 1927 г. по 1930 г. директор Московского электрозавода. В 1931–1937 гг. председатель исполкома Моссовета. С июня 1937 г. Председатель Совнаркома РСФСР. В сентябре 1938 г. — мае 1944 г. заместитель Председателя Совнаркома СССР. Одновременно с сентября 1938 г. по апрель 1940 г. и с октября 1940 г. по май 1945 г. председатель правления Госбанка СССР. Одновременно во время Великой Отечественной войны с 19.07.1941 г. по 10.09.1941 г. и с 01.02.1942 г. по 05.05.1942 г. член Военного совета Западного направления. Был членом Военного совета Западного фронта с 12.07.1941 г. по 15.12.1943 г.; 2-го Прибалтийского фронта с 16.02.1943 г. по 21.04.1944 г.; 1-го Белорусского фронта с 12.05.1944 г. по 21.11.1944 г. Участвовал в разработке и осуществлении стратегических и фронтовых операций во время Московской битвы, при наступлении в Прибалтике и освобождении Польши. С ноября 1944 г. заместитель наркома обороны СССР, член Государственного комитета обороны (ГКО) СССР. В феврале 1945 г. введен в состав Ставки Верховного Главнокомандования. С марта 1946 г. первый заместитель министра Вооруженных Сил СССР. С марта 1947 г. заместитель Председателя Совета Министров СССР и одновременно в марте 1947 г. — марте 1949 г. министр Вооруженных Сил СССР, с мая 1947 г. по август 1949 г. председатель Комитета № 2 (реактивная техника) при Совете Министров СССР. В марте 1953 г. — феврале 1955 г. первый заместитель Председателя Совета Министров СССР и министр обороны СССР. С февраля 1960 г. персональный пенсионер союзного значения. Одиноко доживал последние годы в маленькой двухкомнатной квартире в Москве. Герой Социалистического Труда (1955). Награжден двумя орденами Ленина (первый из них за номером 10), орденом Красного Знамени, двумя орденами Кутузова 1-й степени, орденами Суворова 1-й и 2-й степеней, двумя орденами Красной Звезды, медалями. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве скромно, без воинских почестей. Кладбище закрыли на санитарный день, никого, кроме родственников и близких знакомых, не пускали. Не было оркестра и прощального салюта.

ВАСИЛЕВСКИЙ Александр Михайлович (1895–1977). Министр Вооруженных сил СССР с 24.03.1949 г. по 25.02.1950 г., военный министр СССР с 25.02.1950 г. по 05.03.1953 г.

Маршал Советского Союза (1943). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945). В Красной армии с 1919 г. В июне 1941 г. генерал-майор. С августа 1941 г. заместитель начальника Генерального штаба, начальник Оперативного управления. С мая 1942 г. начальник Генерального штаба, одновременно с октября 1942 г. заместитель наркома обороны СССР. Участвовал в планировании и разработке важнейших операций. Во время Сталинградской битвы сыграл большую роль в разработке и осуществлении плана контрнаступления. В качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандования осуществлял взаимодействие между Воронежским и Степным фронтами в Курской битве. Руководил планированием и проведением операций по освобождению Донбасса, Северной Таврии, Крыма, в Белорусской и Восточно-Прусской операциях. С февраля 1945 г. член Ставки Верховного Главнокомандования, командующий 3-м Белорусским фронтом. Руководил штурмом Кенигсберга. Участвовал в разработке плана кампании на Дальнем Востоке. С июня 1945 г. главнокомандующий войсками на Дальнем Востоке. Под его руководством проведена Маньчжурская стратегическая наступательная операция по разгрому Квантунской армии (09.08–02.09.1945).

ЖУКОВ Георгий Константинович (01.12.1896 — 18.06.1974). Министр обороны СССР с 15.03.1955 по октябрь 1957 г.

Маршал Советского Союза (1943). Родился в семье крестьянина. Во время Первой мировой войны был призван в армию, дослужился до вице-унтер-офицера кавалерии. Был награжден двумя Георгиевскими крестами… В сентябре 1918 г. мобилизован в Красную армию. В Гражданскую войну командовал взводом, эскадроном. Участвовал в карательной операции по подавлению антибольшевистского крестьянского восстания А. С. Антонова в Тамбовской губернии. После окончания Гражданской войны командир эскадрона, помощник командира кавалерийского полка, командир кавалерийского полка. Образование получил на кавалерийских курсах в 1920 г., курсах усовершенствования комсостава кавалерии в 1925 г. и курсах высшего начальствующего состава РККА в 1930 г. С мая 1930 г. командир 2-й бригады 7-й Самарской кавалерийской дивизии. С февраля 1933 г. помощник инспектора кавалерии РККА С. М. Буденного; с марта 1933 г. командир 4-й кавалерийской (с апреля 1936 г. Донской казачьей) дивизии; с июля 1937 г. командир 3-го кавалерийского, с февраля 1938 г. 6-го казачьего корпуса; с июля 1938 г. заместитель командующего Белорусским военным округом по кавалерии. В июне 1939 г. был назначен командующим 1-й армейской группой войск в Монголии. По мнению современных историков, добился победы в боях на Халхин-Голе ценой огромных жертв. Имея перевес в живой силе, танках и авиации, нанес поражение японцам, потеряв убитыми 25 000 советских бойцов (противник потерял 20 000 человек). Отличался жестокостью в руководстве войсками. С июня 1940 г. командующий войсками Киевского особого военного округа. Руководил операцией по присоединению к СССР Бессарабии и Северной Буковины. В январе — июле 1941 г. начальник Генерального штаба РККА, заместитель наркома обороны СССР. С июня 1941 г. генерал армии. С 23.06.1941 г. член Ставки ВГК. С августа 1942 г. первый заместитель наркома обороны СССР и заместитель Верховного Главнокомандующего. Непосредственно участвовал в разработке и осуществлении стратегических планов ВГК, в подготовке и проведении многих крупных операций. В августе — сентябре 1941 г. командующий войсками Резервного фронта, успешно провел первую в ходе войны наступательную операцию по разгрому ударной группировки немецко-фашистских войск в районе Ельни. С 04.09.1941 г. командующий войсками Ленинградского фронта, сменил на этом посту К. Е. Ворошилова. Вынудил противника перейти к обороне, не дал ему захватить Ленинград. 07.10.1941 г. был вызван И. В. Сталиным в Москву и 10.10.1941 г. вступил в командование Западным фронтом во время Московской битвы. В 1942–1943 гг. координировал действия фронтов под Сталинградом, затем по прорыву блокады Ленинграда, в битвах под Курском и за Днепр. В марте — мае 1944 г. командующий войсками 1-го Украинского фронта. Летом 1944 г. координировал действия 2-го и 1-го Белорусского фронтов в Белорусской наступательной операции. На завершающем этапе войны (ноябрь 1944 г. — июнь 1945 г.) командующий 1-м Белорусским фронтом, войска которого в начале 1945 г. совместно с войсками 1-го Украинского фронта провели Висло-Одерскую операцию, освободили большую часть Польши и вступили на территорию Германии. В апреле — мае 1945 г. войска фронта под его командованием во взаимодействии с войсками 1-го Украинского и 2-го Украинского фронтов провели Берлинскую операцию и овладели Берлином. От имени и по поручению советского ВГК 08.05.1945 г. в Карлсхорсте (Берлин) принял капитуляцию Германии. 24.06.1945 г. принимал Парад Победы в Москве. В 1945–1946 гг. главнокомандующий Группой советских войск в Германии, главнокомандующий Сухопутными войсками, заместитель министра Вооруженных СССР. Освобожден от этих должностей 03.06.1946 г. До 1948 г. командующий войсками Одесского военного округа. В приказе от 09.06.1946 г., подписанном И. В. Сталиным, обвинялся в «отсутствии скромности», «чрезмерных личных амбициях» и «приписывании себе решающей роли в выполнении всех основных боевых операций во время войны, включая те, в которых он не играл вообще никакой роли». В приказе также говорилось, что «маршал Жуков, чувствуя озлобление, решил собрать вокруг себя неудачников, командующих, освобожденных от занимаемых должностей, таким образом становясь в оппозицию правительству и Верховному командованию». В 1946 г. против него начали «трофейное дело» по обвинению в вывозе из Германии огромного количества мебели, произведений искусства, драгоценностей в свое личное пользование. 21.02.1947 г. опросом членов ЦК ВКП(б), оформленном как постановление Пленума ЦК, выведен из числа кандидатов в члены ЦК «как не обеспечивший выполнение обязанностей кандидата в члены ЦК ВКП(б)». 20.01.1948 г. по итогам проверки округа ЦК ВКП(б) вынес «последнее предупреждение, предоставив ему в последний раз возможность исправиться и стать честным членом партии, достойным командирского звания». Тем же постановлением был освобожден с поста командующего войсками Одесского военного округа «для назначения командовать одним из меньших военных округов». Перенес инфаркт. В квартире и на даче производились негласные обыски. С 04.02.1948 г. по 05.03.1953 г. командующий войсками Уральского военного округа. После смерти И. В. Сталина возвращен в Москву, с марта 1953 г. первый заместитель министра обороны СССР. 26.06.1953 г. участвовал в операции по аресту в Кремле Л. П. Берии. 09.09.1954 г. руководил секретными учениями с реальным взрывом атомной бомбы в Тоцком учебном центре под Оренбургом. В 1955–1957 гг. министр обороны СССР. 19.10.1957 г. на заседании Президиума ЦК КПСС обвинен в попытках принизить роль политорганов в армии, бонапартизме, самовосхвалении, снят с поста министра обороны СССР. С 27.02.1958 г. в отставке. Четырежды Герой Советского Союза (1939, 1944, 1945, 1956). Награжден шестью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, двумя орденами «Победа» (в том числе орденом № 1), тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова 1-й степени, Почетным оружием. Герой Монгольской Народной Республики. Прах погребен в Кремлевской стене на Красной площади в Москве. В мае 1995 г. ему были торжественно открыты памятники в Москве на Манежной площади и на проспекте маршала Жукова, а также в Твери, Санкт-Петербурге, Омске и Екатеринбурге.

