Дэниел Силва

Посланник

Саудовцы активно действуют на всех уровнях террора – от планирующих до финансирующих, от руководителей до солдат, от идеологов до зачинщиков.

Лорент Муравич, корпорация РЭНД

Пока не будут приняты меры по уничтожению идеологических корней ненависти, приведших к 11 сентября, война с терроризмом не будет выиграна. Весь вопрос лишь в том, когда появится новый Усама бен Ладен.

Доур Голд. Королевство ненависти

Мы будем править на земле Ватикана. Мы будем править в Риме и установим там ислам.

Шейх Мухаммед бин абд аль-Рахман аль-Ариф, имам мечети при Военной академии короля Фахда

Часть первая

Дверь смерти

Глава 1

Лондон

Это Али Массуди ненамеренно вывел Габриэля Аллона из его краткого и неспокойного забытья; Массуди, великий еврофил, интеллектуал и человек свободомыслящий, который в момент паники забыл, что англичане ездят по левой стороне дороги.

Его кончина произошла дождливым октябрьским вечером в Блумсбери. Шло последнее заседание первого ежегодного Форума за мир и безопасность в Палестине, Ираке и окрестных странах. Конференция открылась рано утром в атмосфере больших надежд и ликования, однако в конце дня приняла характер посредственной пьесы в исполнении заезжих артистов. Даже ораторы, приехавшие в надежде появиться в переменчивом свете прожекторов, казалось, почувствовали, что они читают все тот же устаревший текст. В десять было сожжено изображение американского президента. Премьер-министр Израиля был предан очищающему огню в одиннадцать. В перерыве на ленч среди наводнения, превратившего на короткое время Рассел-сквер в пруд, началось безумие по поводу прав женщин в Саудовской Аравии. В восемь тридцать, после того как ударом молотка была завершена последняя дискуссия, два десятка оцепеневших стоиков, пробывших до конца, двинулись к выходам. Организаторы действа почувствовали, что желания возобновлять его будущей осенью маловато.

Рабочий сцены проскользнул вперед и убрал с кафедры плакат «ГАЗА ОСВОБОЖДЕНА – ЧТО ДАЛЬШЕ?». Первый выступавший, Саид из Лондонской школы экономики, защитник самоубийц со взрывчаткой, апологет «Аль-Каиды», вскочил на ноги. Вслед за ним поднялся казначей Кембриджского университета, который говорил о Палестине и евреях так, словно они все еще были предметом треволнений министерства иностранных дел. На протяжении всей дискуссии пожилой казначей служил своего рода разделительной стеной между взрывным Саидом и несчастной женщиной из посольства Израиля по имени Рахиль, которая, как только раскрывала рот, вызывала свист и шиканье неодобрения. Казначей и сейчас попытался выступить миротворцем, когда Саид, преследуя направившуюся к дверям Рахиль, с издевкой твердил, что дни пребывания ее в качестве колонизатора сочтены.

Али Массуди, профессор, преподававший управление миром и социальную теорию в университете Бремена, встал последним. И это было едва ли удивительно, сказали бы его завистливые коллеги, ибо в кровосмесительном мире ближневосточной науки Массуди пользовался репутацией человека, который никогда добровольно не уступает место на подиуме. Палестинец от рождения, иорданец по паспорту и европеец по воспитанию и образованию, профессор Массуди казался всему миру человеком умеренным. Сияющим будущим Аравии называли его. Ликом прогресса. Было известно, что он не верит в религию вообще и в воинственный ислам – в частности. Можно не сомневаться, что в газетных передовицах, на лекциях и по телевидению он всегда будет сетовать на дисфункцию арабского мира. В том, что он не сумел должным образом обучить свой народ, он склонен винить американцев и сионистов – как и во всех своих бедах. В его последней книге содержался боевой клич к реформации ислама. Джихадисты объявили его еретиком. Умеренные приписали ему мужество Мартина Лютера. В тот день он привел Саида в смятение своим утверждением, что мяч находится теперь прочно на палестинской стороне. Пока палестинцы не откажутся от культуры террора, заявил Массуди, нечего и ждать, чтобы израильтяне уступили хоть дюйм Западного Берега. Да и не должны. Это же профанация, воскликнул Саид. Измена.

Профессор Массуди был высокий – немного выше шести футов – и чересчур красивый для мужчины, работающего с впечатлительными молодыми женщинами. У него были черные вьющиеся волосы, широкие крепкие скулы и ямочка посреди квадратного подбородка. Карие, глубоко посаженные глаза придавали его лицу чрезвычайно интеллигентный и уверенный вид. По тому, как он был одет – а на нем был кашемировый спортивный пиджак и кремовый свитер, – его можно было отнести к образцу европейского интеллигента. Он сильно потрудился, чтобы придать себе такой облик. Человек от природы неспешный, он педантично уложил свои бумаги и карандаши в видавший виды портфель, спустился по лесенке со сцены и направился по центральному проходу к выходу.

Несколько человек из аудитории болтались в холле. В стороне, этаким неспокойным островом в тихом море, стояла девушка. Она была в выцветших джинсах, кожаной куртке и клетчатой палестинской куфии на шее. Черные волосы ее блестели как вороново крыло. Глаза у нее тоже были почти черные, только блеск иной. Звали ее Хамида аль-Тари. Беженка, сказала она. Родилась в Аммане, выросла в Гамбурге, а теперь – гражданка Канады, живущая в северном Лондоне. Массуди познакомился с ней днем на приеме в союзе студентов. За кофе она пылко обвинила его в том, что он недостаточно возмущается преступлениями американцев и евреев. Массуди понравилось то, что он видел. Они договорились вечером выпить в баре рядом с театром на Слоун-сквер. Его намерения не были романтическими. Он не жаждал обладать телом Хамиды. Его заинтересовала ее пылкость и чистое лицо. Ее отличный английский и канадский паспорт.

Она бросила на него исподтишка взгляд, когда он проходил по холлу, но не пыталась с ним заговорить. «Держись на расстоянии после симпозиума, – велел он ей днем. – Человеку моего положения приходится заботиться о том, с кем его видят». Выйдя из помещения, он на мгновение приостановился под навесом, глядя на транспорт, медленно двигавшийся по мокрой улице. Почувствовав, как кто-то задел его локоть, он увидел Хамиду, молча нырнувшую в ливень. Он подождал, пока она исчезнет, затем повесил портфель на плечо и двинулся в противоположном направлении, к своему отелю на Рассел-сквер.

Тут с ним произошла перемена – это всегда случалось при переходе из одной жизни в другую. Ускорялся пульс, обострялись чувства, появлялся вдруг интерес к малейшим деталям. Как, например, интерес к лысеющему молодому мужчине, шагавшему ему навстречу под зонтом и на секунду дольше положенного задержавшему взгляд на лице Массуди. Или к продавцу газет, нахально уставившемуся Массуди в глаза, когда тот покупал «Ивнинг стандард». Или к таксисту, который секунд тридцать следил за ним, когда он, выйдя из такси, бросил эту газету в урну на Аппер-Уоберн-плейс.

Мимо проехал лондонский автобус. Ехал он медленно, и Массуди, вглядевшись в затуманенные стекла окон, увидел с дюжину усталых лиц – почти все коричневые или черные. Новые лондонцы, подумал он, и на миг профессор управления миром и социальной теории задумался о том, что это значит. Сколь многие втайне были на его стороне? Сколь многие поставят свою подпись на пунктирной линии, если он положит перед ними договор о смерти?

После автобуса на противоположном тротуаре появился одинокий прохожий – клеенчатый плащ, похожая на обрубок косичка, две прямые линии вместо бровей. Массуди тотчас узнал его. Молодой человек присутствовал на конференции – сидел в одном ряду с Хамидой, но в противоположной стороне аудитории. Он сидел на том же месте раньше утром, когда во время дискуссии по вопросу о запрете израильским ученым перебираться на европейские берега лишь один Массуди был против.

Массуди перевел взгляд вниз и продолжал идти, невольно переведя левую руку на ремень на плече, поддерживавший его портфель. За ним что – следят? Если да, то кто? Наиболее вероятное объяснение – «МИ-5». Наиболее вероятная, но не единственная организация, напомнил он себе. Возможно, германская БНД проследила за ним из Бремена до Лондона. А может быть, он находится под колпаком ЦРУ.

Но именно четвертая возможность внезапно вызвала отчаянное сердцебиение у Массуди. Что, если этот мужчина вовсе не англичанин, не немец и не американец? Что, если он работает на разведку, которая, нимало не смущаясь, ликвидирует своих противников даже на улицах иностранных столиц? Разведку, известную использованием женщин в качестве приманки. Он вспомнил, что сказала ему днем Хамида.

«Я выросла главным образом в Торонто».

«А раньше?»

«В Аммане – там я была совсем маленькой. Потом год в Гамбурге. Я палестинка, профессор. Мой дом в чемодане».

Массуди неожиданно свернул с Уоберн-плейс в клубок боковых улочек в районе Сент-Панкрас. Сделав несколько шагов, он пошел медленнее и оглянулся. Мужчина в клеенчатом плаще пересек улицу и следовал за ним.

Он ускорил шаг, сворачивая то вправо, то влево. Тут ряд домов с конюшнями, а тут многоквартирные дома, а тут пустая площадь, усыпанная опавшими листьями. Массуди ничего этого почти не видел. Он старался не терять ориентации. Он довольно хорошо знал главные улицы Лондона, а вот боковые улицы были для него тайной. Массуди плюнул на правила своей профессии и периодически оглядывался. И всякий раз тот мужчина, казалось, на шаг-два приближался к нему.

Профессор дошел до перекрестка, посмотрел налево и увидел Юстон-роуд, по которой ехал транспорт. Он знал, что на противоположной стороне станции метро «Кингс-роуд» и «Сент-Панкрас». Он свернул в этом направлении, затем две-три секунды спустя оглянулся. Мужчина завернул за угол и шел за ним.

Массуди побежал. Он никогда не был атлетом, а годы занятий наукой лишили его тело выносливости. Вес компьютера в портфеле тянул профессора вниз и при каждом шаге бил по бедру. Он прижал его локтем, а ремень взял другой рукой, но из-за этого бег его стал этаким неуклюжим галопом, еще больше замедлившим его продвижение. Он подумал было отделаться от груза, но вместо этого лишь крепче прижал его к себе. Попав не в те руки, компьютер становился кладом информации. Персоналии, фотографии наблюдения, линии связи, банковские счета…

Споткнувшись, Массуди остановился на Юстон-роуд. Бросив взгляд через плечо, он увидел, что преследователь упорно идет за ним, держа руки в карманах и опустив глаза. Профессор посмотрел налево, увидел пустой асфальт и сошел с тротуара.

Рев гудка на грузовике был последним, что услышал аль-Массуди. От удара портфель сорвался с его плеча. Он пролетел, несколько раз перевернувшись над дорогой, и с тяжелым стуком упал на асфальт. Мужчине в клеенчатом плаще даже не пришлось ускорять шаг – он просто нагнулся и поймал компьютер за ремень. Ловко перекинув его через плечо, он перешел через Юстон-роуд и вместе с пассажирами, возвращавшимися домой, вошел на станцию «Кингс-роуд».

Глава 2

Иерусалим

На заре портфель добрался до Парижа, а в одиннадцать часов его внесли в неприметное здание на бульваре Царя Саула в Тель-Авиве. Там были наспех просмотрены личные вещи профессора, а на память его компьютера набросилась целая команда технических магов. В три часа дня первый пакет разведданных был отправлен в кабинет премьер-министра в Иерусалиме, а в пять большой конверт с наиболее тревожным материалом поехал в глубине бронированного лимузина «пежо» на Наркисс-стрит, тихую зеленую улицу недалеко от торгового центра имени Бена Иегуди.

Машина остановилась перед небольшим многоквартирным домом номер 16. С заднего сиденья из нее вылез Ари Шамрон, дважды бывший начальником израильской разведслужбы, а теперь являвшийся чрезвычайным советником премьер-министра по всем вопросам безопасности и разведки. Рами, черноглазый начальник его личной охраны, молча двинулся за ним по пятам. За свою долгую и бурную карьеру Шамрон приобрел множество врагов, и из-за запутанной демографии Израиля многие из них находились в опасной близости. Поэтому Шамрон даже в своей похожей на крепость вилле на Тивериадском озере всегда был окружен охраной.

Он приостановился на садовой дорожке и посмотрел вверх. Перед ним было здание из иерусалимского известняка в три этажа высотой, перед которым рос большой эвкалипт, отбрасывавший приятную тень на балконы фасада. Ветви дерева качал первый прохладный осенний ветер, а из распахнутого окна на третьем этаже шел резкий запах краски.

Войдя в вестибюль, Шамрон взглянул на почтовый ящик квартиры номер три и увидел, что на нем нет фамилии. Он стал медленно подниматься по лестнице. Был он низкорослый и одет как всегда – в брюках цвета хаки и потертой кожаной куртке с разрезом на правой груди. Его лицо было исполосовано глубокими морщинами, а седые волосы коротко острижены. Кожа на руках была тонкая и в печеночных пятнах; при этом казалось, будто он занял руки у куда более крупного мужчины. В левой он держал конверт.

Когда Шамрон дошел до площадки третьего этажа, то увидел, что дверь в квартиру приоткрыта. Он уперся в нее пальцами и осторожно толкнул. Квартира, в которую он вошел, была когда-то тщательно обставлена красивой еврейкой итальянского происхождения, обладавшей безупречным вкусом. Теперь ни мебели, ни красавицы итальянки уже не было и квартира превратилась в студию художника. Не будучи художником, Шамрон внес поправку: Габриэль Аллон был реставратором, одним из четырех наиболее престижных реставраторов в мире. Он стоял сейчас перед огромным полотном, на котором был изображен мужчина в окружении больших хищных кошек. Шамрон тихо опустился на измазанный краской табурет и какое-то время наблюдал за работой. Его всегда озадачивала способность Габриэля подражать манере старых мастеров. Шамрону это всегда казалось трюкачеством, одним из талантов Габриэля, который можно использовать, как, например, его знание языков или умение переместить «беретту» с бедра в прицельное положение за то время, какое большинству людей требуется, чтобы ударить в ладоши.

– Сейчас полотно выглядит, конечно, лучше, чем когда прибыло сюда, – сказал Шамрон, – но все равно я не могу понять того, кому захотелось бы повесить такую картину в доме.

– Она и не будет в частном доме, – сказал Габриэль, поднося кисть к полотну. – Это музейная вещь.

– Кто написал ее? – резко спросил Шамрон, словно допрашивал человека, подложившего бомбу.

– Аукционная фирма «Бонэмс» в Лондоне считала, что это был Эразмус Квеллиниус. Возможно, Квеллиниус сделал грунтовку, но мне совершенно ясно, что заканчивал Рубенс. – Он провел рукой по холсту. – Его мазки видны всюду.

– И в чем разница?

– Разница миллионов в десять фунтов. Джулиан неплохо заработает на этом.

Джулиан Ишервуд продавал в Лондоне произведения искусства и время от времени оказывал услуги израильской разведке. Длинное название конторы Ишервуда имело очень мало общего с его настоящей работой. Шамрон, Габриэль и им подобные называли это просто Конторой.

– Надеюсь, Джулиан заплатит по справедливости.

– Он заплатит мне за реставрацию плюс небольшую компенсацию с продажи.

– И сколько это будет в целом?

Габриэль ткнул кистью в палитру и возобновил работу.

– Нам надо поговорить, – сказал Шамрон.

– Так говорите.

– Я не намерен говорить с твоей спиной.

Габриэль повернулся и посмотрел на Шамрона сквозь увеличительные линзы на козырьке.

– И я не стану с тобой разговаривать, пока на тебе это оборудование. А то у тебя такой вид, будто ты возник из моего кошмарного сна.

Габриэль нехотя положил палитру на рабочий стол и снял козырек с увеличительными линзами, скрывавший глаза поразительного изумрудного цвета. Он был ниже среднего роста и поджарый, как велосипедист. У него были высокий лоб, узкий подбородок и словно вырезанный из дерева длинный острый нос. В коротко остриженных волосах пробивалась седина на висках. Это из-за Шамрона Габриэль стал реставратором, а не одним из лучших художников своего поколения – потому и на висках у него за одну ночь появилась седина, когда ему едва исполнилось двадцать. Шамрон был офицером разведки, избранным Голдой Мейр, чтобы выследить и прикончить участников массового убийства в Мюнхене в 1972 году, и многообещающий молодой студент-художник по имени Габриэль Аллон был у него главным стрелком.

Габриэль потратил несколько минут на то, чтобы вычистить свою палитру и вымыть кисти, а затем прошел на кухню. Шамрон сел там за маленький столик и, дождавшись, когда Габриэль повернется к нему спиной, поспешно закурил одну из своих пахучих турецких сигарет. Габриэль, услышав знакомый «клик-клик» старой зажигалки Шамрона, в отчаянии указал ему на Рубенса, но Шамрон лишь отмахнулся и вызывающе поднес сигарету к губам. В комнате воцарилась безмятежная тишина, пока Габриэль наливал в чайник воду из бутылки и сыпал кофе во французский кофейник. А Шамрон довольствовался тем, что слушал шум ветра в эвкалиптах в саду. Будучи человеком нерелигиозным, он отмечал течение времени не по еврейским праздникам, а по природным циклам – день начала дождей, день появления диких цветов в Галилее, день возвращения холодных ветров. Габриэль умел читать его мысли. «Снова осень, а мы по-прежнему здесь. Уговор ведь не был отменен».

– Премьер-министр хочет получить ответ. – Взгляд Шамрона был по-прежнему устремлен на заросший маленький садик. – Он человек терпеливый, но до бесконечности ждать не станет.

– Я же говорил вам, что дам ему ответ, когда закончу работу над картиной.

Шамрон посмотрел на Габриэля:

– Твоя самоуверенность что, не знает границ? Премьер-министр государства Израиль хочет, чтобы ты возглавил спецоперацию, а ты не даешь ему ответа из-за какого-то полотна пятисотлетней давности.

– Четырехсотлетней.

Габриэль поднес к столику кофейник и налил кофе в две чашки. Шамрон положил в свою чашку сахар и сильно вертанул ложкой.

– Ты же сам сказал, что картина почти закончена. Так каков же твой ответ?

– Я еще не решил.

– Могу я дать тебе небольшой полезный совет?

– А если мне не нужен ваш совет?

– Я в любом случае тебе его дам. – И Шамрон затушил окурок. – Ты должен принять предложение премьер-министра, а то он сделает его кому-то другому.

– Я буду лишь счастлив.

