Алексей Юрьевич Колышевский

МЖ-2. Роман о чиновничьем беспределе

Пролог

Москва, Кремль, август 2006 г

1

Мир изменился… Так обычно начинаются все фэнтези-романы, от «Властелина Колец» включительно, а так как жанр этот премного специфичен, то всерьез сию пафосную заглавную фразу никто не воспринимает. В фантазийной прозе она нужна лишь для красивого вступления, для красного словца, для сладкого говнеца. Но мир действительно изменился. Это не моя фантазия, не наваждение лично мое, как отдельно взятого сумасшедшего горлопана, так как я совершенно нормален, как только может быть нормален человек, всю свою жизнь проживший в Москве.

Наверное, я мог бы написать «в Питере», «в Буэнос-Айресе», «в Нью-Йорке», но я там подолгу не жил и жизнь там, а вернее, те несколько дней, пусть недель, что довелось провести в этих чужих городах, не тронула меня, не царапнула по сердцу цепким кошачьим коготком, после которого вроде и не больно, но понимаешь, что кровь все-таки выступила. Вот так и с Москвой. Этот город настолько исцарапал меня, что не замечать его ко мне отношения я уже не в силах. Москва, словно кошка из кошмарного сна, приходит ко мне во всякую ночь и царапает, царапает… Она хочет прогнать меня, я больше ей не нужен. Или, может быть, она злится на меня за что-то и просто мстит так же, как миллионам своих жителей, как старых, так и новых, мстит одним посредством других. Старые страдают от нашествия новых, новые недовольны реакцией старых на свое появление. Иногда из всего этого получаются забавные короткие зарисовки в карандаше (так это, кажется, называется у художников). А иногда… Иногда масштабные картины ужасов, от просмотра которых сжимается сердце и кулаки.

Да, этот мир изменился, и в худшую сторону. Вы заметили, что в лучшую сторону ни черта не меняется? Наоборот: погода портится, грипп мутирует, все дорожает, люди все более раздражены, и когда утром едешь в электричке из пригорода, то кажется, достаточно одной спички, чтобы та великая взаимная ненависть, напряжение которой так сильно ощутимо между хомосапиенсами, вспыхнула, словно сероводород, со звуком выстрела вылетающий из задницы…

Я улетал из Москвы, я устал бороться с облезлой кошкой, приходящей каждую ночь. Москва превратилась в мой кошмар наяву, я перестал узнавать свой, прежде родной мне город, перестал ощущать себя его частью, нужной ему клеткой. Москва стала для меня черно-белым миром, где черный цвет (если учесть и все его оттенки от серого до свинцового) преобладает. «Поэтому, – думал я, проверяя в последний раз содержимое дорожной сумки, – самое время переместиться в какой-нибудь другой мир, в другой город хотя бы для того, чтобы понять, что и там все обстоит примерно так же, как здесь, но понять это не сразу». Так думал я, а внизу ждал меня таксомотор, и мыслями я был уже очень далеко от Москвы, но… Всегда есть что-то или кто-то, и он имеет на твой счет свои планы. Худо, что ты об этих планах никак не можешь знать, и лишь порой внезапно начинающее гореть лицо сообщает тебе, что кто-то вспомнил о тебе не вполне с добрыми намерениями. Гадать, кто это, – бесполезно. Все равно никогда не догадаешься…

2

На аппарате правительственной связи внезапно замигала красная лампочка. От неожиданности Гера чертыхнулся, свернул сайт закрытого интернет-сообщества, где вывешивались задания для кремлевских сетевых агентов – блоггеров, и снял трубку. На дворе давно эпоха высоких технологий, а эти аппараты все те же, что были полвека назад: пластмасса цвета слоновой кости, тянется к трубке витиеватый шнур, на аппарате вместо диска государственный герб, а все вместе – надежно защищенный от прослушивания анахронизм.

– Слушаю, – лениво ответил Гера, разморенный мыслями о предстоящем отпуске.

– Конечно, слушаешь. Не ссышь же ты, в самом деле, в трубку. Что еще можно с ней делать, как не слушать? – Генерал Петя был в своем репертуаре. Кленовский, давно привыкший к плоским шуткам генерала, страдальчески поморщился:

– А, это ты, Петр? Здорово.

– Чаю, здоровей видали, – парировал Сеченов, – ты блоггерам насчет хохлов задачу поставил?

– Да поставил. Куда ж они денутся?

– Вот и молодец. Да пусть они покрепче их там пропердолят, мол, «салоеды изнасиловали Тимошенку. Пострадавшая обратилась в Страсбургский суд. Дело находится на рассмотрении у лесбиянки Карлы дель Понте». И вот что, ты мне нужен. Зайди-ка ко мне, поболтать надо.

– Ладно, сейчас буду, – хмуро буркнул в трубку Герман и не спеша направился в кабинет генерала Пети.

Он застал его в отменно расхлябанном виде: генерал релаксировал, закинув на стол ноги в надраенных до зеркального блеска ботинках, и курил огромную сигару «Cohiba». Был он небрит, глаза воспалены бессонницей, галстучная петля распущена дальше некуда, ворот рубахи расстегнут пуговицы на три. На письменном столе генерала были горой навалены какие-то папки с надписью «Дело», а содержимое одной из них Сеченов изучал, просматривая материалы и фотографии через узкие, держащиеся на кончике носа очки для чтения в платиновой оправе.

Гера поздоровался, но ответа не получил. Вместо приветствия генерал молча указал ему на кресло и некоторое время продолжал изучать справку, составленную, судя по верхнему грифу документа, в ведомстве, профиль деятельности которого носил деликатный характер и касался внешних интересов государства. Наконец он закончил читать, закряхтев, поменял позу и протянул Кленовскому фотографию:

– Скажи мне, вьюнош, тебе вот этот субъект знаком?

Гера мельком взглянул на фото, затем всмотрелся пристальней и закашлялся.

– Что? Воробей залетел? Али вафля семикрылая? – участливо и непристойно осведомился генерал Петя, – водички вон испей.

– Спасибо. – Кленовский смахнул выступившую от кашля слезу. – Конечно, я его знаю. Этот субъект не кто иной, как Марк Вербицкий. Мы с ним в свое время даже дружили. Он тоже работал в торговых сетях, был закупщиком по алкоголю, потом его, кажется, подстрелили какие-то суки залетные, но он выжил. Темная, одним словом, история. Я его давно не видел, года три-четыре.

– Что про него можешь сказать?

Кленовский пожал плечами:

– Да ничего особенного. Так… Обыкновенный жулик, откатчик. В свое время бухал по-тяжелому, потом вроде завязал. Умен, спортивен. Что еще?.. Язык у него подвешен будь здоров, ну это как у всех коммерсантов и мошенников. Помню, все жаловался мне на свою непростую личную жизнь. Мы с ним вместе в несколько стран летали на выездные семинары, которые организовывали алкогольные фирмы-поставщики. В целом нормальный такой парень, только иногда, по-моему, чересчур в себя уходит. Склонен к самоанализу, так сказать. А к тебе-то он как попал?

– Попал как? – Генерал Петя посмотрел на Геру поверх очков. – Да попал-то он, как оса в варенье, то есть основательно. Я всю ночь его дело изучал. Твой друг серьезный крендель. Таких дел наворотил, что даже тебе не снилось. Убивец он. Серьезный убивец международного масштаба. Ас! И ведь нигде не учился, не готовился, а поди ж ты… Вот послушай, – и генерал принялся читать прямо из «Дела»: – «Находясь в Аргентине, завладел огнестрельным оружием и уничтожил финансового директора организации Der Spinne Струкова, а также его телохранителя…», а вот еще: «…ранее, по непроверенным данным, был причастен к взрыву дома известного криминального авторитета Вертько, во время которого погиб как сам Вертько, так и находившиеся в доме в момент взрыва две женщины, личности которых установить не удалось… Анализ остатков взрывной смеси, найденной на месте преступления, позволяет сделать вывод, что взрывное устройство принадлежало к разновидности так называемого «техасского фейерверка». Этот рецепт неоднократно использовался в Соединенных Штатах Америки в период гангстерских войн двадцатых годов прошлого века…» А ты говоришь, нормальный парень.

– Ни фига себе, – вырвалось у Геры, – вот это да! Кто бы мог подумать?! А с виду вполне интеллигентный человек.

– Ты вон тоже с виду мальчонка из Гарвард бизнес-скул, а на самом деле мошенник, что пробу поставить негде, – язвительно заметил генерал Петя. Герман вежливо промолчал.

Сеченов тем временем встал, подошел к стенному шкафу и достал оттуда бутылку минеральной воды. Сделал несколько жадных глотков.

– Занадобился он нам, этот твой Вербицкий. Таки мы в нем имеем шкурный интерес, – отдышавшись, произнес генерал, – такое добро на дороге не валяется. Нужно его привлечь по этнической линии в качестве заплечных дел специалиста. Пусть поработает, раз он такой изысканный отморозок. Ты случайно не в курсе его взглядов на проблему нелегальной миграции?

– Нет, я понятия не имею, – честно признался Герман, – мы с ним этого никогда не обсуждали. Но я могу предположить, что коли он москвич и цвет кожи у него белый, то гостям с Кавказа, и не только, он не больно-то и рад. В конце концов, подстрелили-то его на улице именно гастролеры.

– Это не факт, что не рад, – парировал Сеченов, – тут проверка нужна, прежде чем ему что-то такое поручать. И проверка серьезная. Ты сегодняшнюю криминальную сводку по Москве читал?

– Да ну ее, – поморщился Гера, – у меня нервы не выдерживают читать все это. Убийства, грабежи, угоны. Живешь себе спокойно, так вроде и нет всего этого, а прочитаешь, и на душе становится тяжко.

– Значит, не читал, – словно не слушая Герины стенания, проговорил генерал, – на-ка вот, прочти. Убита этой ночью целая семья. Отец, мать и маленький ребенок. Убийцы, предположительно, гастарбайтеры, делавшие ремонт в соседней квартире.

Гера взял у Сеченова лист, принялся читать и, дойдя до фамилии потерпевшего, весьма сильно изменился в лице.

– Не может быть, – хрипло проговорил он, – я отлично эту семью знаю. Это же мои друзья! Я их ребенка крестил! – Герман сорвался на крик: – Да что ж такое происходит-то?!

Генерал молча написал что-то на маленьком листке с липкой полоской, согнул его пополам и отдал Герману. Тот был близок к истерике, поэтому сначала, глядя в листок, ничего не понял:

– Что это? Адрес какой-то…

– Это Вербицкого адрес, – пояснил генерал Петя, – поезжай сейчас к нему, представься, кто ты и откуда, отвези его на место преступления, чтобы его проняло как следует. После этого мне позвонишь и расскажешь о его реакции. Идет?

– Идет, – Гера вдруг понял, что отпуск его накрывается, – а если он заартачится или какой-то форсмажор произойдет?

– На случай форс-мажора у тебя всегда есть звонок другу, – ткнул себя пальцем в грудь, усыпанную сигарным пеплом, генерал Петя. – Поезжай быстрей, а то он собрался из страны улететь, будет лучше, если ты его до отъезда из дома перехватишь.

…Спустя полчаса Гера позвонил и доложил, что он разминулся с Вербицким буквально на секунды. Генерал Петя, наставив своего парламентера на путь истинный и дав ему все необходимые указания, возбужденно потер руки. Начиналась его игра, он находился в своей родной стихии. Прошло несколько минут, и на Третьем транспортном кольце, при въезде на Савеловскую эстакаду, внезапно загорелся небольшой автобус. Мгновенно образовалась пробка, которая за короткое время растянулась на несколько километров. План генерала Пети работал, как швейцарский часовой механизм. Без сбоев…

Люди и звери

Москва, сентябрь 2006 г

1

По колеровке, врачей путевке

Я покидаю лагеря – а-а-а-а-а… —

надрывался хриплый голос в радиоприемнике. Этот голос и песня эта, гадостная, липкая, воняющая суточным окурком, наполненная каким-то невероятно мерзким, тупым, животным упоением исполнителя, стала для меня тем рубиконом, перейдя который обратной дороги уже не сыскать.

– Слышь? Как тебя?

– Чего? – недружелюбно откликнулся таксист и на всякий случай поправил что-то в кармане своего потертого кожаного пиджака. О таких пиджаках говорят: «милая винтажная вещица», хотя я на три тысячи процентов уверен в том, что таксист в таких изысках гламурного сленга не осведомлен. Что там у него в кармане? Мне представилась маленькая гирька для весов, привязанная на тонком ремешке: кистень. Хлоп! – по башке, и клиента можно выгружать. А может, у него там нож? Или популярный нынче травматический пистолет «Оса», из которого запросто можно вышибить мозги, если выстрелить с близкого расстояния. Ведь продают же эту ерунду, и притом вполне законно! Хотя нет, и не ерунду уже. Какая же это ерунда, когда из нее можно убить человека?

Убить человека… Убить целый мир. Раввин Берл-Лазар выступал по ящику и сказал, что человек – это целый мир. Значит, и я – мир, и таксист этот – мир, и тот, кто горлопанит на волне «Шансона» про лагеря, – он что, тоже «мир»? Тяжело с этим мириться (тут надо бы поставить смайлик, но, типа, если подумать, то ну его на хрен, смайлик этот).

– Выключи! Замучил шансон твой. Найди чего-нибудь другое.

Таксист хлопнул своей лапой по кнопке магнитолы, и сиплый голос (оh, Jesus!) умолк.

– Интеллигент, что ли? – Он закурил и, прищурившись от дыма, поглядел на меня. Мы стояли в пробке возле Рижского вокзала уже двадцать минут, и я давно изучил все, что окружало меня в прокуренном салоне машины и снаружи, где напирали со всех сторон нервные автолюбители, а по тротуару сновали прохожие, велосипедисты и счастливые обладатели мототехники. По всей видимости, ему тоже наскучило разглядывать прохожих и он решил переключиться на самую лакомую в таких случаях добычу, то есть на пассажира. По глазам таксиста я понял, что тот рад завязавшейся беседе и ему наплевать, что началась она столь недружелюбно. Главное для него – сам процесс разговора. Он – хомяк со стажем. Хомяками я называю племя таксистов. Почему? Да потому, что норовят побольше схомячить с пассажира, урвать, стибрить все, что плохо лежит. Потому, что знают все злачные места и частенько занимаются сводничеством, имея процент с приезжих уличных шлюх, которые зачастую возвращают его натурой. Таксисты не брезгливы и всеядны, им лишь бы что-нибудь поиметь. А вообще-то мой опыт общения с таксистами – это отдельная история, о которой я, быть может, позже расскажу.

– Интеллигент или нет – это неважно. Просто я блатняк не выношу. Ты с какой стати его слушаешь? Зону топтал, что ли? Владимирский централ, ветер северный?

– Да нет, слава богу. – Таксист быстро-быстро перекрестился несколько раз и, поплевав через левое плечо, постучал костяшками пальцев по рулю. – Было там по малолетке, но сошло, на учет только поставили в детской комнате милиции. Делов-то на муравьиный чих.

– Ну так тем более! Вот ты слушаешь эту хрень и притягиваешь зону к себе. Понятно?! В музыке, в стихах, везде энергия. Что слушаешь, тем и пропитываешься. Вот наберешься этой гребаной романтики, и сам не заметишь, как угодишь за решетку. Я тебе серьезно говорю!

– Ты как этот… Как Малахов, который по утрам бабкам в уши фуфло заряжает, – осклабился таксист, – или этот мудак бородатый, который все про гороскопы нудит. Как его? Забыл я…

Малахов… Лысый проповедник самолечения и шарлатан. Сколько несчастных, уверовавших по русскому обычаю в телевизионное слово, доверились малаховскому «учению». Скольких из них уже не вернуть… Вместо того чтобы пойти к врачу, читают его книжки, наполненные бредом и манией величия этого гуру с внешностью комбайнера. Читают и гробят себя, лечась мочой и керосином, высчитывая лунные сутки, в которые полезно заниматься тем-то, а тем-то – нельзя. Аудитория его утреннего шоу на первом канале – это армия зомби. Они порвут за своего «учителя», а он вместо того, чтобы пить мочу и прикладывать к пяткам глину, вместо того, чтобы взять, да согласно своему же учению и поголодать, откушивает в самых дорогих ресторанах и рассекает на «Лексусе». Знакомые мне врачи, настоящие, серьезные врачи, которые спасают жизни, все в один голос говорят, что Малахова необходимо запретить, так много им приходится потом излечивать запущенных малаховских последователей, а некоторым помочь уже нельзя…

…Впереди нас стало чуть посвободнее, и он включил передачу, отвлекся. Морда небритая, кадык ходит вверх-вниз словно шип – сейчас пробьет кожу и окажется, что внутри таксиста инопланетяне отложили яйцо с паразитом. Лучше так, чем как есть на самом деле. У таксиста увеличена щитовидная железа, и он сдохнет от рака спустя три года. Я это ясно вижу. Опухоль прорастет ему в легкие, и тогда конец. Нет, он не смотрит программу «Малахов плюс», просто ему лень раз в год пройти диспансеризацию, лучше водочки с корешами дернуть. Поэтому и мрут у нас мужики в 60 лет, мрут из-за собственной лени.

Ну почему! Почему вокруг ничего интересного! Этот говенный мир давно созрел для глобальной катастрофы. Люди без войны, без эпидемий зажрались и превратились в снобов, особенно в Москве. Мне сложно судить, как там обстоит дело еще где-то в стране. Я знаю, что жить можно только здесь, потому что тут можно сделать деньги. Все остальное – это захолустье, в котором не хрена делать. Иначе зачем, спрашивается, в Москву едет такое количество всякого народу, превращая ее в пиццу? Город-пицца с ингредиентами, от которых может сильно поплохеть, может сделаться заворот кишок и непроходимость толстой кишки. В каждом есть дерьмо, и дерьмом этим каждый стремится поделиться с ближним. И его не волнует, что у того, ближнего, своего дерьма хватает. Поэтому растет и ширится в моем городе ненависть. Чем больше людей тебя окружает, тем больше от них дерьма, а это никому не нравится. Мы все подобны туче одинаково заряженных частиц. Никак не можем притянуться друг к дружке, налетаем и отталкиваемся, бах-бабах!

Таксист вновь рискнул включить музыку. На сей раз это был Олег Митяев. Я взмолился:

– Слушай, у меня нет запоя, я не импотент, выключи ты своего Митяева! Давай лучше анекдоты рассказывать, – предложил я, – все лучше, чем твоя музыка. (Он кивнул. Понравилась идея. Сейчас я тебя!) Только, чур, я первый. Идет?

– Ага.

– Короче, так, дочь основателя теории психоанализа Зигмунда Фрейда Анна Фрейд как-то однажды утром постучалась в спальню отца. Тот спросил, что ее привело к нему в столь ранний час. «Папа, мне приснился странный сон, – ответила Анна, – и я хочу, чтобы ты мне его растолковал». Зигмунд Фрейд, само собой, важно потряс кисточкой ночного колпака и приготовился слушать. «Снится мне, что я лежу в кровати в своей спальне и вдруг дверь открывается и заходит Юнг. (Это такой известный психолог, – пояснил я для таксиста.) И протягивает мне банан. Но он вовсе не спелый, а какой-то гниловатый. В общем, не взяла я у него банан, и он ушел. Потом вошел Адлер, и вновь с бананом. Но и его банан мне не понравился. Слишком он у него мелкий оказался. А потом, папа, заходишь ты, протягиваешь мне превосходный, спелый, душистый банан, и я его с радостью беру и начинаю есть. Как ты можешь это объяснить с точки зрения психоанализа?» Зигмунд Фрейд поперхнулся и говорит: «Знаешь что, дочь моя Анна? Иногда банан – это, знаешь ли, просто банан».

В салоне повисло молчание. Таксист выглядел так, словно я только что сказал ему, что не верну взятых в долг денег. Ни тени улыбки на лице его не было. Он был серьезен, хмур и агрессивен.

– А дальше-то чего? – вдруг совершенно неожиданно спросил он.

– Ничего. Я весь анекдот рассказал. До конца.

– А чего же тут смешного? – с раздраженным непониманием спросил он. – Над чем, блядь, смеяться-то?

– Понимаешь, Зигмунд Фрейд – это такой чувак, который придумал психоанализ, я же сказал…

– Какой на хер анализ?

– Психолог он, я говорю, – все более забавляясь происходящим, принялся объяснять я, – он утверждал, что самое сильное желание человека – трахаться, и во имя этого своего желания он только и живет. Фрейд везде и во всем видел фаллические символы…

– Чего? Какие символы? – Таксист был раздражен так, как обычно бывают раздражены люди, вдруг осознавшие всю бездну собственной тупости.

– Да хуи ему везде мерещились, – не стерпел я, – хуи, понимаешь? Сигару он курил, к примеру. Ну, и утверждал, что он не просто так любит ее курить, а это вроде как хуй, который он подсознательно не прочь бы пососать. Но не потому, что он там гамадрил какой, а потому, что у его матери было мало молока и он попросту недоел в младенчестве. Ну, и банан – это, по Фрейду, тоже хуй. Получается, что его дочь пришла и рассказала, что ей приснилось, как она трахается с собственным папашей, который ей все мозги засрал насчет своего хуиного психоанализа. Теперь-то хоть въехал, чудак-человек?

– Ы-гы-гы-гы-гы-гы-гы-гы! – довольно заржал (именно заржал, словно мерин) таксист. – Теперь понятно. А-га-га-га-га-га!

– Молодец, – я перевел дух, – вот видишь, насколько все просто оказывается. Главное – это иметь подход к людям из различных слоев населения, говорить с ними на привычном для них языке. Тогда и люди к тебе потянутся. Чего мы стоим-то? Рассосалось вроде? Давай быстрей, если не забыл: я в аэропорт опаздываю!

2

Спустя час после окончания последней воскресной мессы преподобный отец Бернар вылез из исповедальни и, полагая, что его никто не видит, от всей души хлопнул резной дверцей и выругался, употребив излюбленное ругательное словечко всех французов «merde». Сегодня ему пришлось выслушать особенно много историй от прихожан, которые, как выяснил отец Бернар, здесь, в Москве, прожигали жизнь так, что только треск стоял. Этот маленький католический приход Св. Людовика, расположенный в Малом Милютинском переулке, окормлял множество иностранцев, которых судьба занесла в русскую столицу. Мессы здесь читались по-литовски, по-польски, по-английски и даже по-вьетнамски. Отец Бернар читал по-французски и изредка по-русски, только тогда, когда его просили о подмене другие священники. Французская община в Москве была многочисленна и требовала наличия духовного отца, органиста, неукоснительного соблюдения всех нюансов службы, к которым осевшие в России потомки Бонапарта привыкли у себя на родине. Если бы не тайна исповеди, если бы преподобный был романистом, то он бы тогда… Работники посольства, повара ресторанов, метрдотели, топ-менеджеры, бизнесмены, гувернеры в семьях богатых аборигенов – таков был далеко не полный список прихожан – соотечественников отца Бернара, и каждый в этом списке имел свою историю, раз от раза дополняя ее все новыми и новыми грехами, совершенными здесь, в большом русском городе, по слабости человеческой. Еженедельно все благочинные с виду прихожане приходят на исповедь, чтобы сбросить на его голову накопившийся груз проступков и небогоугодных дел, а после отпущения с легким сердцем выходят за церковную ограду и возвращаются обратно в Москву – этот город грехов, переполненный соблазнами, обуреваемый страстями, пропахший наличными, продажной вагиной и бессовестно разбавленным кокаином. Французы любят кокаин. Их большие носы вдыхают его так много за раз, что французов можно смело назвать чемпионами по размеру единовременной дозы.

Преподобный, даром что священник, некоторые исповеди тайком записывал. Была у него особая, в коричневом коленкоре тетрадь, которую он хранил подальше от чужого глаза. Он не указывал имен своих прихожан, которых давно узнавал по голосу за непроницаемой ширмой исповедальни. Свои записи он просто называл по порядку: «история первая», «история тридцать вторая» и так далее. Эта страсть к протоколированию чужих исповедей была величайшим грехом самого отца Бернара, и он был не в силах преодолеть эту страсть. Словно начинающий алкоголик, мучимый утренним похмельем, в сотый раз дает себе слово «завязать», преподобный всякий раз после окончания записи в тайной тетради клялся, что он сожжет ее, но всякий раз его страсть одерживала верх. Порой он вновь и вновь перечитывал наивно доверенные ему чужие грязные откровения и, бывало, приходил в ярость, осуждая «всех этих клятвопреступников», от исповеди к исповеди не перестающих грешить (о, мон Дьё!). Поэтому сегодня после нескольких часов, проведенных в тесной исповедальне, у священника было особенно мрачное настроение. Того, что он нынче услышал, хватит не на одну «историю», а на добрых две дюжины. Голос справа приказывал ему оставить это недостойное пастыря занятие, но голос слева нашептывал в ухо соблазнительные обороты, изящные предложения, точные формулировки сюжетных линий. Дело в том, что отец Бернар не просто записывал чужие исповеди слово в слово. Каждую «историю» он превращал в рассказ, в повесть, в роман! И был о своем творчестве очень и очень высокого мнения. Втайне он считал себя новым Мопассаном, перед слегка придушенной с точки зрения современных нравов прозой которого он преклонялся и ранее. Еще в далеком детстве, когда двенадцатилетним недорослем он тайком от всех изучал «Милого друга», то неоднократно онанировал, переживая постельные подвиги авантюриста Дюруа.

– Дерьмо! – довольно громко произнес отец Бернар, выражая свое замешательство перед советами беса слева и ангела справа, и вдруг спиной ощутил чье-то присутствие. Он резко обернулся и увидел, что в дальнем углу костела, в полумраке неосвещенного правого нефа, на скамейке сидит некто и с интересом разглядывает сквернословящего священника.

– Гм… – только и смог вымолвить отец Бернар. – Неопознанная фигура поднялась со своего места и двинулась в сторону преподобного. Выйдя на свет, некто оказался отлично знакомым отцу Бернару прихожанином – французом по имени Жан-Жак Брасье.

– О, это вы! – с некоторым облегчением произнес преподобный. – Почему вы остались, мсье? У вас ко мне какое-нибудь дело?

Жан-Жак послушно кивнул:

– Я хотел поговорить с вами, святой отец.

– Разве вы не были на исповеди? – слукавил преподобный, которому голос Брасье был хорошо знаком. Нет, этот не был на исповеди, не то священник бы его запомнил.

– О нет. Я не решился. Вы знаете, я всегда неохотно исповедуюсь здесь, особенно когда на мессе полно народу. Мне кажется, что кто-нибудь может подслушать и тайна исповеди будет нарушена (Бернар едва заметно поежился). У меня, наверное, идея фикс, – виновато развел руками Брасье.

– Так что же вы хотите, мсье Брасье? – с легким нетерпением задал свой вопрос преподобный.

– Я хотел бы исповедаться вам теперь же. Здесь. Пока никого нет рядом.

– Ну что ж… Вы пришли к священнику с тяжелой душой, и я не вправе вам отказать, – отец Бернар внезапно почувствовал прилив странного чувства пустоты, будто на мгновение нечем стало дышать. Так всегда бывало с ним, когда он видел покойника, поэтому отпевание для отца Бернара было самым трудным обрядом, и он соглашался на него всегда с большой неохотой. В этот раз ощущение было таким сильным, что преподобный почувствовал головокружение и опустился на скамью. Брасье воспринял это как знак готовности священника выслушать его и с почтением опустился рядом. – Во имя Отца, и Сына, и Святого духа… – начал отец Бернар и осенил прихожанина крестным знамением.

– Аминь, – откликнулся тот и начал торопливо говорить, – я грешен, святой отец, ибо горячо желал смерти одного человека. А быть может, и не одного, – он запнулся, – если быть точным, то двух человек – Словно испугавшись собственного признания, Брасье осекся и замолчал.

– Ну же, смелей! – подбодрил его отец Бернар, – кто эти люди и чем они вызвали ваш гнев, столь сильный, что вы дерзнули задуматься о таком?

– Я женат на русской девушке, – голос Жан-Жака заметно потеплел, – у нас растет дочь, ей три года. Она дивный ангел! Я давно живу в этой стране и успел к ней привязаться. Здесь я имею гораздо больше того, что имел во Франции. Я продаю вино, моя жена занимается тем же, – Брасье говорил короткими предложениями, четко их разделяя. Так учат говорить торговых агентов на многочисленных тренингах по улучшению мастерства продаж.

– Мы неплохо зарабатываем, – продолжал Брасье, – и в наше непростое время смогли накопить на вполне приличную квартиру в центре Москвы. Сделали прекрасный и весьма дорогой ремонт. Приобрели всю обстановку. Получилось милое, уютное гнездышко. Но над нами живут соседи, которые также делают ремонт. Разумеется, с помощью рабочих. Я не знаю, кто эти люди по национальности, но моя жена говорит, что они из какой-то бывшей республики Советского Союза. Такие смуглые, похожи на наших марокканцев. Эти рабочие уже два раза забывали перекрыть воду и заливали нас! Ремонт теперь придется делать заново, а это такие расходы! Я вне себя от ярости! После первого раза я ходил к ним ругаться, но они, я готов поклясться, что нарочно, вновь устроили потоп! Это ужасно, ужасно! Такие неприятные лица! Они издеваются надо мной, смеются. О! Это невыносимо! Я поймал себя на мысли, что готов их убить! Я ревностный католик, святой отец, понимаю, что сама мысль об убийстве есть тяжкий грех, поэтому прошу вашего пасторского слова, вашего наставления и прощения у Господа нашего.

– Сын мой. – Отец Бернар почувствовал себя столпом веры и преисполнился желанием наставить этого заблудшего на путь истинный. – Чему нас учит вера? Вера учит нас умению быть терпимыми и прощать. Все люди друг другу братья и сестры, все вышли из колена и ребра Адамова, всех призовут на Страшный суд. Чему учит нас Церковь? Смирению и милосердию к ближнему. Прощению ближнего своего. Вам, сын мой, выпала честь явить этим заблудшим образец христианского поведения. Поговорите с ними, пустите в сердце свое, наставьте кротким словом, и воздастся вам! Воздастся… – повторил преподобный в легком замешательстве, вновь застигнутый ощущением пустоты, еще более сильным, чем прежде.

– Да, но… – Брасье, смущенный оттого, что перебил священника, словно извиняясь, молитвенно соединил ладони, – простите, святой отец, но мне кажется, что такие люди, как эти, не в силах оценить Христовы заповеди. Они для них непостижимы! Вспомните Париж, мятежи в Сен-Дени, когда они громили все вокруг, когда убивали и жгли автомобили! Да будь там сам Спаситель, кажется, и он не смог бы усмирить их с помощью одного лишь слова. Они воспринимают нашу кротость, наше смирение как слабость. И в этой стране все то же самое. Никаких отличий. Быть может, нужно бороться с ними?

– Вы должны стоять выше дикарей, сын мой. Нести им свет веры. Уверяю вас, что миссия католика всегда и везде состоит только в этом. Дикарь отступит перед христианским словом, и вы увидите, как на ваших глазах он из дикаря превратится в доброго мирянина. Наставьте этих простых и невежественных рабочих на путь истинный. Пообещайте, что последуете моему совету.

– Хорошо, святой отец, – смиренно согласился Брасье и послушно опустил голову. Священник машинально отметил про себя наметившуюся тонзурную плешивость Жан-Жака и его большие, словно лопухи, уши.

– Все мы равны перед Господом нашим, – возвел очи к потолку преподобный, – сокрушайтесь о грехах. – С этими словами отец Бернар быстро прочел положенную в таком случае молитву, отпустил Жан-Жаку Брасье грехи и проводил его взглядом до дверей костела. Торопливо засобирался домой.

Эта «история» не заинтересовала преподобного. На ходу смакуя подробности услышанного сегодня в исповедальне от иных прихожан, отец Бернар поспешил домой, где предался литературным трудам, до глубокой ночи делая записи в тайной тетради. О том, что рассказал ему Брасье, он быстро позабыл и чрезвычайно удивился бы, если кто-то вдруг сказал бы ему, что повод вспомнить об этом рассказе появится у него уже очень скоро.

3

Жан-Жак, его супруга Таня и дочь Мария готовились ко сну после семейного ужина. После исповеди Брасье совершенно успокоился и, будучи человеком очень набожным, решил исполнить все так, как наказал ему священник. Поэтому перед возвращением в свою квартиру он поднялся выше этажом, позвонил в дверь и несколько минут рассыпался в извинениях перед двумя перепачканными краской гастарбайтерами. В конце своей речи Брасье еще раз попросил у них прощения за те резкие слова, что он сказал прежде, и предложил пойти на мировую. Разговор шел по-русски, и стороннему наблюдателю, случись он неподалеку, было бы забавно наблюдать за мимикой и акцентом всех троих: Брасье отчаянно грассировал, рабочие забавно коверкали слова. В результате все закончилось перемирием, пожатием рук и заверениями в искренней дружбе. Брасье с легким сердцем спустился к себе и весь остаток вечера провел в атмосфере семейной идиллии, которую не смог нарушить даже вид огромного пятна на потолке в гостиной – результата тех двух «проливов». «Пустяки, – храбрился Брасье, – вот приедут хозяева квартиры, и я получу с них за это пятно. И зачем это я так нервничал? Как хорошо, что теперь нет никакого напряжения, а эти рабочие вполне приятные ребята». С Таней, которая лишь недавно перестала истерить по-поводу «козлов вонючих, которым надо яйца пооткручивать», он решил свой поступок доброго христианина не обсуждать.

Ужин прошел замечательно, Жан-Жак выпил пару стаканчиков вина и пришел в благостное расположение духа. С Таней они обсудили планы на следующую неделю, и женщина, уложив маленькую Марию в кровать и включив ей ночник, без которого девчушка отказывалась оставаться одна в своей спальне, пошла в ванную комнату, разделась и встала под душ. Жан-Жак включил телевизор и рассеянно, одним глазом наблюдал за происходящим, одновременно пытаясь постичь смысл статьи в каком-то журнале. Внезапно раздался звонок в дверь, и Брасье встрепенулся:

– Я открою! – крикнул он жене, но та не услышала его из-за шума воды. Маленькая Мария спала крепким сном невинного ребенка и не услышала ни звонка, ни отцовского голоса. Ей снилось, что ее большой плюшевый медведь вдруг заговорил человеческим голосом, и они вместе стали играть в догонялки и прыгать с дивана в гостиной. И было все это так чудесно, так волшебно, что Мария улыбалась во сне.

Брасье покрепче затянул пояс халата, сунул ноги в уютные домашние туфли и вышел в коридор. Подошел к входной двери, посмотрел через глазок и увидел, что на лестничной площадке переминается с ноги на ногу один из рабочих.

– Что случилось, друг? – не открывая двери, спросил Жан-Жак. Рабочий принялся что-то бормотать, выразительно жестикулируя, но разобрать ничего было невозможно. Брасье досадливо поморщился и, помедлив мгновение (о, как стоит ценить всякое мгновение, ведь зачастую от него так много зависит), распахнул входную дверь.

– Насяльника, – извинительно пробормотал поздний визитер, – у нас свет кончился, совсем свет нет у нас. Может, у тебя посмотрим, чего как проводка туда-сюда. Может, проводка перебило от тебя к нам, насяльника. Разреши, посмотрим? Пускай, пажалста.

Брасье мало что понял, но вежливо посторонился, пропуская рабочего в свой дом. Тот закрыл за собой дверь и попросил «табурэтка» или «стрэмянка». Брасье подал ему стул, и рабочий принялся копаться в электрощитке.

– Джумшут надо позвать. Он электрика лучше знает, – пробормотал рабочий, – или, может, у тебя гости, насяльника, я в другой раз приду? Завтра?

– Нет, – Брасье, которому эта возня уже порядком надоела, отмахнулся. – Какие там гости в это время? Смотрите сейчас.

– Сесяс, – осклабившись, закивал рабочий, – сесяс сматреть.

Он ловко спрыгнул со стула и очутился прямо перед французом. Тот, словно что-то почувствовав, сделал шаг назад. Рабочий выхватил из кармана стамеску и с рычанием воткнул ее Жан-Жаку в живот. Тот охнул и упал. Рабочий несколько раз ударил его ногой в лицо, и Брасье потерял сознание. Дверь открылась, в квартиру вломилось второе «дитя божье» по имени Джумшут: коренастый узбек с золотым зубом, с приплюснутой головой дауна, формой своей напоминавшей кабачок. Вдвоем они схватили Брасье за ноги и потащили его в глубь квартиры, оставляя на светлом паркете кровавый след.

Волоча несчастного мимо ванной комнаты, один из негодяев внезапно остановился и приложил палец к губам. Установилась тишина, которую нарушал звук льющейся воды.

– Смотри в ванную, Ровшан. Кто там есть? – Джумшут придерживал хозяина дома за плечо и оттопыренным пальцем свободной руки тыкал по направлению двери в ванную комнату, где продолжала мыться ничего не подозревающая Таня.

Ровшан рывком распахнул дверь, пригляделся и хищно улыбнулся:

– Бросай здесь эту падаль. Там в ванной белый баба красывый. Пойдем-ка ей займемся.

Сказано – сделано. Истекающий кровью Брасье остался лежать в коридоре, жизнь медленно уходила из него, а из ванной некоторое время доносились сперва сдавленные вопли, затем они стали тише, еще тише и перешли в предсмертный хрип… Кто-то из мерзавцев перекрыл кран, и вновь сделалось тихо, как в раю, где живут маленькие ангелы: днем порхают словно бабочки, а ночью спят, во сне безмятежно разметавшись. Ни один маленький ангел не знает, как это больно, когда какой-то незнакомый, заросший черной щетиной дядя бьет стамеской без всякой жалости в крошечное детское тельце. Маленькая девочка, тебе так навсегда и осталось три года от роду…

А потом они ограбили квартиру, распили бутылку хозяйского коньяку на радостях, что нашли отложенные убитой ими семьей деньги. Тело хозяина они выволокли на середину гостиной и, завалив постельным бельем и газетами, подожгли. С первыми языками пламени оба зверя поспешили скрыться. Соседи вызвали пожарных лишь после того, как весь подъезд наполнился едким дымом. С пожаром удалось справиться довольно быстро. Сильнее всего пострадал труп Жан-Жака Брасье. Он обгорел почти до неузнаваемости. Тело Тани лежало в ванной.

Узнав о произошедшем, преподобный отец Бернар написал архиепископу прошение о переводе и вечером следующего дня навсегда покинул Россию. Тайную тетрадь он, после некоторых раздумий, прихватил с собой. Впоследствии он стал знаменитым на весь мир беллетристом и театральным драматургом и поселился в квартире с пятью спальнями на авеню Монтень в Париже. В литературе все решает фактура…

4

Пробка была безнадежной. Стоило понадеяться на ее окончание, как она тут же превратилась в безнадежное, стоячее болото, населенное нервными существами, запертыми внутри стальных коробок разных цветов, размеров и стоимости. Жеманный диджей оптимистично передал о «проблемах с движением на Сущевском валу», и нам с таксистом стало известно, что где-то там, впереди, горит автомобиль. Из-за него мы все тут и парились.

В воздухе пробок не бывает, самолеты вылетают точно в срок, минута в минуту, особенно если речь идет о регулярных рейсах. Мой самолет до Мадрида не будет ждать. Регистрация на рейс уже началась, и если я не сдвинусь с места прямо сейчас, то шанс на мой вылет не будет стоить и гроша. Интересно, кстати, а сам-то этот грош чего-нибудь стоит? Неужели есть в мире хоть что-то, что не стоит вообще ничего? Абсолютный ноль, который можно пощупать, на который можно поглазеть, мне что-то не представляется, хотя воображение у меня более чем хорошее. Все же я трепло, во мне живет неистребимая тяга к философствованию, ценимая лишь в узких кругах высоколобой интеллигенции, к которой я не принадлежу. Может, к счастью, может, и к сожалению. Кто я тогда? Выскочка из подлого сословия? Авантюрист, нагревший ближнего своего? Сейчас плохо и немодно быть философом. Можно заработать клеймо «унылое говно». Этим клеймом плебс вроде меня клеймит все, что ему непонятно, а значит, с точки зрения плебса, не имеет права на существование. Сейчас в культуре какие-то серьезные, значимые явления не востребованы. Трудно сейчас представить себе появление чего-то такого, что можно было бы назвать «эпохальным явлением». Сейчас все делится на «унылое говно» и то, что «прикольно». Прикольно месяц, в лучшем случае. Потом «прикольное» становится «унылым» и уходит в небытие. Весь этот процесс происходит крайне быстро и распространяется на все, начиная от той же культуры и заканчивая человеческими отношениями. Высказывание «подзаебало» отражает суть нынешнего общества. Его подзаебало все, потому что люди устали от бесконечного впаривания им прикольного и унылого говна. Человечество наконец-то оказалось в тупике. Самое время двинуться вспять, врубить заднюю и вернуться к прежним ценностям, на которых когда-то и был создан этот мир. Если не сделать этого, то наша эволюция остановится и все мы превратимся в коров, в тупое жвачное стадо.

Сейчас если прекратить впаривать друг другу все, что угодно, то жизнь, наверное, остановится. Поэтому смысл жизни современного человека в том, чтобы впарить что-то ближнему своему. Всех это касается. Правительство впаривает населению новый транспортный налог. Творческая интеллигенция, все более деградируя под лозунгом «пипл хавает», впаривает населению свои поделки, разделенные на две основные категории, о которых говорилось выше. Новостные каналы лижут задницу кому надо и кого надо критикуют. А пипл уже не хавает, он пережевывает и выплевывает, чтобы получить новую порцию жвачки. Общество подобно большой корове, которая думает, что жрет, а сама только жует. Внутрь ничего не попадает. Нечему попадать. Одна херня вокруг. Сегодня поговорили, завтра позабыли.

Однако вечер перестал быть томным. Я опаздывал и ничего не мог с этим поделать. Все вокруг было парализовано, и сверху кто-то решил полить все это для пущего эффекта. Небесная канцелярия впарила нам дождик. Он начался понемногу, но все больше расходился и, судя по обложному небу, зарядил надолго. Таксист включил дворники, а мое стекло покрывалось каплями, и от нечего делать я принялся их считать. Потом мне все это надоело, я открыл дверь, вышел из машины посмотреть, что там впереди, и вдруг услышал, как кто-то зовет меня:

– Марк! Ну правильно! Где же еще встречаются друзья в этом городе, как не в его пробках? Самое для этого подходящее место!

О! Этот голос мог принадлежать только одному человеку на свете. Его имя – Герман. Герман Кленовский. Старый друг, которого я не видел с тех самых пор, как ушел из гнилого торгово-закупочного мирка. Мы с ним бывшие коллеги и познакомились во время одного алкогольно-познавательного тура во Францию, организованного компанией «Пьер Рикарди», в которой Гера тогда трудился. Я был закупщиком, он бренд-менеджером, мы славно провели время и сдружились. В коньячных диалогах, которые мы вели, прогуливаясь по зассанным арабами площадям Бордо, выяснилось, что процент общего в нас превышает критическую массу. Мы похожи, как братья, наш внутренний мир – две половинки одного целого, наши убеждения совпадают так же, как и наши цели. Я тогда признался, что более всего на свете жажду абсолютной свободы и не желаю ишачить на дядю, Герман ответил примерно тем же, заявив, что его мечта – много денег и спокойная жизнь где-нибудь в Европе, там, где не так много арабов. Ишачить он если и намерен, то лишь за баснословную прибыль, про извлечение которой неведомо работодателю.

Моя мечта сбылась, волею случая я стал миллионером. Хотя какой там «случай»? Не бывает в нашей жизни случая. К каждому событию мы движемся неуклонно, не подозревая о том, как именно оно случится. Главное – все время плыть на огонь маяка, видеть цель даже сквозь самый густой туман, и тогда все обязательно получится. Пусть даже и таким образом, который раньше было невозможно себе и представить.

Да, я обрел свободу, которую дали мне деньги, а Герман, как мне стало известно, пошел по моему пути, триумфально кинув «Рикарди» на шестизначное число нероссийских денег и став сетевым закупщиком по алкоголю. Наши пути разошлись в тот момент, когда мне стало безразлично мое прежнее окружение, а с новым я знакомиться не торопился. Мы несколько раз созванивались на предмет где-нибудь посидеть, но все как-то не получалось, да к тому же и пить я бросил. Всегда бывает так, если решишь бросить что-то одно, то это не уходит из твоей жизни в гордом одиночестве, но обязательно норовит прихватить с собой пару-тройку нужных вещей. Бросив пить, я лишил себя компании. Хотя на кой она черт нужна, такая дружба, если ей вся цена-то – стакан водки?

– Герыч! Хау мэни йиарс?!

– Хау мэни винтерс?! – со смехом подхватил он. – Рад тебя видеть, Марик.

Я поморщился. «Марик» звучит слишком по-еврейски. Я давно привык, что данное мне родителями имя в глазах большинства соотечественников означает безусловную принадлежность к древнему народу, но на самом деле все обстоит иначе. Марк означает «молоток» – это латынь, мой папа был большим поклонником истории Древнего Рима и в детстве бредил походами Марка Аврелия. Оттуда это имя. В семье Вербицких плевать хотели на стереотипы, поэтому я зовусь именно так, а не иначе.

Марик так Марик. Я пожал руку, протянутую мне из тонированного в ночь «Ауди», и кивнул, указывая на машину:

– Не ссышь на такой на работу-то ездить? Нескромно. Схлопнут ведь!

Сперва он не понял и пару секунд недоуменно глазел на меня, разинув рот, но потом до него дошло, и Гера со смехом ответил, что никакого отношения к откатным делам он более не имеет, мирок манагеров на свой карман он покинул некоторое время назад и теперь занимается совсем другими вещами. «Мозги народу вправляю», – загадочно молвил мой старинный приятель и спросил, куда я держу путь. Я рассказал, что, по-видимому, уже никуда и придется ехать менять билет, чтобы сесть на завтрашний рейс или что-то в этом роде. Чертова пробка изменила все мои планы.

– А я, старик, еду на место преступления, – вдруг брякнул он, и лицо его при этом сразу омрачилось. – Помнишь Брасье?

– Конечно, – машинально ответил я и почувствовал, как нехорошо сжалось сердце, – романтик из Бордо, который устраивал нам с тобой и прочим раздолбаям-закупщикам не одну веселую и халявную французскую неделю. Три года назад был у него на свадьбе. Года полтора его не видел и ничего о нем слышал.

– Больше и не увидишь, – еще более помрачнев, сообщил Гера.

– Да не говори ты загадками! Что случилось-то! – не выдержав, почти прокричал я.

– Сам пока не знаю, но мне сообщили, что он погиб вместе со всем своим семейством.

– Ни фига себе! Как?! Когда?!

– Этой ночью. Я сейчас направляюсь к нему домой, хочу разузнать, что и как там было, в подробностях. Проследить, чтобы журналисты чего-нибудь лишнего не наворотили.

Он явно что-то скрывал, этот Гера-хитрец, и я, раздираемый на части его недомолвками, интересом к происшествию, мгновенно принял решение:

– Возьми меня с собой!

Он удивленно вскинул брови:

– Но тебе же на самолет?!

Я, чувствуя неловкость от того, что мне приходится его упрашивать, отмахнулся:

– Я опоздал, и к черту все самолеты! Меня никто особенно не ждет, а для своих я улетел и вернусь очень не скоро. Успеется. У меня там дела долгие, у меня там месть, а месть как коньяк, она чем старее, тем крепче. Давай-ка я заберу вещи к тебе в машину, и мы поедем вместе.

То ли сраженный моим напором, то ли еще по какой-то неведомой причине он согласно кивнул. Моя решительность его не удивила. В мире бизнеса, откуда мы с Герой родом, на принятие правильного решения зачастую отводится мгновение. Решение принимается на интуитивном уровне и впоследствии оказывается единственно верным. И это вовсе не потому, что кто-то такой везунчик и баловень фортуны. Почти все здесь предопределено для каждого из нас заранее. Все мы движемся вперед за счет энергии Земли, и тот из нас, чья интуиция предугадывает ее правильное направление, всегда будет иметь лучшее в этом мире. А тот, кто ходит к исповеди, слушается болванов и слепо верит в догматы, окажется внизу, причем в буквальном смысле.

Я расплатился с немного обескураженным таксистом (или мне показалось и он с рождения такой «обескураженный») и поставил свою удобную дорожную сумку в багажник «Ауди».

– Негусто у тебя вещей-то, – заметил Кленовский.

– А зачем брать с собой много, когда в кармане «виза-платинум»? – усмехнулся я, и он одобрительно хмыкнул в ответ. В нашем мире такие шутки понимаемы и ценятся. Это такой особенный снобизм, слова снобизма, которые ты имеешь право произносить, достигнув определенного уровня. А «виза-платинум» – это уровень, believe me in this case.

Постепенно мы доползли до поворота на Шереметьевскую, ушли вправо, затем повернули налево и запетляли в проездах Марьиной Рощи. Вынырнули перед самой Самотекой, причем Гера дважды нарушал правила перед самым носом у гаишников, но те только отворачивались. Меня это поразило:

– Слушай, что происходит? Ты доводишься родственником какой-нибудь шишке, и вся ГАИ знает тебя в лицо?

Вместо ответа последовал короткий смешок, но я не унимался, и тогда вместо ответа он полез в карман пиджака и небрежно протянул мне удостоверение в черной кожаной обложке с золотым тисненым орлом. Я раскрыл книжицу, и челюсть моя непроизвольно отпала. «Администрация Президента»! Но как! Как такой жук, как Кленовский, смог пролезть в этот космос без скафандра!

– Плюс к тому у меня на машине номера серии «а…мр», – высокомерно пояснил Гера, – с такими номерами ни один инспектор никогда не остановит. Зачем ему еще один геморрой в заднице помимо своего родного, хе-хе-хе.

Я со своими десятью миллионами евро, полученными от щедрого японского дедушки за спасение его милой маленькой внучки, мгновенно почувствовал себя жалким нищебродом. Да, да! Еще какой-то час назад, садясь в такси, я чувствовал себя царем Крезом, Рокфеллером! И вот два кусочка картона с голограммами и печатями, соединенные между собой посредством коленкора, начисто лишили меня чувства превосходства над тем миром, который я покинул когда-то, считая себя счастливейшим среди клерков. Шутка сказать! Ну кто я такой? Рантье, свобода которого ограничена месячным доходом, получаемым от не больно-то щедрого банка Лихтенштейна. Те несколько процентов в месяц, которые я получаю, – это смешные (я уверен в этом) с точки зрения обладателя такого вот удостоверения деньги. Ничтожный мышиный пук.

Меня всегда откровенно бесило высказывание «а некоторые о таком даже и мечтать не смеют». Ну и хер с ними! Не смеют, значит, и не нужно им! Какого, спрашивается, черта я должен равняться на тех, кто плетется так далеко от меня, что его не увидеть ни в какую, даже самую мощную оптику? На авангард надо равняться! И если я хоть что-то понимаю в этом говенном мире, то мой приятель Кленовский схватил бога за бороду, вытянул из барабана судьбы счастливейший билет, обыграл Фортуну и цинично трахнул ее, а ей это, по всей видимости, очень понравилось. Она не была против такого поворота. С таким вот удостоверением в этой стране можно все. Все, понимаете?! То, что дает эта картонка, невозможно измерить в денежных знаках потому, что именно их, эти знаки, она в любом количестве и порождает. Словно гребаный сказочный северный олень по имени Серебряное Копытце или Золотая Антилопа, доставшаяся простоватому индийскому пастушку, который был альтруистом и молился Будде шесть раз в день. Наверно, его за это живым взяли в Шамбалу, и теперь он там трахает бабку Блаватскую и небось ничему не рад. Эх, да что там говорить. Эта ксива – скатерть-самобранка!

О, как бы я хотел иметь такую картонку с орлом! Чтобы вот так же, небрежным жестом вытащить ее из кармана и пихнуть всякому в рожу: «Нате, зырьте, усритесь от зависти! Я все могу! Я всесилен! Я бог!» Как часто в своих мечтах я воображал себя генералом МВД или ФСБ, подтянутым и с тяжелым, стальным взглядом. Грезился мне черный, как этот «Ауди», членовоз, но только, конечно, гораздо солиднее, скажем, «Мерседес» представительской модели, и я внутри этого «Мерседеса». Дальше моя фантазия не простиралась, и я не мог себе представить ничего, кроме квадратных спин охранника и водителя впереди и синих отблесков мигалки в витринах Остоженки, по которой я с шиком проезжал бы, направляясь из своего учреждения. Воображал я и само здание, монументальное, с колоннами, где при входе отдает честь младший офицер-часовой, где у меня был бы кабинет размером с половину футбольного поля, а в кабинете, на стене, портрет Всевышнего, которому я стал бы служить, подвизгивая всякий раз, когда доведется с восторгом выговаривать высочайшую фамилию. Ах, как бы я этого хотел! Но… Этого никогда не будет. Никто и никогда не предложит мне стать генералом, не выдаст ароматный кусок картона с орлом и печатями. Рожей не вышел я. На лбу моем стоит клеймо откатчика, и поставлено оно настолько основательно, что ничто не в состоянии вытравить его, сделать неприметным, словно клеймо на плече миледи Винтер – жены унылого Атоса, которую трахнул, а потом все равно казнил мушкетер-госслужащий Боярский (зачеркнуто), д’ Артаньян.

Вот она – тяга к системе. Находясь внутри любой из систем, с жадностью мечтаешь о свободе, желания твои не простираются дальше обладания миллионом-другим в твердой валюте. А что там должно быть дальше – совершенно не представляется, есть лишь какой-то заманчивый туман оттенка заварного крема. Стоит же все это получить, как туман рассеивается, и оказывается, что он скрывал пустоту. Фантазии на то, как бы с толком использовать долгожданную свободу, не хватает, и возникает непреодолимое желание вновь оказаться внутри системы, причем, конечно же, более серьезной и значимой, чем та, из которой прежде освободился…

– Марк! Эй, Марк! – Оказывается, Гера звал меня, но я его сразу не услышал. Когда я очнулся, отдышался после вихря мыслей, то, видимо, на моем лице все было написано, и Гера без труда прочитал этот несложный внутренний монолог: – У тебя блатная истерика? Впечатлен моей ксивой?

Я в ответ честно кивнул: «Впечатлен, к чему скрывать». Гера насупился, убрал картонку в карман и угрюмо пробормотал:

– Знаешь, счастья это положение не приносит никакого. От меня вторая жена ушла. Уехала с каким-то англичанишкой и забрала с собой нашего сына. Вот дерьмо! – Он ударил по рулю, и машина пошла чуть в сторону, но он спохватился и выровнял ее. – Хочешь, я расскажу тебе, как я живу? – И, не дожидаясь моего согласия, продолжил: – Двух моих детей от Машки воспитывает какой-то мудак-летчик с одной извилиной в голове, и той от фуражки. Они его называют папой, а меня не хотят видеть совершенно. Небось ходят с ним в зоопарк, блядь, в кинотеатры на всякие там мультики-хуюльтики, он им покупает мороженое, поебывает Машку, и у них полная семейная идиллия. Живут где-то, я даже и не знаю теперь, где именно. Дача у них есть, небось в каком-нибудь Клину! – свирепо выкрикнул он.

– Почему именно в Клину? – зачем-то спросил я.

– Да по фигу где! У них все хорошо, понимаешь?! Бабла нет, но и проблем таких, как у меня, тоже нет! Они счастливы! И Настя… – Мне показалось, что он всхлипнул, – я, мудак, ее бросил ради какой-то прожженной бляди, которая к тому же оказалась шпионкой, еблась напропалую с моим покойным шефом, а потом как ни в чем не бывало приходила в мою постель.

– А шеф-то почему покойный? – с глупым, наверное, видом, вновь задал я вопрос Герману.

– Потому, – злобно ответил он и потянулся за сигаретой.

– Так с ней и живешь?

– С кем? – не понял он.

– Ну, с этой… С прожженной.

– Нет, – он задохнулся дымом, закашлялся, – она пропала без вести.

Я вжал голову в плечи. Рядом с этим щуплым и неистовым перцем я сам себе казался ничтожным, отставшим от жизни нытиком.

– А чего ты сам за рулем-то? Тебе же поди шофер полагается?

– Был шофер. – Гера сделал подряд несколько затяжек, на два пальца опустил стекло и выбросил окурок. – Помер от какой-то заразы. Нового я пока не подобрал. Шофер – это же чуть ли не член семьи, тут повнимательней с выбором надо, – пояснил он.

– Странно, что вокруг тебя все мрут, – мысленно расставаясь с искушением обладать всемогущим удостоверением, заметил я, – а скажи, что тебе до Брасье-то? Не все ли тебе равно, что с ним случилось?

Он повернул ко мне голову, и я, вопреки всем ожиданиям, увидел на его лице выражение растерянности и тоски. Впрочем, на смену ему быстро вернулась прежняя угрюмая тяжесть:

– А тебе не все равно? Что ж ты так быстро подорвался-то? Даже на аэропорт забил, а?!

– Черт его знает, – пожал я плечами, – все же мы были знакомы, вместе тусовались, пили, зажигали и здесь и там. Он был неплохим товарищем, даром что француз. Нетипично для француза быть нормальным человеком. А Жан-Жак однажды спас меня от увольнения.

– Каким образом?

– Вступился за меня перед начальством, когда я еще в «Восьмом океане» батрачил. Дал мне правильную характеристику, и меня долгое время не трогали, а я ведь только потом узнал, что это он меня отмазал. И еще до этого он однажды предупредил меня о подставе. Представляешь! О подставе со стороны его же земляков-французов. Брасье был порядочным человеком, Гера, не то что те двое ублюдков.

– Да уж, – размышляя о чем-то, пробормотал Кленовский, – у меня похожая ситуация была…

– Ну, что еще?.. Я бывал у них дома, держал на руках его дочку, с Танькой был знаком. Мы с ней часто за жизнь разговаривали. Она была умной и славной бабой. Не могу поверить… Короче, я думаю, что, наверное, это даже для двух таких циничных скотов, как мы с тобой, будет по-человечески поехать туда и попытаться выяснить, что случилось. А выяснив, попытаться отомстить.

– Ты, значит, Марк, по-человечески хочешь поступить? – без иронии спросил Кленовский и, получив от меня утвердительный кивок, ответил: – Вот и я тоже. Хочу попробовать научиться поступать по-человечески. К тому же мне и по должности положено в такие дела вмешиваться. Здесь межнациональным конфликтом пахнет, информационной оглаской. А это как раз по моей части. Видишь, как все совпало.

– Вот и приехали, – сказал он двумя минутами позже, – вроде здесь. Ну точно. – Машина въехала во двор старого шестиэтажного дома, и мы увидели, что возле одного из подъездов собралась целая толпа. Там же стояли несколько карет «Скорой» и многочисленные милицейские машины. Гера втиснул свой «Ауди» в промежуток между мусорным контейнером и какой-то монументальной развалюхой без колес, мы вышли и, не разговаривая, быстро двинулись к людям и машинам, скопившимся, вне всякого сомнения, по той же причине, что привела сюда и нас.

5

Лица праздных зевак отражают всегда нехитрый калейдоскоп эмоций. В нем лишь любопытство, притворное сочувствие, затаенная ухмылка, а в глазах искорки настоящего счастья а-ля «как хорошо, что это не со мной случилось». Возбуждение толпы чувствуешь особенно, когда проходишь сквозь нее и находишься в людском поле из запахов и чувств. Собственные ощущения многократно усиливаются, обостряются, весь вдруг превращаешься в один большой рецептор, готовый уловить малейшее изменение среды вокруг.

Сновали в этой толпе несколько деловитых борзописцев со своими диктофонами и камерами, искали сенсаций. Лица этих господ всегда «в формате», они имеют выражение морды гончей собаки, которая почуяла свежий след. Немного в стороне покуривали у своих камер на треногах телеоператоры в кепках с логотипами «НТВ», «РТР» и так далее. Они давно настроили дула своих гиперболоидов на дверь подъезда и ожидали, когда им можно будет начать «ловить в кадр». Кто-то, надутый словно индюк, давал интервью «НТВ». Похож на генерала в штатском.

Я не ошибся. Гера твердым шагом направился именно к этому индюку. Тот, словно затылком почуяв приближение Кленовского, прервался на полуслове и резко повернул голову. Я увидел красное лицо, нос, похожий на перезрелую грушу, маленькие глазки, узкогубый рот и крепкий подбородок боксера.

– Так, все, – скомандовал этот человек оператору, – вырубай камеру. Начальство приехало. Здравия желаю, Герман Викторович!

Я был поражен такой реакцией на появление моего приятеля. А он, как ни в чем не бывало, пожал индюку его широченную лапищу, приветливо кивнул борзописцам, которые уже столпились вокруг, словно по команде. По всей видимости, они отлично знали, кто приехал, и, как я ни старался держаться поодаль, некоторые из журналистов принялись довольно бесцеремонно разглядывать меня.

– Так, пресса свободна! – каким-то не своим голосом, потянув последнюю «а», на гомосятинский манер скомандовал Герман. И стайка журналистов мигом разлетелась. Ну, чисто воробьи! – Марк, вот познакомься, заместитель начальника московского ГУВД генерал-майор Коваленко Иван Иванович, – представил Герман человека, которого я мысленно сравнил с индюком. Ничего себе! Генерал-майор! Высокого полета птица! Ну, раз уж заместитель начальника ГУВД желает Гере здравия, то Гера не просто схватил бога за бороду, а бог разрешил ему сидеть рядом с собой. Чувство жгучей зависти захлестнуло меня, и я, отвечая на приветствие Коваленко, едва был в силах пошевелить языком и пробормотал что-то невнятное.

– Так что там? – Гера кивнул в сторону дома. – И Коваленко принялся докладывать четким, чуть приглушенным голосом:

– Троих замучили. Пытали, издевались и убили. Квартиру подожгли, но тяги не было, поэтому выгорело мало. Труп хозяина сильно обгорел. Девочку искололи предположительно ножами. Женщину нашли в ванной. По всей видимости, задушена. Подъезд оцеплен, в квартире работают криминалисты, трупы еще не вывозили. Хотите взглянуть, Герман Викторович?

– Хотим, – Герман поманил меня за собой, – ты идешь?

– Да, да, – я торопливо зашагал следом.