МАЛИНОВСКИЙ Родион Яковлевич (1898–1967). Министр обороны СССР в 1957–1967 гг.

Маршал Советского Союза (1944). Дважды Герой Советского Союза (1945, 1958). На военной службе с 1914 г. Участник Первой мировой и Гражданской войн. В Красной армии с 1919 г. В 1930 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе. С того же года начальник штаба кавалерийского полка, затем в штабах Северо-Кавказского и Белорусского военного округов. С 1935 г. начальник штаба кавалерийского корпуса. В июне 1941 г. генерал-майор. С началом Великой Отечественной войны командир 48-го стрелкового корпуса. С августа 1941 г. командующий 6-й армией, с декабря 1941 г. Южного фронта, с августа 1942 г. 66-й армией. В октябре — ноябре 1942 г. заместитель командующего войсками Воронежского фронта, с ноября 1942 г. командующий 2-й гвардейской армией, с февраля 1943 г. Южным, с марта 1943 г. Юго-Западным, с мая 1944 г. 2-м Украинским фронтами. Войска под его командованием успешно действовали в Барвенково-Лозовской операции, Харьковском сражении (1942), Донбасской операции (1942), Сталинградской битве, Запорожской, Никопольско-Криворожской, Одесской, Ясско-Кишиневской, Будапештской, Венской операциях. С июля 1945 г. командующий Забайкальским фронтом, войска которого нанесли главный удар в Маньчжурской стратегической операции по разгрому японской Квантунской армии. В 1945–1947 гг. командующий войсками Забайкальско-Амурского военного округа, в 1947–1953 гг. главнокомандующий войсками Дальнего Востока, в 1953–1956 гг. командующий войсками Дальневосточного военного округа. С 1956 г. первый заместитель министра обороны, главком Сухопутных войск.

ГРЕЧКО Андрей Антонович (17.10.1903 — 26.04.1976). Министр обороны СССР в 1967–1976 гг.

Маршал Советского Союза (1955). Родился в семье крестьянина. В 1919 г. добровольно вступил в Красную армию. Во время Гражданской войны воевал в 11-й кавалерийской дивизии 1-й Конной армии. После окончания в 1926 г. Северо-Кавказской горских национальностей кавалерийской школы командир взвода, эскадрона. Выдвиженец К. Е. Ворошилова и С. М. Буденного, расставлявших своих конармейцев на видные командные посты. Окончил в 1936 г. Военную академию имени М. В. Фрунзе, в 1941 г. Военную академию Генерального штаба. С 1938 г. начальник штаба особой кавалерийской дивизии Белорусского военного округа. В сентябре 1939 г. участвовал в освобождении Западной Белоруссии. С июля 1941 г. командовал 34-й отдельной кавалерийской дивизией на Юго-Западном фронте; с января 1942 г. 5-м кавалерийским корпусом на Южном фронте, с апреля 1942 г. командующий 12-й армией, с сентября 1942 г. 47-й армией, с октября 1942 г. 18-й армией. В январе — октябре 1943 г. командующий 56-й армией на 1-м Украинском фронте. Затем был заместителем командующего 1-м Украинским фронтом. В декабре 1943 г. — мае 1946 г. командующий 1-й гвардейской армией, с которой дошел до Праги. В 1945–1953 гг. командующий войсками Киевского военного округа. В 1953–1957 гг. главнокомандующий Группой советских войск в Германии. 17.06.1953 г., когда в ГДР вспыхнули забастовки и массовые выступления трудящихся, получил приказ Л. П. Берии навести порядок с помощью военной силы. В результате погибли сотни людей. В 1957–1967 гг. первый заместитель министра обороны СССР, одновременно (в 1957–1960 гг.) главнокомандующий Сухопутными войсками Советского Союза, в 1960–1967 гг. Главнокомандующий Объединенными вооруженными силами государств — участников Варшавского Договора. Под его руководством были проведены крупнейшие маневры и войсковые учения «Днепр», «Двина», «Юг», «Океан» и др. Дважды Герой Советского Союза (1958, 1973). Награжден шестью орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова 1-й степени, орденом Суворова 2-й степени, двумя орденами Кутузова 1-й степени, двумя орденами Богдана Хмельницкого 1-й степени. Внезапно скончался на своей даче. Автор мемуаров «Битва за Кавказ» (М., 1976), «Через Карпаты» (М., 1972), «Освобождение Киева» (М., 1973), «Годы войны. 1941–1943» (М., 1976). Прах погребен в Кремлевской стене на Красной площади в Москве.

УСТИНОВ Дмитрий Федорович (30.10.1908 — 20.12.1984). Министр обороны СССР с апреля 1976 г. по 20.12.1984 г.