– В самом деле? И что же ты станешь тогда делать? – Встретив молчание, Шамрон поднажал. – Разреши нарисовать тебе картину, Габриэль. Я постараюсь сделать это как можно лучше. Правда, я не такой одаренный, как ты, и я не принадлежу к известной еврейской семье немецкого происхождения. Я всего лишь бедный польский еврей, чей отец продавал горшки с ручной тележки.

Убийственный акцент зазвучал у Шамрона сильнее. Габриэль не выдержал и улыбнулся. Он знал, что, когда Шамрон разыгрывает из себя втоптанного в грязь еврея из Львова, жди нечто интересное.

– Тебе некуда больше идти, Габриэль. Ты сам так сказал, когда мы впервые предложили тебе работу. Что ты станешь делать, когда закончишь этого твоего Рубенса? Тебя ждет другая подобная работа? – Шамрон сделал театральную паузу, так как знал, что ответом будет «нет». – Ты не можешь вернуться в Европу, пока с тебя официально не снято обвинение во взрыве на Лионском вокзале. Джулиан может прислать тебе еще одну картину на реставрацию, но рано или поздно это прекратится, потому что стоимость упаковки и пересылки будет сильно урезать его и без того тощий бюджет. Тебе понятны мои доводы, Габриэль?

– Очень даже понятны. Вы пытаетесь использовать мою неблагоприятную ситуацию, чтобы путем шантажа вынудить меня согласиться на спецоперацию.

– Путем шантажа? Нет, Габриэль. Я знаю, что такое шантаж, и Господу Богу известно, что я умел им пользоваться, когда это было мне необходимо. Но сейчас это не шантаж. Я пытаюсь помочь тебе.

– Помочь?

– Скажи мне вот что, Габриэль. Как ты намерен зарабатывать деньги?

– У меня есть деньги.

– Достаточно, чтобы жить затворником, но недостаточно, чтобы жить. – Шамрон на минуту умолк, вслушиваясь в ветер. – Тихо стало, верно? Чуть ли не мертвая тишина. Хочется думать, что так будет всегда. Но это невозможно. Мы отдали им Газу, ничего не потребовав взамен, а они отплатили нам, избрав ХАМАС своими правителями. Затем они захотят получить Западный Берег, и если мы быстро не уступим им его, начнется новый взрыв кровопролития, куда более сильный, даже страшнее второй интифады. Поверь мне, Габриэль, это скоро снова начнется. И не только здесь. Всюду. Ты что, думаешь, они сидят сложа руки? Конечно же, нет. Они планируют следующую кампанию. Они разговаривают с Осамой и его дружками. Мы теперь точно знаем, что палестинские власти пронизаны «Аль-Каидой» и ее приспешниками. Мы знаем также, что они планируют совершить в ближайшем будущем крупные атаки на Израиль и израильские объекты за границей. Контора также считает, что намечено убийство премьер-министра вместе с его главными советниками.

– Вами в том числе?

– Конечно, – сказал Шамрон. – Я ведь чрезвычайный советник премьер-министра по всем вопросам безопасности и терроризма. Моя смерть была бы для них огромной символической победой. – Он снова посмотрел в окно на ветер, трепавший деревья. – Какая ирония, верно? Это место должно было стать для нас убежищем. А теперь, как ни странно, мы здесь более уязвимы, чем когда-либо. Почти половина евреев мира живет на этой крошечной полоске земли. Малюсенького ядерного устройства достаточно, чтобы все снести. Американцы могут после такого выжить. Русские могут едва заметить, что такое произошло. А мы? Бомба, сброшенная на Тель-Авив, убьет четверть населения страны… а может быть, и больше.

– И вам нужен я, чтобы предотвратить этот апокалипсис? Я считал, что Контора сейчас находится в хороших руках.

– Теперь, когда Льву указали на дверь, дело обстоит, безусловно, лучше. Амос высоко компетентный руководитель и администратор, но мне иногда кажется, что слишком много в нем солдафонства.

– Он ведь возглавлял и «Сайерет маткаль», и «Аман». Чего же можно было от него ожидать?

– Мы знали, что нам дает Амос, но теперь премьер-министра и меня беспокоит то, что он пытается превратить бульвар Царя Саула в аванпост международной обороны. А мы хотим, чтобы Контора сохраняла свой первоначальный характер.

– Безрассудство?

– Смелость, – поправил его Шамрон. – Дерзание. Я просто хотел бы, чтобы Амос меньше выступал как боевой командир, а больше как… – Он умолк в поисках точного слова. Найдя его, он потер двумя пальцами большой палец и сказал: – Как художник. Мне нужно, чтобы рядом с ним был человек, который думает как Караваджо.

– Караваджо был безумцем.

– Вот именно.

Шамрон стал было снова закуривать, но на этот раз Габриэлю удалось взять его за руку, прежде чем он нажал на зажигалку. Шамрон посмотрел на него – глаза его были серьезны.

– Ты нужен нам сейчас, Габриэль. Два часа назад глава Спецопераций подал Амосу просьбу об отставке.

– Почему?

– Из-за Лондона. – Шамрон опустил глаза на свою руку, которую продолжал держать Габриэль. – Могу я получить ее обратно?

Габриэль разжал пальцы, выпуская его толстую кисть. Шамрон помял незакуренную сигарету между большим и указательным пальцами.

– А что произошло в Лондоне? – спросил Габриэль.

– Боюсь, вчера вечером там произошел… казус.

– Казус? Когда происходит казус, связанный с Конторой, обычно кто-то погибает.

Шамрон кивнул в знак согласия.

– Ну, по крайней мере можно счесть это последовательностью.

– Имя Али Массуди что-то говорит тебе?

– Он что-то преподает в одном из университетов Германии, – ответил Габриэль. – Любит изображать из себя бунтаря и реформатора. Я однажды встречался с ним.

Брови Шамрона от удивления взлетели вверх.

– В самом деле? Где же?

– Он приезжал в Венецию пару лет назад на большой симпозиум по Ближнему Востоку. Участникам была оплачена поездка по городу с гидом. И одна из остановок была в церкви Святого Захария, где я реставрировал алтарную икону Беллини.

Габриэль несколько лет жил и работал в Венеции под именем Марио Дельвеккио. Полгода назад он вынужден был бежать из города, после того как его раскрыл палестинский мастер-террорист по имени Халед аль-Халифа. Эта история закончилась на Лионском вокзале, после чего имя Габриэля и его тайное прошлое появилось во всей французской и европейской прессе, включая разоблачительную статью в «Санди таймс», где он был назван «израильским ангелом смерти». Парижская полиция по-прежнему требовала его для допроса, а палестинская группа борьбы за гражданские права подала на него в Лондоне в суд как на военного преступника.

– И ты действительно познакомился с Массуди? – недоверчиво спросил Шамрон. – Поздоровался с ним за руку?

– Конечно, в качестве Марио Дельвеккио.

– Я полагаю, ты не понимал, что пожимаешь руку террористу.

Шамрон сунул сигарету между губами и чиркнул зажигалкой. На этот раз Габриэль не помешал ему.

– Три месяца назад один наш друг из иорданской разведки сообщил нам, что профессор Али Массуди, великий посредник и реформатор, на самом деле талантливый разведчик «Аль-Каиды». Иорданцы считают, что он ищет добровольцев для выступлений против Израиля и еврейских объектов в Европе. Мирные конференции и антиизраильские демонстрации – излюбленные места его охоты. Это обстоятельство нас не удивило. Мы уже какое-то время знаем, что мирные конференции стали местом встреч агентов «Аль-Каиды» и европейских экстремистов как левого, так и правого крыла. И мы решили, что было бы разумно поставить под наблюдение профессора Массуди. Мы добрались до телефона на его квартире в Бремене, но это, мягко говоря, ничего не дало, что огорчительно. Он безукоризненно провел разговор по телефону. Затем месяц назад наша лондонская резидентура очень своевременно выудила одну информацию. Как выяснилось, отдел культуры лондонского посольства попросили представить кандидатуру на так называемый Стратегический форум за мир и безопасность в Палестине, Ираке и окрестных странах. Когда отдел культуры попросил дать список участников, угадай, чье там было имя?

– Профессора Али Массуди.

– Отдел культуры согласился послать на конференцию своего представителя, а Спецоперации взяли на прицел Массуди.

– И какая же намечалась операция?

– Очень простая, – сказал Шамрон. – Поймать его за руку. Скомпрометировать. Пригрозить ему. Переориентировать. Представляешь такое? Агент в кадрах «Аль-Каиды»? С помощью Массуди мы смогли бы свернуть всю их европейскую сеть.

– Так что же произошло?

– Мы подставили ему девчонку. Она назвалась Хамидой аль-Тари. Ее настоящее имя Авива, и она из Рамат-Гана, но все это не имеет значения. Она познакомилась с Массуди на приеме. Тот был заинтригован и договорился снова встретиться с ней позже вечером, чтобы не спеша побеседовать о состоянии дел в мире. Мы приглядывали за Массуди после заседания конференции, но он, видимо, заметил слежку и побежал. Пересекая Юстон-роуд, он посмотрел не в ту сторону и очутился перед грузовиком доставки.

Габриэля передернуло.

– По счастью, мы ушли с места происшествия не с пустыми руками, – сказал Шамрон. – Следивший за Массуди забрал его портфель. Среди прочего там находился его компьютер. Похоже, что профессор Али Массуди был не просто талантливым охотником за душами.

Шамрон положил перед Габриэлем папку и коротким кивком дал понять, чтобы тот ее открыл. Габриэль обнаружил внутри пачку фотографий, сделанных наблюдателем: площадь Святого Петра под десятью различными углами; фасад и внутренность собора; швейцарские гвардейцы у Колокольной арки. Было ясно, что фотографии сделаны не обычным туристом, а человеком, куда менее интересующимся визуальной эстетикой Ватикана, чем окружающей его охраной. Тут было несколько фотографий баррикад в западном конце площади и металлических детекторов вдоль колоннады Бернини, а также несколько фотографий полиции и карабинеров, патрулирующих площадь при больших скоплениях народа, и снимки крупным планом их оружия на поясных ремнях. На последних трех фотографиях папа Павел VII приветствовал народ на площади Святого Петра из своего застекленного мобиля. Аппарат был нацелен не на святого отца, а на швейцарцев в штатском, шедших рядом с машиной.

Габриэль вторично стал просматривать фотографии. Судя по качеству света и одежде на пилигримах, похоже, что фотографии были сделаны по крайней мере в трех разных случаях. Он знал, что повторные снимки одного и того же объекта указывают на то, что «Аль-Каида» готовит серьезную операцию. Габриэль закрыл папку и протянул ее обратно Шамрону, но тот не взял. Габриэль впился в лицо старика таким же напряженным взглядом, каким рассматривал фотографии. Он понял, что его ждут плохие вести.

– Техники обнаружили кое-что еще в компьютере Массуди, – сказал Шамрон. – Инструкцию по пользованию номерным банковским счетом в Цюрихе – счетом, о существовании которого мы уже какое-то время знали, так как на него регулярно поступали деньги от некоего Комитета за освобождение Аль-Кудса.

Аль-Кудсом арабы называли Иерусалим.

– И кто стоит за этим?

– Саудовская Аравия, – сказал Шамрон. – Точнее – министр внутренних дел Саудовской Аравии принц Набиль.

В Конторе Набиля именовали Принцем Тьмы за его ненависть к Израилю и Соединенным Штатам и за поддержку воинствующих исламистов всего земного шара.

– Набиль создал этот комитет в разгар второй интифады, – продолжал Шамрон. – Он сам добывает деньги и лично наблюдает за их распределением. Мы считаем, что он имеет в своем распоряжении сто миллионов долларов и снабжает деньгами наиболее дерзкие террористические группы, в том числе и части «Аль-Каиды».

– А кто дает Набилю деньги?

– Подобно другим организациям, существующим на щедроты саудовцев, Комитет за освобождение Аль-Кудса имеет очень скромную донорскую базу. Я думаю, Набиль получает деньги от кучки саудовских мультимиллионеров.

Шамрон на какое-то время уставился в свой кофе.

– Щедроты, – с презрением произнес он. – Прекрасное слово, верно? Но саудовские щедроты всегда были обоюдоостры. Всемирная исламская лига, Международная организация помощи мусульманам, Исламский фонд аль-Харамайяна, Международный фонд благотворительности – все это для Саудовской Аравии примерно то же, чем был для Советского Союза Коминтерн, – средство пропаганды своей веры, ислама. И не просто ислама любой формы. Пуританского варианта ислама, существующего в Саудовской Аравии. Ваххабизма. На их щедроты строятся мечети и исламские центры по всему миру, а также медрессе, где готовят завтрашних воинствующих ваххабитов. Саудовцы дают деньги и напрямую террористам, в том числе и нашим друзьям из ХАМАСа. Американские моторы работают на саудовской нефти, а сеть исламского терроризма, разбросанная по всему миру, существует в значительной степени на саудовские деньги.

– Благотворительность – это третья опора ислама, – сказал Габриэль. – Закат.

– И при том благородная, – сказал Шамрон, – когда закат оказывается в руках убийц.

– Вы думаете, Али Массуди связывали с саудовцами не только деньги?

– Этого мы никогда не узнаем, так как великого профессора уже нет с нами. Но тот, на кого он работал, явно нацелен на Ватикан… И кто-то должен об этом сказать.

– Я подозреваю, у вас есть для этого кто-то на уме.

– Считай это твоим первым заданием в качестве главы Спецопераций, – сказал Шамрон. – Премьер-министр хочет, чтобы ты занял пустое место. Немедленно.

– А Амос?

– У Амоса на уме другое имя, но премьер-министр и я дали ему понять, кого мы хотим видеть на этом месте.

– Моя биография скандальна, и в мире об этом нынче известно.

– История на Лионском вокзале? – Шамрон пожал плечами. – Ты был в это вовлечен умным противником. А кроме того, я всегда считал, что безупречная карьера – это вообще не карьера. Премьер-министр разделяет мою точку зрения.

– Возможно, потому что он сам был связан с несколькими скандалами. – Габриэль тяжело вздохнул и снова посмотрел на фотографии. – Рискованно посылать меня в Рим. Если французы обнаружат, что я нахожусь на итальянской земле…

– Тебе нет нужды ехать в Рим, – прервал его Шамрон. – Рим приедет к тебе.

– Донати?

Шамрон кивнул.

– Как много вы ему рассказали?

– Достаточно для того, чтобы он попросил у «Алиталии» на несколько часов самолет, – сказал Шамрон. – Он будет тут ранним утром. Покажи ему фотографии. Расскажи ему столько, сколько сочтешь нужным, чтобы он понял, что угроза реальна.

– А если он попросит о помощи?

Шамрон передернул плечами.

– Дай ему что требуется.

Глава 3

Иерусалим

Монсиньор Луиджи Донати, личный секретарь его святейшества папы Павла VII, ждал Габриэля в холле отеля «Царь Давид» на другое утро в одиннадцать часов. Был он высокий, стройный и красивый, как итальянская кинозвезда. Покрой его черного костюма и римский воротничок указывали на то, что при всей скромности он не был лишен тщеславия; на это же указывали золотые швейцарские часы на его запястье и золотое перо, торчавшее из нагрудного кармашка. В его черных глазах светилась сильная воля и бескомпромиссный ум, а упрямый подбородок указывал на то, что это опасный соперник. Ватиканская пресса называла его клириком Распутиным, силой, стоящей за папским троном. Враги Донати в римской курии часто называли его Черным папой, намекая на его иезуитское прошлое.

Прошло три года со времени их первой встречи. Габриэль расследовал убийство израильского ученого, жившего в Мюнхене, бывшего агента Конторы по имени Бенджамин Штерн. Цепь улик привела Габриэля в Ватикан, где он попал в умелые руки Донати и они вместе ликвидировали серьезную угрозу папству. Год спустя Донати помог Габриэлю найти в архиве церкви доказательство, помогшее ему установить личность и арестовать Эриха Радека, нацистского преступника, жившего в Вене. Но связь между Габриэлем и Донати не ограничилась этими двумя людьми. Властелин Донати, папа Павел VII, был ближе к Израилю, чем любой из его предшественников, и предпринял монументальные шаги для улучшения отношений между католиками и евреями. И Шамрон считал одной из своих первостепенных обязанностей следить за тем, чтобы папа был жив.

Донати, увидев Габриэля, идущего по вестибюлю, тепло улыбнулся и протянул длинную темную руку.

– Приятно вас видеть, друг мой. Хотелось бы только, чтобы мы встречались при других обстоятельствах.

– У вас уже есть номер?

Донати показал ключ.

– Пошли наверх. Вам надо кое-что посмотреть.

Они подошли к лифту и вошли в стоявшую кабину. Габриэль знал – даже прежде чем Донати протянул руку к кнопкам, – что он нажмет на шестой этаж, как знал и то, что у Донати в руке ключ от номера 616. Просторный номер, выходящий окнами на стены Старого города, постоянно резервировался Конторой. Помимо обычной роскошной обстановки, там находилась звукозаписывающая аппаратура, которую можно было включить при помощи маленького тумблера, скрытого под умывальником. Габриэль, прежде чем показывать фотографии Донати, удостоверился в том, что аппарат выключен. На лице священника не отражалось ничего, пока он рассматривал каждый снимок, но потом, когда он подошел к окну и стал смотреть на купол над Скалой, сверкавший вдали, Габриэль заметил, как у Донати заходили желваки.

– Мы уже много раз переживали такое, Габриэль: почти каждое Рождество и Пасху. Иногда предупреждения приходят к нам из итальянских служб безопасности, а иногда от наших друзей из Центрального разведывательного управления. Всякий раз мы в ответ принимаем более строгие меры безопасности, пока угроза, по нашему мнению, не спадает. Пока что ничего не произошло. Собор все еще стоит. Как – я имею удовольствие подтвердить – и святой отец.

– То, что они не сумели ничего осуществить, еще не значит, что они не будут пытаться, Луиджи. Террористы-ваххабиты «Аль-Каиды» и их приспешники считают всех, кто не относится к их ветви ислама, кафрами и мушрикунами, заслуживающими только смерти. Кафры – это неверные, а мушрикуны – политеисты. Они считают даже шиитов и суннитов мушрикунами, но самым крупным символом политеизма, с их точки зрения, являются Ватикан и святой отец.

– Все это я понимаю, но, как вы говорите на своей еврейской Пасхе, чем эта ночь отлична от всех других ночей?

– Вы спрашиваете меня, почему вы должны воспринимать данную угрозу серьезно?

– Вот именно.