Миновав милицейский кордон, мы поднялись на второй этаж, в подъезде стоял запах гари и ремонта – весьма тошнотворное сочетание. У дверей квартиры Брасье гарь вытеснила все остальные запахи. Мы вошли внутрь. Картина поначалу не представилась мне страшной: просторный холл с добротным ремонтом, на полу довольно чисто, никаких следов разгрома. В холле находилось двое санитаров, носилки они прислонили к стене, один из них расправлял в руках черный мешок на «молнии». Из двери ванной вышел какой-то человек с очень спокойным лицом и в больших очках, сказал санитарам, что он закончил и они могут приступать.

– Подождите! – приказал Коваленко. – Сейчас мы посмотрим, и тогда заберете.

В ванной лежала совершенно голая женщина с синим, страшным лицом. Глаза ее были выпучены, рот искривлен, язык вывалился наружу, и я особенно поразился тому, что он совершенно черный.

– Таня, – совершенно без эмоций, механически произнес Герман, – боже мой! Почему она… такая? – обратился он к Коваленко.

– Так я же и говорю, что задушили ее, – нервно ответил тот.

– Марк, ты говорил, что хорошо знал Таню? Это жена Брасье, наша с Марком подруга, – пояснил Гера для Коваленко, и тот послушно наклонил голову.

– Конечно, – я кивнул, – я знал, что он ухаживал за Таней, ведь я Таню и до их свадьбы хорошо знал. Она же из наших, в смысле, из алкогольной тусовки, а я оттуда почти всех помню. Я его последний раз видел года полтора назад. И его, и всю семью. Девчушка тогда была совсем крошечная, спала в коляске, а Танечка выглядела очень счастливой, просто сияла. Она красивая женщина, и вкус у нее, что и говорить, был отменный.

– Ей было двадцать девять лет, только недавно исполнилось, – сглотнул Гера и попросил у Коваленко сигарету. Я подумал и попросил тоже…

В гостиной уже другие санитары грузили тяжелый мешок на носилки. Их заставили расстегнуть «молнию»… Лучше бы мы этого не делали. Зрелище было поистине ужасным. Жан-Жак напоминал огромную головню, волос на голове не было, кожа на лице совершенно почернела, и жутко белели на угольном фоне оскаленные зубы…

6

…Жан-Жак Брасье действительно не был ублюдком (а среди французов их предостаточно), вероятней всего, еще и потому, что в его жилах бурлило не менее половины итальянской крови. Так получилось, что из всех народов, населяющих Европу, я более всего не могу терпеть французов, а к итальянцам отношусь с огромной симпатией. Они жулики и раздолбаи, эти итальянцы, и это роднит меня с ними. В конце концов, все самое прекрасное, что есть на земле, начинается в Италии. Первые банки появились в Венеции, а это о чем-то да говорит. Нет, я не националист, не шовинист, не подонок, что оскорбляет нации и народы, разделяя их по тем же признакам, по которым их разделял упырь с косой челкой и усиками, по вине которого немцы превратились в вечно виноватых перед всеми тихонь. С таким же успехом можно было бы обвинить в «национализме» Булгакова за те слова, что вложил он в уста Воланда. Помните его коротенький монолог о «вопросах крови»? Прав, прав был автор! Кровь, наследственность, гены – вот что отличает всех нас, и так заведено с первого дня сотворения мира и закреплено вавилонской перепалкой, когда все вдруг перестали друг друга понимать и разбрелись кто куда, не достроив башню и разворовав стройматериалы.

Любить или не любить – исключительное право каждого. Вот и я имею право говорить о том, что мне не нравятся французы, при этом совершенно не объясняя это примитивными расовыми теориями. Все гораздо проще. От французов в моей жизни произошло много всякого дерьма. Мой начальник, француз по фамилии Блондо, который невзлюбил меня лишь за то, что я католик, а он протестант, был двурушной тварью, которая улыбалась в глаза и гадила за глаза так, что потом приходилось долго обтекать и отмываться от того, чего не было на самом деле. Еще парочка французов, представителей фирм-поставщиков, во время моей легендарной откатно-закупочной деятельности были сраными стукачами и стучали мне на всех и всем на меня потому, что я считал их вина плохими (так оно и было на самом деле), а потом и вовсе придумали жестко подставить меня. Фамилия одного, как сейчас помню, была Форестье, а другого звали Жерар. Фамилия Жерара навеки моей памятью утрачена. Эти двое были из разных компаний, но вели себя удивительно схожим образом. Приходя на переговоры, они елейно улыбались, рассказывали грязные сплетни о коллегах-закупщиках из других сетей, и если речь шла о коллеге-девушке, то мне поневоле приходилось выслушивать подробности обо всех ее романах, а если о мужике, то здесь начинался просто водопад сплетен, достойных сельской завалинки, на которой предпочитают проводить время бабы-кумушки, грызущие семечки и перемывающие косточки всем и вся. А еще французы очень любят поправлять во время переговоров носки, тем самым ни в грош не ставя собеседника, и носят рубашки с обтерханными воротничками. Брррр!

Брасье был полной противоположностью тем своим соотечественникам, по которым я составил впечатление о целом народе. Да, именно так! Когда ты выезжаешь из своего города в другой, то ты представляешь свой город. Именно по тебе люди, которые не были в твоем городе, станут судить о нем. И уже от тебя зависит, что подумают они, глядя на тебя и твое поведение. Когда же ты попадаешь в другую страну, то здесь этот принцип становится абсолютным! Именно поэтому, когда железный занавес рухнул и орды пацыков с барсетками и в золотых ошейниках стали тусоваться на Ривьере и на прочих мировых курортах, барагозя так, что только дым стоял, за Россией и за русскими немедленно закрепилась самая дурная слава. Оказываясь за границей, я вообще никому не говорю, что я из России. Скажешь «я русский», так начинают смотреть, как на кучу дерьма с понтами до небес и с непредсказуемым поведением алкаша.

Жан-Жак умел хранить чужие тайны, и, что самое важное, он действительно умел дружить. Как-то он сказал мне: «Меня здесь принимают за экзотическое животное, за диковинного попугая! А я обыкновенный человек с такими же проблемами, что и у тебя, Марк. Девушки интересуются мною лишь потому, что у меня в кармане паспорт другой страны, где, по их мнению, текут молочно-медовые реки». Однажды, когда я еще работал на большого дядю Вову (владельца империи магазинов, а ныне еще и политика, который предлагает кастрировать педофилов), Брасье позвонил и, волнуясь, постоянно сбиваясь с русского на французский и чрезвычайно от этого сердясь и «мердя» через слово, предложил встретиться «где-нибудь бухнуть».

– Я срочно должен тебя усмотреть, поелику тебя ожидает беда, – витиевато выразился он в конце концов.

И действительно, если бы не предупреждение Брасье о готовившемся против меня заговоре, о подставе со стороны этих самых Форестье и Жерара, его же соотечественников, то я бы хапнул от них взятку в десять тысяч долларов и тут же был бы с позором уволен, а мое место занял бы нужный тем двум французикам пащенок по фамилии Гуляко – нечистоплотный кусок говна с угревой сыпью возле рта, напоминающей эспаньолку. Кстати, и Гера знавал этого «Гуляку», а при упоминании его фамилии начинал чуть ли не блевать.

– Марк, я случайно узнал, они со мной поделились. Знаешь, все французы в Москве посещают клуб «Франкофон» и тесно друг с другом общаются, – тихим голосом сообщил Брасье, – не наделай глупостей. О тебе многие говорят всякие неприятные вещи. Я не претендую, чтобы ты относился к моей компании как-то по-особенному после этого разговора, я просто не хочу, чтобы с тобой произошло все это… весь этот скандал… Ведь мы друзья, не так ли? Друзья должны друг другу помогать.

– Да, Жано, – так я называл его на манер того, как называли в свое время декабриста Пущина – «большой Жано», – мы друзья.

Тогда я придумал лихую «комбину». Дождавшись, пока Форестье передаст мне конверт с деньгами прямо в переговорной, я доверительно шепнул им обоим, что должен отлучиться на минутку, убрать денежки, а сам вернулся с начальником службы безопасности (ныне депутат от КПРФ) и, указывая на двух разом побледневших ублюдков, спокойно произнес:

– Вот сидят двое, которых надо немедленно арестовать за попытку подкупа.

Ограничились тогда прекращением работы с компаниями как Форестье, так и Жерара, а мне только того и надо было. Брасье работал тогда в «Вильям Питтерс» (там же, кстати сказать, работал когда-то и Сережа Минаев), и я с чистой совестью помигал этому «Питтерсу» зеленым семафором. Так Брасье спас меня от позора и действительно страшных, далеко идущих неприятностей. Нет, такое не забывается. С тех пор мы с ним по-настоящему крепко сдружились, и теперь я хочу вернуть ему дружеский долг, хотя бы посмертно…

7

…Я почувствовал тошноту, Геру вывернуло прямо на пол, Коваленко был человеком закаленным и на все реагировал гораздо спокойнее. С сочувствием поглядев на наши белые от ужаса лица, он спросил:

– Вы как? А то, может, вам на девочку не стоит смотреть?

– Нет, стоит, – твердо ответил я, – чего уж там. Пришли, так пусть нам все покажут.

– Да, конечно, – пробормотал Гера, – надо посмотреть. Какой ужас! С ума сойти можно! Это моя крестница. Где она? Марк, можешь за мной понаблюдать? А то мне кажется, что я сейчас могу в обморок упасть.

Я взял его за рукав:

– Так нормально?

– Нормально, спасибо тебе.

Мы вошли в детскую. Здесь еще никого не было, кроме малышки, которая была до подбородка накрыта стеганым, с мишками и тигрятами, покрывалом и, не мигая, смотрела в потолок. Казалось, что с ней все было в порядке и она жива. Казалось, что увидела на потолке что-то очень интересное, сказочное, в удивлении открыла рот и показался сахарный молочный зубик. Девочка была похожа на симпатичного зайчонка из старого рисованного мультфильма, в котором злодеи мешали Деду Морозу проехать на праздник. У тех, нарисованных, ничего не вышло, добро победило, и все остались при своих, а вот у этих, настоящих, у тех, кто устроил эту безжалостную, бесчеловечную бойню, получилось все от начала до конца. Никто не уцелел, и зайчонок все смотрел в потолок своими огромными, прекрасными глазами. Я понял, что плачу, когда почувствовал на губах соль.

– Это я ее накрыл, – сокрушенно вздохнул Коваленко, – не было сил смотреть. На теле ни одного живого места. Мне сперва доложили, что это ножом ее, а потом нашли возле кровати стамеску.

– Кто это сделал? – прохрипел Гера. – У кого рука поднялась? Это же не люди, это звери.

Мы вышли на улицу. Толпа этих непуганых идиотов расступалась перед нами, не было сил смотреть на их мещанские тупые хари. Травки пришли пощипать, бараны?! Медом вам здесь намазано? Повод посудачить?!

– Вообще-то есть версия, – заговорил Коваленко, когда мы отошли от скопления зевак на приличное расстояние, – в квартире этажом выше двое узбеков делали ремонт. А теперь они пропали, и никто их со вчерашнего дня не видел. Все совпадает, и стамеска – улика почти неопровержимая. Я-то уверен, что это их рук дело, уже ищут хозяев квартиры, они должны знать, кто у них работал. Наверняка у них и копии паспортов тех двух гастарбайтеров имеются. Сейчас все быстро пойдет, я думаю.

– Вы думаете?! – Герман сразу начал с довольно высокой ноты. – А вы не думайте! Тут надо действовать, понимаете вы?! Действовать! Молниеносно! Все вокзалы перекрыть, все аэропорты, хозяев этих гребаных в кандалы и на допрос! Пусть отвечают за то, что наняли не пойми кого!

Глаза Коваленко подернулись адреналиновой пеленой ненависти. Даже странно, как такой, по всему видать, опытный сотрудник так неважнецки, так откровенно реагирует на вопли какого-то… Хотя это для меня, который вне их системы, Кленовский «какой-то», а для генерала этот выскочка – невольный авторитет. Именно так, «невольными авторитетами» я всегда называл тех, кто волею судеб стоит выше нас, дан нам в руководители, причем в руководители, которых никто не уважает. Авторитета заслуженного такие люди не имеют, но так как находятся на некоторое количество ступеней выше, а значит, угодили туда вследствие каких-то особых обстоятельств, то свой авторитет они нам навязывают против нашей воли. Невольных авторитетов ненавидят, боятся, пресмыкаются перед ними, и таков абсолютный процент отношений между лицом подчиненным и лицом вышестоящим, особенно когда подчиненному хорошо за пятьдесят и погоны вросли в плечи, а начальнику едва за тридцать и он упивается своим положением на служебной лестнице.

– Герман Викторович, – голос Коваленко стал еще глуше, в нем проскальзывали хриплые нотки и время от времени слышался сабельный звон, – мы предпринимаем все необходимые меры, следствие идет полным ходом, и вы напрасно считаете, что вправе вот так, таким тоном мне указывать, что делать. Я в милиции тридцать лет, я…

– Вы вот что, давайте-ка все вот это вы оставьте сейчас же. Я прекрасно знаю, как работает ваше ведомство и как оно на самом деле может работать. Вам необходимо постоянно долбить клювом в темя.

Я был сражен! Гера, что называется, «чморил» генерала, «чморил» по полной! Я видел, как у того сжимались кулаки и на лбу выступила крупная сетка вен, а Гера все нагнетал атмосферу!

– Вы должны понять, что это дело находится на контроле в Администрации Президента! Это факт! Здесь явный национальный подтекст, это не просто уголовное преступление, это преступление, последствия которого могут перерасти черт знает во что! Мне вам объяснять, чем может обернуться этот случай, если придать ему соответствующую информационную огласку? Вам знаком Петр Сеченов?

Коваленко испуганно ответил:

– Так точно.

– Хотите, чтобы он стал вашим куратором? Он может. На правах старшего брата, так сказать. Вот я ему сейчас позвоню, – Гера достал телефон, но Коваленко униженно стал просить его Сеченову не звонить:

– Герман Викторович, мы все сделаем, я вам даю свое слово. Каждый день буду лично вам докладывать о ходе расследования.

Герман помедлил, убрал телефон и согласно кивнул:

– Хорошо. Договорились. Поймите, этот француз был моим, – он мельком глянул в мою сторону, – нашим другом. Я был у него на свадьбе свидетелем. Я крестный его дочери. Мне самому не безразлично, как все пойдет. Главное, что следует помнить, чтобы концы всегда были в воде, понимаете? (Коваленко в ответ сделал умное лицо).

Гера иссяк. Он опустил свои и без того узкие плечи, ссутулился, подал генералу вялую ладонь и вспомнил о моем существовании:

– Поехали ко мне, что ли? Помянем?

Я впал в легкое замешательство. Пить я не хотел, ведь мой роман с алкоголем закончился несколько лет назад. Но шестым чувством я ощущал, что отказаться сейчас от этого приглашения означает потерять что-то невероятно важное, что само плыло в руки. Ведь недаром мы встретились в той пробке! Не бывает таких совпадений. Эта встреча может начать новый цикл в моей жизни.

– Поехали, – согласился я, – помянуть нужно. Да и поговорить не мешает как следует, а то мы все галопом по европам. Меня трясет от увиденного. Это невероятно. Я все понимаю, но ребенок… Ее-то за что они так?

– Звери чужой боли не чувствуют, – задумчиво ответил Гера.

По дороге он позвонил какому-то Петру, попросил его подъехать.

– Познакомлю тебя с одним интересным человеком, – пояснил Кленовский, – тебе полезно будет.

Предложение генерала Пети

Москва, сентябрь 2006 г

Португалия, Мартинал, июль 2005 г

1

Это был один из многочисленных московских ресторанов с космическим уровнем цен и жратвой стандартного качества. Такое сочетание может удовлетворить лишь тех, кому не повезло с семейным окружением, где женщины не владеют приемами кухонной магии. Ресторанам не дано удивить меня. Я взошел на ниве домашнего гурманства, и ничто не в силах поколебать моей уверенности в том, что лучше моих женщин не готовит никто в этом мире. Впрочем, это я, конечно, хватил через край, и есть где-то подлинные места с высокой кухней, блюда которой приготовлены из особенных, местных продуктов, но Москва к таким местам явно не относится. Здесь все готовится из продуктов, которые (это еще в лучшем случае) доставлены в замороженном виде по воздуху и продаются в оптовых гипермаркетах. Московские повара скорее дизайнеры, чья задача придать блюду замысловатую форму и подать его на тарелке от «Мэйсон».

С видом знатока Гера смаковал кусок бараньей ноги в каком-то «сопливом» соусе. Я ограничился фрикасе из крабов с гарниром из спаржи, риса басмати и зеленой фасоли, хотя с большим удовольствием проглотил бы сейчас тарелку огненного кавказского борща и сковородку жареной картошки. Вот такой у меня «низменный вкус», хе-хе.

Пили почти замороженный сотерн, который своим резким, изюмным вкусом начисто забивал вкус наших блюд. Мы оба долгое время просидели в алкогольной теме и за эти годы перепробовали все мыслимые сочетания вин с продуктами. Удивить нас с Кленовским было невозможно. Для нас запивать горячее десертным вином было своего рода антикичем, милым извращением, стремлением получить неожиданное ощущение новизны, хотя, повторюсь, двум столь пресыщенным персонам, как мы, ничто не было в новинку. И даже изюмный сотерн по триста евро за бутылку ничем нас не вдохновил.

– Знаешь, с таким же успехом можно было спросить кока-колы, – заметил я, – ощущения были бы схожими.

– Мы с тобой два тщеславных идиота, – пробормотал Кленовский, – ищем новое там, где его и быть не может. Для меня весь алкоголь давно уже превратился в какую-то среднестатистическую микстуру, от избытка которой наутро хочется свести счеты с жизнью. А вся гребаная высокая кухня – это вообще чушь собачья и разводка на бабло. Грустно, не так ли?

– Да, ты прав. Вообще-то грустно. И не только поэтому. Раньше все было в новинку. Помнишь, как мы зажигали? Постоянно было желание попробовать что-то новое. А сейчас?

– Ты как насчет наркотиков? – несмело спросил он. Вообще разговор как-то не клеился. После увиденного все слова были пустыми, все темы казались легкомысленными до одурения. – Я-то сидел одно время, – признался Кленовский.

– На игле?! – охнул я.

– Да нет, слава богу. На белой дороге. – Видя мое непонимание, он искренне удивился: – Не понимаешь?! Кокаин!

– А теперь?

– Да ну его на хер, – отмахнулся Гера, – сейчас я на другом сижу. Это вставляет лучше любой дури. Власть, старик. Под властью и без марафета гоношит так, что пиздец. Видал, как я того мента опустил? – хвастливо спросил он.

– Видал… Круто было. Как ты попал-то в такое место, ума не приложу.

– Судьба, – хмыкнул Гера, – все предопределено заранее. Кому что на роду написано, то и будет. Я и сам не ожидал, что так все завертится. Меня же один козлина чуть жизни не лишил. Стрелял в меня…

– Знакомо. И стрельба, и теория твоя. У нас с тобой много общего, старик.

Что-то под столом отвлекло меня. Как будто что-то легкое почти неощутимо коснулось ноги. Я нагнулся и ничего, естественно, не заметил. Зато когда я выпрямился, то увидел, что за нашим столом пополнение в виде коренастого и очень крепкого, чрезвычайно загорелого мужика лет пятидесяти в баснословно хорошем костюме.

– Здрасьте, – сказал я и протянул руку.

– Ага, – сказал мужик и ответил на рукопожатие так сильно, что у меня заломило кисть. «Серьезный человек, – подумал я, – такой голову в два счета открутит. На бандита не похож, глаза чересчур умные, и нет в них гангстерской шалой удали».

– Это Марк Вербицкий, – представил меня Герман, – а это Петр Валерьевич Сеченов, генерал-лейтенант в отставке и руководитель департамента специального планирования Администрации Президента.

– Генералов в отставке не бывает, – хохотнул Сеченов, – можно просто Петр. А за глаза меня называют генерал Петя. Это вроде устоявшейся кликухи, – пояснил он, глядя на меня так, словно я был мишенью в тире. – Чего пьете-то? – Генерал Петя цапнул со стола бутылку сотерна и повертел ее в руке. – Вы как голубки прямо. Сладким ссаньем балуетесь, – смачно изрек он и небрежно поставил, почти бросил бутылку обратно. Она опрокинулась, и остатки вина вылились на скатерть. Генерал Петя довольно крякнул: – Дай-кась я закажу таперича. Эй, человек, псс! – и Сеченов пощелкал пальцами, подзывая официанта. – Тащи сюда вискаря большой графин, а на кухне скажи, чтобы мне оливье приготовили с колбаской и заправили майонезом «Провансаль». А то фигли понтоваться-то? – подмигнул он нам по-свойски.

– Началось, – с тихим отчаянием едва выговорил Гера. Я прочитал слово по его губам, а генерал Петя вообще никак на это не отреагировал.

Ну, вот и конец мне. Если вино позволяло надеяться на минимальные последствия для моего давно не пьющего организма, то литровый графин вискаря, который возник на столе словно сам по себе, не оставил никаких шансов провести этот вечер в трезвости, а следующее утро без похмелья и больной головы. Вспомнив немигающие глаза маленькой девочки, я одним махом выпил полстакана.

– Молодец! – похвалил меня генерал Петя и повторил за мной следом. Гера также в долгу не остался.

– Вообще-то я давно завязал, – пояснил я генералу, – только после того, что мы с Герой увидели, если не выпить, то можно умом тронуться.

– Да уж, – поддакнул Гера, – это за гранью всякого зла, по-моему.

Еще выпили по одной. Помолчали.

– А отчего именно тронуться-то? – немного погодя спросил меня Сеченов. – Ты слишком впечатлительный, что ли?

– От ярости, – искренне признался я, – от того, что нет рядом тех, кто это сделал.

– А что бы ты, к примеру, с ними сотворил? – поинтересовался генерал Петя.

– На куски бы порезал, – пьянея, ответил я, – вот этой вот недрогнувшей рукой.

Быть может, мне показалось, что я увидел, как Сеченов с Герой быстро, с удовлетворенным видом переглянулись.

Потом тема разговора на какое-то время ушла в сторону. Генерал Петя как бы между прочим расспрашивал меня о деталях моей биографии, мы с Герой вспоминали забавные случаи из жизни общих знакомых, но так или иначе всякая попытка разговориться «на троих» неизменно приводила нить беседы к Брасье и тут же обрывалась, молниеносно уводя нас от смешных воспоминаний о прошлом к беспощадной конкретике нынешнего трагического случая. Неожиданно генерал Петя спросил:

– Тебе, значит, доводилось людей убивать, раз ты так легко об этом рассуждаешь?

– Э-э-э… – промямлил я и решил вообще ничего не отвечать.

– Понятно, – глубокомысленно изрек глава департамента специального планирования, – а ты вообще чем занят в ближайшее время?

– Он путешествовать собирался, – влез Кленовский, – на самолет опоздал.

– Да, все так и было, – кивнул я.

– Путешествовать-то куда? В Южную Америку? – прищурился генерал Петя, и вновь я почувствовал себя мишенью в стрелковом тире. Такой, знаете ли, ростовой мишенью. Макетом из фанеры, который падает, когда в него попадают из боевого оружия с приличного расстояния.

«А вам-то не все ли равно?» – очень хотелось сказать мне, но я сдержался и вместо ответа лишь кисло улыбнулся.

– Да ладно, фиг ли там уж, – подмигнул мне Сеченов, – я-то все знаю о твоих подвигах. И про фашистов, и про Струкова-недомерка, которого ты в расход пустил, и про испанку, которая тебя кинула, тоже знаю.

Я не стал спрашивать, откуда он все это знает. Я даже хотел встать и уйти, но вновь сдержался. Вместо всех этих действий я вежливо попросил генерала Петю насчет Клаудии ничего не говорить:

– Я на нее зла не держу. Ее убили из-за этих денег.

– И это я тоже прекрасно знаю. Даже знаю, как это было. Рассказать?

Я отодвинул подальше от себя наполненный стакан. Не хочется мешать это с алкоголем.

– Расскажите…

2

…Она накормила малыша завтраком. С любовью погладила его смешные русые кудряшки. Кудряшки младенческие, они уже почти сходят, а цвет волос папин. Мой цвет волос. У самой Клаудии была иссиня-черная грива почти до пояса. Когда она расплетала ее, то мне казалось, будто у нее на голове черная длинная фата. Хотя теперь мне кажется, что это была не фата, а траурный убор.

Она поцеловала сына в лоб. Закрыв глаза, с наслаждением вдохнула его запах: такой запах бывает только у детей лет до трех, а потом навсегда уходит: запах теплого сухого сена, в котором много клевера и сладкого молока. Что-то почти неуловимое в этом запахе, передавшееся мальчику от отца, мгновенно воспроизвело перед ней мой образ. Клаудия вспомнила тот вечер, когда она сидела на берегу залива Ла-Плата с бутылкой виски в правой руке и смотрела, как я выхожу из океана. Именно таким я почему-то запомнился ей, и никогда она не вспоминала меня иначе.

– Марк!

– Да, мамочка?

– Нет, сынок. Я… зову не тебя.

– А кого?

– Твоего папу.

– Папа… А он где?

Дверь, не закрытая на замок, от мощнейшего удара чуть не слетела с петель и пробила своей ручкой дырку в стене. Не помог даже дверной упор, прикрепленный внизу. Клаудия, недоумевая, откуда вдруг взялся столь резкий порыв ветра, двинулась было в сторону коридора но, не пройдя и двух шагов, была сбита с ног баскетбольного роста великаном, обладателем плеч шириной с дверной проем. Маленький Марк принялся кричать от страха, но рот ему быстро зажала ладонь второго громилы ничуть не меньших габаритов.

С ней особенно не церемонились. Несколько сильных пощечин, два-три тычка стволом пистолета в живот и один и тот же вопрос:

– Где деньги?! Где деньги, шлюха?!

Она сразу поняла, что отпираться бессмысленно. На секунду мелькнула мысль: «Быть может, сказать им, что все деньги взял мой русский друг?» Но даже в таком состоянии гордая женщина тут же прокляла себя за малодушие.

– Я все скажу, только оставьте нас в покое! Отдайте мне сына, он сейчас задохнется!

Громила, державший моего мальчика за шиворот, словно котенка, через стол кинул его ей, как кидают баскетбольный мяч. Этот мяч Клаудия, конечно, поймала.

– Номер счета в ноутбуке, он в кабинете на столе. Я истратила немного, но все, что потратила, я обязательно верну.

Вооруженный пистолетом громила кивнул своему напарнику:

– Иди проверь.

– Все в порядке, она в онлайн-программе банка.

Тогда Клаудия увидела огромное, как жерло вулкана, пистолетное дуло, направленное ей точно между глаз:

– Пароль?

Она назвала пароль. Потом еще раз громко и раздельно повторила его, чтобы тот, кто стоял сейчас возле ее компьютера, смог тут же ввести символы в белое поле:

– О’кей, Пабло! Все в порядке! Деньги переведены.

Тот, которого звали Пабло, большим пальцем взвел курок «беретты»:

– А где твой дружок?

– Я не видела его с тех пор, как мы расстались в Аргентине три года назад. Клянусь вам. Простите меня, я…

Пуля ужалила ее в лоб. Выстрел навеки успокоил Клаудию, и ее чудесные длинные волосы разметались по полу, образовав вокруг головы черный блестящий нимб.

– Что со щенком?

– Вышиби ему мозги, только смотри, чтобы на тебя дерьмо не попало…

3

Покуда генерал Петя рассказывал, я весьма живо представлял себе все, что произошло однажды в далеком португальском поселке. Стоило ему закончить, как я довольно мрачно спросил его, откуда такая точность в описании, словно он в тот момент находился где-то поблизости и все наблюдал своими глазами. На это генерал Петя ответил очень серьезно:

– Я всю жизнь, сколько себя помню, работаю в разведке. А разведку интересует весьма обширный круг вопросов. К ним, безусловно, относятся взаимоотношения некоторых неофашистских организаций Южной Америки и хрестоматийно известной группировки ЭТА. И надо сказать, что взаимоотношения эти весьма теплые. Уверяю тебя, что с севера Испании, из Страны Басков, гораздо ближе до Португалии, чем, скажем, из Буэнос-Айреса или какого-нибудь Барилоче. Один звонок, прошедший по трансатлантическому кабелю, – и двое отморозков садятся на самолет до Доностия-Фаро, где их уже поджидает машина с ключами, в багажнике которой ждет своего часа безотказное огнестрельное оружие итальянского производства. Они едут два – два с половиной часа, делают то, о чем их попросили во время телефонного разговора, так сказать, коллеги по общему бизнесу, и потом точно таким же макаром возвращаются обратно. Единственное, чего они не учитывают, что в ноутбуке работает веб-камера и все происходящее записывается в личный профайл их жертвы роликами по нескольку минут каждый и хранится на удаленном китайском сервере. Чтобы получить доступ к роликам, нужен логин и пароль, и это самое простое, что только можно себе представить. Мы с Германом Викторовичем, к твоему сведению, короли Интернета…

– Это правда, – вновь поддакнул Гера, – можем все.

– В том числе подобрать пароль к профайлу на китайском сервере, – горделиво закончил Сеченов.

Хорошо, что я как следует вмазал. В этом великая миссия алкоголя – подавлять ненужные реакции. Иначе будь я трезвым, то, верно, спятил бы от нереальности происходящего. Я и представить себе не мог, что разговор за этим столом зайдет о делах, касавшихся, как я думал, лишь одного меня.

– А откуда вы, собственно… – начал я, но Сеченов не дал мне закончить, сделав жест, словно он закрывал водопроводный кран. Я, конечно, заткнулся.

– А ты считаешь, что все твои художества потенциально не могли никого заинтересовать? Ты с кем в Буэнос-Айресе общался? Ну-ка вспоминай!

Виктор Петрович – старый чекист! Ну конечно! Как же я раньше-то… Все же проще пареной репы:

– Виктор Петрович?

– Ну! Сам же все отлично понимаешь! – радостно воскликнул генерал Петя. – Вся твоя аргентинская одиссея легла на стол лично мне. – Сеченов сделал глоток виски и понюхал кожаный ремешок своих часов, – честно признаюсь, заслуживаешь уважения. Практически один, без специальной подготовки выполнил задание. Наследил, правда, но от этого и профессионал не застрахован. С тех самых пор, если честно, я за тобой наблюдаю.

Я икнул:

– Пристально?

– Вполглаза, – без улыбки ответил он.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Живешь себе вроде спокойно и не знаешь, что за тобой наблюдает Большой Брат. Виктор Петрович оказался гнилым стукачом. Хотя что я напраслину на старика возвожу? Он тоже человек системы. У него руководство есть, которому он обязан докладывать. Вот он и доложил. Уж сколько времени прошло, а вот поди ж ты, когда и как откликнулось. Позвольте-ка, так что же тогда получается?! Перед вылетом я звонил Виктору Петровичу, предупреждал его, тот обещал помочь и вот «помог». Сука-человек он все-таки.

– Петр, я ничем не отличаюсь от обычного мещанина. В сущности, я и есть мещанин, и, как всякий представитель этого сословия, я испытываю благоговейный ужас перед спецслужбами…

– Это правильно, – изрек генерал Петя, – органы, понимаешь, они все про всех знают. И от них «не скроешь ты в наш клуб второй билет», как Володя Высоцкий пел когда-то. Хороший был мужик. Помню, встретились мы с ним однажды в Париже, я как раз резидента замещал… Эх! Время-то какое было! Холодная война, духовность! Тогда Высоцкие-то и жили, а сейчас все больше Биланы. Тьфу ты, как вспомнишь…

– Дайте мне сказать, прошу вас! Так вот, я воспитан на лучшей шпионской литературе уровня не ниже Юлиана Семенова и охотно верю, что вашему брату все под силу. – Я помедлил, но все же решился и спросил: – Скажите, это вы устроили пробку на Третьем кольце? Пробку, из-за которой я не успел на самолет.

– Ну-у, – протянул генерал Петя, и сразу стало понятно, что автомобиль, из-за которого тысячи машин наглухо застряли, – это и впрямь его рук дело.

– Тогда второй вопрос. Насчет Брасье.

– Ерунду не неси, – генерал Петя среагировал мгновенно, – ты что, с ума сошел? Мы любим красивые комбинации, но особенно любим использовать в них вот такие вот совпадения, и не более того. Совсем охренел, что ли, нас с этим мешать?

– Это совпадение, Марк, – подтвердил Кленовский, – не случись всего этого, ты бы все равно никуда не улетел.

– Пришлось бы использовать грубые методы, – вздохнул генерал Петя, – вроде непрохождения пограничного контроля. Через судебных приставов организовали бы тебе штраф неоплаченный рублей в сто, – и все. Ты невыездной.

– Да зачем вам все это?! – изумился и возмутился я. – Бред какой-то. Я на территории России ничего противозаконного не совершал. Почему вы вторгаетесь в мою жизнь? Что за дерьмо?!

– Да будет тебе трепаться-то, – махнул рукой Сеченов, – тебе по старым делам твоим, там, где коммерческий подкуп и взятки, лет пять можно припаять сразу, а там еще и в довесок накинуть годика четыре. Вот ты говоришь, что на территории России ничего не совершал. А кто же тогда гражданина Вертько разнес к хуям «техасским фейерверком»? Скажешь, не ты? Отпираться станешь? Да ладно, не скромничай. Плюс к тому убийство россиянина Струкова и его охранника. Можно это все, конечно, и не ворошить, но при желании… Короче, не стоит тебе никуда ездить, почалься покамест здесь, в родных пенатах.

Мир враз поменял свою окраску с романтических бликов океанского рассвета на серость стылого тумана над зоной какого-нибудь Таштагола. Я точно не знаю, где это, но всегда, когда представляю себе тюрьму, то приходит на ум именно это географическое название. Ну, что там еще может быть, кроме лагерей, покинуть которые можно или «по колеровке» и «врачей путевке», или вообще вперед ногами. Я испугался. Так, как не пугался, наверное, никогда в жизни. Ведь действительно, по правде говоря, я никогда еще не имел дел с правоохранительными органами и саму мысль об этом не допускал. Видать, зря. Все это какая-то чудовищная подстава! Что этому Пете вообще от меня нужно?!

– Послушайте, Петр. Это все абсурдно выглядит. У вас что, есть доказательства? – Выбрал я неправильную тактику и тут же убедился в этом. – Генерал Петя, просияв, ответил, что у него «доказательств полный стол»:

– Дело может получиться, прямо хоть книжку пиши по его мотивам, – заявил он, – причем начать можно как раз с того места, когда ты еще в школьные драчительные годы в трудовом лагере дневального, который над тобой издевался, во время тихого часа подкараулил и с обрыва столкнул. Ну как? Все еще будешь утверждать, что ты на территории России ничего противоправного не совершал? Ну, вот видишь?! Я ж говорю, органам все известно. А если они молчат до поры до времени, значит, им так нужно.

Гера отмалчивался и изо всех сил стремился казаться индифферентным. Видно было, что ему не по себе. Он извергал клубы табачного дыма, к разговору старался не прислушиваться, словно происходящее его совсем не заботило. Или наоборот? Ему все было известно заранее?

– Чего вам от меня нужно, товарищ генерал? – задал я, наверное, самый правильный за всю беседу вопрос.

– Хороший вопрос, – обрадовался Сеченов, – грамотный. Конечно, нужно, чего уж там лукавить. Я слишком занятой человек, чтобы по пустякам в кабаки отлучаться и с жульем вроде вас вискарь пить. Видишь ли, Марк, если я с тобой сейчас вот так вот мирно беседую, значит, это все не просто так. Значит, нужен ты мне. Хочу тебе, понимаешь, предложить искупить заслуги перед уголовным кодексом.

– Каким образом? – слегка воспрянул духом я.

– Ты для нас, – генерал Петя выразительно поглядел на Геру, и тот с пониманием кивнул в ответ. Значит, знал все заранее, скотина, – кое-что сделаешь, вернее даже, кое-кого, а потом можешь лететь в свою Аргентину, да хоть куда угодно. Я же тебе и помогу. Снабжу адресами нашей агентуры в Южной Америке, подскажу, куда стоит соваться, а куда нет. Словом, не на пустое место прилетишь. Более того, там ты будешь чувствовать, что у тебя за плечами Родина, а это здорово помогает, по себе знаю. Ты от нее, от Родины то есть, не торопись отказываться. Она тебе еще пригодится. Дай краба!

Я протянул ему руку, и вновь он сжал ее, словно тисками. Пьяное бахвальство силой встречается у многих мужиков, особенно у тех, которые считают себя Джонами Рембо и Бондами в одном гондоне.

– Чего надо делать-то? Можете конкретно обозначить?

– Могу, – тряхнул головой Сеченов, – я все могу, – произнес он чуть заплетающимся языком и обратился к Гере:

– Молодой, ну-ка покажь ему.

Гера послушно встал, и оказалось, что он сидит на каком-то журнале. Обложку я толком не рассмотрел. Через секунду этот журнал, раскрытый примерно посередине, лежал передо мной, и с его страницы на меня смотрело чье-то смутно знакомое фотографическое лицо.

– Это кто такой? – с любопытством разглядывая фотографию, спросил я. На вид за шестьдесят, массивный лысый череп, в плечах ширина неимоверная, пальцы толстые, точно колбасные батоны. Снят в своем кабинете, на стене портреты первых лиц, в углу знамя. Обстановка роскошная: мебель из ценных пород дерева, на столе малахитовые с позолотой письменные причиндалы.

– Это Масионжик Ефим Самойлович, – сообщил Гера, – член ОПГ «Мэрия», известный правозащитник и лидер движения в защиту прав нелегальных мигрантов. Это его официальная позиция.

– Таких же вот мигрантов, которые ночью угробили вашего приятеля вместе со всей семьей, – веско произнес генерал Петя, – а вот этот гнус их покрывает, защищает, у него серьезный бизнес. Он на этих мигрантах прилично наколбасил и останавливаться не собирается. Вот и надо бы его остановить раз и навсегда. А помимо всего прочего он, теперь уже тайно, финансирует движение так называемых русских националистов. Понимаешь, какова сволочь? Свой интерес имеет, – процедил генерал сквозь зубы, – Макиавелли, блядь, доморощенный. Хочет разделять и властвовать.

Над столом висел черный туман, в котором отдельно от тел плавали головы Сеченова и Кленовского. В моей голове прилив сменялся отливом. Я вдруг стал туговато соображать. В самом деле, при чем тут этот правозащитник со смешной фамилией и я?

– Вы хотите, чтобы я его убрал, что ли? – несмело предположил я. – А сами-то вы, товарищ генерал, чего же? Где вы и где я? Это же очевидно.

– Вот именно, что очевидно. Стоит заняться этим Масионжиком какой-то из спецслужб, и вони тогда не оберешься. К тому же сам понимаешь, если действовать через официальные каналы, то на это время нужно. Согласования, подписи, большой круг информированных лиц. Обязательно произойдет утечка информации. Ты удивишься, но для нас уровень этого Масионжика равен уровню олимпийского бога. Нам до него, в натуре, как пальцем до неба, – горестно подытожил генерал Петя, – надо, чтобы все было естественно. Чисто бытовое убийство. Никто ничего не найдет, сколько бы ни копал. Сделал дело и кати в свою Аргентину. Еще и деньжат подкинем. Ну? По рукам, что ли?

– Нет, не по рукам. Я отказываюсь. Что за бред! Гера, ты сволочь! Оставьте меня в покое! – Я почти орал. Это была реакция кота, загнанного в угол. Тот шипит и скалится.

– Ну, на нет и суда нет, – развел руками генерал Петя, – тогда, как говорится, прости-прощай. Поклон там Воркуте от меня. Думаю, тебя как раз туда и этапируют, а там, бр-р-р, холодно, – Сеченов поежился.

Мне стало совсем худо. Я чувствовал себя униженным и оскорбленным. И главное, я понимал, что вот эти двое и есть подлинные хозяева жизни, а значит, хочу я того или нет, и мои хозяева. Такова логика вещей. И пусть очень хочется сейчас воткнуть вилку в глаз этому генералу Пете и с Герой поступить примерно так же (он всегда был дохляк, его об колено сломать можно, как сухую ветку), придется согласиться с этим предложением. Хотя бы для вида. Главное сейчас – это отделаться от их компании, а уж потом, на трезвую голову я соображу, как именно мне действовать дальше.

– Небось думаешь согласиться для виду, сынок? – по-отечески заботливо спросил генерал Петя. – Думаешь что-нибудь изобрести на трезвую голову?

Увидев в моих глазах положительный ответ, Сеченов захохотал сатанинским смехом. Его поддержал Гера, чье конское ржание вышло даже более гротескным.

– Ладно, черт с вами, – твердо произнес я, – я, на хрен, согласен. Только у меня условие есть. Можно?

– Смотря какое. – Генерал Петя мгновенно посерьезнел.

– Можно мне будет потом, после выполнения этой адской миссии, тоже получить какую-нибудь ксиву понадежней, иными словами, поступить на службу? – выпалил я и тут же пожалел о своих словах. Словно мысль, наконец озвученная, утратила свою ценность и обернулась жалкой и смешной.

Однако мои собеседники, похоже, такого не ожидали. Вид у них был растерянный. Наконец генерал ответил, что «все возможно» и он «подумает». Большего мне в тот вечер добиться не удалось.

4

– Этот Масионжик – человек очень серьезный. До него добраться все равно, что попробовать пройти сквозь минное поле. – Генерал Петя прямо на салфетке написал мне несколько адресов, по которым этого парня можно застать.

– Мне много чего понадобится, – я начал перечислять, – машина, оружие, связь, да и деньги, в конце концов. Я свои, что ли, должен тратить?

– Ну, с машиной-то проблем никаких. А насчет всего остального… Знаешь, если бы так все было просто, как ты говоришь, то ты бы не понадобился. Чего проще – найти профессионала, скажем, какого-нибудь офицера ГРУ в отставке, снабдить его всем на свете, вплоть до того, что оборудовать ему снайперскую позицию на крыше, пусть только на спусковой крючок нажмет. Нет, брат. Придется тебе все сделать самому. Считай, что нас ты не знаешь, а уж коли ты эвона куда метишь, то ты деньги-то не жалей. Получается, что ты вроде как в себя их инвестируешь, в свое светлое будущее. Знаешь, чтобы в наш круг войти, надо принести в жертву многое, чтобы потом всю оставшуюся жизнь вольготно себя чувствовать. Гера, дай ему ключи и доверенность на машину напиши.

– Какие ключи? – озабоченно спросил Гера. – Какую еще доверенность?

– Ладно, не гоношись. Пусть твой друг на твоем «Ауди» покатается. Ты себе еще выпишешь. За государственный счет.

– Да? Ну ладно, – подозрительно быстро согласился Кленовский и, как мне показалось, притворно вздохнул: – Повезло тебе, Марик.

– Ага, – не вытерпел я, – счастья полные штаны. Хочешь, с тобой поделюсь?

…Обсудили еще кое-какие детали. «Самое главное, – сказал Сеченов, – чтобы его прикончили те, о ком он так радеет. А уж если получится убрать его руками тех чертей, которые убили семейство Брасье… Это в идеале, конечно. Но у следствия никаких сомнений насчет личности убийцы быть не должно».

– Ну и задачка, – вырвалось у меня.

– А ты как думал? – Сеченов ободряюще похлопал меня по плечу. – Связь будешь держать через Кленовского. Не кисни, и удачи тебе в этом большом городе.

– Марк, старичок, не взыщи, – Герман было тоже хотел похлопать меня по плечу, но, увидев на моем лице непередаваемое выражение, отвел руку и почесал затылок: – Ты это… Машину побереги. Ладно?

И они ушли, а я остался. Передо мной стоял графин с виски, лишь наполовину пустой. Идти мне было некуда, да и не к кому. Ночевать негде. Ну не в отель же в самом деле вписываться? Московские отели существуют для людей, страстно удовлетворяющих свое либидо и при этом не состоящих друг с другом в законном браке. И я там был, и удовлетворял, и ни черта не состоял. Ах, какое было время: чулки на тонком пояске, «милый», широкие подоконники, виды ночной Москвы в коктейле с оральным сексом и пьянящим сумасшествием… Виски я допил.

Выйдя на улицу, я, уже очень пьяным, сел в автомобиль. Проехал два квартала и понял, что дальше дороги нет, так как и разметка и светофоры двоились в глазах. Тогда я свернул в какой-то двор, как следует закрылся изнутри, снял ботинки, перебрался на заднее сиденье и уснул. Утро вечера мудреней.

5

Пробуждение если и напоминало кошмар, то лишь отдаленно. Самочувствие вполне сносное, а вот на душе словно лежит толстый слой грязи. Так бывает всегда, когда мы даем себе обеты, долгое время придерживаемся их, но в конце концов все же нарушаем. Сколько я не пил? Больше четырех лет? И при этом чувствовал себя превосходно. А теперь я словно опять попал в страшный мир похмельной депрессии, где лишь пустота и сумасшествие, расплата за недавнее веселье, угрызения совести и провалы в памяти. Алкоголь сближает. Алкоголь разрушает. Алкоголь может согреть и спасти, а может и остудить навеки. Он как палка, которая всегда о двух концах. Выпить чуть-чуть – не имеет смысла, выпить много – наутро хочется «не быть». Я завис где-то посередине между этими крайностями. В машине было холодно, в горле першило, руки и ноги закоченели. Гребаный миллионер очнулся в чужой машине, в чужом дворе, с чужим приказом в голове, который хочешь – не хочешь, а нужно было исполнять. Меня никто не ждет, никто не будет искать. Моя семья думает, что я улетел утолить блажь, засевшую в голове, я один в этом городе, который вроде и мой родной, но в то же время с сегодняшнего дня он стал мне чужим. Мне не к кому поехать, не у кого переночевать, так как я никогда не ценил дружбу и не искал ее. Нет у меня «особенных» людей, которые были бы рады сказать: «Живи, дорогой, сколько влезет». Раз нет друзей, значит, я урод. Гм… Или не так. Урод ли я, если у меня нет друзей? Ответ отрицательный. Их нет потому, что я не ищу ничьей дружбы и чересчур дорожу собственным «я», чтобы размывать его в дружеских отношениях. Да и времени на дружбу надо тратить много. Это называется «умением дружить», то есть жить во имя дружбы, ради кого-то, не догадываясь, что тот, кто называет себя твоим другом и требует к себе постоянного внимания, на самом деле обыкновенный энергетический вампир. Дружбы в большом городе нет, есть только совместные попойки и сплетничанье. Все остальное, если иметь в виду мужскую дружбу, – это чистой воды латентный гомосексуализм. Дружба с женщиной вообще невозможна потому, что все очень быстро заканчивается сексом, ЗАГСом и совместно нажитым имуществом, которое порой приходится делить через суд…

Вариант с отелем по-любому не подходит: слишком пафосно и заметно и не с кем «тюрить букаке» (это мой копирайт), сиречь любиться до изжоги (а вот это уже Сорокин). Остается наемная квартира.

Я москвич, я никогда не снимал жилья, не жил, окруженный чужими стенами. Я не знаю, что значит «снимать хату». Я даже не знаю, с чего этот процесс начинается. Никакого особенного плана у меня не было, поэтому после того, как я позавтракал парой хот-догов и бутылкой мерзкого напитка под названием «холодный чай», то поехал по адресам, написанным на салфетке. Первым в этом списке значился дом на Остоженке, где, если верить сведениям, полученным от генерала Пети, господин Масионжик квартировал. Туда я и решил отправиться в первую очередь.

Здесь, в тихом дворике так называемой «Золотой мили», был выстроен семиэтажный дом, с высоты птичьего полета формой своей напоминавший крест. Почти в самой середине этого креста, на седьмом этаже находилась интересная мне квартира. Попасть во двор этого дома не то что на машине, а даже и пешком нечего было думать. Все было обнесено высокой кованой изгородью, щедро увешанной камерами, а на входах дежурили мордовороты в черной форме и высоких ботинках с дебильным названием «берцы». Сделать попытку поговорить с кем-либо из них означало по-тупому засветиться раз и навсегда, а с тем и похерить все дело в зародыше. Я остановился на противоположной въезду во двор стороне улицы и принялся наблюдать. До будки охраны и полосатого шлагбаума было метров пятьдесят, и я натер глаза, всматриваясь в эту полоску, укрепленную на оранжевом столбике. Мимо меня почти бесшумно проскользнул черный «БМВ» с номерной серией «а…мр»: не иначе шишку какого-нибудь возит эта «пятерка». Не люблю я «БМВ», уж больно застряла в памяти репутация этой фирмы, а вернее, тех брутальных гоблинов, в среде которых баварская продукция стала столь популярной в начале девяностых годов двадцатого века. Я много рассказывал о своих непростых отношениях с бандитской средой, так что ни к чему сейчас повторяться. Скажу лишь, что не считаю эту среду родной, хотя и не скрою, что некоторое мое к ней отношение наложило, так сказать, отпечаток на всю мою сложную и дурацкую в общем-то жизнь. Раньше братва рассекала на «БМВ», а позже, когда все то, с чего раньше братва кормилась, перешло под ментов, то вместе с «крышами» к последним перешли и привычки братвы, и ее предпочтения. Вот хотя бы и в автомобилях.

«Пятерка» вопреки моим предположениям застряла у поста охраны. Я-то думал, что она без помех пролетит дальше, а поди ж ты. Значит, какой-то нездешний визитер там, внутри. Тем временем сцена у шлагбаума получалась весьма зрелищной. Сперва к машине подошел один из охранников, склонился над водительской дверцей, что-то коротко ответил, выпрямился, покачал головой и развел руками. По всей видимости, такой расклад никак не удовлетворил тех, кто находился в машине, поскольку оттуда, опять же со стороны водителя, высунулась рука и принялась в поддержку неслышимых мною слов энергично лоббировать своего незримого покамест седока-хозяина жестами пальцев. В ответ на эту распальцовку охранник вызвал подкрепление в виде напарника, и тот принялся было в чем-то убеждать строптивую руку. По всей видимости, для пассажира «БМВ» появление второго охранника явилось тем рубежом, за которым его терпение лопнуло, и он выскочил из автомобиля точно черт из дымохода. Я сразу узнал его. Это был Коваленко. Даже с расстояния в пятьдесят метров было отлично видно, как еще сильнее побагровело его апоплексичное лицо. Он размахивал перед охранниками чем-то, по всей видимости, своим удостоверением, но те стояли насмерть и шлагбаума не поднимали. Коваленко продолжал яриться, а потом внезапно успокоился, махнул рукой и стал куда-то звонить. Дозвонившись, он протянул трубку охраннику, тот коротко выслушал, кивнул и поднял шлагбаум. Коваленко с опущенным видом сел в машину, и «БМВ», наконец, въехал на территорию.

Из того, что случилось на моих глазах, я сделал два важных вывода: во-первых, охрана здесь и впрямь очень серьезная. Простые «чоповцы» никогда бы не стали так вести себя с милицейским генералом. Значит, это ФСО. А раз так, то этим ребятам лучше вообще на глаза не попадаться, мигом возьмут на карандаш. Во-вторых, Коваленко приехал без предварительного согласования, номера его машины на посту охраны не было, и его долго не пропускали. Значит, он здесь впервые. К кому это он примчался с утра пораньше? Уж не к моему ли клиенту?

Чувство неожиданной удачи ворвалось мне в мозг свежим апрельским ветром. Одно из тех неизъяснимых предчувствий, которые живут во мне, начиная с сознательного возраста, подсказывало, что этот визит имеет к моему делу самое прямое отношение. Но как это проверить? Я задергался, занервничал, но выхода не было. Не таранить же, в самом деле, тех ребят из ФСО? Я слышал, что они вооружены до зубов и моментально превратят мою машину в дырявый тазик, а заодно нашпигуют пулями и меня, любимого. Да, занятные, должно быть, люди живут в этом доме-кресте, раз их задницы бережет Федеральная служба охраны. Депутаты? Жириновский, например? Или Зюганов? Таким и впрямь положено от народа предохраняться. Народ-то, он разный бывает. Есть овцы послушные, каких большинство, а есть и такие, кому терять особенно нечего. Вернее, вообще нечего. Какой-нибудь пенсионер может запросто клюкой в глаз народному избраннику ткнуть, мол, «спасибо за счастливую старость». Однажды мне приснился сон, в котором голый и, разумеется, пьяный Ельцин Борис Николаевич упал в зеленое море душ, по его вине загубленных. Настоящее море: несть тем душам числа. Разорвали они голого Ельцина в клочья, и сдается мне, что сон мой вещий, мне другие не снятся. Что ж, по заслугам и награда. Я давно придумал для Ельцина прозвище – «царь воров». Думаю, когда-нибудь, когда история вновь ненадолго вырвется из-под цензуры, это прозвище закрепится за ним совершенно официально.

Коротая время в ожидании, я принялся составлять список необходимых мне вещей: спецодежда, включая милицейскую форму, оптика, оружие… Список получился немаленький, и пункт «оружие» я дважды подчеркнул. Если все остальное, включая милицейскую форму, достать несложно, то где взять оружие, я как-то не представлял. Ясно, что для подобного рода операции понадобится не только надежный многозарядный пистолет с глушителем, но также и бесшумная снайперская винтовка, и, возможно, гранаты, и еще черт знает сколько всего, ведь я пока даже не представляю себе истинного масштаба дела, на которое меня обрекли Кленовский и его престарелый бравый компаньон. Перво-наперво нужно было стать каким-то официальным лицом, приобрести левые, но надежные документы, снять со счета достаточное количество наличных и добыть, наконец, берлогу для постоя.

От организационных мыслей меня отвлекло появление «БМВ» и еще одного автомобиля: тяжелого немецкого внедорожника «Мерседес» серии «GL», так называемого «нового Гелендвагена». Прекрасная машина, вне всяких сомнений, и самая дорогая в своем классе. Мимо меня проплыло напряженное лицо Коваленко, предпочитающего ездить на переднем сиденье, а вот пассажир «Мерседеса» был укрыт внушительными торсами водителя и охранника: двух откромленных бульдогов в галстуках. Я вырулил и поехал следом за ними, стараясь не приближаться больше чем на два-три корпуса, пропустив вперед «девятку» и еще два каких-то автомобиля. Мы пересекли Остоженку, развернулись на Соймоновском у храма, довольно резво прокатились по Никитскому, отвернули на Тверской бульвар и почти не задержались на перекрестке с Тверской. На том самом перекрестке, где снуют личности, барыжащие всяким фуфлом: флагами и «Ролексами» по семьдесят два доллара за килограмм. После Тверского чуть застряли на Страстном и, наконец, ушли направо, на Петровку.

Здесь, у дома с колоннами, у дома со знаменитым адресом «Петровка, 38», маленький кортеж остановился, и я, загодя предусмотрительно прижавшийся к обочине, увидел, как из внедорожника вышел человек, чье лицо было мне знакомо по фотографии. Это был Масионжик. Со своей позиции я видел, как он уверен в себе, как спокоен, как горделиво он вскинул голову и расправил плечи. Бульдог-телохранитель шел за ним по пятам. Масионжик сел в генеральский «БМВ», и автомобиль въехал на территорию ГУВД, а бульдог вернулся и занял свое место в «Мерседесе».

Вот оно – идеальное попадание в «десятку». Коваленко заодно с этим типом. Наверняка он привез его сюда с целью как можно подробнее посвятить в детали происшедшего, ведь нельзя же в самом деле предположить, что Масионжик арестован. Таких не арестовывают – они неприкасаемы, и закон для них ничто. Однажды, когда мы обедали с Shakespeare, ему вновь принесли свидетельство об очередной проигранной им тяжбе, и тогда гений в сердцах воскликнул: «Оденьте преступление в золото – и крепкое копье правосудия переломится, не поранив; оденьте в рубище – его пронзит и соломинка пигмея». Он именно что имел в виду такого, как Масионжик.

Да, впрочем, и для меня закон не писан, ибо я не баран, умеющий только жалобно блеять на тему: «Да что я могу-у-у». Не таким я родился, чтобы соблюдать законы, написанные для баранов и овец матерыми волками вроде этого Масионжика. Я уже ненавидел его за эту горделиво посаженную голову, за панибратство с генералами-ментами, за ФСО на въезде, за то, что благодаря ему смешной и добрый Брасье погиб от руки каких-то узколобых чертей, безжалостных мерзавцев, чью тупую ярость не остановил даже маленький ребенок. С одной стороны, дочка Брасье, с другой – дочка того питерского таджика, которую убили бритоголовые. Я и с ними разберусь, даст бог. Я вообще намерен много с кем разобраться потому, что меня тошнит от ненависти. Я, оказывается, после случая с Брасье враз перестал быть интернационалистом, немотря на то что всегда считал себя таковым. Оказывается, национализм – это естественное человеческое состояние, и не сорваться в него – дело нелегкое. Дашь себе поблажку, и выходит, прав был старик Мюллер, говоря, что «нет в мире иного пути, кроме национал-социализма».

«Стой, мудила! Ну что ты такое несешь! Какой Мюллер, какой национал-социализм?!» Я ударил сам себя кулаком в скулу. Сильно ударил. В глазах потемнело, и на скуле набух желвак. Поделом… В каждой нации есть выродки, и, наверное, их процент примерно одинаков у представителей каждого народа. Не знаю… Национальный вопрос – самый сложный вопрос на свете. Этот вопрос будоражит меня, он распирает меня изнутри своей нарастающей, как снежный ком, величиной.

Противоречия национальные будут жить вечно, во всяком случае, их с лихвой хватит на остаток нашей эпохи, которая скорее всего из-за них-то и прекратит свое существование. И всегда будут те, кто умело манипулирует национальными противоречиями в своих интересах, то есть «Масионжик» – это имя нарицательное. С другой стороны, нельзя позволить себе роскошь не противостоять вторжению чужих племен на свою исконную территорию. Вот основное противоречие для всякого коренного жителя. Не ты, так тебя. Что же делать?

На нашей толерантности, словно на навозной куче, прорастают интересы масионжиков, которые под видом борьбы за равенство создают хаос в устоявшейся среде коренного населения. Зачем им все это? Объясню. Именно они и есть самые настоящие фашисты, чья цель – захват власти и последующее установление своих порядков. Либеральные ценности, которые они так превозносят, приводят к вымиранию коренного населения и его замещению такими вот безжалостными чертями. Орки теснят людей. Европа засрана арабами и африканцами? Да. Но ими руководят отнюдь не арабы и африканцы.

Я в жизни не достиг многих вершин. Может, потому, что намеренно не хотел покорять их, зная, что выше вершины уже ничего нет и в любом постоянном занятии обязательно наступает момент, когда твое страстное увлечение перерастает просто в ремесло. Из меня мог бы получиться историк. Он и получился. К счастью, не профессиональный, а любитель, но это гораздо лучше, чем заниматься историей, одной только историей и ничем, кроме нее. Мне как любителю истории самым отличным образом понятна роль Франции и торжества масонства – французской революции, у руля которой стояли масионжики. Революции, наводнившей Европу чужаками-пришельцами. Отставлю в сторону светлую память о Брасье и выскажусь, наконец.

Да, к Франции я всегда относился очень сложно. Если выразить мое отношение всего в нескольких словах, то это звучит так: «Франция без французов». Я не люблю их, этих «лягушатников». Мой опыт отношений с французами не имеет никаких положительных примеров. Худосочные, поджарые, длинные и какие-то «ломкие» от вечного загара, как хрустящая корка их багетов, которые составляют их основной рацион. Французы слабы. Не знаю, что сделало эту нацию столь мелкой душевно, но француз всегда будет избегать прямого выяснения отношений. Не зря именно французы выдумали все эти дурацкие придворные политесы и условности, которые впоследствии трансформировались в коллективную подлость целого народа. Я люблю их страну, ее природу, ее большие города с их архитектурой и изящными инженерными решениями. Я люблю французскую логистику как некий коллективный разум нации, в котором все разложено по полочкам и на каждую полочку заведен отдельный каталог. Они всегда знают, где и что у них лежит, сколько и когда это закончится. Я люблю их маленькие городки и деревушки, где можно просто гулять и дышать стариной, а устав слоняться, сесть где-нибудь, все равно где, потому что Франция – это один большой натюрморт, и, вытащив из кармана, сумки, портфеля припасенную заранее бутылку коньяка, тоскливо напиться, мучая себя вопросом: ну почему такой мелкий и подловатый народец может сделать решительно все так красиво?! А напившись, погрозить неизвестно кому пальцем и вспомнить, что был когда-то восемьсот двенадцатый год. Обрадоваться и сникнуть от того, что, победив Францию фактически, Россия проиграла ей идеологически. И долго французское вольнодумство растлевало умы российских дворянчиков и разночинцев. И, растлив, довело первых до Сенатской площади, а вторых, чуть позже, до штурма Зимнего дворца.

Французы виноваты перед всей Европой еще и оттого, что именно они со своим проклятым трехцветным либерализмом открыли ворота своей страны для колоссального черного африкано-арабского селя. И сель этот так основательно проник в Европу через французскую границу, что заставить его убраться восвояси туда, где летает муха цеце, вудуисты едят сырую рыбу с головы и египтяне в своих барах делают ставки на количество перевернувшихся на их дорогах автобусов с туристами, нет решительно никакой возможности. Скоро все французы будут ходить с приплюснутыми носами и через одного их будут звать Зидан или Мустафа. Так бесславно найдет свой конец великая некогда нация, ибо подличать и интриговать против всего человечества – дело распоследнее.

Я вспомнил, как однажды, выйдя из подземного гаража «Vinci» в районе улицы Клемансо, я спустился вниз, к набережной Биаррица. Оказавшись на набережной, я лишний раз убедился и ужаснулся реальности своих рассуждений: вдоль по набережной прогуливался черный, как антрацит, негр в форме Police Municipale, и видно было, что его распирает от гордости. Еще бы! Он, а скорее, его родители, черт знает каким путем попавшие во Францию, да все они вместе и мечтать не могли, что когда-нибудь их «Мвамба» или «Буту» нацепит на себя полицейскую форму, застегнет на ней каждую пуговичку, завяжет шнурки высоких ботинок, с помощью линейки вымеряя кончики торчащих шнурков, навесит на пояс две пары наручников, портативный компьютер, пистолет, два магазина с патронами, биппер, два баллона паралитического газа, дубинку, рацию, сотовый телефон и еще что-то в трех футлярах и вот этаким вот кандибобером станет «патрулировать» курортный Биарриц. Я поискал глазами в надежде, что хоть кто-то разделяет мой горький скепсис, и внезапно увидел парня-фотографа, сидевшего на парапете в ожидании клиентов. Парень смотрел на черного «короля порядков» и смачно поплевывал себе под ноги. Мы встретились глазами, и я, кивнув в сторону этого плода, рожденного демократией и либерализмом, произнес с гротескной мимикой, специально, чтобы фотограф смог прочитать по губам: «Fuck». Парень согласно кивнул и еще раз плюнул.