Маршал Советского Союза (1976). Родился в семье рабочего. Русский. В 1922–1923 гг. в Красной Армии. Служил в частях особого назначения, затем в 12-м Туркестанском стрелковом полку. После демобилизации в 1923 г. окончил профессионально-техническую школу в г. Макарьеве Костромской губернии. В 1927–1929 гг. работал слесарем на Балахнинском бумажном комбинате Нижегородской губернии, машинистом-дизелистом на фабрике «Зарядье» в Иваново-Вознесенске. В 1929 г. поступил в Ивановский политехнический институт, откуда перевелся в Московское высшее техническое училище имени Н. Э. Баумана, а затем в Ленинградский военно-механический институт, после окончания которого в 1934 г. был назначен инженером в Артиллерийский научно-исследовательский морской институт. С 1937 г. на ленинградском заводе «Большевик» (бывшем Обуховском): инженер-конструктор, начальник бюро эксплуатации и опытных работ, заместитель главного конструктора, с 1938 г. директор завода. В июне 1941 г. — марте 1953 г. нарком, министр вооружения СССР. В годы Великой Отечественной войны добился резкого увеличения вооружения для нужд фронта. Генерал-полковник инженерно-артиллерийской службы (1944). После смерти И. В. Сталина, в марте 1953 г. — декабре 1957 г., министр оборонной промышленности СССР (министерство было создано на базе объединения Министерства вооружений и Министерства авиационной промышленности). Участвовал в организации ракетостроения, разработке новейшего вооружения для армии и флота. С декабря 1957 г. заместитель Председателя Совета Министров СССР, председатель комиссии Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам. С марта 1963 г. первый заместитель Председателя Совета Министров СССР, председатель Высшего совета народного хозяйства СССР. В марте 1965 г. — октябре 1976 г. секретарь ЦК КПСС. В апреле 1976 г. — декабре 1984 г. министр обороны СССР. Сменил на этом посту внезапно скончавшегося А. А. Гречко. Будучи министром обороны, одновременно в течение четырех лет курировал еще и все оборонные отрасли промышленности. Герой Советского Союза (1978), дважды Герой Социалистического Труда (1942, 1961). Награжден одиннадцатью орденами Ленина, орденом Суворова 1-й степени, орденом Кутузова 1-й степени. Лауреат Ленинской премии (1982), Сталинской премии (1953), Государственной премии СССР (1983). Герой Чехословацкой Социалистической Республики, Герой Монгольской Народной Республики. Очень много сделал для развития военно-промышленного комплекса СССР в послевоенные годы, участвовал в создании оборонной техники, ракетно-ядерных вооружений и освоении космоса. Скончался после возвращения с совместных учений Вооруженных Сил стран-участниц Варшавского Договора. Почувствовал общее недомогание, появилась небольшая лихорадка и изменения в легких. Приблизительно в это же время и с такой же клинической картиной заболели и скоропостижно умерли участвовавшие в маневрах министры обороны ГДР, Венгрии и Чехословакии Г. Гофман (02.12.1984), Олах (15.12.1984) и М. Дзур (16.12.1984). Прах погребен в Кремлевской стене на Красной площади в Москве. Автор мемуаров «Служим Родине, делу коммунизма» (М., 1982).

СОКОЛОВ Сергей Леонидович (18.06.1911). Министр обороны СССР с декабря 1984 г. по 30.05.1987 г.

Маршал Советского Союза (1978). Родился в семье служащего. В 1932 г. по комсомольской путевке поступил в Горьковскую бронетанковую школу. После ее окончания служил на Дальнем Востоке командиром танкового взвода, танковой роты, отдельного танкового батальона. Участник боев у озера Хасан в 1938 г. В годы Великой Отечественной войны начальник штаба танкового полка, начальник отдела автобронетанкового управления, начальник штаба управления командующего Западным фронтом. С 1944 г. командующий бронетанковыми и механизированными войсками армии на Карельском фронте. В 1947 г. окончил Военную академию бронетанковых и механизированных войск и в 1951 г. Военную академию Генерального штаба Вооруженных Сил СССР. В послевоенное время был на командных и штабных должностях: с 1947 г. командир танкового полка, с 1951 г. начальник механизированной дивизии, командир механизированной дивизии. С 1954 г. начальник штаба армии, командующий армией. В 1960–1964 гг. начальник штаба — первый заместитель командующего войсками Московского военного округа, в 1964–1967 гг. первый заместитель командующего, командующий войсками Ленинградского военного округа. С апреля 1967 г. первый заместитель министра обороны СССР. Участвовал в организации операции по освобождению от китайцев острова Даманский. 14.12.1979 г. прибыл в узбекский город Термез, откуда руководил вводом Ограниченного контингента советских войск в Афганистан. В декабре 1984 г. — мае 1987 г. министр обороны СССР. Сменил на этом посту скончавшегося Д. Ф. Устинова. При нем советские войска в Афганистане добились наибольших военных успехов в борьбе с моджахедами. Слыл способным военачальником, честным, самокритичным человеком. Отличался прямотой в суждениях, не скрывал симпатий и антипатий. 30.05.1987 г. снят с поста министра обороны после приземления 19-летнего авиалюбителя из ФРГ М. Руста на легкомоторном спортивном самолете «Сессна-172» рядом с храмом Василия Блаженного. Сенсационная весть о полете застала М. С. Горбачева на совещании Политического консультативного комитета Организации Варшавского Договора в Берлине, где в составе советской делегации находился и С. Л. Соколов. По прилете в Москву в правительственном зале аэропорта «Внуково-2» состоялось заседание Политбюро. М. С. Горбачев потребовал немедленных объяснений от руководства министерства обороны. С. Л. Соколов заявил, что это дело передается в военную прокуратуру, которая рассмотрит ответственность конкретных высших военных должностных лиц, начиная с командующего ПВО страны А. И. Колдунова. Министр обороны признал, что военным ведомством не была отработана тактика борьбы с низколетающими одиночными целями, отсутствует четкое взаимодействие во всех звеньях ПВО. М. С. Горбачев сказал С. Л. Соколову: «Сергей Леонидович, я не сомневаюсь в вашей личной честности. Однако в сложившейся ситуации я, на вашем месте, подал бы в отставку». Потрясенный министр обороны тут же заявил, что он просит принять его отставку. Генсек от имени Политбюро, не мешкая, принял ее, добавив, что она будет оформлена как уход на пенсию. Затем, после 15-минутного перерыва, М. С. Горбачев предложил вместо С. Л. Соколова назначить на этот пост Д. Т. Язова, который был заранее предусмотрительно вызван М. С. Горбачевым и затем представлен Политбюро. Герой Советского Союза (1980). Награжден тремя орденами Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Суворова 1-й степени, орденом Отечественной войны 1-й степени, двумя орденами Красной Звезды, орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР». В 1987–1991 гг. генеральный инспектор Группы генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. С 1992 г. советник Министерства обороны России. В 1994 г. возглавил Фонд 50-летия Победы. 01.07.2001 г., в день своего 90-летия, награжден президентом РФ В. В. Путиным орденом «За заслуги перед Отечеством» второй степени и из рук министра обороны РФ С. Б. Иванова получил маршальскую шашку.

ЯЗОВ Дмитрий Тимофеевич (08.11.1923). Министр обороны СССР с 30.05.1987 г. по 23.08.1991 г.