– Из-за связного, – сказал Габриэль. – Того человека, на чьем компьютере мы нашли эти снимки.

– А кто он?

– Боюсь, я не могу вам сказать.

Донати медленно отвернулся от окна и устремил на Габриэля властный взгляд.

– Я открыл вам некоторые самые темные тайны Римско-католической церкви. Так что вы по крайней мере можете в ответ сказать мне, откуда у вас эти фотографии.

Габриэль помедлил.

– Вам известно такое имя – Али Массуди?

– Профессор Али Массуди? – Лицо Донати помрачнело. – Разве он не был убит в Лондоне?

– Он не был убит, – сказал Габриэль. – Несчастный случай.

– Боже милостивый, Габриэль, только не говорите мне, что это вы толкнули его под грузовик.

– Оставьте вашу жалость для кого-нибудь более достойного. Мы знаем, что Массуди вербовал террористов. И исходя из того, что мы обнаружили на его компьютере, он, видимо, также и планировал операции.

– Худо, что он мертв. Мы могли бы вздернуть его на дыбу и пытать, пока он не сказал бы нам то, что мы хотели бы услышать. – Донати опустил глаза на свои руки. – Извините меня за саркастический тон, Габриэль, но я большой поклонник этой войны с терроризмом, в которую мы ввязались. Как, кстати, и святой отец. – Донати снова посмотрел в окно на стены Старого города. – Какая ирония, верно? Это мой первый визит в ваш святой город – и по такой причине…

– Вы действительно никогда тут не были?

Донати медленно покачал головой.

– Хотели бы посмотреть, где все началось?

Донати улыбнулся:

– Именно этого я больше всего и хочу.

Они пересекли долину Хиннома и полезли вверх по холму к восточной стене Старого города. Дорожка вдоль стены была в тени. Они пошли по ней на юг, к храму Успения, затем завернули за угол и вошли в Старый город через Сионские ворота. На дороге Еврейского квартала Донати вытащил из кармана своей сутаны листок бумаги.

– Святому отцу приятно будет, если я оставлю это в Западной стене.

Они пошли следом за группой харедимов[1] по улице Тиферет Израэль. Донати в своем черном костюме вполне мог быть частью этой группы. В конце улицы они спустились по широким каменным ступеням на площадь перед стеной. Длинная очередь стояла к посту охраны. Габриэль, пробормотав что-то женщине-полицейскому, провел Донати через металлические детекторы, и они вышли на площадь.

– Неужели вы всегда ведете себя не как обычный человек?

– Идите туда, – сказал Габриэль. – А я подожду тут.

Донати повернулся и по недосмотру направился к женской половине стены. Габриэль, тихонько поцокав, направил его в сторону, отведенную для мужчин. Донати взял кипу[2] из корзинки для публики и кое-как надел на голову. С минуту он постоял у стены в молчаливой молитве, затем сунул скрученный листок бумаги в расщелину в рыжеватом камне.

– Что там было написано? – спросил Габриэль, когда Донати вернулся к нему.

– Мольба о мире.

– Вам следовало бы оставить ее там, – сказал Габриэль, указывая в направлении мечети Аль-Акса.

– А вы изменились, – сказал Донати. – Тот, с кем я познакомился три года назад, никогда такого бы не сказал.

– Мы все изменились, Луиджи. В этой стране нет больше лагеря мира, есть лагерь безопасности. Арафат не рассчитывал на это, когда выпускал своих подрывников-смертников.

– Арафата уже нет.

– Да, но потребуется по крайней мере целое поколение, чтобы вытравить то зло, какое он после себя оставил. – Он пожал плечами. – Кто знает? Возможно, раны второй интифады никогда не заживут.

– И значит, убийства будут продолжаться? Конечно же, вы не можете представить себе такого будущего.

– Очень даже можем, Луиджи. В этих местах всегда так было.

Они вышли из Еврейского квартала и направились к храму Гроба Господня. Габриэль остался ждать на дворе, а Донати, избавившись от неофициального палестинского гида, вошел в храм. Через десять минут он вернулся.

– К сожалению, там все общеизвестно.

Они вышли со двора и пошли по Скорбному Пути. Навстречу им шла группа американских пилигримов, ведомая монахом в коричневой сутане с красным воздушным шаром в руке. Донати это зрелище ошеломило.

– Вы продолжаете верить? – вдруг спросил его Габриэль.

Донати ответил не сразу.

– Я убежден, вы уже догадались, что моя вера – вещь сложная. Но я верю, что Римско-католическая церковь является силой, способной творить добро в мире, полном зла. И я верю в нашего папу.

– Значит, по сравнению с человеком глубоковеруюшим вы – неверующий.

– Хорошо выражено, – сказал Донати. – А как насчет вас? Вы по-прежнему верите? И верили ли когда-либо вообще?

Габриэль остановился.

– Канааниты, хиттиты, амалекиты, моабиты – никого из них уже нет. А мы почему-то все еще здесь. Потому что Господь четыре тысячи лет назад заключил договор с Авраамом? Кто может сказать?

– «Я, благословляя, благословлю тебя и, умножая, умножу семя твое, как звезды небесные и как песок на берегу моря», – процитировал Донати из Библии, двадцать второй главы Бытия.

– «И владеет семя твое городами врагов твоих», – подхватил Габриэль. – А теперь мои враги хотят вернуть себе эти города и готовы пойти на что угодно – даже пожертвовать собственными сыновьями, – лишь бы вернуть их.

Донати улыбнулся, услышав столь умную интерпретацию Библии Габриэлем.

– А мы с вами не такие уж и разные. Мы оба посвятили нашу жизнь высшим силам. В моем случае это Церковь. В вашем – ваш народ. – Он помолчал. – И ваша страна.

Они прошли дальше по Скорбному Пути в Мусульманский квартал. Когда улица погрузилась в тень, Габриэль поднял на лоб солнцезащитные очки. Торговцы-палестинцы с любопытством смотрели на него из-за своих заваленных товарами прилавков.

– Вам не страшно тут ходить?

– Все будет в порядке.

– Насколько я понимаю, вы вооружены.

Ответом Габриэля было молчание.

Донати шел, глядя вниз, на щебенку, и сосредоточенно насупясь.

– Я знаю, что Али Массуди мертв. Разумно ли считать, будто его коллеги тоже знают об этом?

– Конечно.

– А знают ли они, что в его компьютере были эти фотографии? И что компьютер попал к вам в руки?

– Возможно.

– Может это побудить их ускорить выполнение своих планов?

– Или это может заставить их отложить операцию, пока вы и итальянцы не ослабите охрану.

Они вышли через Дамасские ворота. Габриэль опустил свои очки на глаза, когда они очутились на шумном, запруженным народом рынке за стенами Старого города.

– Вам следует кое-что знать про фотографии, – сказал Донати. – Они были сняты во время всеобщей аудиенции святого отца, когда он приветствует пилигримов со всего света на площади Святого Петра.

Габриэль остановился и устремил взгляд на золотой купол храма Камня, паривший над каменными стенами.

– Всеобщая аудиенция происходит по средам, верно?

– Совершенно верно.

Габриэль посмотрел на Донати и сказал:

– А сегодня вторник.

Донати взглянул на свои часы.

– Вы могли бы отвезти меня в аэропорт? Если поспешить, то к ужину мы будем в Риме.

– Мы?

– По пути в город остановимся возле вашей квартиры, чтобы вы могли уложить сумку, – сказал Донати. – В Риме плохая погода. Не забудьте взять плащ.

Ему надо взять не только плащ, подумал Габриэль, ведя Донати по заполненному народом рынку. Ему потребуется еще и фальшивый паспорт.

Глава 4

Ватикан

Кабинет этого столь могущественного человека выглядел довольно обычно. Восточный ковер был вытертый и выцветший, а портьеры тяжелые и скучные. Когда Габриэль и Донати вошли в комнату, маленький человек в белом, сидевший за большим простым столом, внимательно смотрел на экран телевизора. Там разыгрывалась жестокая сцена: полыхал огонь и клубился дым, окровавленные люди рвали на себе волосы и рыдали над разодранными в клочья телами. Папа Павел VII, епископ Римский, главный понтифик, преемник святого Петра, нажал на кнопку дистанционного пульта, и экран погас.

– Габриэль, – произнес он. – Так приятно снова вас видеть.

Папа медленно поднялся и протянул маленькую руку – не обратив вверх кольцо рыбака, как он это делает для большинства людей, а слегка повернув ладонь. Пожатие было по-прежнему сильным, а глаза, с любовью устремленные на Габриэля, были по-прежнему ясными и полными жизни. Габриэль уже забыл, каким маленьким был Пьетро Луккези. Он вспомнил тот день, когда Луккези появился из конклава, маленький человечек, потонувший в наспех приготовленной сутане и едва видимый из-за балюстрады большой ложи собора. Комментатор итальянского телевидения обозвал его Пьетро Невероятным. Кардинал Марко Бриндизи, реакционный министр иностранных дел, считавший, что это он выйдет из конклава в белом одеянии, ядовито назвал Луккези Случайным папой Первым.

В памяти Габриэля, однако, запечатлелся другой образ Пьетро Луккези, и Габриэль всегда будет вспоминать его таким, каким он был, когда стоял на возвышении Большой римской синагоги и произносил слова, каких ни один папа до него не говорил. «В этих прегрешениях – и других, о которых скоро станет известно, – мы признаёмся и просим у вас прошения. Нет слов для описания глубины нашего огорчения. В час тяжелейших испытаний, когда солдаты нацистской Германии вытаскивали вас из ваших домов на улицы, окружающие эту синагогу, вы взывали о помощи, но ваши мольбы были встречены молчанием. И поэтому сегодня, моля о прощении, я поступлю так же. Сделаю это молча…»

Папа вернулся на свое место и посмотрел на экран телевизора, словно там еще можно было увидеть увечья.

– Я предупреждал, чтобы он этого не делал, но он не послушал меня. А теперь он хочет ехать в Европу латать заборы, которыми отгородились от него бывшие союзники. Я желаю ему добра, но шансы на успех, по-моему, у него мизерные.

Габриэль взглянул на Донати в поисках разъяснения.

– Белый дом поставил нас вчера в известность, что президент приедет к нам в начале будущего года в ходе поездки по европейским столицам. Президент надеется, что создаст более теплый, менее конфронтационный климат и немного подправит урон, нанесенный решением начать войну в Ираке.

– Я решительно выступал против этой войны, – сказал папа.

– А он будет в Ватикане? – спросил Габриэль.

– Он будет в Риме – это мы знаем. Белый дом пока не сообщил нам, захочет ли президент получить аудиенцию у святого отца. Мы ожидаем, что такая просьба вскоре поступит.

– Он и мысли не допускает, чтобы приехать в Рим и не побывать в Ватикане, – сказал папа. – Консервативные католики составляют важную часть его избирателей. Он захочет иметь фотографию и услышать несколько добрых слов от меня. Фотографию он получит. А вот насчет добрых слов… – Папа умолк. – Боюсь, ему придется ждать их от кого-то другого.

Донати жестом дал понять Габриэлю, чтобы он сел, и сам опустился на стул рядом с ним.

– Президент ценит разговор напрямую, как любят говорить наши американские друзья. Он выслушает то, что вы ему скажете, ваше святейшество.

– Ему следовало послушать меня в первый раз. Я очень ясно дал ему понять, когда он приезжал в Ватикан до войны, что, как я считаю, он ступает на гибельный путь. Я сказал ему, что война неоправданна, так как неминуемой угрозы Америке и ее союзникам не существует. Я сказал ему, что он не использовал все до последнего способы избежать конфликта и что заниматься этой проблемой должны не Соединенные Штаты, а Объединенные Нации. Но я оставил мой пыл для последнего довода против войны. Я сказал президенту, что Америка быстро одержит победу на поле боя. «Вы могущественная держава, – сказал я, – а ваш противник слаб». Но я предсказал также, что Америке в течение многих лет после войны придется иметь дело с бурными волнениями. Я предупредил его, что, пытаясь разрешить один кризис с помощью силы, он лишь создаст другой, более опасный; что мусульманский мир увидит в этой войне новый Крестовый поход белых христиан; что терроризм нельзя победить с помощью терроризма, а лишь с помощью социальной и экономической справедливости.

Окончив пастырское наставление, папа оглядел свою маленькую аудиторию, желая выяснить ее реакцию. Его глаза несколько раз перебегали с одного на другого, пока не остановились на Габриэле.

– Что-то подсказывает мне, что вы хотите оспорить кое-что из мною сказанного.

– Вы очень красноречивы, ваше святейшество.

– Вы здесь в своей семье, Габриэль. Говорите, что у вас на уме.

– Силы радикального ислама объявили войну нам – Америке, Западу, христианству, Израилю. По Божьему и человеческим законам мы имеем право – даже моральную обязанность – противостоять этому.

– Противостоять террористам, пользуясь справедливостью и удобным случаем, а не с помощью насилия и кровопролития. Когда государственные деятели прибегают к насилию, человечество от этого страдает.

– Вы как будто считаете, что проблема терроризма и радикального ислама была бы ликвидирована, если бы они были больше похожи на нас… если бы бедность, неграмотность и тирания не преобладали в мусульманском мире, молодые люди не жаждали бы жертвовать жизнью ради того, чтобы калечить и убивать других. Но они видят, как мы живем, и не хотят этого. Они видят нашу демократию и отбрасывают ее. Они рассматривают демократию как религию, противоречащую основным догматам ислама, и поэтому они противостоят ей со священной яростью. Как мы можем принести правосудие и процветание этим людям, исповедующим ислам, когда они верят только в смерть?

– Мы, конечно, не сможем навязать им это под дулом ружья белого человека.

– Согласен, ваше святейшество. Только когда ислам будет реформирован, в арабском мире наступит социальная справедливость и подлинное процветание. А до тех пор мы не можем сидеть сложа руки, в то время как джихадисты планируют наше уничтожение. Это, ваше святейшество, тоже аморально.

Папа встал из-за стола и распахнул большое окно, выходящее на площадь Святого Петра. Спустилась ночь. Рим шевелился под его ногами.

– Я был прав насчет войны, Габриэль, и я прав относительно будущего, ожидающего всех нас – мусульман, христиан и евреев, – если мы не изберем другого пути. Но кто меня послушает? Я всего лишь старик в сутане, живущий в золоченой клетке. Даже мои прихожане не слушают больше меня. В Европе мы живем так, будто Бога не существует. Нашей единственной религией теперь стал антиамериканизм. – И повернувшись, посмотрел на Габриэля. – И антисемитизм.

Габриэль молчал.

Папа произнес:

– Как сказал мне Луиджи, вы обнаружили существование заговора против моей жизни. Еще одного заговора, – добавил он с печальной улыбкой.

– Боюсь, что это так.

– Ну не ирония ли судьбы? Я старался предотвратить войну в Ираке. Я старался создать мост между христианами и мусульманами, и однако же именно меня они хотят убить. – Папа посмотрел в окно. – Возможно, я ошибался. Возможно, они вовсе не хотят никакого моста.

В большинстве случаев папа Павел VII и Донати обедали вечером вдвоем в личных апартаментах папы с одним-двумя приглашенными для компании. Донати склонен был поддерживать намеренно легкую и свободную беседу, и разговор обычно ограничивался пересудами происшествий в курии, что папа втайне любил обсуждать. Однако в этот вечер атмосфера в папской столовой решительно отличалась от обычной. Наспех подобранный список приглашенных состоял не из старых друзей, а из людей, отвечающих за охрану жизни понтифика: полковник Карл Брюннер, начальник швейцарской гвардии понтифика, генерал карабинеров Карло Маркезе и Мартино Беллано, заместитель начальника итальянской службы безопасности.

Габриэль послал по кругу фотографии и на своем итальянском с венецианским акцентом сообщил нужные сведения. Его сообщение было менее подробным, чем утреннее Донати в Иерусалиме, и имя Али Массуди не было произнесено. Тем не менее его тон оставлял очень мало сомнений в том, что израильская разведка считала угрозу реальной и что требовалось принять меры, чтобы обезопасить понтифика и территорию Святого престола. Когда он закончил свое выступление, лица отвечающих за безопасность были мрачны, но видимой паники не было. Они уже неоднократно проходили через это и вместе создали автоматически вводимые в действие процедуры, увеличивавшие, когда это было необходимо, безопасность Ватикана и святого отца. И сейчас трое мужчин перечислили эти процедуры, а Габриэль слушал их. Во время паузы он старательно откашлялся.

– Вы хотите что-то предложить? – спросил Донати.

– Быть может, было бы разумно перенести завтрашнюю церемонию в помещение – в папский зал аудиенций.

– Святой отец объявляет завтра о причислении к лику блаженных португальской монахини, – сказал Донати. – Мы ожидаем несколько тысяч португальских пилигримов – помимо остальных. Если мы перенесем церемонию в зал, многие не смогут присутствовать.

– Лучше отказать в присутствии нескольким пилигримам, чем без надобности подвергать опасности святого отца.

Папа посмотрел на Габриэля:

– У вас есть достоверные доказательства, что террористы собираются нанести удар именно завтра?

– Нет, ваше святейшество. Оперативная разведка такого рода крайне затруднена.

– Ну а если мы перенесем аудиенцию в зал и откажем добрым людям в присутствии на ней, тогда террористы победят, верно ведь?

– Иногда лучше дать противнику возможность одержать небольшую победу, чем пострадать самому от гибельного поражения.

– Ваш народ славится тем, что живет нормально, несмотря на террористические угрозы.

– Мы по-прежнему принимаем разумные меры предосторожности, – сказал Габриэль. – Например, ни в одно публичное место в нашей стране нельзя войти, пока тебя не обыщут.

– Так обыщите пилигримов и примите другие разумные меры предосторожности, – сказал папа, – но завтра днем я буду на площади Святого Петра, где и должен быть. И это уж ваша забота обеспечить, чтобы ничего не случилось.

Только что пробило десять часов, когда Донати проводил Габриэля вниз по лестнице, которая вела из Папского дворца на виа Бельведере. Спускался легкий туман. Габриэль застегнул пиджак и перекинул через плечо мешок с ночными принадлежностями. Донати же был без пальто и, казалось, не замечал непогоды. Взгляд его не отрывался от мощенного камнем тротуара, когда они шли мимо ватиканской центральной почты к воротам Святой Анны.

– Вы уверены, что я не могу вас подвезти?

– До сегодняшнего утра я считал, что мне никогда не разрешат снова сюда приехать. Так что я уж использую возможность пройтись пешком.