Кто знает, может, не все еще потеряно? Может быть, у нового поколения французов наконец включится инстинкт самосохранения и они ужесточат законы касательно въезда в страну таких вот… полицейских.

Нет. Я все же не националист. Я всегда говорил, что все люди равны, но я против того, чтобы та или иная нация порционно выплескивала на соседей своих детей, и, замечу, далеко не лучших. Все это переселение африканцев в Европу похоже на необъявленную войну, в которой Европа терпит поражение за поражением.

А что же происходит у меня на Родине, в России? В Москве? До Африки далеко, и Европа, которую когда-то Россия прикрыла щитом от татаро-монгольского семяизвержения, теперь возвращает долг: прикрывает щитом Россию от Африки, принимая на себя африканское семяизвержение, от которого некогда белая кожа европейцев светится всеми цветами радуги. Однако в России есть эквивалент африканскому селю. Это Кавказ и Средняя Азия. Сколь угодно красноречиво и обстоятельно, с подведением под свои слова теорий гуманизма Толстого и Достоевского, с высоких, орлами засиженных трибун можно рассуждать о расовой терпимости, о несомненных признаках возникновения гражданского общества и о преследованиях за экстремизм, несознательно проявляемый коренным населением Москвы, Питера, Екатеринбурга, Новосибирска и других городов, в которых возникновение собственных «гарлемов» – это уже даже и не завтрашний день, а тяжелое настоящее. И настоящее тем осложняемое, что никакого компактного проживания приезжих кавказцев и среднеазиатов ожидать не приходится. Это проживание всеобще и вездесуще и из-за разности культур и нехватки места под солнцем представляет собой бомбу замедленного действия, часовой механизм которой пошел, по моим ощущениям, на последний виток отсчета. Преддверие хаоса, порождаемого селем, столь ощутимо, что надо быть глухим или слепым, чтобы не заметить этого. Семья несчастного француза Брасье пала от руки нелегалов в России. Это ли не показатель того, что мы живем в мире, где границы, по сути, фиктивны? В мире, где давно правят единые законы, тайная власть, нелегальные мигранты чувствуют себя на высоте положения потому, что рост их числа этой тайной власти выгоден. Ими проще, гораздо проще управлять. Будь проклята глобализация и да здравствует железный занавес! Границы и суверенитет – вот что необходимо вернуть в этот говенный мир. Ты родился в Узбекистане? Хочешь приехать в Россию? Жить здесь? Не вопрос. Докажи, зачем ты здесь нужен, – и милости просим. Ты владеешь какой-либо дефицитной специальностью? Можешь принести России пользу? Милости просим. Ты мудак с тремя классами образования и всю жизнь дрючил ишаков, а теперь мечтаешь насиловать белых женщин? Сиди ровно в своем Узбекистане. Здесь ты не нужен.

Кто убил Брасье? Хорошего, доброго, тихого Брасье, который приносил пользу своими знаниями и трудом? Кто убил его несчастную жену, которая могла бы родить еще детей: хорошеньких детишек, славных и умненьких, для которых в этом мире было бы открыто неплохое будущее? Кто убил ребенка Брасье? Чье сердце не сжалилось? Скот, хам и подонок. И вовсе не обязательно, чтобы это был кто-то из известной нам парочки дегенератов со стамесками. Таким скотом и хамом мог быть и наш гражданин по фамилии, скажем, Чупикин (прости, чувак, если что), но факт остается фактом, и зверство совершили мигранты. Так не верным ли будет вернуться к законам предков, когда за одного своего те расправлялись с сотней? К черту идут все законы цивилизованного общества, когда скоты со стамесками убивают нас!

Никто из них не желает жить согласно с укладом того общества, в которое они попали благодаря заботам Масионжика и таких, как он. Наборот, они всячески стараются прогнуть это общество под себя, то есть нас с вами оседлать, часть превратив в стадо послушных ишаков, а часть просто уничтожить. Тупые скины «гасят чурок», те им отвечают и нападают первыми, используя активность бритоголовых как предлог, как повод для мести. И на вершине этого конфликта сидит Масионжик Ефим Самойлович и умело дергает за ниточки. Он повелитель кукол в этом театре марионеток. Кукол, отчасти оживших, отчасти думающих своим умом и оттого еще более опасных. Или мы, или они, и это война, мать ее. Война, которую я принимаю. Война, которую я начинаю. Моя война. Я убью тебя, Масионжик, и бульдогов твоих убью, если надо будет. Дай только срок. Я должен подготовиться.

6

Установленный на большом мониторе GPS-навигатор показывал местоположение «Ауди» красной пульсирующей точкой. Увидев, что автомобиль стоит в непосредственной близости от дома заказанного им человека, генерал Петя удовлетворенно хмыкнул. Эту систему на автомобиль Кленовского тайно установили по личному указанию Сеченова. «Ауди» был нашпигован аппаратурой, которая позволяла отслеживать его передвижения через спутник, а также и слушать все, что происходило в салоне. Гера об этой системе ничего не знал и не должен был знать, он все еще верил в некоторую свободу, в право на тайну личной жизни и не подозревал, что вся его жизнь, вплоть до посещения отхожего места, полностью контролируется. В гараже Гера получил новенький «Лексус», чем был очень доволен и даже выпил по такому случаю коньяку, произнеся тост за налогоплательщиков, благодаря которым он может теперь ездить на такой машине.

– Еще товарищ Сталин поднимал тост за великий русский народ – страстотерпец, – глумливо заявил Гера, обмывая новый автомобиль, – так пущай этот самый народ и дальше кормит нас и поит, а уж мы придумаем, как его правильней построить.

Кто-то засмеялся, кто-то стеснительно хрюкнул, а генерал Петя неодобрительно покачал головой:

– Зря ты так, Гера, про народ-то.

– А что, я не прав, что ли? – ухмыльнулся Герман.

– Прав, конечно, – согласился Сеченов, – вот только не надо некоторые вещи произносить всуе. Неэтично это, понимаешь. Тренд у тебя неправильный.

– В каком смысле?

– С таким трендом ты можешь и на хер пойти, – распаляясь, заговорил генерал, – тоже мне, сидит здесь гедонист сраный! Говори, да не зарывайся. Народ нас покуда терпит, он как море. Спокойное-спокойное, а потом раз – и цунами, и нету никого. Не буди лихо, пока оно тихо.

Гера обвел присутствующих взглядом. Он собрал коллег в «Диком море», рыбном ресторанчике неподалеку от здания мэрии в конце Нового Арбата. Этот ресторанчик принадлежал сербу по фамилии Маркович и пользовался у гурманов-чиновников заслуженной славой. Сюда частенько заглядывали партийные бонзы разного калибра, не гнушались стряпней Марковича и сотрудники президентской администрации, знающие толк в хорошей кухне. Раньше все они ходили к Новикову, но после того как выяснились некоторые подробности о криминальном происхождении бизнеса известного московского ресторатора, бывшего повара, которого на старте спонсировали ныне покойные братья-чеченцы, в администрации был введен негласный запрет на групповые посещения его ресторанов.

Генерала присутствующие, судя по выражению их лиц, поддерживали. На Геру смотрели с укоризной. Кленовский прикусил язык и вплоть до конца вечера более не выступал. В конце пирушки он скрытно напросился в гости к разведенной коллеге по фамилии Попцова – миловидной брюнетке сорока трех лет – и до утра изнурял ее во все мыслимые и немыслимые места, проявляя садистские наклонности. Под утро, когда обессиленная любовница заснула, Кленовский, закутавшись в ее халат, вышел на кухню покурить. «Лексус» стоял во дворе, и какие-то темные личности пытались скрутить с него колеса. От увиденного с Герой сделалось дурно. Он распахнул окно и принялся орать:

– Эй вы, чердачники! Я вашу маму ебал! Валите от машины, а то я сейчас ОМОН вызову!

В ответ он услышал отборную душанбинскую брань. Впрочем, его вопли возымели действие, «чердачники» убежали, и «Лексус» остался, что называется, «на своих четырех». Таджики умудрились поцарапать дверцу и разбили зеркало. Настроение у Геры оказалось испорченным настолько основательно, что он покинул гостеприимную и усталую Попцову и вернулся домой. Наутро он сдал «Лексус» обратно, заявив, что машина эта несчастливая и ездить на ней он не собирается. В тот же день начальник гаража, расстаравшись, выискал для уважаемого Германа Викторовича «Ауди» восьмой серии. Систему скрытого слежения на этот автомобиль переставили с поцарапанного «Лексуса», а Герман оставил в кадровом управлении заявку на водителя.

…Глядя на красную точку, остановившуюся в районе Остоженки, генерал Петя удовлетворенно выпятил нижнюю губу и потряс головой. Паренек оправдывает возложенные на него ожидания. «Что за поколение, – подумал Сеченов, попутно вспомнив Кленовского, – откатчики, убийцы, прохиндеи. Одно бабло на уме и неуемная, дикая жажда первенства ради самого факта, что ты сожрал конкурента. Вот мы не такими росли. Все-таки идеалы были какие-то, передача «Пионерская зорька» по утрам, политинформации. Сейчас об этом как-то немного смешно вспоминать и говорить, но из всего этого выросло несколько далеко не самых худших поколений людей в этой стране. А эти…» – Генерал плюнул в сердцах и увидел, что красная точка начала двигаться по карте Москвы.

– Куда это ты, братец, собрался? – пробормотал генерал и слегка укусил себя за мякоть указательного пальца на правой руке: способ, к которому он частенько прибегал для повышении концентрации внимания. – Может, смыться решил? – задал сам себе вопрос Сеченов, но, увидев, что точка остановилась вблизи здания ГУВД, дал своим предположениям задний ход. – Он кого-то выследил, этот парень! – восторженно воскликнул генерал Петя. – Иначе за каким его к ГУВД-то понесло?! Ясный день, что он проследил за тем, как раб приехал к хозяину на доклад, а теперь небось повез его совещаться в рабочей обстановке. Сейчас начнет следователей дергать, в кабинет к себе вызывать, расспрашивать, и все для того, чтобы не слишком гнали дело. Масионжику качественное расследование невыгодно, тем более широкая огласка. Скинхедов к этому делу никак не пришить даже с его неуемной фантазией. Значит, он попытается повлиять на следствие, чтобы как можно дольше его затянуть.

Генерал Петя постарался, чтобы приметы подозреваемых рабочих вместе с копиями их паспортов, изъятых следователями по приказу Коваленко, срочно попали на все приграничные пункты досмотра. У Сеченова в ГУВД была своя агентура, а пограничная служба вообще милиции не подчинялась. Значит, существовал вариант скорого задержания убивцев, при условии, если они попрут через границу, что называется, внаглую. Хотя на такой тупой поступок, по мнению генерала, никто в мире не был способен, но «и у старухи бывает прореха».

– Не все еще ты можешь, Ефим Самойлович, – съязвил генерал и показал экрану кукиш, – на-ка вот, пососи.

Красная точка стала отдаляться от центра Москвы, с Садового кольца свернула на набережную, а оттуда на шоссе Энтузиастов. Генерал Петя с интересом следил за ее курсом и удовлетворительно щелкнул языком, увидев, что «Ауди» застыл во дворе пятиэтажного г-образного дома на улице со странным названием Третий проезд Перова поля.

– Я и не знал, что есть в Москве такая улица. Хорошее место для берлоги, – одобрил генерал, который читал мои маневры словно открытую книгу, и вернулся к обычному своему распорядку дня, в котором, к слову сказать, значился обед с президентом, ужин с режиссером Михалковым и визит к разведенной сотруднице Попцовой, у которой генерал иногда отдыхал душой и телом, не догадываясь о наличии более молодого конкурента.

Товарисч подпол

Москва, все еще сентябрь 2006 г

1

– Сидят трое в сауне. Один достает косячину огромную и начинает дуть, другой просит: «Дай и мне тоже», тот ему запускает паровоза полную душу. И вот они вдвоем этот косяк долбят. А третий не курит. Вообще. И не курил никогда. И эти двое давай его подначивать, типа: «Пыхни, чо ты в самом деле-то?» Ну, тот отнекивался-отнекивался, а потом все-таки не выдержал. «Ладно, – говорит, – хер с вами». И накатил. Ну, раз затянулся, второй. Никакой реакции. «Да фигня у вас трава-то, – говорит, – я вообще ничего не чувствую. Не цепляет». И тут вдруг видит – эти двое, которые ему косяк-то дали, давай из сауны ломиться. Он им: «Вы куда?!», а они быстро-быстро ноги делать и до кучи одежду его забрали. Ну, он видит, дело-то серьезное: одежду попятили, а в ней документы, бабла полный лопатник! Он давай за ними. Голый, прикинь! Вот выбегает на улицу, а зимой дело было, мороз сука, и видит, как эти в такси садятся и уезжают. Тогда он давай тоже тачку ловить. Ну, поймал там мужика одного. «Давай, – орет, – вон за тем такси поезжай. Догнать надо!» Мужик видит, что он голый, и спрашивает, чем тот намерен платить. Тот ему объясняет, что, мол, заплатит, как только они тех в такси догонят, потому что у них его одежда. Ну, мужик соглашается, и они на всех парах за теми гонятся. Только голый вдруг понимает, что ему нестерпимо нужно в туалет. «Стой, – кричит, – стой, мужик! Мне это… надо, короче!» Мужик-таксист испугался, что он ему всю машину обделает, и остановился. Тот выбегает, забегает в какой-то переулок безлюдный, присаживается, начинает облегчаться и тут чувствует – его кто-то по плечу так шлепает и говорит: «Ты чего, с дуба рухнул, что ли? В сауне срать уселся!»

– А-ха-ха, – заржал я в полный голос и упал с кресла, в котором прежде развалился в позе морской звезды. Верещ улыбнулся:

– Ништяк анекдот, да?

– Да-а-а! – Я стонал от смеха. Марихуановый туман застил глаза. Я хохотал и не мог остановиться.

Сколько себя помню, трава у этого парня всегда была отменная. Где он ее берет – одному дьяволу известно. Мы знакомы лет пятнадцать, а то и больше. Его зовут Димон, фамилия Верещако, погоняло Верещ. Он похож на Курта Кобейна: он длинный, нескладный, худой как жердь. Голова его безвольно болтается на тонкой шее, волосы закрывают лицо, как он вообще видит что-то впереди, для меня загадка. Ему двадцать девять или тридцать, и он мой бывший сосед по родному перовскому двору, в котором я появился на свет когда-то. Да-да, я парень из Перова, есть такой район в нерезиновой нашей столице. Когда-то здесь в кирпичной пятиэтажечке жили мои родители, покуда не развелись. Здесь я ходил в школу, здесь лишил девственности свою первую женщину, которая была дурой, но не потому, что отдалась мне, а просто потому, что она ею была. У нее были огромные груди, порочный пухлый рот и похабное имя Ксюха. Она была из неполной рабочей семьи, закончила восемь классов, ее брат был начинающим бандитом, ее мать искала счастья в объятиях перегарных мужчин. Еблась Ксюха бездарно, инициативы не проявляла, приходилось вертеть ею по собственному разумению. Про анальный секс мы тогда и слыхом не слыхивали, но ничего не имели против секса во время ее месячных. Наше первое соитие, стоившее нам обоим невинности, вызвало обильное кровотечение из ее йони и моей порванной уздечки, наша кровь смешалась, и я, трижды романтический юноша, живо вообразил сцену из фильма «Прирожденные убийцы», там, где капли крови Микки и Мэлори превращаются в сплетающихся змей. Я хотел было предложить ей какое-нибудь совместное криминальное дело, но она была дурой, а я был робок, и скоро мы расстались с Ксюхой, у которой, как мне потом при случае рассказала ее блядовитая подруга Таня, был от меня выкидыш.

Сюда, в Перово, я решил приехать на постой. Я катил по двору, бывшему когда-то родным, безо всякой цели и вдруг увидел обкуренного Вереща. Я опустил стекло и поздоровался.

– Поднялся ты, – констатировал Верещ, оглядывая «Ауди».

– Не мой, – быстро ответил я, – кореш дал, чисто покататься.

– Жиганский подгон, – кивнул Верещ.

– Мне жить негде, – сказал я, – не знаешь, может, кто хату сдает?

– А бабки-то у тебя есть? – поинтересовался Верещ, который явно был за бортом жизни и на свой вопрос положительно ответить нипочем не смог бы.

– Ну так, – неопределенно ответил я, – есть чутка.

– Ну так живи у меня, фиг ли, – радушно заявил он, – у меня комната пустая есть. Мать к мужику съехала.

– Можно… Чего сколько-то?

– Да ничего, – возмутился Верещ, – так, на хавчик если. И… это, – он быстро оглянулся по сторонам, – давай стакан возьмем?

«Стаканом» меряется план, трава, марихуана. Стакан так стакан. Верещ сел ко мне, и мы быстро сгоняли до барыги и обратно. Потом поставили «Ауди» на подземную стоянку: место нашлось на самом последнем этаже, здесь даже телефон мобильный не работал, так много над головой было железобетона. Я долго вспоминал свой новый номер, прежде чем оставить его охраннику. Пешком дошли до берлоги Вереща. По дороге купили две пачки «Беломора», и Верещ забил сразу шесть косяков…

2

Красная точка пропала с экрана навигатора в тот момент, когда генерал Петя на несколько минут отвлекся от монитора. Поэтому заметить, в каком именно месте карты города это случилось, генерал не смог и от этого пришел в ярость. Он порывисто вскочил из-за стола и пнул случившийся по дороге стул.

– Вот пес, – вскричал Сеченов, – задумал со мной в кошки-мышки поиграть!

Генерал решил, что я каким-то образом обнаружил передатчик и выдрал его. На самом деле он не был знаком с тонкостью устройства аппаратуры слежения, не то поводов для волнения у генерала не было бы. Удалить «шпиона» из автомобиля без вмешательства в систему бортового компьютера было невозможно. Машина попросту бы не завелась, и подобную «операцию» можно было провести только в месте установки, там, где знали специальные цифровые коды. Есть, конечно, и умельцы, которым эти самые коды не помеха, но о них как-нибудь потом.

Гера зашел к генералу без приглашения. У него был какой-то срочный вопрос, но, увидев Сеченова в состоянии разъяренного быка, Кленовский о своем вопросе моментально позабыл и ощутил неприятный холодок между лопаток.

– Что с вами, Петр? – позабыв, что они на «ты», участливо спросил Гера.

– Со мной-то? Со мной ничего особенного. Просто я старый мудак, – постепенно приходя в себя, поведал генерал, – недооценил, понимаешь, друга твоего. Надо было его попросту закрыть сразу лет на двадцать за все его художества, а теперь его придется в федеральный розыск объявлять! Хорошо еще, если в федеральный, а не в международный, – вновь заводясь и теряя самоконтроль, взвизгнул генерал Петя. – В Интерпол его, гада сраного! Стопудово тачку расковыряет и сольет, а то и спалит. С него, козла, станется! А сам соскочит через Хохляндию или через бульбашей. Или, сука, через Прибалтику уйдет!!!

Генерал был бледен. Гера с удивлением отметил, что подбородок генерала нервно прыгал. Никогда прежде он не видел ничего подобного и внутренне даже позлорадствовал, хотя виду и не подал. Генерал между тем продолжал развивать планы относительно моей поимки:

– Надо его семью в заложники взять! Нет! Это чересчур. Надо телефоны на прослушку поставить, он точно станет звонить, про деток своих, типа, узнавать. «Как там мой маленький лягушонок», – плаксиво скривив рот, передразнил не пойми кого генерал Петя, и Гера, не выдержав, прыснул от смеха. – Чего ржешь-то? – строго спросил Сеченов. – Ничего смешного нету. Натрепется где-нибудь перед журналюгами западными… – Он потер виски, успокаиваясь, пробурчал: – Убью гада.

Гера, отойдя от шока, вызванного генеральской яростью, и проанализировав услышанное, выудил в этом потоке ругательств и угроз главное для себя и задумался. Некоторое время на лице его была написана нерешительность, но в конце концов он не выдержал и спросил:

– А с какой стати ему было машину-то ковырять? В ней что-то особенное находилось?

– Это тебя не касается, – отрезал генерал.

– Петр, это несерьезно, – холодно вымолвил Герман, – меня это как раз очень даже касается. Тачка-то моя бывшая как-никак. Что в ней такое было?

– Спутниковый передатчик, – неохотно признался Сеченов, – все служебные машины такими оборудованы. Думаешь, я просто так попросил, чтобы ты ему свою тачку отдал? Это для нашего же удобства, чтобы следить возможно было за его передвижениями круглосуточно.

– Значит, и за мной тоже следят круглосуточно? – спросил Гера с унылым видом.

– А ты как думал?! – встрепенулся Сеченов. – Ты кто такой есть? Где работаешь? У тебя допуск к гостайне имеется! Ты сам себе не принадлежишь, к твоему сведению.

– Понятно, фиг ли… – Гера решил не усугублять и, соорудив на лице озабоченность, перевел разговор в иное русло: – Я не верю, что он куда-то сбежал. Насколько я его знаю, это не тот человек. Тем более он прекрасно понимает, что семья его здесь, детей своих он любит безумно. Нет. Он где-то в Москве. Можно же как-то по мобиле его вычислить, в конце концов?

Генерал хмыкнул:

– А есть она у тебя, его мобила-то? Я имею в виду не ту, что официально на него зарегистрирована, а ту, по которой он сейчас разговаривает. Официальная не работает, я пробовал звонить.

– У меня нету, – честно признался Герман, – да и уговора такого не было, чтобы он мобилу менял. Вроде бы как вообще об этом речь не шла. Слушай, Петр, а этот сигнал от машины, он может не проходить?

– В каком смысле? – встрепенулся генерал. – Ты имеешь в виду помехи? Да-да-да, как же это я не подумал? Машина ведь может находиться где-то, где много радиопомех вокруг. Или, скажем, материал стен такой, что сквозь него не проходит сигнал. Точно!

Сеченов бросился к монитору:

– Вот, в последний раз он был в Перове, а потом я ненадолго отвлекся, и сигнал исчез. Я не заметил, в каком именно месте. Но куда он мог заехать? В бомбоубежище? В метро? Бред какой-то.

– На подземную автостоянку, например, – предположил Кленовский. Генерал схватил трубку селектора, распорядился, чтобы ему тут же подготовили список всех подземных стоянок Москвы. Список был перед ним спустя пять минут.

– Вот! – хлопнул Сеченов по бумаге. – В Перовском районе такая стоянка одна-единственная! Рядом улица 1-я Владимирская, Сбербанк и дом бывших пионеров. Давай-ка, дуй туда!

– Зачем?! – опешил Герман.

– Затем! Это тебе тест на оперативную смекалку. Если машина там, то постарайся найти и его самого. Действуй, студент, – хохотнул генерал Петя, к которому вернулось его прежнее расположение духа, и покровительственно потрепал Геру по щеке. Тот молча развернулся и, бормоча себе под нос что-то насчет наказуемой инициативы и мальчика на побегушках, пошел выполнять задание генерала.

…Машина нашлась на минус третьем этаже паркинга. Охранник стоянки бегал за Герой по пятам, выслуживался за тысячу пожалованных ему барином рублей.

– А телефон свой он вам не оставлял? – поинтересовался Гера.

– Конечно, конечно! – засуетился охранник, толстый и лысый мужик лет сорока семи. – В будке у меня, в талмуде записан.

– В Талмуде? – усмехнулся Гера. – В Талмуде, мой необрезанный друг, записано, как править миром, который населяют такие, как ты.

Мужик в ответ лишь глупо улыбнулся.

3

Если бы не чертова трава, то я нипочем бы не стал отвечать на телефонный звонок. Эта «симка» была куплена в «Связном» на улице Красной Сосны, где мне продали ее без предъявления паспорта. Я всего лишь назвал вымышленное имя, серию и номер документа. Этим телефонным номером я очень дорожил, так как считал, что никто, кроме сторожа парковки, не может его знать. После второго косяка, когда мир вокруг освежился словно после июльского ливня, телефон вдруг зазвонил. Я, совершенно забыв о его особенном секретном статусе, подумал, что могут позвонить со стоянки, и ответил на звонок. Это был Кленовский. Я назвал ему адрес квартиры, и вскоре он присоединился к нам, быстро выкурив изрядное количество травы.

– А мы тебя потеряли, представляешь?! – вновь и вновь полувопрошал Гера, и мы принимались глупо хихикать.

О том, что стакан марихуаны кончился, с отчаянием в голосе сообщил Верещ:

– Охренеть! Стакан на троих скурили! – уныло исследуя пустой газетный лист, в который была завернута дурь, констатировал он. – Хотел я пятку заначить, блин! Чего не заначил? Вот я осел!

– А вы у кого брали-то? – спросил его Гера, поводя по сторонам красными, точно у кролика, глазами навыкате.

– У барыги, ясный пень! – удивленно ответил Верещ. – Где ж ее еще возьмешь? У Магаррама самая четкашная трава и гашик. Говорят, еще и герыч есть, и даже амфетамины.

– У кого? – встрепенулся я. Во время первой покупки, покуда Верещ бегал в подъезд за стаканом, я сидел в машине и барыгу не видел.

– Так барыгу зовут Магаррам. Он азер, – пояснил Верещ, – жирный такой, как колобок. Его менты крышуют из тридцать девятого отделения.

– Ты бы нас познакомил, а, чувак? – попросил Гера Вереща и заговорщически подмигнул мне.

– Зачем? – снова удивился Верещ.

– Ну как же зачем! Захочется взять, а тебя рядом не будет, – пояснил я. – Да ты не ссы, с каждого стакана корабль тебе.

– Высшая тема! – Верещу идея понравилась. – Так чего? Может, поедем возьмем?

– Конечно, поехали! – подхватил Кленовский. – Два, нет, три стакана плана и корабль пластилина!

– Уау! – Верещ, охваченный эйфорией и предвкушением затаривания погребов дурью по самый верх, вскочил и сделал вид, что берет риф на электрогитаре. – Беееу, та-да-да! Едем, пацаны! О-йе-йе! Камон, беби, лайт май файя-а-а!

– Щас поедем, ага. Я только отлить схожу, – соврал я, но вместо туалета прошел на кухню, где похитил два здоровенных кухонных ножа и убрал их под куртку…

…Да, я время от времени курю траву. Это факт. Случается это не нарочно, и я никогда не рыщу в ее поисках, я независим от нее, но при случае не откажусь. Трава лучше, чем водка, и последствий от нее ощутимо меньше. Просто государству выгодна продажа белой жидкости, оно получает свои деньги с акциза, а с травы государство ни хрена не получает, поэтому легалайза мы никогда не дождемся. А жаль… Если угодно, я собираюсь в старости (если доживу) выращивать траву в горшках на собственном подоконнике. Когда я стану старым и не интересным женщинам пердуном, то я буду укуриваться и сочинять сумасшедшие пьесы, которые, быть может, окажутся гениальными. Старость – самое время для занятия театральной драматургией, ибо жизнь уже познана во всех ее проявлениях, все маски сброшены, и понимаешь, что под ними пустые, словно у манекенных болванов, лица, лишенные глаз. Сразу хочется заставить все это безликое стадо двигаться, и я воображаю себе кайф, который мне еще только предстоит испытать, когда я пойму, что пьеса, написанная мною под травяными парами, получилась. Итак, я люблю траву. Но я ненавижу героин и все прочее дерьмо, от которого люди мрут как мухи. Героин превращает их в бездушные огурцы, пожирая душу. Душа героинового наркомана никогда не возродится в новом теле. Душа героинового наркомана похожа на вдрызг растерзанную половую тряпку: дырка на дырке, не зашить нипочем. И это известно тем, кто барыжит героином и прочей тяжелой хренью, однако им глубоко наплевать на все те дырявые, истонченные души, у которых нет сил подняться вверх, в ноосферу, в чистилище. Тех, кто продает героин, я буду убивать. Без всякой жалости. Героиновый барыга достоин лишь одного – ужасной и мучительной смерти.

К барыге, живущему на улице Лазо, мы поехали на машине Кленовского. Верещ просился за руль, но повел я, так как знал уже дорогу. Остановились у белого облезлого дома: панельная девятиэтажка, пропахшая крысами. У входа на скамейке три старухи, завидев нас, принялись шушукаться. Верещ подошел к ним вплотную, наклонился и гаркнул: «Ху а ю?!» Старухи, кряхтя и крестясь, ретировались.

– Три стража ада в ужасе бежали! – пошутил Кленовский. – Веди, чувак, ты первый.

За спиной Вереща я достал из-под куртки нож и протянул его Герману, тот молча поднял вверх большой палец и, не задавая никаких вопросов, взял у меня смертоносную кухонную утварь, спрятал нож под одеждой.

– Приколемся? – тихо, так, чтобы не слышал Верещ, спросил он.

– Приколем, – кивнул я, – если повезет.

Лифт не работал, мы поднялись на шестой этаж по грязной, заплеванной лестнице. Складывалось впечатление, что клиенты этого Магаррама прямо здесь и «заправлялись», что называется, «не отходя от кассы». Валялись использованные шприцы: тонкие, инсулиновые. Стены были расписаны сатанинской символикой, а между пятым и шестым этажами был мастерски изображен Фредди Крюгер вполуторс. Герой кошмаров улицы Вязов омерзительно улыбался, и вместо лезвий из его знаменитой перчатки торчали иглами вверх наполненные шприцы. Несмотря на свое обкуренное состояние, я содрогнулся от ужаса, настолько чудовищным злом веяло от этих подъездных художеств. Кленовский плевался от омерзения, Верещу все это было привычным, и он не обращал на картинки никакого внимания. Его вели вперед нюх и алчность наркомана со стажем. Его сознание не воспринимало настенные росписи так, как наше. Верещ давно жил в другой реальности, в той, где сатана правит бал.

Мы подошли к железной двери с видеодомофоном. Верещ почесал свой нечесаный хайр и сказал, что вообще-то лучше, чтобы мы «куда-нибудь на время сдриснули, а то он не откроет, если увидит столько рыл сразу». Мы с Герой спрятались за угол.

– Решил развлечься, небожитель? – тихо спросил я его, напряженно вслушиваясь в возню и сопение Вереща за углом. (Чего он там копается? Почему не звонит?)

– Ты думаешь, у тебя у одного принципы? – ответил он. – Когда просто куришь траву, то не думаешь, что на этом наживается какой-то Магаррам. Трава, брат, – это не героин. За героин надо убивать.

Наконец Верещ решил какие-то свои проблемы (отчего он так долго копался, я так никогда и не узнал) и позвонил в дверь барыги. Переговорное устройство ответило искаженным голосом с сильным южным акцентом. Верещ сказал, что он «чисто по делу пришел», и дверь открылась.

– Я с пацанами, – услышали мы хриплый голос Вереща, – они много взять хотят, а мне бабло не доверяют.

– Чего?! С какими еще пацанами?! Давай вали отсюдова!

– Да ты чо, Магар, – зачастил Верещ, – они ровные пацаны, упакованные и на лавэ. Я за них отвечаю. Они не мусора.

– Да я мусоров не боюсь, – самодовольно ответили из-за двери. – Ладно, если ты за них отвечаешь, то пусть заходят.

И мы зашли в квартиру. Ничего общего с притоном она не имела. Прихожая маленькая, чистая, с трюмо и цветастой занавеской «бамбук» вместо комнатной двери. На полу линолеум под паркет, в углу калошница. Магаррам оказался жирным, очень волосатым пузырем в майке. Глазки его, маленькие, поросячьи, бегали по нам сверху донизу. Довольный осмотром (стоят три укурка, вполне его контингент, притом один из них очень хорошо одет: на Кленовском был отличный итальянский костюм), он спросил, чего нам надо.

– Три стакана плана, – радостно зачастил Верещ, поглядывая на нас в поисках поддержки, – и корабль хэша.

– И нам еще герыча десять граммов, – добавил Гера.

– Бабки есть? – деловито осведомился барыга.

Я достал из кармана куртки «котлету», перехваченную резинкой:

– Хватит?

При виде кипы лавандоса его глаза жадно загорелись, он назвал сумму. Я отсчитал ему деньги, а остаток «котлеты» спрятал в карман.

– За дверью подождите, – велел Магар. – Я вам вынесу.

– Да не, так не пойдет, – подал голос Кленовский, – чо мы там чалиться будем? Ты бабки взял? Взял. Давай, чо надо, и мы отвалим. Мы ж те по-честноку заплатили все. А вдруг мы за дверь – а ты кинешь или подтянешь по телефону кого, а у нас бабки. Не, братан, давай здесь, сразу.

– Ладно, шайтан с вами, – недовольно проворчал Магаррам и скрылся за бамбуковой занавеской. Слышно было, как он принялся что-то передвигать, по-видимому, доставая дурь. Верещ был рад, как ребенок – погремушке, и глупо улыбался. Я откровенно достал из-под куртки нож и, не оборачиваясь, вошел следом за барыгой. В первой комнате, проходной, его не было, и я в два быстрых и бесшумных шага пролетел ее, оказавшись в угловой комнатушке с наглухо задернутыми шторами. Эта комната служила ему спальней, и он втиснулся между стеной и кроватью, развернулся задницей к выходу, наклонился и будто бы что-то отсчитывал. Недолго думая, я изо всех сил вонзил ему нож прямо в зад, угодив аккурат в анус. Я дефлорировал этого парня кухонным ножом, и он ужасно, дико, предсмертно завопил. Его вопль прервал Кленовский, который вскочил на кровать и сверху нанес удар своим ножом барыге прямо в шею. Лезвие перебило шейные позвонки и вышло через кадык, заставив Магаррама заткнуться навеки. Кровь хлестала будто бы из всех его пор, моментально залив пол, кровать, стену, попала даже на шторы. Из прихожей слышались сдавленные вопли Вереща: «Бля, пацаны, бля, пацаны» – и так нескончаемо, точно у этого парня внутри заело на хрен пластинку или он мучительно хотел ссать и переминался с ноги на ногу.

– Валим отсюда! – завопил я, схватив Кленовского за рукав. Тот в состоянии шока сделал попытку вытащить из трупа свой нож, но я сгреб Кленовского в охапку и буквально выбросил его в соседнюю комнату. Здесь мы упали на пол, задыхаясь от адреналина, а Верещ все бормотал: «Бля, пацаны», и я готов был убить его, лишь бы он заткнулся. Я оглядел свою одежду, на ней были пятна крови. Белая рубашка Кленовского также была забрызгана кровью, кровь была на его лице и на руках. Он тяжело дышал, выкатив глаза, будто на шею ему накинули удавку. Я ударил его по щеке наотмашь, и тогда он пришел в себя:

– Поверить не могу, ведь мы его убили! Охренеть! Господня срань!

– Это не человек, – я тряс его за плечи и думал, что неплохо было бы влепить ему еще одну пощечину, – это гребаный барыга! Он не человек!

– Да, да, – Кленовского стал колотить озноб, он сидел, нелепо дергая конечностями, словно марионетка, а Верещ все бубнил, и тогда я крикнул, чтобы он заткнулся, иначе я его убью, и он сразу замолчал. Я был единственным в этой тройке, кто более-менее сохранял присутствие духа, и покуда Верещ лихорадочно собирал всю имевшуюся в квартире наркоту в большой пакет «Метро кэш энд кэрри», я заставил Геру раздеться до пояса и замыть рубашку под краном в ванной. На мне была темная одежда, кровь быстро впиталась, ее не было заметно. Чертова белая рубашка не отстирывалась, я дал Гере свою футболку, а сам остался в куртке и в свитере, надетом прямо на голое тело, что было не очень-то приятно, так как я с детства не люблю, когда «шерстит».

Хорошо, что Верещ напугал старух. Никто не видел, как мы вышли из подъезда, как сели в машину. Странный дом с разрисованными стенами был словно нежилым. Еще тогда я подумал, что этот дом – обитель дьявольских призраков. Мысль промелькнула и исчезла в глубинах сознания. Мог ли я знать тогда, лихорадочно выруливая и спешно покидая место преступления, что вскоре судьба занесет меня в подлинную обитель зла? Почувствовал ли я тогда что-то? Или, убив этого продавца смерти, я взял у дьявола взаймы и он послал меня отработать долг? Чуть позже я расскажу и об этом.

А пока вот что. Мы с Верещем остались в нашей берлоге, а Кленовский выкурил еще одну жирную папиросу, и это уравновесило его, вернуло нервы в нормальное состояние. Покуда Верещ с увлеченностью библиотекаря каталогизировал наркоту и вслух размышлял, не стать ли ему самому барыгой, мы с Кленовским тихо беседовали. Он рассказал мне о шпионском передатчике, установленном в «Ауди», и о том, что все мы у Сеченова под колпаком. Расскажи он мне раньше, я бы ему не поверил. В конце концов, это ведь именно Кленовский «случайно» догнал меня в той пробке. Но теперь, после того как мы с ним оказались связанными кровью, я решил, что ему вполне можно доверять.

– Раз так, то пусть твоя машина так и стоит на той стоянке, – предложил я, – куплю себе какой-нибудь драндулет попроще, зарегистрирую вон на Вереща, он и не заметит даже, – кивнул я на счастливого, словно ребенок, Димона, раскладывающего наркотики по кучкам. – Верещ, – проникновенно попросил я его, – не доводи до греха, смой все дерьмо, кроме травы, в унитаз.

– Да ты чего?! Да как же?! – всполошился было Верещ, но, увидя, что взгляд мой похож на дуло заряженной двустволки, осекся и мрачно сгреб пакетики с порошком и таблетками в одну приличных размеров кучу.

– Кури лучше, – хохотнул Гера, – от курева будешь просто радостный додик, а от герыча сдохнешь через год-два. Оно тебе надо?

– Ну да, – вздохнул Димон, – да я вот прибарыжить думал. Хотя, конечно… Сразу ведь выпалят, если толкать начну. Слух пойдет, придут сюда кореша Магаррамовы и превратят мою жопу в решето.

Под звук спускаемой воды Гера вернулся к прерванному разговору:

– Так вот, насчет машины. Не советую менять. И знаешь, почему? Слежка – это и плохо, и неплохо, она тебе может жизнь спасти, а то мало ли чего. Впрочем, решай сам. Тебе бы, конечно, документы какие-нибудь серьезные, – лениво говорил Герман, расслабленный марихуаной, – ксиву какую-нибудь силовую.

Перед уходом он написал мне на листочке адрес: «werwolf.us».

– Позвони, там помогут, – посоветовал Гера.

– Что это за адрес? – Я вертел листок в руках, думая, что все это, должно быть, какая-то несерьезная ерунда.

– Надо больше в Интернете зависать, иногда полезно бывает, – неопределенно высказался Кленовский и смылся в неизвестном направлении. При выезде со двора он слегка задел крылом припаркованную на углу машину.

4

Компьютер Вереща был под стать хозяину: раздолбанный, с треснувшим корпусом, кнопки клавиатуры прожжены сигаретами, а экран монитора весь в каких-то подозрительных пятнах. Таков удел многих в наше время: онлайн-онанизм своей крайне низкой ценой и доступностью вытесняет натуральный секс. Все что нужно – это эрекция, руки и быстрая скорость провайдера за пятьсот рублей в месяц. Поэтому все больше женщин оказываются неудовлетворенными и жалуются на измельчание мужской породы.

«Вервольф» предлагал качественно-липовые удостоверения сотрудников МВД и ФСБ, а также Верховного суда и еще каких-то страшных ведомств. Работало все очень просто: я написал электронное письмо по адресу, указанному на сайте, и через несколько минут получил подробную инструкцию.

«Здравствуйте! Для оформления заказа от вас требуется:

тип удостоверения;

цветная фотография с разрешением 300dpi и записанная в формате JPEG;

город;

звание;

должность;

фамилия, имя, отчество;

данные для доставки;

данные по оплате.

Реквизиты предоставляем по принятию от вас данных в работу. Подробности на сайте Http://werwolf.us. Срок изготовления – до трех суток. Доставка по Москве и Питеру – сутки. По РФ доставка в течение пяти суток. Спасибо».

У Вереща нашелся цифровой фотоаппарат, и он вмиг устроил мне небольшую фотосессию, на всех снимках которой я старательно придавал своей нижней челюсти каменную тяжесть, а глазам – ледяную холодность. Именно так, по моему мнению, должен был выглядеть настоящий подполковник милиции, а именно это звание я вздумал себе присвоить. Имелось и еще одно обстоятельство, из-за которого я не решился стать, например, полковником. Дело в том, что удостоверения от полковника и выше подписывает лично министр внутренних дел, подпись которого может быть известна кому-то, с кем мне придется в будущем иметь дело, а удостоверения от подполковника и ниже подписывает начальство попроще, и здесь смухлевать легче, если вдруг у этих проныр из «Вервольфа» окажется не та отсканированная подпись. На фотографии с помощью программы-редактора отделяли голову и соединяли ее с милицейским кителем, на котором имелись погоны с соответствующим количеством звезд. Память услужливо подсказала должность моего друга милиционера – старший оперуполномоченный по особо важным делам. Все это тянуло лет на пять строгого режима – столько в среднем дают за подделку документов, но по сравнению с тем, что я мог иметь как минимум за убийство барыги, это был пустяк. Выслав в ответном письме наиболее симпатичную мне фотографию, примерно через полчаса я получил образец документа, остался им вполне доволен и перевел двести долларов со своей кредитки на счет «Вервольфа». Удостоверение я получил спустя двое суток. Его доставил мне обычный курьер почтовой службы, которой было наплевать на содержимое посылки. Так я почти стал подполковником милиции. А «почти» потому, что оставалось приобрести форму с надлежащими знаками различия и все, что к ней прилагается, в том числе и табельное оружие. Этому я посвятил остаток второй недели своего, как я его называл, «нелегального положения», что по сути своей было верно, как никогда.

В «Военторге» на улице Академика Королева, предъявив удостоверение подполковника милиции, я купил полный комплект обмундирования, включая все необходимые шевроны, нашивки, заколку для галстука, кокарду для фуражки и саму фуражку с высоченной тульей, лихо загнутой кверху. Купил я также и несколько пар погон. С огромным свертком я ввалился в берлогу, где висел привычный кумар (Верещ не давал себе права на отдых), и принялся приводить свою покупку в удобоваримый вид. Пришил нарукавные шевроны, присобачил погоны на рубашку и китель. Брюки были широковаты, длинноваты и требовали подгонки в ателье, рукава кителя также неплохо было бы укоротить. Ателье находилось тут же неподалеку, и там моему заказу никто не удивился. Помню, мы даже обсудили с закройщицей тему «придурков, которые шьют сами не знают на кого». Через пару дней форма сидела на мне идеально. Немолодая уже закройщица залюбовалась, глядя на меня в примерочной, да и сам я испытал чувство сродни эйфории, вертясь перед зеркалами. На меня смотрел настоящий мент – подтянутый бравый «подпол», с узким задом и широкими плечами, с нашивками и блестящими штучками в петлицах. Единственным настоящим в этом карнавальном убранстве был ромбовидный значок МГУ – его я также купил в «Военторге», не удержался. Но ведь я действительно закончил университет, это святая правда, значит, имею полное право носить этот значок.

Прямо в форме, привыкая к своей новой ипостаси, я вышел на улицу и понял, что мир вокруг меня стал другим. На простых мирян мои звезды и боевой вид оказывали умопомрачительное действие. Я чувствовал себя богом Ра, сошедшим к смертным со своей золотой колесницы. Я нарочно изменил путь, чтобы подольше идти к машине, я наслаждался страхом и почтением толпы, идущей мне навстречу и расступавшейся, словно вода под стальным форштевнем линкора. Я был охвачен совершенно тупым безграничным ликованием, а уж когда два сержанта милиции, внезапно появившиеся откуда-то из-за угла, с подобострастием отдали мне честь и я в ответ кивнул им, едва поборов искушение поднять руку в нацистском приветствии так, как это делали высшие офицеры рейха, с ленцой и небрежностью, то я испытал такой кайф, по сравнению с которым вся гребаная трава и бухло ничего не стоят. Я прирожденный артист, сам старик Станиславский, думаю, принял бы меня в свою труппу, живи мы с ним в одно время. Тяга к лицедейству во мне неискоренима с детства. Я шел к машине в своей мышиного цвета форме, и меня нисколько не заботило, что форма эта, как и машина, – не мои. Это славный, дорогой, настоящий реквизит. Только с его помощью можно на «Оскара» сыграть роль в том смертельном перформансе, куда я ввязался.

Самое сильное впечатление мой новый облик произвел на несчастного Вереща. Он долго чем-то шуршал за дверью, должно быть, ныкая наркоту по углам, и не открывал, покуда я не рассвирепел:

– Открывай, торчок херов! Это я!

– Я? Я – это я! – послышался из-за двери истерический голос Вереща. – У меня ничего нету! Я не курю!

– Да открой ты! – настаивал я. – Это же я, Марк!

– Сними шапку!

Я снял фуражку, и он наконец-то меня узнал, открыл дверь. В нос мне ударил резкий запах дерьма.

– Чем так пахнет, Димон?

– Я обосрался, чувак! Обосрался, когда увидел мента! А-а-а, товарисч подпол! – заорал он в полном восторге от того, что это и в самом деле я, и никто не пришел арестовать его и конфисковать всю свалившуюся на него благодать в виде доставшегося от барыги наследства.

Пришлось звонить в фирму по уборке квартир, иначе внутри невыносимо было находиться. Одна из уборщиц оказалась весьма симпатичной девчонкой, по всей видимости стоявшей на пороге совершеннолетия. Во всяком случае, нам с Верещем она сказала, что ей двадцать лет и она берет сто долларов в час. Я дал ей тысячу рублей и сказал, чтобы купила себе новые колготки. Девица пыталась оказать оральные услуги, но была выставлена за дверь с пожеланиями не сдохнуть от СПИДа. В ответ она назвала нас голубыми. Было немного смешно.

5

Чеченцы собирались в галерее торгового центра в Марьиной Роще. Они собирались там всегда с тех самых пор, как этот турецкий торговый центр был открыт. Застать там кого-нибудь из моих прежних знакомых было весьма вероятно, и я, в своей милицейской форме, направился прямо туда. Мне нужно было раздобыть оружие, а достать вещицу подобного рода в последнее время в Москве стало не очень-то просто. Всю торговлю нелегальной огнестрельной продукцией держит в своих руках криминальная милиция. Да-да! Никто не ослышался! Именно криминальная милиция. Уже от нее, как от генерального дистрибьютора, товар расходится по разнообразным продавцам, круг которых, впрочем, также невелик. Никого в криминальной милиции я не знал, продавцы рангом помельче мне также известны не были. Когда-то у меня был знакомый гангстер Толян, но он пал смертью храбрых, когда отстреливался из забаррикадированной квартиры против милиционеров, а с гибелью Толяна пропал и весь его арсенал, бывший весьма обширным. Из всего перечня Толянова оружия в дело попали лишь три ствола, какие попроще, а всякий там эксклюзив вроде никелированного сорок пятого калибра и двадцатизарядных карманных гаубиц бесследно исчез при обыске. Вовсе не обязательно обладать способностями аналитика РБК, чтобы сделать вывод, в чьи руки попало оружие Толяна. Люди в погонах продали его и неплохо заработали на этом.

Я шел к чеченцам, потому что всегда точно знал: ствол и чеченец – это друзья не разлей вода. Во-первых, у чеченцев мужчина без оружия мужчиной не считается, во-вторых, все чеченцы в той или иной степени имеют отношение к криминалу. Я не осуждаю их за это потому, что это глупо. В Америке негры также почти поголовно имеют отношение к криминалу, и лишь Голливуд в последние пару десятков лет пытается опровергнуть эту аксиому. У нас же кинематограф, напротив, ничего опровергать не собирается, и слово «чеченец» давно стало синонимом понятия «гангстер». Адская дерзость этой нации не поддается никакому усмирению и делает чеченцев маргиналами в глазах толпы.

Окинув взглядом маленькие кафе на первом этаже торгового центра, я заприметил широченные плечи и седую громадную, словно чан, голову Султана, своего давнего знакомого еще по останкинской преступной группировке, членом которой я почти являлся много-много лет тому назад…

Да, я почти был бандитом. «Почти», потому что я никогда никого не грабил, не убивал в рамках банды, не ставил на бабки, я был в той смешанной, состоящей из русских, украинцев и чеченцев, группировке неактивным членом, а проще говоря, охранником. Группировка «прикручивала» коммерсантов и впоследствии «крышевала» их. В каждую «крышуемую» фирму они сажали своего соглядатая, который получал зарплату в кассе этой самой фирмы. И зарплату, надо сказать, неплохую. Я был нищим студентом, а став охранником в банде, я стал получать тысячу долларов – в самом начале девяностых это были вполне сносные деньги. Раз в месяц приезжал Султан. Разговаривал с «моим» бизнесменом, забирал у него месячную плату за «крышу», и мы с ним пили кофе в соседнем ресторанчике. Султан пробовал учить меня жизни, я кое-что запомнил, и по сей день его наука идет мне впрок, ведь это наука выживания, самое нужное знание для человека, живущего среди себе подобных зубастых особей. Все мое официально-криминальное бытие длилось вплоть до первой чеченской войны, после начала которой я решил, что общение с криминальными чеченцами в будущем не принесет мне никакого проку, а вот вреда биографии причинит много. И у меня получилось «соскочить». Меня никто не удерживал, ведь никакими секретами банды я не владел, был простым соглядатаем, да и бизнес «крышевания» к тому времени стал уплывать из бандитских рук в руки милицейские. Во время нашего последнего кофепития Султан так и сказал: «Все теперь под ментами», и левый глаз его при этом нервно «тикал».

И вот теперь он сидел ко мне спиной вполоборота, и я видел, что на столике перед ним лежит кусок пирога и стоят несколько бутылочек кока-колы: парень всегда был сладкоежкой и пристрастию своему не изменил с тех пор, как мы с ним встречались в последний раз, а ведь прошло уже двенадцать лет. Я решил подшутить над ним, подошел, положил руку ему на плечо и произнес: «Вы арестованы». Эта шутка мне стоила дорого. Султан был когда-то борцом, он отреагировал молниеносно: не оборачиваясь, схватил меня за кисть и перебросил через себя так, что я взлетел, как пушинка, и, не успев на лету потерять фуражку, рухнул на соседний, по счастью, незанятый столик, повалив его и пару стульев в придачу. Султан же, увидев, что он поднял руку на самого настоящего милиционера в форме, почел за лучшее «сделать ноги», и пришлось мне его догонять, доставив посетителям торгового центра немало забавных мгновений. Я настиг его у самых дверей и проорал, что это я, Марк, что я пошутил и убегать ему незачем. Только тогда Султан остановился, вернее, его остановил мокрый после недавней уборки мраморный пол, на котором он поскользнулся и сравнял наш с ним счет по сегодняшним падениям.

– Ни хрена себе! – недоверчиво прокряхтел чеченец и с сомнением оглядел меня. – Марк?

– А то! – широко улыбнулся я. – Он самый, а ты убегать вздумал!

Султан поднялся и с прежней недоверчивостью продолжал разглядывать меня.

– Так ты мент, что ли? – наконец вымолвил он после трехминутной паузы.

– Да какой мент? Ты с ума сошел?! Я пошутить хотел, а ты давай сразу бросок через пупок отрабатывать.

– Извини, что твою шутку не оценил, – усмехнулся Султан, – пойдем отсюда, а то мы с тобой здесь стоим, как два рональда-макдональда, вон уже дети пальцами показывают.

Мы вышли на автостоянку – мент и чеченец. Прохожие прятали глаза, некоторые злобно скалились исподлобья, кто-то замирал, что-то старательно рассматривая в тележке с покупками. Нас боялись и ненавидели, считая живым воплощением сращивания милицейской коррупции и кавказского криминала.

– Так ты чего эту форму напялил? – Султан подошел к своей машине, пискнула сигнализация. – Садись, расскажешь.

– Ты понимаешь… – Я вдруг замялся. Как ему сказать, как объяснить? – Я вроде как на работе, вернее, при деле.

– Или на задании? – все не унимался Султан, подозревая меня в связях с правоохранителями.

– Да нет, ты понимаешь, у меня друга убили! – выпалил я.

– Понятно…

– Вместе со всей семьей. Я отомстить хочу. Можешь помочь?

– Не вопрос! – встрепенулся Султан. – Месть – дело, угодное Аллаху! Дам тебе пару ребят, они все сделают. Профессионалы, – выразительно пояснил он.

– Да нет, я сам хочу. Я форму для отвода глаз надел, чтобы везде доступ иметь.

– Да ты красавчик! – восхитился Султан. – А ты сильно на мента похож! Вылитый! У тебя ухватка чеченская, дерзость. Вот что значит наша школа!

Я сдержался и промолчал. Какая там на хрен «школа»? Я на диване жопу грел, а волчонком с вами не бегал, сам до многих вещей своим умом допер. Черт, хоть бы у него было то, что мне нужно. Вернее, я уверен, что у него это есть, только бы он помог.

– Слушай, Султан, у меня к тебе просьба огромная. Мне нужна пара надежных дудок: подлинней и покороче, и таких, чтобы потише играли.

– Брат мой, откуда такое чудо? Я же не в музыкальном магазине работаю, – изобразив удивление, воскликнул Султан, – нету у меня ничего. Нету!

– Но я же не бесплатно прошу, – решил не сдаваться я, – назначь цену, поговорим. Все в этом мире чего-то стоит.

Султан подумал немного, пожал плечами:

– Знаешь, когда ни с того ни с сего появляется еврей в милицейской форме и просит меня, мусульманина, достать оружие для того, чтобы он смог делать кровную месть, я понимаю, что этот мир сошел с ума.

– Это факт. Мир тяжко и почти неизлечимо болен. Но я хочу попробовать хоть что-то исправить. Те, кто убил семью моего друга, – они черти, Султан. Они шайтаны. Я должен отомстить, и, кроме тебя, мне надеяться не на кого. Они маленькую девочку стамесками закололи. У тебя что, детей нет?

Султан раздумывал. На виске его пульсировала вена, пальцы нервно барабанили по рулю. Он еще раз с сомнением покосился на мою форму и ответил:

– Двадцать штук. Деньги при тебе?

Лора и Нимостор

Москва, 1993–2006 г

1

Генерал Петя сидел на столе в гостиной берлоги, дергал ногой в такт песни «Металлики» «Умри, умри, моя дорогая», курил сигару, пил зеленый чай с жасмином и рассказывал нечто совершенно занимательное. Он, по его выражению, давал мне вводные, а уж решать, как мне дальше поступать с этой информацией, было исключительно моей преро… Ненавижу я такие слова. Короче, и так все ясно. Рассказчиком Сеченов был превосходным, и, слушая его, я попал в совершенно особый, трехмерный мир оживших образов. Мир кошмаров Ховринской больницы. Я перескажу рассказ генерала своими словами и сделаю это так, каким он мне запомнился. Не обессудьте за качество передачи материала, но я, поверьте, очень старался. К тому же, увы, кое с чем и кое с кем из этого рассказа мне довелось весьма тесно познакомиться. Знакомства эти впоследствии самым драматическим образом изменили всю мою жизнь. Я помню, что был вечер и в воздухе от сигарного дыма пахло Кубой, а «Металлика», моя любимая «Металлика» озвучивала страшный рассказ генерала вещим рефреном:

Die, die, die my darling

Don’t utter a single word

Die, die, die my darling

Just shut your pretty eyes

Сдохни, сдохни, моя детка,

Ничего не говори,

Сдохни, сдохни, моя детка,

Просто глазки затвори.

I’ll be seeing you again

I’ll be seeing you in Hell

Я тебя увижу вновь,

Я в аду тебя увижу, хей!

Don’t cry to me oh baby

Your future’s in an oblong box, yeah

Don’t cry to me oh baby

Should have seen it a-comin’ on

Don’t cry to me oh baby

I don’t know it was in your power

Don’t cry to me oh baby

Dead-end girl for a dead-end guy

Don’t cry to me oh baby

Now your life drains on the floor

Don’t cry to me oh baby

Ты по мне не плачь, родная,

Скоро будешь спать в гробу,

Не горюй, слезу роняя,

Надо было думать наяву.

Слез не надо, моя крошка,

Я не знал, что ты владеешь мной,

Слез не надо, моя крошка,

Ты мертва, и я иду с тобой.

Не роняй слезу, малышка,

Жизнь по полу, как вода, течет.

Слезы, милая, не в счет.

Die, die, die my darling

Don’t utter a single word

Die, die, die my darling

Just shut your pretty eyes

Сдохни, сдохни, моя детка,

Ничего не говори.

Сдохни, сдохни моя детка,

Просто глазки затвори.

I’ll be seeing you again

I’ll be seeing you in Hell

Я тебя увижу вновь,

Я в аду тебя увижу, хей!

Don’t cry to me oh baby

Die, die, die my darling

Don’t cry to me oh baby

Die, die, die my darling

Die, die, die my darling

Die, die, die my darling

Die, die, die, die, die, die….

Не реви, моя малышка,

А умри, моя родная.

Слез не лей по мне, малышка.

Умри, умри, умри, дорогая.

Умри, умри, умри, дорогая.

Умри, умри, умри, дорогая.

Умри, умри, умри, умри, умри…

ААААААААААААААААААА![1]

Вам мой прогон про обед с Шекспиром как вообще? Думаете, я того? Совсем того? Нет, дело в другом. Просто я чувствую в себе силу большого и скучного драматического поэта. Поэта, на которого будут плевать все представители так называемого творческого сообщества потому, что мой дар был бы востребован во времена Шекспира. Тогда бы он никому не казался скучным. Поэтому старина Shake, как я панибратски называю его, живет со мной, живет во мне, и я, понимая, что это никому не нужно, занимаюсь песенным переводом, что для меня, признаться, just a cup of tea.

2

По рассказам генерала Пети выходило, что у Ефима Самойловича Масионжика было все, о чем только может мечтать человек в современном мире: достаток, общественное положение, свобода передвижения по миру на всех видах транспорта, словом, все самое-самое лучшее. Ефим Самойлович родился в конце блокады и при любом удобном случае упоминал об этом. Любил он, подпустив в голосе немного трогательной дрожи, продекламировать: «Я петербуржец, я наследник века, я человек с блокадною душой…» У короткой части его блокадного детства была, правда, и другая сторона, но о ней Ефим Самойлович никогда не рассказывал. На самом деле маленький Фима был рожден в семье ответственного партработника из Смольного, и в семье этой в течение всех долгих холодных и голодных блокадных дней не переводились куриные яйца, белый пушистый хлебушек, маслице, рыба и колбаска, консервированные и свежие овощи, сгущенка и ветчина, а также водка, которую весьма уважал папа Фимы, тот самый партийный работник. В их большой квартире было жарко натоплено: подвоз дров осуществлялся ежедневно. Дом, в котором квартировала семья Масионжиков, охранялся войсками НКВД, и простым ленинградцам подходить к нему ближе чем на версту подрасстрельно запрещалось. Во дворе дома дежурил собственный зенитный расчет, и за всю скорбную историю ленинградской блокады ни одна бомба на этот дом, снабженный к тому же и собственным бомбоубежищем, так и не упала. И по сей день стоит в Петербурге этот дом, и по сей день увидеть его вблизи невероятно трудно и даже невозможно, так как на смену войскам НКВД пришли сотрудники ФСО и заворачивают восвояси всех, кто без пропуска.

В этом доме у Масионжика осталась квартира, и он изредка останавливался в ней во время своих нечастых визитов в город детства. Основное же время своей кипучей жизни он проводил в Москве, откуда изредка летал в Америку и в Израиль проведать детей, которые давно живут в Тель-Авиве и в Бостоне. Детей у Ефима Самойловича трое, и старшие уже совсем взрослые. Лишь его младшая дочь тридцати трех лет от роду проживала под его крылом в Москве.

Ефим Самойлович занимался политикой, ухитряясь при этом не занимать никаких громких должностей ни в Думе, ни в Совете Федерации. Он был «политик влияния», предпочитал всему на свете «умение дружить», владел двумя большими комбинатами по выпуску минеральных удобрений и с некоторых пор стал занимать ответственный пост в московском правительстве.

Ефим Самойлович учредил несколько фондов и обществ, ни одно из которых он официально не возглавлял, поставив в качестве первых лиц одиозных истеричек Боннэр, Гербер, Алексееву и еще пару экзальтированных старух-дегенераток, которым нечего терять и чьи очи во время их обличительных выступлений так страшно горят ведьминым огнем.

…Здесь слегка отвлекусь и скажу, что я вырос на идеях Григория Климова. Его «Протоколы» и «Красная каббала» не покидали моего ученического стола, и по книгам этим я сначала научился ненавидеть дьявола, потом понял, что дьявол вовсе не то, что привыкли думать о нем люди, не такой, каким он изображен у старика Доре в его гравюрах или у Мильтона в «Потерянном рае». Дьявол живет в людях. В некоторых людях. Единственным способом напугать дьявола является старое доброе аутодафе…

Ну-с, продолжим о главном. Своим же особенным, наиглавнейшим детищем почитал Ефим Самойлович Фонд помощи нелегальным мигрантам, который самолично курировал и придавал этой своей деятельности характер исключительной важности. Мечтой Ефима Самойловича была вершина сионского холма, куда добраться возможно, лишь играя на людских страстях, наиглавнейшей из которых во все века являлся национальный вопрос и распри, с ним связанные. «Самым верным способом очутиться во главе народов является их искусное стравливание», – говаривал Масионжик и работал в этом направлении не покладая рук. Высокая должность в московском правительстве позволяла ему действовать неподконтрольно, да и не было у Масионжика контролеров. Он был в ОПГ «Мэрия» кем-то вроде старшего Дона.

– Он там реально в большом авторитете, – прихлебывая чай, рассказывал генерал Петя, – к нему сам старик Батурин за советом ходит, в рот ему смотрит.