Маршал Советского Союза (1990). Родился в крестьянской семье. В ноябре 1941 г. приписал себе год и обратился в военкомат с просьбой отправить на фронт. Получил направление в Московское военное пехотное училище имени Верховного Совета РСФСР, эвакуированное из Москвы в Новосибирск. В феврале 1942 г. училище возвратилось в Москву. В июле 1942 г. получил звание лейтенанта и отбыл на фронт. Командовал взводом на Волховском фронте. 28.08.1942 г. получил ранение и контузию, лечился в госпитале, затем возвратился в полк. Командовал ротой. 15.01.1943 г. был вторично ранен в голову гранатными осколками, но поле боя не покинул. Войну закончил в районе г. Риги командиром пехотной роты. В послевоенный период был командиром роты, заместителем командира батальона. Весной 1953 г. в звании майора получил аттестат об окончании средней школы и в том же году поступил в Военную академию имени М. В. Фрунзе, которую окончил в 1956 г. с золотой медалью. Командовал батальоном в 63-й гвардейской дважды Краснознаменной Красносельской дивизии, был начальником полковой школы по подготовке сержантов — командиров отделений в 64-й гвардейской тоже Красносельской дивизии. С конца 1958 г. старший офицер управления боевой подготовки штаба Ленинградского военного округа (ЛВО), с 1960 г. командир мотострелкового полка, полковник. 10.09.1962 г. вместе с личным составом 400-го отдельного полка и боевой техникой морским путем прибыл на Кубу. Участвовал в Карибском кризисе. Руководил учебным центром, через который прошли сотни защитников кубинской революции. 24.10.1963 г. вернулся на Родину, был назначен заместителем начальника отдела планирования и общевойсковой подготовки управления боевой подготовки штаба ЛВО. С лета 1964 г. начальник первого отдела управления боевой подготовки штаба ЛВО. В 1965–1967 гг. учился в Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил СССР. С сентября 1967 г. командир дивизии в Даурии, в Забайкальском военном округе. С марта 1971 г. командир 32-го армейского корпуса в Крыму. В декабре 1972 г. присвоено воинское звание генерал-лейтенант, и сразу же последовало новое назначение — командующим 4-й армией в г. Баку. С начала 1975 г. начальник 1-го управления Главного управления кадров Министерства обороны СССР. С ноября 1976 г. первый заместитель командующего войсками Дальневосточного военного округа. В феврале — апреле 1977 г. учился на Высших академических курсах при академии Генерального штаба. По возвращении формировал пулеметно-артиллерийскую дивизию для размещения на южнокурильских островах Итуруп и Кунашир. С ноября 1977 г. командующий Центральной группой войск, генерал-полковник. В 1980–1984 гг. командующий войсками Среднеазиатского военного округа. В январе 1981 г. с группой генералов и офицеров вылетал в Афганистан, по итогам поездки поставил вопрос о необходимости предварительной подготовки офицеров и солдат в горных учебных центрах. Потом поездки в Афганистан стали регулярными. С 1984 г. командующий войсками Дальневосточного военного округа. Летом 1986 г. М. С. Горбачев побывал на Дальнем Востоке, где состоялось их знакомство. В январе 1987 г. утвержден заместителем министра и начальником Главного управления кадров Министерства обороны СССР. С 30.05.1987 г. министр обороны СССР. Назначен прямо в зале правительственного аэропорта «Внуково-2», где собрались вернувшийся из Берлина с заседания Политического консультативного комитета государств — участников Варшавского Договора М. С. Горбачев и прибывшие его встречать члены Политбюро. Разгневанный посадкой 29.05.1987 г. на Васильевском спуске возле Кремля двухмоторного самолета, управляемого западногерманским гражданином Матиасом Рустом, М. С. Горбачев снял с поста министра обороны Маршала Советского Союза С. Л. Соколова и ряд других высокопоставленных военачальников. Входил в состав Государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП). 18.08.1991 г. направил в ряд военных округов своих представителей для обеспечения предстоящего режима чрезвычайного положения. В пятом часу утра 19.08.1991 г. дал указание о введении в Москву воинских подразделений Таманской мотострелковой дивизии в составе разведбатальона, трех мотострелковых полков и танкового полка (127 танков, 15 боевых машин пехоты, 144 бронетранспортера, 216 автомобилей, 2107 человек личного состава) и Кантемировской танковой дивизии в составе разведбатальона, мотострелкового полка и трех танковых полков (235 танков, 125 боевых машин пехоты, 4 бронетранспортера, 214 автомобилей, 1702 человека личного состава). В 9 часов 28 минут подписал шифрограмму о приведении всех войск в состояние повышенной боевой готовности. 20.08.1991 г. поставил командующему Московским военным округом генералу Калинину задачу по обеспечению в Москве комендантского часа. 21.08.1991 г. не явился на утреннее заседание ГКЧП. На телефонный звонок председателя КГБ СССР В. А. Крючкова ответил, что выходит из игры: «Сейчас собирается коллегия, которая примет решение о выводе войск из Москвы. Ни на какие совещания к вам я не поеду!» Встревоженные его позицией, члены ГКЧП приехали в Министерство обороны. Д. Т. Язов сообщил, что коллегия высказалась за вывод войск. Вместе с членами ГКЧП летал в Форос к М. С. Горбачеву. В ту же ночь после возвращения из Фороса арестован в аэропорту. Во время следствия содержался в изоляторе «Матросская тишина». 23.08.1991 г. постановлением Бюро Президиума ЦКК КПСС «О партийной ответственности членов КПСС, входивших в антиконституционный ГКЧП» исключен из КПСС «за организацию государственного переворота». 02.12.1991 г. предъявлено обвинение в заговоре с целью захвата власти. Семью выселили из квартиры, отняли дачу, в которой жила парализованная супруга. Сын был изгнан из Академии Генерального штаба и скоропостижно скончался в 1994 г., зятю, военному дипломату, запретили выезд в загранкомандировки. 06.05.1994 г. на основании постановления Государственной думы Российской Федерации «Об объявлении политической и экономической амнистии» уголовное дело прекращено. С мая 1994 г. в отставке. С 1998 г. консультант Главного управления международного военного сотрудничества Министерства обороны Российской Федерации. Награжден орденом Ленина, орденом Красного Знамени, орденом Отечественной войны 1-й степени, орденом Красной Звезды, орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» 3-й степени. Автор мемуаров «Удары судьбы» (М., 1999).

ШАПОШНИКОВ Евгений Иванович (03.02.1942). Министр обороны СССР с 23.08.1991 г. по 08.12.1991 г., главнокомандующий Вооруженными силами Содружества Независимых Государств (СНГ) с февраля 1992 г. по август 1993 г.

Маршал авиации (1991). Отец был простым рабочим, погиб во время Великой Отечественной войны в Восточной Пруссии. Образование получил в Харьковском высшем военном авиационном училище летчиков (1963), в Военно-воздушной академии им. Ю. А. Гагарина (1969), в Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил СССР им. К. Е. Ворошилова (1984). Маршал авиации (1991). Начинал военную службу летчиком, командиром звена в истребительной авиации Прикарпатского военного округа. В 1969–1975 гг. в Группе советских войск в Германии: заместитель командира эскадрильи, заместитель командира авиаполка по политической части, командир авиаполка. В 1975–1984 гг. заместитель командира, командир истребительной авиадивизии, заместитель командующего ВВС Прикарпатского военного округа. С 1985 г. командующий ВВС — заместитель командующего войсками Одесского военного округа. В 1987–1988 гг. командующий ВВС — заместитель командующего Группой советских войск в Германии. В 1988–1990 гг. первый заместитель главнокомандующего Военно-воздушными силами Вооруженных Сил СССР. В 1990–1991 гг. главнокомандующий Военно-воздушными силами — заместитель министра обороны СССР. Во время августовского кризиса 1991 г. не поддержал ГКЧП. Выступил на стороне президента РСФСР Б. Н. Ельцина. Заявлял, что готов направить на Кремль эскадрилью бомбардировщиков, чтобы уничтожить засевших там гэкачепистов. 23.08.1991 г. вышел из КПСС. Свой поступок мотивировал тем, что армия должна быть вне политических партий. В тот же день указом Президента СССР М. С. Горбачева был назначен министром обороны СССР. Одновременно получил звание маршала авиации. Находясь на этом посту, проводил политику департизации армии. 08.12.1991 г. Б. Н. Ельцин в присутствии руководителей Украины и Белоруссии Л. М. Кравчука и С. С. Шушкевича, подписав Беловежское соглашение, позвонил Е. И. Шапошникову, сказал о принятом решении и сообщил, что президенты договорились о его назначении главнокомандующим Объединенных вооруженных сил Содружества. Е. И. Шапошников назначение принял. С февраля 1992 г. по август 1993 г. главнокомандующий Вооруженными силами Содружества Независимых Государств (СНГ), главнокомандующий Объединенными вооруженными силами Содружества. С июня по сентябрь 1993 г. секретарь Совета безопасности Российской Федерации. С 1994 г. представитель Президента Российской Федерации в государственной компании по экспорту и импорту вооружений и военной техники «Росвооружение». С октября 1995 г. по 01.03.1997 гг. генеральный директор авиакомпании «Аэрофлот — Российские международные авиалинии». С 10.03.1997 г. помощник Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина по вопросам развития авиации и космонавтики. Сохранил свой пост при президенте В. В. Путине.