– Если итальянская полиция арестует вас прежде, чем вы дойдете до своей квартиры, скажите им, чтобы они позвонили мне. Его святейшество поручится за то, что вы хороший человек. – Они сделали несколько шагов молча. – Почему вы не вернетесь сюда совсем?

– В Италию? Боюсь, у Шамрона другие планы относительно меня.

– Нам не хватает вас, – сказал Донати. – И Тьеполо тоже не хватает.

Франческо Тьеполо был владельцем самой успешной реставрационной фирмы в Венеции. Габриэль реставрировал для него две самые знаменитые алтарные иконы Беллини. «Почти две», – подумал он. Тьеполо пришлось заканчивать алтарную икону Сан-Джованни Кризостомо Беллини, после того как Габриэль бежал из Венеции.

– Что-то подсказывает мне, что Тьеполо проживет и без меня.

– А Кьяра?

Габриэль мрачным молчанием дал понять, что не желает обсуждать с личным министром иностранных дел папы состояние своих запутанных любовных дел. Донати находчиво переключился на другую тему.

– Мне жаль, если вам показалось, что святой отец поставил вас в трудное положение. Боюсь, он утратил присущую ему ранее снисходительность. Это случается со всеми после нескольких лет пребывания в таком сане. Когда ты считаешь себя викарием Христа, трудно не стать в какой-то мере повелителем.

– Он все такой же мягкий человек, с каким я познакомился три года назад, Луиджи. Только стал чуть старше.

– Он не был молодым и когда получил этот пост. Кардиналы хотели иметь папу, который исполнял бы свои обязанности и занимал бы трон святого Петра, пока реформаторы и реакционеры не уладили бы свои разногласия. А мой повелитель, как вам хорошо известно, никогда не намеревался быть лишь исполняющим обязанности. Он хочет многое совершить до своей смерти – такое, что не обязательно понравится реакционерам. Я, безусловно, не хочу, чтобы его папство оборвалось.

– Как и я.

– Вот почему вы идеально подходите для того, чтобы быть завтра рядом с ним во время всеобщей аудиенции.

– Швейцарская гвардия и их помощники карабинеры вполне способны оберечь вашего повелителя.

– Они отлично справляются, но им еще ни разу не приходилось отражать атаку террористов.

– Немногим пришлось, – сказал Габриэль. – И обычно они не выживают, чтобы рассказать об этом.

Донати взглянул на Габриэля.

– А вы выжили, – сказал он. – Вы видели террористов вблизи. И вы видели глаза человека, готового нажать на кнопку детонатора.

Они остановились в нескольких ярдах от ворот Святой Анны. Слева от них была круглая, цвета масла церковь Святой Анны, приходская церковь Ватикана, а справа – вход в бараки швейцарской гвардии. Один из гвардейцев стоял на часах у ворот в простой синей ночной форме.

– Чего вы от меня хотите, Луиджи?

– Я отдаю все в ваши умелые руки. Будьте всеобщей докукой. И если обнаружите проблему – действуйте.

– От чьего имени?

– Моего, – решительно произнес Донати. Он сунул руку в карман сутаны и достал ламинированную карточку, которую протянул Габриэлю. Это было ватиканское удостоверение личности с отметками службы безопасности. – Это допуск по всему Ватикану – за исключением, конечно, секретных архивов. Боюсь, мы не можем позволить вам копаться в них.

– Я там уже копался, – сказал Габриэль, положил удостоверение в карман пиджака и вышел на улицу.

Донати постоял у ворот Святой Анны, пока Габриэль не исчез в темноте, а потом повернулся и направился назад, во дворец. И лишь позже осознал, что бормотал про себя «Славься, Мария».

Габриэль по мосту Умберто пересек Тибр. На противоположном берегу он свернул налево и направился к площади Испании. Там никого не было, и лестница в свете фонарей блестела так, словно была из полированного дерева. На двадцать восьмой ступени сидела девушка. Волосы у нее были как у Кьяры, и на мгновение Габриэль подумал, что это она. Но, поднявшись выше, он увидел, что это всего лишь Нурит, неприветливый курьер Римской резидентуры. Она дала ему ключ от конспиративной квартиры и сказала на иврите, что за банками супа в кладовке он найдет заряженную «беретту» и запасную обойму.

Он взбежал по оставшимся ступеням к церкви Тринита-деи-Монти. Многоквартирный дом находился меньше чем в пятидесяти ярдах от церкви, на виа Грегориана. В квартире было две спальни и маленькая терраса. Габриэль достал из кладовки «беретту» и прошел в большую из двух спален. Телефон, как и все аппараты в конспиративных квартирах, не звонил – на аппарате загоралась красная лампочка, оповещая о поступившем звонке. Габриэль лег на кровать, не снимая одежды, и, сняв трубку, набрал номер в Венеции. Женский голос спросил по-итальянски: «В чем дело?» Не получив ответа, женщина ругнулась и бросила трубку на рычаг с такой силой, что Габриэль отдернул свою от уха, а затем осторожно положил на рычаг.

Он снял одежду и положил голову на подушку, однако, уже засыпая, увидел, как комнату осветила вспышка молнии. Инстинктивно он стал подсчитывать, насколько близок был удар. И увидел тощего черноволосого мальчика с глазами зелеными, как изумруды, бегущего за грозой среди холмов Назарета. Удар грома раздался, прежде чем он успел досчитать до четырех. От него задрожало здание.

За ним последовали новые удары, и дождь забарабанил по окну спальни. Габриэль пытался заснуть и не мог. Он включил лампу у кровати, раскрыл папку с фотографиями из компьютера Али Массуди и стал медленно изучать их, запоминая каждый снимок. Час спустя он выключил свет и мысленно снова просмотрел снимки. Молния вспыхнула над колокольней церкви. Габриэль закрыл глаза и стал считать.

Глава 5

Ватикан

К восходу солнца дождь перестал. Габриэль рано покинул конспиративную квартиру и пошел по пустынным улицам назад в Ватикан. Когда он переходил через реку, на зонтообразных соснах лежал пыльно-розовый свет, но на площади Святого Петра еще царила тень и на колоннаде еще горели фонари. Недалеко от входа в Пресс-центр Ватикана работало кафе. Габриэль выпил за пристенным столом две чашки капуччино и прочел утренние газеты. Ни одна крупная римская ежедневная газета, похоже, не знала, что личный секретарь папы накануне совершил краткий визит в Иерусалим или что вчера вечером начальники итальянской и ватиканской служб безопасности присутствовали в папской столовой и обсуждали угрозу жизни святого отца со стороны террористов.

К восьми часам на площади Святого Петра началась подготовка к всеобщей аудиенции папы. Группы рабочих Ватикана расставляли складные стулья и временные металлические разделители на эспланаде перед собором, а сотрудники служб безопасности размещали магнитометры в колоннаде. Габриэль вышел из кафе и остановился у стальной баррикады, отделявшей территорию Святого города от итальянской земли. Он держался намеренно напряженно и взволнованно, несколько раз смотрел на часы и особенно внимательно наблюдал за установкой магнитометров. Короче, все предпринял, чтобы обратить на себя внимание карабинеров и ватиканской полиции. Прошло десять минут, прежде чем карабинер в форме подошел к нему и потребовал показать документы. Габриэль на безупречном итальянском сообщил офицеру, что он прикомандирован к ватиканской службе безопасности.

– Извините, – улыбнулся карабинер и пошел прочь.

– Стойте, – сказал Габриэль.

Карабинер остановился и повернулся.

– Вы не намерены попросить меня предъявить удостоверение личности?

Карабинер протянул руку, бросил на документ скучающий взгляд и вернул его Габриэлю.

– Никому не доверяйте, – предупредил Габриэль. – Просите предъявить удостоверение личности и, если оно покажется вам фальшивым, вызывайте свое начальство.

Габриэль повернулся и пошел к воротам Святой Анны, где группу монахинь в серых сутанах пропустили, когда они просто сказали «Аннона», что было названием супермаркета. Он применил ту же тактику и, подобно монахиням, был впущен в Ватикан. Войдя в ворота, он достал ватиканское удостоверение и на немецком языке с берлинским акцентом, приобретенным от матери, устроил суровый выговор гвардейцу-швейцарцу. Затем вернулся на улицу. Через минуту появился пожилой, совсем седой священник и сказал гвардейцу-швейцарцу, что идет в аптеку. Гвардеец продержал священника, пока тот не достал из кармана сутаны свое удостоверение личности.

Габриэль решил проверить, как соблюдается безопасность у другого главного входа в Ватикан – у Колокольной арки. Он подошел туда через пять минут, как раз когда в арку входил кардинал курии с двумя помощниками, при этом гвардеец-швейцарец, стоявший на страже возле будки, защищающей от непогоды, даже не взглянул на них. Габриэль сунул свой документ под нос гвардейцу.

– Почему вы не спросили у кардинала удостоверение личности?

– Его личность удостоверяет красная шапочка и нагрудный крест.

– Не сегодня, – сказал Габриэль. – Проверяйте удостоверение личности у каждого.

Он повернулся и пошел вдоль колоннады, размышляя о том, чему был свидетелем. Площадь Святого Петра, несмотря на свои размеры, была защищена. Но если в ватиканской броне имелась брешь, то это сравнительно большое число людей, которым разрешили передвигаться позади площади. Он вспомнил фотографии с компьютера Али Массуди и подумал, не посетила ли подобная мысль и террористов.

Габриэль пересек площадь и подошел к Бронзовым дверям. Магических слов, которые открывали бы эти двери, являвшиеся входом в Апостольский дворец, не было. Документ Габриэля был внимательно изучен снаружи гвардейцем-швейцарцем в парадной форме и вторично – в вестибюле гвардейцем в штатском. Удостоверение с пометкой «Служба безопасности» позволяло ему входить во дворец без записи в Книге разрешений, но ему пришлось сдать оружие, что он сделал с неохотой.

Мраморные ступени лестницы «Скала Реджа», возникшие перед ним, блестели в свете больших чугунных ламп. Габриэль поднялся по ним до Кортиле ди Сан-Дамасо и пересек дворик, в противоположном конце которого нашел лифт и поднялся на третий этаж. Он ненадолго приостановился, чтобы полюбоваться фреской Рафаэля, затем быстро пошел по широкому коридору к апартаментам папы. Донати в сутане с пурпурным поясом сидел за столом в своем маленьком кабинетике, примыкавшем к кабинету папы. Габриэль проскользнул в кабинетик и закрыл за собой дверь.

– Сколько народу работает в Ватикане? – повторил Донати вопрос Габриэля. – Около половины.

Габриэль насупился.

– Извините, – сказал Донати. – Это старая ватиканская шутка. Ответ: тысяча двести. В это число входят священники и прелаты, работающие в секретариате нашего государства и в различных конгрегациях и советах, а также их мирские помощники. Затем есть миряне, чьими усилиями существует наше государство: гиды, уборщики улиц, технический персонал и садовники, клерки в таких местах, как почта, аптека и супермаркет. Ну и конечно, аппарат безопасности.

Габриэль показал свое удостоверение:

– И у каждого есть это?

– Не все могут войти в Апостольский дворец, но у всех есть документ, позволяющий выйти за пределы публичных мест в Ватикане.

– Вы имеете в виду площадь и собор?

– Совершенно верно.

– А какого рода проверку они проходят?

– Я полагаю, вы не имеете в виду кардиналов, епископов, монсиньоров и священников.

– Не будем их трогать. – Габриэль насупился и добавил: – Пока.

– Работа в Ватикане считается очень завидной. Жалованье не такое уж высокое, но все служащие пользуются привилегиями в аптеке и супермаркете. Цены гораздо ниже, чем на итальянских рынках, благодаря субсидиям. То же относится и к ценам на наших бензоколонках. Помимо этого, разумные часы работы, длительные отпуска и хорошие дополнительные льготы.

– А как насчет проверки желающих получить здесь работу?

– Их много, а рабочих мест так мало, что почти всегда сюда попадают выходцы из определенных слоев общества, так что проверку они проходят весьма поверхностную.

– Этого-то я и боялся, – сказал Габриэль. – А как насчет таких, как я? С временными пропусками?

– Вы спрашиваете, сколько таких? – Донати пожал плечами. – Я бы сказал, что в любое время в Ватикане находится несколько сот людей с временными пропусками.

– Какая у вас система работы?

– Такие люди обычно прикреплены к одному из многочисленных епископальных советов или комиссий в качестве помощников или профессиональных консультантов. Префект или замминистра ручается за индивидуума, и ватиканская Служба безопасности выдает жетоны.

– А в Службе безопасности хранятся все бумаги?

– Конечно.

Габриэль снял трубку телефона и протянул ее Донати.

Прошло двадцать минут, прежде чем телефон Донати снова зазвонил. Он молча послушал, затем положил трубку на рычаг и посмотрел на Габриэля, который стоял перед выходившим на площадь окном и смотрел, как толпы стекаются на площадь.

– Они начали собирать бумаги.

– Начали?

– Для этого требуется разрешение, а начальник был на совещании. Они будут готовы к встрече с вами через четверть часа.

Габриэль взглянул на свои часы – почти половина одиннадцатого.

– Переносите аудиенцию внутрь, – сказал он.

– Святой отец и слушать об этом не станет. – Донати присоединился к стоявшему у окна Габриэлю. – Да и теперь уже поздно. Приглашенные стали прибывать.

Его устроили в крошечную комнатку с грязным окном, выходящим на двор Бельведера, и дали для обработки материалов бывшего карабинера мальчишеского вида по имени Лука Анджели. Он ограничил свои поиски мирянами. Даже Габриэль, человек безгранично подозрительный, не мог представить себе, чтобы католического священника могли завербовать для служения – ведомо или неведомо – целям «Аль-Каиды». Он вычеркнул также из своего списка швейцарских гвардейцев и сотрудников жандармерии. Ряды жандармерии заполняли главным образом бывшие карабинеры и офицеры государственной полиции. Что же до швейцарских гвардейцев, то их набирали исключительно из католических семей Швейцарии и в большинстве своем это были молодые люди из немецко- и франкоговорящих кантонов в горном сердце страны, которые едва ли можно назвать цитаделью исламского экстремизма.

Габриэль начал со светских чиновников Ватиканского государства. Решив ограничить параметры поиска, он просматривал лишь дела тех, кто был нанят в предшествующие пять лет. На это у него ушло почти тридцать минут. Окончив просмотр, он отложил для последующей оценки с полдюжины дел: клерка из ватиканской аптеки, садовника, двух складских рабочих из «Анноны», сторожа ватиканского музея и женщины, работавшей в одном из ватиканских магазинов подарков, – а остальные вернул Анджели.

Поступившая вслед за этим пачка была делами мирян, приписанных к различным конгрегациям Римской курии. Конгрегации примерно соответствовали правительственным министерствам и ведали главными проблемами церковного управления – такими как доктрина, вера, духовенство, святые, католическое образование. Каждая конгрегация возглавлялась кардиналом, и у каждого кардинала было несколько епископов и монсиньоров. Габриэль просмотрел дела клириков и вспомогательного состава каждой из девяти конгрегаций и, не обнаружив ничего представляющего интерес, вернул их Анджели.

– Что у нас осталось?

– Папские комиссии и советы, – сказал Анджели. – И прочие службы.

– Прочие службы?

– Управление церковным имуществом, Префектура по экономике…

– Понял, – сказал Габриэль. – Сколько там дел?

Анджели поднял руки, показывая, что их наберется больше фута. Габриэль взглянул на часы: 11.20…

– Неси их.

Анджели начал с папских комиссий. Габриэль отложил две папки для дальнейшего просмотра: дело консультанта Комиссии по археологии святынь и дело аргентинского ученого, приданного Папской комиссии по Латинской Америке. Остальные дела он вернул Анджели и снова посмотрел на часы – 11.45… Он обещал Донати оберегать папу на площади во время всеобщей аудиенции в полдень.

– Пропустим финансовые департаменты, – сказал Габриэль, – принеси мне папки папских советов.

Анджели через минуту вернулся с шестидюймовой пачкой папок. Габриэль просматривал дела в том порядке, как Анджели ему их подавал. Папский совет по мирянам… Папский совет по способствованию единению христиан… Папский совет по семье… Папский совет по справедливости и миру… Папский совет по пастырской заботе о переселенцах и скитальцах… Папский совет по законодательным текстам… Папский совет по диалогу между религиями…

Габриэль поднял руку. Он нашел то, что искал.

С минуту он читал дело, затем быстро поднял глаза.

– Этот человек действительно имеет доступ в Ватикан?

Анджели склонил тощее тело и заглянул Габриэлю через плечо.

– Профессор Ибрахим эль-Банна? Он тут уже больше года.

– И что он тут делает?

– Он член специальной комиссии, изучающей пути улучшения отношений между христианским и исламским мирами. В комиссии двенадцать человек – экуменическая группа из шести ученых-христиан и шести ученых-мусульман, представляющих различные исламские секты и школы исламского закона. Ибрахим эль-Банна является профессором исламской юриспруденции в каирском университете Аль-Азхар. Он также является одним из самых уважаемых в мире ученых Ханафийской школы исламского закона. Ханафийская школа преобладает среди…

– Мусульман-суннитов, – сказал Габриэль, намеренно закончив за Анджели фразу. – А тебе известно, что университет Аль-Азхар является рассадником исламской воинственности? В него глубоко проникли силы «Аль-Каиды» и Мусульманского братства.

– Это также одна из старейших и наиболее престижных в мире школ исламской теологии и закона. Профессор эль-Банна был избран Ватиканом из-за его умеренных взглядов. Он несколько раз встречался с самим папой. И дважды они встречались наедине.

– А где заседает комиссия?

– У профессора эль-Банны кабинет в здании близ площади Святой Марты, недалеко от Колокольной арки.

Габриэль взглянул на свои часы: 11.55… Переговорить с Донати нет возможности. Он теперь уже внизу с папой готовится к выходу на площадь. Габриэль вспомнил указание, какое дал ему Донати накануне вечером на виа Бельведере. «Станьте всеобщей докукой. Если возникнет проблема – действуйте». Он поднялся и посмотрел на Анджели:

– Мне бы хотелось перекинуться парой слов с имамом.

Анджели медлил.

– Подобная инициатива будет сочтена святым отцом очень важной. Если вы выдвинете обвинение против профессора эль-Банны без должного обоснования, он очень обидится и работа комиссии окажется под угрозой.

– Лучше разгневанный имам, чем мертвый папа. Как быстрее попасть на площадь Святой Марты?

– Мы сократим путь, – сказал Анджели. – Через собор.