Масионжик начал с того, что еще в начале девяностых собрал в большом зале собраний всех крупных городских застройщиков и заявил, что будет крайне выгодно привлекать для московских строек рабочих из стран СНГ. Когда чиновник такого уровня высказывается в стиле «а вот было бы неплохо», то всякий умный капиталист воспринимает это как руководство к действию, к тому же, когда в конце своей речи этот самый чиновник еще и говорит, что «привлечение иностранной рабочей силы крайне выгодно и вам и городу. Этих людей вроде и нет вовсе, население официально не увеличивается, на социалку трат никаких, а стройка идет, да и платить этим рабочим можно втрое меньше, чем местным». Это было несколько лет назад, и с тех пор очень быстро Москва стала заполняться самыми неожиданными для нее гостями. И ладно, если бы гостями! Гость – он погостил и уехал, а те, кто приезжал в Москву целыми семьями, оставались здесь навсегда, изо всех сил пытаясь закрепиться. Но нельзя поспорить с физикой, и если где-то прибывает, то в чем-то убывает, и на комфортном, безопасном проживании москвичей, да и вообще жителей крупных городов России был поставлен жирный крест. Начались столкновения, погромы и демонстрации. Но помимо всех этих открытых и нечастых проявлений нерва толпы, в душах людей, как приезжих, так и коренных, поселилась и проросла лютая ненависть. У приезжих к местным потому, что «а чего это они так хорошо тут живут», а у местных к приезжим: «вот понаехали тут». И Масионжик своей цели добился. Разрозненной массой управлять легко, стравливая ее и подталкивая туда, куда нужно. Местное население знает свои права – это трудный для управления народ. В случае чего его усмирит народ приезжий, который с радостью займет дома их прежних владельцев и наконец почувствует себя на этой новой земле подлинным хозяином. С милицией и юстицией Масионжик был очень дружен и лично курировал дела об экстремизме и национальной нетерпимости, которые время от времени возникали в судах. Благодаря его личному вмешательству ни один из приезжих, напавших на местных жителей первым, не получил статью за «экстремизм и разжигание», тогда как все местные жители поголовно обвинялись в причастности к движению бритоголовых и летели на зону с клеймом «экстремист». Такие судебные процессы широко освещались в прессе, местных клеймили эпитетами «фашист» и «нацист», приезжих старались не упоминать вовсе. Это порождало еще больший страх, еще большую ненависть и все сильнее приближало Ефима Самойловича к его заветной цели. «Скоро каждый президент этой страны будет ездить ко мне с докладом и без моего совета шагу не сделает», – обронил как-то Ефим Самойлович, и слова его услышал генерал Петя. А услышав, он слов этих не забыл…

3

Лорина, Лора – младшая и любимая дочь Ефима Самойловича – была тем красным, остро отточенным грифелем, который постоянно так и норовил накрест перечеркнуть счастье папаши двумя жирными полосами. Нет, она была вовсе не избалованной, не взбалмошной и совершенно не походила на стервочку из числа золотой молодежи. Она вообще не имела к этой самой золотой накипи никакого отношения. В середине девяностых в той среде о ней никто никогда не слышал. Она не посещала мест скопления элитных сынков и дочек, они никогда не летала на показы мод в Европу, не загорала в Малибу, не носилась в открытом «Порше» по Кутузовскому проспекту жаркими летними ночами, и ее длинный газовый шарф при этом не развевался, точно мантилья Грейс Келли, потому что у нее никогда «Порше» не было и в помине. Конечно же, ей стоило только попросить, только намекнуть, и папа расстарался бы, но Лора была странным, с точки зрения окружавшего ее общества, существом. Она воспитала себя сама, рано проявив чрезвычайную жесткость характера и узурпировав процесс собственного воспитания с самых первых сознательных лет, то есть еще с первого класса школы. Никто как будто не влиял на нее, она ни с кем не поддерживала контактов, не заводила знакомств, пусть и мимолетных, она лишь прилежно училась (здесь ей все давалось легко, точно шутя, и в особенности гуманитарные и естественные науки). Она колоссально много читала, и никто никогда не интересовался, что именно она читает, где берет книги. Лишь однажды, когда ей было около десяти лет от роду, отец заметил у нее на столе черный с золотом том и прочитал название: «Молот ведьм». Повертев в руках книгу так и сяк, Масионжик рассеянно улыбнулся и хотел было что-то спросить, но Лора, обычно такая сдержанная с ним, вдруг бросилась ему на шею, принялась его целовать, щебетать ему в ухо что-то нежное, и он тут же обо всем позабыл и покинул ее комнату очень растроганным и счастливым.

Первые ее странности стали отчетливо проявляться в выборе одежды. Она не выносила ярких цветов и была согласна максимум на коричневое, отдавая все свои основные предпочтения черному цвету. Особенно ей нравилось сочетание черной одежды и серебряных украшений: и того и другого в ее гардеробе было в изобилии. В синагоге Лора с детства бывала изредка, к сожалению родителей, и всякий раз выдумывала какой-нибудь повод, чтобы туда не ходить. Позже она вообще отказалась посещать это место, заявив, что ей там все время становится как-то дурно. Вместо синагоги она иногда запиралась в своей комнате, и если кто-то хотел войти к ней в этот момент, то она кричала, что к ней нельзя, она молится. У нее действительно был Талмуд и другие священные для всякого еврея книги, но она их никогда не открывала. Для своих молитв девочка использовала совсем иные книги…

Шло время, и Лора превратилась в красивую задумчивую брюнетку с большими глазами, тонкими чертами лица и превосходной фигурой. Мужчины сходили с ума от ее груди и бедер, они хотели ее длинных ног и полных манящих губ, но Лора к ухажерам была равнодушна. Романтические мужчины пылко добивались ее и говорили тестостероновой прозой и тестостероновыми стихами, но она отвергала их домогательства. Решительные мужчины пытались обнять ее за талию, а она без стеснения посылала их на три буквы и отвешивала сильнейшие пощечины, больше похожие на удары боксера. Она могла и была готова постоять за себя и постоянно носила с собой опасную бритву. Однажды она зарезала ею таксиста-армянина, который, впрочем, откровенно хотел ее изнасиловать. Лора терпеливо дождалась, когда он, тяжело дыша от предвкушения, окажется сверху, и саданула его бритвой по горлу, перерезав сонную артерию. Таксист рухнул прямо на нее, а Лора шутки ради напилась его крови, и после у нее три дня было не все в порядке с пищеварением.

Мужчины, как романтические, так и решительные, были студентами престижного МГУ. Лора тоже была его студенткой, но от всей студенческой компании держалась особняком, тесно сойдясь лишь с несколькими субъектами, которых остальные называли «ненормальными». Ненормальность их была, впрочем, бесшумной и выражалась также в стиле одежды (только черное) и в замкнутости, в отрешенности от всего окружающего мира. Лорина компания контактировала с окружающим миром лишь по мере надобности: ответить на вопрос преподавателя, назвать в буфете марку сигарет, спросить в университетской библиотеке нужную книгу. Именно в библиотеке они и собирались. У них было даже свое излюбленное место: правый читальный зал первого гуманитарного корпуса, дальний угол. Здесь несколько этих странных молодых людей переговаривались тихими голосами, о чем-то спорили, не повышая тона, обсуждали места в тех или иных книгах. Все относились к ним как к безобидному околонаучному клубу, который за глаза называли «сектой». Ефим Самойлович несколько раз сам инкогнито наблюдал, что делает дочь вечерами, и увиденным остался крайне доволен. Жене своей он сказал: «Видишь, Курочка (он вот так, до икоты трогательно называл свою супругу), видишь, как отличается приличная еврейская девочка от всего этого сброда. Сброд пьет пиво и болеет гонореей, а наша Лорочка читает умные книги и, наверное, станет революционеркой, как ее бабушка». На что супруга умильно гладила его по руке и с легким сердцем отпускала поиграть с товарищами на бильярде, где вместо бильярдных столов были горячие простыни борделей, а роль луз исполняли проворные шлюхи, берущие за свои услуги невероятно дорого. Подвигав кожаным кием своим, Ефим Самойлович умиротворенным возвращался домой, в свою трехсотметровую квартиру на Остоженке, или на ближнюю дачу в Жуковке, или в дальнее имение на берег Волги, где была у него конюшня, яхта и пара вертолетов.

Первый неприятный сюрприз Лора преподнесла, будучи курсе на третьем, когда впервые не пришла ночевать домой. Ефим Самойлович тогда машинально отметил для себя дату – 30 апреля.

– Понимаешь, па, – своим глубоким, серьезным голосом сказала Лора-телефонная, – мы с друзьями хотим сегодня остаться за городом, устроить что-то вроде безобидной вечеринки. Ты позволяешь?

– Но… – Он тогда как-то растерялся, сперва решил ей запретить, но подумал о том, что она никогда не давала повода для подозрений, никогда не была замечена в чем-то предосудительном, всегда была такой умненькой и благоразумненькой, и согласился.

– Курочка, я отпустил Лору к друзьям. Пусть побудет с ребятами, они такие славные, – с чувством сообщил Ефим Самойлович жене.

– Я давно хотела с тобой поговорить, Фима, – сказала его жена, – поговорить о нашей дочери. Ты не находишь, что она все же очень странная. И компания у нее тоже какая-то странная. Ладно бы они выпивали, покуривали – это нормально в таком возрасте, когда хочется попробовать запретный плод, но, по-моему, у них на уме нечто совершенно иное. Лору заботит нечто, – жена Ефима Самойлофича замялась, подыскивая нужное слово, – нечто неженское. Как ты считаешь, может, она лесбиянка?

– Но я видел парней в ее компании, – возразил Ефим Самойлович, – просто она у нас очень умная и добрая, наша девочка. Она много читает. Я же тебе говорю, что она станет революционеркой. Вот и Лейба Бронштейн читал много – и кем он стал? Троцким он стал, Курочка. Троцким!

– Он плохо закончил свою жизнь, – покачала головой жена Ефима Самойловича и, вздыхая, ушла в свою спальню.

4

Нет, чета уважаемых Масионжиков, ничего-то вы не знали о своей дочери и о причинах некоторой ее «странности» не догадывались. А между тем Лора уже с детства была увлечена вещами столь невероятными для маленького ребенка, что уже тогда она нуждалась в помощи искусного психиатра. Все началось с фильмов мистики и ужасов, которые в детстве завораживали ее своими дикими сценами. И, уверовав в торжество экранного зла, маленькая Лора постепенно пришла к мысли о торжестве зла в реальной жизни. Более того, себя она видела в роли той, кто поможет злу занять подобающее ему величайшее место.

Так бывает, что маленькие девочки любят играть в фей и волшебниц. Так бывает очень часто, оh yeah. В сущности ведь всякая женщина фея и волшебница, только вот абсолютное большинство девочек, вырастая, как-то забывают об этом и превращаются в бабищ – приземленных, грубо размалеванных и ни хрена не романтичных коров, от которых пахнет парфюмом, потом и месячными, за что их хочется немедленно удавить ременной петлей, хе-хе. Девочки же (а речь сейчас только о них) предпочитают играть в добрых фей и быть добрыми волшебницами. Но не все. Маленькая Лора была злой волшебницей. В своих ранних фантазиях она представляла себя королевой черного королевства мертвецов, и за закрытыми дверями своей комнаты она создавала это королевство, это государство, в котором были и министры, и рабы, и воины со страшными звериными головами, и она сама, сидящая на черном резном троне, у подножия которого кишели змеи и скорпионы. Для будущего десятилетней девочки такие фантазии ничего хорошего не сулили, но родители на все ее игры внимания не обращали. Они уже вырастили двоих детей, детей, которые стали взрослыми, получили прекрасное образование и делали карьеру в банках и галерейном бизнесе. Лора была для них последней отрадой, и ей дозволялось все. Она ни в чем не знала отказа.

Со временем девочка превратилась в существо, словно сошедшее с полотен фантаста Валеджо: сильное, прекрасное тело, грива черных волос, к которой не прикасалась рука парикмахера, бездонные черные глаза, белоснежные зубы, невероятно длинные пальцы. Ее красота сводила с ума, вслед ей оборачивались мужчины и женщины: первые с вожделением, вторые с ненавистью. У нее не было постоянного ухажера. Лора блюла себя для особенного жениха.

Книга, по которой Лора молилась в своей комнате, игнорируя субботние походы в синагогу, была «Сатанинской библией» Шандора Ла Вея. На подобной литературе взошло ее сознание и соединилось с сознанием встреченных ею единомышленников. Лора стремилась к лидерству, была красива исключительной, демонической красотой, и компания избрала ее своей жрицей. То их первое ночное сборище, или, проще говоря, шабаш, проходил на лесной поляне в шатурских чащах, в Вальпургиеву ночь, которая, как известно, случается во всякий год, во всякую весну с 30 апреля на 1 мая. На шабаше Лора провозгласила свою компанию сектой во славу сатаны и дала ей название Нимостор по образу и подобию самой страшной черной секты, существовавшей в Древнем Египте в середине девятого периода. Легенды о страшных деяниях Нимостора, прочитанные Лорой еще в детстве, создали в начале девяностых годов секту столь чудовищную, столь жестокую, что никогда еще в двадцатом веке на территории Москвы никакой подобной нечестивой организации не водилось. Шел 1994 год, я был студентом третьего курса социологического факультета, возможно, что встречал этих черных чудаков, прогуливаясь между «парами» или сачкуя и проводя время за распитием любимого всеми студиозусами пива, но ничего в моей памяти о тех встречах не осталось. Во всяком случае, на такую мистическую красавицу я непременно обратил бы внимание, но нет – Лора была студенткой юридического факультета, мы учились в разных зданиях, мы встретились с ней намного позже…

За десять лет до описываемых мною событий, на заре горбачевского развала на окраине Москвы была выстроена колоссальных размеров больница. Здание это было запроектировано в одном из столичных архитектурных бюро молодым человеком, начинающим архитектором по фамилии Лукашин. Этот самый Лукашин, чьи имя и отчество для истории, скорее всего, безвозвратно утеряны, был не то юмористом, не то символистом, не то черт знает кем: он нарисовал здание больницы таким образом, что с высоты оно точь в точь напоминало знак биологической опасности, принятый всемирной системой здравоохранения в начале шестидесятых годов двадцатого века. Лукашин убрал агрессивные косые линии знака, напоминающего отвратительное насекомое, и заменил его более стилизованными, прямыми, превратив будущую больницу не то в сложной формы крест, не то в кельтскую фигуру или в друидскую спираль, не то еще ни пойми во что. На защите проекта он утверждал, что это снежинка. Именно как «снежинка» этот проект и пришелся по душе комиссии, и его утвердили и воплотили в сталь, бетон и прочие строительные материалы, словом, во все то, из чего обычно строится любое здание.

Однако сооружать что-то подобное во время развала страны было делом, заранее обреченным на провал. Никто почему-то не учел, что протекающая неподалеку подземная безымянная речка делает близлежащие почвы непригодными для строительства такой махины, и строить все равно начали. Работали быстро – здание панельное, и его строительство напоминает собирание гигантского конструктора – знай соединяй модули башенным краном, сваривай их арматурой, возводи кирпичные перемычки. Торопились сдать больницу в срок, подгадав к какой-то революционной дате: вставили окна, навесили двери, настелили линолеум и начали потихоньку завозить оборудование, но тут случилась у строителей промашка ужасная, и вся возведенная ими махина дала осадку. То есть попросту на полметра ушла в землю. Схватились за головы, стали тестировать грунт, оказалось, что построить в этом месте что-либо невозможно. Раньше, до начала строительства на этом пустыре исстари хоронили мертвых, было городское кладбище и строители его втихомолку срыли. Само собой, что поползли слухи о мести мертвых и прочая подобная ерунда. Стройка затянулась, вовсе остановилась, комиссия приезжала за комиссией, а потом Горбачев продался с потрохами дяде Сэму, «чтобы красиво тусоваться», и всем на все стало наплевать. Комиссии больше не ездили, а недострой обнесли бетонным забором и поставили солдат, чтобы охраняли и предотвращали мародерство. Местные жители давно зарились на дефицитные рамы и линолеум, двери и унитазы, кафель и радиаторы парового отопления. Поэтому, как только горбачевский развал достиг апогея и сменился ельцинским, а солдат развезли грузовиками восвояси и осталась больница без присмотра, ее тут же и разнесли по винтику, да по шпунтику, да по щепочке! Одни только стены бетонные и оставили, и боле ничего. И осталась больница пустовать, обиженно глядя на москвичей-мародеров пустыми глазницами окон.

Впрочем, пустовала она недолго. Осенью 93-го в больнице стали появляться какие-то в буквальном смысле темные личности. В буквальном, потому что одеты они были в черные балахоны с капюшонами и производили впечатление не больно-то добропорядочных и разговорчивых. То были разведчики Нимостора, и они нашли это место пригодным для себя. Тогда в одночасье секта, насчитывающая к тому времени полторы сотни человек, переселилась в больницу, и в Москве тихо началась эпоха Нимостора, почти так же, как когда-то начиналась эпоха Леньки Пантелеева или банды «Черная кошка».

То, что заброшенное здание обрело хозяев, первыми ощутили на себе бездомные собаки и кошки, и те же собаки и кошки, только домашние, принадлежащие жителям окрестных домов. Животные стали исчезать десятками. Бездомных, само собой, никто не искал, а вот объявлениями о пропаже любимых питомцев запестрели вскоре окрестные столбы и автобусные остановки. Все эти несчастные твари сгинули в стенах больницы во время диких оргий, имеющих у сатанистов название «черных месс». Их пытали, сдирали заживо кожу, мучили изощренно и ужасно. Их приносили в жертву перед вырезанной из дерева статуей козла на алтаре, сложенном из бетонных плит, бурых от впитавшейся крови.

Лора сказала родителям, что переезжает к заболевшей подруге. Сказала, что хочет попробовать начать вести самостоятельную жизнь, ухаживать за близким человеком, оказать посильную помощь. Все это было так трогательно, так исключительно прекрасно характеризовало ее воспитание, ее высокие моральные качества, что родители не стали возражать и Лора переехала… в больницу. В свою новую подземную квартиру. Несколько таких квартир, куда проведено было электричество, установлены обогреватели и мебель, верхушка Нимостора оборудовала для себя в тоннеле, который связывал основной корпус больницы с отделением офтальмологии и моргом. Здесь эти мерзавцы устроились со всем мыслимым для таких условий комфортом: мягко спали, сытно жрали, сношались, не особенно разбираясь кто с кем. Лора трахалась с тремя-четырьмя мужчинами одновременно, захлебывалась спермой, они обмазывали друг друга нечистотами. Ее соски были пирсингованы колечками с укрепленными на них миниатюрными черепами. Спину ее украшала огромная страшная татуировка: изображение бредущей по колено в кровавом потоке Смерти, державшей в костлявой руке своей отрубленную человеческую голову. Черные мессы шли своим чередом, и очень быстро жертвоприношения в виде животных перестали устраивать деревянного идола, он потребовал человеческой плоти. Об этом объявила Лора во время одного из сборищ, и ее верные адепты в тот же вечер выполнили волю своей обезумевшей жрицы.

В больнице было полным полно бомжей. На территорию, занятую сатанистами, они благоразумно не вторгались, селились в прилегающем корпусе офтальмологии или на верхних этажах основного. К тому же постоянными жильцами больницы бомжи не были. Племя это кочевое, долго на одном месте не задерживается и путешествует по городам и весям в поисках лучшей для себя доли: объедков посытнее, грошей на опохмел. Каждый из этих бедолаг сам по себе, поэтому, когда кто-нибудь из них пропадает, то другие его не ищут: «Раз ушел, значит, так надо, нам-то какая разница». Когда сатанисты тайком схватили одного из бомжей, тот даже не орал, настолько он был слаб и пьян. Он заорал позже, там, в тоннеле, когда его раздели и разложили на бетонном алтаре, а жрица Лора отрезала ему гениталии, вскрыла живот и, погрузив руки в брюшную полость, достала кишки. Слабеющие вопли злосчастного бродяги потонули в гуле возбужденной зрелищем толпы адептов. С тех пор люди стали приноситься в жертву регулярно. Спустя короткое время бомжи стали обходить окаянную больницу стороной, но их все равно отлавливали и волокли на алтарь, где Лора или кто-то из ее адептов превращали последние минуты жизни несчастных в адский кошмар.

Однажды, во время какой-то особенно праздничной мессы, когда решено было принести в жертву сразу шестерых несчастных, им вырезали сердца и пожарили их на сковороде, после чего кусочком сердца причастился каждый из присутствующих. Несчастных людей пытали, мучили, подвешивали за ребра и поднимали к потолку, сжигали заживо, и ни один из звуков не выходил на поверхность земли из глубокого тоннеля, который сами сатанисты называли тоннелем в ад. Подобно аду в тоннеле были сооружены печи, в которых сжигались останки несчастных.

Для ловли жертв нимосторовцы придумали целую систему ловушек. Человек шел по коридору, скажем, восьмого этажа, наступал на тщательно замаскированную картоном пустоту в перекрытии и летел вниз, иногда пролетая несколько этажей и, естественно, разбиваясь насмерть. Иногда на дне ловушки жертву ожидали остро отточенные прутья арматуры. Иногда человек с головой уходил в ледяную воду подвала и в ней тонул. Фантазия мерзавцев била ключом. У Лоры же был в заводе обычай всякий раз перед тем, как идти ко сну, мочиться на распятие. Остальные члены секты совершали над христианскими святынями еще более мерзкие надругательства.

Помимо бомжей жертвами Нимостора становились и далеко не маргинальные граждане. В основном это были вездесущие подростки, чье любопытство заводило их в заброшенные чертоги, а воображение рисовало картины в стиле фэнтези. Все фантазии воплощались в сущий кошмар и заканчивались в лапах вовсе не книжных злодеев, настоящих демонов во плоти. Подростков насиловали, издевались, мучили и убивали. Достаточно быстро Нимостор стал зарабатывать на продаже человеческих органов. Лора лично придумала этот бизнес, выйдя на заинтересованных спекулянтов из Прибалтики. Таким образом, днем она была добропорядочной студенткой, вечером занималась бизнесом, торгуясь из-за стоимости почки или спинного мозга, а по ночам превращалась в королеву ада, в наложницу дьявола!

Весь этот кошмар длился почти полтора года. Полтора года! За это время больше двухсот человек были пожертвованы Нимостором статуе деревянного козла. По многим из пропавших милицией были заведены розыскные дела, и хотя милиция в середине девяностых работала не так чтобы очень хорошо, а розыскные дела, как известно, вообще малоперспективны, все же довольно быстро стало милиционерам понятно, что эпицентром всех этих исчезновений является больница. Несколько раз в больнице проводились внезапные рейды, но, кроме вездесущих бомжей и трупов животных разной степени разложения, ничего не обнаружили. Нимостор хорошо прятался. Вход в тоннель было непросто найти человеку непосвященному, и всякий раз милиционеры, проходя мимо самой обычной кирпичной стенки, не подозревали, что за ней начинается спуск в обитель зла: шесть лестничных маршей, три этажа – и вот оно, убежище секты Нимостор. Можно судить о размере больницы только по этому факту: полтораста человек в состоянии были спрятаться в ее недрах бесследно!

Но всему на свете приходит конец. Даже злу, когда оно столь нагло заявляет о себе, столь откровенно выпячивает свое существование. Нимостор накрыли, и сделал это отец Лоры, сам того не желая. Дочь все реже стала появляться дома, а отец все чаще стал сомневаться в существовании больной подруги и, будучи человеком недоверчивым, вдруг втемяшил себе в голову, что дочь его, должно быть, связалась с каким-нибудь парнем и не хочет до поры до времени эту связь открывать им, своим родителям. Ефима Самойловича такое предположение озадачило и даже испугало. Он давно присмотрел Лоре партию – сына одного весьма состоятельного израильского бизнесмена, своего партнера, и мечтал объединить этой свадьбой капиталы, распорядившись своей младшей дочерью как самым своим выгодным активом. Связь с нищебродом и возможная беременность дочери не входила в планы Масионжика, поэтому он поступил сообразно своему характеру: ни в какие душеспасительные разговоры с Лорой вступать до поры до времени не стал, а нанял частного детектива – неприметного мужичка из бывших сотрудников седьмого управления КГБ – профессионального «топтуна». Ну, тот и «натоптал»…

Услышанное повергло Масионжика в состояние глубочайшего нервного припадка. Он чуть было не получил инфаркт и с трудом оправился от услышанного. Его Лорочка, его цветочек торгует органами! Ходит спать в какую-то заброшенную больницу! Она преступница! Нет, нет, нет! Этого не может быть! С этим немедленно нужно покончить раз и навсегда!

Подкараулив ее после занятий, отец забрал Лору домой, но тем же вечером она сбежала. В университете с тех пор больше не появлялась, и Масионжик устроил возле больницы засаду из сотрудников своей охраны. Наутро засаду из четверых человек обнаружить не удалось. Словно сгинули бесследно. Ночью их заживо сожгли в подземных печах под заунывное пение сатанинских гимнов: больница оборонялась, хотя Лора и понимала, что находиться здесь для секты равносильно самоубийству. Рано или поздно за всеми ними должны были прийти, и на совете секты решено было на время разойтись, искать новое пристанище. Лора никому не сказала, что весь сыр-бор начался из-за нее. Не сказала, потому что хорошо знала характер и нравы своих «братьев». Те могли забыть о ее прошлых заслугах, и тогда – следом за всеми этими несчастными в печь, вперед головой. Решение разойтись показалось нимосторовцам своевременным, но… В тот момент, когда оно прозвучало под сводами тоннеля, больница уже была окружена коптевской братвой, переодетой в милицейскую форму. Предшествовал этой операции визит Масионжика к Коваленко, бывшему тогда в звании полковника и начальника РУВД.

Они именно тогда и познакомились, и Масионжик свой первый визит облагородил толстой пачкой баксов и отчаянной просьбой спасти заблудшую дочь. Коваленко, на чьей территории находилась проклятая больница, о многих связанных с ней дурных чудесах было известно, вот только руки у него, как и у любого бюрократа, были связаны. Хотя чесались у Коваленко руки разделаться со всеми этими «жильцами» – ловцами и мучителями кошек и собак. Первое заявление на Нимостор принесла некая старушка, чье имя теперь кануло в омут истории. В заявлении она, как могла, описала странных людей, похитивших и убивших, как она уверяла, ее рыжего кота. Имя кота в истории осталось – Коваленко помнил, что кота звали почему-то Анатоль. В милиции над старушкой посмеялись, а спустя два дня ее нашли в окрестностях больницы, в парке, в виде чучела: кто-то выпотрошил ее, набил травой и всяким мусором и заштопал сапожной иглой. На лбу старушки была нарисована пентаграмма, и убитая была подвешена за ноги к толстому суку дерева.

– Ни хуя себе Буратино, – произнес тогда потрясенный картиной Коваленко и с тех пор стал интересоваться деятельностью Нимостора лично.

Но что он мог? Назначить следствие, которое и так было назначено и вяло протекало ввиду отсутствия свидетелей и охотников с ним, то есть со следствием, сотрудничать? Здесь был тот известный всем случай, когда вина негодяев не требует доказательств, но для того, чтобы засадить их за решетку, необходима колоссальная работа с внедрением агентуры в преступную среду. А о том, чтобы внедрить сотрудника в Нимостор, нечего было и думать. Его там враз раскусили бы. Да и найти человека, который добровольно согласится стать сатанистом, пусть даже это его служебный долг, – дело неслыханное. Поэтому, выражаясь фигурально, в голове у Коваленко начал зреть и наливаться соком плод некой мысли, который к визиту отца Лоры полностью созрел и готов был упасть с ветки.

– Вы себе представляете, в какой компании ваша доченька оказалась? – грозно спросил Коваленко у прибитого горем папаши, и тот лишь подавленно кивнул в ответ. – А у меня есть сведения, что она там у них за главную. Вроде пчелиной матки, – зло усмехнулся Коваленко. – Это шайка убийц и маньяков, там каждому вышку надо давать.

– Что же делать? – жалобно спросил Масионжик, исподлобья поглядывая на полковника.

– Что делать? Кончать с этим надо. Раз и навсегда. Вы готовы оплатить операцию по зачистке больницы от криминального элемента? По сути это будет операция по спасению вашей дочери, которую якобы все это время удерживали в заложницах. Так надо, чтобы потом ни у кого вопросов не возникло, понимаете?

– Готов! – с готовностью выпалил Масионжик.

– Только учтите, – жестко принялся говорить Коваленко, – милицию тут задействовать нельзя. Официально это сделать почти невозможно. Потребуется куча бумаг, проверок, уйма времени на все это, а за это время они еще десятка два человек на тот свет отправят. Будем решать через братву. С этими проще. Во-первых, вы им заплатите, а братва это любит, во-вторых, все бандиты люди очень набожные, а мои коптевские, так те вообще народ верующий, православный, крещеный. Церкви строят. Скажу им, что надо за веру выступить, упырей покрошить, они все сделают в лучшем виде. А деньги нужны на то, чтобы их переодеть в милицейскую форму, вооружить и сделать все так, чтобы это выглядело как межведомственная засекреченная милицейская операция. Иначе, как только мы начнем, сразу же куча настоящих ментов прилетит и такое начнется, что лучше себе и не представлять. Фото дочки при вас? Это так, чтобы не ошибиться и живой ее оттуда вызволить.

Сказано – сделано. Спустя сутки после того разговора, в полночь одного из дней середины ноября 1996 года, к заброшенной больнице подъехали шесть автобусов «Икарус», откуда высыпало около двухсот здоровенных мужиков в форме ОМОНа, в масках и вооруженные до зубов: помимо автоматов у каждого имелись противотанковые гранаты, отряд сопровождало более десятка овчарок. Командовал всеми полковник, также одетый в камуфляж. По его команде прибывшие разбились на две большие группы: одни окружили территорию плотным кольцом, другие пошли на штурм, оказавшийся настоящей зачисткой. Братва расстреливала всех без разбора, а Коваленко с фотографией в руке и «стечкиным» с примотанным к нему фонариком в другой шел впереди и напряженно всматривался в искаженные лица бродяг, выхваченные из ночи лучом фонарика. Одного из бродяг, умолявшего его не убивать, Коваленко внимательно выслушал и убедился в том, что этот доходяга знает, как попасть в тоннель.

– Веди, сучара, – ткнул ему между лопаток стволом Коваленко, – подставишь – угондошу.

Бродяга привел их к кирпичной «ширме», которая сдвигалась в сторону. Как только несколько бойцов, навалясь, отодвинули ее и открылся первый, неосвещенный лестничный марш, оттуда послышались выстрелы. Нимостору было, чем ответить на атаку. Рискуя жизнью, Коваленко, держа перед собой бронежилет словно щит, ринулся вперед. Он беспрерывно орал и стрелял в воздух. Толпа сатанистов сгрудилась у противоположного выхода из тоннеля, пытаясь уйти, но путь к отступлению был перекрыт: наверху надрывались овчарки первой группы. Коваленко, заявив, что никто никому не причинит вреда, попросил всех сложить оружие. Смелые с беззащитными и струсившие при виде вооруженных людей сатанисты покорно бросили несколько пистолетов на бетонный пол. Коваленко в той толпе отыскал Лору и поманил ее пальцем:

– Иди сюда, девочка. Иди к дяде, и все у тебя будет хорошо.

Она вдруг очень сильно захотела жить. К тому же сатана призывал своих последователей к исключительной мере эгоизма, а значит… Она выбежала из толпы своих бывших соратников и прильнула к полковнику. Из толпы преданных ею «братьев» раздался чей-то голос, чьи-то слова, которые пронзили ее, словно копьем. Голос ударил ей в спину:

– До встречи в аду, лживая сука. Будь проклята. Сатана придет за тобой, когда ты станешь земной тварью и обретешь лживое счастье.

Она потеряла сознание, обмякла. Полковник взвалил ее на плечо, быстро отступил за ряды нападавших и коротко скомандовал:

– Валите их всех, пацаны…

…Прошло больше десятка лет с той памятной ночи, но и по сию пору, если удастся разговорить какого-нибудь из коренных жителей близлежащих домов, то он расскажет, что в ту ночь в больнице стояла такая канонада, что казалось, будто началась война. К тому же были слышны взрывы: коптевские забросали тоннель гранатами. От разрывов гранат лопнули канализационные трубы, и тоннель в мгновение ока оказался затопленным. Так в полночь одного из дней середины ноября девяносто шестого года в тоннеле Ховринской больницы, глубоко под землей, Нимостор в полном составе нашел свою братскую могилу. А Лора до поры до времени была спасена.

5

Всем она казалась ненормальной. Она то молча сидела в своей комнате, то долгое время стояла на подоконнике у открытого окна, но прыгать не решалась, то во время прогулок, совершаемых под присмотром телохранителей, ложилась прямо на землю, не разбирая, грязь ли там, или сухое место.

Было ли это ее состояние сумасшествием? О нет, только не это. Не стоит списывать адские стенания души на банальную шизофрению. С ума сходят слабые. Умом трогаются бараны и овцы, но Лора была волчицей. Люди этой породы сохраняют трезвый рассудок в любых ситуациях, никакие обстоятельства не в силах помрачить их разум. У Лоры была тяжелейшая ломка, словно она долгое время сидела на игле, а затем ее сдернули, лишили подпитки, лишили смысла жизни, которым был для нее Нимостор. Доверившись злу с детских лет, преклонившись перед ним однажды, она все это время упивалась своим величием, своим последовательным возвышением над толпой, своей властью в секте, и чувство превосходства достигало апогея, когда перед ней на жертвенном алтаре оказывалось человеческое существо. Лора понимала, что она предала мир, который взрастил ее, предала людей, которые верили в нее и шли за ней. Понимала, что предала веру и предала Сатану, а тот предательства не прощает. Он обязательно вернется за предательницей, и Лора это знала, знала с той самой минуты, как прозвучали в страшном тоннеле слова пророчества.

Она понимала, что более не может, не имеет права взывать к Сатане. Она также понимала, что никто и никогда не примет ее раскаяния, ведь на то и существует понятие смертного греха, греха, за который не вымолишь прощения. Поэтому любой храм божий был для нее закрыт. Впрочем, она туда и не стремилась и особого раскаяния, понятно, не испытывала.

Лора жила в страхе перед будущим. Но вот в чем странность и закономерность отличия между поведением безумца-ренегата и поведением ренегата умственно здорового. Безумец на то и безумец, чтобы взращивать свой страх, жить только им и только в нем и довести самого себя до неизбежного самоубийства. А волчица Лора изобрела собственное лекарство от страха – она перестала думать о Сатане, о его величии, о его возможностях. Она перестала мысленно обращаться к нему, вымаливать у него прощение, и постепенно ее страх стал истончаться, словно туман. В конце концов она перестала бояться и принялась искать объект для своей ненависти, стала выискивать виноватого в своем падении, в своем предательстве. Она с ностальгией вспоминала о прошлой жизни и понимала, что никогда уже не сможет вернуться к ней. Она сделала свой выбор, она предала, и повинным во всех ее потерях она сделала собственного отца. Ведь не вмешайся он тогда, все было бы по-прежнему и смысл жизни не был бы ею утрачен. Ее отец оказался вором, он украл счастье, похитил надежду на будущее, он поставил ее в такую ситуацию, где она проявила себя жалкой и враз зачеркнула торжественную страницу собственной мании величия. Он, ее отец, заставил ее почувствовать себя обычной трусливой тварью, которой дорога ее драгоценная шкура. Он сделал так, что сам Сатана отвернулся от нее.

Сильный дух Лоры не мог смириться с таким положением вещей. У волчицы отобрали возможность выть на луну, лишив ее голоса. У волчицы отобрали ее стаю – единственную среду, в которой она чувствовала себя нужной. Но зубы у волчицы остались, как остался и ум, извращенный преступной жизнью убийцы. И Лора решила отомстить. Она решила жить идеей отложенной мести. Взращивать цветок мести медленно, по десятой части дюйма в год, но в конце концов дождаться, когда тот расцветет. Лора надела доспехи смирения, волчица затаилась, дни текли.

Процесс ее мнимого смирения не был скорым. До поры до времени, около двух лет после того происшествия, она не вела себя агрессивно и находилась под наблюдением светил психиатрии под домашним арестом. Но в канун Вальпургиевой ночи 99-го она совершила удачную попытку побега, и нашли ее лишь наутро неподалеку, в поле, совершенно голую и обессиленную. На теле ее виднелись синяки от пальцев и царапины, она лежала возле большого костровища, и большая площадка вокруг была словно вытоптана табуном лошадей. Было очевидно, что прошлой ночью здесь что-то произошло, но на все расспросы Лора лишь загадочно улыбалась, а затем вдруг внезапно бросилась на отца, расцарапала ему лицо и сделала попытку впиться в шею зубами. Их еле растащили, и Лору словно прорвало! Она страшно, по-звериному рычала, поносила отца последними словами, называла его убийцей, угрожала ему смертью и явила всем окружающим бездну своего устрашающего безумства и полной одержимости.

Некоторое время она вновь провела под домашним арестом, не сей раз более строгим, чем прежде: окна в ее комнате снабдили решетками, оставили минимум мебели, да и ту прикрутили к полу. Ей не оставили даже простыни, чтобы она не смогла разорвать ее на жгуты и удавиться. Однако лечению это не способствовало, да и нахождение в одном доме с глубоко больным ребенком сказывалось на здоровье самого Ефима Самойловича тяжким образом. Тогда Лору поместили в одну из лучших в мире клиник в Швейцарии, где она поселилась на долгих пять лет. Именно здесь она решила действовать исподволь и нанести свой удар в тот момент, когда все успокоятся насчет ее душевного состояния. Мысленно она повесила портрет своего отца в тайной комнате души и в ожидании подходящего момента, чтобы не остыть, бросала в этот портрет дротики, превратив изображение Масионжика в мишень для игры в дартс.

После возвращения из Швейцарии она всем показалась полностью здоровой, стала проявлять интерес к красивой жизни, полюбила ночные клубы и зажила совсем обыкновенной жизнью. О прошлом она никогда вслух не вспоминала. На момент нашей с ней случайной встречи она провела в Москве около года, но отношения ее с отцом так и остались напряженными, хотя она никогда уже не бросалась на него, лишь иногда огрызалась, тут же, впрочем, заискивающе прося прощения. Масионжик понимал, что она над ним издевается, закипал было, но старался держать себя в руках, благодаря бога хоть за такой исход для своей странной и все же любимой им Лоры.

6

Я стоял на своем прежнем наблюдательном месте, то есть в полусотне метров от въезда во двор дома на Остоженке. Я уже знал машину Масионжика и машину его жены, и сегодня мне несказанно повезло: я впервые увидел Лору. «Мерседес» Масионжика чуть приостановился возле шлагбаума, и я с удивлением увидел, как из машины почти на ходу выскочила девушка и стремглав бросилась в противоположную сторону. Тут же из «Мерседеса» пулей вылетел охранник и ринулся в погоню. Он нагнал ее прямо возле моего автомобиля, как-то очень деликатно, мягко сбил ее с ног, сгреб в охапку и поднял, все приговаривая:

– Лора Ефимовна, успокойтесь! Лора Ефимовна, пожалуйста, успокойтесь!

Я с любопытством наблюдал за этой сценой, я видел, как истинная, очень породистая красавица извивалась в руках этого чучела, как плевала ему в лицо, а он отвечал на ее плевки лишь нервным подергиванием глаза. А к ним уже бежал сам Масионжик, и я мог бы выйти и застрелить всех троих, но было не время и не место, и вообще при виде этой «Лоры Ефимовны» что-то внутри сладко заныло, да так, как не бывало уже очень много лет, а может, и вообще не бывало. И даже вчерашний рассказ генерала Пети о всех подвигах этой плюющейся прелести не изменил моих намерений. Я твердо решил познакомиться с Лорой, я придумал красивую и не лишенную приятности интрижку с кровавым концом. Может быть, получится?

Die, die, die, my darling…

О том, как Ровшан и Джумшут границу переходили

1

Неисповедимы дела твои, Господи! Лабиринт твоих причудливых фантазий не дано понять умищем своим даже самым умнейшим твоим детям, так как и они суть лишь прилипшая к твоим пяткам грязь. Ты великий шутник и приколист, сдается мне. Вот ты кто такой. Шутник и приколист…

Ты творишь, ты рисуешь по живому, твой холст – воды и твердь земная: на них ты рисуешь нас, разных человечков. Иногда ты слишком увлекаешься, и когда считаешь, что пропорция нарушена, или когда какие-нибудь из человечков перестают по каким-то причинам тебя устраивать, то ты берешь мягкий белоснежный ластик и стираешь все на хрен вместе с человечками. И тогда цунами, торнадо и прочий shit happens. Ты вроде и добрый, а ведь и злее тебя не найти. Да кто ты такой вообще, Господи? Почему тебя никто и никогда не видел, почему тебя запрещено называть, запрещено рисовать и запрещено осуждать? Потому, что ты такой крутой, такой умный и так ловко умеешь закручивать свои, написанные без черновиков и особенных творческих мытарств, сюжеты? Ты действуешь подчас настолько нелогично, что профессионалы сыскного дела курочат себе головы, просчитывая закономерности поведения тех, кого направил ты, как волков среди овец, своей недрогнувшей монументальной рукой. Мне кажется, что я знаю, кто ты. Мне кажется, что я начинаю это понимать. Нет, ты не заслуживаешь поругания, так же, как нельзя ругать родную мать, какой бы она ни была. Определенно я знаю, кто ты. И скоро я буду готов к тому, чтобы четко и ясно сказать тебе об этом, если только ты дашь мне право это сделать. Если только ты не сотрешь меня мягким и белоснежным ластиком так же, как совсем недавно стер того азербайджанца-барыгу с моей помощью и с помощью Кленовского (клянусь, я чувствовал себя ластиком, когда вонзал нож в анус торговца дурью). Так же, как ты стер семью Брасье с помощью двух упырей, за которыми почти мгновенно началась всеобщая охота. И в этих двух своих проявлениях весь ты: добрый и злой боженька… И я знаю, кто ты. Я знаю это наверняка. Интересно, что думали о тебе те двое со стамесками, если они вообще хоть когда-то о тебе думали?

Их и впрямь искали все. Их искал Ефим Самойлович Масионжик через своего прирученного пса Коваленко. Их искал генерал Петя. Их искал я. Их искали еще множество людей, которые получают жалованье за то, что они все время кого-то ищут, а эти двое нарисованных тобой, Господи, созданий, никуда особенно и не прятались! «Вот что произошло с ними, о великий халиф!» – сказала Шахерезада луноликая и перед тем, как начать свой рассказ, изогнула свой прекрасный стан, приподняв правую ягодницу, и выпустила зловонный ветер. Гм… Это не шутка. Именно так все и было на самом деле при дворе Гаруна-аль-Рашида, чтоб ему всего и по-всякому и во веки веков, но не вошло в «Тысячу и одну ночь» из соображений шариатской цензуры.

2

Совершив свое мерзкое дело, Ровшан и Джумшут поспешили в Сбербанк Российской Федерации, где немедленно переправили в свой родимый Узбекистан награбленные ими у Брасье деньги. При этом они воспользовались системой переводов «Блиц», и с них, как и водится при таких делах, взяли некоторые комиссионные. Это ни хрена не реклама системы переводов, просто я пишу, что называется, с натуры и называю вещи своими именами. Ведь, в конце концов, мои герои не чистят зубы пастой «Лакалут» по нескольку раз в день и не пьют на завтрак, на обед и на ужин по стакану виски «Дьарс», что делает их столь гламурными и столь желанными у дам вроде Пинк Биркин – новой звезды полусвета, прославившейся после того, как она появилась на обложке какого-то глянца с фаллоимитатором огромного негритянского члена во рту?! При этом мудило-продюсер, который занимается раскруткой этой очередной бездарной тушки, затянул ее в винил, полумаску и очки, как всегда проявив вторичность мышления, фантазийное убожество и скопировав облик своей порнографичной инженю с Мишель Пфайфер в роли женщины-кошки из приснопамятного «Бэтмена-2». Наверное, ее продюсером был Юрий Дрымов потому, что Дрымов – это полный мудак. Впрочем, была, была оригинальность в презентасьон той шлюшки: дилдо было на треть завернуто в салфетку с общепитовским рисунком. Лучше бы Ровшан и Джумшут делали ремонт над квартирой этой тупой сучки. Господи, ты не любишь клонов (может быть, я не знаю), так сотри ластиком эту сучку. Что тебе стоит? Или тебе лень? Или она понадобилась тебе для того, чтобы вызывать во мне эти чувства? Неисповедимы дела твои, Господи… Но черт с ней, с этой розовой Биркин, я отвлекся. Итак, я продолжаю про трудности перевода по системе «Блиц». Шутка.

3

Оставив себе самую малость на жизнь, Ровшан и Джумшут к обеду того же дня оказались в обществе себе подобных проходимцев, что ошиваются возле многочисленных строительных рынков, и завязали деловые знакомства с земляками. В этой среде также есть старшие, кто-то вроде подрядчиков, от которых зависит распределение работ между всей этой пестрой шатией-братией. К подрядчикам обращаются строительные фирмы, чьи презентабельные рекламные проспекты разложены в местах общего пользования вроде косметических салонов или ресторанов. Подрядчики направляют ровшанов и джумшутов на работу, строительная фирма продолжает печатать свои проспекты и стричь купоны. Вот такая, очень вкратце, схема. В тот день к подрядчику по имени Резван обратились некие личности с просьбой подыскать им двух толковых рабочих для ремонта некоего офиса, и Резван резво подогнал Ровшана и Джумшута этим личностям из строительной фирмы. Офис оказался и не офисом даже, а большой мастерской известнейшего фотографа Ромео Ола. Это был его псевдоним, а как звали того парня на самом деле, никого не интересовало. Он был циником, романтиком, художником, фотографом и, само собой, гомосексуалистом. Походка у него была вертлявой, в том смысле, что Ромео изрядно вилял своими худенькими бедрами, на которых чудом держались его брючки. Телом он был строен до худобы, головой обилен, и еще большую обильность добавляла голове его творческая всклокоченность густейшей шевелюры. Его облик дополняли всякие фигульки-фенечки, наверченные на запястьях и на шее, в ушах звездились бриллианты, а нос седлали очки в вычурной оправе. У Ромео было множество очков, и все они были вычурные. И сам он был вычурный, словно его пенис, который всякий раз вздыбливался при виде такого же, как и сам фотограф, содомита. Мне не жалко поливать гомосексуалистов говном, ведь они не люди, и общение их происходит на уровне зверей, но никак не людей. Некоторые ошибочно считают гомосексуалистов «безобидными», но они сплетники и интриганы хуже любой бабы и способны на особенные, воистину при рождении своем сквозь задницу прошедшие подлости. Есть, впрочем, люди (я знаю двоих-троих), что ведут себя так, словно они гомосексуалисты. Вот их-то как раз и называют пидорами.

Ромео Ола знал всех, и все знали его. В день в своей мастерской он проводил по нескольку фотосессий разных знаменитостей, которые не считали для себя зазорным лично приехать к маэстро (Ромео обожал, когда его называли «маэстро», и в ответ неизменно произносил «мяу»). «Мяу», – отвечал маэстро и делал томные глазки (вот же блядь какая).

В мастерской было несколько павильонов, и время от времени каждый из них нуждался в реконструкции. Для этой цели и были наняты Ровшан и Джумшут. Они принялись разбирать какие-то бутафорские шкафы и кресла, имитирующие обстановку восемнадцатого века, перемонтировать стальные фермы для освещения, менять напольное покрытие, словом, заниматься всей той деятельностью, которая никого не интересует так, как ее окончательный результат. Приступили они в тот же день и работали до позднего вечера, а когда стемнело и на часах уснула кукушка, то воздали они хвалу Всевышнему и повечеряли тем, что тот им послал: лапшой быстрого приготовления, консервированной фасолью и чаем. После ужина Ровшан и Джумшут собирались было лечь спать на два импровизированных ложа, переделанных ими в нары из бутафорских столов, но тут вся правая половина мастерской осветилась, послышались жеманные голоса, и оказалось, что господин Ола вместе со своими друзьями и розовым шампанским приехал в собственную мастерскую отпраздновать успех своих работ, посланных им на биеннале современного искусства в Лондон. Все павильоны мастерской были разделены не стенами, но сплошными тяжелыми драпировками от пола до потолка. При такой никудышной изоляции любой звук, даже и самый незначительный, разносился по всему помещению бухенвальдским набатом. Что уж говорить о жужжании этой шумной творческой компании, состоящей сплошь из голосистых мужеложцев от двадцати и до шестидесяти трех лет? Ровшан и Джумшут, как ни старались, но заснуть после тяжелого трудового дня так и не могли. Тогда они, любопытствуя, пошли осторожно, через щелку подсмотреть, что происходит и как именно развлекаются господа.

А господа меж тем расселись на диванах, диванчиках и диванищах, так как тот павильон был обставлен в стиле Хармса—Чуковского, и любой квант в нем имел по нескольку увеличенных копий. Помните: «таракан, таракан, таракашечка», какая-то там «козявочка, букашечка»? Или вот это помните:

…Иван Иваныч Самовар

был пузатый самовар,

трехведерный самовар…

Помните? Вы помните?! Да нет, ни хрена вы не помните. Но не в этом суть. Она в том, что, рассевшись поудобней, в обнимочку с бокалами, где пенилось и играло, мужчины принялись блажно креативить. Креативить в группе значит блажить. Именно блажить всякую ерунду, из сплошного потока которой вдруг, как голая и сексапильная Афродита с четвертым размером из пены морской появляясь (а с ней Герострат-поджигатель и всяких циклопов без счета), гм… простите, так вот! Из сплошного потока вдруг появляется, вдруг рождается истина: та единственная, неповторимая мысль, навеянная музой по имени богиня Иштар-светлая, которая отлично знакома всякому художнику и который никогда в этом знакомстве не признается, иначе богиня покажет ему оттопыренный средний палец и больше не залетит на зажженную им свечу.

– Друзья мои, – сопранно воскликнул фотограф, схватив с полки увесистый том, на поверку оказавшийся «Красной книгой», – я верю в потенциал боди-арта.

– Ах, это уже не актуально, – скривился некий юнец, и несколько гостей покивали, выражая свое согласие.

– Но маэстро прав. В этой дивной манере перманентной фрески раскрывается эго, – произнес стилист Бутейко-Крамской.

– И эго, быть может, принадлежащее вовсе не тому, кому оно принадлежит, – непонятно выразился маэстро, и все замерли с бокалами в руках, пораженные его гениальностью (маска), а на самом деле ничего не понявши (I like Zoshenko). – Мы можем создать изящный элемент харизмы беззащитных зверьков, воплощенный в диадеме харизмы знаменитости, чье тело будет изменено посредством красок, при помощи игры света, пластичности попы, то есть я хотел сказать, позы. И это будет так свежо, так актуально, так мило, так гуманно! – восторженно восклицал Ромео Ола, и голубые его единомышленники судорожно сглатывали комки духовности в едином порыве утонченного стремления.

Тут же и вздумали учинить «проект» (это самое главное слово в творческой среде) и принялись немедленно обсуждать его участников и кого в какого зверя следует раскрасить. Только и слышались жеманные голоса:

– Лена Ленина – бурундук! Полоски ей очень к спине!

– Робски Оксаночка – лисичка! Ей очень пойдет черный носик!

– А Юленька?!

– Беретта?

– Нет, блядь, Лощинина! Конечно, Беретта!

– Хи-хи! Да, да! Ведь она вылитый скунс!

– Семенович – рысь, – предложил кто-то.

– Какая рысь?! Где вы видели рысь с такими сиськами?!

– Ах, все равно! Без Семенович нигде не обходится, а сиськи чем-нибудь прикроем.

– Чем вы прикроете ТАКИЕ сиськи?!

– Деревом! Пусть рысь как бы крадется по дереву.

– Антончик Комолов, дикобраз!

– Ой, он лапа, он мне так нравится! Правда, пусть будет дикобраз.

– А Лешечка Митрофанов? Ведь он толстый и в очках. Пусть будет сова!

– Браво! Браво!

В разгар обсуждения быстрый глаз фотографа уловил колебание драпированной тканевой перегородки. Он быстро подскочил и раздвинул щель, за которой изнывали Ровшан и Джумшут.

– А вы кто еще такие?! – резким подозрительным голосом, в котором чувствовался страх, вскричал Ромео.

– Мы эта, насяльника, рабочие мы, – вкрадчиво и не без оттенка жеманности ответил далеко не глупый Джумшут, который с самого начала понял, что за общество они с Ровшаном наблюдают.

– Ах вот как?! Что же вы тут делали?! – не снижая накала подозрительности, продолжал спрашивать фотограф, а друзья его с брезгливым любопытством рассматривали злодейскую парочку.

– Ласкались, насяльника, – сказал еще более неглупый Ровшан.

От этого откровения все присутствующие пришли в бурный восторг. Ромео Ола вывел Ровшана и Джумшута на середину павильона и попросил, чтобы включили софиты. В их свете он вертел злодеев так и сяк и постоянно восклицал «перфе» и «манифик», так как был большой любитель, возбуждаясь, вставлять в речь разные французские словечки.

– Нет, вы только посмотрите, как много в них звериного! Это же просто очаровательно! Это дети дикой приг’оды, ее необузданных стг’астей, – с не пойми откуда взявшимся грассированием восклицал Ромео Ола, – ведь из них получатся прекрасные… Эй, как вас там зовут?

– Ровшан и Джумшут.

– А что, если я предложу вам участие в моем проекте? Это, между прочим, большая честь, за которую любая Божена Фонланска порвет на фашистские знаки свою силиконовую задницу! Вот ты, – он бесцермонно ткнул пальцем в грудь Ровшана, отчего тот едва заметно напрягся и в глазах его промелькнула молниеносная искра, которую Ола, к несчастью, не заметил, – будешь орангутаном. Я в этой роли видел Валуева, но ты просто прирожденный орангутан! А ты, – приложив палец к губам и изогнувшись, Ола оценивающе посмотрел на Джумшута, – ты будешь зебра, к тебе полоски очень эффектно пойдут.

– Но маэстро, маэстро! Зебру лучше дать Ксении Собчак, у нее абсолютно лошадиный типаж! – перебил мэтра кто-то, держа в руках «Красную книгу». – А этот пусть будет павианом!

– Ну что, как вас там, вы согласны? Я вам дам по сто долларов, – капризно и требовательно вопросил Ромео Ола.

– Ксений Сабчах зебра, – с совершенно пустой интонацией вымолвил Джумшут, – а мы обезьяны.

Он поглядел на Ровшана, потом на безобидную кучку гомосексуалистов, потом снова на Ровшана и ответил:

– Мы сейчас придем, насяльника, только посоветуемся мало-мало.

Ромео Ола в нетерпении всплеснул руками:

– Ах, ну давайте быстрее! Чего тут советоваться!

И уже не обращая внимания на тех, кого он с легкостью записал в приматы, мэтр повернулся к своим гостям и вновь началось:

– Ани Лорак – дымчатый леопард!

– Гениально!

– Куклачев – камышовый кот. Он эякулирует от счастья!

И все в таком же духе. Тем временем оставленные вниманием патрициев Ровшан и Джумшут проскользнули в тот павильон, где лежали их инструменты, и молча вооружившись стамесками, вернулись обратно к любителям розового шампанского. Спустя несколько минут все розовое в мастерской Ромео Ола стало красным.

4

И вот только тогда, обобрав трупы своих жертв и устроив по обыкновению пожар, после столь массового убийства наследив так, что дальше некуда, и вновь посетив наутро Сбербанк, двое разбойников решились бежать. Земля горела у них под ногами, они разделились, условившись встретиться перед самой казахской границей в Троицке, куда надумали добраться на разных электричках, автобусах, попутных грузовиках: сперва до Челябинска, а уж оттуда к месту встречи. Этот путь занял у них несколько дней. За это время меры по их розыску значительно усилились, а в печать, к великому неудовольствию Масионжика, стали просачиваться намеки о национальном происхождении убийц фотографа сотоварищи. В то время как Ровшан и Джумшут мерили версты на подвернувшемся им попутном транспорте, в Москве был создан целый штаб по их розыску и поимке.

Собственно, штабов было два. Один постоянно функционировал в кабинете Коваленко, другой был более мобилен, и члены его в составе Сеченова, Кленовского и меня собирались в разных местах Москвы на короткие «летучки». Телефонной связи, даже самой надежной, не доверялся никто. Масионжик часами пропадал в ГУВД, мы же постепенно переместились в берлогу к Верещу, которого веселило наше общество, а генерал Петя, так тот просто приводил его уже одним своим появлением в состояние щенячьего восторга.

– Ну, хули гриба отвесил? – неизменно приветствовал Вереща генерал Петя, намекая на постоянно отвисшую, слюнявую нижнюю губу моего неадекватного приятеля. – Это смоленское выражение, – как-то пояснил нам с Герой Сеченов.

– Ы-ы-ы, – хохотал Верещ, – а знаете, Петр, у нас тут чувак один, торчок, пошел к другим торчкам на день рожденья и решил у них дома в раковину поссать. Знаете, что они с ним сделали?

– Боюсь и предположить, – вежливо отвечал генерал Петя.

– Они накурили его кошку, и та ночью его задрала на хрен. А еще, один чувак пришел домой с работы пораньше, когда его теща на кухне жарила котлеты, а сам сел за комп и стал дрочить на порнуху с трансами, и тут она неожиданно вошла. Пришлось ему трахнуть свою тещу, а когда они трахались, пришла домой его жена и увидела, чем занимается ее мама с ее мужем. Она взяла утюг и всех убила. Сейчас вроде в бегах, – пытался острить Верещ и сам смеялся над своими тупыми историями.

Потом мы незаметно оттесняли его в коридор, и он уходил гулять на улицу, где охранял наши автомобили, гавкая на прохожих…

– Да, выходит дело, никто тех чурбанов до конца не оценил, – сокрушался генерал Петя, – ведь это ж подумать, столько педерастов знаменитых замочили?! Вдвоем! Стамесками!

После допроса посредника Резвана генерал Петя был озлоблен, казалось, на весь мир, а правая рука его подозрительно опухла, и на фалангах пальцев виднелись будто бы следы от чьих-то зубов.

– Одно приятно, что раньше ментов этого Резвана получилось ощипать, но и только, – продолжал генерал, – теперь уж мы опять в равном положении, и никто – ни мы, ни менты, вперед нисколько не продвинулись, получается. Вот, спрашивается, где носит эту сладкую парочку со стамесками? Кого они потрошат прямо сейчас? Несчастные, мля, забитые гастарбайтеры! Вы кстати знаете, парни, – обратился он к нам, – что за брехня начинается на рынках? Там эти двое уже почти национальные герои, неуловимые мстители! Режут белых свиней во имя Аллаха. Так им, то есть нам, и надо. Я вот чего боюсь, – генерал Петя стал совсем серьезным, – как бы сейчас стамеска не стала символом миграционного сопротивления.

– Правила хорошего тона? Стань героем – зарежь москвича стамеской? – саркастически усмехнулся Гера. – Не думаю. Слишком они трусливы и неорганизованны.

– Ну это пока, – медленно сказал Сеченов, – это пока…

За окном взвизгнули тормоза, в окно постучали. Это был условный сигнал, и генерал Петя ринулся к подоконнику. За окном стоял перетянутый портупеей младший офицер госбезопасности и левой рукой доставал из прикованного к запястью правой руки портфеля конверт с пятью сургучными печатями.

– Вам пакет, товарищ генерал, – шепотом, как и положено было по инструкции, доложил младший офицер и протянул конверт Сеченову.

– Благодарю, – ответил тот и, всмотревшись в лицо младшего офицера, отчего-то сделался немного грустным, – вот, сынок, возьми-ка, – с этими словами генерал Петя протянул младшему офицеру тысячную бумажку. Тот густо покраснел:

– Извините, товарищ генерал, не положено.

– Кем не положено-то? Мною и не положено. А раз я даю, то бери смело, – генерал с грохотом закрыл окно, принялся взламывать печати, и мы с Герой некоторое время смотрели, как крошился сургуч на вытертый Димонов ковер. – Равняйсь! Смирно! – проорал генерал Петя после прочтения депеши из пакета. – Задержаны!

Задержаны? Как, кем, когда?! Нас переполняли вопросы, но генерал Петя очень быстро взял себя в руки и, глядя на меня, сказал:

– Сейчас немедленно на Чкаловский аэропорт. Там найдешь коменданта, он меня знает. Вот тебе записка, – Сеченов быстро писал что-то на клочке бумаги, оторванном от депеши, – отдашь ему, и он тебе передаст двоих красавчиков с рук на руки. Запихнешь их в багажник и поедешь вот сюда, – он оторвал еще кусок бумаги и написал мне адрес. – Там их определишь на постой до поры до времени и начинай заниматься девкой, как и договаривались.

При словах «заниматься девкой» внутри меня все вновь сладко заныло. Я вспомнил бегущую навстречу мне по тротуару красавицу, словно сошедшую с картины Валеджо, ощутил немедленную эрекцию и шум в ушах. Я займусь ею, герр генерал, о, с какой охотой я ею займусь. Вот только смотаюсь до Чкаловского, загружу багажник и…

– Слыхал?

Оказывается, я замечтался и пропустил мимо ушей несколько важных наставлений генерала. Чего они касались, я узнал позже, а тогда я, естественно, не подал виду, что не расслышал, и утвердительно кивнул. «Подумаешь, отвезти в багажнике пару связанных и беспомощных дураков?! Ерунда. Лора – вот что совсем не ерунда, друзья мои». И с головой, в которой пошаливал легкомысленный сквозняк, я помчался в Чкаловский.