ЕЛЬЦИН Борис Николаевич (01.02.1931). Министр обороны Российской Федерации в марте — мае 1992 г., Верховный главнокомандующий Вооруженными силами РФ с мая 1992 г. по 31.12.1999 г.

Родился в крестьянской семье. Окончил строительный факультет Уральского политехнического института имени С. М. Кирова в 1955 г. Работал на стройках мастером, прорабом, старшим прорабом, главным инженером, начальником строительного управления. С 1968 г. заведующий строительным отделом, с 1975 г. секретарь Свердловского обкома КПСС по вопросам капитального строительства. С 02.11.1976 г. первый секретарь Свердловского обкома КПСС. С 12.04.1985 г. заведующий Отделом строительства ЦК КПСС. С июня 1985 г. по февраль 1986 г. секретарь ЦК КПСС. С 22.12.1985 г. первый секретарь Московского горкома КПСС. В ноябре 1987 г. на пленуме МГК КПСС освобожден от должности первого секретаря. Пытался покончить жизнь самоубийством в служебном кабинете в МГК, нанеся себе несколько ударов в живот ножницами для вскрытия служебных пакетов, после чего был госпитализирован. С 14.01.1988 г. по июнь 1989 г. первый заместитель председателя Госстроя СССР — министр СССР. Народный депутат СССР с 1989 г. по 1991 г. Член Верховного Совета СССР, в 1989–1990 гг. председатель Комитета Верховного Совета СССР по строительству и архитектуре. С 29.05.1990 г. по июль 1991 г. Председатель Верховного Совета РСФСР. 12.06.1991 г. избран Президентом Российской Федерации, одновременно с ноября 1991 г. по июнь 1992 г. глава Правительства Российской Федерации, с мая 1992 г. Верховный Главнокомандующий Вооруженными Силами России. В декабре 1991 г. стал одним из инициаторов ликвидации СССР и провозглашения Союза Независимых Государств (СНГ). 31.12.1999 г. досрочно ушел в отставку. Награжден орденом Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденом «Знак Почета», орденом Кавалера Большого Креста (Италия); Кавалер Мальтийского Ордена. В декабре 2001 г., в канун 10-летия роспуска СССР и создания СНГ, Президентом России В. В. Путиным награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» первой степени. Назвал этот поступок В. В. Путина мужественным. Издал мемуары «Исповедь на заданную тему» (Свердловск, 1990), «Записки президента» (М.,1994), «Президентский марафон» (М., 2000).

ГРАЧЕВ Павел Сергеевич (01.01.1948). Министр обороны Российской Федерации с 18.05.1992 г. по июнь 1996 г.

Генерал армии (1994). Родился в рабочей семье. Образование получил в Рязанском высшем воздушно-десантном училище (1969), в Военной академии имени М. В. Фрунзе (1981), в Академии Генерального штаба (1991). В 1982 г. был назначен командиром отдельного парашютно-десантного полка в составе ограниченного контингента советских войск в Афганистане. В общей сложности провел в Афганистане пять лет, принимал активное участие в боевых действиях советских войск. Удостоен звания Героя Советского Союза «за выполнение боевых задач при минимальных людских потерях». Служил в воздушно-десантных войсках на различных командных должностях. С 1990 г. заместитель командующего, с 30.12.1990 г. командующий Воздушно-десантными войсками. Во время январских событий 1991 г. в Вильнюсе ввел по приказу министра обороны СССР Д. Т. Язова два полка Псковской десантной дивизии под предлогом оказания помощи военкоматам республики в призыве в армию лиц, уклонявшихся от военной службы. 19.08.1991 г. выполнил приказ ГКЧП о введении войск в Москву, обеспечил прибытие в столицу 106-й Тульской десантной дивизии и взятие ею под охрану стратегически важных объектов. Сначала действовал в соответствии с указаниями Д. Т. Язова, готовил десантников совместно со спецназом КГБ и войсками МВД к штурму здания Верховного Совета РСФСР. Однако затем навел контакты и с российским руководством. 20.08.1991 г. во второй половине дня высказал руководству ГКЧП отрицательное мнение о плане захвата «Белого дома». Одновременно заверил российское руководство, что десантные части на штурм не пойдут, а затем сообщил им, что штурма вообще не будет. В благодарность Б. Н. Ельцин предложил ему не предусмотренный законом пост министра обороны РСФСР, который с 19.08.1991 г. занимал генерал армии К. И. Кобец. Отказался от этого предложения и убедил Б. Н. Ельцина не создавать республиканское министерство обороны во избежание раскола в Вооруженных Силах СССР. С 23.08.1991 г. возглавил Государственный комитет России по оборонным вопросам, который представлял координирующий орган между Министерством обороны СССР и российскими властными структурами со штатом 300 человек. Одновременно повышен в воинском звании с генерал-майора до генерал-полковника и назначен первым заместителем министра обороны СССР. С января 1992 г. первый заместитель Главнокомандующего объединенными вооруженными силами СНГ (ОВС СНГ). С 03.04.1992 г. первый заместитель министра обороны России, обязанности которого временно исполнял Б. Н. Ельцин. С 18.05.1992 г. по июнь 1996 г. министр обороны РФ. По утверждению его противников, причастен к делу о коррупции в Группе российских войск в Германии, расследование которого было начато в апреле 1993 г. Против него и других высших военачальников также неоднократно выдвигались обвинения в приватизации в 1992 г. по заниженным ценам государственных дач бывшего Министерства обороны СССР в подмосковном поселке Архангельское… 12.09.1993 г. на закрытом совещании у Б. Н. Ельцина поддержал его предложение о роспуске парламента. После президентского указа № 1400 о роспуске парламента заявил, что армия будет подчиняться только президенту Б. Н. Ельцину и «не будет вмешиваться в политические баталии до того момента, когда политические страсти перейдут в общенародную конфронтацию. 03.10.1993 г. ввел в Москву войска, которые на следующий день после танкового обстрела штурмом взяли здание парламента. За время пребывания его на посту министра обороны финансирование Вооруженных сил сократилось на 50 процентов, корабельный состав Военно-Морского Флота уменьшился на половину, морская авиация сократилась на 60 процентов, уровень комплектования армии снизился до 55–60 процентов. Военно-Морской Флот по уровню боевого потенциала переместился со второго места в мире на восьмое. Строилась одна подводная лодка нового образца. Уровень поступления новых видов вооружения снизился до 15–20 процентов. Финансирование научно-испытательных и конструкторских работ сократилось до 8 — 10 процентов. Число бесквартирных военнослужащих достигло 125 тысяч. В ближнем Подмосковье построено 250 новых дач генералилета. В 1995 г. ВВС получили 2 вертолета и 6 истребителей. Три четверти танкового парка нуждались в замене. Неприкосновенный запас продовольствия стратегического назначения израсходован более чем на 50 процентов. С 1997 г. главный военный советник компании «Росвооружение» — «Рособоронэкспорт». Награжден орденом Ленина, орденом Красного Знамени, орденом Красной Звезды, орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР», афганским орденом Красного Знамени.