Они прошли по проходу от «Скалы Реджа» в часовню Святого Причастия и заспешили через просторный неф. Под памятником Александру VII была дверь, ведущая на площадь Святой Марты. Они как раз вышли на яркое солнце, когда с площади Святого Петра раздался рев приветствий. Папа появился для всеобщей аудиенции. Анджели повел Габриэля через маленькую площадь к мрачному на вид служебному зданию в стиле барокко. В вестибюле за столиком неподвижно сидела монахиня. Она неодобрительно посмотрела на ворвавшихся в помещение Габриэля и Анджели.

– Ибрахим эль-Банна, – сказал безо всяких объяснений Лука Анджели.

Монахиня дважды быстро моргнула.

– Комната четыре двенадцать.

Они пошли вверх по лестнице – Анджели впереди, Габриэль следом за ним. Услышав донесшийся с площади взрыв аплодисментов, Габриэль ткнул Анджели в поясницу, и сотрудник безопасности Ватикана стал перепрыгивать через две ступеньки. Дойдя до комнаты 412, они обнаружили, что дверь закрыта. Габриэль потянулся к запору, но Анджели остановил его руку и громко, но вежливо постучал.

– Профессор эль-Банна? Профессор эль-Банна? Вы там?

Поскольку ответа не было, Габриэль оттолкнул Анджели и стал обследовать старинный замок. С помощью тонкой металлической пики, лежавшей в его бумажнике, он мог бы в несколько секунд открыть замок, но донесшийся с площади новый взрыв аплодисментов напомнил ему, что времени терять нельзя. Он обеими руками ухватился за ручку и навалился плечом на дверь. Она оказалась крепкой. Он нажал на дверь вторично, затем в третий раз. В четвертый раз Анджели присоединился к нему. Дверная стойка треснула, и они влетели в комнату.

Комната была пуста. «Не просто пуста, – подумал Габриэль. – Покинута». Не было ни книг, ни папок, ни карандашей, ни бумаг. Лишь один-единственный конверт лежал ровно на середине стола. Анджели протянул руку к выключателю, но Габриэль крикнул, чтобы он его не трогал, и затем вытолкнул итальянца в коридор. Он достал ручку из кармана пиджака и с ее помощью проверил толщину содержимого конверта. Убедившись в том, что там нет ничего, кроме бумаги, он взял конверт и осторожно приподнял уголок. Внутри был один листок бумаги, сложенный втрое. Текст был написан от руки, арабским шрифтом.

«Мы объявляем вам, крестоносцы, войну, мы разрушим ваш неверный храм многобожия и нанесем смерть вашему так называемому Верховному первосвященнику, этому человеку в белых одеждах, к которому вы относитесь как к Богу. Это будет наказанием вам за преступления в Ираке, Абу-Граибе и заливе Гуантанамо. Мы будем наносить вам удары, пока Ирак не освободился от американцев, а Палестина от евреев. Мы – Братство Аллаха. Нет Бога, кроме Аллаха, и вся хвала ему».

Габриэль бросился вниз по лестнице, Анджели – за ним.

Глава 6

Ватикан

– In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti.[3]

Голос папы, усиленный звуковой аппаратурой Ватикана, разносился по площади Святого Петра и по всей длине виа делла Консильяционе.

Двадцать тысяч голосов раздались в ответ:

– Аминь.

Габриэль и Лука Анджели пересекли площадь Святой Марты и побежали вдоль внешней стены собора. Перед Колокольной аркой Анджели свернул направо и вошел в Бюро разрешений, основное место проверки большинства посетителей Ватикана. Если Ибрахим эль-Банна провел кого-то в Ватикан, бумага об этом должна быть тут. А Габриэль продолжал путь к Колокольной арке. Стоявший там на часах гвардеец-швейцарец, насторожившись при виде бежавшего к нему человека, опустил алебарду. А увидев поднятое Габриэлем удостоверение, снова поднял алебарду.

– Дайте мне ваше оружие, – приказал Габриэль.

– Сэр?

– Дай мне твою пушку! – крикнул гвардейцу по-немецки Габриэль.

Гвардеец сунул руку в свой разноцветный ренессансный мундир и достал очень современный девятимиллиметровый «ЗИГ-зауэр», как раз когда Лука Анджели показался из арки.

– Эль-Банна провел в половине двенадцатого в Ватикан делегацию из трех немецких священников.

– Это не священники, Лука. Это шахиды. Мученики. – Габриэль окинул взглядом толпу на площади. – И я сомневаюсь, что они все еще в Ватикане. По всей вероятности, они теперь уже на площади, вооруженные взрывчаткой и одному Богу известно чем еще.

– Почему они вошли в Ватикан через Колокольную арку?

– Чтобы забрать бомбы, конечно. – Тут была брешь в ватиканской броне. Террористы обнаружили ее путем многократного наблюдения и воспользовались ею благодаря призыву святого отца к миру. – Эль-Банна, по всей вероятности, заранее пронес бомбы внутрь и спрятал их в своем кабинете. А шахиды, пройдя через Бюро разрешений, вышли затем на площадь там, где нет металлодетекторов.

– Через собор, – сказал Анджели. – Они могли попасть туда через боковой вход и выйти из главных дверей. Мы могли пройти мимо них несколько минут назад и даже не подозревали бы об этом.

Габриэль и Анджели обогнули деревянный забор, отделявший вход в Колокольную арку от остальной площади, и поднялись на помост. Их неожиданное появление породило перешептывания среди собравшихся. Донати стоял позади папы. Габриэль тихо подошел к нему и передал бумагу, обнаруженную в кабинете эль-Банны.

– Они здесь.

Донати опустил взгляд на бумагу, увидел арабский шрифт и снова поднял глаза на Габриэля.

– Мы нашли это в кабинете Ибрахима эль-Банны. Тут сказано, что они намерены уничтожить собор. И еще, что они намерены убить святого отца. Мы должны убрать его с помоста. Немедленно, Луиджи.

Донати окинул взглядом заполненную народом площадь: пилигримы и церковники со всего света, дети в белых одеждах, группы больных и стариков, пришедших получить папское благословение. Папа сидел на малиновом парадном троне. По традиции, унаследованной от предшественников, он приветствовал пилигримов на их родном языке, быстро переходя с одного на другой.

– А как быть с пилигримами? – спросил Донати. – Как мы их защитим?

– Возможно, уже слишком поздно. По крайней мере в отношении некоторых из них. Если мы попытаемся их предупредить, начнется паника. Уведите святого отца с площади как можно быстрее и тише. А затем мы начнем убирать пилигримов.

К ним подошел командир швейцарской гвардии полковник Брюннер. Как и вся личная охрана папы, он был в темном деловом костюме и с головным телефоном. Когда Донати объяснил ситуацию, Брюннер побелел.

– Мы уведем его через собор.

– А если они заложили бомбы там? – сказал Габриэль.

Брюннер открыл было рот, чтобы ответить, но слова его унесло обжигающей взрывной волной. Звук раздался секундой позже – оглушительный грохот, усиленный эхокамерой, какой являлась площадь Святого Петра. Габриэля снесло с помоста словно бумажку ветром. Его тело полетело и по крайней мере один раз перевернулось. Затем он тяжело ударился о ступени собора и потерял сознание.

* * *

Открыв глаза, он увидел христовых апостолов, смотрящих на него вниз с карниза фасада собора. Габриэль не знал, сколько времени он пробыл без сознания – наверное, секунды две-три, не больше. Он сел – в ушах стоял звон – и огляделся. Справа от него находились прелаты курии, которые были на помосте вместе с папой. Судя по всему, они были в шоке, но, слава Богу, почти не пострадали. Слева от Габриэля лежал Донати, а рядом с ним Карл Брюннер. Глаза командира гвардейцев были закрыты, и из раны на темени лилась кровь.

Габриэль поднялся на ноги и осмотрелся.

Где же папа?

Ибрахим эль-Банна провел трех священников в Ватикан.

Габриэль подозревал, что произойдет еще два взрыва.

Он обнаружил «ЗИГ-зауэр», взятый у гвардейца, и крикнул прелатам, чтобы не вставали. А когда он взобрался снова на помост, чтобы посмотреть, где Луккези, раздался взрыв второй бомбы.

И снова обжигающая волна с ветром.

И снова грохот.

Габриэля отбросило назад. На этот раз он опустился на Донати.

Он снова поднялся, но не успел добраться до помоста, как прогремел третий взрыв.

Когда прекратился грохот, он залез на платформу и увидел опустошения. Шахиды разместились в толпе на равном расстоянии друг от друга неподалеку от передней части помоста: возле Бронзовых дверей, в центре площади и ближе к Колокольной арке. От них остались лишь три столбика черного дыма, поднимавшихся к безоблачному бледно-голубому небу. В тех местах, где стояли смертники, камни мостовой почернели от огня, были залиты кровью и усыпаны человеческими конечностями и кусками плоти. Подальше от места взрыва еще можно было представить себе, что изодранные в клочья трупы совсем недавно были людьми. Складные стулья, которые на глазах у Габриэля расставляли утром, были разбросаны, словно игральные карты, и всюду валялась обувь. Сколько же тут трупов? «Сотни», – подумал он. Но волновали его в данный момент не погибшие, а святой отец.

«Мы объявляем вам, крестоносцы, войну, мы разрушим ваш неверный храм многобожия…»

Габриэль понимал: атака еще не окончена.

Сквозь завесу черного дыма он увидел следующую ее фазу. В дальнем конце площади, как раз за баррикадой, остановился автофургон. Задние дверцы раскрылись, и из фургона выпрыгнули трое мужчин. У каждого на плече был гранатомет.

Тут Габриэль увидел трон, на котором сидел папа. Силой первого взрыва его выбросило боком, и он опустился вверх тормашками на ступени собора. Из-под него торчала маленькая рука с кольцом… и пола белой сутаны в пятнах крови.

Габриэль взглянул на Донати:

– У них ракеты, Луиджи! Гоните всех из собора!

А сам соскочил с помоста и стал поднимать трон. Глаза папы были закрыты, и из нескольких небольших ранок текла кровь. Габриэль нагнулся и стал поднимать папу на руки – в этот момент он услышал отчетливый свист РПГ-7. Он повернул голову и увидел ракету, летящую через площадь к собору. Секунду спустя боеголовка ударила в купол Микеланджело и взорвалась фонтаном огня, стекла и камня.

Габриэль прикрыл папу своим телом, затем поднял его на руки и побежал к Бронзовым дверям. Прежде чем они успели укрыться в колоннаде, через площадь пролетела вторая ракета. Она попала в фасад собора, как раз под балюстрадой Ложи Благословения.

Габриэль поскользнулся и упал на камни мостовой. Подняв голову, он увидел третью ракету. Она летела ниже других и прямо на помост. За секунду до того, как она взорвалась, Габриэль увидел кошмарную картину: Луиджи Донати, отчаянно пытавшегося увести в безопасное место кардиналов курии и прелатов. Габриэль не стал подниматься, а снова накрыл своим телом папу, спасая от обрушившегося дождя обломков.

– Это вы, Габриэль? – спросил папа, не открывая глаз.

– Да, ваше святейшество.

– Это кончилось?

Три бомбы, три ракеты – символ Святой Троицы, решил Габриэль. Рассчитанное оскорбление мушрикуна.

– Да, ваше святейшество. По-моему, кончилось.

– А где Луиджи?

Габриэль посмотрел в сторону догоравшего помоста и увидел Донати, выходившего, спотыкаясь, из дыма – на руках у него было тело мертвого кардинала.

– Он жив, ваше святейшество.

Папа закрыл глаза и прошептал:

– Слава Богу.

Габриэль почувствовал руку на своем плече и, обернувшись, увидел четырех мужчин в синих костюмах, с оружием в руках.

– Давай его! – крикнул один из мужчин. – Мы заберем его отсюда.

Габриэль посмотрел в упор на мужчину и медленно покачал головой.

– Я сам. – Он поднялся и понес папу в Апостольский дворец, окруженный гвардейцами.

* * *

Многоквартирный дом стоял в проулке, близ церкви Санта-Мария-ин-Трастевере. Он был четырехэтажным, его рыжие выцветшие стены были все в телефонных и электропроводах и имели несколько больших пятен голого кирпича. На нижнем этаже находилась маленькая мастерская по ремонту велосипедов, занимавшая и часть улицы. Справа от мастерской находилась дверь, ведущая в квартиры на верхних этажах. У Ибрахима эль-Банны в кармане лежал ключ от одной из этих квартир.

Нападение началось через пять минут после ухода эль-Банны из Ватикана. На Борго ди Санта-Спирито, воспользовавшись паникой, он старательно снял куфию и повесил на шею большой деревянный крест. Оттуда он прошел в парк Яникулюм, а из парка спустился по холму в Трастевере. На виа делла Палья расстроенная женщина попросила у эль-Банны благословения. Он дал ей благословение, использовав слова и жесты, слышанные и виденные в Ватикане, затем тотчас попросил у Аллаха прощения за святотатство.

А теперь, очутившись в безопасности многоквартирного дома, он снял оскорбительный крест и пошел вверх по слабо освещенной лестнице. Ему велел прийти сюда сауди, который задумал и спланировал нападение, – об этом сауди он знал лишь то, что его зовут Халиль. Это был первый шаг к переезду из Европы и возвращению в исламский мир. Он надеялся вернуться в свой родной Египет, но Халиль убедил его, что там он никогда не будет в безопасности. «Американский лакей Мубарак в мгновение ока выдаст тебя неверным, – сказал Халиль. – На земле есть лишь одно место, где неверным до тебя не добраться».

Этим местом была Саудовская Аравия, земля пророка, место рождения ваххабизма в исламе. Ибрахиму эль-Банне были обещаны новые документы, преподавание в престижном университете Медины и банковский счет на полмиллиона долларов. Предоставление убежища – награда от принца Набиля, министра внутренних дел Саудовской Аравии. Деньги – подарок от саудовского миллиардера, финансировавшего операцию.

Словом, клирик-мусульманин, поднимавшийся по ступеням римского многоквартирного дома, был доволен жизнью. Он только что помог осуществить один из самых важных актов джихада в длинной и славной истории ислама. А теперь он готовился к новой жизни в Саудовской Аравии, где его речи и вера могут вдохновить следующее поколение исламских воинов. Слаще могла быть лишь жизнь в раю.

Достигнув третьего этажа, он подошел к квартире ЗА. Вставляя ключ в замок, он почувствовал легкий электрический разряд в пальцах. Когда же он повернул ключ, раздался взрыв. И больше он уже не чувствовал ничего.

В этот самый момент в районе Вашингтона, известном как Мутное Дно, женщина проснулась от кошмара. Он был полон видений, какие преследовали ее каждое утро в это время: служащая аэропорта, сопровождающая пассажиров к самолету, со взрезанным горлом; красивая молодая пассажирка, говорящая по телефону в последний раз в жизни. Ад. Посмотрев на стоявшие на ночном столике часы, она взяла пульт и нажала на кнопку. «О Господи, нет, – подумала она, увидев собор в огне. – Только не снова это».

Глава 7

Рим

Габриэль всю следующую неделю провел на конспиративной квартире близ церкви Тринита-деи-Монти. Были минуты, когда ему казалось, что на самом деле ничего и не было, а затем он выходил на балкон и видел над крышами города купол собора, разбитый и почерневший от огня, словно Господь – от неодобрения или по небрежности – потянулся и уничтожил творение рук своих детей. Габриэль, реставратор, хотел бы, чтобы это была всего лишь картина – ободранное полотно, которое он мог вылечить с помощью бутылки льняного масла и красок.

Количество смертей с каждым днем увеличивалось.

К концу среды – Черной Среды, как окрестили ее римские газеты, – число погибших составляло шестьсот человек. К четвергу их было уже шестьсот пятьдесят, а к концу недели – свыше семисот. Среди них был и полковник Карл Брюннер, как и Лука Анджели, боровшийся за жизнь три дня в клинике Джемелли, прежде чем его отключили от системы жизнеобеспечения. Папа совершил похоронный обряд и был возле Анджели, пока он не умер. Римская курия понесла страшные потери. Среди погибших было четыре кардинала, восемь епископов курии и три монсиньора. Их похороны пришлось провести в соборе Святого Иоанна Крестителя, поскольку через два дня после нападения международная группа инженеров-строителей пришла к выводу, что в собор входить небезопасно. «Република», самая крупная газета Рима, сообщила об этом, поместив фотографию разрушенного купола на всю страницу под единственным словом: «ОБРЕЧЕН».

Правительство Израиля официально не участвовало в расследовании, но Габриэль благодаря своей близости к Донати и папе быстро узнал все подробности теракта. Большую часть данных он получил, сидя каждый вечер за обеденным столом у папы вместе с людьми, ведущими расследование, – генералом Маркезе от карабинеров и Мартино Беллано из итальянской службы безопасности. Они по большей части говорили свободно в присутствии Габриэля, а то, о чем умалчивали, ему по долгу дружбы сообщал потом Донати. Габриэль, в свою очередь, передавал всю информацию на бульвар Царя Саула, чем и объяснялось то, что Шамрон не спешил возвращать его из Рима.

В течение сорока восьми часов после нападения итальянцы умудрились установить личности всех, кто в нем участвовал. Шофер фургона был тунисцем по происхождению, трое стрелявших из РПГ-7 – иорданцами по национальности и ветеранами беспорядков в Ираке. Всех троих убили карабинеры, открывшие огонь через секунды после выстрелов. Что же до трех мужчин, выступивших в роли немецких священников, то лишь один из них был немцем – молодой студент инженерного факультета из Гамбурга по имени Манфред Цейглер. Второй был голландцем из Роттердама, а третий – говорящим по-фламандски бельгийцем из Антверпена. Все трое – новообращенные исламисты, и все принимали участие в антиамериканских и антиизраильских демонстрациях. Габриэль – хотя у него и не было никаких доказательств – подозревал, что их завербовал профессор Али Массуди.

С помощью видеозаписи, сделанной телекамерой, и рассказов свидетелей итальянские и ватиканские власти сумели проследить за последними моментами жизни взорвавших себя. Получив в Бюро разрешений пропуск в Ватикан, все трое отправились в кабинет Ибрахима эль-Банны близ площади Святой Марты. Каждый вышел оттуда с большим портфелем. Как подозревал Анджели, эти трое затем через боковой вход вошли в собор. На площадь Святого Петра они вышли – как и подобало – через Дверь Смерти. Эта дверь, как и остальные четыре, ведущие из собора на площадь, должна была быть заперта. Ватиканская полиция все еще не знала, кто ее отпер.