5

Визиту моему на военный аэродром предшествовало задержание двух негодяев возле российско-казахстанской границы, само по себе довольно интересное и произошедшее при совершенно дурацких обстоятельствах, доказывающих то, что бог шельму все же метит. Ровшан и Джумшут, встретившись где-то на окраине Троицка, долго обсуждали, как бы им посподручнее перейти границу, до которой оставалось еще около двухсот километров. Подумав хорошенько, они на товарном поезде доехали до узловой станции Золотая Сопка. Ехали всю ночь, а наутро соскочили перед самой станцией и ушли в степь, где, ориентируясь по невесть каким приметам, добрались до реки с красноречивым и несколько коротковатым, на мой взгляд, названием Уй. Здесь они убили троих рыбаков, чьи трупы, привязав к ним камни, утопили, и, завладев моторной лодкой, вышли на ней в устье Уя, не догадываясь о том, какую злую шутку готовится Уй с ними сыграть. Уй – он такой. С ним шутить не стоит. Так же, как не стоит шутить с географией. Граница проходит по Ую, и ее патрулируют казахские и российские пограничники. Хитрожопые узбеки жались к казахскому берегу, и их никто ни разу не остановил. Но когда стемнело, Ровшан нашел в лодке спрятанную под брезентом бутыль огненной воды – самогона, и нечестивцы принялись лакать самогон, опьяненные воздухом, как им казалось, достигнутой свободы. За распитием их застала ночь, в ночи у обоих отказал их внутренний компас, и они пристали к российскому берегу, где и заночевали. А утром их, похмельных и сонных, взял за смуглые задницы российский пограничный патруль. Дальше все происходило быстро: сверили данные в паспортах с данными в предписании, полученном из Москвы, сравнили фотороботы с оригиналами, доложили опять же в Москву и получили оттуда приказ немедленно и негласно доставить парочку на военный аэродром в Чкаловский. Коваленко узнал об этом тогда, когда самолет уже заходил на посадку, а я въезжал на территорию аэродрома. В моей машине, словно пропуск-вездеход, сидел комендант аэродрома с запиской генерала Пети в кулаке. Все складывалось как нельзя лучше, но в результате я оказался в полном дерьме.

Без каких-либо церемоний обоих убийц, закованных в наручники по рукам и ногам, с брезентовыми мешками на головах загрузили в багажник «Ауди». Со стороны я казался сам себе нереально великим спецагентом по фамилии, начинавшейся на «Б». Панибратски хлопнув по плечу коменданта, я вскочил за руль и под визг шин покинул летное поле. Пронесся через городок и на окраине, перед самым выездом на короткое Чкаловское шоссе, был остановлен нарядом ДПС. Их было двое, и вели они себя странно. Сначала вместо того, чтобы подойти с водительской стороны, обошли машину два или три раза, и один зачем-то заглянул под днище. Все это, должно быть, сильно напоминало провокацию, но я был преступно расслаблен и вообще несерьезно воспринимал происходящее. Знакомство с генералом Петей давно вскружило мне голову, мне казалось, что я всесилен, я свято верил своему фальшивому удостоверению, которое приобретало реальный вес вместе с моей внушительной личиной. Поэтому я нажал кнопку стеклоподъемника и высокомерно спросил инспекторов, в чем дело и что им вообще от меня нужно. Мой тон сразу их разозлил, и старший из них, капитан, похожий на жиголо с тонкими, словно нарисованными фломастером усиками, попросил меня выйти из машины.

– А в чем дело, капитан? – заносчиво спросил я, предвкушая близость своего триумфа и готовясь показать свое удостоверение. – Может, для начала в документы мои заглянете ради любопытства?

Не дожидаясь его ответа, я помахал перед его носом своей ксивой:

– Как старший по званию требую меня не задерживать. Нахожусь при исполнении, – ввернул я засевшие в памяти кинофразы.

Они озадаченно переглянулись. Капитан что-то начал тихо говорить на ухо старлею. Я вскипел:

– Послушайте, вы в своем уме? Мне что, смотреть, как вы тут воркуете? У меня других дел нет?

Они смущенно откозыряли. Капитан жестом показал, что путь свободен. Горделиво вздернув подбородок, я тронулся с места, и патрульная машина очень скоро пропала из виду, а я свернул на шоссе: узенькое, двухрядное, на котором обгон почти постоянно запрещен. Я и не обгонял, мне вполне хватало восьмидесяти километров в час, и мне совсем не нужны были новые неприятности с дорожно-постовой службой.

…Тем временем капитан связался с ГУВД и лично доложил Коваленко о случившемся:

– Там это, мент сам-то был, короче. Подполковник. Ну мы не стали задерживать, короче. Он же мент…

Надо сказать, что «капитан» никаким капитаном не был. Коваленко продолжал использовать братву в своих целях. Услышав про «подполковника», он сперва пришел в замешательство, но это длилось у генерала недолго. Он стал орать, материться, словом, командовать:

– Да он небось такой же самый мент, какой и ты, Бобыря, – назвал Коваленко «капитана» его кликухой, – мне похуй, мент он там или еще кто, мне надо, чтобы чурки из его багажника живыми и невредимыми были на точке. И чем быстрей, тем лучше. Нет, Бобыря, ты понял? Я вам за что плачу-то?

– Так чо делать-то? А то он уехал уже, короче, – спросил тот, кого с первой отсидки звали Бобырей.

– До поста его надо перехватить! – заорал Коваленко. – Хоть на таран идите!

…Позвонил Гера, спросил, все ли нормально. Я ответил, что все в полном порядке, но все же упомянул о патруле, который меня остановил. Геру это сильно напрягло, его голос сделался испуганным, он сказал, что сейчас свяжется с Петром и тот мне перезвонит. В тот момент, когда он мне это говорил, «Ауди» птицей взлетел на пригорок. На последний в своей жизни пригорок. Потому что по встречной полосе прямо на меня с очень приличной скоростью летела патрульная машина, и в какую-то оставшуюся до столкновения секунду я увидел, что за рулем сидит тот самый капитан с совершенно белым лицом, а напарник его, рядом, вцепился обеими руками в переднюю панель.

– А-а-а! – заорал я прямо в телефонную трубку и до отказа вывернул руль влево. Машина пошла юзом, ее закрутило на мокром щебне обочины, подбросило, и «Ауди» упал в кювет. Насыпь в этом месте была пологой, поэтому перевернулся я не много раз. Я помню про три раза. Потом я отключился…

…Думаете, я сейчас буду рассказывать о том, как очнулся в больнице уездного города N весь в гипсе и с ногой, подвешенной к потолку? А вот и нет. Я пришел в себя без всякой посторонней помощи, и случилось это в салоне автомобиля. Я ухитрился так застрять во время кувырканий, что голова моя упиралась в коврик пассажирского места, а левая нога торчала из разбитого стекла водительской дверцы. Собственно, стекол в машине вообще не осталось, так как крыша надо мной была сильно приплюснута и попросту выдавила их все. Я пошевелился: ничего не болит, сделал попытку встать, как обычно, но меня словно лавой обожгла боль в пояснице. Я вспомнил про старого доктора с иглами, я вспомнил еврея по фамилии Цыпин – мага китайской медицины, и спина перестала меня занимать. Он меня починит. Я пошевелил всеми конечностями и понял, что они целы. Кое-как я выполз наружу, встал и осмотрелся. Патрульной машины, почти протаранившей меня, нигде не было видно, багажник «Ауди» был открыт, и был он пуст.

На обочине скопилось несколько зевак. Они делали свои предположения о количестве промилле алкоголя в моей крови. Пистолет все еще находился под сиденьем искореженной машины, и я достал его и немного пострелял в сторону этих спорщиков. Тех как ветром сдуло. Бутафорское удостоверение также было при мне. Если рассуждать в целом, то я очень легко отделался. Это если в целом. А если углубиться в частности, то мне конец, ведь я провалил всю операцию. Хромая, подволакивая ногу и страшно матерясь, я вышел на шоссе, поймал попутку и поехал в Москву. Все, чего я хотел, – это попасть в свою собственную квартиру, под крыло к моей теплой женщине. Мне было больно, стыдно и мерзко. Под крыло было нельзя, ведь моя почти рок-н-ролльная жизнь исключает оседлость. Оставалась койка в берлоге Вереща и невообразимый кошмар от встречи с моими нанимателями. Я был на грани истерики и всерьез подумывал пустить себе пулю в рот.

Do it yourself, или Порно и религия, как они есть

XXX – глава. Только для тех, кому исполнилось 18 лет

1

Я никого не видел и не слышал три дня. Я не вставал с кровати, не смотрел телевизор, я вообще вел амебный образ жизни, и даже Верещ не беспокоил меня. Мне вообще показалось, что он куда-то съехал, потому что в берлоге не слышалось ни ветерка, ни звука. Телефон молчал, а я очень хотел позвонить своим детям, по которым соскучился до крепкой мужской слезы, оставляющей на трехдневной щетине след улитки.

Утром четвертого дня (кажется, это была пятница) раздался оглушительный стук в дверь, и я решил, что меня пришли убивать. Корчась от болей в пояснице, с пистолетом в руке, я пошел открывать. В перископе дверного глазка я увидел Кленовского и с облегчением перевел дух.

– Чего так грохочешь-то? – миролюбиво спросил я, пропуская его в квартиру.

– А у вас в подъезде какие-то мудаки звонок сожгли! – отвечал Гера, указуя перстом куда-то в потолок. – Он потянул носом и поморщился. – Ну и пахнет здесь. Прямо бомжатник. Ты не моешься, что ли?

Я мотнул головой: «Не моюсь. Нервный срыв, паранойя, чувак. Такое дело».

– Да уж… – неопределенно сказал Гера и вытащил плоскую фляжку коньяка. Я замычал и замахал на него:

– Даже не уговаривай, не стану я пить. Мне бы к доктору, а то и вообще в больницу надо, а ты коньяк…

– А чего тебе к доктору-то? – беззаботно спросил он, и от его тона я взбесился:

– Чего мне к доктору, говоришь?! Да я чуть ли не в танке горел! Но и это все чушь собачья по сравнению с тем, что я провалил дело. Кто ж знал, что меня таранить станут?! Я-то думал, все чики-пики, я под крышей Администрации Президента, выполняю ответственное, можно сказать государственное, задание. Меня перло, понимаешь! Я…

– Головка от хуя, – беззлобно прервал меня Кленовский, – я и сам такой же. Ты думаешь, в таких делах все может быть просчитано? Ошибаешься. Я бы тебе рассказал одну историю… Помнишь, я тебе говорил, что ушел от жены к одной лярве, которая была шпионкой? Ты думаешь, мне кто-то помог решить эту проблему? Все сам, только сам…

Он отвинтил крышку, сделал пару глотков коньяка:

– Я опять водителя взял, могу бухать теперь, сколько влезет. Давай ящик включим?

По телвизору шла какая-то очередная передача «Из жизни звезд». Я взмолился:

– Гера, убери ты эту херню. Давай о насущном поговорим!

Но он не торопился:

– Херню, говоришь? Не скажи. А помнишь наше боевое откатное прошлое? Ко мне вот он, – Гера кивнул на известную личность, чья физиономия отсвечивала на экране, – как-то раз заявился. «Я, – говорит, – учредил собственный торговый дом, который будет реализовывать продукцию под моей фамилией». Я ему отвечаю: «И что мне с того?», а он не понимает! Комик, мля. «Я, – говорит, – народный артист. Меня вся страна любит». Я опять свое, мол, а как вы думаете договориться? Он тупит. Ну я ему и выкатил полный прайс за все. И входной взнос, и за позицию, за маркетинг, ретробонусы, а этот мудак сидит, только глазами хлопает. Думал меня своим клоунским авторитетом подмять. Ничего не вышло! Потом на меня руководству жалобы строчил, звонил…

Я слушал Геру и улыбался. Господи, как же все было хорошо, чисто, аккуратно! Никаких погонь, никаких фашистов, никаких узбеков в багажнике! Сиди себе тихохонько, стриги капусту с поставщиков. И ко мне пару раз заходили эти доморощенные народные артисты и хотели на халяву пролезть в сеть мою торговую, и посылал я их на три буквы с легким сердцем, и при том страшно радовался. А с какой стати я тебя за просто так пускать буду, родной? У тебя, типа, имя-бренд? Да мне наплевать и на имя твое, и на тебя самого, ты для меня никто, потому что это бизнес. У меня в почете другие имена, вернее, фамилии: Грант и Франклин. Вот их я уважаю больше всего на свете. Ведь ты, звезда, мать твою, придя ко мне, меня же в первую очередь и не считаешь за человека! Ты на таких, как я, смотришь, как на земляного червя, «как на жалкую ничтожную личность» (копирайт бай Паниковский, олл райтс резервд). А посему быть тебе, мсье звездун, в заднице, через которую ты свою карьеру и сделал. Не лезь не в свои сани. Вертись на сцене, смеши народец, а мне на тебя с прибором положить. Нет на земле звезд, все звезды на небе, а тщеславием доброго расположения уж точно не сыщешь. Я был благодарен Кленовскому за это отвлечение, за экскурс в прошлую жизнь.

– Что с машиной-то, Гера?

Он вздохнул:

– В гараже на заднем дворе валяется. На запчасти ее, родимую, теперь. Жалко мне ее, вот хоть и не своя, хоть и государством даденная, а все равно жалко. Ну, ты же ни при чем, – он улыбнулся, – мы все понимаем. Ты сделал все, что мог.

Я напрягся:

– И что же со мной теперь будет?

Гера все так же беззаботно пожал плечами:

– Не знаю. Не знаю в том смысле, что генерал сказал от дела тебя отстранить, велел тебе кланяться и передал, что ты можешь лететь, куда тебе заблагорассудится. С тебя сняты все ограничения, так что, считай, ты свою свободу передвижения отработал. Все понесенные тобой расходы мы возместим. Вереща мы поместили в клинику для наркоманов, пусть парень подлечится, а ты можешь ехать домой, вот такой расклад, Марчелло.

И стало мне очень, очень плохо. Стыдно. Я ощутил внутри себя жгучее чувство самоуничижения, словно моя, ниже всякого плинтуса, самооценка вновь вернулась из эпохи нищеты и алкогольных депрессий и теперь, превратившись в настырного дятла, долбит меня в темя. Ведь кто я такой в сущности? Обыкновенный сентиментальный говнюк, которому якобы улыбнулась удача. Ведь деньги свои я не заработал ни трудом, ни умом, мне их просто подарили. Я ничего не достиг, ничего не совершил! Я хотел стать таким же, как Кленовский, а меня хватило лишь на фальшивого подполковника. Я как негодяй Фокс из «Места встречи», который таскал на груди не свой орден. Я мразь, жалкая мразь, вообразившая себя супергероем. Трус и ничтожество. Неужели я так ни разу и не закончу что-то по настоящему нужное и большое?

– Знаешь, Гера, – глухо вымолвил я, – раз ты говоришь, что я отработал свободу передвижения, то не все ли равно твоему генералу, чем я стану заниматься, куда я должен вернуться?

Он подался вперед и выжидательно уставился на меня:

– Что ты имеешь в виду?

«Сказать ему или нет? Но уверен ли я в своем решении? Не сдамся? Не отступлюсь в последний момент? Не сдамся. Но и говорить ничего не стану».

– Ничего я не имею в виду, – грубо отрезал я, – я посчитаю, сколько истратил, и перезвоню тебе. Изволь меня покинуть, я нездоров.

Говоря, я пристально смотрел ему в глаза, и взгляд мой говорил совершенно иное, и Кленовский это увидел, почувствовал:

– Ну, примерно чего-то похожего я и ожидал, – выдохнул он и стал прощаться, пожал мне руку, – береги себя.

И ушел.

Мне не дано было тогда узнать, что после доклада Германа о нашей с ним встрече генерал Петя был очень доволен и несколько раз вслух повторил одну фразу: «Теперь уж все получится». Он не зря говорил, что был любителем красивых комбинаций.

2

Я восстановился за неделю. Спина посинела, почернела, пожелтела, доктор Цыпин исколол ее иголками и обещал, что я таки буду жить. Я остался в берлоге, решив все сделать самостоятельно, ведь почти все, что нужно было мне для моей «работы», у меня осталось: оружие, форма, деньги, адреса… Я курил оставшуюся после Димона траву и строил планы. В марихуановых облаках планы казались четкими и стройными, но по мере того, как облака истончались, планы все больше походили на утопию. С чего начать, за что зацепиться, я так и не мог решить. У меня даже не было автомобиля, а покупать и регистрировать его на себя и в нем делать дело было равносильно самоубийству.

Трава быстро кончилась, а где взять еще, я не знал, поэтому я остепенился, поехал на авторынок, выбрал маленькую, неприметную «Альмеру» четырех лет от роду, а с брошенного во дворе грузовика скрутил номера. Точек старта было две – Коваленко и Лора. Я недолго думал. С чего, по-вашему, я начал? Разумеется, с Лоры…

Да, я знаю, что я скотина и кобель. Я люблю женщин. Люблю с ними трахаться, люблю им лизать, люблю трогать их голую, теплую грудь, люблю, когда они сосут мой член, восхищаясь его размерами, когда седлают его и стонут, люблю некоторые модные извращения, о которых я вам не расскажу, но все это я люблю преимущественно в своих фантазиях, которых сам же и стыжусь. И все потому, что я имею моральные принципы и никогда не смогу предаться истинному разврату, не смогу раскрепоститься. Я все время буду думать о том, что у меня есть жена и я должен, должен, должен! Я что-то должен… Должен? Да ничего я никому не должен! Я что, собираюсь не выплывать из борделей и апартаментов индивидуалок, что ли? Это бляди, и заниматься с ним блядством я считаю ниже своего достоинства, которого у меня хватит на сорок пять человек и еще в избытке останется. Я всегда говорил, что не терплю блядей, боюсь проституток, потому что они несут смертельную заразу, и общение с ними приводит к распаду личности, так как всякая проститутка выделяет флюид, пробивающий бреши в карме, в ауре и еще черт знает в чем. Короче, мне с ними не по пути. А вот знакомство, новые отношения, обмен не только жидкостью, но и частями душ – это то, без чего я не могу существовать. Невозможно жить без новых увлечений потому, что это обновление, это природа, это как змея, которая время от времени меняет кожу. Настала пора и мне поменять кое-что.

С некоторых пор она стала выходить из дому одна, без охраны. Она вела себя очень спокойно, она постоянно улыбалась, она называла отца «папочкой», а мать «мамочкой», и ей было даровано это право ненадолго оставаться наедине с собой, совершать прогулки с обязательным «отзвоном» о своих координатах, чашка кофе где-нибудь, в прекрасном одиночестве. Преступница, избежавшая наказания за свои бесчисленные злодеяния, о чем думала она? Когда я наблюдал за ней издалека те несколько дней, когда я изучал обстановку вокруг нее, желая убедиться в действительном отсутствии соглядатаев любого рода, я неизменно думал о том, что творится у нее в душе. Раскаивается ли она? Или, быть может, лелеет планы куда более чудовищные, чем та явь, которая окружала ее в Нимосторе? Вряд ли генерал Петя приукрасил свой рассказ о ней: глядя на Лору, можно было вообразить себе куда как большее. Ее лицо разительно отличалось от лиц людей, ведь у людей на всех одно лицо, среднестатистическое. Лицо, которое подвержено одним и тем же гримасам – отражениям внутренних страстей. А ее лицо было непроницаемым, и, сидя в машине, разглядывая ее лицо в бинокль, я лишь дважды заметил, как легкая тень пробежала по нему, как она слегка наморщила лоб, как возле губ появилась складка негодования, когда ей что-то лишнее сказала официантка в кафе на Патриарших.

Лора любила это кафе: «Сулико на Патриарших». Оно было милым и тихим. Здесь у нее было свое место, она занимала его днем, когда почти не было посетителей. Она садилась за столик, предназначенный для четверых, и смотрела в окно на низкую ограду парка. А я, ранее нечасто бывавший здесь, разглядывал ее в бинокль и размышлял, почему «пруды», а не «пруд», ведь он здесь один, квадратный, с павильонным рестораном, со скамейками и рваной, невнятной скульптурой, которую не хочется разглядывать.

Меня умиротворяло и одновременно заводило это подглядывание за чужой жизнью. Я не успел выучить ее распорядок дня, я знал, что когда она едет в ночной клуб, то при ней безотлучно находится спутник, но днем я так никого и не заметил. Обычно ее прогулка занимала два часа до обеда, иногда она выходила из дому после обеда, но всегда возвращалась не позже пяти часов вечера. Я решился подойти к ней на седьмой день своих наблюдений, я мучительно придумывал первую фразу, не знал, как все пойдет, и чувствовал себя очень неуверенно. Но когда я вошел в кафе, сел за соседний столик так, чтобы быть к ней в профиль, и заказал себе чаю и салат, то вдруг придумал, с чего мне начать. Она не обращала на меня никакого внимания, и я, не поворачивая головы, сказал так, чтобы она услышала:

– Ничего нет мистического в этом месте, все чудеса давно утопли и завязли в иле на дне пруда. Как вы думаете, там должно быть полно ила, в этом пруду?

Она едва заметно вздрогнула и рассеянно поглядела в мою сторону. Затем взгляд ее стал более пристальным, и она спросила:

– Вы что-то сказали? Что-то насчет ила, кажется? Вы сказали это мне?

– Да. Я задал вам скользкий вопрос. Ведь ил скользок, не так ли?

– Вас послал мой отец? – беспокойно дернулась Лора.

– Нет. Ничей отец меня никуда не посылал, – удивленно интонируя, ответил я, – просто я хочу познакомиться с вами и ищу для этого повод.

– Вы хотите со мной ебаться? – неожиданно спросила она, и лицо ее при этом оставалось невозмутимым.

Я ощутил, как мой пульс подскочил сразу ударов на сорок, и, стараясь выглядеть невозмутимым, честно ответил:

– Очень хочу.

– Ну, так идемте! Идемте же! – Она встала и подошла ко мне вплотную, я ощутил ее запах и тепло ее тела. Клянусь, я чувствовал его жар сквозь одежду. Почему-то стараясь смотреть на третью сверху пуговицу ее кофточки, я встал и взял Лору за руку. За нами наблюдали две официантки. Я не успел отметить выражение их лиц. Лора повлекла меня к туалетной кабинке, единственной на все заведение, чья дверь была снабжена гендерной символикой. Дверь была незаперта, и мы оказались внутри туалета, чьи стены были обложены багровой плиткой, а унитаз закрывала сплошная крышка, превратившая его в настоящий трон для любовных утех. Лора уселась на этот трон, чуть наклонилась ко мне вперед, расстегнула мою ширинку и потащила было брюки книзу, но я схватил ее за плечи, рывком поднял, прижал к себе и стал целовать. Кажется, она не хотела целоваться, все время отворачивала лицо и часто, взахлеб дышала, как бывает у слишком возбудимых женщин, которые боятся раньше времени очутиться на любовном пике, не получив и сотой доли ожидаемого наслаждения. Но мне было наплевать на ее возбудимость или иные обстоятельства, и я левой рукой обнял ее сзади за шею и слегка сдавил. Ее тело дернулось несколько раз, словно кто-то укусил или ужалил ее электрошокером. Она застонала, блаженно выдохнула и стала сосать мой язык. Губы ее были вначале безвкусными и холодными, но потом она вся как-то разом оттаяла и сама принялась неистово целовать меня, засовывая свой язык как можно дальше. Он казался невероятно длинным, и мне подумалось, что она хочет дотянуться до трахеи и перекрыть мне возможность дышать, но ничего такого не случилось. Лора была близка к очередному пику. Она с густым чмоканием целовала меня в шею, она расстегнула на мне рубашку и целовала мою волосатую грудь и живот, и это было как-то не особенно приятно. Но вот она дошла до своего первоначального намерения, и мой орган половой стыковки, готовый лопнуть от счастья, занял свое место у нее во рту. Она сосала очень глубоко, она заглатывала мою штуковину до самого основания, слегка надавливая на двух этих нежных недотрог, для которых болезненно чуть ли не всякое прикосновение, и я чувствовал восхитительную узость ее горла. Должно быть, у нее были удалены миндалины, поэтому ей удавалось так глубоко засасывать мою «семейную ценность». Длинный язык и глубокое горло – какая замечательная, сумасшедшая женщина. Она стянула с меня брюки до колен и продолжала давить на пояс обеими руками. «Сними их совсем», – сказала она, держа мой разбухший красно-синий аргумент возле своего лица словно микрофон.

Я послушно сковырнул ботинки один об другой, снял брюки. «Повернись». – «Зачем?» – «Я хочу полизать тебе сзади». – «Но там, гм… Там, наверное, не так чтобы очень… чисто». – «Это наплевать. Повернись». Она руководила сейчас, и у меня не было желания ей сопротивляться, к тому же ни одна из моих женщин никогда не делала мне римминг, и оказалось, что это очень приятно.

Я был словно в тумане, вокруг стучали ритуальные барабаны, где-то вверху выпьими голосами кричали жрецы, в отражении зеркала я видел сотни голых людей, и все они сношались, и это видение пугало и завораживало меня. Я чувствовал, что через Лору меня словно подключили к параллельному миру, я просунул туда голову и теперь имею возможность наблюдать свои и ее фантазии.

Я оторвался от зеркала, вернулся в явь, развернулся и взял инициативу в свои руки. Я вернул ее на трон любви и вздернул ей юбку. Она была в чулках и прозрачных кружевных труселях, которые я почти случайно порвал зубами. Ее роза не имела шипов, то есть была гладко выбрита и пахла мускусом, хотя я и не знаю, как он точно пахнет, но это был приятный запах, и я принялся изнурять ее самый чувствительный на теле выступ своим языком. Она застонала очень громко, и я, протянув руку, повернул кран умывальника, чтобы хоть немного заглушить эти звуки любви. Потом я опять потерял инициативу, и она сильно толкнула меня, я упал прямо на кафельный пол, а она села на мой осиновый кол и запрыгала на нем так, словно она была чемпионкой мира по приседаниям: ее ноги были очень сильными, и всякий раз, когда она приседала, я видел, как бугрились под кожей ее мышцы. Я крепко сжимал ее ягодицы, я мял их, и ей это нравилось, и это нравилось мне, потому что ягодицы ее были очень теплыми, гладкими и упругими на ощупь. Я сорвал с нее лифчик, и в лицо мне вывалились ее груди, и я поочередно сосал то одну, то другую грудь и, подмахивая ей, быстро шлепал своей голой задницей об кафельный пол. Звук получался очень смешным, будто кто-то босиком бежит по лужам. Она не давала мне пролиться, она хитрым образом пережимала мне в том месте, где это нужно, и мы поменяли позу: я стоял, а Лора оказалась на мне, она словно прилипла ко мне, обвилась вокруг меня, и тут я понял, что не в силах более сдерживаться. Тогда она быстро соскочила, и я увидел, что один чулок у нее лопнул. Она встала на колени, высосала все, что я смог из себя исторгнуть, все до последней капли, и проглотила. Я потерял контроль, я рычал, стонал, размахивал руками и нечаянно разбил локтем зеркало.

– Хорошая примета, – отдышавшись, сказала Лора, – как же я давно не делала этого. Ты себе не представляешь. Ты не думай, я не нимфоманка, я просто… я…

Она заплакала. Это была сцена одновременно и комическая, и сильно отдавала каким-то особым гротеском порнографического театра: туалет кафе, мужчина с опавшим членом без штанов и в носках, плачущая женщина, сидящая на унитазе в разорванных стрингах и с вывалившимися поверх лифчика грудями, разбитое зеркало… Я снова начал целовать ее, и она успокоилась.

– Как тебя зовут?

– Марк.

– Отвези меня домой, Марк.

Мы кое-как оделись и покинули наш будуар любви со всеми удобствами. Снаружи нас ожидала небольшая толпа, состоящая из официанток, какого-то толстяка в очках, оказавшегося хозяином кафе – грузином лет пятидесяти, еще каких-то людей, и все смотрели на нас с крайним возмущением, а грузин назвал Лору «шлюхой». Так и сказал: «В мое кафе не надо шлюх водить, биджо». Это он меня так назвал – «биджо». Товарищ, значит.

– Ударь его, – равнодушно попросила Лора.

– Но он старый, – возразил я. – Пусть он лучше извинится перед тобой.

– И не подумаю, – высокомерно заявил грузин, – я перед шлюхами не извиняюсь. Кто будет за зеркало платить?

– Я заплачу, – я полез в карман за деньгами, но Лора меня опередила.

– Шлюха заплатит.

И тут все увидели, что в руках у нее большой осколок зеркала. Не успел я и глазом моргнуть, не успел поверить тому, о чем молниеносно догадался, как она очень профессиональным, тренированным движением перерезала старому грузину горло. И произошло это столь внезапно, что в первые секунды, когда тот был еще жив и понимал, что вот-вот умрет, всех охватило оцепенение и лишь несчастный хозяин кафе, обхватив себя руками за горло, стоял, пошатываясь, и сквозь пальцы его струилась почти черная, густая кровь. Потом он упал, и все заорали и в ужасе разбежались. Я схватил Лору и повлек ее к выходу. Она вырывалась и орала что-то бессвязное. К счастью, «Альмера» стояла совсем рядом, и я быстро увез ее от места совершенного ею страшного преступления. Она вела себя спокойно и тихо что-то напевала себе под нос.

– Что ты натворила?!

Она повернулась ко мне, и я увидел, что глаза ее горят, точно у кошки, желтым пламенем. Ни капли безумия не было в них, но и не капли человечности.

– Я хочу еще, Ма-арк, – протяжно произнесла она мое имя, – ведь ты мне понравился, а мне нравятся только особенные мужчины. Те, которые бьют зеркала…

…Грузина спасли врачи Первой Градской больницы. А я понял, что салон «Альмеры» – не самое плохое место для занятий сексом. Так мы стали… гм… друзьями.

3

Мы встречались каждый день. Ей было «забавно», что ее, должно быть, разыскивает милиция, и она нарочно не пряталась, а вела себя в общественных местах и на улице довольно шумно. Впрочем, почти все наши часы мы проводили в берлоге, и свои выходки она с лихвой искупала исключительной ебкостью. Она объяснила мне, что у нее бывает мало свободного времени, и мы станем разговаривать о чем угодно, когда она утолит свою ненасытность в сексе.

– Я знаю, я чувствую, что могу о многом тебя расспросить, могу многое рассказать тебе, но давай оставим это на потом. У нас с тобой еще будет время для разговоров, Марк.

Она любила называть меня по имени, я в шутку звал ее «кровавой Лорой» и понимал, что вот она, моя напарница, кровавая Мэлори из «Прирожденных убийц». Я чувствовал, что вместе мы могли бы совершить массу ужасных поступков, но я также чувствовал, что она пока не доверяет мне, хотя все больше и больше проникается ко мне симпатией. Никогда я не встречал никого, подобного Лоре. В ее маниакальном безумии хотелось раствориться, я считал часы до нашей ежедневной встречи, я обо всем позабыл, словно попал во дворец Снежной королевы. Я проникал в нее повсюду, я оставлял засосы на ее восхитительных холмах, я целовал ее всю, вплоть до пальцев ног, я сосал их во время наших соитий, но лишь одного я не любил. Я не любил иметь с ней дело сзади, потому что костлявая Смерть с отрубленной головой в руке внимательно смотрела на меня и, казалось, чего-то ожидала.

О судьбе несчастного грузина я узнал, позвонив вначале в его кафе, и потом ежедневно справлялся по телефону больничной регистратуры. Он шел на поправку и уже начал понемногу говорить. Лоре я решил не рассказывать об этих звонках, к тому же мы все еще мало разговаривали. Вскоре я заметил, что наши свидания стали длиться немного дольше, и она уже не смотрит на часы так часто. Я спросил, что происходит.

– Папочка разрешил мне гулять дольше, он сказал, что прогулки явно идут мне на пользу, – ответила она, дурачась и имитируя мастурбацию.

– Должно быть, он тебя очень любит, – закинул я пробную удочку и сразу получил богатый улов.

– Он старый ублюдок, который никого не любит, – злобно ответила Лора и убрала наконец руку, которую до этого держала между ног, – он убил моих… – Внезапно она замолчала, и разговорить ее в тот день у меня не получилось, но я понял, что реакция началась и теперь уж я постараюсь, чтобы ничто ее не остановило.

Ее сексуальный пыл понемногу стал иссякать, и я сразу отметил это. Для плоти моей это было сущим спасением, и я перестал наконец пить виагру, запивая ее «Ред Буллом». А что вы думаете? Разве я кролик, чтобы to do it по десять, двенадцать раз и совсем без перерыва? А виагра с энерготоником делает эрекцию постоянной в течение нескольких часов – это настоящий комплекс Приапа, когда действительно не нужно разговаривать, нужно только работать fucker’oм, словно отбойным молотком. И вот однажды, когда мы, совершенно обессилев, лежали на видавшей виды Верещевой софе, я спросил у нее, что есть любовь.

– Ебля, – не задумываясь, ответила она, – ебля, и только она. Больше ничего. Чем скучнее ебля, тем меньше любви.

Я приподнялся на локте и, заглянув ей в глаза, увидел в них лукавство:

– Зачем ты так говоришь? Ведь ты так не думаешь, Лора.

Она вздохнула и перевернулась на живот:

– Конечно, не думаю. Но ведь, если я признаю существование любви как чего-то большего, чем ебля, то я стану говорить о боге потому, что бог и есть любовь, а мне нельзя говорить о боге.

– Это из-за того, что на твоей спине?

– Да, и из-за этого тоже. Знаешь, раньше у меня были сиськи с пирсингом. Такие колечки с маленькими черепами. Потом я их вытащила, они мешали, терлись об одежду, и мне было неприятно. Ты ведь совсем-совсем ничего про меня не знаешь, правда? Ты не знаешь, кем я была в прошлой жизни?

Я притворился пеньком в лесу:

– Ты имеешь в виду какую-нибудь там твою реинкарнацию? Откуда же мне знать об этом?

– Да нет! – она нетерпеливо дернула ногой. – При чем тут… Я имею в виду жизнь до моего возвращения в Москву из этого дома для психов.

– Да я и про дом для психов впервые от тебя слышу, – продолжал лукавить я, параллельно думая, что она, должно быть, «пробивает» меня. С этой дьяволицей нельзя расслабляться – удушит. Я решил сходить ва-банк:

– Помнишь, я как-то говорил тебе, что закончил МГУ в девяносто шестом? У меня неплохая память на лица, и возможно… Мне кажется… Я не уверен, но мне кажется, я видел тебя там. Мы могли там встретиться?

Она как-то устало ответила, что могли бы, и даже наверняка так и было, ведь она тоже училась в те годы в университете на юриста.

– На адвоката дьявола, а стала не его адвокатом, а его невестой, – прошептала она. Я не перебивая слушал, и она продолжила: – Я была патриархом церкви Сатаны в России, мы называли себя «Клуб Нимостор», и нас было ровно сто тридцать семь. Мы жили как одна семья, у нас все было поровну, мы любили друг друга, мы были связаны друг с другом невидимой пуповиной, словно близнецы. А мой папаша эту связь обрезал. Он казнил всех моих братьев, а я испугалась и не осталась с ними во время казни. Я предала их! За это Сатана проклял меня и сделал меня безумной, ведь я – его невеста, ему изменила, понимаешь ты хоть что-нибудь? – И она сердито посмотрела на меня, выискивая в моем лице следы потрясения от ее рассказа, но я был спокоен, тем более что эту историю мне в ярких красках расписал столь мастерский рассказчик, как генерал Петя.

– Понимаю. И теперь ты пытаешься вымолить у него прощение? – с иезуитской участливостью спросил я.

– Нет, – она мотнула головой, и ее черные волосы хлестнули меня по щеке, – он не простит. Никогда не простит. Он хочет, чтобы я мучилась теперь до самой смерти. Хочет, чтобы я покончила с собой, а мне этого не хочется. Я стала почти так же привязана к жизни, как обычная мещанка. Я обмелела, понимаешь? Обмелела и отупела. Я верю в то же, во что я верила, но понимаю, что права на эту веру у меня нет. И это разрывает мне сердце. И я кричу Сатане: «Оставь меня!», но он велик и смеется надо мной с высоты своего недосягаемого величия. Он не оставит меня до тех пор, пока я не приду к нему и не соединюсь в аду со своими братьями. Он будет ждать и мучить. А я дура, конечно, ведь я на что-то надеюсь и даже иногда думаю: не стать ли мне и впрямь мещанкой? А что? Выйти замуж за какого-нибудь менеджера, родить какого-нибудь ребенка… Черт!

Здесь она вспомнила, как торговала детскими органами, и замолчала.

– Бог не есть любовь, – неожиданно выпалил я, – это ошибка. Твоя и всех, кто так думает. Любовь есть человек, который называл себя Божьим сыном, за что и был распят. Но Бог никогда не означал «любовь». Бог есть, и он один. Дьявола же, с которым у тебя такие непростые отношения, и вовсе не существует. Только Бог-Творец и Иисус-Господь как воплощение человека, который попытался заключить с Богом союз.

Лора села по-турецки, подложив под себя ноги и опершись спиной о стену, поглядела на меня с неподдельным интересом. До этого с интересом она смотрела только на мой член, а теперь ее взгляд выражал жгучее любопытство:

– Так, так! Говори же! Почему ты замолчал?!

– Везде сказано, что Бог сотворил человека по образу и подобию своему. Ты знаешь, что это значит? Это значит, что у Бога тоже есть голова, волосы, кровь… Но ведь не может быть так, чтобы у Бога были одновременно и fucker и cunt, если он совсем как человек? Значит, он и не человек вовсе. Значит, у него есть все эти органы, и они подобны человеческим, но не выглядят в точности так, как у человека. И Бог должен быть огромен, потому что из него выходим все мы и все мы в него уходим, вновь становясь его частью. Он нас творит, поэтому он творец. Он регулирует наше количество, он позволяет нам не более того, на что мы можем рассчитывать. Знаешь, кто такой Бог-Творец или Бог-Отец? Это Земля! Да-да! Земля живая и подобна человеку. У нее есть сердце – это ее ядро, есть кровь – это нефть, есть волосы – это леса, есть вода – это реки и озера, есть моча – это соленые моря и океаны, есть кал – это магма, есть вулканы, которые ее извергают, – это анус земли, есть Израиль, и если верить Джойсу, то Израиль – это древняя пизда земли, из которой вышли первые люди. А раз есть пизда, то есть и fucker, и это какой-нибудь Эверест. Земля творит нас по образу своему и подобию, и у Земли, конечно же, есть душа – это ноосфера, ее невидимая оболочка, о которой говорил Вернадский. Все души входят в нового человека оттуда, из ноосферы, и возвращаются туда же, когда тело человека умирает, чтобы потом вселиться в нового человека, – и так без конца. Земля только регулирует наше количество, мы для нее как цирюльник, который отворяет больному кровь и сбрасывает ему давление. Земле нужно, чтобы мы отсасывали ее старую кровь – нефть, и число людей, которые эту нефть потребляют, растет. Земля не любит нас и не ненавидит, у нее нет эмоций. Просто ей надо, чтобы мы обеспечивали ее потребности. Земля, которая нас рожает, – огромное эгоистическое существо, которое передает нам свой эгоизм по наследству. Поэтому все мы такие эгоисты. Эгоизм породил все наши эмоции, в том числе любовь и злобу. В ком-то больше любви, в ком-то зла. Люди придумали себе разные мифы, в том числе миф о Боге на небесах и Сатане, который залупался на бога потому, что бог был его начальником, а начальников всегда недолюбливают, и вот Бог скинул Сатану с неба, и тот стал альтернативным богом. Чушь собачья! Земле самой решать, что причинить людям – добро или зло. Никто, никакой дьявол ею не может управлять! Земля дарует щедрый урожай или, наоборот, насылает голод. Урожай – добро, голод – зло, значит, земля, то есть Бог-Творец, он и злой и добрый одновременно. А раз это так, а это, блядь, именно так, то зачем нужен Сатана, который якобы отец зла и его повелитель? Бог сочетает в себе и зло, и добро, просто иногда находятся идеалисты, которые верят в то, чего нет на самом деле, то есть в доброту людей. Но ведь человек – подобие божие, значит, он не может быть только добрым? А идеалисты считают, что может. Я знаю только одного такого идеалиста – это Иисус, который за свою веру и за веру в добро людей предал себя смерти на кресте. И я верю в него, и я понимаю его, но я никогда не буду верить в то, во что верил он, одновременно с этим веря в него. Понимаешь, какая парадоксальная хуйня? Веря в Иисуса, не верить в людей! Нельзя верить в людей потому, что они подобны земле, от которой не знаешь, чего ожидать. А в Иисуса можно, потому что он был одним-единственным совершенным идеалистом на земле, и мне очень хочется верить в то, что он когда-нибудь придет вновь, и если мне совсем уж повезет, то я увижу того, кто готов вновь увидеть в людях то, чего в них никогда не может быть. А что касается Сатаны, то я готов тебе сказать, что он такое.

– И что же? – тихо спросила она.

– Сатана – это сгусток человеческого страха. Боятся все, поэтому Сатана почти существует. Он есть лишь для того, кто боится. Ты боишься, значит, ты продолжаешь верить в Сатану. Недаром Иисус сказал, что самым тяжким пороком человечества он считает трусость. Он имел в виду как раз отношения труса и Сатаны, ведь трус верит в то, чего он боится, следовательно, верит в Сатану. Скажи мне, ты все еще боишься?

Она промолчала.

4

Видели ли вы когда-нибудь, как поджимает хвост собака? Как орел превращается в воробья? Как тигр становится крысой? Я увидел все это в Лоре, увидел в одно мгновение, увидел ее «жалкость» оттого, что я выдернул батарейки ее веры из ее черного сердца. И оно, конечно, не стало чище, потому что черное нельзя отбелить, но оно перестало болеть, и я испугался, что совершил непоправимое и теперь не смогу добиться своей цели. Но мысль моя, разогнанная в мозгу, словно атомная частица в коллайдере, уже не могла остановиться и работала столь быстро, что я чувствовал себя на вершине духа. Это непередаваемое ощущение победы окончательной, это неописуемое чувство, когда ты понимаешь, что одной лишь речью ты смог подчинить себе человека полностью. Я уверен, что то же самое чувствовал Гитлер, стоя перед ревущей толпой. Он присутствовал при рождении нового мира, он сам был новым миром для сотен тысяч мудаков внизу. Но я-то не мудак, я далеко не мудак, и я знаю, что сказать этой девочке, из которой я только что достал ее батарейки.

Она была в отчаянии, она закрыла лицо руками, и ее демонический наряд, превратившись в груду лохмотьев, лежал на вытертом ковре. Я разбил ее веру, я лишил ее счастья, я должен был дать ей надежду его вернуть, чтобы добиться своего.

Любил ли я ее хоть немного? И да и нет. Множество хитрых женщин делали меня жертвой своих каверз. Руся в Молдавии подставила меня под бандитские стволы и сбежала с моим миллионом. Клаудия оказалась не намного честнее ее. Моя первая жена просверлила мне мозг насквозь. Пусть я покажусь мстительным ублюдком, но Лора ответит мне за все их коварство… Стыдно признаваться себе в таком, наверное, я похож на маньяка-импотента. Никакого гусарства, никакого благородства по отношению к женщине, не так ли?

В моей жизни уже давно нет места любви. Я забыл, что она такое. Я не тоскую в разлуке и не люблю в тоске. Мою грудь не томит это надсадное и непередаваемое чувство, и поэтому я несчастен и одинок. Я ничего не хочу говорить о своих чувствах к жене. Мне с ней было хорошо и удобно, но я уехал, куда глаза глядят. Все. Этого достаточно. Закрытая тема. Мне вот этого не хватало: секса, бродяжьей жизни, новизны… Может, это и есть любовь? Но как я могу любить такую дрянь, как эта Лора? Ведь она – это же в буквальном смысле черт знает что! Но почему мне так стыдно перед своей женой? Значит, я люблю ее, раз стыдно? Значит, люблю. Значит, это и есть любовь. Просто я не подогреваю ее алкоголем, как раньше, а алкоголь – это хороший способ вспомнить о своей любви. Знаете, о чем говорят два мужика за бутылкой? Вот об этом и говорят. О том, кто из них кого любит. И нет никаких разговоров слишком уж откровенного толка, а уж если речь идет о женах, то никто из собутыльников вообще не станет болтать ничего такого. В пьяном разговоре жена – Мадонна. Ну, или сука конченая, но это совсем другая история, к любви отношения не имеющая. А поболтать «о бабах» все-таки хочется, а то вроде получается, что находишься не в теме по этому вопросу. Поэтому всплывают притчи о любовницах, новеллы о зависаниях и отжигах с телками и все тому подобное, зачастую содержащее изрядную примесь вранья или же в чистом виде им являющееся. Мой племянник Женя, считающий себя знатным ебарем, не пил, ибо качок и боксер, но постоянно норовил рассказать о каких-нибудь физиологических подробностях своих многочисленных партнерш. Чего он этим добивался, я не знаю, но мне всякий раз становилось гадко слушать про «волосню», «минет с зубами», «пуканье пиздой» и тому подобное. Есть то, о чем просто не нужно говорить, потому что к любви это отношения не имеет.

Мне ни с кем и никогда не было так хорошо в постели, как с Лорой. Но для окончательного формирования любви одной постели недостаточно. Я не чувствовал, что она хоть что-то готова дать мне, поделиться со мной чем-то таким, что пошло бы мне впрок. Она, конечно же, не умеет готовить… Черт! Да что я вообще несу?! Чему поддался? Она – мое оружие, и самое время привести это оружие в боевое состояние. Я не стану охотиться на ее папашу с гранатометом и ожидать, когда меня застрелят его детективы. Я сделаю иначе. Я убью его Лорой, и я знаю, как я это сделаю.

Я смотрел на ее скорчившееся, охваченное сомнениями тело. Казалось, все, что было ей теперь нужно, – это направление и команда. Она потеряла свою веру, она утратила инициативу, она разуверилась в том, что двигало ее подобно адскому паровому котлу. И тогда я обнял ее (о, как она прильнула ко мне), погладил по голове и поцеловал ее волосы, провел рукой по ее лобку, и она затрепетала, и тогда я сказал:

– Не стоит отчаиваться. Мы создадим новую религию. Мы с тобой сами станем детьми Бога, и нам поверят. Мы поведем за собой сотни тысяч мудозвонов и обогатимся за счет их пожертвований. Мы будем купаться в шампанском и трахаться на подстилке из лепестков роз. Твой папаша отсосет. Он никогда тебя не увидит, потому что я сделаю тебя свободной, моя дорогая. Я верну тебя туда, где ты была счастлива, где ты упивалась властью, и оттуда мы начнем. Я тот, кто нужен тебе именно сейчас, и присно, и вовеки веков, потому что мы никогда не умрем, мы будем жить вечно, как жив вечно Иисус. Мы назовем нашу церковь церковью Наслаждения. Ты станешь ее патриархом, папессой, верховной жрицей, вавилонской блудницей – мне насрать, как ты решишь назваться…

Я перевел дух:

– Как тебе моя идея, Лора?

Она провела своим невероятно длинным языком по моей шее и сказала:

– Она просто охуительна.

Сладкие весенние баккуроты

1

Ровшана и Джумшута привезли в дальнее имение Масионжика и поселили в бетонном подвале гостевого дома. Подвал, а вернее сказать, цокольный этаж, если и напоминал тюрьму, то невероятно комфортабельную. Помимо всех удобств здесь была ванна с гидромассажем, бильярдный стол, две спальни, гостиная с телевизором и домашним кинотеатром и бар, заполненный исключительно водкой «Журавли». Когда их бросили на пол, словно дрова, то мерзавцы принялись было молиться вслух, но, к их удивлению, никто не торопился их убивать. Наручники сняли, их осмотрел врач, наложил на сломанное ребро Ровшана шину (дикарь повредил его, когда кувыркался «Ауди»), и парочку заперли в подвале без всяких объяснений. Трижды в день им спускали корзину с едой. Ровшан и Джумшут решили, что попали в рай, только не в такой, который для правоверных, а в тот, что для неверных.

– Дев гурий нету, Ровшан, – поцокал языком Джумшут, – зато много водка есть.

– Много водка есть, – подтвердил Ровшан и тоже поцокал языком, – будэм водка жрать.

О чем говорили между собой эти две жертвы аборта? Почти ни о чем. Среди тем, которые они обсуждали, фигурировало бабло, проклятые гяуры, белые телки, анаша, гашиш и кто из них более успешно нагадил сегодня рано поутру. Вот и все. К своему заключению они отнеслись со спокойной тупостью, и если страх поначалу заставлял их сердца проваливаться в пятки (особенно во время автокатастрофы), то теперь, после водворения в подвал, он сильно притупился, хотя временами и пытался разбавить адреналином жидкую от «Журавлей» кровь. Быт дикарей хорошо умел описывать какой-нибудь Фенимор Купер, или Луи Буссенар, или, на худой конец, старик Жюль Верн. Так что за красивыми и пестрыми, словно колибри, экзотическими сказками пожалуйте к ним, а я в таких делах не мастак, я пишу то, что есть на самом деле, а на самом деле все так и было: подвал, два уголька в заточении, «Журавли» и телевизор.

А вот что касается Ивана Ивановича и Ефима Самойловича, то между ними за распитием все тех же (дались они мне) «Журавлей» происходил следующий диалог:

– Все же что ты думаешь, Иван, насчет сеченовских дальнейших поползновений?

Коваленко поморщился. Конкуренция между его ведомством и ведомством генерала Пети была притчей во языцех, поэтому Сеченова он ненавидел, но вместе с тем уважал, понимая, что тот выше его по всем статьям на целую голову. Выше-то выше, ан чурбанов-то и просрал! Хотя странно все как-то…

– Странно все как-то, – вслух повторил свою мысль Коваленко, – с одной стороны, мы с тобой знаем про интерес Сеченова к этому делу. Я же рассказывал тебе – помнишь? – что он на место преступления прислал своего холуя Кленовского. А с другой стороны? Ну, хотел бы он заполучить себе этих твоих скотов, так и действовал бы официально, через свои прочные связи с ФСБ. Ему ведь только палец поднять, и их от самой казахской границы и до Москвы сопровождала бы дивизия спецназа. Тут, как я думаю, реальны два варианта: либо старый лис затеял какую-то очень искусную мышиную возню, а он мастер на такие дела, либо он и впрямь не при делах и его этот вопрос вообще не интересует. В последнем я, конечно же, сомневаюсь, уж больно старательно Сеченов показывает, как он не хочет лезть в это дело. А ведь его отношение к тебе известно, и я ему, – Коваленко сплюнул в пепельницу, где исходил последними струйками дыма окурок его сигары, – симпатизирую, как ты знаешь. Если бы не наша старая вражда, то я бы…

– Да будет тебе, Иван Иваныч, – задушевно прервал его Масионжик, – у нас с тобой дружба многолетняя, ты на меня работаешь не просто за интерес. Вот скажи мне такую вещь: если бы не было моих нелегалов и в Москве, и вообще в России, то на фига бы был нужен весь твой аппарат в таком чудовищном количестве? Они совершают преступления, вы их иногда раскрываете, статистика идет, премии тоже, да и во время обысков твоим ребятам кой-чего перепадает, не так ли? Без них и вас бы не было. А потом, сам знаешь, сколько на левых прописках да регистрациях выходит. Нам с тобой не лишнее, на дороге не валяется и низовой персонал доволен. Да не будь нелегалов, с чего бы все менты тогда кормились-то? С честного гражданина, с коренного, с него вон – хер чего с него слупишь, потому как он свои права знает. А с этого? Да куда там…

Коваленко кусал тонкие свои губы, думал, сказать – не сказать, но сдержался. А между тем истинная цель его собеседника и спонсора была ему отличнейшим образом известна: стравить местное население с приезжим, устроить хаос, на этой волне ворваться во власть и подмять ее под себя. К людям Масионжик относился как к разменной монете, которую в древней Иудее выдавали в храмах менялы для жертвы Яхве-богу. Масионжик сам считал себя таковым: евреям, как никакой иной нации, свойственно, разбогатев и приобретя вес в обществе, мгновенно превозноситься. И хотел бы Коваленко не послушать Ефима Самойловича, хотел бы ему возразить, но было в их отношениях столько барьеров, через которые генералу ГУВД не под силу было перепрыгнуть: система и ее привычки. Совесть плескалась в Коваленко, словно крохотная капля на дне стакана, и была почти неощутима и цвета не имела. Да и, сказать по правде, логика у Масионжика была неоспоримой: нелегалы приносят доход МВД, и с этим невозможно спорить. Их легко «обувать», «доить», они вообще никто. На них хорошо списывать любые преступления, хотя нелегальные мигранты в большинстве своем народ и впрямь криминальный. Пусть и не такой, как те двое, что сидят сейчас в подвале, но все-таки…

– Ефим, а что ты думаешь насчет тех двоих. Чего ради они тебе понадобились?

– А чего ради они понадобились какому-то подполковнику, которого твои идиоты не захватили с собой, когда он был без сознания после аварии, а? Кто он вообще такой? – вопросом на вопрос ответил Масионжик, и Коваленко только руками развел:

– Долбоебы, больше мне сказать нечего. Заладили: «Мы думали, он труп, мы думали…» А пульс пощупать хотя бы?!

– Хоть приметы-то есть какие? – поинтересовался Ефим Самойлович.

– Говорят, что ничего особо не помнят. Просто крупный мужик, качок, что ли… Может, и правда мент. Но если мент, то навряд ли он от Сеченова.

– Может, правдоруб какой? Бывают же у вас идейные сотрудники. Ты не проверял?

– Я уже запросил данные на всех офицеров в звании подполковника, которые находятся на больничном, вместе с диагнозом. Мои сказали, что машина раз пять-шесть перевернулась, а он лежал как мертвый, значит, у него может быть все, что угодно, – фыркнул Коваленко.

– А машина где? По ней бы и на него вышли! – встрепенулся Масионжик.

– Ее нет, – сокрушенно пробормотал генерал ГУВД, – ее очень быстро увез какой-то безымянный эвакуатор. Знаешь, что я думаю? Я думаю, этот человек еще проявится. Если он не от Сеченова, а похоже, что это действительно не от него, то у этого подполковника должен быть какой-то свой интерес в этом деле. А какой? Он может быть мстителем, – задумчиво ответил сам себе Коваленко.

– Кому он мстит? – Масионжик нервно сжимал стакан, и казалось, что он вот-вот лопнет. – Нам с тобой еще мстителя не хватало.

Коваленко беззаботно махнул рукой:

– Ну, кому? Этим, что у тебя в подвале. Может, он друг семьи того французика, которого они порешили, – по лицу генерала прошла легкая тень, словно он вспомнил о чем-то мимолетном, – а может, – генерал рассмеялся, – любовник кого-то из той гей-компании. Кто его знает. В любом случае, если моя версия правильная, то он придет за ними, понимаешь?

– Понимаю, – эхом отозвался Масионжик, – так что, держать их здесь как приманку?

– Именно. А я сюда ребят пришлю, человек пятнадцать.

– Их же всех кормить-поить нужно! – возмутился экономный Ефим Самойлович.

– Так надо, Ефим. Человек, судя по всему, серьезный, его заарканить нужно, а для этого потребуются охотники.

Вот о чем вели между собой беседу Иван Иванович и Ефим Самойлович в то время, как я рассказывал Лоре о прелестях нашей с ней будущей фееричной новоапостольской жизни.

2

Да уж что греха таить? Насчет «церкви Наслаждения» я ей тупо врал. Хотя нет, не тупо. Я врал ей виртуозно, я врал изощренно, так, как могу врать только я, а врать я умею бесподобно, хотя, как мне кажется, с годами мое мастерство слегка притупилось. Ложь с самого начала моей профессиональной и несложившейся карьеры в бизнесе являлась моим основным инструментом. Сколько врет манагер по продажам или закупщик? Правильный ответ: всегда. «Когда я молод был, мой мир был миром иллюзий» – пел Фредди когда-то. Вот и я, будучи клерком, жил в иллюзии собственной лжи, я создал для себя новую, четырехмерную реальность, вернее, я стал ее частью, придя в алкогольный бизнес вначале в качестве продавца, а затем закупщика. И в этой реальности я настолько поднаторел, что выхожу в нее при всяком удобном случае, то есть лгу без всякого стеснения, сам веря в то, что говорю. Даже не хочу оправдываться в том, в чем сам не вижу ничего предосудительного. Я должен был подготовить девушку к самому стоящему поступку в ее безумной жизни, я вербовал ее, как резидент вербует врага, с той лишь разницей, что резидента интересует лишь информация, которую враг может предоставить, и никаких теплых чувств резидент к врагу не испытывает. А я все же немножко любил Лору, как мне кажется. Предлагаю Гавальде новое название, бесплатно: «Я ее немножко любил». Будет бестселлер, читатели умилятся, уверен.

Вы будете удивлены, но перед тем как подвести ее к краю ее жизни, я всерьез воображал себе, как мы с ней гуляем по Парижу и целуемся в Булонском лесу. Я находился в сладостном упоении от ее бесконечного сексуального флюида, я упивался им, я любил ее глаза – огромные, любил их как-то отдельно от всего остального, я вообще любил почти все ее тело кроме спины. У нее была такая восхитительная на ощупь, бархатистая, словно у ребенка, кожа. А от волос ее пахло луговыми травами. Да полно, было ли все это, или я все просто выдумал для себя в едином порыве ностальгии, который вскоре пройдет, как проходит в этом мире все для каждого из нас. Ничто не может в нас держаться с прежней силой, и любовь – первая в этом списке хрупких чувств. Я не доверял ей, но понимал, что скорее это мое инстинктивное, ведь она не могла знать, кто я. Конечно же, она расспрашивала меня, и я рассказал ей почти все, как было на самом деле, но соврал, что не живу с женой, а снимаю эту берлогу и жажду трахнуть мир в его старую пизду. Моя риторика приводила ее в восторг, она смеялась, она восторгалась моими идеями, она тут же выдавала их за свои, чуть приукрасив, чуть изменив. Ее разрушительная энергия била из ее головной чакры с силой луча гиперболоида инженера Гарина, и я думаю, что начни мы и впрямь наше дело, организуй мы новую религию, результаты были бы ошеломляюще быстрыми. Мы достучались бы до сердец большинства людей в этой стране, а затем и во всем мире, мы перевернули бы мир, поставили его раком и трахнули его.

Мир сейчас нуждается в одной всеобщей глобальной идее, сравнимой разве что и впрямь только с идеей религиозной. Миру нужна новая религия. Религия, которая бесстыдно заберет у всех прочих религий все самое лучшее, самое ценное, а все архаичное, все ортодоксальное отринет, чтобы затем публично придать все старые религии анафеме и сжечь в людских сердцах память о них. Но такая задача под силу только человеку уровня Будды, Иисуса или Магомета. Хотя, с другой стороны, раз жили они, раз они были просто людьми, то почему бы и нет? Почему не попробовать? Повторяю, мир сегодня как никогда готов к появлению такого человека.

Когда Лора была рядом, я чувствовал себя способным на великие деяния, и то же самое чувство я вызывал в ней. Как знать, может, тогда, в короткую эпоху Нимостора, под бетонными сводами тоннеля, куда не проникали лучи солнца, она вот так же заряжала кого-нибудь, и они вместе строили планы по траханию мира, что само по себе похвально, весь вопрос: какой ценой. Хотя цена здесь не может быть низкой и измеряется в людских потерях. Я мститель, а не сторонник геноцида. Я лишь тот, кто хочет восстановить равновесие, сам забавляясь тем, что это невозможно.

– Знаешь, – сказала она мне однажды, – я должна очень сильно поблагодарить тебя.

– За что?

– Ты помог мне ответить на вопрос, для чего я здесь. Это очень важный вопрос, многие гниют на теле земли, просто гниют, понимаешь? Им и в голову не приходит хотя бы задать себе этот вопрос. О! Я придумала слоган! Послушай: «Церковь Наслаждения поможет вам понять, для чего вы нужны в этом мире». Как тебе?

Мне не понравилось, но я сказал, что это просто великолепно и она явно в ударе.

– Лора, мы слишком увлеклись прожектами, а нам для начала надо хотя бы освободить тебя от домашней опеки. Ни к чему, если тебя посадят под домашний арест в самый разгар нашей борьбы. Хреновая тогда выйдет потеха. Я стану посылать тебе телепатические импульсы, а ты отвечать мне сложноподчиненными предложениями.

…Мы сидели в японском ресторане и пили кофе. Народу было мало, музыка не заставляла напрягать связки, мы говорили очень спокойно, почти шепотом.

– Где сейчас твой папа?

– Я не знаю, где этот скотина, – резко ответила она, – должно быть, со своими пузатыми друзьями на рыбалке.

– Далеко это? – поинтересовался я.

– Если он там, где я думаю, то часа три на машине. Это на Волге, у него там что-то вроде помещичьей усадьбы.

«Вот где мои потеряшки из багажника, – подумал я, – если я все правильно понимаю, то их там держат как приманку для щуки, если я щука, а не лещ или плотва. Да нет, вроде щука, потому что с зубами, а плотвой я был, когда сидел в офисах».

– Так, может, пока его нет в Москве, нам организовать твое исчезновение? Момент как раз подходящий.

Она уставилась на меня с явным непониманием:

– Зачем что-то организовывать? Давай я просто не вернусь сегодня домой, и все. Мы же сможем найти какое-то жилье и так далее…

– Лора, как ты не понимаешь, что такое исчезновение нам невыгодно. Твой папаша очень скоро нас найдет, и тогда ты меня больше никогда не увидишь, я тебе это гарантирую. Ты же хотела ему отомстить за гибель своих братьев? Если нам не решить вопрос с твоим отцом, то у нас с тобой нет будущего. Все наши планы так планами и останутся. Не будет бабла, славы и власти над мудозвонами. Не будет никакой церкви Наслаждения. Ничего. Большие, настоящие дела надо начинать с дела громкого.

– У тебя есть план, Марк?

– Есть, – твердо ответил я, – я очень хочу быть с тобой, нас ждут вершины, никем доселе не покоренные. Как только твой отец вернется, ты скажешь ему, что хочешь сходить в ночной клуб, как обычно. Он согласится, и ты дашь мне знать. Скажи, у тебя дома есть ступка? – задал я ей неожиданный вопрос и, глядя на ее удивленное лицо, продолжил: – Ступка или что-то в этом роде. Это понадобится, чтобы растереть таблетки в порошок.

– Какие таблетки? Для кого?

– Те, которые из аптеки. Для охранника твоего. Мы их сейчас с тобой купим, и я тебе все объясню.