РОДИОНОВ Игорь Николаевич (01.12.1936). Министр обороны Российской Федерации с июля 1996 г. по май 1997 г.

Генерал армии (1996). Родился в крестьянской семье. Образование получил в Орловском танковом училище им. М. В. Фрунзе (1957), Военной академии бронетанковых войск (с золотой медалью, 1970), Военной академии Генерального штаба (1980). В Вооруженных силах с 1954 г. Командовал полком, дивизией, армейским корпусом, общевойсковой армией. В 1985–1986 гг. командующий 40-й армией в Афганистане. В 1986–1988 гг. первый заместитель командующего войсками Московского военного округа. В 1988–1989 гг. командующий войсками Закавказского военного округа, военный комендант г. Тбилиси. В 1989–1996 гг. начальник Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил СССР (РФ). В 1989–1991 гг. народный депутат СССР. Единственный депутат-генерал, голосовавший за отмену 6-й статьи Конституции СССР, провозглашавшей руководящую роль КПСС. В июле 1996 г. был назначен министром обороны Российской Федерации. Сменил в этой должности П. С. Грачева. Выдвинут по рекомендации секретаря Совета безопасности РФ А. И. Лебедя, который позднее характеризовал его как «элитного генерала, который пересидел в академии Генерального штаба» и за счет этого, с одной стороны, «сохранился незапачканным», с другой, «очень здорово поотстал», а в итоге, «когда опять попал в гущу схватки, то напряжения, к сожалению, не вынес». Не принял концепцию военного строительства, разработанную А. А. Кокошиным. Не находил общего языка с секретарем Совета обороны Ю. М. Батуриным по вопросу военной реформы. В декабре 1996 г. уволен с военной службы по возрасту, оставаясь министром обороны. Был первым гражданским министром обороны России. Отстранен от этой должности в мае 1997 г. В начале 1997 г. заявил: «Как министр обороны я становлюсь сторонним наблюдателем разрушительных процессов в армии и ничего не могу с этим поделать». С декабря 1998 г. председатель профессионального союза военнослужащих РФ. С 1999 г. депутат Государственной думы Федерального собрания Российской Федерации третьего созыва. Был членом Комитета Госдумы по делам ветеранов, членом фракции КПРФ. В январе 2003 г. не участвовал в юбилейных торжествах, посвященных 200-летию российского военного ведомства, а также отсутствовал на встрече бывших министров обороны СССР и России с Президентом РФ В. В. Путиным: «Если я буду принимать участие в подобных мероприятиях и находиться среди этих людей, волей или неволей я буду чувствовать себя соучастником процессов в ВС РФ, с которыми я не согласен. Поэтому не принимаю участия в этих встречах и мероприятиях» (Независимое военное обозрение. № 1, 2003). По его словам, не поддерживает контактов с маршалами С. Л. Соколовым, Д. Т. Язовым, И. Д. Сергеевым и генералом армии П. С. Грачевым: «С несколько большим уважением я отношусь к Язову только за то, что он приписал себе год, чтобы как можно раньше уйти на фронт в годы Великой Отечественной войны» (Там же.) Награжден орденом Красного Знамени, орденом Красной Звезды, орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» II и III степени, восемью медалями.

СЕРГЕЕВ Игорь Дмитриевич (20.04.1938). Министр обороны Российской Федерации с мая 1997 г. по май 2001 г.

Маршал Российской Федерации (1997). Родился в семье донбасского шахтера. Образование получил в Черноморском высшем военно-морском училище им. П. С. Нахимова (окончил с отличием), на командном факультете Военной инженерной академии им. Ф. Э. Дзержинского. Маршал Российской Федерации (ноябрь 1997 г.). Более 30 лет прослужил в Ракетных войсках стратегического назначения (РВСН) на командных, штабных и инженерных должностях. В 1961–1971 гг. находился в распоряжении Главнокомандующего ракетными войсками стратегического назначения. В 1971–1973 гг. начальник штаба полка, в 1973–1975 гг. командир ракетного полка, в 1975–1980 гг. начальник штаба, затем командир дивизии. В 1980–1983 гг. начальник штаба — первый заместитель командующего ракетной армией. В 1983–1985 гг. начальник оперативного управления — заместитель начальника Главного штаба РВСН. В 1985–1989 гг. первый заместитель начальника Главного штаба РВСН. В 1989–1992 гг. заместитель Главнокомандующего РВСН по боевой подготовке. С сентября 1992 г. по май 1997 г. Главнокомандующий РВСН Российской Федерации. При нем было создано, испытано и поставлено на боевое дежурство новое поколение ракет РС-12М («Тополь»). С мая 1997 г. министр обороны РФ. Сменил И. Н. Родионова. Приступил к осуществлению разработанной А. А. Кокошиным концепции военного строительства, которую отверг его предшественник И. Н. Родионов. Интегрировал в единый вид Вооруженных сил — РВСН — ракетные войска стратегического назначения, военно-космические силы и противоракетную оборону (при новом министре обороны С. Б. Иванове военно-космические силы были выведены из состава РВСН). По его мнению, это должно дать повышение на 20 процентов эффективности их возможного применения. Объединил Военно-воздушные силы и ПВО. В Сухопутных войсках уменьшил количество дивизий. Упор должен быть сделан на перспективные дивизии высокой боеготовности, которые в первую очередь будут оснащаться новыми системами управления и новым оружием. В ноябре 2002 г., касаясь вооруженной попытки ваххабитов захватить Дагестан, президент В. В. Путин сказал, что тогда из 50 тысяч сухопутных войск с трудом удалось наскрести необходимое количество подразделений для отпора боевикам. Собирали по крохам из разных частей. Находясь с визитом в Париже, первым из российских военачальников поклонился праху белых офицеров на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. С марта 2001 г. помощник Президента Российской Федерации В. В. Путина по вопросам стратегической стабильности. Удостоен многих государственных наград. В 1999 г. награжден орденом Югославской звезды I степени.

Источники

АРХИВЫ

АРХИВ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ (АПРФ)

Выступление И. В. Сталина на расширенном заседании Военного совета при наркоме обороны 2 июня 1937 г. Неправленая стенограмма. Ф. 45. Oп. 1. Д. 1120. Л. 48–81.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О работе тов. Ворошилова» от 1 апреля 1942 г. Ф. 3. Oп. 50. Д. 10. Л. 7–8.

Записка Л. П. Берии в Президиум ЦК КПСС о реабилитации А. И. Шахурина, А. А. Новикова и других (26 мая 1953 г.). Ф. 3. Oп. 58. Д. 313. Л. 153–156.

Протокол совместного заседания Пленума Центрального Комитета КПСС, Совета Министров Союза ССР и Президиума Верховного Совета СССР от 5 марта 1953 г. Ф. 2. Оп. 2. Д. 196. Л. 1–7.

Рабочая запись заседания Политбюро ЦК КПСС 12 июля 1983 г. Л. 22–25.

Об антиконституционной практике 30 — 40-х и начала 50-х годов. Докладная записка в ЦК КПСС комиссии Политбюро по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30 — 40-х и начала 50-х годов. Пакет № 50(90). Подлинник.

Записка И. В. Сталина секретарю ЦК КП(б) Украины Н. С. Хрущеву. Ф. 45. Оп. 1. Д. 59. Л. 10а — 10б. Автограф.