Личность Ибрахима эль-Банны была установлена через три дня после того, как его труп извлекли из-под развалин дома в Трастевере. Пока его связь со случившимся оставалась предметом домыслов. Кто такие Братья Аллаха? Были ли они ответвлением «Аль-Каиды» или это все та же «Аль-Каида» под другим названием? И кто спланировал и финансировал столь тщательно продуманную операцию? Одно было сразу ясно: нападение на родину христианства разожгло движение джихад во всем мире. Бурное ликование царило на улицах Тегерана, Каира, Бейрута и на Палестинских территориях, в то время как аналитики разведслужб от Вашингтона до Лондона и до Тель-Авива тотчас заметили резкое усиление активности сторонников терроризма и вербовки в их рядах.

В следующую среду, через неделю после нападения, Шамрон решил, что Габриэлю пора возвращаться домой. Он укладывал чемодан на конспиративной квартире, когда увидел вспыхнувший на телефоне красный огонек, указывавший на поступивший звонок. Он снял трубку и услышал голос Донати.

– Святой отец хотел бы потолковать с вами наедине.

– Когда?

– Сегодня днем, прежде чем вы отправитесь в аэропорт.

– Потолковать о чем?

– Вы член одного очень маленького клуба, Габриэль Аллон.

– Это какого же клуба?

– Клуба тех, кто осмеливается задавать подобные вопросы.

– Где и когда? – спросил Габриэль примирительным тоном.

Донати назвал адрес, и Габриэль, положив трубку на рычаг, вновь принялся за сборы.

Габриэль прошел проверку у поста карабинеров в конце колоннады и в сгущавшихся сумерках пересек площадь Святого Петра. Она была все еще закрыта для публики. Команды следователей закончили свою страшную работу, но непроницаемые барьеры, установленные вокруг трех мест взрывов, продолжали стоять. Огромный кусок белого брезента висел на фасаде собора, скрывая нанесенный ущерб. На брезенте было изображение голубя и одно-единственное слово: «МИР».

Габриэль прошел через Колокольную арку и направился вдоль левой стороны собора. Боковые входы были закрыты и забаррикадированы, и у каждого стояли жандармы. В Ватиканских садах создавалось впечатление, что ничего не произошло, – это было возможно, лишь пока вы не взглянули на разрушенный купол, освещенный сейчас дымно-рыжим закатом. Папа стоял возле домика садовника. Он тепло поздоровался с Габриэлем, и они пошли вместе в дальний угол Ватикана. С десяток гвардейцев шагали параллельно им среди пиний – их тонкие длинные тени ложились на траву.

– Мы с Луиджи просили гвардейцев сократить свои наряды, – сказал папа. – Но пока об этом не может быть и речи. Они нервничают – по понятным причинам. Со времен разграбления Рима ни один командир гвардейцев не умирал, защищая Ватикан от врагов.

С минуту они шли молча.

– Значит, такова моя судьба, Габриэль? Быть вечно окруженным людьми с оружием и радио? Как же мне общаться с моей паствой? Как я могу облегчать участь больных и страждущих, если отрезан от них фалангой охраны?

У Габриэля не было на это ответа.

– Больше уже никогда не будет по-прежнему, да, Габриэль?

– Боюсь, что не будет, ваше святейшество.

– Они собирались убить меня?

– Несомненно.

– И попытаются снова?

– Избрав цель, они обычно не останавливаются, пока не добьются своего. Но на этот раз они сумели убить семьсот пилигримов и несколько кардиналов и епископов – не говоря уж о командире гвардейцев. Они умудрились также нанести серьезный ущерб самому собору. С моей точки зрения, они сочтут свой исторический счет закрытым.

– Они не сумели убить меня, но сумели сделать пленником Ватикана. – Папа остановился и посмотрел на разрушенный купол. – Моя клетка уже не золотая. Понадобилось больше столетия, чтобы ее построить, и всего несколько секунд, чтобы уничтожить.

– Купол ведь не уничтожен, ваше святейшество. Он может быть восстановлен.

– Пока неизвестно, – с необычной мрачностью произнес папа. – Инженеры и архитекторы не так уж уверены, что это возможно. Видимо, его придется совсем спустить и заново построить. И балдахин серьезно пострадал, когда на него стали сыпаться осколки. А это не просто восстановить; впрочем вам это известно лучше, чем многим другим.

Габриэль украдкой бросил взгляд на свои часы. Скоро надо выезжать в аэропорт, иначе он пропустит свой самолет. Он не мог понять, зачем папа вызвал его. Уж конечно, не для того, чтобы обсуждать реставрацию собора. А папа повернулся и снова зашагал. Они направлялись к башне Святого Иоанна, в юго-западной части Ватикана.

– Только одним я могу объяснить, почему до сих пор жив, – сказал папа. – Это благодаря вам, Габриэль. Из-за горя и смятения, царивших всю неделю, я не смог по-настоящему поблагодарить вас. И делаю это теперь. Жалею лишь, что не могу это сделать публично.

Роль Габриэля во всем этом деле тщательно скрывалась от средств массовой информации. И до сих пор, как ни странно, оставалась тайной.

– А я жалею только, что не обнаружил раньше Ибрахима эль-Ванну, – сказал Габриэль. – Семьсот человек могли бы избежать гибели.

– Вы сделали все, что можно было сделать.

– Вероятно, ваше святейшество, но этого явно недостаточно.

Они подошли к стене Ватикана. Папа стал подниматься по каменной лестнице, Габриэль молча следовал за ним. Они остановились у парапета и стали смотреть на Рим. По всему городу загорались огни. Габриэль взглянул через плечо и увидел гвардейцев, нервно перетаптывавшихся под ними. Он постарался успокоить их жестом и взглянул на папу – тот смотрел вниз, на машины, мчавшиеся по виале Ватикано.

– Луиджи говорит мне, что в Тель-Авиве вас ждет повышение. – Ему пришлось повысить голос из-за грохота транспорта. – Вы сами о нем просили, или это дело рук Шамрона?

– Бывает, ваше святейшество, что величие навязывают.

Папа улыбнулся – впервые с приезда Габриэля в Рим.

– Могу я дать вам маленький совет?

Габриэль кивнул.

– Разумно пользуйтесь своей властью. Даже если обнаружите, что можете наказать своих врагов, используйте свою власть всякий раз для установления мира. Стремитесь к справедливости, а не к мести.

Габриэля так и подмывало напомнить папе, что он всего лишь сотрудник секретной службы государства, что решения о войне и мире принимают люди куда более могущественные, чем он. Вместо этого он заверил папу, что принимает близко к сердцу его совет.

– Станете вы искать людей, совершивших нападение на Ватикан?

– Это не наше поле сражения – во всяком случае, пока.

– Что-то говорит мне, что скоро оно таким станет.

Папа смотрел на транспорт внизу с поистине детским увлечением.

– Это была моя идея – поместить голубя мира на саван, накрывший фасад собора. Я уверен, вы считаете это сентиментальным и безнадежно наивным. Вы, наверное, и меня считаете наивным.

– Мне не хотелось бы жить в этом мире без таких людей, как вы, ваше святейшество.

Габриэль попытался незаметно посмотреть на свои часы.

– Самолет? – спросил папа.

– Да, ваше святейшество.

– Идемте. Я вас провожу.

Габриэль направился было к лестнице, но папа по-прежнему стоял у парапета.

– Франческо Тьеполо звонил мне сегодня утром из Венеции. Он шлет вам привет. – Он повернулся и посмотрел на Габриэля. – Как и Кьяра.

Габриэль молчал.

– Она сказала, что хочет увидеть вас до того, как вы отправитесь домой в Израиль. Она подумала, не могли бы вы остановиться в Венеции по пути из страны. – Папа взял Габриэля за локоть и, улыбаясь, повел его вниз по ступеням. – Я сознаю, что у меня очень мало опыта в сердечных делах, но разрешите старому человеку дать вам еще один совет?

Глава 8

Венеция

Это была маленькая глинобитная церквушка бедного прихода в округе Каннареджио. Участок земли был слишком маленьким, и на нем не могла располагаться настоящая церковная площадь, поэтому главный вход вел прямо с шумной салиццада Сан-Джованни-Кризостомо. Когда-то у Габриэля в кармане был ключ от этой церкви. Сейчас он вошел туда как обычный турист и на мгновение остановился у входа, дожидаясь, пока глаза привыкнут к сумрачному свету, и чувствуя дуновение холодного воздуха, пахнущего свечным воском и благовониями, на своей щеке. Он вспомнил, когда последний раз был в этой церкви. Это было в тот вечер, когда Шамрон приехал в Венецию, чтобы сказать ему, что он обнаружен врагами и что пора ему снова вернуться домой. «Здесь не останется и следа от тебя, – сказал тогда Шамрон. – Все будет так, точно ты никогда и не существовал».

Габриэль пересек неф часовни Святого Иеронима в правой части церкви. Алтарная икона была скрыта в глубокой тени. Габриэль опустил монету в электросчетчик, и лампы вспыхнули, осветив последнюю крупную работу Джованни Беллини. Габриэль постоял, зажав правой рукой подбородок, слегка наклонив голову набок, рассматривая полотно при наклонном свете. Франческо Тьеполо отлично поработал, заканчивая реставрацию за него.

Собственно, Габриэль почти не мог бы сказать, где он прекратил работу, а Тьеполо начал. «Ничего в этом нет удивительного, – подумал он. – Они ведь оба прошли обучение у венецианского мастера реставрации Умберто Конти».

Счетчик отключился, и свет автоматически погас, снова погрузив полотно в темноту. Габриэль вернулся на улицу и пошел через Каннареджио на запад, пока не дошел до чугунного моста, единственного в Венеции. В Средние века в центре моста была калитка, и ночью у нее стоял сторож-христианин, следя за тем, чтобы содержавшиеся в темнице на другой стороне не могли сбежать. Габриэль пересек мост и вошел в темный проход, который вывел его на широкую площадь – Кампо дель Гетто-Нуово, – центр древнего гетто Венеции. Было время, когда в гетто жили более пяти тысяч евреев. Сейчас тут жило всего двадцать из четырехсот евреев города и большинство из них – старики в «Каса ди рипосо израилитика».[4]

Габриэль пересек площадь и остановился возле номера 2899. На маленькой медной дощечке значилось: «COMUNITA EBRAICA DI VENEZIA» – «Еврейская община Венеции». Он нажал на звонок и быстро повернулся спиной к камере наблюдения над дверью. После долгого молчания знакомый женский голос прохрипел в переговорное устройство: «Повернитесь, чтобы я увидела ваше лицо».

Он стал ждать, как она велела ему, на деревянной скамейке в освещенном солнцем углу Кампо, близ памятника венецианским евреям, которых в декабре 1943 года отправили на смерть в Аушвиц. Прошло десять минут, потом еще десять. Наконец она вышла из помещения и, не спеша перейдя через площадь, остановилась в нескольких футах от него, словно боялась подойти ближе. Габриэль сдвинул солнцезащитные очки на лоб и посмотрел на нее, освещенную слепящими осенними лучами. На ней были расклешенные синие джинсы, плотно облегавшие бедра, и замшевые сапоги на высоких каблуках. Белая блузка не скрывала щедро наделенной природой фигуры под ней. Непокорные золотисто-каштановые волосы были схвачены атласной лентой шоколадного цвета, и на шее был шелковый шарф. У нее была очень темная оливковая кожа, а широко раскрытые миндалевидные глаза были цвета карамели с золотыми крапинками. Цвет их менялся в зависимости от настроения. В последний раз, когда Габриэль видел Кьяру, глаза у нее казались почти черными от гнева. Скрестив руки на груди, она осведомилась, что он делает в Венеции.

– Привет, Кьяра. До чего же ты прелестно выглядишь.

Ветер подхватил ее волосы и швырнул несколько прядей в лицо. Она отбросила их левой рукой. Бриллиантового кольца, которое Габриэль подарил ей к помолвке, не было. Теперь на ее пальцах были другие кольца и новые золотые часы на запястье. Чьи-то подарки, подумал Габриэль.

– От тебя не было ни звука, с тех пор как я уехала из Иерусалима, – произнесла Кьяра намеренно ровным тоном, каким говорила всегда, когда старалась сдержать чувства. – Прошли месяцы. А теперь ты вдруг являешься без предупреждения и рассчитываешь, что я встречу тебя с распростертыми объятиями и с улыбкой на лице?

– Без предупреждения? Я ведь здесь потому, что ты просила меня приехать.

– Я? О чем ты, черт возьми, говоришь?

Габриэль пристально посмотрел на нее и понял, что она ничего не утаивает.

– Прости меня, – сказал он. – Похоже, меня ввели в заблуждение.

Она играла концами своего шарфа, явно наслаждаясь его смущением.

– И кто же?

«Донати и Тьеполо, – подумал Габриэль. – А может, и сам папа». Он резко поднялся:

– Это не важно. Извини, Кьяра. Приятно было тебя повидать.

Он пошел прочь, но она схватила его за локоть.

– Подожди. Постой минутку.

– Это ты из вежливости?

– Вежливость – она для разведенных пар с детьми.

Габриэль снова сел, а Кьяра продолжала стоять. Из прохода появился мужчина в темных очках и рыжем блейзере. Он с восхищением посмотрел на Кьяру, затем пересек площадь и исчез на мосту, ведущем к двум старым сефардистским синагогам. Кьяра посмотрела вслед мужчине, затем повернула голову и внимательно оглядела Габриэля.

– Кто-нибудь говорил тебе, что ты не просто похож на человека, который спас папу?

– Он итальянец, – сказал Габриэль. – Разве ты не читала про него в газетах?

Она пропустила его слова мимо ушей.

– Когда я увидела это по телевизору, я подумала, что галлюцинирую. Я узнала тебя. Ночью, когда все поуспокоилось, я навела справки в Риме. Шимон сказал мне, что ты был в Ватикане.

Внезапное движение на площади заставило ее повернуть голову. Она увидела мужчину с бородой, прорезанной проседью, и в мягкой шляпе, спешившего ко входу в центр общины. Это был ее отец – главный раввин Венеции. Она приподняла носок правого сапога и закачалась на каблуке. Габриэль хорошо знал эту позу. Она означала, что следует ждать вспышки раздражения.

– Зачем ты здесь, Габриэль Аллон?

– Мне сказали, что ты хочешь видеть меня.

– И ты прилетел? Вот так вот?

– Вот так вот.

Уголки ее губ приподнялись в улыбке.

– Что тут смешного?

– Бедный Габриэль. Ты все еще влюблен в меня, верно?

– Я всегда был в тебя влюблен.

– Но не настолько, чтобы жениться на мне?

– Не могли бы мы поговорить об этом в другой обстановке?

– Не сейчас. Я не могу оставить контору без присмотра. Это моя другая работа, – сказала она наигранно конспиративным тоном.

– Пожалуйста, передай мое почтение раввину Цолли.

– Я не уверена что это хорошая мысль. Раввин Цолли все еще сердит на тебя.

Она достала из кармана ключ и перебросила ему. Габриэль долго на него смотрел. Даже после многих месяцев разлуки ему трудно было представить, что Кьяра жила своей жизнью.

– На случай если у тебя возникнет вопрос, знай: я живу там одна. Это больше, чем ты имеешь право знать, но это правда. Устраивайся удобно. Отдохни. Ты выглядишь чертовски плохо.

– Надавали друг другу комплиментов, верно? – Он сунул ключ в карман. – А адрес?

– Знаешь, для разведчика ты слишком много врешь.

– О чем ты?

– Ты же знаешь мой адрес, Габриэль. Ты получил его в Оперативном отделе, как и номер моего телефона.

Она пригнулась и поцеловала его в щеку. Ее волосы упали ему на лицо – он закрыл глаза и вдохнул запах ванили.

Ее дом находился на другой стороне Большого канала, в Санта-Кроче, в маленьком дворике с одним-единственным входом и выходом. Когда Габриэль вошел в ее квартиру, у него возникло ощущение, будто он вернулся в прошлое. Гостиная, казалось, была создана для снимка в журнале. Даже старые журналы и газеты были словно разложены фанатиком, жаждущим создать идеальное впечатление. Он подошел к столику и стал рассматривать фотографии в рамках: Кьяра с родителями, Кьяра со старшим братом, жившим в Падуе, Кьяра с подругой на берегу Галилейского моря.

Во время этой поездки, когда ей как раз исполнилось двадцать пять лет, на нее обратил внимание сотрудник Службы, подыскивавший талантливых людей. Через полгода, после того как она получила допуск и прошла тренировку, ее послали назад в Европу в качестве bat leveyha – сопровождающей женщины-офицера. Фотографий Кьяры с Габриэлем не было, поскольку таких вообще не существовало.

Он подошел к окну. В тридцати футах внизу лениво текли маслянистые воды Рио-дель-Меджо. К дому напротив была протянута веревка для белья. В солнечном свете пьяно покачивались рубашки и брюки, а у другого конца веревки, возле открытого окна, сидела пожилая женщина, положив на подоконник мясистую руку. Она, казалось, удивилась, увидев Габриэля. Он показал ей ключ и сказал, что он друг Кьяры из Милана.

Он опустил жалюзи и прошел на кухню. В мойке стояла наполовину выпитая кружка кофе с молоком и валялась корка намазанного маслом хлеба. Кьяра, брезгливая во всем остальном, всегда оставляла посуду от завтрака в мойке до конца дня. Габриэль, хотя такая неряшливость и раздражала его, оставил все как есть и прошел в спальню.

Швырнув чемодан на незастланную постель и не дав воли соблазну осмотреть платяной шкаф и ящики, он зашел в ванную и включил душ. Открыв аптечный шкафчик, он посмотрел, нет ли там бритвы, или одеколона, или любого другого свидетельства присутствия мужчины. Он обнаружил всего два предмета, которых никогда раньше не видел: пузырек со снотворным и еще один – с антидепрессантом. Он поставил их точно на то место, где они стояли. Кьяра, как и Габриэль, была обучена замечать даже малейшие изменения.

Он сбросил одежду и швырнул в коридор, затем долго стоял под душем. Выйдя, он обмотал нижнюю часть тела полотенцем и прошлепал в спальню. От одеяла пахло телом Кьяры. Он как раз положил голову на ее подушку, когда колокола Санта-Кроче пробили полдень. Он закрыл глаза и погрузился в сон без сновидений.

Он проснулся ближе к вечеру от звука ключа, вставляемого в замок, а затем от стука каблуков Кьяры в прихожей. Она не потрудилась крикнуть, что пришла. Она знала, что он просыпается от малейшего звука или движения. Она вошла в спальню, напевая себе под нос дурацкую итальянскую песенку, которую – она знала – он терпеть не мог.