3

Вот вам рецепт универсального убийственного средства, которое запросто можно купить в любой аптеке за триста пятьдесят рублей. Это таблетки под названием «N». Я не могу, не имею морального права приводить здесь подлинного их названия, но – trust me! – средство это не что иное, как настоящий билет на тот свет. Билет в один конец, мать его! Нет-нет, никакие «билеты» как таковые здесь ни при чем. Я вообще не знаю, чем руководствуются люди в фармакологии, когда дают лекарствам названия. «N» (ах, как заманчиво обладать некой тайной, которую ты как законченный негодяй приоткрываешь только наполовину) в определенной дозе – это верная и мучительная смерть. Вот что сказано в описании этого препарата: «Кардиоселективный бета-один-адреноблокатор; оказывает гипотензивное, антиангинальное и антиаритмическое действие. Снижает повышенное артериальное давление в покое, при физическом напряжении и стрессе. Конкурентно и избирательно блокирует синаптические и внесинаптические бета-один-адренорецепторы, делая их недоступными для катехоламинов, модулирует высвобождение эндотелиального вазодилатирующего фактора» – и всякая прочая чушь собачья, непонятная простому смертному без эскулапьих задатков. Можно только понять, что эти таблетки снижают давление и утихомиривают чересчур беспорядочно застучавший мотор. Самое же интересное в описании этого ужасного препарата находится в разделе «Побочные действия». Вот что там сказано: «Брадикардия, ортостатическая гипотензия (иногда с потерей сознания); отеки, нарушения ритма сердца, синдром Рейно, AV-блокада, кардиалгия; тошнота, рвота, сухость во рту; головокружение, головная боль, замедление скорости психических и двигательных реакций, судороги, депрессия, снижение внимания, сонливость, бессонница, «кошмарные» сновидения; галлюцинации; аллергические реакции; фотодерматоз, гипергидроз, бронхоспазм, ринит». То есть прежде, чем глотать эту совершенно свободно продающуюся в аптеках заразу, нужно быть готовым к тому, что с вами может случиться все из вышеописанного, и притом сразу.

Но самый ужас наступает при передозировке, а она для взрослого стокилограммового мужчины составляет всего три маленькие таблетки. Без вкуса, без запаха, без цвета, если растолочь их в порошок и размешать в стакане воды, особенно в газировке. Кока-кола или «Ред Булл» подойдут идеально. И тогда: «снижение АД, синусовая брадикардия, AV-блокада, кардиогенный шок, остановка сердца, бронхоспазм, потеря сознания, кома, тошнота, рвота, цианоз». Супер! Как раз то, что нужно для Лориного сопровождающего.

Мы купили таблетки, и я рассказал ей о принципе их действия. В клубе, когда они сядут за столик, ей нужно будет просто всыпать ему в питье порошок и подождать несколько минут.

– Несколько минут долго, – перебила меня Лора, – он успеет поднять тревогу прежде, чем сдохнет.

– Нам не нужно, чтобы он умирал, это не гуманно. Через несколько минут после приема он почувуствует себя настолько худо, что ему будет не до тебя…

Я привез Лору к станции метро «Парк культуры». Это было нашей постоянной «точкой разрыва», после которой она шла пешком. Я обнял и поцеловал ее на прощание. Так получилось, что мой поцелуй пришелся ей прямо в глаза.

– Плохая примета, – прошептала Лора, – зачем ты так сделал?

– Я не нарочно, – солгал я, и она молча вышла из машины. Я некоторое время смотрел, как она идет, и гадал, обернется или нет. Она так и не обернулась.

4

Два дня, два долгих дня я ждал ее звонка. На это время я затаился, не выходил из дому, машину держал прямо под окном для скорости попадания в нее, так как периодически следовал примеру Вереща и пользовался окном вместо двери. В этом, и только в этом, заключается премущество первого этажа. За эти два дня в моем дворе детства случилось событие из жизни униженных и оскорбленных: сгорела похожая на мою берлогу квартира Игорька Хлобушева. В детстве у толстенького Игорька были самые зачеткашные индейцы, солдатики и машинки, а его отец – жилистый мужик с красным, испитым лицом работал на какой-то базе и все пер в дом. Пил же он от страха быть взятым за жопу органами борьбы с расхитителями социалистической собственности. Мне он почему-то напоминал пирата, остановившегося в трактире «Адмирал Бенбоу» и горланившего песню про пятнадцать человек на сундук мертвеца после опустошения пары бутылок рому. Мать Игорька работала паспортисткой в ЖЭКе, и в семидесятые-восьмидесятые годы прошлого века это считалось очень крутым местом. Ей все делали подношения, начиная от шоколада и колбасы, когда речь шла о чем-нибудь элементарном вроде вклейки новой фотографии, до денег, когда какому-нибудь советскому гражданину грозил срок за нарушение паспортного режима. В общем, жили Хлобушевы при совдепах кучеряво.

Мы с Игорьком ходили в один детский садик в соседнем дворе, и я до сих пор вспоминаю, какой Игорек поднял кипеж, когда увидел, что я обсикался на прогулке. Тогда вся малышовая группа смеялась надо мной и все девочки надували губешки. А еще в садике нам по утрам давали протертые и перемешанные морковь и редьку с сахаром, а у меня по утрам был стресс от расставания с мамой и любимой бабушкой, и я блевал этой редькой по всем углам, за что бывал неоднократно подвергнут остракизму воспитательницами: старой жилистой каргой Настасьей Филипповной (позже я только так представлял себе Ганичкину «идиотскую» страсть) и подлейшей бочковидной Надеждой Капитоновной. Игорек же во время моих утренних проблевов «оказывался на коне», так как отчаянно любил поносить меня благим матом во всю ивановскую. Слыша его обидные кричалки, я еще больше давился, плакал и периодически сикался (смешное слово) в свои колготки. В тихий час наши надзирательницы менялись и подчас вместе прогуливались меж наших раскладушек, проверяя, все ли спят, подложив руку под щеку. Таково было личное требование этих чудовищ или на сей счет существовал очередной указ Министерства образования, подписанный очередным кретином-министром, – я не знаю. Но заснуть с рукой под щекой я не мог. Поэтому во время тихого часа меня вторично подвергали остракизму, а сука Игорек нарочно стучал воспитательницам, что я вновь забил на правило руки под щекой.

С приходом нового времени положение Игорьковой семьи резко изменилось. Его отец помер от страха и выпивки. Клянусь, что перед своей кончиной он метался в белой горячке и горланил:

– Пей, и дьявол тебя доведет до конца,

Йо-хо-хо-хо и бутылка рому…

А может, и не горланил. Хрен его знает. Игорек сделался перовским подростком и начал выпивать, нюхать клей и курить анашу. Тогда все курили анашу – это была анашиная болезнь: мальчики вплывали во взрослую жизнь на индейских пирогах, раскумаренные трубкой мира и накачанные огненной водой. Игорек торчал и бухал, бухал и торчал. Место его матери перестало приносить прежние блага. Что-то там поменялось в паспортной системе, и все важные паспортные манипуляции отдали в ведение милиции. Мама Игорька после смерти любимого пирата стала поддавать не по-детски и в конце концов вышла на пенсию. Игорек нигде не работал, потому что из прежнего Пончика-стукача превратился в никчемного долбоеба, в парию, в клошара, в дерьмо. В один ни фига не прекрасный день, когда я разбирал и чистил оружие, двор озарило зарево, а воздух протаранили пожарные сирены. Проворно завернув в покрывало свой инструмент – высшую ценность пролетариата, – я засунул все смертоносное железо под софу и через окно ринулся в зеваки. Картина, которую я застал, сжала мое сердце: мама и сын Хлобушевы стояли перед своей горящей квартирой и рыдали так, что казалось, бордюрные камни сейчас расплачутся. Это на самом деле было ужасно, и мне стало невероятно жаль этих людей из моего обоссанного и облеванного детства. Я подошел к ним, спросил, что сгорело.

– Все, господи! Все, что осталось! – завыла мама Игорька. – Господи, да за что нам еще и это!

Игорек, размазывая слезы по опавшим щекам, протянул мне руку:

– Привет, Марик. Видал, чо?

– Видал, хули, – уныло подтвердил я, – все небось теперь? Пиздец вам? Квартиру за копейки скинете и в деревенскую халупу – подыхать?

От моего вопроса у них началась настоящая истерика, и они взвыли еще сильнее. Я стоял и смотрел на них, как палач на обреченных, и мне совсем не было их жаль. Потом я развернулся и вернулся в берлогу. Достал из-под софы оружие и свою дорожную сумку. В ней были деньги, около ста тысяч долларов. Я выгреб их все и завернул в фольгу, которую нашел на кухне. Ее небось позабыла там мама Вереща, съехавшая к загадочному мужику. Иногда я представлял, как она, выйдя из дома в шляпке, с длинным зонтиком и саквояжем, в котором хранилась пара белья и бритвенный помазок (а вдруг?), раскрыла свой зонтик и полетела вслед за западным ветром в страну загадочного мужика. И он, загадочный и интеллигентный, в пуловере цвета маренго и твидовых брюках, ожидал ее на крылечке своего пряничного дома, покуривая длинную пенковую трубку.

Я вернулся к двум людям, которые ничего никогда не значили в моей жизни и дом которых сгорел на моих глазах. Я хотел отдать им все свои деньги, но поглядел на их скорбные фигуры еще раз и… передумал. Мне стало жаль денег. Мне стало жаль денег, которые я заработал своим поступком. И вот я стоял неподалеку от погорельцев, и мне было жаль отдавать то, что было дано мне Иисусом. Ведь именно его я, подыхая от водки и нищеты, просил когда-то: «Пошли мне бабла, Господи». И он послал. То было для меня время брать – и я взял, а теперь я стоял возле настоящего человеческого горя и понимал, что наступило время отдавать. Понимал и… не мог. Я не мог, не в силах был переступить порога жадности, я пошарил внутри себя и нашел тысячу причин для отказа. Я не мог бы назвать всю эту тысячу поименно, но я чувствовал в себе весь этот сонм позорных отмазок и был омерзителен сам себе, как никогда прежде. Я сделал в жизни много говна, но однажды, вытащив из перевернувшейся машины маленькую японскую девочку, я искупил все это говно перед Иисусом, и он простил меня. Я представил себе лицо человека, бредущего по пустыне, лицо человека, которому нечего было есть и пить, его оборванную одежду, его глубоко запавшие глаза. Я видел его глаза так ясно, будто он стоял сейчас рядом со мной. Он ни о чем не просил меня, но его глаза говорили красноречивее любых слов. Это был мой момент истины, и я ощутил во рту вкус сладких весенних баккуротов – молодого инжира. Иисус причастил меня инжиром, и я не смог отказать Иисусу. Мне предстояла неизвестность, и, конечно же, я попал на этот пожар не случайно. Это была очередная точка искупления говна.

– Вот, возьмите, – я протянул Хлобушевым сверток из фольги, – сделаете ремонт заново, купите тачку, Игорек станет бомбить в аэропорту Шереметьево, и все у вас будет хорошо. Это я вам пророчу. А если вы эти деньги пропьете, то я приду и убью вас обоих на хрен, – неожиданно сам для себя выпалил я и удалился, счастливо избежав слюнявых проявлений их благодарности.

5

Знаете, что продал мне за двадцать тысяч долларов чеченец Султан? Этот парень выполнил мою просьбу как нельзя лучше. За двадцать штук я получил австрийский пистолет «глок», лучше которого ничего в природе не существует, и превосходный снайперский комплекс отечественного производства «Вал». И тот и другой аппарат стреляли бесшумно, и с их помощью я рассчитывал «наделать делов». Да, я всегда говорил, особенно после собственного ранения, что ненавижу оружие, но есть проблемы, которые без него не решить, поэтому нужно постоянно иметь его под рукой и содержать в идеальном состоянии. В опустевшую дорожную сумку я сложил винтовку, и – клянусь! – как только я закрыл зиппер, позвонила Лора.

– Он приехал.

– Прекрасно! Ты приготовила билет?

– Что? Ах да. Приготовила, все в порядке.

– Где вы будете?

– В «Сохо».

– Где? – не расслышал я, потому что в трубке что-то забулькало. Все-таки МТС – это говно, а не связь.

– В «Сохо»!

– Во сколько?

– В одиннадцать.

– Я буду ждать тебя у магазина «Продукты». Это как выйдешь, сразу направо, там на углу магазин круглосуточный. Ты все помнишь, Лора?

Ее голос был твердым, а ответы – четкими, и лишь в самом конце она впервые заставила мое сердце заныть, она ответила, что все прекрасно помнит, и, чуть помедлив, изменившимся, не своим голосом спросила:

– Марк, скажи, ты меня любишь?

Неужто она действительно захотела стать самой обыкновенной мещанкой? Что же это получается? И у такого чудовища есть потребность в любви? Наверное…Что мы все без любви? Просто опавшие листья…

Люблю ли я ее? Она никогда не спрашивала меня об этом. Я никогда не говорил, что люблю ее, было незачем, и вообще мне казалось, что она относится к таким вещам прохладно, а поди ж ты… Мать ее, ведь она исчадие ада, убийца, сумасшедшая, ебнутая на всю голову нимфоманка, и даже ей, вот такой, хочется, чтобы я сейчас ответил «да». А соврать в такой ситуации почти невозможно. Голос сразу выдаст. И я прыгнул в измененную реальность, я вспомнил, как врал, работая планктоном в своем сраном офисе, как я верил во все то, о чем я врал, я поднял с пола свой носок и, накрыв им телефон, через носок ответил не своим голосом:

– Я люблю тебя. Я люблю тебя так, что мой мозг клинит всякий раз, когда я думаю о тебе. Эти два дня… я думал, что они никогда не кончатся. Я люблю тебя! О, как я тебя люблю!

– Марк, прости меня, – услышал я в ответ, – именно сейчас я хочу тебе сказать, хочу признаться, что я тебя не люблю. Я не могу, понимаешь? Я не умею… Я никогда никого…

Я услышал, как она плачет. Значит, она не любит меня? Значит, наши чувства взаимны? Черт, но почему тогда я почувствовал такой укол под левое ребро, когда она сказала, что не любит меня? Почему мне вдруг так стало тяжело сейчас и… плохо. Да, именно плохо, паршиво, погано, дрисно на душе! Она не любит меня, но я… я…

– Я люблю тебя, Лора, – сказал я то, что думал на самом деле, – мне плевать на то, что ты говоришь мне, я люблю тебя ради себя самого, я люблю тебя потому, что я хочу тебя любить!

– Теперь я верю. Я тебя проверяла. В первый раз ты сказал неправду.

– А ты? Ты сказала правду?

– Нет.

– Значит?

– Я тебя люблю. Ты самый лучший потому, что ты открыл мои глаза, и я теперь вижу, как можно изменить этот мир, не меняясь самой. Просто нужно изменить свою веру. Я верю тебе, Марк, я верю в тебя. Жди меня, я все сделаю так, как мы придумали.

Когда я закончил этот разговор, меня всего трясло. Что я делаю?! Что я натворил?! Быть может, стоит сейчас позвонить ей и все отменить?

Я прошел на кухню, напился воды из чайника. Так высоко задрал его, что крышка выпала и больно шлепнула меня по носу, вода залила мое лицо, и оно стало мокрым, словно от слез. Не вытираясь, я вернулся в комнату, заткнул за пояс пистолет, надел куртку, в дорожную сумку сложил свою милицейскую форму и присел на дорожку. Сегодня я навсегда покидал берлогу, я чувствовал, что уже не вернусь сюда. Я положил ключи рядом с запыленным телевизором и везде погасил свет. «И отрет Господь слезу с очей их, и ничего уже не будет, ибо прошлое прошло».

На капоте моей «Альмеры», рискуя отморозить задницу (октябрь, железо стынет к вечеру), сидел Кленовский и курил сигарету. Я почему-то совсем не удивился, увидев его. Молча подошел, протянул ему руку, сухо поздоровался. Он явно был огорошен моей реакцией на свой «визит-эффект».

– Марик, ты мне не рад? А я подъехал, смотрю, свет погас, ну я и решил тебя на улице подождать.

– Герыч, слезь с капота, не люблю. Помнешь еще своей костлявой жопой.

Он захохотал:

– Ну конечно, как убивать тачку стоимостью сто штук евро, тут ты себя не ограничиваешь, не свое ведь, а помойку тебе жаль. Крохобор ты, Марик.

– А ты вор бюджетный, – сразу рассвирепел я, – очколиз! Не все места еще зализал генералу своему?

– Что-о!

– Ничего-о! Думаешь, я все о твоих делах не знаю? Да все вы там, в вашем райке чинушечьем, одним миром мазаны. Только бабло пилите, страну всю по ниточке распустили, живете, как сыр в масле, за счет вон! – Я кивнул на обугленные рамы квартиры Хлобушевых. – За счет простых людей. Головы им засрали телеящиком своим. Давить вас, гнид, надо, чтоб хрустели.

У Кленовского запрыгал подбородок, сжались кулаки, казалось, он вот-вот бросится на меня, но все свое негодование он весьма быстро (вот что значит школа) сменил на дипломатию кризисных отношений:

– Да ладно тебе, Марк, ты чего так разошелся? Я к тебе с миром приехал, проведать, а ты готов меня по этому капоту растереть. Не по-дружески как-то.

– Не по-дружески, говоришь? А кто меня втравил в эту байду? Я здесь полтора месяца торчу как мудак, как будто у меня дел других нету! Машину он мне еще припомнил! Может, мне вам за нее выплачивать теперь?!

Кленовский вежливо поморщился:

– Да ладно тебе, прекрати. Я вижу, ты на очень сильном взводе. Я как почувствовал и сразу приехал. Ты куда-то собрался? Снова в Аргентину? – У него не получилось скрыть усмешку, и я не стал отвечать. Бросил сумку в багажник, сел за руль, завел мотор.

– В монастырь поеду, грехи замаливать, – брякнул я наобум, – пишите письма.

Гера проводил меня долгим взглядом и улыбнулся:

– Будем писать, не волнуйся.

…Генерал Петя, получив от Кленовского информацию о моем отъезде, чокнулся с настольным портретом В.В. Путина, выпил рюмку «Мартель Кордон Блю», который с недавних пор стал ценить выше всех прочих коньяков, и, позвонив в управление по планированию контртеррористических мероприятий, назначил там совещание через час.

– Два сраных мудака, а сколько возни из-за них, – пробормотал Сеченов и убрал бутылку коньяка в несгораемый шкаф. Прятать спиртное в сейф – это была его старая, выработанная еще во время службы в разведке привычка.

6

В «Сохо» было как всегда не протолкнуться, все столики заказаны. Их цена в сто тысяч рублей никого, похоже, не смущала. Возле клуба битком пафосных автомобилей: «Феррари» в таком количестве напоминают стоянку автосервиса «Жигулей». Круть, снобизм и бабло. Никогда не понимал клубы, хотя бываю иногда: шумно, все слоняются как мудаки или сидят – но это те, у кого «дискотечный комплекс». Такие не танцуют, не веселятся, они и в клубе, как на переговорах у себя в кабинете. Клуб – это оргия сознания, здесь кайфовать надо, пропускать через себя лазеры, пот чужих тел, однообразные, резкие пассажи мегаваттного звука. В принципе, можно постараться расслабить себя даже без стафа, настроиться на общую волну, но хватает такого самонастроя часа на два, не больше, потом нужны стимуляторы. Тот, для кого клубы – часть жизни, вживаются в их атмосферу, и это становится их кислородом, смешанным с дымом танцпола, дымом сигарет, дымом от горящих мозгов, который валит прямо из ушей (сам видел), и еще кучей посторонних и потусторонних ароматов. По околоклубным орбитам передвигается до чертовой матери всякого рода обозревателей, наркодилеров, сутенеров и тех, кто, притворно устав, делится своими впечатлениями от этой усталости с остальными с высоты своего положения. Впрочем, их положение кажется высоким лишь им самим и тем, для кого такая «красивая» жизнь находится за пределом мечтаний, для тех, у кого нет бабла на клубы. Нет бабла – почитай книжку о том, как чувака выворачивает от клубной жизни, а он все равно там, потому что больше он никакой жизни не хочет, он отравлен всем этим, его кровь разогревается только в толпе идиотов, таких же, как он, которые пришли в клуб с целью убить время и самим убиться. Я аутсайдер клубной темы, я уже говорил это. Для меня клуб – это:

много народу;

громкая однообразная музыка;

телки с выпученными глазами;

мудаки, которые не танцуют;

мудаки в галстуках, которые танцуют;

все остальные, которые танцуют;

наркотики;

секьюрити в туалетах (чтоб клиенты не юзали дурь, а то ФСКН все прикроет);

вертлявые педерасты;

измученные телки в униформе;

ебанутая песня старпера Григоряна, который спел о том, как он «возвышается над скопленьем мудил», а он и сам такой, гы-гы;

диджеи, которые думают, что они типа музыканты;

телки, которые танцуют на возвышениях и в клетках под потолком и которых нельзя трогать, в клубе вообще почти ничего нельзя, здесь начнешь расслабляться по-настоящему, так тебя сочтут за неадеквата и выпиздят на хуй.

Принц Гамлет: «Где тот мудак, который…».

Первый могильщик: «Все, мы его выпиздили на хуй».

Второй могильщик: «Он всех нас обещал предать огню».

Принц Гамлет: «О времена, о нравы – я хуею».

Хуеет-то он хуеет, а «Дягилев» сгорел именно по этой причине. Я знаю чувака, который его поджег… и теперь страшно знаменит в узких кругах. Чувака зовут Даниил. Летом он с прочими кащенитами устраивает в парке «Лосиный остров» репетиции «огненного шоу».

Лора с охранником заняли крайний слева столик на подиуме. Слева, если стоять спиной к пульту. Подиум обнесен кованой решеткой, а внизу бар, и видно, как бармен химичит с коктейлями. Виски—кола: вместо полтинника вискаря наливает сорок, а десять крысит, то же самое с абсент—«Ред Булл». Кому расслабуха, а кому бизнес. Время от времени к нему подходит телка в униформе с озабоченным лицом и что-то подсчитывает, потом что-то говорит ему. Лора с любопытством смотрела на жизнь за стойкой – это как канал «Дискавери», программа «Разрушители мифов». Логлайн программы: «Нам сказали, что в барах вечно наебывают, и мы решили проверить это». Резюме: «Легенда подтверждена».

На столике стояло большое блюдо с фруктами и ягодами, униформированные педерасты разносили напитки.

– Что будешь пить, Олежек? – поинтересовалась Лора у охранника.

– Колу со льдом, – тот поправил ворот, расслабил галстук, сдавивший бычью шею.

– Выпил бы ты хоть раз чего-нибудь, – улыбнулась ему Лора и, чтобы справиться с напряжением, ущипнула себя за ляжку.

– Мне же нельзя, Лора Ефимовна, вы знаете. Я на работе.

– Знаешь, я думаю, что сегодня можно. Разочек. За мое здоровье.

– Нет, – он упрямо мотнул головой, – не положено мне. Водитель почует от меня запах и настучит начальнику охраны. Меня тогда уволят.

– Я тебя отмажу.

– Не отмажете, Лора Ефимовна. Я не вам подчиняюсь, а начальнику охраны и Ефиму Самойловичу. Вы же знаете.

Тогда она решила переменить тактику:

– Олежек, вот ты таскаешься со мной по клубам, сидишь, как дерево, дуешь свою колу, как дебил, а неужели тебе не хочется расслабиться? Ведь ты и мне-то не даешь отжечь толком. Я с таким кавалером, как ты, похожа на запердыша. Выпей за мое здоровье, а то я откинусь. Я загадала.

Но он был непреклонен. Сидел набычившись, смотрел в одну точку. Ему эта работа давным-давно осточертела. От него девчонка его ушла, Лариска. Сказала, что ей надоело его по ночам ждать, пока он там трахает не пойми кого. Она тоже трахаться хочет, а он так устает, что ему ни до чего, а еще надо в спортзал ходить, форму держать. Так поневоле импотентом станешь. Еще Лора эта, сучка… Красивая, блядина, а мужика нету. Может, лесбиянка? Рассказывают же про нее всякое. Он слышал пару раз. Такие вещи она творила, что просто улет. Даже не верится.

– Слушай, – она вдруг сделалась мягкой, словно плюшевая кошка, через столик потянулась к нему и прямо в ухо, – давай выпьем и пойдем потрахаемся, тут есть где. У меня мужика несколько лет не было, я тебя хочу.

Охранник от такого моментально потерял голову. А он-то как хочет! Да ему и пить для этого необязательно, хотя для храбрости… А вдруг узнают? Блин! Ну да ладно.

– Виски—кола. Две сразу мне принесите, – попросил он официанта, тот кивнул. – А вам?»

– А мне абсент с «Ред Буллом». – Она поманила официанта пальцем, тот послушно наклонился (молоденький совсем, лет двадцать от силы, а в задницу небось уже ведро со свистом пролетает). – Ты ему сперва один коктейль принеси, а бармену скажи, чтобы сделал виски двойной в каждом. Я за вторым сама спущусь и его заберу. Хочу за парнем своим поухаживать. Я тебя не обижу. Сделаешь?

Официант закивал, обрадовался. Охранник Олег возбужденно двигал челюстью, Лора подсела поближе к нему и руками под столом едва не довела его до сумасшествия. Когда им принесли выпивку, то эрекция рвала Олегу брюки. Он с жадностью проглотил свой коктейль и сразу опьянел. Так бывает у тех, кто пьет постоянно, их развозит, что называется, «по старым дрожжам», или так случается с теми, кто вообще не пьет. Лора свой убийственный коктейль едва пригубила:

– Ой, а чего тебе второй не принесли? Ты так быстро выпил, что я даже тост не сказала, я хотела за тебя выпить. Я сама сейчас до бара прогуляюсь, ты посиди, я заодно хоть разомнусь, а то сидеть ноги затекли.

Олежек пьяненько и счастливо улыбнулся. Он вообразил себя «ее парнем» и мысленно уже просил у Ефима Самойловича руки его дочери, которая залетела от него, и Олежек теперь никакой не Олежек, а Олег Иванович Масионжик (он решил взять Лорину фамилию, так солидней), наследник заводов, газет, пароходов и вообще – жизнь удалась! Олежек решил кончать прямо в нее, ведь это шанс! Если она попросит его надеть презерватив, то он незаметно «прокусит» его кончик. Презервативы продаются в туалете, он видел. Значит, прокусит! Еще как прокусит!

Лора подошла к барной стойке, кинула бармену свернутую пятитысячную:

– Разворачивай поаккуратней, чтобы никто не видел. Там пакетик с порошочком, всыпь мне в коктейль.

Бармен оскалился:

– Кислотой балуетесь, барышня?

– Не, парень мой, я уже закинулась нормально так, а ему, борову, все мало, – Лора навалилась на стойку, и бармен пялился на ее сиськи.

– Вообще-то за такое… – начал было бармен, но, встретив взгляд Лоры, осекся. – Я так понимаю, что сдачи не надо?

– Конечно, зайчик. Оставь себе…

…Олежек выпил, икнул, сделал Лоре мачо-глазки: подергал веками вверх-вниз. Она смотрела на него, как ему показалось, каким-то странным, чрезвычайно напряженным взглядом.

– Лора Ефимовна, вы как, с вами все в порядке? Может, пойдем потанцуем?

Она заулыбалась, согласилась, взявшись за руки, они спустились с подиума на танцпол. Композиция только началась, она раскручивалась медленно, обволакивала, пустили дым, по фигурам танцующих заскользили зеленые лучи лазеров. Белая рубашка охранника отливала инфернальным светом. Глаза Лоры были похожи на черные дыры космоса. Музыка все ускорялась, и те, кто поначалу жался друг к дружке в медленном танце, разлепились и перешли к быстрым движениям. Кто-то танцевал и впрямь очень хорошо, а в основном каждый делал кто во что горазд. Олежек танцевал плохо, но был боксером, и движения его были очень быстрыми и ритмичными, словно он колошматил грушу. Вдруг он скривился и закашлялся, согнулся пополам. Лора немедленно бросилась к нему, обняла заботливо, вывела из круга:

– Что с тобой? Поплохело? Пойдем, тебе посидеть надо.

У него так жгло грудь, что дышать было почти невозможно. Прежде с ним никогда такого не происходило. Конечности стали ватными, похолодели, он едва доплелся до места и рухнул на стул.

– Что-то мне хреново, Лора Ефимовна, – Олежек едва ворочал языком, – душно, и сердце колет. Зря я, наверное, выпил-то.

– Ты идти сам можешь? – холодно спросила Лора.

– Нет, мне совсем плохо, мне даже говорить больно. Никогда такого не было.

Тогда она вплотную приблизила свое лицо к его лицу и резко, сквозь зубы, прошептала:

– Передай моему папаше, что я буду ждать его в больничке. Не напрягайся, он поймет, в какой именно. Я тебя отравила, и ты либо сдохнешь минут через десять, либо я прямо сейчас, на выходе, вызову тебе «Скорую». Твоя сраная рация здесь не работает, ходить ты не можешь, придется тебе меня послушаться, мой похотливый дружок. Ну так как? Без глупостей обойдемся?

– Спасите меня! – Олег вдруг понял, что все реально, что он вот-вот умрет прямо посреди этого адского шума, среди всех этих людей-мертвецов, и от испуга ему стало еще хуже: холодный пот заливал глаза, воздух почти не проходил в легкие, тело колотил озноб. Он увидел, как Лора подняла юбку и достала из-за ленты чулка записку, вложила ему в карман рубашки:

– Это на случай, если у тебя язык отсохнет. Прощай, мой томный bodyguard.

Join me in Death

1

Мы ехали по ночной Москве, по ее сырым улицам, мимо изрезанных линий домов, пролетая площади с одинокими, задумчиво-привычными каменными людьми, и небо над нами было низким черным платком, наброшенным на этот город, который с недавних пор я перестал считать своим. У меня больше нет ощущения, что Москва – мой родной город. Я не знаю, когда точно понял это, но с тех пор в своем мнении не подвинулся. Москва превратилась в шлюху, которая дает всем без разбора. У Москвы одутловатое с вечерней попойки лицо и сиплый, гортанный акцент. У Москвы явные гинекологические проблемы, связанные с непроходимостью ее труб – магистралей, по которым никуда никто не движется, а лишь делает вид. Ее легкие – парки – загажены тарой из-под пивного суррогата, в ее кишках – метро – вечное несварение и запах миллионов немытых тел, ее небо почти все время серого цвета или вот такое, как теперь, – черное. Москва – город, в котором умерла моя надежда, моя вера в Москву. Да, я не верю тому, что она станет прежней, в то, что город, который я любил, превратится в город, который я смогу вновь полюбить. Да я, верно, никогда и не любил его, хотя родился здесь и вырос.

Слышишь, Москва? Я не люблю тебя. Дай мне выходное пособие, выпиши аусвайс, вклей в него фото и визу, и я уеду туда, где мне будет хорошо. Туда, где нет этой купеческой архитектуры, этой бестолковой планировки центра и панельного уродства окраин. Туда, где нет пьяных ментов, маршруток, глупого и смешного пафоса посреди мусорных куч и строительных площадок. Туда, где Ровшаны и Джумшуты не убивают детей, а знают свое место и свои права. Ведь это ты, Москва, пригласив их сюда, сделала их ниже бездомной кошки. Это ты, Москва-сука, поставила их на грань выживания. Ты заставила их озвереть, преступить человеческое и божеское. Ты. Во всем и всегда виновата ты, потому что ты такая, хотя старики говорят, что ты была иной, но я тебя иной не помню. Когда я был мелок, то ты была темной, в тебе не было столько света, сколько есть его нынче. А при свете, с современной твоей безалаберной и дурновкусной застройкой, с церетельщиной лубочной стало понятно, что все в тебе ненастоящее, ты город-подделка, город самоварного золота. Ты некрасива и грязна, в тебе можно или пить, ночами бродя по кривым твоим переулкам в ожидании есенинского бродяги с его финским ножом (чу, вот выйдет он из подворотни и саданет под сердце), или можно не жить в тебе. Я не хочу в тебе жить. Я хочу уехать. Отпусти меня. Куда-нибудь. Туда, где люди чисты лицом и рассудком чисты. Туда, где течет под холмом какая-нибудь речка. Туда, где пахнет клевером, а зимою длинными вечерами можно выйти на улицу и увидеть рассыпанные в снегу бриллианты, играющие в лунном свете фиолетовым и золотистым. Как же я устал от тебя, Москва. Булгаков называл тебя матерью и стремился по весне на Воробьевы, взглянуть на сорок сороков. Ему свезло. Вот именно так, «свезло», как герою его, Полиграфу-собаке. Булгаков умно и вовремя помер и многого не застал. Но я-то не Булгаков. Нет у меня рядом чудной Елены, бывшей жены комдива Шиловского, а после – музы Мастера, да и музы нет у меня. Моя Маргарита, которая на роль эту было годилась, теперь уж не та. Она растолстела, подурнела и спилась. Ее досуг нынче – это распитие дешевой бормотухи в компании подруги в каком-нибудь парке. Вероятно, что там они ищут общества праздных мужчин, щеголяющих перегарным сквернословным шармом. Меня тянуло к ней все эти годы, но всякий раз я сталкивался с целым букетом разочарований. В конце концов я жестоко обидел ее, сказав: «Тебя нет. Жизнь стерла тебя ластиком». – «Ты не жизнь», – попробовала возразить она, но я ответил: «Я прошел мимо тебя, а ты так и не поняла, что мимо тебя прошла твоя жизнь, твоя судьба». Иногда я все еще думаю, как несправедливо, что мы с ней не вместе. Ведь она меня, кажется, любила…

Мы ехали по Москве, и где-то в районе Покровских ворот Лора спросила меня о самом большом разочаровании в жизни. Уверовав в телепатию, в то, что Лора уловила мои мысли, я было хотел рассказать ей про Марго и ее нынешний духовно-эротический коллапс, но не стал. Просто я решил, что в те десятки оставшихся нам вместе минут совсем не стоит делиться с ней таким глубоким, таким выспренним и устраивать из всего этого локальную пантомиму в стиле «Я ее любил, она меня любила». Поэтому я рассказал ей совсем про другое:

– Знаешь, самым большим разочарованием было, когда я узнал, что одна из самых моих любимых песен самой любимой группы «Ария» (которой больше нет, потому что оттуда ушел Валера), а именно: «Беспечный ангел», есть не что иное, как сраный римейк уж я и не помню, на чью именно песню.

Она замолчала, вытащила из сумочки сигареты:

– Марк, как ты думаешь, мы скоро умрем?

Я пожал плечами и потрогал выскочивший на скуле прыщик:

– Я постараюсь этого не допустить, дорогая.

Она закурила, краем глаза я видел, как трясся огонек ее зажигалки, как потом тряслись ее длинные тонкие пальцы, держащие сигаретку.

– Включи что-нибудь послушать! Ты говоришь, «Ария»?

Из кармана дверцы я достал диск с нарезкой mp3, воткнул в прорезь магнитолы:

– Знаешь, это волшебный диск. Я сам записал его, здесь музыка, которую я люблю, и он всегда начинает играть с новой песни. Я не знаю, что будет сейчас…

Начал играть H.I.M., их великая «Join me in Death», и мы начали подпевать в полный голос с первых аккордов. Я выкрутил звук на полную мощность, и в маленьком, законсервированном и хрупком мирке салона несколько минут все было наполнено лишь этими словами. Отчаянными, рвущими душу словами:

We are so young

Our lives have just begun,

But already we’re considering.

Escape from this world

And we’ve waited for so long

For this moment to come

Was so anxious, to be together.

Together in death…

С тобою мы так молоды…

Лишь жизням нашим стоило начаться,

Но мы мечтаем только об одном —

Из мира этого навеки в смерть умчаться.

И мы так долго ждем, чего-то ждем,

И вот уж начинает приближаться

Тот миг, когда мы вместе в смерть с тобой уйдем.

Won’t you die tonight for love?

Baby, join me in death

Умрешь ли ночью за любовь?

Дитя мое, умри со мной.

This world is a cruel place

And we’re here only to lose

So before life tears us apart let

Death bless me with you

О, этот мир, обитель пустоты,

Здесь только потеряем я и ты,

Пока судьба нас не лишит друг друга,

Нас смерть с тобой благословит, подруга.

Won’t you die tonight for love?

Baby, join me in death

This life ain’t worth living

Умрешь ли ночью за любовь?

Дитя мое, умри со мной.

Не сожалей о жизни вновь,

Жизнь не для нас, моя любовь.[2]

Она была спокойна. Эта отчаянная, рвущая душу всякого несчастного тинейджера песня успокоила ее, Лора улыбалась:

– Ты слушаешь детскую музыку? Это очень мило.

– У меня дочь, ей пятнадцать. Она такая типичная little fefteen. Я очень скучаю без нее, а ее мать больна раком.

…Я узнал о смертельной болезни своей первой жены незадолго перед своим несостоявшимся отъездом в Аргентину. Рак пожирал ее долго и незаметно, его и нашли-то случайно, во время какого-то рядового обследования. Сейчас она лежала в темной башне ракового замка на Каширском шоссе. Из этой башни порой возвращаются обратно…

Лора немного помолчала, словно собираясь с мыслями, затем немного смущенно спросила, есть ли у меня еще дети. Я ответил, что у меня было трое детей, а теперь только двое. Мой сын, которого я так ни разу и не увидел, погиб в далекой стране, на берегу Атлантики.

– Я бы тоже хотела сына, – задумчиво вымолвила она, и я удивленно поглядел на нее, на мгновение отвлекшись от дороги. К счастью, все было спокойно, время позднее, машин немного, да и скорость я не превышал, помня о своих «левых», скрученных с грузовика номерах. Кстати, всем посоветую иметь пару-другую таких вот «левых» номеров про запас. Вы сами удивитесь, насколько это вдруг сможет вам однажды пригодиться. Например, вздумаете следить за кем-то на собственной машине, мало ли ситуаций…

– Ты? Ты хочешь сына?

– А что тебя так удивляет? Я всегда хотела сына. Когда я была первой среди моих погибших братьев, то мечтала забеременеть во время Вальпургиевой ночи.

– Якобы от самого Сатаны? Чтобы родить антихриста? – Я говорил абсолютно спокойно, хотя поводов для того, чтобы ужаснуться, было хоть отбавляй. – Твоя вера в антихриста, помноженная на мою веру в Христа, могла бы привести к интересным результатам. Ты разочаровалась в своем кумире, я никогда не понимал до конца цель, которую преследовал мой… Не могу назвать его кумиром, ведь он призывал не создавать себе кумира. Знаешь, несмотря на то, что я собираюсь стать апостолом новой церкви, нашей церкви, церкви Наслаждения, я все равно не стану отвергать Иисуса. К тому же мне кажется, что Иисус ведет меня, я даже уверен в этом. Я также думаю, что ему нравится наша идея. И кстати, антихрист – это такой же миф, как и миф о происхождении его отца. Отец не существует, значит, и родиться от него никто не может. Не так ли?

– Да-да… – тихо отвечала Лора, неподвижно глядя перед собой. Внезапно что-то происходящее на улице отвлекло ее внимание, и она невольно вскрикнула:

– Ты только погляди, что делается!

Двое пылких абреков вытаскивали какого-то мужика из «Порше». Мужик орал и упирался, абреки лупили его по голове. Я остановился так резко, что Лора чуть не вышибла головой лобовое стекло. Ремень безопасности перехватил ей шею:

– Что ты делаешь?! – придушенно прохрипела она. – Не нарывайся! Какое твое дело?

– Правое, – быстро ответил я, выхватывая пистолет и чувствуя, как мгновенно закипела кровь в предчувствии убийства. Я нисколько не раздумывал над своими действиями. Перед глазами у меня маячило мертвое лицо маленькой Марии, а мужик, которого эти двое вытряхивали из его автомобиля, казался мне самим Брасье, Брасье, который воскрес, чтобы вновь и вновь пасть жертвой насилия от рук очередных гоблинов, залетных джентльменов удачи. Кто на сей раз? Чеченцы? Дагестанцы? Ингуши? Грузины? Кто?!

Пуля не выбирает. Она равнодушна к национальностям и одинаково эффективна против всякого двуногого существа с недобрыми намерениями. Я положил руки на крышу «Альмеры» на полицейский манер, чтобы лучше было целиться, и снес одному из гангстеров полголовы. Другой кинулся бежать, но почти сразу упал и затих. Минус два. Мужик сидел возле своего «Порше» и, тяжело дыша, держался за грудь. Времени на то, чтобы угостить его нитроглицерином, у меня не оставалось, но он показал мне большой палец: будет жить.

– Проблем ты мне наделал, – он закашлялся, – что я теперь ментам скажу? Они же на меня двойное убийство повесят! Валить отсюда надо…

Он встал, пошатываясь, не глядя уже по сторонам. Залез в машину, завел мотор и рванул куда-то во дворы.

– Супергероям не нужна благодарность, – дурашливо откозырял я ему вслед и разрядил оружие, – рад был спасти вашу задницу, мистер Говно…

…Быть может, и впрямь права была Лора? Зачем я влез в это дело? С какой стати я вообще взял на себя роль судьи и, не имея на это никакого права и основания, переложил вину двух ублюдков со стамесками на всех, кто не моего племени? Помог я этому «Порше», и что в результате? О, эта жуткая, маниакальная страсть. Ощущение себя в роли судьи с пылающим мечом в виде пистолета. Где-то это уже было. В каком-то фильме… Ангел, автобус, собрание акционеров, «вы молитесь золотому тельцу», трах-ба-бах. В своем мщении я пока что не продвинулся ни на шаг: непосредственные исполнители убийства семьи моего друга вне пределов моей досягаемости, и я не знаю, что с ними. Боже, как я запутался! Боже мой! Боже мой? Да кто ты такой? Почему ты молчишь? Правильно ли я поступил только что или нет? Дай мне ответ. Но ты молчишь. Ты вечно молчишь…

Очень спокойно и уже без всяких происшествий мы почти доехали до Зеленоградской улицы. На повороте с Фестивальной притаился автомобиль ДПС. Они собирали всех, кто ехал мимо, искали пьяных лихачей. Конечно, они остановили и меня, и я аккуратно прижался к обочине. Лора занервничала:

– Как ты думаешь, это уже за нами? За мной? За тобой? Введен план «Перехват» или как это там у них называется?

– Нет, конечно. Мы вне подозрений, Лорина-балерина.

Я полез во внутренний карман, и вместо удостоверения пальцы нащупали лишь какую-то ненужную бумажку. Тогда я проверил в боковых карманах. Пусто. Все еще стараясь сохранять спокойствие, я еще раз тщательно ощупал карманы, и меня охватила паника. Пистолет мешал мне, давил на печень и был не заряжен. У «глока» нет предохранителя, поэтому лучше не носить его с досланным в ствол патроном. Это может стоить мошонки, славной мошонки, где звенят яйца и все такое. «Глок» отстрелит ее, и она улетит в рождественский дымоход. В тот самый, куда спускается пьяный Санта и кладет в носки детишкам не то, о чем они его просили. Я несу бред и делаю это преднамеренно, вся эта ересь отвлекает меня от мыслей о пропавшем удостоверении. Где я его оставил? Память, словно проектор, слайд за слайдом показывает мне интерьер берлоги. Софа. Когда я уходил, то на ней ничего не было. Пол. Он был чист. Кухня. Я не задерживался там и ничего не выкладывал из карманов. Но ведь что-то я из карманов выкладывал. Что и где? Ключи! Я положил их рядом с телевизором. И не только ключи. Я положил рядом с ключами еще и ксиву. Явственно вижу, как я сделал это. Идиот!

Я вышел из машины. Поднялся ветер, инспектор шел ко мне, придерживая фуражку. Я вспомнил, что моя фуражка лежит в дорожной сумке, а сумка в багажнике. А еще в сумке лежат форменные, с лампасами, брюки, рубашка с погонами, которые я сам на нее присобачил, ботинки и китель. А у кителя есть два больших накладных кармана на пуговицах. Правый и левый. И левый карман, кажется не пустой. Какой же я мудак!

Стараясь не напугать инспектора, я спокойно открыл багажник. В этот момент он и подошел. Представился:

– Документики покажите.

– Знаешь, как говорят в Америке? – весело спросил я его, копаясь в сумке и больно стукнувшись пальцами о выступ винтовки. – Там говорят: «В чем дело, офицер?» Почему у нас так не говорят? Почему у нас все офицеры «товарищи»? Товарищ и звание. Странно, правда? Вот называли бы тебя «офицер», а не «товарищ старшина», тебе было бы приятно. А то меня когда называют «товарищ подполковник», то я всегда вспоминаю их фильмы, где никто так не говорит. И форма у них красивей, чем наша. Как считаешь?

Я достал свое удостоверение и, перед тем как раскрыть его, тихонько попросил:

– Слушай, старшина, не пали перед телкой, а? Снял чиксачку, везу к себе, не хочу, чтобы знала, что я мент, а то психовать начнет раньше времени, будет думать, что я ей не заплачу, сам понимаешь.

– Прошу прощения, товарищ подполковник, – понятливо ухмыльнулся инспектор, – все понятно. Счастливого вам пути.

– Все нормально? Я вся издергалась! Что так долго? – Когда я вернулся, Лора забросала меня вопросами.

– Да все в порядке. Просто когда темно, то они обычно просят показать, что в багажнике. Я сразу и открыл.

– Я пиздец как психанула, – призналась она, – ты лучше на Клинский проезд сверни, там и подъезд незаметней, а войдем через парк. Я там знаю одну нычку прямо в ограде. Моя амбрелла родная, – посмотрела Лора на мрачное, казавшееся нереальным здание больницы, – Как же я давно здесь не была. Знаешь, больничка – она живая. Ты скоро в этом убедишься.

2

Фонаря у нас не было, и я приуныл, так как перспектива сломать ноги в самый ответственный момент была совершенно реальной. Но Лора словно кошка видела во мраке. Мы шли через парк без разговоров, только листва, осклизлая после недавних дождей, неприятным звуком отмечала наше продвижение к цели. Я думал, почему он ей не звонит, почему до сих пор так и не проявился ее отец. Я не знал тогда, что ее охранник умер до приезда «Скорой», что на тот момент, пока мы шли к больнице, записку из его кармана так и не достали (это сделают позже, при осмотре тела в морге). Я также не знал и не мог знать, что Масионжик выдвинул версию о Лорином похищении, и ее же стал придерживаться Коваленко. В городе был введен план «Перехват», десятки людей были разбужены ночными звонками, по нескольким адресам были направлены сотрудники милиции: все искали Лору, но почти никто не знал, где ее искать.

Территория была обнесена сетчатым заграждением, а наверху завита «резанкой». Это родная дочь колючей проволоки, только во много раз непреодолимей. Но лаз действительно существовал. Лора привела точно к нему. Странно, что за несколько лет его так и не закрыли. Видимо, никому не было дела. Преодолев изгородь, мы зашагали куда медленней: повсюду поросшие жухлой травой холмы котлованной земли, грязь, железобетонные конструкции различных форм и размеров. Мы попали в больницу сквозь рампу нижнего уровня, и нас немедленно окружила почти кромешная темнота. Я решил не искушать судьбу и откровенно вытащил пистолет, дослал патрон и принялся буравить взглядом темноту в надежде, что, когда глаза привыкнут, я хоть что-то да увижу. Сквозь пустые оконные проемы видны были редкие освещенные окна ближайших домов (третий час ночи, почти все спят).

– Лора, без фонаря тут нечего делать. Ну почему я не подумал об этом, когда собирался? О, я кретин!

– Тихо! Сюда идут. – Она дернула меня за рукав, но я все еще ничего не слышал. В Лоре мгновенно проснулись ее прежние навыки долгой жизни в этих разбитых временем чертогах. То, что я принял бы за шелест дождевых капель, оказалось звуком отдаленных шагов. Они приближались, и вот я уже различил чье-то напряженное покашливание, из-за угла ударил тонкий луч фонаря, затем еще один, появились и пропали, а потом снова появились две пары светящихся глаз. Собаки. Молчаливые. Я не люблю молчаливых псов, их молчание не предвещает ничего хорошего. Это значит, что вместо бреха собака сразу пускает в ход зубы. Следом за собаками показалась группа из четырех человек. Двое с мощными фонарями, двое с бейсбольными битами: маргинальная публика. Я смог определить это по их походке, даже не видя лиц. Что делать человеку, когда его застигли ночью, да еще и в таком месте? Попытаться убежать? Не годится. Договориться? Ну что ж…

– Привет, мужики, – оптимистично начал я, – вы тут нашего котенка не видали? Сбежал, шельмец. Такой белый, с розовым бантиком на шее и с колокольчиком на хвосте.

– Слы, мужик, хорош порожняк гнать, бля! – услышал я ожидаемое. – Чо тут среди ночи делаете?

– Да я ж говорю, котенка…

– Ты кто такой? – очень глухим, низким голосом спросила Лора. – Разговаривать не умеешь? Нимостор не чтишь?

– Ой, еб твою мать! Пацаны, да вы смотрите, кто к нам пожаловал! Ебанашка! Сучка сатанинская! Про Нимостор она услышала, от которых одно говно в воде и скелеты остались. Харэ гнать-то! А то у нас тут два кобеля, а сами мы охрана местная. Может, вас, таких грозных мудаков, собаками притравить?

– Ну, попробуй, выблядок – спокойно ответила Лора.

– Блад, Рой, фас! Взять ее! – завизжал тот. Но кобели нападать не спешили. Вместо этого они начали поскуливать и жаться к ногам своих хозяев. Тех это, похоже, сильно смутило:

– Сашок, чо это с собаками-то, а? – спросил кто-то, чей голос дрожал от страха и готов был сорваться на визг.

– Н-не з-знаю, – ответил хам по прозвищу Сашок.

– Ребят, вы нам фонарик оставьте, а сами идите себе восвояси, – задушевно предложил я, – моя девушка здесь жила, когда вы еще в пеленки гадили и так по-хамски говорить не умели. Не злите ее, а то у вас будут бледные лица. Просто оставьте фонарик. Один. Мы свои дела сделаем и уйдем, а фонарик я вам верну. Подходит такой вариант?

– Да что ты с этими сопливыми торгуешься, – сказала Лора с презрением, – расстреляй их и собак в придачу, раз они такие трусливые шавки.

Тут все четверо взвыли в один голос, моля о пощаде. Потом у них хватило ума побросать фонари и убежать. Собаки последовали следом за хозяевами.

– Они вернутся. Зря ты не стрелял, – посетовала Лора.

– Не вернутся, – успокоил я ее, – у них сейчас в штанах столько говна, что они его до утра не отмоют. Скажи мне лучше, почему твой папаша не звонит? Он вообще думает вызволять тебя из цепких лап прошлого? Или ему надоело?

– Он проявится. Я специально отключила телефон, чтобы побыть здесь хоть немного, вспомнить свою жизнь. Для меня эти катакомбы родней и дороже любого дворца, для меня больничка – дом родной! Пойдем, я все тебе здесь покажу. Хочешь?

Я хотел. Я был благодарен ей за то, что она отключила телефон и тем самым отсрочила развязку. Мы стали подниматься по узким, без перил, лестничным маршам, бродить по этажам, где в середине были пустые лифтовые шахты, какие-то наполовину разбитые фанерные короба, в оконных проемах кое-где остались еще рамы. В некоторых помещениях и на балконах были кучи песка, и в песке этом потихоньку проросли деревья, воплощенная фантастика: вот так же все, что выстроено человеком, зарастет лет за триста джунглями и тайгой.

Капала вода, напоминая «Ностальгию» Тарковского и еще сто тысяч кинокартин, где этот прием используют все, кому не лень. Луч фонаря выхватывал настенные надписи, среди которых превалировало слово «хуй», а почему-то еще критика в адрес В.В. Путина, что свидетельствовало о том, что национальным большевикам также не чужды прогулки в этом диком месте. Читая настенную прозу уровня «хуй, пизда, ибацца». Лора фыркнула:

– Раньше здесь такого не было. Быдло прется от своей безнаказанности. Когда все здесь принадлежало нам, никто не пачкал стены. Мы фильтровали посетителей.

При этих ее словах мне стало не по себе, и я вспомнил, что та, кто ведет меня сейчас этими разбитыми коридорами, суть серийная убийца. Безжалостный палач, который спокойно торговал органами своих жертв, цинично называя их «товаром». И все сразу исчезло: и нежность моя к ней, и любовь, которой, конечно же, не было и быть не могло, ибо не мог же я, весь такой из себя высокоморальный, и высокодуховный, и высокопринципиальный, полюбить эту запредельную падаль. Пусть горит в аду. Все же удивительно, как это место меняет тебя. Прежние чувства – будто карты, которые были открыты, переворачиваются рубашками вверх, а закрытые, наоборот, открываются.

– Лора, позвони ему. Мне здесь как-то не по себе, здесь отовсюду дует, и я не уверен в нашей безопасности даже с пистолетом.

– Со мной здесь ничего не может произойти, – твердо сказала она, включая телефон, – пойдем, я хочу что-то тебе показать. После того как всех моих братьев убил и утопил мой отец, я была здесь лишь один только раз. Это было невероятно трудно – упросить его, чтобы он отпустил меня сюда, но я пригрозила, что наложу на себя руки, и тогда он сдался. Он стоял рядом, когда я писала эпитафию, погребальный сонет моим братьям. Это в память об их могиле под водой. Вот она, посвети сюда.

Я осветил бетонную стену, на которой по-английски был написан текст, который я с трудом, но перевел. Мы никогда не говорили с Лорой об этом, но мне кажется, ее уровень владения языком Шекспира был таков, что знала она его не хуже, чем сам Шекспир. Вот текст этого сонета, ею самой переведенный и прочтенный под аккомпанемент странных шорохов и стонов, которыми вдруг, лишь начала она читать, наполнился, как мне показалось, весь окружающий меня мир.

Могила под водой

Когда стемнеет, вновь сюда приду,

Чтоб слышать шаг и голос горделивый.

Я, не желая, навлекла на вас беду,

О мои братья, скованные холодом унылым.

И в каждом звуке мира, что убил,

Лишил меня надежды вас увидеть,

Я жажду, чтобы дьявол воскресил

Мою способность мстить и ненавидеть.

Вы смертью одержали торжество

Над вашими убийцами, поверьте,

Их ведьмино накажет колдовство,

Их жизнь пройдет чрез муки страшной смерти.

И пусть всяк, кто отважится прийти

И праздное утешить любопытство,

Бежит. Ему отсюда не уйти —

Покончит жизнь свою самоубийством.

Сойдет с ума, возжаждая узнать

Путь, что в подводную ведет могилу.

О мои братья, дайте мне воздать

За вашу гибель проклятому миру.

– Это самые зловещие стихи, мать их, которые я когда-либо слышал, – признался я, находясь в состоянии, близком к паническому ужасу. – Знаешь, когда ты читала, я пытался представить Иисуса, стоящего рядом и держащего меня за руку, но у меня ничего не получилось. Иисуса нет здесь, я это чувствую. Скажи, зачем ты написала это по-английски? Хотя твой уровень владения языком заставляет снять шляпу. Но все же?

– Отец. Он стоял рядом, и он не знает английского. «Что ты написала?» – «Несколько слов памяти, папа». А потом, ты знаешь, я не хочу, чтобы быдло, которое прет сюда косяками и расписывает стены этого храма хуями и критикой в адрес человека, который хоть что-то пытается сделать для этой страны, могло свободно читать мою эпитафию. Это не для них, не для их праздного любопытства. Это серьезно. Вот ты, когда ходишь к Иисусу… Кстати, ты ходишь к Иисусу?

– Да, – признался я с чувством громадного облегчения, – я симпатизирую католической церкви и иногда бываю в Малом Милютинском переулке. Там есть маленький костел, я люблю его.

– Этот костел – дом Иисуса, не так ли? – спросила Лора, и тут зазвонил телефон, – ведь никто не расписывает в доме Иисуса стены хуями? – Телефон надрывался все пуще. – А больничка, амбрелла, Ховринка – это дом Сатаны, и пусть ты почти убедил меня в том, что он вымысел, тем не менее не годится осквернять стены дома Сатаны всякой сортирной похабелью…

Лора ответила. Звонил ее отец. Я слышал его надрывный, рыдающий голос:

– Лориночка, деточка, с тобой все в порядке?

– Па, я решила вернуться в свой дом, – выслушав его, с полнейшим равнодушием в голосе поведала отцу Лора. – Нет, ты не понял. Я больше не приду в твой дом. Я вернулась в Нимостор. Я здесь, в больничке. А ты что, очень хочешь меня увидеть, да? Зачем же?

– Девочка моя, оставайся там, выбери себе безопасное место и жди меня, я скоро обязательно за тобой приеду!

Jesus Christe! Как же он тяжело дышал! Да у бедолаги загнанное сердце, не иначе. Может, предоставить времени то, что я вознамерился совершить? Жаль, что Брасье, Тане и маленькому ангелу Марии никто не дал времени…

– Да, папочка, приезжай. Знаешь, мы с тобой должны вновь здесь увидеться, ведь все бывает до трех раз, – издевалась над своим отцом эта сумасшедшая ебливая сука. За то время, как в проклятом «доме Сатаны» она с таким надрывом читала настенный панегирик, я вдруг окончательно убедился, что она и впрямь сумасшедшая сука. Здесь, в обители зла, чары окончательно развеялись, и все для меня встало на свои места. Я разобрался в собственных чувствах. Я не любил ее, я ее ненавидел, я желал поскорей расстаться с этим исчадием ада, чье прошлое было столь ужасно, что не имело срока давности, как и всякое преступление против высших человеческих ценностей и самого мира. С трудом подавлял я искушение расстрелять ее прямо сейчас, вынужденный дожидаться прибытия ее родителя. Разговор, наконец, был закончен. Она взяла с него клятву в том, что он приедет без всякого сопровождения и поднимется на крышу. «Оттуда мы, шаг за шагом, спускаясь по ступенькам вниз, решим к концу нашего пути все противоречия, милый папа». Чудовищно! Никому не пожелаю иметь такую дочь, даже злейшему своему врагу!

Мы поднимались на крышу. На девятом, кажется, этаже я увидел единственную добрую и смешную по смыслу настенную «фреску». Представьте себе: белые крылья ангела, расставленные так, чтобы между ними смог бы «втиснуться» человек среднего роста, и над крыльями, над головой у втиснувшегося – нимб святости. Я не силен в фотографических терминах, но, кажется, такая штука называется готовым дагерротипом. Что? Нет? Я мудак? Ну, извините. Ошибся немного. Я всего лишь хотел сказать, что если один человек прислонится к стене с рисунком, а другой его сфотографирует, то получится смешная фотография, которую можно потом будет выложить в Интернет и всем хвалиться, что побывал в великой и ужасной Ховринской больнице.

Больничная крыша не то двух-, не то трехуровневая. Ей предшествует гигантских размеров чердак, наполненный толстыми и ржавыми трубами, в скудном освещении фонаря напоминающими червей из фильма в жанре horror. Я представил себе, как полезет Масионжик вверх по этим бесконечным ступеням, и подумал, что вот уж, действительно, это символично и означает путь вверх по лестнице, ведущей вниз.

Оказавшись на третьем уровне крыши, рядом с граффити: черепом и скрещенными костями, Лора, едва отдышавшись, потребовала от меня расстегнуть ширинку («я хочу сделать это сейчас, а то вдруг что-то пойдет не так, как мы задумали»). Пришлось ей подчиниться. В момент оргазма я увидел, как внизу, неподалеку от будок охраны больницы и автостоянки, остановились два автомобиля и оттуда высыпало несколько вооруженных автоматами Калашникова человек, наверняка менты. Они мгновенно рассредоточились по территории, тем самым усложнив задачу моего отхода до практически нерешаемого уровня. «Альмера» стояла неподалеку, я видел ее зеленый бочок и милую фарку и немного узенькое колесо. Я был готов перенестись за ее руль по воздуху, но рожденный ползать… Заправив рубашку в штаны, я попросил Лору оказать папе достойный прием, а сам укрылся за стенкой какой-то очередной, без окон без дверей, комнаты. Перед моим уходом Лора попросила меня оставить ей пистолет.

– А как же я? – удивился я, не говоря ей про «Вал». – Я среди нас главный стрелок, мне без пистолета никак нельзя.

– Забей, – сказала она мне тогда, – я и сама справлюсь.

Я буду помнить эти ее слова всю оставшуюся жизнь, потому что с собственным отцом она действительно справилась… «Блестяще» здесь неуместное слово.

3

Обосновавшись в выставленной на продажу квартире новостроя по Зеленоградской улице, генерал Петя припал к окуляру мощнейшего телескопа, оборудованного функцией тепловизора и дающего трехсоткратное увеличение. Генерал цифровую технику не жаловал и пользовался проверенными изделиями немецкого производителя «Цейс» образца восьмидесятых годов прошлого века. Телескоп, установленный на «прямую наводку», позволял генералу видеть фигурантов, как если бы они стояли перед ним и беззвучно разевали рты: Сеченов тихонько выматерился по поводу отсутствия звука.

– Надо было на крыше «жука» посадить, – поморщился генерал, – хотя кто знал, куда именно заберутся эти двое. Да, а паренек-то оказался крепким во всех отношениях. Одно слово, боец. Взял да и дал ей в рот перед тем как… Красавчик! Джонни Депп! Супермен! Уже одно то, что у него встает в таких условиях, ставит его в один ряд с самыми выдающимися отморозками всех времен. Прямо как я в его годы.

Генерал разговаривал сам с собой. Этой привычки он немного стеснялся, но отвыкать не стремился. Зачем, раз так удобнее жить? И никем все еще не доказано, что тот, кто говорит с самим собой, – псих. В детстве генерала часто дразнили этим обидным словом.

– Я-то, может, и псих, – вслух произнес генерал, – ну и что? Зато моя фамилия Сеченов, и у меня есть большая подзорная труба и самая большая песочница под названием Российская Федерация. А вы все мудаки сраные.

Увидев милицейских автоматчиков, генерал ощерился и запел песню «Бесаме мучо». Территория больницы давно была оцеплена спецназом службы внешней разведки, и генерал Петя именовал это подразделение своей личной гвардией. Покуда я там, наверху, переживал насчет своего отхода, ментов быстро и бесшумно нейтрализовали пулями со снотворным. В СВР всегда использовали разные хитрые штуки, начиная еще с Рамона Меркадера, который, как известно, зарубил Троцкого ледорубом на солнечных батареях. Гм… Шутка.

– Вот и ты, сученыш, – пробормотал генерал Петя, увидев выпрастывающегося из машины Масионжика. Тот специально ждал, когда «коваленковские» обезопасят территорию. Что касается охраны больницы, то эти четверо сидели в своей будке на полу и от страха едва не гадили под себя. К ним жались их собаки, чувствуя, что носу на улицу лучше не казать.