Непроизнесенная речь маршала Г. К. Жукова. Ф. 2. Оп. 1. Д. 188. Л. 4 — 30. Подлинник.

Рабочая запись заседания Политбюро ЦК КПСС 12 июля 1983 г. Л. 22–25.

Личный архив И.В. Сталина:

Письмо Василия Сталина отцу от 21 сентября 1931 г. Ф. 45. Оп. 1. Д. 1552. Л. 1. Автограф.

Письмо Василия Сталина отцу от 5 августа 1933 г. Там же. Л. 3. Автограф.

Записка И. В. Сталина коменданту дачи в Зубалово С. А. Ефимову от 12 сентября 1933 г. Ф. 45. Оп. 1. Д. 1533. Л. 2–3. Автограф.

Письмо К. В. Паукера И. В..Сталину от 15 сентября 1933 г. Там же. Л. 4–5. Автограф.

Шифрограмма К. В. Паукера Н. С. Власику от 23 сентября 1933 г. Там же. Л. 6. Машинописная копия.

Письмо Василия Сталина отцу от 1 октября 1933 г. Ф. 45. Оп. 1. Д. 1552. Л. 4. Автограф.

Письмо Василия Сталина К. В. Паукеру (не позднее 16 июня 1934 г.). Там же. Л. 2. Автограф.

Письмо Василия Сталина К. В. Паукеру от 16 июня 1934 г. Там же. Л. 6–7. Автограф.

Письмо Василия Сталина отцу от 14 сентября 1934 г. Там же. Л. 8–9. Автограф.

Письмо Василия Сталина отцу от 26 сентября 1934 г. Там же. Л. 10. Автограф.

Письмо Василия Сталина отцу от 2 сентября 1935 г. Там же. Л. 11. Автограф.

Письмо С. А. Ефимова Н. С. Власику от 22 сентября 1935 г. Ф. 45. Оп. 1. д. 1553. Л. 7–8. Автограф.

Письмо И. В. Сталина учителю Василия В. В. Мартышину от 15 июня 1938 г. Там же. Л. 9. Машинописная копия.

Письмо Н. В. Макеева И. В. Сталину от 15 июня 1938 г. Там же. Л. 13–16. Автограф.

Письмо В. В. Мартышина И. В. Сталину (после 5 июля 1938 г.) Там же. Л. 17–18. Машинописная копия.

Письмо Л. П. Берии И. В. Сталину от 8 декабря 1938 г. Там же. Л. 20–22. Подлинник.

Письмо Василия Сталина отцу от 15 декабря 1938 г. Ф. 45. Оп. 1. Д. 1552. Л. 14. Автограф.

Летно-строевая характеристика на курсанта Василия Иосифовича Сталина. Ф. 45. Оп. 1. Д. 1553. Л. 26–28. Заверенная копия.

Выпускная аттестация В И. Сталина. Там же. Л. 38–39. Заверенная копия.

Партийная характеристика В. И. Сталина. Там же. Л. 40. Заверенная копия.

Письмо Василия Сталина отцу от 4 марта 1941 г. Там же. Л. 17–18. Машинописная копия.

Записка секретариата Разведупра Генштаба РККА отделу управления кадров ЦК ВКП(б) о выезде на фронт Василия Сталина от 26 августа 1941 г. Там же. Л. 45. Подлинник.

Заключения Лечсанупра Кремля о состоянии здоровья В. И. Сталина от 4 апреля 1943 г. Там же. Л. 47. Подлинник.

Приказ наркома обороны СССР о снятии с поста командира авиаполка В. И. Сталина от 26 мая 1943 г. Там же. Д. 1557. Л. 1. Заверенная копия. Л. 2–3. Черновик.

Аттестация на командира 286-й истребительной авиационной Нежинской Краснознаменной ордена Суворова дивизии гвардии полковника Сталина Василия Иосифовича по состоянию на 10 июня 1945 г. Там же. Д. 1558. Л. 63–64. Заверенная копия.

Докладная записка начальника Лечсанупра Кремля П. Егорова И. В. Сталину о состоянии здоровья Василия Сталина. Там же. Д. 1553. Л. 54–55. Автограф.

Протокол допроса арестованного Сталина Василия Иосифовича от 9 — 11 мая 1953 г. Там же. Д. 1557. Л. 83–98. Заверенная копия.

Записка С. Круглова Г. М. Маленкову от 8 августа 1953 г. Там же. Д. 1558. Л. 1–6. Подлинник.

Письмо В. И. Сталина В. М. Молотову от 21 декабря 1953 г. Там же. Л. 84. Машинописная копия.

Заявление В. И. Сталина Президиуму ЦК КПСС от 23 февраля 1955 г. Там же. Д. 1559. Л. 35–44. Заверенная копия.

Письмо В. И. Сталина Н. С. Хрущеву от 10 апреля 1958 г. Там же. Л. 98–99. Автограф.

Письмо В. И. Сталина Центральному Комитету КПСС от 19 января 1959 г. Там же. Д. 1560. Л. 1–2 об. Автограф.

Докладная записка А. Н. Шелепина, Р. А. Руденко в ЦК КПСС от 5 января 1960 г. Там же. Л. 19–20. Ксерокопия.

Запись беседы К. Е. Ворошилова с В. И. Сталиным от 9 апреля 1960 г. Там же. Л. 39–48. Машинописная копия.

Записка Р. А. Руденко и А. Н. Шелепина в ЦК КПСС от 7 апреля 1961 г. Там же. Л. 93–94. Заверенная копия.

Записка В. Е. Семичастного Н. С. Хрущеву от 19 марта 1962 г. Там же. Л. 113. Подлинник.

Медицинская история (история болезни) Н. С. Аллилуевой. Ф. 45. Оп. 1. Д. 155.

Медицинская история болезни (история болезни) И. В. Сталина. Ф. 45. Оп. 1. Ед. Д. 1482.

Дневник М. А. Сванидзе. Ф. 45. Оп. 1. Д. 1.

Журнал регистрации посетителей И. В. Сталина:

май — июль 1941 г. Ф. 45. Оп. 1. Д. 412.

февраль — март 1953 г. Ф. 45. Оп. 1. Д. 418.

ЦЕНТР ХРАНЕНИЯ СОВРЕМЕННОЙ ДОКУМЕНТАЦИИ (ЦХСД)

Анонимное письмо на имя Н. С. Хрущева от 9 марта 1953 г. об обстоятельствах отравления И. В. Сталина.

Сводки МГБ СССР о настроениях и слухах в армии в связи с болезнью И.В.Сталина.

Выступление Маршала Советского Союза Г. К. Жукова на июньском (1957 г.) Пленуме ЦК КПСС. Ф. 2. Оп. 1. Д. 235.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ (ГАРФ)

Приказание министра внутренних дел СССР Л. П. Берии о пересмотре дела по обвинению бывшего руководства ВВС и Министерства авиационной промышленности СССР от 18 марта 1953 г. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 1337. Л. 20.

Особые папки И.В.Сталина. Ф. 9401-с. Д. 64, 66, 67, 97, 236, 269, 428.

РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ВОЕННЫЙ АРХИВ (РГВА)

Отчет начальника Военной академии РККА Р. П. Эйдемана об участии представителей Красной Армии в маневрах германского рейхсвера в мае 1927 г. Ф. 33 988. Oп. 2. Д. 677.

Отчет командира 5-го стрелкового корпуса А. И. Тодорского об участии в маневрах германского рейхсвера в 1928 г. Там же.

Отчет начальника Главного управления кадров РККА Наркомата обороны Б. М. Фельдмана о поездке на осенние маневры рейхсвера в 1932 г. делегации комсостава РККА во главе с М. Н. Тухачевским. Там же.