Кьяра села на край кровати, достаточно близко, так что ее бедро упиралось ему в бок. Он открыл глаза и увидел, как она сбросила сапоги и стала стягивать джинсы. Она положила ладонь ему на грудь. Он дернул за ленточку в ее волосах, и золотисто-каштановые кудри затопили ее лицо и плечи. Она повторила вопрос, который задала ему в гетто:

– Зачем ты здесь, Габриэль Аллон?

– Я подумал, не попытаться ли нам снова.

– Мне нет нужды пытаться. Я уже предприняла однажды такую попытку, и мне это очень понравилось.

Он снял шелковый шарф с ее шеи и медленно стал расстегивать пуговицы на ее блузке. Кьяра нагнулась и поцеловала его в губы. У него было такое чувство, словно его поцеловала рафаэлевская Мадонна Альба.

– Если ты снова причинишь мне боль, я тебя возненавижу навсегда.

– Я не причиню тебе боли.

– Я не переставала мечтать о тебе.

– И мечты были хорошие?

– Нет. Я мечтала, чтоб ты умер.

Единственным, что напоминало о Габриэле в этой квартире, был его старый альбом для зарисовок. Он открыл его на чистой странице и с профессиональным беспристрастием посмотрел на Кьяру. Она сидела, закутанная в шелковую простыню, подобрав под себя длинные ноги. Лицо ее было обращено к окну и освещено заходящим солнцем. Габриэль обрадовался, увидев первые морщинки у глаз Кьяры. Он всегда боялся, что она слишком молода для него и, когда он состарится, уйдет к другому. Он дернул за простыню, обнажая грудь Кьяры. Она на секунду встретилась с ним взглядом, затем закрыла глаза.

– Тебе повезло, что я тут, – сказала она. – Я ведь могла быть на задании.

Она была разговорчивая. Габриэль уже давно знал, что бесполезно просить ее сидеть молча, когда она позирует ему.

– Ты же не работала с того задания в Швейцарии.

– Откуда ты знаешь об этой операции?

Габриэль бросил на нее непроницаемый взгляд поверх альбома и напомнил, чтобы она не шевелилась.

– Вот как соблюдается принцип необходимости все знать. Похоже, ты можешь в любое время явиться в Отдел операций и узнать, чем я занимаюсь. – Она повернула было голову, но Габриэль цыкнул на нее. – Впрочем, мне не следует удивляться. Ты уже стал директором?

– Директором чего? – спросил Габриэль, намеренно притворившись тупицей.

– Спецопераций.

Габриэль признался, что этот пост был предложен ему и принят.

– Значит, ты теперь мое начальство, – уточнила она. – Я полагаю, мы только что нарушили с полдюжины разных постановлений Службы, запрещающих братание между старшими офицерами и сотрудниками.

– По меньшей мере, но мое назначение еще официально не оформлено.

– Ох, слава Богу. Я бы не хотела, чтобы великий Габриэль попал в беду из-за секса. Сколько еще нам дозволено опустошать наши тела, прежде чем попадем в немилость к Отделу кадров?

– Столько, сколько захотим. Просто в какой-то момент придется им об этом объявить.

– А как, Габриэль, насчет Господа Бога? Объявишь ли ты об этом на сей раз и Господу? – Последовало молчание – лишь слышно было, как уголь царапает по бумаге. Она переменила тему: – Насколько ты осведомлен о том, что я делала в Швейцарии?

– Я знаю, что ты поехала в Церматт соблазнять швейцарского торговца оружием, который собирался совершить сделку с человеком, не слишком заботящимся о наших интересах. На бульваре Царя Саула хотели знать, когда отплывает товар и куда.

После долгого молчания он спросил ее, спала ли она со швейцарцем.

– Это была операция совсем другого рода. Я работала вместе с другим агентом. Я просто занимала торговца оружием в баре, а другой агент прошел в его номер и украл содержимое его компьютера. Кроме того, тебе известно, что bat leveyha не используют для секса. Для такого рода заданий мы нанимаем профессионалок.

– Не всегда.

– Я никогда не смогла бы использовать так свое тело. Я ведь девушка верующая. – Она лукаво улыбнулась ему. – Кстати, мы своего добились. Корабль по непонятной причине потерпел крушение у берегов Крита. Оружие теперь лежит на дне моря.

– Я знаю, – сказал Габриэль. – Закрой снова глаза.

– Создавай меня, – сказала она и, улыбнувшись, сделала, как он хотел. – Ты не намерен спросить, жила ли я с кем-либо, пока мы были врозь?

– Это не мое дело.

– Но тебе же должно быть любопытно. Могу лишь представить себе, что ты делал в моей квартире, когда вошел в дверь.

– Если ты намекаешь на то, что я ее обыскал, так я этого не делал.

– Ох, прошу тебя.

– Почему ты перестала спать?

– Ты действительно хочешь, чтобы я ответила?

Он промолчал.

– У меня никого не было, Габриэль, ты ведь знаешь, верно? Как мог быть кто-то другой? – Она изобразила кисло-сладкую улыбку. – Тебе никогда этого не говорят, когда предлагают вступить в их эксклюзивный клуб. Тебе не говорят, как будет нагромождаться ложь или что ты никогда не будешь уютно себя чувствовать с людьми, которые не являются членами этого клуба. В этом ли причина того, что ты полюбил меня, Габриэль? Потому что я принадлежу к Службе?

– Мне понравились твои феттучини и грибы. Ты лучше всех в Венеции готовишь феттучини с грибами.

– А что ты скажешь про себя? У тебя были другие женщины, пока я отсутствовала?

– Я провел все время с одним очень большим полотном.

– Ах да. Я и забыла о твоем недостатке. Ты не можешь заниматься любовью с женщиной, если ей неизвестно, что ты убивал людей ради своей страны. Уверена, ты мог бы найти кого-нибудь подходящего на бульваре Царя Саула, если бы задумал такое. Да каждая женщина в нашей Службе жаждет заполучить тебя.

– Ты слишком много разговариваешь. Я никогда не закончу рисунок, если не перестанешь болтать.

– Я проголодалась. Не следовало тебе упоминать о еде. Кстати, как там Лея?

Габриэль перестал рисовать и, подняв от альбома взгляд, возмущенно посмотрел на Кьяру, словно хотел сказать ей, что ему совсем не нравится такая развязная манера упоминать о его жене в разговоре о еде.

– Прошу прощения, – сказала Кьяра. – Как она?

Габриэль услышал, как произнес, что Лея чувствует себя хорошо, что он два-три дня в неделю ездит в психиатрическую больницу на горе Херцль, чтобы побыть с ней несколько минут. Он произносил эти слова, а в мозгу вновь возник образ маленькой венской улочки недалеко от Юденплатц, где от заложенной в машину бомбы погиб его сын и возник ад, разрушивший тело Леи и укравший ее память. Тринадцать лет она молчала при нем, да и теперь говорила очень коротко. Недавно в больничном саду она задала ему тот же вопрос, что и Кьяра минуту назад. Были ли у него другие женщины, пока она отсутствовала? Он сказал ей правду.

«Ты любил эту девушку, Габриэль?»

«Любил, но расстался с ней из-за тебя».

«Зачем, любовь моя? Посмотри на меня. От меня ничего не осталось. Ничего, кроме воспоминаний».

Кьяра погрузилась в молчание. Свет, падающий на ее лицо, из кораллово-красного стал серым. Толстуха появилась в окне напротив и стала быстро снимать белье. Кьяра натянула простыню до горла.

– Зачем ты это?

– Я не хочу, чтобы синьора Лоренцетто видела меня голой.

Габриэль сдернул простыню до прежнего положения и чиркнул углем по ее груди.

– Наверное, мне следует вернуться в Иерусалим, – сказала она. – Если, конечно, ты не собираешься сказать Шамрону, что не можешь взять на себя Спецоперации, так как возвращаешься в Венецию.

– Это соблазнительно, – сказал Габриэль.

– Соблазнительно, но невозможно. Ты лояльный солдат, Габриэль. Ты всегда делаешь то, что тебе говорят. Всегда так было. – Она стерла след угля с груди. – По крайней мере, мне не придется отделывать квартиру.

Габриэль не поднимал глаз, глядя на свой альбом. Кьяра внимательно посмотрела на него и спросила:

– Габриэль, что ты сделал с квартирой?

– К сожалению, мне нужно было место для работы.

– Так что ты просто переставил вещи?

– Знаешь, а я тоже проголодался.

– Габриэль Аллон, там хоть что-то осталось?

– Сегодня тепло, – сказал он. – Сядем на пароходик, съездим в Мурано и поедим рыбы.

Глава 9

Иерусалим

На другой вечер, в восемь часов, Габриэль вернулся на Наркисс-стрит. Машина Шамрона стояла у тротуара, и Рами, его охранник, дежурил на дорожке у номера 16. В квартире Габриэль обнаружил, что все освещение включено и Шамрон пьет кофе за кухонным столом.

– Как вы вошли?

– В случае, если ты забыл, это ведь была конспиративная квартира Службы. И в административно-хозяйственном отделе есть ключ.

– Все это так, но я летом поменял замки.

– В самом деле?

– По-видимому, мне придется снова их поменять.

– Не трудись.

Габриэль распахнул окно, чтобы выпустить дым из комнаты. На одном из его блюдец лежали, словно отстрелянные гильзы, шесть окурков. Значит, Шамрон уже какое-то время тут сидит.

– Как в Венеции? – спросил Шамрон.

– Венеция прекрасна, но когда вы в следующий раз вломитесь в мою квартиру, пожалуйста, будьте так любезны не курить. – Габриэль взял за краешек блюдце и сбросил окурки в мусорный бак. – Что случилось такого срочного?

– Новое сообщение о саудовце, связанном с нападением на Ватикан.

Габриэль посмотрел на Шамрона:

– И кто же это?

– Ибрахим эль-Банна.

– Клирик-египтянин? Почему-то я не удивлен.

Габриэль сел за стол.

– Два дня назад глава нашей резидентуры в Каире имел тайную встречу с одним из наших главных источников в египетском Мухабарате.[5] Выходит, что профессор Ибрахим эль-Банна был задолго до своей поездки в Ватикан крепко связан с воинствующими активистами. Его старший брат был членом Мусульманского братства и ближайшим сподвижником Ямана аль-Завахири, второго человека в «Аль-Каиде». Племянник отправился в Ирак сражаться с американцами и был убит при осаде Фаллуджи. Пленки с записями проповедей имама, похоже, обязаны слушать египетские воинствующие исламисты.

– Жаль, что наш друг из Мухабарата не сообщил Ватикану правду об эль-Банне. Семьсот человек могли бы остаться в живых… и в куполе собора могло бы не образоваться дыры.

– Египтяне знали и кое-что еще про профессора эль-Банну, – сказал Шамрон. – На протяжении восьмидесятых и девяностых годов, когда в Египте возникла проблема с исламским фундаментализмом, профессор эль-Банна регулярно получал деньги и инструкции от саудовца, выступавшего в качестве чиновника Международной организации помощи мусульманам, одной из главных благотворительных организаций саудовцев. Этот человек называл себя Халилем, но египетской разведке известно его настоящее имя: Ахмед бин-Шафик. Еще более интересно то, чем занимается в настоящее время бин-Шафик.

– Он состоит в ГРД,[6] – сказал Габриэль.

– Точно.

– Что нам о нем известно?

– Четыре года назад бин-Шафик возглавлял тайное подразделение ГРД под кодовым названием «Группа двести пять», отвечавшее за установление и поддержание контактов между Саудовской Аравией и группами воинствующих исламистов по всему Ближнему Востоку. Египет прежде всего интересовала «Группа двести пять» вместе с Афганистаном, конечно.

– Какое значение имеет номер?

– Это придаток к номеру кабинета бин-Шафика в штаб-квартире ГРД.

– А что случилось после этих четырех лет?

– Бин-Шафик и его сотрудники снабжали террористов ХАМАСа и исламского джихада. Информатор-палестинец сообщил нам об операции, а мы рассказали американцам. Американский президент доложил королю и настоял на прикрытии «Группы двести пять». Это было через полгода после событий девятого сентября, и король вынужденно выполнил пожелания президента – к великому огорчению бин-Шафика и других сторонников жесткой линии в королевстве. «Группа двести пять» прекратила свое существование, и бин-Шафика уволили из ГРД.

– Он перешел на другую сторону улицы?

– Ты меня спрашиваешь, стал ли он террористом? Ответ: мы не знаем. А вот то, что воинствующий ислам у него в крови, – известно доподлинно. Его дед был одним из командиров ихвана – исламского движения, созданного Ибн Саудом.

Габриэлю был хорошо известен ихван. Это движение было во многих отношениях прототипом и духовным предшественником современных групп воинствующих исламистов.

– А где еще действовал бин-Шафик, когда руководил «Группой двести пять»?

– В Афганистане, Пакистане, Иордании, Ливане, Алжире. Мы даже подозреваем, что он был и на Западном Берегу.

– Значит, возможно, мы имеем дело с человеком, который контактирует с террористами, начиная с «Аль-Каиды», затем с ХАМАСом и с египетским Мусульманским братством. Если бин-Шафик перешел на другую сторону, то это кошмарный сценарий. Он же идеальный вдохновитель террористов.

– Мы нашли в наших папках еще одну пикантную новость, – сказал Шамрон. – Около двух лет назад мы получили сообщение о саудовце, прочесывающем лагеря в южном Ливане в поисках опытных бойцов. Судя по сообщениям, этот саудовец именовался Халилем.

– Это же имя бин-Шафик использовал и в Каире.

– Мы за этой нитью не последовали. К сожалению, если бы охотились за каждым саудовцем с деньгами, пытающимся создать армию для джихада, мы больше ничем не могли бы заниматься. Как говорится, яснее соображаешь, когда оглядываешься на прошлое.

– Сколько еще нам известно о бин-Шафике?

– Боюсь, очень мало.

– А как насчет фотографии?

Шамрон отрицательно покачал головой.

– Можно предполагать, что он как бы стесняется сниматься.

– Нам необходимо поделиться нашими сведениями, Ари. Итальянцам необходимо знать, что к нападению, возможно, имеют отношение саудовцы. И американцам также.

– Я знаю. – Шамрон произнес это мрачным тоном. Мысль о том, чтобы поделиться тяжело добытыми разведданными, представлялась ему ересью, особенно если ничего не получаешь взамен. – Все сводилось к голубому и белому, – сказал он, имея в виду цвета национального флага Израиля. – Таково было наше мотто. Система наших верований. Мы сами все делали. Мы никого не просили о помощи и не помогали другим в решении их проблем.

– Мир изменился, Ари.

– Возможно, я не подхожу для этого мира. Когда мы боролись с Организацией освобождения Палестины или «Черным сентябрем», это была простая физика Ньютона. Нанеси им удар тут, прижми их там. Следи за ними, слушай их, установи членов их организации, ликвидируй их главарей. А теперь мы боремся с движением – с раковой опухолью, которая пустила метастазы во все органы. Это все равно что пытаться заключить туман в стакан. Старые правила не действуют. Нельзя ограничиться голубым и белым. Правда, я могу сказать тебе одно: для Вашингтона ничего хорошего не будет. У саудовцев там много друзей.

– Все сделают деньги, – сказал Габриэль. – Но американцам необходимо знать правду о своем лучшем друге в арабском мире.

– Они знают правду. Просто не хотят смотреть ей в лицо. Американцы знают, что саудовцы во многих отношениях являются источником исламского терроризма, что саудовцы посеяли семена, полили их нефтедолларами и удобрили ваххабитской ненавистью и пропагандой. Американцы, похоже, могут с этим жить, словно инспирированный саудовцами терроризм – это просто небольшая доплата к каждому бензобаку. Не понимают они того, что терроризм никогда не победить, если не уничтожить его источник – Эр-Рияд и аль-Сауд.

– Тем больше оснований поделиться с ними данными, которые указывают на связь ГРД и аль-Сауда с нападением на Ватикан.

– Я рад, что ты так думаешь, поскольку именно тебя выбрали для поездки в Вашингтон, чтобы сообщить им то, что нам известно.

– Когда я вылетаю?

– Завтра утром.

Шамрон рассеянно посмотрел в окно и во второй раз спросил Габриэля про Венецию.

– Меня туда заманили, – сказал Габриэль, – но я рад, что поехал.

– И кто же тот коварный обольститель?

Улыбка, появившаяся на лице Шамрона, побудила Габриэля подумать, не приложил ли и он к этому руку.

– Она приедет сюда?

– Мы провели вместе всего один день, – сказал Габриэль. – Не могли ничего спланировать.

– Не думаю, что этому поверю, – осторожно произнес Шамрон. – Конечно же, ты не предполагаешь возвращаться в Венецию. Ты что же, забыл, что обещал взять на себя руководство Спецоперациями?

– Нет, не забыл.

– Кстати, твое назначение станет официальным, после того как ты вернешься из Вашингтона.

– Я уже считаю часы.

Шамрон окинул взглядом комнату.

– А ты признался Кьяре, что избавился от всей ее мебели?

– Она знает, что я произвел некоторые изменения в квартире для устройства студии.

– Она не обрадуется, – сказал Шамрон. – Я готов отдать что угодно, чтоб увидеть лицо Кьяры, когда она впервые войдет сюда.

Шамрон пробыл еще час, расспрашивая Габриэля о нападении на Ватикан. В четверть десятого Габриэль проводил его к машине, затем постоял на улице, пока огни не исчезли за углом, затем вернулся наверх и навел порядок на кухне. Он уже выключил свет и прошел в спальню. И тут дом содрогнулся от грохота. Подобно всем израильтянам, он научился определять количество жертв по числу сирен: чем больше сирен, тем больше карет «скорой помощи»; чем больше карет «скорой помощи», тем больше погибших и раненых. Он услышал вой сирены, затем другой, третьей. Он включил телевизор и стал ждать сообщений, но прошло пятнадцать минут после взрыва, а по-прежнему ни слова. С досады он взял телефонную трубку и набрал номер машины Шамрона. Ответа не было.

Часть вторая

Дочь доктора Гэчета

Глава 10

«Айн-керем», Иерусалим

Жизнь Джилы Шамрон состояла сплошь из напряженных бдений. Она пережила миссии с секретными заданиями в опасные страны, войны и террор, кризисы и заседания кабинета министров по вопросам безопасности, которые, казалось, никогда не заканчивались раньше полуночи. Она всегда боялась, как бы какой-то враг Шамрона не вылез однажды из его прошлого и не решил отомстить. Она всегда знала, что настанет день, когда Ари заставит ее ждать одного-единственного слова, будет он жить или нет.