Масионжик пошел к больнице. Генерал Петя уставился на него своим цейсовским «глазом». Полоумная Лора, чей недуг резко обострился за время пребывания в этом памятном для нее и печальном месте, зловеще улыбаясь, смотрела на него с крыши, а я смотрел в небо и думал о том, что никогда не стрелял из снайперской винтовки с глушителем. Я собрал «Вал», на это у меня ушло около минуты. Просто присоединил части одну к другой и положил винтовку рядом.

Лора сидела на парапете, курила, болтала ногами, а внизу была пропасть глубиной в несколько этажей и острые края разбитых бетонных плит с торчащей из них, словно водоросли, арматурой. Когда на крыше появился ее отец, она медленно повернула голову.

– Папочка, вот и ты.

– Да, – он держался за грудь и с трудом переводил дух, – уж заставила ты меня побегать, Лориночка. Папа здесь, все хорошо. Пойдем домой, доченька?

Я взял винтовку и выступил на сцену со словами: «Антракт перед вторым отделением». Лора рассмеялась, Масионжик замер и потянулся было к заднему карману.

– Да не стоит, – сказал я, направляя на него винтовку, – все равно пиздец вам, дорогой Ефим Самойлович. Что у вас там? Неужели пистолет?

– Рация, – хрипло ответил Ефим Самойлович, – Лора, слезь, пожалуйста, оттуда, мне кажется, что он меня сейчас убьет.

– Вы сперва рацию осторожно достаньте и киньте ее мне, – предложил я, – а то видите, у меня бесшумный автомат, я не только вас, я вообще тут всех поубиваю на хрен.

– Вы тот самый милиционер, который перевозил тех двоих?..

– Убийц, Ефим Самойлович, – перебил я его, поднимая брошенную им рацию, – тех самых, которые истребили множество ни в чем не повинного народа и в том числе семью близких мне людей. Не пощадили даже трехлетнего ребенка. Это вашей милостью они приперлись в Москву. Знаете, я человек высококультурный и образованный. Так вот, в «Повести временных лет» Нестора написано о том, что Александр Македонский закрыл нечистых людей на севере, за высокими горами, и, когда настанет конец эпохи, они придут в Европу, придут к нам и начнут нас истреблять. Получается, что вы тот человек, который открыл Москву для убийц. Придется вам за это сдохнуть. Вы же понимаете, что за все нужно платить. И прошу вас, не предлагайте мне денег. У вашей дочери к вам претензий не меньше…

– А еще, папочка, ты убил моих братьев, разрушил мой мир и сделал меня несчастной полоумной прошмандовкой, – вступила Лора, спрыгнув с парапета на крышу. Я увидел, что она босая. Лора порылась в карманах джинсов и бросила на бетон какой-то небольшой продолговатый предмет. В темноте я не разобрал, что именно.

– Лора, зачем ты привела меня сюда? Неужели ты хочешь убить собственного отца? За что? Ведь это же чудовищно!

– Я хочу танцевать с тобой, а не то он нас застрелит. Мы потанцуем, доставим этому ненормальному удовольствие, и он нас отпустит. Правда, Марк? Ты отпустишь нас с папой после нашего танцевального номера?

Понимая, что она затеяла что-то особенное, я кивнул: «Отпущу».

– Лора, прекрати, – Масионжик вяло сопротивлялся. Когда она подошла и обняла его, он заплакал. Не обращая внимания на его слезы, Лора заставила его двигаться все быстрей и быстрей, и это был самый странный, самый удивительный парный танец, который я видел когда-либо. Я назвал бы его «вальс-инцест с подныриванием и прыжками». Она прижималась к своему отцу так, как если бы он был ее любовником. Держа его одной рукой за обширную талию, другой она периодически и, судя по всему, очень сильно сжимала его яйца, и тогда Масонжик вскрикивал и подпрыгивал от боли, а вместе с ним подпрыгивала и она. При этом танцующие отец и дочь постепенно смещались к краю крыши, туда, где парапет прерывался, открывая путь вниз. Я слишком поздно сообразил, что она задумала, и в тот момент, когда они оказались около самого края, я, понимая, что вот-вот должно случиться, крикнул:

– Лора, прекрати! Давай я лучше просто застрелю его! Не делай этого! Не надо!

– Прощай, Марк! – ликующе ответил мне голос этого безумного существа. – Жрица уходит к братьям вместе с жертвой. Слава свободе! Слава Сатане!

С этими словами она оттолкнула своего отца, и тот рухнул вниз, туда, где ожидали его стальные водоросли, а сама, оттолкнувшись от края и взмыв вверх, раскинула руки и с торжествующим воплем, в котором слышалось дикое, звериное рычание, полетела следом за своим родителем. Я не слышал звука падения их тел, я был потрясен и раздавлен увиденным. Вся ненависть к Лоре вдруг улетучилась, словно здесь, под открытым небом, злобные чары амбреллы уже не имели той силы, что внутри. Я не стал смотреть вниз, решив, что будет лучше, если в моей памяти Лора останется живой и красивой. Вспомнив, что она выбросила что-то из кармана, я подумал, что это могли быть сигареты, и тогда я принялся искать. Сигарета успокоила бы меня, да и самое время для того, чтобы начать курить. Ведь жить мне благодаря тем, кто ожидает меня внизу, осталось немного…

Нет, это были не сигареты. Это была продолговатая коробочка с надписью «Clearblue. Тест на беременность». Подержав ее в руках, я бросил ее и растоптал подошвой. Да, быть может, на том тесте был положительный результат, быть может, Лора неспроста тогда завела разговор о детях. Быть может, она, чувствуя мое подлинное к ней отношение, решила таким образом укорить меня после смерти. Может быть, она хотела, чтобы я страдал и мучился. Но я не собираюсь ни страдать, ни мучиться. Глупая сисястая Ксюха принесла мне своим выкидышем больше счастья, нежели если бы она родила от меня. О Лоре и говорить нечего. Мы подсознательно чувствуем людей, от которых хотим иметь детей, а Лору мое подсознание исключило с самого начала. Еще не хватало, чтобы…

И только тогда я понял всю глубину ее поступка. Она действительно хотела раскаяться, она понимала, что воздаянием за ее грехи может быть только смерть. Просто она хотела показать мне, что она тоже могла бы стать нормальной женщиной: женой, матерью, но предпочла всему этому самоубийство, отягченное отцеубийством. Она так и не поверила в Иисуса, а он прощает даже таких, как она. Он и ее простил бы. Возможно, что он и меня простит. Во всяком случае, я устал от всего, что произошло со мной в последние несколько недель. Еще немного, и я не выдержу, мой мозг обратится в шаровую молнию и взорвется, разнеся мой череп вдребезги. Здесь, на крыше чертова логова, я хлебнул грязи, я наполнился ею, и мне нужен какой-то тихий затон, чтобы очиститься, но путь туда будет трудным.

Сдохни, сдохни, моя детка,

Ничего не говори.

Сдохни, сдохни, моя детка,

Просто глазки затвори.

Я тебя увижу вновь,

Я в аду тебя увижу, хей!

…Я переоделся в милицейскую форму и с винтовкой наперевес стал спускаться по узким засранным лестницам больнички, стремясь во чтобы то ни стало поскорей покинуть это отвратительное место. Пробежав несколько этажей, я остановился, вдохновленный неожиданной идеей. Подойдя к стене, на которой Лора написала когда-то свою эпитафию, я перевел переключатель огня в автоматический режим и навеки уничтожил окаянный сонет. Все равно некому им насладиться в должной мере, пусть публика, посещающая больничку, довольствуется чтением более привычных им коротких словечек.

Последние лестничные марши я преодолел очень медленно, крадучись и постоянно ожидая команды «руки вверх» или выстрела. «Пусть лучше будет выстрел, – думал я, – и все тогда успокоится, все встанет на свои места. Самый легкий способ уйти от ответственности в земной жизни. В конце концов кто его знает, так ли все на самом деле, как я представляю себе, и правда ли, что мы уходим всякий раз, чтобы вернуться в новом теле. Ведь никому не дано этого узнать, память о прошлом стирается…»

Внизу никого. Ни малейшего движения. Вот я уже возле распахнутых ворот, за которыми привычный мир и моя зеленая машина. Никто не стреляет в спину, не наваливается с криком «бросай оружие». Да и тех двух машин, на которых приехал Масионжик с автоматчиками, больше нет. Что-то случилось, пока я спускался, а что именно – мне наплевать. Я ухожу, мне надоело воевать. Я знаю, где я должен оказаться. Еще несколько недель назад я поднял бы на смех того, кто предложил бы мне такое, а сейчас все мои помыслы только об этом месте.

Сев в машину, я аккуратно вырулил на Зеленоградскую, свернул направо и поехал по направлению к центру. Спустя сорок минут, оставив машину возле «Сбарро», я входил под своды Ярославского вокзала. В магазинчике с подозрительным товаром я купил китайский спортивный костюм и тапки. Еще через час скорый фирменный поезд увез меня из Москвы в направлении Белого моря. Я ехал навстречу покою, не подозревая, что еду на свидание с большим горем.

4

Ровшан и Джумшут, извлеченные из бетонного подвала войсками генерала Пети, на вертолете были доставлены в Москву. Трупы Лоры, Масионжика и его жены, которую один из спецназовцев ударил стамеской в шею, перевезли в их подмосковный дом. Туда же доставили и убийц Брасье. На следующий день газеты, телевидение и Интернет взахлеб сообщали подробности убийства известного правозащитника и председателя Фонда в поддержку нелегальной миграции Е.С. Масионжика и его семьи, совершенного этими самыми мигрантами, которых Масионжик якобы использовал в своих личных целях и тайно встречался с ними на своей подмосковной даче, не поставив в известность даже личную охрану. Сообщалось также, что эти мигранты предположительно могут быть причастны к нашумевшему убийству семьи французского винодела (газетчики, как всегда, все переврали. Не был Брасье виноделом), а также модного фотографа Ромео Ола. На месте преступления были найдены также трупы Ровшана и Джумшута, в крови которых был обнаружин яд стрихнин. Следствие мгновенно зашло в тупик, а генерал Коваленко скоропостижно ушел в отпуск. На похоронах Масионжика он не присутствовал.

Сеченов с удивлением обнаружил, что я смог «потеряться». Все попытки генерала Пети обнаружить мое местонахождение не увенчались успехом. Тогда он вызвал к себе Кленовского и передал ему коробочку с орденом «Дружба народов» и наградной лист.

– Вот, передай ему, когда увидишь, – попросил Геру Сеченов, – парень государственное дело сделал, по заслугам ему и награда.

– Это прикол, что ли, такой? – поинтересовался Гера.

– Ну да, – ответил тот, – а что? По-моему, очень смешно.

Башкирский мед

1

Стучат железные стыки: тыдых-тыдых, тыдых-тыдых. Банально? Of course, my fucking dead darling. Но что не банально в этом мире, где нет теперь даже бога?

Серенький рассвет, наступивший по воле откинутой мною вверх купейной шторы, и пейзажики в виде перелесков, которые столбы телеграфа резали на кадры одинаковой длины, настроили меня на волну гоголевского брюзжания. Я ехал в спальном немецком вагоне, в купе, кроме меня, никого не оказалось, внезапно меня настигла немотивированная утренняя эрекция. Облаченный в верхнюю часть китайского спортивного костюма и оттянутые эрекцией трусы, я принялся с отчаянием глядеть в окно, в котором время от времени видел отражение своего лица, страшного, словно негатив фотографии Мэрла Мэнсона. Куда я? Зачем? Что найду я там, в том месте, про уклад жизни в котором я имею лишь самые примитивные представления? Примут ли меня? Неужели во всей России не осталось для меня тихого кусочка заповедной земли, где я смогу, наконец, не только видеть печально смотрящие на меня глаза Иисуса, но и слушать внутри себя его голос? Ни в чьем наставлении я более не нуждаюсь, так как нет ни одного из ныне живущих, кто принял бы участие в разрешении моей проблемы. Почему? И вновь банальность! Да потому, что моя проблема – это я сам, и раз уж мне не под силу эту проблему превозмочь, справиться с нею, то это сможет сделать только Иисус своим словом. И для того чтобы его услышать, надо найти то самое заповедное место. Каким оно будет? Лишь бы тихим.

А за окном все бежал кинолентой русский милый пейзаж, и вот оно, гоголевское, пришло…

Эх, Русь-тройка, куда ты мчишься, словно угорелая? Да полно бежать-то, остановись, посмотри вокруг… Где ты? Что с тобой, Родина моя? Раскинулась ты на одиннадцать часовых поясов, и уму непостижимо, как ты можешь, такая большая, такая разная, все еще быть. Не понять тебя умом, шагом тебя не обойти и за целую жизнь мою, от которой и осталась-то в лучшем случае половина. А где в тебе я был? Что видел? Был мало где, а то, что видел, давно позабыл. Остались в памяти только вид на Петропавловскую крепость с золотой иголкой да камчатский пейзаж: горы, солнце и Авача, местами стальная, временами фиолетовая. А ведь ты, госпожа Русь, интересная! Ты как женщина, одетая неброско, но с большим вкусом по модам девятнадцатого века в длинное, до пят, платье, под которым лишь угадываются чуть намеченные тканью прелести твои.

А сейчас мчишься ты рядом, и одно становится понятно, что едет в тебе, Русь-тройка, черт знает кто. Чичиков едет. Аферюга. Вор. Крыса. И кони твои покорно тащат на себе этого лощеного, в розовых прожилках господинчика, у которого на уме лишь желание поживиться за твой, Русь моя, счет. Давеча я слышал, как кто-то, кажется, Швыдкой, назвал Чичикова хозяйственником. Может, и так. Только отчего-то выходит, что раз хозяйственник, то уж непременно и вор.

Несется он по твоим просторам, вертит головой, а в голове мыслишки разные, и все насчет денег-с. Вот и я когда-то пробовал стать таким Чичиковым. Не вышло. Не мое призвание пухнуть на ценных бумагах, заплывая нездоровым белым жиром. Всякого рода жульничество ограничивает свободу, и это только кажется, что деньги, которые оно приносит, эту свободу дают. Тот же Чичиков, сдается мне, очко имел никак не железное и побаивался в случае чего очутиться на четырех метрах казенной площади. Он боялся, да и я боюсь. Зачем нужны деньги, если ставить целью жизни своей их зарабатывание любой ценой? Моей позицией всегда было «хапнул и отвалил», а иначе и впрямь определят тебя на казенные щи, а они, я слышал, не больно густы.

Быть может, и надо было остаться в Москве, дождаться звонка от Кленовского, всего такого официального и слащавого холуя, получить от него приглашение к Сеченову, а от того благодарность. Быть может, так именно и стоило поступить, будь я полный мудак. А я, при всей своей самокритичности, полным мудаком себя назвать никак не могу. Я понимал, что после того, что я натворил, мне нужно залечь на дно и ни с кем не контактировать. Конечно же, это Сеченов обеспечил мне беспрепятственный выход из больнички – это ясно как капля росы. Но это значит, что он следил за мной, следил за каждым моим шагом. Он хотел использовать меня, и он меня использовал. Наверное, он на тот момент не решил, что со мной делать. Очень похоже, иначе он не отпустил бы меня. Или всему виной элемент случайности, который также нельзя исключить? Огласки с моей стороны ему нечего было опасаться. Сейчас повсюду можно найти уйму фактов из жизни таких, как генерал Петя, и факты эти в состоянии ужаснуть любого индивида, не знающего, кто же правит Русью-тройкой. А знают об этом все, кроме уж самых дремучих мудозвонов, поэтому на факты из жизни всех этих Чичиковых, Сеченовых, Масионжиков и прочих уже и внимания не обращают. Привыкли. Они говорят, что они элита и у них своя жизнь, свой угар от быстрой езды на тройке с бубенцами, но в случае чего Русь-тройка и задавить может насмерть. Поэтому «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Я решил не испытывать судьбу и, придя к выводу, что мне должно относиться к своему беспрепятственному отъезду из Москвы как к милости генерала Пети, подался куда подальше на поезде Москва—Архангельск. Меня бессознательно влекло на Север.

О! Это «особенная особенность» всей моей жизни. Я подметил ее, когда мне стукнула четверть. Можно пытаться двигать каменные стены, за которыми жизнь, для тебя не предназначенная, а можно ловить восходящие потоки теплого воздуха и передвигаться за счет их силы. Все по-настоящему значимые поступки в своей жизни я совершил под влиянием бессознательного влечения. Что за сила ведет меня? Быть может, все предопределено заранее и мне суждено было, на роду было написано сесть в этот поезд и встретить в нем… Не стану забегать вперед. До этой встречи остались мгновения.

Совершив утренний туалет и приведя себя в более-менее приличый вид, я развесил по купе предметы милицейской формы, с тем, что, по разумению моему, воры, коли случится им возжелать обчистить мое купе, осеклись бы на пороге и, увидя мышиный мундир, в страхе бы от своего намерения отступились. Никакой провизии у меня с собой не было, и я решил попытать счастья в вагоне-ресторане, куда и направился, поручив проводнику присматривать все же за моим купе. Он с удовольствием обещал мне это за пятьсот рублей, а я, пройдя насквозь несколько вагонов, оказался в нужном мне, занял свободное место и попросил себе кофе с молоком, бутерброд с сыром и овсянку. Официантка, не вдохновленная моим китайским фраком спортивного покроя, фыркнула и ушла куда-то, но вскоре вернулась. Кофе был порошковым говном «Маккофе» из пакетика, сыр зачерствел еще во времена строительства Останкинской телебашни, а овсянка приклеивалась к ложке словно тесто. Отхлебнув порошковой гадости, я приуныл и спросил, есть ли пиво и сосиски. Официантка, взглянув на меня с одобрением, сообщила, что в наличии шесть сортов «Балтики», два «Клинского» и три еще какого-то, и тогда я попросил ее принести мне «Миллер». Это пиво в российском исполнении напоминает чуть облагороженную ослиную мочу, тогда как все прочие сорта, перечисленные ею, – это просто скам.

Опустошив пару батлов, я повеселел и стал рассматривать официантку в попытке познать глубину ее духовного мира. Мир ее был непознаваем и ничем себя не проявил. Сдается мне, что у нее и мира-то никакого не было, кроме набора примитивных потребностей и страха перед проблемами с гинекологией.

Внезапно какой-то мужик, до этого сидевший ко мне спиной и уплетающий примерно такой же завтрак из пива и сосисок, с той только разницей, что вместо «Миллера» он предпочитал трофейный «Грольш», встал и решительно направился в мою сторону не сводя с меня глаз. Присмотревшись, я узнал его. Это был некто Денис Шершуашвили, мой быший сокурсник и яркий пример седока той самой тройки, о которой я грезил утром наяву…

Денис, маленький, чернявый и подвижный, был сыном князя (все грузины князья), вора в законе (почти все грузины воры в законе) и «лесного царя» (э-э-э), в прежние лихие годы отправившего за кордон такое количество леса, что его хватило бы, наверное, для учебников всем российским школьникам лет на двадцать, а то и больше. Младший брат Дениса владел в Архангельске строительной компанией и однажды чуть не спалил дом одного местного священника потому, что тот стоял на приглянувшемся младшему брату участке земли. Ситуацию тогда разруливал сам патриарх, и семейство Шершуашвили вынуждено было повиниться и от участка отступиться.

По слухам, Денис ныне стал депутатом от N-ской партии или, как я ее называю, Лживо-Денежное-Предательство-России. Он унаследовал бизнес папы, который в дополнение к своим титулам вот уже который год избирается не только заместителем местного губернатора, но также и сенатором Совета Федерации. Ах, хорош наборчик! Где еще это возможно, чтобы и князь, и сенатор, и царь, и заместитель, и вор в законе? Воистину Россия – страна великих возможностей!

В общем, интересные у меня были сокурсники, и после окончания университета судьбы у всех сложились по-разному. Я уже рассказывал о некоторых из них в первой части своих мемуаров, но никогда не думал, что придется упоминать этого Шершуашвили. Он попадался мне в коридорах МГУ, но я, правда, не помню, чтобы Денис часто посещал занятия и сидел в библиотеке. Он вечно мутил некий подозрительный бизнес, намекал на какие-то «стрелки», «терки», ампулы и порошки, интересовался покупкой какого-то «нагана» и вступал в связи с известнейшими мессалинами курса: Я., М. и С…

…Отвлекшись немного, скажу, что нынче все они втроем превратились в каких-то бабок. Я. – в пятый раз замужем, М. – была замужем за одним туркменским олигархом, и тот бил ее смертным боем так, что она сбежала от него к какому-то парню в Мозамбик, где следы ее затерялись, а С. – вообще не замужем и похожа на Наталью Медведеву в последние годы ее жизни. Вот такая непростая женская доля.

Кстати! А что, собственно, такого в том, что женщина любит заниматься сексом? Да если бы не было таких женщин, то нам, мужчинам, было бы кисло с нашими отчаявшимися домохозяйками. А кроме того, мне кажется, что женщины, которые часто меняют партнеров, просто таким образом ищут свой путь в жизни. Это такой женский способ поиска себя. И вот не надо! Не надо… Не надо считать, что я злорадствую по поводу Я., М. и С. потому, что ни одна из них мне не дала. Тот, кто так подумает, исходит из соображений женской логики. Что?! Вы мужчина?! И так подумали… А вы случайно не из коллег Ромео Ола? А если серьезно, то мне просто жаль, что у девчонок судьба так немилосердно порой натягивала вожжи. Когда-нибудь я напишу роман о женщинах, и всем сразу станет понятно, как я люблю женщин, а я их невероятно люблю. Они как цветы, а сломанных цветов всегда бывает жаль…

Потом Денис влип в какую-то историю, связанную с попыткой обмена старых денег (при Ельцине любили менять деньги, некоторых это очень обогащало), папа отмазал его и от греха подальше отправил «доучиваться» в Лондон. В Лондоне Денис, говорят, сперва зажигал не по-детски, а потом взялся за ум и затусовался с двумя студентами индусами, ставшими впоследствии гениями Уолл-стрита и миллионерами. Эти индусы вправили Денису мозги и, видать, показали ему Шиву, потому что, вернувшись из Лондона, Денис основал крупное агентство недвижимости и вступил в партию. Известно ведь, что тот, кто узрел Шиву, обязательно откроет агентство недвижимости и вступит в партию.

Семья Шершуашвили долгое время спонсировала лидера этой партии, господина Ж, и когда тот говорит, что его роскошный «Майбах» ему подарили, то здесь пахан N-ской партии не кривит душой. Это действительно подарок от семьи Дениса за место в списке от партии на выборах в Думу.

Денис суть уникальная модель человекоподобного кадавра, существа жрущего и срущего, но не имеющего души. Таковым он был, когда мы вместе учились в университете, еще более «кадавристым» он стал сейчас, что можно было сразу же заметить, глядя на него.

Его щеки едва не лопались от жира, с утра пораньше он уже был одет в пиджак, лацкан которого украшал депутатский значок. Его маленькие пальчики шевелились, перебирая воздух, улыбочка разнесла его лицо еще шире, он узнал меня и сел напротив, сказав все, что говорится в таких случаях. Я ответил ему тем же. Он сказал, что любит этот поезд и редко когда летает в родной город самолетом.

– Я тут отдыхаю, высыпаюсь. Здесь бухнуть можно, – суетливо говорил Денис и кивком поблагодарил готовую в лепешку перед ним разбиться официантку, которая проворно переставила завтрак с его столика на мой. – Давай, может, за встречу вискаря накатим? Эй! – не дожидаясь моего ответа, крикнул он. – По стописят мне и моему другу!

Пришлось пить с этим сыном фармазона и депутатом на свой карман, а он к тому же оказался еще и алкоголиком. Пока я осилил пятьдесят грамм, Денис успел осушить свою порцию и заказать еще по столько же.

– Ты чего это так разбушевался? – поинтересовался я, – да еще с утра. Что дальше-то будет?

– Дальше? А хер его знает, Марк, что будет дальше, – философски изрек Денис и поднял палец, – я не алкаш, ты не подумай. Говорю же, я просто люблю этот поезд и всегда в нем отдыхаю. Я-то в шоколаде, сейчас вот из Москвы домой возвращаюсь. Надо порешать там кой-чего. Когда путешествуешь, надо пить, так интересней и время быстрее проходит.

– Пожалуй, ты прав.

– Ну, за что? Давай за Миху Чучкевича? Он круто поднялся и сейчас у Чубайса правая рука, – осведомил меня Денис.

«Миха», Миша Чучкевич, или просто «Чуч», был родственником того самого Чучкевича, продавшего СССР в Беловежской Пуще. Теперь он «правая рука» у Чубайса. Ах, как все банально, все закономерно и предсказуемо. Подобное притягивается подобным.

Далее последовали тосты и новые рассказы о бывших сокурсниках. Костя служит в Министерстве обороны Израиля и стал секретным человеком. Юля, еще одна из мессалин, в шестой раз вышла замуж за полковника ФСБ и родила первенца. Игорек круто поднялся и живет во Флориде…

– А ты чего? Как сам? – уже очень пьяно допытывался Денис.

– В ментуре, – гениально сыграв, проворчал я, – и так и сяк. По-разному.

– Ну, в ментуре вроде плохо не живут. Тем более в столичной, а? – подмигнул Денис. – В каком звании-то?

– Подполковник. – Я показал свое липовое удостоверение, чем привел Дениса в состояние какого-то напряженного раздумья, каковое так отражается на лицах только у пьяных. Наконец он решился и предложил:

– Хочешь вмазаться?

Я, едва допивший к тому времени рюмку, отрицательно покачал головой:

– Нет, старик, это не мое.

– Да ты гонишь! – Депутат здорово завелся. – Я тебе такую тему покажу, что ты ахнешь. Пойдем! Я же ничего особенного не предлагаю, ты не подумай. Просто чай с медом.

– Ты пасечник, что ли? – хохотнул я. – Пчеловод? Ульенос и дымокопт?

– Типа того. Идешь?

– От чая не откажусь, только бухать больше не стану, – предупредил я.

– А и не понадобится, – подмигнул Денис и, запрокинув голову, с шумом выдохнул в потолок.

2

Чем дольше я пребывал в этом поезде, тем яснее становилось для меня место, в которое я стремился. Архангельск представлялся мне перевалочным пунктом, а далее… В своем последнем, нервном разговоре с Кленовским я случайно оборонил фразу «В монастырь поеду». Я действительно туда собирался. И хотя ничего определенного у меня на примете не было, все же я был уверен, что моя затея увенчается успехом. Я все больше понимал, что после всего, что я сотворил, мне необходимо было осесть в таком месте, где Иисус смог бы поговорить со мной и научить, как мне жить дальше. Не думайте, что я сумасшедший или стебаюсь над Иисусом. Нет. Просто мне приятно произносить имя того единственного человека, на помощь и участие которого я могу рассчитывать в моем неопределенном положении, так как он никогда не подводил меня и всегда выручал. В больших городах мало Иисуса потому, что люди больших городов в Иисуса почти не верят и редко о нем вспоминают, а если и вспоминают, то лишь при наступлении в их жизни разных крайностей. А там, куда я стремился инстинктивно, по зову сердца, там, как я думал, все должно быть наполнено только Иисусом. Такая Jesus area. Ведь на то и монастырь, что в нем до Господа близко. Никто и никогда не рассказывал мне об этом, но тяга попасть в такое место была громадной и непреодолимой.

С некоторых пор я ощутил, что не сам иду по этой жизни. Меня, безусловно, ведут. Я ведь не валял дурака, не клоунил, когда произнес перед Лорой ту проповедь о боге-земле. Я действительно в это верю и считаю свою веру единственно правильной. Я готов говорить о ней часами, было бы с кем, я готов доказывать свои выводы, готов их отстаивать, готов выступать перед людьми и собирать стадионы, но… Вот только никому это не нужно. Современный среднестатистический обыватель в гробу видал всю мою философию вместе со мной, и мне обидно! А то как же? Денис – депутат, Чуч – при Чубайсе, Костя – израильский военспец, Гера – птица стратосферного полета. А я кто? Да никто. Ноль с хуем и пистолетом. Фальшивка. Моя зависть, моя злоба, моя ненависть ко всему миру движет мною потому, что я оторван от мира, исторгнут системой. Птица Герман как-то сказал мне, что в системе можно быть либо планктоном, либо возглавить ее, либо стать маргиналом вне ее рамок. Получается, что я маргинал, так, что ли? Но я не хочу! Я сам хочу создать систему, я, Я! Мое «я» никого не парит, и я схожу от этого с ума, я ищу ответа у Иисуса и порой боюсь, что он лишь моя галлюцинация. В моем взвинченном, озлобленном состоянии для меня открыты две дороги: дом скорби или дом души. Я все еще хочу спасти свою душу, я выбираю дом души… Я должен попасть в монастырь.

Вот и новое подтверждение, что некая сила руководит мною. Ведь я тогда думал, что пошутил в нашем разговоре с Германом, а оказалось что? Теперь монастырь для меня – это словно полюс для путешественника. Добраться, а что там будет дальше, уже неважно…

Денис также ехал один в своем купе. Он объяснил, что всегда выкупает купе целиком, чтобы ровно сутки никого не видеть. Перед тем как закрыть дверь купе на замок, он выглянул в коридор и, воровато посмотрев по сторонам, словно опасаясь шухера, потребовал чаю. Покуда он осматривался, я лихорадочно вспоминал, не педерастом ли он был в студенческие годы, не начнет ли заниматься той самой херней, за которую педерасты бывают сильно биты. Нет, он волочился исключительно за женщинами. Хотя кто его знает, ведь в N-ской партии полно педерастов и бисексуалов. Каков поп, таков и приход, как говорится. Видите, как аккуратно я хожу вокруг господина Ж. и не произношу его имени всуе? Эзопов язык. Кто-то из поэтов сталинской эпохи однажды написал:

Пришло ОГПУ к Эзопу

И хвать его за жопу!

Господин Ж., ты на меня не серчай. Ну не люблю я тебя, потому что ты клоун. Завидую тебе, потому что ты клоунадой своей сшибаешь «Майбахи», как с куста. Однажды, когда мы со Светой, моей нынешней женой, отдыхали на Кипре, прокатчик водных мотоциклов долго рассказывал нам о том, как господин Ж. катал на его мотоциклах свою молоденькую любовницу. Киприоты похотливы и артистичны, и прокатчик в выражениях и жестах не стеснялся. По его словам получалось, что спутницей господина Ж. была сама богиня Афродита лет осьмнадцати. Круто, наверное, на шестом десятке долбить кокос и трахать молодых телок. Кто-то стремится к этому всю жизнь, а господин Ж. так и вообще «разводит» для этого электорат из нескольких миллионов регулярно голосующих за него граждан, многие из которых делают это лишь по той причине, что им с детства очень нравится цирк, а особенно цирковые клоунские репризы.

Денис дождался проводницу с двумя стаканами черного чая, закрыл за ней дверь и поставил чай на столик. Спустя мгновение на том же столике появилась трехсотграммовая банка самого обыкновенного меда с этикеткой «Башкирский мед». Я удивленно смотрел на все это и в конце концов решил, что ему и впрямь захотелось угостить меня чаем с медом. Что ж, я не против. Да и мед я люблю: полезный и чистый продукт.

– Ты для начала чайком нутро согрей, мед пока не надо, – советовал мне Денис, – полстакана чаю выпей, а уж потом… Чтобы не переборщить, ты одну чайную ложечку съешь, не больше. А то мне тебя потом искать долго придется.

– Слушай, ты гонишь, что ли? Это ж мед обыкновенный вроде, – неуверенно сказал я, – чего с него будет-то?

– А ты попробуй, – хитро прищурился он.

Я выпил полстакана горячего чаю и проглотил ложку меда. На вкус мед как мед, очень хороший сорт, кажется, белая акация. Сделал еще пару глотков чая, откинулся на спинку дивана и почувствовал, что меня конкретно торкает, словно я выкурил косяк или съел что-то потяжелей.

– Ы-ы-ы, зацепило! – услышал я одобрительный голос Дениса, который, как мне показалось, шел откуда-то сверху, а потом стал звучать словно dolbysurround, отовсюду. – По глазам вижу. Так-то всех по-разному, а тебя с одной ложки унесло. Значит, с наркотиками ты не дружишь, чувачок. Мне, чтобы кайфануть нормально, надо этого меду ложек десять сожрать.

– С чем медок-то? Герасим?

– Нет, чувак, амфетамины, – ухмыльнулся Денис, – новая прогрессивная технология.

– Из Башкирии, что ли? – Я вертел банку в руках. Так никогда и не подумаешь, мед и мед, а прет с этого меда порядочно.

– Из самой Уфы, братан. Прямые поставки.

– Да мне-то все равно откуда, я там и не был никогда. Что я, Земфира, что ли? – тупо пошутил я.

– Хочешь, давай еще, – суетился Денис и сам съел несколько ложек подряд. Он находился практически уже в полном неадеквате, тогда как я балансировал на грани half shit и super shit, а следовательно, мог соображать.

– Впервые слышу, чтобы наркоту с медом бодяжили, – признался я, – кому такое в голову-то пришло?

– А ты как думаешь? – тоном, не допускающим сомнений в том, что это именно его идея, воскликнул Шершуашвили.

– А я ничего и не думаю уже. Так это твой бизнес, что ли?

– Ну, в общем, да, – он весело подмигнул мне, – по всей России поставки, а уж в Москву-у! Небось слышал про медовые ярмарки? Это же московский почин! Их по нескольку раз в году стали делать в Москве, а после и регионы подтянулись. Спрос на башкирский мед огромный, чувак. А раз есть спрос, значит, его надо удовлетворять.

Я вспомнил о кухонном ноже, торчащем из ануса барыги Магаррама, и подумал, что мог бы вот прямо сейчас, голыми руками, умертвить этого парня, вырвав ему кадык или сделав что-то в этом роде. Конечно же, делать я ничего не стал, так как мне становились все интересней его откровенности.

– Слушай, а чего ты мне, менту, все это рассказываешь? Не боишься, что я на тебя настучу?

Денис посмотрел на меня как на умалишенного и захохотал. Он хохотал так громко, так вычурно и долго, что мне хотелось врезать ему по спине, как если бы он подавился. Наконец он отсмеялся и сквозь выступившие слезы выдавил:

– Ну ты даешь. Конечно, не боюсь. У тебя на удостоверении чья подпись стоит, помнишь?

– Э-э-э, – неопределенно выразился я, – конечно, помню! Этого, как его, блин. Слушай, мед твой, в натуре, память отшиб на хрен.

– Заместителя главы ГУВД Москвы Коваленко Ван Ваныча, ептыть! Так к кому ты стучать-то пойдешь? К нему же?

– Ну да, – осторожно ответил я, думая, что мое мнимое ментовство только что чуть не вскрылось самым примитивным образом. Вот был бы номер!

– Ну вот! – Обрадованный Денис с видом человека, которому море по колено, вытащил из пачки сигарету и пригласил меня в тамбур, мы вышли, и он закурил:

– Марк, я депутат, лицо неприкосновенное, так?

– Так.

– Ван Ваныч Коваленко подписывает таким, как ты, удостоверения, значит, он тоже лицо неприкосновенное, так?

– Вроде того.

– Да не вроде, а так и есть. Понимаешь, наркобизнесом в этой стране занимаются только неприкосновенные люди. Уловил? Только тсс, – он картинно приложил палец к губам.

– Да мне-то чего? – сыграл смущение я. – Мне до ваших дел никакого дела. Я на зарплату живу, командировочные маленькие, льгот лишили. Сам понимаешь…

Денис снова подмигнул:

– Конечно, понимаю, брателло! Мы же с тобой не случайно в универе встретились. И сейчас не случайно. Мне свои люди везде нужны, особенно в твоем ведомстве. Ты же старший оперуполномоченный по особо важным делам?

Я удивился его цепкой памяти:

– Допустим.

– Так, значит, ты тоже считай что почти неприкосновенный!

– Хм, неприкасаемый. Шучу. Да ладно, я не против. Чего надо будет делать-то?

Я продолжал играть, тем временем придя к окончательному выводу, что ничем хорошим эта моя игра уже не закончится. Ее еще можно было прекратить на этапе нашей встречи в вагоне-ресторане, но уж после того, как я согласился «попить чаю» и услышал все то, что услышал от этого вмазанного кретина, отмотать назад ничего невозможно. Упомянутое имя Коваленко, его возможная причастность к этому заряженному меду настолько взволновали мою обостренную дурью психику, что я буквально ощутил во всем теле зуд. Вот оно, значит, что! Милицейский генерал, заместитель начальника ГУВД всерьез занимается наркотой! Ведь эта банка изготовлена отнюдь не кустарным способом, ее сделали на заводском оборудовании – это же видно, не зря я столько лет проработал в торговле и такие вещи отличу сразу. Что это? Провокация? Непохоже. Сон в руку? Получается, что да, так оно и есть. Что делать? Звонить напрямую Сеченову? И что он скажет? «Ну их всех к такой-то маме, – подумал я, – приехал найти Иисуса, а нашел еще один геморрой на свою задницу. Хватит. Пусть сами с собой разбираются, а я ни при чем».

Я не нашел ничего лучшего, чем сказать, что меня что-то мутит.

– После медка это бывает, – хохотал Шершуашвили, – скоро попустит. Сочку глотни грейпфрутового, и попустит.

– Я пойду в свое купе, полежу, – попросился я, – а над твоим предложением я подумаю. Оно серьезное и привлекательное.

– О’кей, – беспечно ответил Денис и дал мне свою карточку, – вот, держи на случай, если в поезде не увидимся. – Затем мы пожали руки и расстались.

Вернувшись в свое купе, я очень быстро собрал вещи, переоделся в «гражданское». Нужно рвать когти! Когда этот медовик протрезвеет, то вспомнит, что наговорил мне чересчур много лишнего, и постарается избавиться от меня как от ненужного и досадного свидетеля. Явственно представив себе, что в Архангельске меня будут встречать чисто конкретные пацаны с чисто конкретными намерениями, я сошел с поезда, когда до пункта конечного назначения оставалось около полутора сотен километров. Скормив проводнику еще одну «пятихатку», я взял с него торжественную клятву в том, что он не видел, на какой именно станции я высадился. Плутоватые глазки проводника сильно блуждали. «Продаст, нельзя здесь задерживаться», – подумал я и оказался на перроне незнакомого города. Лучше так, чем иметь дело с этим гребаным неприкосновенным пасечником и его башкирским медом.

3

С того момента, как меня окликнул голос Кленовского, то есть с той самой минуты, когда я решил ехать вместе с ним на квартиру к несчастному Брасье, прошло два с небольшим месяца, и на улице царил ноябрь. Мой месяц, время всех Скорпионов. Я родился в ноябре, когда вот так же, как сейчас, мела метель и земля была белой от нетающего снега. Но это случилось в Москве, а сейчас в свой день рождения я стоял на перроне станции Обозерская и чувствовал себя самым одиноким и заброшенным именинником в мире. Мой поезд давно ушел, а я все еще не решил, что мне делать дальше. Зашел в здание вокзала, увидал свободное место, присел. Рядом со мной сидел православный батюшка, весь в черном: черная шапка, черная борода, черное пальто, черная ряса и черные сапоги. Перчатки у него тоже были черные. Батюшка сидел, положив одну ногу на огромных размеров клеенчатый баул, и чутко дремал, время от времени открывая мутноватые от сна глаза и зевая крестил рот. Я немного посмотрел на него и в момент его очередного полусонного зевка не выдержал и спросил:

– Батюшка, а зачем рот крестить?

Он удивился, повернулся ко мне, я увидел, как мутноватые глаза его налились жизнью и осознанием яви. Он слегка склонил голову, что означало приветственный поклон, и представился:

– Архимандрит отец Александр. А вас как именовать прикажете?

– Отец Марк. В том смысле, что я тоже отец. Не пастве конечно, а лишь своим детям.

– Ясно, – кивнул он. – То дело доброе. А у меня семьи нету, монах я, настоятель в Беломоро-Богородицком монастыре. А рот крестить должно, чтобы бесы в него во сне часом не влетели. Заснешь, раскроешь варежку, тут лукавый и заползет, аки аспид.

Мне стало скучно. «Лукавый», «аспид»… Ерунда какая-то. Пережитки. Чему их там только учат, в семинариях-то?

– Да всему учат, а то как же? И рот крестить, и человеков, и всякую тварь, и всякую движимость и недвижимость, и как мысли читать, тому тоже учат, – усмехнулся архимандрит, глядя на мой раскрытый от удивления рот.

– Я что, вслух сказал насчет семинарии?

– Нет, но подумал же? За костию лобной умысла не утаишь, – сказал отец Александр и вновь зевнул. – Куда путь держишь? Откуда?

– Так вы же мысли читаете, – сдерзил я, – вот и скажите.

Он рассмеялся, погладил свою красивую черную бороду:

– Да пошутил я насчет мыслей. Не думал, не гадал, нечаянно попал. Бывает же такое, не так ли?

Меня охватило волнение: день рождения, мама наверняка сейчас не находит себе места, принимает поздравления вместо меня. «А где же Марк?» – «Он… где-то. Еще не звонил». Эх, мама, почему я так редко вспоминаю о тебе. Ты у меня такая хорошая, а я веду себя, как последний скот. Надо же так. Встречать праздник в полном одиночестве (я покосился на архимандрита), а может, и не в полном.

– Знаете, у меня день рождения сегодня, то есть вот прямо здесь и сейчас. Я родился в три часа дня, а сейчас, – я посмотрел на часы, – уже точно родился. Можно смело принимать поздравления.

Он расплылся в добродушной улыбке.

– Поздравляю! Вообще-то этот праздник больше светский, в церкви принято отмечать именины, день ангела, но сегодня, кстати… – Он полез в карман пальто и вытащил какую-то книжечку в красивом сафьяновом переплете. – Вот! Я же помню! Сегодня как раз именины у Марка, так что еще раз поздравляю от всей души православной.

– А чего вы не спрашиваете, еврей я или нет? Меня все спрашивают, – поинтересовался я. – Это из-за имени.

– Да какой ты еврей? – отмахнулся архимандрит. – Еврей таких дел не нагородит, как ты нагородил, потому как умный он, еврей-то, и хитрый, и вообще… Да не телепат я, просто наблюдательный. Выговор у тебя не наш, ты не окаешь, а акаешь. А где в России акают? В Москве. А накой, спрашивается, ты в наши края подался и с поезда спрыгнул? Без билета ехал?

– Не совсем так, – удивился я его наблюдательности, – я действительно из Москвы сбежал и дел наворотил, но вот только билет-то у меня был, и даже в спальном вагоне. А сошел я с поезда по другой причине. Просто так сложилось. Я тоже не телепат, но что-то заставило меня сойти с поезда, как будто я почувствовал, что вот именно здесь сидите вы, а вы как раз тот, кто мне нужен. Я очень в монастырь хочу попасть. Мне к Иисусу надо. Значит, Иисус послал меня к вам в мой день рождения, потому что он меня ждет в вашем монастыре.

Архимандрит, по всей видимости, был человеком, которого ничто не могло смутить. Он умел слушать и ничему не удивляться – это было его очевидным достоинством. От него исходило то, что я называю обаянием следователя высшей категории, такому действительно хочется все рассказать, без утайки. А тут тем более – священнослужитель: тайна исповеди и все такое. Он не застил мне глаза своей черной культовой одеждой, он и без того внушал уважение, а его сан лишь придавал ему статусности, подтверждал его право на поучения для всякого мирянина, коим я и являлся всю свою непростую жизнь. О том, чтобы посвятить себя Богу, уйдя от мира, я еще никогда не помышлял.

– Вы знаете, святой отец, у меня много проблем, и первая заключается в том, что я католик, но в костеле я исповедаться не могу и причаститься тоже не могу. Тяжкий грех на мне. Боюсь, что меня прогонят после того, как услышат о моих «подвигах».

– Занятно, – оживился отец Александр, – притом все занятнее становится. Я теперь уж и сам начинаю думать, что свободное место возле меня неспроста оставалось свободным так долго. Можно ли увидеть в этом часть промысла Божия? Наверное. Конечно же, этот кусок скамейки ожидал именно тебя. Что же такого натворил человек с еврейским именем Марк, который называет себя католиком и собирается, если я все правильно понял, в православный монастырь отмаливать грехи? Знаешь, что я тебе могу предложить? Исповедуйся мне прямо здесь и сейчас, сними грех с души, сразу легче станет, вот увидишь. Ну, – он усмехнулся, – и считай это чем-то сродни собеседованию. Надо же мне понять, кто ты такой, что собираешься в монастырь. Может, это твоя блажь пустая, и все тут, а? Давай, раб Божий, выкладывай, что за тараканы в твоей голове?! Если хочешь в наш монастырь, то тебе полезно будет узнать, что электричка туда ходит только два раза в день и в первый раз, по воле Божьей, я на нее опоздал, а следующая через четыре часа. Так что у тебя есть время. Рассказывай.

«Охренеть, как разговаривает этот архимандрит, – подумал я, – а я думал, что все они тихие, зашуганные овцы, которые постоянно блеют что-то насчет смирения и гордыни. Я дурак. Не могут они быть овцами потому, что у них вера. И не в деньги, не в мирское, а в вечное».

Я начал говорить, и поначалу язык мой запинался (я вообще-то оратор никакой), но потом из яйца моего красноречия вылупился-таки пушистый цыпленок, и все пошло как по маслу. Правда, цыпленок оказался суетливым и все носился внутри моей черепной коробки, и я перескакивал с одного на другое. Я рассказал все с самого начала. И про школу, и про свои искания в студенчестве, и про свой неполучившийся первый брак, и про свой связанный с этим браком алкоголизм, и про то, как меня кидали женщины, и про то, как я совсем недавно поступил с одной женщиной. Я рассказал ему, что я натворил в Молдавии и в Аргентине. О своей плюшевой карьере откатчика, о своем отвратительном менеджерском крысятничестве, о том, как меня подстрелили. Я также самым подробным образом коснулся последних событий, а отец Александр все слушал, сдвинув брови, и не перебивал меня. Воистину он умел слушать. Даже его молчание ободряло и заставляло слова литься нескончаемым потоком. Но у всего на свете есть конец, вот и поток мой иссяк понемногу. Я ничего не сказал ему о встрече в поезде, посчитав этот случай чужой тайной для чужой исповеди, не желая, чтобы ко мне все эти медовые дела имели хоть какое-то отношение.

О, как же я корю себя именно за это. Ведь если бы я тогда рассказал ему про эту встречу, про этот ожог, шрам от которого мне носить теперь всю оставшуюся жизнь… Ладно, всему свое время. Оно придет, и я расскажу о последствиях своего поступка. О последствиях, которые я не мог предвидеть тогда, тринадцатого ноября 2006 года, в свой тридцать третий день рождения, о том, что уже надвигалось с неотвратимой жестокостью. О промысле Божьем.

Выслушав меня, он долгое время молчал. Затем попросил меня покараулить его баул, а сам вышел на перрон, и сквозь стеклышки частых вокзальных окон я видел, как он два раза прошелся туда-сюда, опустив голову, словно думая о чем-то, словно принимая непростое решение. Я решил, что если он мне откажет, то я стану говорить ему о своей трактовке бога-Творца и Иисуса, и, может быть, тогда это убедит его взять меня с собой. Но он вошел с поднятой головой и улыбнулся мне так, как он умел улыбаться: мудро и искренне.

– Нечего тебе тут мерзнуть, заблудшая ты душа. Грехи твои тяжкие, надо их отмаливать. Беру тебя с собой, едем. Там все за тебя помолимся, глядишь, и снимем камень с твоей души, зажурчит она по-прежнему.

Я захлебнулся в словах благодарности, но он лишь шутливо отмахнулся:

– Бога благодари. Во всем Божий промысел.

4

Электричка пришла из зимней стылой темноты в 21.30, и в ее вагонах было полно свободных мест. Я помог архимандриту, которого, казалось, придавила к земле тяжесть моей исповеди, нести его баул. Мы прошлись по составу и выбрали самый теплый вагон. Для меня это было особенно актуальным, так как теплых вещей у меня не имелось. Поглядев на мои синие губы, отец Александр распахнул свою ношу, оказавшуюся набитой монашеской одеждой, достал рясу и протянул мне со словами:

– Ездил сюда к одной швее. Она шьет для братии одежду и ничего за это не берет, а для нас, сам понимаешь, это важно. Надень вот под куртку, сразу теплее станет.

Вагон был пуст, поэтому некому было удивляться моему превращению. В рясе и впрямь стало теплее.

– Спасибо. Стало гораздо комфортнее.

– В монастыре я тебе никакого комфорта не обещаю, – сообщил архимандрит, – спать, как говорится, на жестком, плоть усмирять молитвою, постом и работой. Дел невпроворот: там подновить, здесь подчинить. Да вот есть еще у меня задумка избу гостевую выстроить, да побольше, а то нет-нет да туристы, бывает, нагрянут, так им и остаться на ночь негде.

– Так я могу надолго у вас остаться?

Он вздохнул:

– Ну а чего ж тебе еще, горемычному? Тебе в миру больше делать нечего, душа твоя больна, пора ее на излечение определить. Монастырь не больница, где двадцать один день держат, а потом, выздоровел ты или не выздоровел, все одно – выходи. Да и не лечат твой случай в больнице-то. Умом ты отнюдь не скорбный, значит, есть надежда, что душа поправится. А где еще лучше ее врачевать, как не в обители? Труд, пост и молитва – вот три кита здорового духа. Знаешь, все, что ты мне рассказал, – это по настоящему страшно, и я даже не знаю, когда я тебе грехи отпустить смогу, ты должен это понять и принять. Я даже не знаю, что за епитимью на тебя наложить. Вот доберемся до места, определю тебя на работы, там видно будет. Как душа излечится, тогда и к исповеди вернемся.

Был ли я счастлив? Да, был. Потому, что теперь уже не сомневался, что Иисус не оставляет меня, что он меня ведет. Вот и привел к отцу Александру. Значит, Иисус хочет, чтобы я и дальше прославлял его. Иногда я гадаю по Библии. Это происходит тогда, когда очень сильно хочется знать свое будущее. Я просто закрываю глаза, наугад открываю эту книгу книг, истинный смысл которой немногим понятен, и тычу пальцем в страницу, а затем читаю это место. В последний раз так и выпало: «Иди и прославляй меня далее».

Занятые разговором о высоком, мы не обратили внимание, что в вагоне появились новые пассажиры. Электричка шла полуэкспрессом, проскакивала большинство остановок, и когда вошли эти люди – было непонятно. Должно быть, они тоже искали вагон потеплее, вот и пожаловали в наш. Их появление, само собой, сделало наш диалог тише.

– Знаешь что, Марк, – напряженно вслушиваясь в болтовню пришельцев, сказал архимандрит, – мне кажется, сейчас случится что-то страшное. Это таджики, я немного понимаю, о чем они говорят, я служил срочную под Душанбе. А говорят они о нас, и, насколько я понимаю, не самые приятные вещи.

– Тогда надо подготовиться, – сохраняя невозмутимость, ответил я, – кто предупрежден, тот вооружен.

Я полез в дорожную сумку, на глазах у архимандрита вытащил «глок», зарядил его и спрятал под рясу, опасаясь дотронуться до триггера.

– Да ты что?! – громко зашептал он. – С ума сошел, что ли? Брось эту затею сейчас же!

Не успел я ответить, как один из таджиков, среднего роста парень в круглой шапочке и спортивной куртке псевдо-Nike, встал со своего места и двинулся в нашу сторону. Я видел, что он осторожничает, но в то же время не боится. Взгляд у него был наглым, а намерения вызывали понятные опасения. Он явно шел не за тем, чтобы испросить благословения у двух людей в рясах, да и вера у него другая.

– Эта, слы чо, – начал он, еще не дойдя до нас и видя, что мы обратили на него внимание, – вы куда едете?

– В монастырь, – спокойно ответил отец Александр, повернувшись к парню в круглой шапочке.

– А там рабочие не надо вам? А то хозяин кинул туда-сюда, денег нету, в Архангельск возвращаемся, будэм работа искат, – коверкая слова, рассказывал парень, – бэз работа жрат нет у нас.

Тут архимандрит сделал неверный ход. Он сказал, что в монастыре работают сами монахи, а сторонних рабочих, да к тому же другой веры, привлекать нельзя. К тому же, как мне показалось, сказал он это чересчур резковато в сентенции «я вам не свинья-копилка и не биржа труда». Черт его дернул сказать такое, да еще таким тоном, в этой ситуации! Потому что все таджики разом загалдели, а парень в круглой шапочке очень внятно выругался. Уж что-что, а великий татаро-русский мат употребляют все народы бывшего СССР и делают это одинаково виртуозно. Матерщина – это наш эсперанто. С помощью мата, и одного только мата, можно объясниться повсюду в СНГ и в странах Балтии, и даже в США. Только велеречивые ханжи продолжают сдувать с мата пылинки, настаивая на его эталонном, с их точки зрения, вреде и недопустимости употребления. По мне так это часть бизнес-лексикона, совокупность наиболее сильных и экспрессивных слов живого языка. Мат обогащает речь, и вовсе ни к чему придавать этим словам такое уж архинегативное значение.

Тем временем парень, постоянно оборачиваясь в нашу сторону и продолжая со злостью выплевывать из себя брань, вернулся к ожидавшей его озлобленной компании. Их было шестеро: типичная кочующая бригада дешевых и бесправных строителей. И мне жаль их, когда они не убивают стамесками людей, стоящих в умственном развитии космически над ними, моих друзей. Когда они не убивают наших детей, то мне жаль их чисто по-человечески. Мне жаль, что они вынуждены добывать свой кусок, ютясь в жалком «вагончике», тогда как рядом они возводят коттедж-дворец о пятнадцати спальнях с лифтом, но такова жизнь, условия которой созданы для мигрантов Богом-Творцом, и никто никогда не в силах будет как-то изменить эту ситуацию, потому что никогда не наступит на земле золотой век коммунизма и уравниловки, потому что таков Божий промысел. Злой ли он, этот промысел, добрый ли? Кому как, ведь каждому свое. И вот только не надо сейчас кривиться и пенять мне на то, что, дескать, эти слова были написаны на воротах Бухенвальда. На заборе тоже «хуй» написано. Так что с того? А слова, я считаю, правильные.

– Ну вот, видишь! – перевел дух отец Александр. – Вот Бог и отвел от нас. Слава Богу! – Он перекрестился, и, словно вопреки его словам, его попытке успокоиться таким самовнушением, шестеро таджиков с шумом пошли на нас в атаку, выкрикивая что-то насчет русских свиней, которых надо резать, и поминая имя Аллаха. Прямо стая черных ястребов на охоте! Все это произошло так быстро, что архимандрит, наверное, даже не успел испугаться, зато я был готов и успел сделать все, как надо.

Двое скромных попиков в рясах – воистину легкая добыча. Но когда один из них внезапно вскакивает, достает пистолет калибра 9 мм с глушителем и несколько раз стреляет прямо перед ногами, дырявя пол, и при этом жутко скалится, потому что ему нравится стрелять по ногам, то он из бесправной, беззащитной добычи превращается в охотника. Увидев такое дело, таджики резко развернулись на сто восемьдесят градусов и рванули к тамбуру, а я, удовлетворенный своей бескровной победой, спокойно сел на место и, глядя на архимандрита, сказал:

– Ибо сказано в заповеди шестой – не убий! Вот я и не стал.

– Спасибо, – ответил тот, – за то, что сберег от смерти, спасибо. Ведь убили бы, супостаты.

– Да не супостаты они, такие же люди. Зачем вы их так? В слове сила, батюшка, вы лучше меня знаете, а вы им: «не той веры» да «самим мало». – Я разрядил пистолет. – Просто есть те, которым очень хочется держать этих людей в черном теле, не думая о последствиях. Если гондон надувать, он когда-нибудь порвется.

– Святая правда, – глядя себе под ноги, ответил отец Александр, – зря я так, оно конечно. Прав ты. Вот только кто их сюда звал, скажи ты мне на милость? У нас один монах есть в монастыре, так вот такие же сестру его изнасиловали и дурной болезнью заразили. Он на них, двоих прибил, его в тюрьму на шесть годов определили. Ну а как вышел, так и нигде не нужен стал. На работу не берут. Вот и подался к нам. Разве не прав он?

– Прав, батюшка. За такое не грех.

– Так вот и я о том же, – вздохнул архимандрит, – это один Иисус Христос так прощать умел. А здесь разве ж простить можно такое? Жалко, всех жалко, все человеки, да вот только коли в чужой монастырь пришел, так и живи по его уставу, – красноречиво посмотрев на меня, закончил архимандрит.

Дальнейший путь сюрпризов нам не преподнес. В ночи, во втором часу, электричка дотащилась до конечной станции и устало замерла. Ее двери распахнулись, приглашая всех покинуть стальное чрево, и мы сошли на маленьком полустанке. Повсюду лежал снег, и освещенные окна электрички, отбрасывая свой свет, делали снег похожим на лимонный заварной крем. В морозном воздухе слышался разговор звезд на чистом небе, они сияли так, как могут сиять только на севере, где воздух чист, как детская слеза. Луны же видно не было, и Большая Медведица была не там, где я привык видеть ее, а много левее. Я люблю смотреть на звезды, я бы так и стоял: запрокинув голову, открыв рот, извергая клубы пара, словно маленький дракон, который не научился еще дышать огнем. Но оказалось, что нас ждут сани, настоящие, с теплейшими овчинными тулупами, которые мы надели, превратившись в неповоротливых мамонтов, с возницей-монахом, который в ночи казался привидением или гоблином, сидящим на облучке, но никак не слугой Божьим. В сани была впряжена пара лошадок женского пола: белая в серых яблоках и темная с белой звездой во лбу, похожей на крест. От станции, от небольшой, дворов в полсотни, деревеньки до монастыря было километров двадцать накатанной зимней дороги, или «зимника», шедшего преимущественно через лес. От езды в санях, от морозной колючей поземки, щипавшей лицо, я пришел в восторг, и на сердце моем стало легко-легко впервые за многие годы.

5

Мой бывший сокурсник пришел в себя, когда до Архангельска оставалось около часу пути. Он посмотрел на столик своего купе, на котором все так же стояла банка меда и два чайных стакана в подстаканниках. Денис потер виски, зевнул, хотел было кликнуть проводника и попросить у него рюмку коньяку продуть застоявшиеся трубы, но передумал. Никогда еще он не ужирался в такой shit в поезде: он почти ничего не помнил с того момента, как засел в вагоне-ресторане и стал пить пиво. Однако второй стакан чая с лимоном напомнил Шершуашвили о том, что он с кем-то встречался, о чем-то разговаривал, но вот о чем именно, Денис поначалу не вспомнил. Его точно ударило по голове обухом в тот момент, когда он убирал банку с кайфовым медом в портфель. От неожиданности и чудовищности того, что он наделал, Денис сел и, стуча себя кулаком в скулу, несколько раз произнес «еб твою мать», после чего отправился на мои поиски. Вместо меня он обнаружил в купе вопиющую пустоту, и первым, к кому он обратился, начав мои поиски, был проводник, в котором всегда тлело желание заработать «пятихатку»-другую. Поэтому он принялся мастерски морщить лоб, говорить, что что-то не припомнит он такого пассажира, но при виде купюрки в руках Шершуашвили окаянный проводник прозрел и сознался, что видел, как этот самый пассажир, то есть я, сошел двумя часами раньше там-то и там-то. Дениса полученные сведения сперва обескуражили, затем озадачили, а потом и вовсе испугали. Он вспомнил все, вплоть до мельчайших подробностей нашего разговора, он вспомнил, что я представился ему подполковником милиции, он вспомнил, как он хвастал передо мной своими высокими знакомствами, как намекал на больших людей, вовлеченных в «медовый» бизнес. Все то, что в состоянии угара не показалось ему странным, теперь вызывало в Денисе панику. Зачем мне, его сокурснику, с которым он не виделся черт знает сколько лет, о существовании которого почти не помнил, зачем мне вдруг было ехать в этом поезде? «Если этот сокурсник теперь мент, – лихорадочно размышлял Шершуашвили, – то не изменилось ли что-то в раскладе сил, не поколебались ли позиции Коваленко, не прислали ли этого самого сокурсника-мента мне, Денису Шершуашвили, в виде откровенного намека на то, что, мол, «все мы про вас знаем, господин депутат». Чем больше размышлял Денис, тем более вероятной казалась ему именно эта версия, ведь у страха глаза велики, а всякий преступник больше всего на свете боится разоблачения. Особенно если преступник этот так высоко забрался.

«Да, да! – метались мысли Шершуашвили. – Так все и есть! Я на пороге гибели, меня лишат неприкосновенности, дело передадут куда следует, и господин Ж. откажется от меня, не станет ходатайствовать. А дальше позор, тюрьма и…»

– Блядь! – заорал Шершуашвили на глазах испуганного проводника. – Это же пиздец! Пиздец какой-то! А что он сказал, когда сходил на той станции? Может, намекнул, куда он потом отправится?

– Не-а, ничего не сказал, – пролепетал засеря-проводник, и Денис убежал в свое купе, где всю оставшуюся дорогу томился, аки камышовый кот в клетке.

Что если позвонить Коваленко и обо всем ему рассказать? Нет, это исключено. За такие железнодорожные откровения с чужим человеком, за полное нарушение всякой конспирации его, Дениса, запросто могут не то что вывести из дела, его прибьют! Его же собственный папа, наследник титула «законника», отреагирует на сыновнее поведение предельно жестко. Как пить дать, его лишат всего и обнулят!

Выкурив несколько сигарет, он почувствовал себя дурно, но пришел в себя и отчасти успокоился, решил пока не гнать волну и выждать время. Его трусость спасла меня, ведь вздумай он действовать более активно, я не успел бы покинуть Обозерскую в обществе архимандрита, а был бы прямо там схвачен теми самыми чисто конкретными пацанами, общества которых я столь предусмотрительно избежал, сойдя с поезда.