Приказ командующего войсками Тамбовской губернии М. Тухачевского № 011 (оперативно-секретный) от 12 июня 1921 г. Ф. 34 228. Оп. 1. Д. 292. Л. 5.

РОССИЙСКИЙ ЦЕНТР ХРАНЕНИЯ И ИЗУЧЕНИЯ ДОКУМЕНТОВ НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ (РЦХИДНИ)

Постановление ГКО № 169сс от 16 июля 1941 г. об аресте и преданию суду военного трибунала командования войсками Западного фронта, командиров соединений Северо-Западного и Южного фронтов. Ф. 644. Oп. 1. Д. 3. Л. 95–96.

Постановление ГКО № 124сс от 6 февраля 1942 г. о привлечении к суду Маршала Советского Союза Г. И. Кулика. Там же. Д. 21. Л. 8–9.

ЛИТЕРАТУРА ЗАКРЫТОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ

(ИЗ ФОНДОВ СПЕЦИАЛЬНОГО ХРАНЕНИЯ)

Встреча Скоблина с Тухачевским и Путной. Газета «Возрождение».1937, 5 ноября.

Егоров А. И. Львов — Варшава (1920 год. Взаимодействие фронтов). M, 1929.

От СССР — к России. За что расстреляны Тухачевский и другие. Газета «Последние новости». 1937, 2 июня.

Пилсудский Ю. 1920 год. Перевод с польского. М., 1926.

Тухачевский М. Н. Поход на Вислу. Смоленск, 1923.

Шапошников Б. М. На Висле. К истории кампании 1920 г. М., 1924.

ЛИТЕРАТУРА ОТКРЫТОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ

Бабенко П. М. И. Э. Якир. — М.: Политиздат, 1963.

Гамарник Ян. — Владивосток: Приморск. кн. изд-во, 1985.

Г. К. Жуков: неизвестные страницы биографии. Документы. — Военные архивы России, 1993.

Горелик Я. М. Маршал М. Н. Тухачевский. — Саратов: Приволж. кн. изд-во, 1986.

Дело маршала Г. И. Кулика (январь — март 1942 г.). Неизвестные документы из архивов ЦК КПСС и Министерства обороны СССР. — Известия ЦК КПСС. 1991, № 8.

Дело о так называемой антисоветской троцкистской военной организации в Красной Армии. — Известия ЦК КПСС. 1989, № 4.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. 11-е изд., дополненное по рукописи автора. — М.: Новости, 1992.

Иссерсон Г. Судьба полководца. — Дружба народов. 1988, № 5.

Командарм Уборевич: Воспоминания. — М.: Воениздат, 1964.

Никулин Л. В. Тухачевский. — М. Воениздат, 1963.

Оборона Керчи и Ростова-на-Дону (ноябрь — декабрь 1941 г. Неизвестные документы о маршале Г. И. Кулике из архивов ЦК КПСС и Министерства обороны СССР. — Известия ЦК КПСС. 1991, № 7.

О проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами тт. Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим военным деятелям, в измене Родине, терроре и военном заговоре. Справка председателя комиссии Президиума ЦК КПСС Н. М. Шверника Н. С. Хрущеву от 26 июня 1964 г. Военные архивы России. М.,1993.

О работе за 1939 год. Из отчета начальника Управления по начальствующему составу РККА Наркомата обороны СССР Е. А. Щаденко, 5 мая 1940 г. Известия ЦК КПСС. 1990, № 1.

Ортенберг Д. Сталин, Щербаков, Мехлис и другие. — М.:, МП Кодекс, Объединенная редакция МВД России, 1995.

Пахман М. Е. Командарм Якир. — М.: Воениздат, 1966.

Салехсов Н. И. Я. Б. Гамарник. — М.: Политиздат, 1978.

Тодорский А. И. Маршал Тухачевский. — М.: Политиздат.

Шпальке К. Человек, на которого ни в коем случае нельзя было положиться. — Гутен Tar. 1988, № 10.

ЭКСКЛЮЗИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ АВТОРА

Записи бесед:

— с супругой и дочерью Маршала Советского Союза С. Ф. Ахромеева Тамарой Васильевной и Натальей Сергеевной;

с дочерьми Маршала Советского Союза Г. К. Жукова Эллой Георгиевной и Эрой Георгиевной;

— с внуком Маршала Советского Союза Г. И. Кулика Александром Александровичем Осипенко;

с сыном героя Гражданской войны Г. И. Котовского Григорием Григорьевичем Котовским;

— с внуком Н. А. Щорса А. А. Дроздовым.

Content

Зенькович Николай Александрович Высший генералитет в годы потрясений Мировая история

Николай ЗЕНЬКОВИЧ ХХ век. Высший генералитет в годы потрясений

Об этой книге

Часть 1 Путч генерала Корнилова

Приложение № 1. Из открытых источников

Приложение№ 2. Из закрытых источников

Часть 2 Маршальская плаха

Часть 3 Двойная доза хлороформа

Часть 4 Шел под красным знаменем

Приложение № 5: Из открытых источников

Часть 5 Подозрительный диагноз

Приложение № 6. Из закрытых источников

Часть 6 Споткнувшийся о жезл

Глава 1. Знак беды

Глава 2. Честное слово

Глава 3. «Литерные» номера

Глава 4. Военный совет

Глава 5. Да не судимы будете

Глава 6. «Признательные» показания

Глава 7. Неожиданные находки

Глава 8. «Нежелательный свидетель»

…Не вырубить топором Показания Тухачевского М. Н. от 1 июня 1937 года

Часть 7 Если войну нельзя предотвратить, ее возглавляют

Глава 1 Упреждающий удар

Глава 2 Кремль, 22 июня

Глава 3 Брестский мир-2

Часть 8 Допросы генерала армии Павлова

Эпилог

Часть 9 Оболганный и забытый

Как завязывались узелки

Узелок 1. Роковая поездка

Узелок 2 (начало). Бей своих, чтоб чужие боялись

Узелок 3. «Лишить звания маршала…»

Узелок 2 (продолжение). Бей своих, чтоб чужие боялись!

Узелок 5. Минская трагедия

Узелок 6. Вредитель или немецкий шпион?

Узелок 7. Вверх по лестнице, приведшей вниз

Узелок 2 (продолжение) Бей своих, чтоб чужие боялись!

Узелок 9. Сегодня это назвали бы оппозицией…

Узелок 2. (Окончание) Бей своих, чтоб чужие боялись!

Узелок 10. «Смелее кладите голову на плаху, сэр, не пройдет и полвека, как Вас реабилитируют…»

Узелок 11. Жертва рассказывает о себе

Вместо эпилога

Часть 10 Сыновья генералиссимуса

Глава 1 Генерал Василий Сталин

Глава 2 Секретный орден Якова Джугашвили

Глава 3 Мифологизация

Глава 4 Смерть генералиссимуса

Приложение: Из закрытых источников

Часть 11. Несносный характер

Глава 1. Снятие с поста

Глава 2. Первая опала

Глава 3. Чемодан с драгоценностями

Глава 4. Одинок, но опасен

Часть 12 Самоубийство в Кремле

Глава 1. Два погребения

Глава 2. Страшная находка

Глава 3. «У меня с президентом есть расхождения…»

Глава 4. Непроизнесенные речи

Глава 5. Еще одна непроизнесенная речь

Часть 13 Военные известности в неизвестных ситуациях

Часть 14 Русское чудо

Часть 15 «Честь имею!..»

Часть 16 Министры обороны (военные министры, министры вооруженных сил) России, СССР, Российской федерации в хх веке

Источники