Прибыв к себе домой, Шершуашвили закрылся в кабинете и позвонил Коваленко. Тот, как я уже и говорил, с недавних пор находился в отпуске, сидел в своем подмосковном коттедже и напивался, мрачно ненавидя генерала Петю за его блестящую победу и близость к кремлевским звездам. В истории с убийством Масионжика было такое количество белых пятен, что Коваленко не понимал, с чего именно ему начать в этой истории разбираться. Конечно же, самой невыясненной оставалась в этом деле личность исполнителя, и Коваленко хищно скалился при мысли, что бы такое он сделал с этим ухарем, окажись он в ежовых генеральских рукавицах. Когда зазвонил телефон, Коваленко поморщился и поначалу решил даже не отвечать, настолько он не хотел никого слышать. Однако звонили сюда, на дачу, следовательно, это мог быть кто-то с работы, значит, нужно отвечать. Матерясь и почесывая задницу, Коваленко встал с дивана, на котором он провалялся несколько часов в обществе бутылки «Журавлей» и телевизора, и пошел к столу в надежде, что телефон, быть может, заткнется. Но телефон затыкаться не желал. В трубке генерал услышал голос «шибздика», как про себя называл он Шершуашвили, с которым, впрочем, для виду был очень дружелюбен и неохотно ценил его талант проныры. Сам Коваленко начал свою карьеру с обыкновенного рядового милиционера в уездном украинском городке, во времена существования Союза перебрался в Москву, прошел весь путь наверх без чьей-либо протекции и «сынков» хоть и не жаловал, но виду никогда не подавал. Коваленко был чудовищем, генералом-оборотнем, тем, кто придумал «медовый» бизнес. В Уфе, столице Башкирии, начальником криминальной милиции работал приятель Коваленко полковник Зуйко. Этот Зуйко слыл аскетом, вместе с семьей, состоящей из жены и сына, ютился в двух комнатах общежития, личного транспорта не имел, а тем временем был сказочно богат. В четырехэтажном коттедже, оформленном не пойми на кого по чьему-то паспорту, было организовано производство того самого башкирского меда с амфетаминами и даже героином в виде примесей. Наркота поступала из Казахстана через несколько перевалочных пунктов. Логистика этого предприятия была гордостью Коваленко. В самой Башкирии этот мед не продавался, а шел исключительно за ее пределы. Поставками занималась торговая фирма ООО «Шмель-плюс», в учредителях которой также числились сплошные «мертвые души». Начинали они с Москвы, где покойный Масионжик через свои возможности в мэрии лоббировал создание постоянно действующих медовых ярмарок. Якобы для ярмарок и шел в столицу уфимский мед. Здесь, на подмосковном складе, под охраной переодетых в милицейскую форму коптевских был организован производственно-химический цикл по обратному извлечению наркотиков из пчелиного продукта, а далее по традиционной сбытовой сети его получали для продажи торчкам вроде Вереща цыгане, азербайджанцы, таджики, узбеки… Национальный состав барыг не столь пестр, как может показаться. Это употребляют дурь все подряд, а вот профессионально делают на ней деньги далеко не все.

Денис начал с темы Масионжика, уточнил, что в похоронах принять участие не сможет. «Умный, – подумал Коваленко, – не хочет светиться».

– Я тоже не пойду. Нечего там делать. Там и без нас народу хватит. Журналюги опять же… – аргументировал Коваленко. – А ты чего звонишь-то? Конкретное что-то?

– Да так, ерунда в общем-то, – замялся Денис, – хочу у тебя уточнить кое-что. Представляешь, совершенно случайно встретил в поезде своего бывшего сокурсника. Так, ничего особенного, посидели, по рюмке выпили, поболтали. Ну, понятное дело, стали рассказывать, кто чем занимается. Он сказал, что ментом стал и до подполковника дослужился, а я как-то ему не поверил. Ну не похож он на мента, понимаешь? Виду я, конечно, не подал, тем более он мне удостоверение свое показывал, там вроде все как полагается, даже подпись твоя стоит. Ты мне скажи, ты всех подполковников в Москве знаешь?

– Да нет, конечно же. Ты знаешь, их сколько! А он точно в московской милиции работает?

– Ну да. У него на обложке удостоверения написано «ГУВД Москвы». Может, ты узнаешь, есть такой подполковник или это он мне все в уши надудел? Я знаешь почему спрашиваю? Как-то он странно себя повел. Сначала сказал, что в Архангельск едет, а по дороге сбежал. Вот я и решил у тебя разузнать, что к чему.

Охваченный тревожным и крайне неприятным предчувствием, Коваленко придвинул к себе блокнот, приготовился записывать.

– Как зовут твоего сокурсника?

– Марк. Марк Вербицкий.

«Знакомое имя, – подумал генерал, – где-то я его уже слышал». Он нацарапал мое имя в блокноте и сказал:

– Ладно, я как разузнаю что, сразу перезвоню. Так все нормально? Доехал мягко?

– Мягко, – ответил Шершуашвили и положил трубку, а Коваленко, решив не доверяться телефонам, вызвал машину и поехал в управление. Сверкнувшая в его голове догадка требовала немедленного подтверждения, и он решил разобраться во всем самостоятельно.

В списках личного состава московской милиции никакого подполковника Марка Вербицкого и в помине не было, по федеральной базе компьютер также выдал отказ. Коваленко вспотел от напряжения мозговых извилин и запросил в круглосуточном адресном центре МВД информацию на меня. Среди тридцати одного Марка Вербицкого (я и не знал, что у меня так много тезок), он мгновенно опознал мою фотографию. Вглядевшись в мое офциальное, сделанное для заграничного паспорта фото, Коваленко сделался серым:

– Так это же тот, который тогда вместе с Кленовским на убийство приезжал. Друг его! Вот, значит, кого ребята тогда протаранили!

Коваленко запросил обо мне полную информацию, но сбор такого досье занимает время, подчас несколько дней, и все, что ему удалось выяснить, это мой адрес прописки, то, что я никогда не сидел, проходил по уголовному делу о покушении на убийство в качестве потерпевшего и не служил в армии. Эта крайне скудная информация испугала Коваленко, так как чрезвычайно напоминала измененные данные по сотрудникам секретных ведомств, чья подлинная жизнь известна лишь крайне ограниченному кругу лиц. Коваленко, думая, что я действую как агент или доверенное лицо генерала Пети, и в мыслях не имел, что я самый обычный раздолбай, каких мало, и ни с какими спецслужбами я не связан.

«Вот, значит, что! Значит, после Масика (так он называл Масионжика) им понадобилась моя голова! Значит, они все знают про бизнес, иначе с какой стати этот хренов Марк подсел к шибздику в поезд?! – метался по кабинету Коваленко, обливаясь холодным потом, и сердце его стучало со скоростью сто тридцать ударов в минуту. – Что делать? Семью в заложники? Глупо. Их наверняка охраняют (это было правдой, и за моей квартирой следили по указанию Сеченова), тогда его самого надо найти и грохнуть! Пусть Шершуашвили его найдет. Срочно! Немедленно! Вербицкого в федеральный розыск».

– Нехуя удостоверения подделывать, – стукнул кулаком по столу Коваленко, словно ставя точку в моей жизни.

…Мои поиски начались утром следующего дня. Тогда же о том, что я объявлен в федеральный розыск, узнал и генерал Петя, а узнав, сильно разволновался, так как думал, что я могу многое рассказать из того, о чем говорить не стоило бы. Поэтому Сеченов распорядился вести параллельный поиск. Меня искала милиция. Меня искали быки Денисова отца, как водится, сотрудники официального ЧОПа, а так как были они местными, то на мой след напали раньше всех. На вокзале станции Обозерская была установлена видеокамера, и запись с нее таинственным образом исчезла как раз перед тем, как за ней наведались одновременно и милиционеры, и сотрудники Архангельского управления ФСБ. Отсутствие видеозаписи их поиски существенно замедлило, а ЧОП Шершуашвили уже давно шел по моему следу.

Когда же выяснилось, что предположительно я нахожусь в Беломоро-Богородицком монастыре, то Денис, не зная, что предпринять, позвонил в Москву и рассказал Коваленко о результатах моих поисков:

– Что делать-то? Там монастырь, люди…

Коваленко вскипел:

– Что делать? Ты о ком думаешь, Денис? А если он неспроста к тебе подсел? Я тут про него разузнал много чего, типок тот еще, серьезный. Если его из монастыря забирать, то там свидетелей много останется. И знаешь, я уже теперь начинаю жалеть о том, что поторопился его в федеральный объявлять. Не нужно, чтобы его органы задерживали и допрашивали, он может много лишнего сказать.

– Но тогда, – сглотнул Шершуашвили, – тогда… Может, выкрасть его из монастыря-то?

– Ох ты, мля! «Выкрасть»! Книжек начитался?! А потом, даже если и выкрадешь, то свидетели опять же останутся! В милицию обратятся, то да се… Вот что я тебе скажу. – Коваленко хотел поймать севшую на стол дурную и полусонную муху, но не поймал. – С мертвых спросу нет. Особенно в нашем деле. В нашем деле смерть вещь привычная, и неважно, одна она или много ее. И чья смерть – тоже неважно. Понятно, господин депутат?

– Понятно, – эхом откликнулся Шершуашвили.

Те, кто приплыл сюда на корабле

1

Монастырь оказался больше похож на бревенчатый хуторок, где во всем чувствовалась рука крепкого хозяина. Помимо церкви Пресвятого Николая Чудотворца с колокольней и вызолоченными крестами здесь была еще часовня святой праведной матушки Матроны Московской, архимандритом особенно чтимой, а на пригорке, на самом берегу Двины стоял огромный крест. Помимо этого имелись: конюшня, коровник, лесопилка, котельная, слесарка и трапезная. Жили в длинной жилой избе, больше похожей на барак, разделенный на кельи. Двадцать восемь келий, двадцать восемь монасей (так называют в северных землях монахов) вместе с настоятелем, для меня свободной кельи не нашлось. Временно определили меня спать в трапезной, где я и обосновался на двух сбитых лавках, покрытых волосяным конским матрасом. Так началось недолгое мое монастырское житие…

В пять утра ударил колокол, и я вскочил, словно ошпаренный, принялся одеваться. В голове шумело, и очень хотелось жрать, состояние было словно под бомбежкой. Удары колокола, призывающие к полунощной, тяжко отдавались в голове. Я сбрызнул лицо холодной водой, почистил зубы и сходил в отхожее место. В дверь трапезной заколотили:

– Эй, как тебя там? Новенький!

Я отодвинул засов, и в трапезную вместе с лютым, как мне показалось, утренним холодом вошел монах сурового обличья, за маской которого он прятал свои юные годы. На вид было ему лет двадцать, а то и меньше.

– Марк, – с поклоном представился я.

– Акинфий, – важно ответствовал он и вместо поклона кивнул, – матрас вон туда уберешь, лавки к стене, да поспешай, скоро к молитве.

– Слышь, Акинфий, а когда ж завтракать?

– Сытое брюхо к молитве глухо, – резко выпалил Акинфий, – тем более что отец Александр тебя еще и в послушание не определил, значит, и на еду особенного права не имеешь.

– Борзый ты чего-то, Акинфеюшка, – пробурчал я, скатывая матрас, – ебнуть бы тебе в душу, чтобы мальца повежливее был.

Акинфий сделал вид, что меня не расслышал, но взгляд его стал еще более злым, и он цепко следил за мной, готовый в любую минуту обрушиться с критикой.

– А куда бы мне вещи свои пристроить?

– Вон, в чулан, – он чуть ли ногой не топнул, – ну давай скорее, что ли! К молитве опоздаем, сто поклонов земных класть придется за опоздание-то!

– Гимнастика, – усмехнулся я, – пресс прокачать.

– Вот ты накачаешься еще на послушаниях-то, – пообещал Акинфий, и мы, застряв было в узкой двери трапезной, вывалились на мороз.

…Звезды, уже не те, что прежде, а какие-то неуверенно дрожащие, словно они понимали, что вскоре исчезнут с наступлением утра, звенящий воздух, снег хрустел под ногами. От жилой избы под колокольный звон тянулись на службу монаси. В церкви полы были дощатыми, выскобленными до белизны, на стенах висели образа святых, и перед каждым тлел булавочной головкой лампадный огонек. Необычайной красоты алтарь с царскими вратами был точно вырезан целиком из единого куска дерева. Позже я узнал, что это Акинфий, его работа, он резчик по дереву, художник. Отслужил в армии, вернулся в свой поселок, в Каменку, а любимая ссыкуха не дождалась, загуляла с какой-то гопотой, запила. Он пытался ее образумить, отбить, но она смеялась и называла его «сопеля» и «чморник». Гопота избила Акинфия, в миру Костю. Избила до полусмерти. Он еле дополз до дому. Раньше в Каменке было два завода и тысяч десять населения. Сейчас осталось три тысячи, а заводов ни одного. Все, кто смог уехать, уехали. Кто в Архангельск, кто еще дальше. Остались пенсионеры и пьющие лузеры. Костина мамаша относилась как раз к последним, поэтому на избитого сына ей было наплевать. Он отлежался и уехал из Каменки навсегда. Все, что было в монастыре резного, сделал Акинфий. Талант он имел прямо гигантский, и никогда, ни до, ни после я не видел такой тонкой работы. В церкви Святого Николая Чудотворца стоял при входе свечной ящик, и был тот ящик достоин стоять в Лувре, а уж про алтарь я и не говорю. Акинфий, верно, родился не в то время и не в том месте. Ему бы в Италию, в самое начало Возрождения, Лоренцо Медичи под крыло. Быть бы тогда Акинфию художником с мировым именем, славой увенчанным. Но не все те дороги, что мы выбираем, нам открыты, да к тому же про почести Акинфий и не думал, считая даже то, что умел, за гордыню. Поэтому в молитве был он неистов и каялся с неимоверной силой. Сам себя, бывало, постом держал, садясь на хлеб и воду. Тогда все знали, что посетили Акинфия греховные мысли и архимандрит его на строгий внеурочный пост благословлял…

Началась служба, отец Александр читал распевным басом Евангелие и Псалтирь, все крестились, я пытался молиться про себя и по-своему, так, как это принято у католиков, но крестился исправно, вместе со всеми, чтобы не возбуждать недовольства. Поговорка «в чужой монастырь со своим уставом не ходят» пришлась здесь как нельзя более к месту. Молитва была долгой, и к концу ее я уже совсем ничего не понимал и не соображал, лишь механически поднимал руку для крестного знамения, всякий раз сдерживая себя, чтобы не перекреститься ладонью слева направо. Вспоминая ту отповедь, которую дал архимандрит в вагоне электрички таджикам, можно было с уверенностью предположить, что, обнаружив свое «иноверство», я мгновенно сделался бы в глазах братии белой вороной. Объяснять им, что Иисус не делит своих сподвижников на православных, баптистов, католиков, было бы делом крамольным и безнадежным, словно трепыханья комара на языке у лягушки.

…Про отца Александра я узнал немногое. В мирской жизни был он музыкантом, играл в кабаках, ответил на хамство какой-то райкомовской бухой сволочи и чуть не пропал после этого. С работы его прогнали, он принялся ездить по стране с редкими левыми концертами и, наконец, оказался здесь, на Русском Севере. Здесь стал сперва служкой алтарным, затем был послан в Томскую духовную семинарию, окончив которую долгое время служил по разным приходам, а позже принял монашество и с благословения еще патриарха Пимена возродил на берегу Северной Двины этот монастырь. В среде духовенства архимандрит был не в фаворе, так как, по мнению церковных функционеров, слишком сильно отличался нетерпимостью к любому отступлению от канонов, за что даже заработал тайное прозвище «раскольник». Многие подозревали отца Александра в симпатиях к староверам русским, но доказательств не имели…

После молитвы был завтрак. Все налегали на еду, тем паче что до начала рождественского поста оставалось совсем немного времени. Потом отец Александр определил меня в послушание на лесопилку, и мне дали кой-какую форменную одежду. Отец-эконом Варсафий выдал кирзовые сапоги, валенки с калошами, подрясник, шапку-скуфейку, рукавицы и ватник системы «телага». В последний раз я надевал телогрейку еще в школе, когда вдруг возникла в маргинальной среде мода на «казань»: телогрейки, войлочные ботинки «прощай, молодость», широченные брюки… Я не был гопником, но моде следовал, иначе могли убить. Это как в американских фильмах про ниггеров: «Ты не такой, как мы, значит, смерть тебе, баклан». Так началась моя жизнь при монастыре. На лесопилке работа была что надо, в смысле тяжелой до седьмого пота. Я здоровенным багром ворочал бревна, вместе с двумя другими монасями поднимал их на продольный верстак, где мы распиливали бревна на доски продольной пилой. Вручную. Никакой механизации в монастырской лесопилке не было. Когда досок накопилось достаточное количество, то послушание мне сменили и определили в лесорубы. Командовал лесоповалом инок Акинфий, он показывал мне, как правильней орудовать топором, чтобы дерево упало куда нужно, и все равно мои первые хлысты шли дуром, и не раз кто-то из послушников-лесорубов в ужасе бежал, спасаясь от подрубленного мною падающего дерева. К исходу третьего дня я вдруг понял, что вместо монастыря попал в лагерь. На разговор с Иисусом, на размышления и философию просто не оставалось времени. Судите сами, о каком Иисусе может идти речь, если весь день в монастыре – это сплошная пахота!

Подъем в полшестого. Быстро-быстро вскочить, заправить кровать, кое-как умыться, и на все это отводится всего полчаса, так как затем начинаются утренние молитвы: полунощная, трехканоник и тому подобное. Молитвы длятся около полутора часов.

На завтрак двадцать минут, и с восьми утра послушания, то есть работа. Настоящая, тяжелая работа до онемения в спине. Обед в час, и сразу после него опять работать до семи часов вечера.

В семь ужин. После ужина можно немного отдохнуть, чтобы к девяти прибыть на молитву, затем убраться в келье, и в одиннадцать отбой, после которого бодрствование считается грехом и наказывается земными поклонами или еще чем-нибудь на выбор архимандрита. «Зона, как она есть», – думал я, проваливаясь по вечерам в сонное забытье.

Я не чувствовал здесь Иисуса, не чувствовал его присутствия даже во время молитвы, хотя всеми силами пытался раскрыть душу навстречу молитвенному слову и не креститься на полном автомате. «На гражданке» я посещал церковь время от времени, когда чувствовал в этом потребность, я приходил к Иисусу и чувствовал его рядом с собой, а здесь… Я почти ни с кем не разговаривал, не было ни сил, ни времени, мы лишь обменивались поклонами при встрече.

В своих романтических, навеянных «Островом» мечтах я грезил о святой, отделенной от мира земле, где просто и хорошо. «Где просто, там святых до ста». Я не знал, как именно хорошо должно быть, но никак не мог представить себе, что это добровольная пахота до полного одурения. Я могу предположить, что такой строгий режим в монастырях существует еще и для того, чтобы отбить у братии любые плотские желания. Тут попадание верное: мыслей о женщине не возникает и импотенция не за горами при таком режиме работы и таких нагрузках. Я укорял себя в малодушии, изо всех сил пытался не казаться еврейчиком, которого заставили работать, а он и спекся, но гораздо более, чем физическая усталость, меня беспокоила усталость умственная, а вернее, быстро прогрессирующее отупение.

Мой мозг выключился в первый же день, и я стал самому себе напоминать робота, настолько однообразными были мои движения, мои редкие мысли, касавшиеся в основном соблюдения расписания, избежания штрафных поклонов, опасений, как бы не изувечиться во время работы самому и не покалечить кого-нибудь из братии. Я ничего не замечал вокруг, и лишь поздно вечером, валясь спать, я вновь и вновь давал себе зарок на следующий день обязательно поговорить с отцом Александром, поговорить с Акинфием, поговорить хоть с кем-нибудь о том, ради кого я сюда приехал, поговорить об Иисусе! Но вот наступал следующий день, и вновь мне было некогда, некогда, некогда! Однажды, срубив очередное дерево и глядя, как медленно, словно нехотя оно падает на заснеженную землю, я решил: «Выстою. Это испытание, которое я должен вынести, а если сломаюсь и уйду, то, значит, говно я. Полное. Ведь не может же быть, чтобы монаси не думали о нем, об Иисусе. Иначе зачем тогда все монастыри с их строгими правилами, с аскезой? Неужели и это способ удовлетворения бесконечного эгоизма людского, когда человек таким образом просто меняет обстановку вокруг себя, наслаждаясь тем, что он из одной системы с ее правилами перешел в другую систему с другими правилами?! Неужели все так просто?!»

После лесопилки я попал на послушание в трапезную, где весь день помогал при кухне, чистил картошку, мыл пол, перемывал посуду и колол дрова. Моим напарником был инок по имени Федор – молчаливый и угловатый мужик с длинными руками и кривой поясницей. Его скрутило давно, здесь, в монастыре, и он мучился. Глядя на его перекособоченную походку, я, сам будучи время от времени спинным страдальцем, спросил его:

– Болит?

– Болит, а то как же! – с каким-то непонятным мне удовольствием ответил Федор. – Господь Бог отметил, за грехи мои кару наложил.

– Дурак ты! – вырвалось у меня.

– Что?! Ты чего это лаешься? Без году неделя здесь, а руганью сыплешь, словно бес! – возмутился Федор и в сердцах бухнул на дровяную плиту большую кастрюлю с будущим супом.

– Ничего не лаюсь. Никакая это не кара Божья. Вместо того чтобы самому мучиться, давно бы к доктору съездил.

Он прищурился:

– Марксист ты, что ли?

– Да какой марксист! Нету никаких кар на свете, а есть только кар-кар вороний от тех людей, которые вдолбили себе в голову не пойми что (я очень старательно выбирал выражения). Ты думаешь, Богу твоя спина сдалась? Вот ты ходишь тут, как на демонстрации, мол, «вона я какой особенный, кривой, боженька меня отметил», Боженька-то у тебя под ногами, ты его топчешь, Боженьку-то своего. Ему все равно, каким ты в него вернешься: кривым или прямым.

Федор присел, покряхтывая от ломоты в пояснице, почесал затылок:

– Не возьму я в толк что-то. Ты к чему клонишь-то? Ты язычник, что ли?

– Да ну тебя! – Я разозлился. – Какой там язычник! Бог, Творец, Отец – это земля наша, которая нас рожает себе на потребу! А земля-то, она и холодная и теплая, и злая и добрая, и мы, дети ее, потому в себе и зло носим, и добро. Только один Иисус, тот был добрым и верил в добро, которое в людях победить должно. Понял, что ли, чего? А к доктору поезжай. Попроси у отца-настоятеля, чтобы он тебя отпустил.

Федор отмахнулся, забормотал что-то насчет бесов, но видно было, что слова мои ему запали крепко. Больше мы с ним в тот день не разговаривали. Зато на следующий день, когда между молитвой, трапезой и работой оказалось немного свободного времени, этот самый Федор привел с собой еще троих монасей, они обступили меня полукругом, прижав к стене Матрониной часовни.

– Вы чего? – поинтересовался я. – Биться, что ли, станете со мною?

– Да нет, – смущенно ответил Федор. – Ты бы это… Ну, может, повторишь, чего мне вчера говорил? А то вот некоторые послушники интересуются, а мне не верят, говорят, что я, мол, с глузду рухнул.

Вдохновленный таким вниманием, я приосанился и «толкнул речугу». Федор и прочие монаси слушали меня очень внимательно и не перебивали. Прервал мою речь колокол, оповещающий о начале вечерней молитвы, и мы разошлись. Но на следующий день, в то же самое время, послушать меня пришло уже не четверо, а сразу двенадцать человек, и я даже сравнил себя с… Ну, вы поняли? Не поняли? У кого было двенадцать апостолов?

Мне представился шанс выступить еще один раз, тогда, когда к двенадцати присоединился Акинфий. И если на лицах все прочих я читал сомнение и замешательство, то лицо Акинфия было каким-то колючим и глаза его горели чем-то, весьма походящим на ненависть, адресованную мне. Вечером, когда я устраивался на своем конском матрасе, в дверь трапезной постучали. Это был Акинфий, и я впустил его.

– Ты чего это шляешься по ночам? Нельзя же бодрствовать! Узнает настоятель – заставит поклоны бить, – поинтересовался я.

– Ты это… ладно тут корчить из себя законника и блюстителя устава монастырского, – резко ответил он, – ты чего братию смущаешь? Чего такое говоришь?

– Чего думаю, то и говорю. Иисус думать не запрещает. Он вообще ничего не запрещает, что не идет против человека. Я сюда с ним разговаривать пришел, а вы тут вкалываете до седьмого пота, и я вместе с вами. Ты пойми, я работы не боюсь, но здесь только работа.

– Дурак ты, – твердо сказал Акинфий и плюнул на пол, – истинный дурак. Я отцу Александру скажу.

– Да говори, – я пожал плечами, – только вот плевать не надо…

2

На следующий, десятый день моего пребывания в монастыре я снова работал на лесоповале. Акинфия нигде не было видно. Ко мне никто не подходил и не здоровался со мной. Я молча делал свою работу и думал, что же теперь будет.

– Это вопрос, в котором заключен правильный для тебя ответ. – Я ощутил чью-то ладонь на своем плече и обернулся. Отец Александр, весь в черном, как и подобает архимандриту, послушание которого заключается в молитве и присмотре за братией, стоял передо мной и смотрел словно бы мимо меня. Потом он сказал: «Оставь топор, и пойдем-ка присядем вон там, у костра». Мы жгли костер на делянке, чтобы греться и немного отдыхать. Возле костра стояли круглые чурбаки, на них мы и присели с отцом Александром.

– Вы опять прочли мои мысли? – стараясь, чтобы мой вопрос выглядел шутливым, спросил я архимандрита.

– Да не умею я этого. Просто я все последнее время наблюдаю за тобой, и мне кажется, я знаю, в чем постоянно вязнут твои помыслы. Ты думаешь, зачем все это? – Он указал рукой на делянку. – Думаешь, какой ты был болван, что решил сюда приехать. Думаешь, что здесь почти то же самое, что в тюрьме, не так ли?

– Так, – признался я, – здесь некогда думать о Боге.

– А что для тебя Бог? – подался он вперед. – Что или кого ты называешь Богом?

– Землю.

– Кого?!!

– Землю. Теплую живую Землю, которая рождает нас и частью которой становятся наши тела после смерти, тогда как души наши бессмертные вселяются в новые тела. Иисус – сын Земли, один из самых достойных ее детей. Он верил в то, что в человеке его природное зло можно победить добром, вырастив его внутри человеческой души и доведя до критической массы. Об этом он учит… Я думал, что здесь я смогу разговаривать с ним, быть с ним и чувствовать его, но здесь только молитвы на языке, смысл большинства слов которого я, русский человек, должен угадывать. Здесь тяжелый физический труд, и я не против работы, я лишь не понимаю, как можно называть работу верой. Или работа, по-вашему, подавляет в человеке зло? Подавляет эгоцентризм? Отнюдь. Здесь все горды тем, что они не такие, как все. Этого достаточно, чтобы назвать их эгоистами, ведь их эгоизм питает их гордыня. Не так ли?

Он улыбнулся мне и покачал головой: «Нет, не так».

– Ой ли?! Тогда что, по-вашему, вера?

– Ты спрашиваешь меня так же, как вопрошал Пилат Спасителя нашего. «В чем твоя вера?» Она в том, что надо любить жизнь такой, как ее трактует Священное Писание. Святые отцы говорят нам: «Просто верь», и я верю их словам и верую в Бога-отца и Сына и Святого Духа, – он быстро перекрестился, – а ты, похоже, никакой не католик. Ты скорей, – он на мгновение задумался, – каббалист. Кажется, это они так рассуждают.

– Нет, я просто люблю Иисуса, потому что он для меня и любовь, и жизнь, и учитель, и мне кажется, что я получаю от него ответы на свои просьбы. Это он оставил меня в живых, когда я воззвал к нему с больничной койки Склифа, на которой должен был издохнуть если и не от раны, то от брынцаловских лекарств, которыми меня там пытались вылечить. Я знать не знаю, что такое каббала, и не хочу этого знать. Просто я знаю наверняка, что роль Бога и черта выполняет Земля, а значит, Бог, который и впрямь един, но я не хочу верить в такого Бога потому, что он суть то, что у меня под ногами, и ему, то есть Земле, нет до меня никакого дела. Земля просто не обладает способностью любить или ненавидеть меня, она умеет лишь рождать мне подобных, и на этом ее божеское величие заканчивается. Вот вам моя трактовка Троицы. Я признаю, что есть Земля – Бог-Отец, Иисус – сын Земли, и Святой Дух, который для меня означает ноосферу, где носится целый бесконечный сонм бессмертных душ человеческих. Душа, которая еще не вселилась в очередное тело, – безгрешна, лишь тело пачкает ее своими грехами, но в теле они после его смерти и остаются, а к душе не прилипают. А Иисус просто добрый человек. Он такой один – добрый, понимаете? Он как мама, а маму любят все за ее бесконечную доброту.

Архимандрит по своему обыкновению выслушал меня, не перебивая и ничем не выражая своего отношения. Стоило мне закончить, как он с облегченим выдохнул, тем самым давая понять, каких трудов ему стоило перенести мою речь.

– Знаешь, Марк, если говорить откровенно, с точки зрения Христианской церкви ты еретик, причем еретик убежденный, умеющий убеждать и тем представляющий немалую опасность в деле совращения паствы. С кем еще ты делился своей доктриной?

– Да так, – буркнул я, – я вам рассказывал тогда, на вокзале, про эту девушку-сатанистку. На нее мои слова как будто произвели сильное впечатление. Во всяком случае, она изменилась, хотя это ей не помогло.

– Только ей? – быстро переспросил он.

– Только ей. Знаете, достаточно сложно найти человека, готового выслушать такое. Друзей у меня почти нет… Я понимаю, что разрушаю стереотипы и идеалы, но я также разрушаю догму, заложенную в человеке. У той девушки была ее догма о Сатане, а я смог удалить ее, точно раковую опухоль. Она покончила с собой, потому что я так и не смог до конца вылечить ее, да, признаться, и не хотел, ведь она причинила многим людям столько горя и получила то, что заслуживала.

– Вот! – воскликнул архимандрит и ударил себя ладонью по колену. – Вот оно! Никому не нужно твое вмешательство! Ты словно змей-искуситель, бес во плоти! Тебя нельзя переубедить, потому что твоя бесноватость слишком сильно тебя охватила! Я еще раз говорю тебе, ты – еретик. Ты смешал то, что смешать невозможно, придумал какую-то теорийку, и теперь тебя раздувает от осознания собственной правоты! Да знаешь ли ты, сколько до тебя было таких теориек?! И где они все, а?!

В этот момент ударил колокол, и распаленный спором архимандрит вскочил со своего чурбака и ткнул пальцем в сторону монастыря:

– А вот это, оно издревле! Этому две тысячи лет! Две тысячи лет люди верят так, как для них было написано в Библии. Только так, и никак иначе. И Бог для них такой, который подобен человеку, и диавол для них с рогами, и Сын Божий для них непостижим и непререкаем, а ты говоришь о нем так, будто Иисус твой приятель, с которым вы вместе пьете пиво и таскаетесь по девкам!

– Но я такого не говорил и даже не думал! – попытался возразить я, но отец Александр был в такой великой ярости, что ничего не желал слышать.

– Вот что я решил, – внезапно стихнув и успокоившись, вымолвил он. – Уходи. Оставь нас Христа ради!

– Но я…

– Оставь! Уйди! Прошу! В чем мы пред тобой виноваты? В том, что безропотно пустили к себе в обитель, а ты оказался волком в овечьей шкуре? Да, мы здесь живем по монастырскому уставу и благодарим Бога за то, что он именно нас избрал для такой жизни. Нам другого не надо! И я не хочу, чтобы ты смущал братию, а рано или поздно ты попытаешься это сделать, потому что твоя проклятая ересь, сидя в тебе, требует распространения. Если бы ты был кем угодно: алкоголиком, наркоманом, убивцем, то здесь бы ты смог обрести новую жизнь, но ты словно лукавый, тебя не исцелить. Вон! Изыди! Прочь! Я скажу, чтоб тебя отвезли на станцию.

– Спасибо, отец Александр. За все спасибо, а прежде всего за вашу несгибаемую веру. Просто мы с вами идем к одной цели разными дорогами…

– Полно! Ступай! Не хочу ничего больше слышать от тебя.

– Простите Христа ради. – Я вдруг почувствовал, что всерьез привязался к этому месту, к лесопилке, к людям, которые здесь живут, и, скорее всего, я так чего-то и не понял. Не успел понять… И зачем я вылез со своей «теорийкой»! Накопилось, давно ни с кем не говорил по душам, все работа да молитва, а самое ценное для человека – это возможность общения с себе подобным.

– Прощайте, – сказал я, судорожно сглотнув комок в горле.

– Ступай с богом, – архимандрит было хотел перекрестить меня, но в последний момент рука его опустилась. Так он меня и не простил, даже ради Христа не простил. Такие дела…

3

Я много где работал, и отовсюду меня увольняли. Причин для этого, как правило, было две: распиздяйство и воровство. Сейчас я вновь чувствовал себя уволенным, но по иной причине, и на душе у меня было так тяжело, словно это сам Иисус уволил меня. Передал факсом через архимандрита приказ: «Уволить. Пусть катится на все четыре стороны. Число. Подпись». В трапезной никого не было. Из чулана я достал свою кожаную дорожную сумку «Johnston & Murphy», раскрыл ее, посмотрел на свои карнавальные наряды: ментовскую форму, китайский спортивный костюм, вспомнил, что на мне ряса, телогрейка и валенки, и хотел было снять все это, оставить, но представил, что мне переть двадцать верст до станции по морозу, и переодеваться не стал. Вместо этого оставил на столе в трапезной деньги: так будет правильно. Я не знал тогда, что объявлен в федеральный розыск, что Коваленко ежечасно требует от Шершуашвили доклада о том, как продвигаются мои поиски, что генерал Петя нервничает, а Герман так и не ушел в отпуск, поскольку также занят моими поисками. Просто мне еще немного хотелось побыть в роли монаха, ведь я так люблю сцену и шекспировское: «Жизнь театр, а люди в нем актеры». Если бы можно было что-нибудь вернуть, я бы точно стал актером, великим лицедеем. Я играл бы брата Короля в «Гамлете» и Яго в «Отелло», я играл бы исключительно злодеев, которые интригуют и убивают, но делают это с помощью театрального реквизита. А мой реквизит – пистолет и винтовка – лежал на дне сумки, а ряса спасла меня от федерального розыска, но об этом чуть позже.

Монаси были на послушаниях кто где, я зашел в лесопилку, попрощался, пожал руку Акинфию. Тот сегодня был здесь и отвлекся от своей работы (резной оклад для иконы был почти закончен), отложил в сторону стамеску (помню, я тогда подумал, как по-разному некоторые используют ее), сдержанно ответил мне и вдруг, совсем не в своей манере, вскочил и сбивчиво, стесняясь, предложил принять от него на память одну вещицу. Это была фигурка Иисуса высотой всего сантиметров в десять, но выполненная с потрясающим мастерством, с тонкостью необычайной. Иисус протягивал правую руку и смотрел прямо на меня. Я смотрел на фигурку словно завороженный, и слова благодарности застряли в горле. Когда же я все-таки опомнился и поблагодарил его, Акинфий сердито махнул рукой:

– Да ладно, чего уж. Счастья тебе. Вспоминай монастырь-то. Может, еще вернешься…

– Может, и вернусь, когда мозги кипеть перестанут и сам с собой примирюсь. Когда себя найду.

Выйдя на монастырский двор, я осмотрелся и решил в последний раз подойти к кресту, окинуть взглядом устье Двины, к тому времени еще не вставшей, еще судоходной. С крестного холма, который монаси называли Голгофою, открывался вид настолько захватывающий, что можно было часами простаивать на беломорском ветру, не замечая его холодных пальцев, так и норовивших забраться под одежду, и любоваться панорамой нижнего берега: перелесками, невысокими скалистыми морщинами, угадывающимся впереди морем, облака над которым были особенно белыми. Белое море, я так и не увидел его, не понял, какое оно, не зачерпнул в ладонь его влаги, не попробовал на вкус соль его. Жаль. Я подошел к кресту, провел по нему рукой: гладкий от ветра и теплый, ведь дерево же. Еще раз посмотрел вниз, полюбовался видом, позавидовал каким-то людям, идущим двинским фарватером на маленьком белом пароходе. Вспомнил Вертинского:

Мальчик смотрит. Белый пароходик

Уплывает вдаль по горизонту.

Несмотря на ясную погоду

Раскрывает дыма черный зонтик.

Мальчик думает: «А я остался!

Снова не увижу дальних стран,

Ах, зачем меня не догадался

Взять с собою в море капитан?»

Мальчик плачет, солнце смотрит с выси.

И прекрасно видимо ему,

Как на тот корабль седые крысы

Принесли из Африки чуму…

Вот уснут матросы в синем море,

Смолкнет пар в коробочке стальной,

И столкнется пароходик в море

С ледяною синею стеной.

А на пашне размышляет Ангел,

Он стоит на самом видном месте,

Знает он, что капитан Изангрий

Не вернется никогда к невесте.

Что уснет погибший пароходик,

Где по дну цветы несет река,

И моя душа, смеясь, уходит

По песку в костюме моряка.

– И моя душа уходит, ноя, по снегу в монашеском обличье, – продекламировал я напоследок то, что надуло мне в голову ветром с Белого моря. Пароходик, похоже, готовился причалить, и у меня даже появилась мысль спуститься, упросить их взять меня с собой, но я отчего-то не решился и, покинув холм, зашагал к станции.

«Не хочу стать капитаном Изангрием. Земля под ногами надежней, – успокаивал я себя, отметая прочь сожаленья, – да и мало ли откуда и куда он плывет, этот пароходик?»

До монастыря можно было добраться двумя способами – электричкой или вот так, по воде. Внизу была небольшая пристань, и к ней порой швартовались прогулочные катерки, привозили в монастырь туристов. Случалось это, по рассказам послушников монастырских, в основном летом. Но, может, и сейчас кому-то захотелось посмотреть на этот затерянный мир. Кто знает? Тем более мне с ними рядом делать нечего, да еще и в монашеском облаченье. Замучают расспросами, станут глазеть, пальцем показывать.

Дорога у меня спорилась, влекла под гору, и за полтора часа я отмахал километров десять, то есть половину пути. Я очень торопился, волновался, кабы не опоздать на электричку, поэтому назад не оглядывался и был увлечен только своим движением и мыслями о том, что делать дальше. «Возвращаться в Москву, а там будет видно». Об Аргентине я старался не думать, слишком далекой она казалась здесь, на лесной дороге под Архангельском. До слуха моего донеслось какое-то непонятное мне вначале стрекотание, словно где-то затрещал валежник под тяжестью медведя, лесного барина… Стоп. Какой еще медведь на хрен! Медведь ходит так тихо, что его с двух метров не услышать – это я знаю от охотников, а это же… автоматная стрельба! Я остановился в нерешительности. Ну и что, что стреляют? Мало ли кто это может быть. Наверняка браконьеры. А я уже на полпути к станции, и медлить нельзя: нет в запасе времени, уйдет электричка, и пропаду я тогда, если не попрошусь на постой к кому-нибудь из маленькой деревушки возле станции. Пойду?

Вновь послышался этот треск. Нет, теперь не могло быть сомнений – это действительно стреляют, много и щедро сеют свинцовый горох. Вопрос: на каком они его сеют поле и кто у них за мишень? Смутило меня то, что стреляли, по всей вероятности, в той стороне, где остался монастырь. Но как это проверить? Поискав глазами, я нашел самую суковатую сосну, заправил полы рясы за ремень, спрятал сумку за стволом (а то мало ли кто нарисуется, до чужих сумок охочий) и полез на дерево. Я все еще не чувствовал никакой опасности и даже напевал песенку Винни-Пуха, который лезет за медом. Хорошо, что сейчас нет внизу Пятачка с ружьем, поросячьего Мефистофеля, который вечно целит в шарик и вечно попадает в жопу. Мое шутейное настроение исчезло, как только я добрался до верха и огляделся. Там, на месте, где должен был быть монастырь, над лесом, все разрастаясь, поднимался дым небывалого пожарища, словно сам лес горел. Но леса зимою не горят. Значит… О Господи!

Не отдавая себе отчета в том, что подо мной метров десять высоты, я буквально слетел с сосны, схватил сумку и «на рысях», словно заправский скакун, бросился обратно. «Что там у них стряслось? Неужели пожар? Что горит? Судя по столбу дыма, что-то не одно. А почему стрельба? Может, горит склад, где у отца-эконома Варсафия хранится краска? Может, это краска так «пуляла», когда взорвалась?» Все эти вопросы заставляли меня бежать еще быстрей, не щадя легких, которые рвал холодный и разреженный северный воздух, я бежал изо всех сил, я бежал, как Обгоняющий Ветер из фильма «Клятва», мне очень хотелось поскорей очутиться там и хоть чем-то помочь, а воображение рисовало картины одну хуже другой.

…Средняя скорость идущего человека пять километров в час, бегущего трусцой – семь, скорость несущегося в гору мужика в валенках и рясе – километров восемь-девять. Я не бегун и несколько раз падал и ел снег, отдыхал. Я бежал около часа или чуть больше, сделав невероятное ускорение в самом конце. Я обливался потом, от меня валил пар, и лицо мое горело от бега, но когда до монастыря оставалось метров сто, я понял, что не только бег был тому причиной.

Пылало абсолютно все: и трапезная, и лесопилка, и часовня Матроны. На моих глазах рухнула колокольня церкви Пресвятого Николая Чудотворца, провалился внутрь охваченного огнем храма его купол с вызолоченным крестом. В охваченной огнем конюшне бесновались лошади, те самые: белая в серых яблоках и темная с белой звездой во лбу, похожей на крест, из коровника слышалось мычание, там погибало монастырское стадо. Я вбежал в распахнутые настежь ворота и остолбенел: во дворе повсюду лежали трупы монасей, и даже беглого осмотра было достаточно, чтобы понять, отчего они погибли. Пулевые ранения. Я подметил несколько гильз калибра 7,62Ч39, стреляли из «калашникова». Бросился к лесопилке, споткнулся о труп Акинфия, которому пуля угодила точно в лоб и вырвала весь затылок, рванул в инструменталку – она была пристроена сбоку и еще только дымила, но огнем охвачена не была, – схватил лом и побежал к конюшне и коровнику.

Лошадей спасти удалось, и они куда-то убежали, дымя подпаленными шкурами, а вот коровье стадо превратилось в груду говяжьих отбивных: я не успел, не смог сбить крепчайший замок до тех пор, пока не рухнула крыша коровника. Да, я понимаю, что зверушек порой гораздо жальче, чем людей, но так уж вышло. У догорающей часовни я увидел чье-то подающее признаки жизни тело. Это был архимандрит, и в его животе сидела целая автоматная очередь. Он умирал медленно и мучительно. Я взирал на все происходящее с хладнокровием, достойным маньяка и садиста, позднее я понял, что так мой организм защищался, не позволяя мне сойти с ума. Я словно попал внутрь компьютерной игры под названием «Destroy and fun», вот только не понимал, с какого именно места я в ней: конец это или самое начало, что-то вроде последних кадров тизера. Наклонившись над отцом Александром, я не стал спрашивать, как он себя чувствует, не стал орать: «Держись! Не смей уходить! Я спасу тебя! Помощь близка!» Все это не имело смысла, потому что он умирал, и я чувствовал это. Я лишь спросил: «Кто?» и получил ответ:

– Они приплыли по реке. Они искали тебя. Они всех убили. Будь ты…

Возможно, он хотел проклясть меня, и я понимаю, что он имел на то полное право, но он не смог этого, сделать, так как на слове «проклят» душа архимандрита рассталась с телом и полетела проверять, что же там такое на самом деле. Рай? Тоннель? Ноосфера, в которую почти верю я? Всему свое время, и когда оно придет, то все мы узнаем, что «там».

Белый пароходик! Так вот кого ты привез! Они искали меня? А не было ли среди них мелкого и вертлявого человечка по фамилии Шершуашвили? Быть может, пароходик еще на реке? «Вал» прицельно бьет всего на 400 метров. Я вытряс из сумки части винтовки, молниеносно собрал их и рванул к Голгофе. Крест все так же стоял: непоколебимый и теплый. У креста я упал на живот и пополз по-пластунски, выглянул, поднял голову и увидел, как белый пароходик отчаливает от пристани. Я посмотрел через оптику «Вала» и сразу же увидел совершенно белое, словно у Пьеро, лицо Дениса. Наверное, перед тем, как провести карательную экспедицию в монастырь, он много сожрал своего поганого меда. Теперь никто никогда об этом не узнает, потому что я первым же выстрелом попал в голову своему бывшему сокурснику, и Денис, перевалившись через перильца палубы, пошел ко дну. «Вал» стреляет бесшумно, его выстрелы – это легкий щелчок пальцев, поэтому те, кто был с Денисом на том сраном пароходике, ничего не поняли и, страшно засуетившись, попытались его спасти. Кто-то даже крикнул по привычке: «Человек за бортом!» и тут же получил пулю в живот. Так они и умирали, чисто конкретные пацаны. Они умирали чисто конкретно, глотая пули массой 16,2 грамма со свинцовым сердечником и начальной скоростью в 305 метров в секунду от специального девятимиллиметрового патрона СП-5. Их было восемь человек, не считая утопшего в Северной Двине Шершуашвили и троих членов команды, которые вздумали было вывести пароходик из-под огня и сгрудились в рубке с тоненькой крышей, которая не явилась преградой для пуль массой 16,2 грамма. «Вал» завалил всех, и стал пароходик вместо белого красненьким. Смотря, как дрейфует пароходик, как относит его Двина могучим своим течением в Белое море, я послал ему воздушный поцелуй.

4

Вернувшись на пожарище, я, весь охваченный страшной силы подмышечным зудом (позже я узнал, что это было началом нервного заболевания), стал бегать по монастырскому двору и орать что-то бессвязное. Я прыгал через трупы монасей, я стащил все трупы в одну большую кучу, я падал перед этой кучей на колени и выл, называя всех их по именам. Я никак не мог успокоиться, но тут в моем кармане что-то словно пошевелилось. Оставив свои завывания возле тел замученных и убитых по моей вине несчастных людей, я вытащил из кармана фигурку Иисуса с протянутой рукой и поставил ее на своей ладони так, чтобы Иисус посмотрел на царящий вокруг разгром.

– Вот, Иисус, – обратился я к фигурке, – посмотри, что за херня тут творится. Одни собрались здесь, думая, что они собрались ради тебя, а сами вместо этого истязали себя постами и работой, а тебе молились словно идолу, не понимая, что ты человек. А другие приплыли сюда на корабле и, не умея ходить по воде, убили тех, кто думал, что собрались здесь ради тебя. Наверное, тем, которые приплыли, было обидно и завидно, и они думали, что те, которые собрались здесь ради тебя, умеют ходить по воде, ведь они собрались здесь ради тебя! А тех, кто приплыл сюда на корабле, теперь здесь нет, но, если мы с тобой поторопимся, то, может, я еще смогу показать тебе их пиратский корабль.

Все так же держа фигурку на ладони, я, не ускоряя шага и выдерживая торжественный его ритм, взошел на Голгофу вместе с Иисусом, горланя песню:

Умирает капитан

И уходит в океан,

Оставляя за собой

Розовую нить.

Он раздавлен и распят,

А корабли в порту стоят…

Мы поднялись, и я показал ему маленькую белую точку вдали:

– Вот, Иисус, они уплывают, те, кто приплыл сюда на корабле, а теперь их корабль уплывает в море и когда-нибудь столкнется с синей льдиной. И тогда он пойдет ко дну. А мы с тобой будем сидеть здесь, на Голгофе, под крестом и будем разговаривать, и больше никто нам не помешает…

Эпилог

Москва, ноябрь—декабрь 2006 г

1

Поздним вечером 26 ноября 2006 года в Управление ФСБ по Архангельской области явился грязный, пропахший дымом монах. При себе он имел кожаную сумку. Охрана не пустила его дальше турникета. Тогда монах заявил, что хотел бы сдать имеющееся у него огнестрельное оружие, которое «больше ему не пригодится, потому что Иисус сказал ему, что он должен делать». При этом монах продемонстрировал подоспевшему дежурному офицеру закопченную фигурку с протянутой рукой и попросил обращаться с ним уважительно, а также сообщить о его прибытии в Москву. Дежурный офицер вежливо попросил полоумного монаха удалиться, в ответ тот раскрыл сумку и достал оттуда комплект милицейской формы, удостоверение подполковника милиции на имя Марка Вербицкого с вклеенной в удостоверение фотографией самого монаха в форме, а также пистолет «глок» австрийского производства с запиленными номерами и снайперскую винтовку «Вал», также с отсутствующим номером. Монаха немедленно арестовали. При аресте он не сопротивлялся и лишь попросил, чтобы у него не забирали закопченную фигурку.

На первом допросе, который состоялся на следующее утро, монах безумным совершенно не выглядел, попросил бумагу и авторучку, написал московский телефон, фамилию и должность человека и задушевно посоветовал следователю немедленно по этому номеру позвонить и сообщить, что он, Марк Вербицкий, находится в Управлении и с ним, то есть со мной, все в порядке. Следователь оказался человеком неглупым, проконсультировался по телефону с начальством, отправил меня в камеру, а спустя десять минут из камеры меня выпустили и в специальном автомобиле доставили на секретный объект ФСБ, находящийся за городом. Это была гостиница, которая охранялась так, словно это был Форт-Нокс. Генерал Петя прилетел под вечер и был препровожден в мой номер лично начальником Управления. Увидев, что генерал стал меня обнимать и называть «сынком» и «умницей», начальник Управления инстинктивно встал по стойке «смирно».

2

Коваленко сидел в своем кабинете на Петровке, 38, когда его секретарша сообщила о приходе сотрудника Администрации Президента Кленовского Германа Викторовича. Генерал Коваленко попросил впустить столь важного гостя и вышел из-за стола, чтобы встретить Геру подобающим образом. Тот вошел, весь какой-то ссутуленный, с черными кругами под глазами и многодневной щетиной. У Геры было так много работы, что он совершенно перестал следить за собой и мало спал. В руках у гостя Коваленко заметил обыкновенный пакет из супермаркета.

– Герман Викторович, мы по тому делу с убийством француза сейчас заканчиваем писать отчет, и как только все будет подколото и подшито, то я вам этот материал лично доставлю, – отрапортовал Коваленко.

Гера, не дожидаясь приглашения, сел и сказал:

– Сядьте, генерал, я принес вам билет в жизнь вечную.

Тон, которым он произнес эту непонятную и загадочную фразу, заставил генерала безропотно подчиниться, и Коваленко, отдуваясь, сел.

– Все загадками говорите, Герман Викторович, – угодливо рассмеялся Коваленко, – все-то у вас, молодых, неспроста. Завуалированно все как-то.

– Да нет, Иван Иванович, – ответил Гера. – Нам до вас далеко.

С этими словами он вытащил из пакета и поставил на стол перед Коваленко банку с этикеткой «Башкирский мед».

– Мой вам совет, генерал, – вставая, сказал Гера, – прежде чем будете стреляться, отошлите секретаршу домой. Она красивая девочка, ей еще детей рожать, а вы ее испугаете. Плохо может на потомстве отразиться.

– Я! Я! – побагровел Коваленко. – Что это все значит!

– Я тебе сказал, лучше застрелись, а то я тебя, сволочь, заставлю всю эту банку сожрать, и будешь ты издыхать долго и мучительно, – рявкнул Кленовский и, хлопнув дверью, покинул кабинет Коваленко. Секретарша, почувствовав большого начальника, сделала ему глазки, и Гера пригласил ее на ужин.

3

Я выписался из спецклиники лечения неврозов ФСБ в конце декабря 2006 года. В камере хранения я обменял свою пижаму на китайский спортивный костюм и телогрейку – эти вещи мне оставили, в них я поступил сюда, в это здание под Звенигородом из стекла и бетона с бесшумным лифтами и полами. У меня здесь была персональная палата, уход, «прозак» и прогулки три раза в день. Первое время на прогулках я все еще пытался продолжить свой разговор с Иисусом, начатый тогда, у подножия креста на высоком берегу Северной Двины, но Иисус не отвечал мне. Доктор забрал фигурку, подарок Акинфия, и потом сказал, что она где-то затерялась. Должно быть, соврал, подлец.

За высоченным больничным забором была автобусная остановка, и я стал ходить вокруг нее, ожидая автобус или маршрутку до железнодорожной станции. Дальше – электричка, метро, где меня, может быть, не заберут за мой лоховской вид. Я сейчас, наверное, был похож на одного из тех негодяев: на Ровшана или на Джумшута, вот только стамески не было в моем кармане и убивать ею я никого не собирался. Я вообще больше не собирался никого убивать, наверное, поэтому он прекратил со мной общаться.

За спиной послышался звук приближающегося автомобиля. Я обернулся: черный «Мерседес GL» с номерами серии «а…мр», на крыше торчат антенны спецсвязи, левый борт забрызган свежей грязью. Торопились те, кто в машине. Я вдруг представил, что вот прямо сейчас меня убьют. Запросто опустится черное непроницаемое стекло, вытолкнет наружу десяток сантиметров увеличенного глушителем дула, плюнет в меня пулей, и помчится этот «GL» в Москву, а я останусь лежать на остановке с такой же дыркой посередине лба, как у Акинфия. Я молча стоял, ожидая своей участи, из машины тоже никто не выходил. Это противостояние продолжалось несколько минут. Затем задние двери распахнулись, и я увидел Геру и генерала Петю, который гаркнул так, что над соседними деревьями поднялась испуганная ворона и, каркнув три раза, улетела не пойми куда:

– Марк Батькович, с излечением от шизухи тебя! Тебе патент бывшего идиота выдали? Мы за тобой, нам приказано тебя на поруки взять!

– Ага, – просиял Гера, – прыгай в тачку! У нас тут бар и музыка клевая! Сейчас по дороге телок снимем!

– Чего?! А ну отставить телок! – вторично гаркнул генерал, и с дерева осыпался весь лежавший на ветках снег. – Ишь, удумал чего! Марк, ты представляешь, этот хмырь перетрахал в ГУВД всех секретарш, и они теперь все от святого духа беременные!

– Да ладно вам, – я неуверенно улыбнулся, – грешно смеяться над больными людьми.

Они переглянулись:

– Слушай, мы же просто дурака валяем, хотим тебя повеселить после заточения в доме ку-ку, – добродушно пояснил генерал Петя и потянул меня за рукав телогрейки, – это, молодой, а ну хватай его под руку и – в машину. Будет тут на морозе яйцами звенеть. У нас ряс-то ведь нетути, – с издевкой заметил он.

Я полез в машину, устроился поуютнее, генерал Петя взгромоздился на переднее сиденье и всю дорогу сидел ко мне вполоборота, рассказывал последние новости. Вдруг он остановился и хлопнул себя по лбу:

– Гера, где орден-то?

Гера покраснел, сказал, что завтра он все привезет, а сейчас забыл и…

– Опездол, – беззлобно назвал его генерал и обратился ко мне: – Ну, ты как? Мне сказали, что ты в порядке, просто какое-то время еще походишь, как пыльным мешком пришибленный. Это от препаратов для придурков, которые тебе давали. Лучше уж Верещ с его травой, правда?

– Что с ним, – оживился я, – он в порядке?

Гера махнул рукой:

– Да что с ним сделается. Мы ему подарили мотоцикл и попросили Хирурга, чтобы он принял его в свою банду. Верещ теперь тусуется на Мневниках и толкает речуги о вреде наркоты и все такое. Чем думаешь заняться, брат?

– Да, Марк Батькович, просвети нас, – присовокупил генерал Петя.

Я знал, что сейчас они оба примутся громогласно ржать, поэтому, чтобы хоть немного отсрочить минуту своего позора, начал издалека:

– Понимаете, все мои знакомые чего-то достигли. Да какое там «чего-то»?! Они, то есть вы, достигли настоящих высот. А в моей жизни все ненастоящее, даже бабло свое я не нажил, а оно мне просто с неба свалилось. Я хочу, наконец, стать кем-нибудь, и вот… я, кажется, надумал. Я… хочу стать писателем!

Вопреки худшим моим ожиданиям взрыв адского хохота не прогремел. В машине установилась тишина, и слышен был лишь легкий фон шоссе за окном и шорох дворников, которые время от времени включал водитель. Помолчав немного, генерал Петя изрек:

– А что? Идея хорошая.

– Классная идея, – подхватил Кленовский, – зашибись, если у тебя получится.

– Я тоже одно время хотел писателем стать, – мечтательно проговорил генерал Петя, – писать что-нибудь вроде: «Максимилиан вышел из подъезда своего дома на бульвар де Вольтер и прошел три квартала, попутно сплевывая на тротуар остатки затрявшего в зубах омлета, который он сожрал на завтрак». Или, скажем, вот так… – И он заговорил с грассирующей интонацией Вульфа: – «Она, будучи немолодой уже актг’исой, по пг’ежнему оставалась очень влюбчивой, а он был альфонсом и жуиг’овал за ее счет. Пг’окутив все ее небольшое состояние, он бессег’дечно ее оставил, а она в пог’ыве г’евности выследила его с молоденькой возлюбленной и на его глазах покончила с собой. Она бг’осилась под поезд, но он лишь насмешливо назвал ее поступок неумной толстовщиной».

– Вот это да! – вырвалось у меня. – Ну, вы даете!

– Да какое там, – отмахнулся генерал Петя, – все это никому не нужная шняга. Сейчас читателю нужно мясо. Мясо, понимаешь? Чтобы все до кишок вывернуть, а так немногие могут. Вот ты смог бы?

– Я постараюсь, – ободренный тем, что они не стали меня высмеивать, ответил я, – во всяком случае, мне кажется, я знаю, что вы имеете в виду. Я вот только не знаю, с чего начать.

– А ты начни с нас, брат! – воскликнул Гера. – Да ты что! Это ж такие перлы могут получиться! Напиши о том, как мы крысили, когда работали на дядю в закупках. Напиши обо мне! Я тебе материала накидаю невпроворот, да такого, что все охренеют!

– И обо мне тоже напиши. А то чего это ты про молодого будешь писать, а про меня нет? У меня тоже есть чего рассказать, между прочим, – похвастал генерал Петя, – а можешь про нас обоих написать. Мы тебе расскажем. Можешь нас убить, воскресить, потом убить по новой. Нам будет приятно. И, что самое главное, мы тебе поможем!

– Издаться? – с надеждой спросил я.

– Да издаться – это вообще не вопрос! Издателя тебе подгоним самого хорошего! Скажем ему, что твои книги цензурой не облагаются! – Генерал с Кленовским переглянулись. Видно было, что они действовали в тандеме и понимали друг друга без слов.

– Должен же быть здесь хоть один писатель, который пишет правду, – тихо сказал Кленовский, – иногда так хочется знать, что же происходит в этой стране на самом деле. Чем чудовищнее будет правда, которую ты напишешь, тем меньше тебе станут верить вначале и тем больше, спустя короткое время, когда сами убедятся в правоте твоих слов. Пиши, брат.

– Пиши, – подтвердил генерал Петя, – чем сможем, поможем. И не бойся никого, мы здесь любому глотку заткнем, для нас Коваленки не указ, это мы им указываем, когда стреляться время пришло. Или вот тебе еще сюжет, к примеру. В девяносто шестом году менты подмяли все под себя и сами стали «крышевать» бизнес. Рушайло с братвой лично договариваться ездил. Кто понял, тот прожил еще какое-то время, а кто не понял, тех спецназ завалил. А скоро новый передел старые воры захотят сделать, приедет из-за кордона Япончик, и словит он ментовскую пулю в живот, чтоб помучился, чтоб те воры, с кем он решил по новой поляну делить, головы не поднимали. Здесь отныне не они хозяева. Сюжетов-то много жизнь дает, – задумчиво проговорил он, – а я вот думаю, как ты сможешь жить спокойной жизнью?

Мне оставалось только развести руками:

– Я лишь хотел отомстить за смерть друга. Получается, что ничего путного из этой затеи не вышло. Сколько народу полегло, а все напрасно.

– Не напрасно, – хлопнул меня по плечу генерал Петя, – ты ржавый лист железа с земли поднял, а под ним какой только дряни не сидело. Всех передавили, подчистую.

– А имел ли я право? – тихо спросил я, и никто из них мне так и не ответил. В таком деле, как месть, каждый решает сам для себя. Я свой выбор сделал. Жалею ли я о нем? Нет. Повторю ли я в будущем что-то подобное? Да. Если справедливости нельзя достигнуть законным способом, то должен быть кто-то, кто возьмет на себя роль судьи. Я не тварь дрожащая, я право имею.

Я попросил их отвезти меня домой. «GL» остановился возле моего подъезда, и я тепло попрощался с Герой и генералом Петей. Условились, что встретимся после Нового года.

– Пристрою тебя архивы разбирать, – многозначительно пообещал Сеченов.

Стоя возле подъезда, я смотрел, как их автомобиль медленно выезжает со двора. Вот он развернулся, гуднул мне на прощанье и скрылся за углом дома. Моего дома. Дома, где ждет меня моя семья, где пекут пироги и на письменном столе в моем кабинете стоит портрет Иисуса, идущего по воде. А раз он идет и не тонет, то, значит, и мы не утонем. Значит, будем жить.

Продолжение следует…

Примечания

1

Логический перевод автора.

2

Логический перевод автора.

Content

Алексей Юрьевич Колышевский
МЖ-2. Роман о чиновничьем беспределе

Пролог Москва, Кремль, август 2006 г

1

2

Люди и звери Москва, сентябрь 2006 г

1

2

3

4

5

6

7

Предложение генерала Пети Москва, сентябрь 2006 г Португалия, Мартинал, июль 2005 г

1

2

3

4

5

6

Товарисч подпол Москва, все еще сентябрь 2006 г

1

2

3

4

5

Лора и Нимостор Москва, 1993–2006 г

1

2

3

4

5

6

О том, как Ровшан и Джумшут границу переходили

1

2

3

4

5

Do it yourself, или Порно и религия, как они есть XXX – глава. Только для тех, кому исполнилось 18 лет

1

2

3

4

Сладкие весенние баккуроты

1

2

3

4

5

6

Join me in Death

1

2

3

4

Башкирский мед

1

2

3

4

5

Те, кто приплыл сюда на корабле

1

2

3

4

Эпилог Москва, ноябрь—декабрь 2006 г

1

2

3

Примечания