Габриэль нашел ее в приемной при отделении интенсивной терапии Медицинского центра «Хадасса». Знаменитая куртка Шамрона, которую он носил, когда летал на бомбардировщике, лежала у нее на коленях, и она рассеянно выщипывала дырку на правой стороне груди, которую Шамрон так и не удосужился залатать. Печальный взгляд Джилы и непокорная копна седых волос всегда напоминали Габриэлю Голду Мейр. Глядя на Джилу, он всегда вспоминал тот день, когда Голда втайне прикрепила к его груди медаль и со слезами на глазах поблагодарила за то, что он отомстил за одиннадцать израильтян, убитых в Мюнхене.

– Что произошло, Габриэль? Как они подобрались к Ари в самом центре Иерусалима?

– По всей вероятности, за ним следили. Когда сегодня вечером мы расстались, он сказал, что вернется в офис премьер-министра, чтобы немного поработать. – Габриэль сел рядом с Джилой и взял ее за руку. – Они добрались до него у сигнальных огней на перекрестке Кинг- и Джордж-стрит.

– Смертник с бомбой?

– Мы полагаем, там было двое мужчин. Они ехали в фургоне под видом haredi[7] евреев. Бомба была необычно большая.

Джила подняла глаза на телевизор, установленный высоко на стене.

– Я могу судить об этом по картинкам. Просто удивительно, что кто-то вообще выжил.

– Свидетель видел, как машина Ари внезапно рванула с места за секунду до того, как произошел взрыв. Рами или водитель, должно быть, что-то заподозрили. Броня выдержала силу взрыва, но машину подбросило в воздух. Кажется, она по крайней мере дважды перевернулась.

– Кто же это сделал? ХАМАС? «Исламский джихад»? Бригады мучеников Аль-Акса?

– Братство Аллаха приписало себе этот взрыв.

– Те же, кто орудовал в Ватикане?

– Да, Джила.

– Вы им верите?

– Об этом еще рано говорить, – сказал Габриэль. – Что сообщил вам доктор?

– Ари будут оперировать по крайней мере еще три часа. Они сказали, что мы сможем увидеть его, когда он придет в себя, но только на одну-две минуты. Меня предупредили, что он будет плохо выглядеть. – Джила с минуту внимательно смотрела на Габриэля, потом снова подняла глаза на телевизор. – Вы опасаетесь, что он не выживет, верно, Габриэль?

– Конечно, опасаюсь.

– Не волнуйтесь, – сказала Джила. – Шамрон несокрушим. Шамрон вечен.

– А что вам сказали, как он пострадал?

Она сдержанно перечислила его ранения. Перечень пораженных органов, травма головы и переломы костей дали понять Габриэлю, что за выживание Шамрона нельзя ручаться.

– Ари оказался в наилучшем состоянии из троих, – продолжала Джила. – Судя по всему, Рами и водитель пострадали куда больше. Бедный Рами. Он столько лет охранял Ари. А теперь вот случилось такое.

– А где Ионатан?

– Он сегодня ночью дежурил на севере. Сейчас едет сюда.

Единственный сын Шамрона был полковником израильских сил обороны. Ронита, его своенравная дочь, перебралась в Новую Зеландию, чтобы уехать от властного отца. Она жила там на птицеводческой ферме с иноверцем и уже несколько лет не общалась с Шамроном.

– Ронита тоже приезжает, – сказала Джила. – Кто знает? Может, из всего этого и выйдет что-то хорошее. Он очень тяжело переживал отсутствие дочери. Винит он в этом себя, как и должно. Ари очень требователен к своим детям. Впрочем, вы это знаете, Габриэль, верно?

Джила с минуту смотрела в глаза Габриэлю, потом вдруг отвела взгляд. Многие годы она считала его своего рода административным работником, хорошо разбиравшимся в искусстве и проводившим немало времени в Европе. Как и вся страна, она узнала о подлинном характере его работы из газет. И с тех пор как с него была сброшена маска, ее отношение к нему изменилось. Она тихо держалась при нем, старалась никогда не огорчать и не в состоянии была долго смотреть ему в глаза. Габриэль видел подобное к себе отношение и раньше, когда был ребенком и кто-то приходил в дом Аллона. Смерть оставила свой след на лице Габриэля подобно тому, как Биркенау пометил лицо его матери. Джила не могла долго смотреть ему в глаза, боясь того, что она может там увидеть.

– Ари нехорошо себя чувствовал и до этого. Он это, конечно, скрывал… даже от премьер-министра.

Габриэля это не удивило. Он знал, что Шамрон уже многие годы тайно борется с разными хворями. Здоровье старика, как и почти все остальные аспекты его жизни, тщательно хранилось в тайне.

– Это печень?

Джила отрицательно покачала головой.

– Вернулся рак.

– Я считал, что все вырезали.

– Так считал и Ари. И это не все. Его легкие в ужасном состоянии из-за сигарет. Скажите ему, чтобы он не курил так много.

– Он никогда меня не слушает.

– Вы единственный, кого он слушает. Он любит вас как сына, Габриэль. Иногда мне кажется, что даже больше, чем Ионатана.

– Не говорите глупостей, Джила.

– Счастливее всего он бывает, когда вы сидите вместе на террасе в Тибериасе.

– Обычно мы с ним там спорим.

– Он любит спорить с вами, Габриэль.

– Я пришел к такому заключению.

По телевизору показывали министров и глав безопасности, прибывавших в кабинет премьер-министра на экстренное заседание. В обычных обстоятельствах среди них был бы и Шамрон. Габриэль взглянул на Джилу. Она теребила порванную кожу на куртке Шамрона.

– Это Ари, верно? – спросила она. – Это Ари втянул вас в эту жизнь… после Мюнхена.

Габриэль, глядя на огни «скорой помощи», мелькавшие на экране телевизора, не задумываясь кивнул.

– Вы были в армии?

– К тому времени уже нет. Я учился в Академии искусств Безалель. Ари приехал ко мне через несколько дней после того, как были убиты заложники. Тогда никто еще об этом не знал, но Голда отдала приказ убить всех, кто к этому причастен.

– Почему он выбрал именно вас?

– Я говорил на нескольких языках, и он обнаружил в моих армейских документах качества, которые, по его мнению, делали меня подходящим человеком для выполнения того, что он задумал.

– Перебить их вблизи, глядя в лицо. Ведь так он этого хотел, да?

– Да, Джила.

– Скольких?

– Джила.

– Скольких, Габриэль?

– Шестерых, – сказал он. – Я убил шестерых из них.

Она коснулась седины на его висках.

– Но вы ведь были совсем мальчиком.

– Это легче делать, когда ты мальчишка. Труднее, когда становишься старше.

– Так или иначе, вы это совершили. И вы были тем, кого послали убить Абу Джихада, так ведь? Вы вошли в его виллу в Тунисе и убили на глазах у жены и детей. И они отомстили – не стране, а вам. Подложили бомбу под вашу машину в Вене.

Она сильнее дернула за порванную кожу на куртке Шамрона. Габриэль взял ее руку.

– Не надо, Джила. Это было давно.

– Я помню, как нам позвонили. Ари сказал мне, что в Вене под дипломатической машиной взорвали бомбу. Я помню, что пошла на кухню приготовить ему кофе, а когда вернулась в спальню, обнаружила его в слезах. Он сказал: «Это я виноват. Я убил его жену и ребенка». Это был единственный случай, когда я увидела его плачущим. Я не видела его потом целую неделю. Когда он наконец пришел домой, я спросила его, что произошло. Он, конечно, мне не ответил. К тому времени он уже овладел собой. Но я знаю: это грызло его все годы. Он винил себя за то, что произошло.

– Он не должен был этого делать, – сказал Габриэль.

– Вам ведь даже не разрешили как следует оплакать их, верно? Правительство объявило на весь мир, что жена и ребенок израильского дипломата погибли. Вы втихую похоронили сына на Оливковой горе – там были только вы, Ари и раввин – и спрятали жену в Англии под чужим именем. Но Халед нашел ее. Похитил вашу жену и заманил вас на Лионский вокзал. – Слеза скатилась по щеке Джилы. Габриэль смахнул ее и обнаружил, что ее сморщенная кожа по-прежнему нежна как бархат. – И все из-за того, что мой муж однажды давным-давно явился к вам. Ваша жизнь могла бы сложиться совсем иначе… Вы могли бы стать большим художником. А вместо этого стали убийцей. Почему вы не ожесточились, Габриэль? Почему вы не ненавидите Ари, как его дети?

– Мой жизненный путь был намечен в тот день, когда немцы выбрали незаметного австрийского капрала своим канцлером. Ари оказался командиром ночной стражи.

– Вы такой фаталист?

– Поверьте, Джила, был период в моей жизни, когда я не мог видеть Ари. Но со временем я понял, что куда больше похож на него, чем я сознавал.

– Может быть, именно это он увидел в ваших военных документах.

На лице Габриэля мелькнула улыбка.

– Возможно.

Джила снова провела пальцем по разодранной куртке Шамрона.

– Вы знаете, как это случилось?

– Это одна из великих тайн нашей Конторы, – сказал Габриэль. – Ходят самые дикие предположения о том, как это произошло, но Шамрон всегда отказывался сказать нам правду.

– Это произошло в тот вечер, когда бомбили Вену. Ари спешил попасть на бульвар Царя Саула. Когда он залезал в машину, куртка зацепилась за дверцу и порвалась. – Она провела пальцем по разорванному месту. – Я много раз пыталась это починить, но он не позволял. «Это память о Лее и Дани», – говорил он. И все эти годы носил рваную куртку из-за того, что случилось с вашей женой и сыном.

Зазвонил телефон. Габриэль поднес трубку к уху и какое-то время молча слушал.

– Сейчас буду, сэр, – сказал он и положил трубку на рычаг. – Это был премьер-министр. Он хочет видеть меня немедленно. Я вернусь сюда, как только освобожусь.

– Не беспокойтесь, Габриэль. Ионатан скоро приедет.

– Я вернусь, Джила.

Он произнес это с нажимом. Как бы извиняясь, поцеловал ее в щеку и уже направился к двери, но Джила остановила его, схватив за локоть.

– Возьмите это, – сказала она, протягивая ему куртку Шамрона. – Ему было бы приятно, что она была у вас.

– Не говорите так, словно он не выберется.

– Берите куртку и идите. – Она горестно улыбнулась ему. – Нельзя заставлять ждать премьер-министра.

Габриэль вышел в коридор и заспешил к лифтам. «Нельзя заставлять ждать премьер-министра». Так всегда говорила Джила Шамрону, когда он расставался с ней.

У дома ждала машина и взвод охраны. У них ушло всего пять минут, чтобы добраться до кабинета премьер-министра на Каплан-стрит, 3. Охранники провели Габриэля в здание по подземному ходу и проводили в большой, неожиданно просто обставленный кабинет на верхнем этаже. В комнате царил полумрак, премьер-министр сидел за столом в лужице света и казался совсем маленьким под большим портретом лидера сионистов Теодора Херцля, висевшим на стене за его спиной. Габриэль больше года не видел премьер-министра. За это время серебристые волосы его побелели, а карие глаза стали слезиться как у старика. Заседание кабинета министров по вопросам безопасности только что закончилось, и у премьер-министра не было никого, кроме Амоса Шаррета, нового генерального директора Конторы, напряженно сидевшего в кожаном кресле. Габриэль впервые обменялся с ним рукопожатием.

– Приятно наконец познакомиться с вами, – сказал Амос. – Хотелось бы, чтоб это было при других обстоятельствах.

Габриэль сел.

– На вас куртка Шамрона, – заметил премьер-министр.

– Джила настояла, чтобы я ее взял.

– Она вам идет. – Премьер-министр слабо улыбнулся. – А знаете, вы даже начинаете походить на него.

– Это следует воспринять как комплимент?

– Он был очень хорош собой в молодости.

– Он никогда не был молодым, господин премьер-министр.

– Никто из нас не был. Мы все состарились раньше времени. Мы отдали свою молодость на создание этой страны. Шамрон ни одного дня не отдыхал с тысяча девятьсот сорок седьмого года. И чтоб такой конец? – Премьер-министр покачал головой. – Нет, он будет жить. Поверьте мне, Габриэль, я знал его дольше, чем вы.

– Шамрон вечен. Так говорит Джила.

– Возможно, не вечен, но, уж во всяком случае, не умрет от действий кучки террористов. – Премьер-министр, насупившись, посмотрел на часы.

– Вы хотели что-то обсудить со мной, сэр?

– Ваше назначение начальником Спецопераций.

– Я согласился занять этот пост, сэр.

– Мне это известно, но, возможно, сейчас не лучшее для вас время возглавлять отдел.

– Могу я спросить почему?

– Потому что все ваше внимание должно быть сосредоточено на том, чтобы выследить и наказать тех, кто нанес этот удар по Шамрону.

Премьер-министр неожиданно умолк, словно давая Габриэлю возможность выдвинуть возражение. Габриэль сидел неподвижно, глядя вниз, на свои руки.

– Вы удивляете меня, – сказал премьер-министр.

– Чем же?

– Я опасался, что вы предложите мне поискать кого-нибудь другого.

– От предложения премьер-министра не отказываются, сэр.

– Но конечно же, дело не только в этом.

– Я находился в Риме, когда террористы напали на Ватикан, и это я посадил сегодня вечером Шамрона в машину. И слышал, как взорвалась бомба. – Он помолчал. – Эту сеть – кто бы они ни были и каковы бы ни были их цели – необходимо вывести из строя… и как можно быстрее.

– Вы говорите так, точно жаждете отомстить.

Габриэль поднял глаза от своих рук.

– Хочу, господин премьер-министр. Возможно, в данных обстоятельствах я не гожусь для такого задания.

– На самом деле в данных обстоятельствах вы именно тот человек, какой нужен.

Это произнес Амос. Габриэль повернулся и впервые внимательно посмотрел на него. Это был невысокий широкоплечий мужчина, похожий на квадрат, с монашеской челкой темных волос и густыми бровями. Он по-прежнему имел чин генерала военной разведки, но был в светло-сером костюме. Его искренность была неожиданной и освежающей. Лев был как дантист – вечно проверял и выискивал слабые места и разложение; Амос же был подобен крепкому молотку. Габриэлю придется следить за каждым своим шагом, чтобы молоток не обрушился ему на голову.

– Лишь будьте уверены, что ваш гнев не затмевает ваших суждений, – добавил Амос.

– До сих пор такого никогда не было, – сказал Габриэль, выдерживая взгляд черных глаз Амоса.

Амос улыбнулся ему невеселой улыбкой, как бы говоря: «Во время моей вахты никакой стрельбы на французских вокзалах ни при каких обстоятельствах». Премьер-министр нагнулся и оперся на локти.

– Вы считаете, что за этим стоят саудовцы?

– У нас есть свидетельства того, что саудовцы связаны с Братством Аллаха, – рассудительно заметил Габриэль, – но нам нужно добыть побольше данных, прежде чем начать искать конкретно.

– Например, Ахмеда бин-Шафика.

– Да, господин премьер-министр.

– А если это он?

– Я считаю, что мы имеем дело с сетью, а не с движением. С сетью, питаемой саудовскими деньгами. Если мы отрубим голову, сеть умрет. Но это будет нелегко, господин премьер-министр. Мы очень мало о нем знаем. Даже не знаем, как он на самом деле выглядит. А кроме того, это будет политически сложно из-за американцев.

– Это вовсе не сложно. Ахмед бин-Шафик пытался убить моего ближайшего советника. И потому Ахмед бин-Шафик должен умереть.

– А что, если он действует по указанию принца Набиля или кого-либо из членов королевской семьи – семьи, исторически и экономически тесно связанной с важнейшим нашим союзником?

– Это мы достаточно быстро выясним.

Премьер-министр бросил искоса взгляд на Амоса.

– Адриан Картер из ЦРУ хотел бы переговорить с вами, – сказал Амос.

– Я вроде бы должен завтра вылететь в Вашингтон, чтобы сообщить ему все, что нам известно о нападении на Ватикан.

– Картер просил изменить место встречи.

– Где он хочет встретиться?

– В Лондоне.

– Почему в Лондоне?

– Так предложил Картер, – сказал Амос. – Он хочет, чтобы это было в удобном нейтральном месте.

– С каких это пор конспиративная квартира ЦРУ в Лондоне стала нейтральным местом? – Габриэль посмотрел сначала на премьер-министра, потом на Амоса. – Я не хочу уезжать из Иерусалима… пока мы не будем знать, что Шамрон выживет.

– Картер говорит, что это срочно, – настаивал Амос. – Он хочет видеть вас завтра вечером.

– В таком случае пошлите кого-нибудь другого.

– Это невозможно, – отрезал премьер-министр. – Приглашены только вы.

Глава 11

Лондон

– Как там старик? – спросил Адриан Картер.

Они шли рядом по Итон-плейс под зонтом Картера, прикрываясь от мелкого вечернего дождя. Они встретились пять минут назад как бы случайно на Белгрейв-сквер. Картер был в макинтоше и с газетой «Индепендент» в руке. Он был крайне ортодоксален в соблюдении законов профессии. Остряки в Лэнгли утверждали, что Адриан Картер делает мелом заметки на столбике кровати, когда собирается заняться любовью со своей женой.

– По-прежнему без сознания, – ответил Габриэль, – но он продержался ночь и кровотечение прекратилось.

– Выживет?

– Вчера вечером я бы сказал «нет».

– А сейчас?

– Сейчас меня больше беспокоит, в каком состоянии он окажется, когда выберется. Если у него окажется поврежденным мозг или тело перестанет слушаться… – У Габриэля сел голос. – В жизни Шамрона существует лишь одно – работа. Если он не сможет работать, будет глубоко несчастен… как и все вокруг него.

– Ну а какие еще новости? – Картер бросил взгляд на дверь дома номер 24 в георгианском стиле. – Квартира находится здесь. Давайте еще раз обойдем квартал, хорошо? Я люблю делать все по правилам.

– Вы разве не слышали, Адриан? Советский Союз распался несколько лет назад. КГБ больше не существует. Вы и русские теперь друзья.

– Осторожность никогда не помешает, Габриэль.

– Разве ваши охранники не установили маршрут наблюдения?

– У меня нет охранников, Габриэль.

– Эта конспиративная квартира принадлежит управлению?

– Не совсем, – сказал Картер. – Она принадлежит одному другу.

– Другу управления?

– Собственно, другу президента.

Картер слегка дернул Габриэля за рукав и повел по темной улице. Они медленно обошли Итон-сквер, где было тихо – лишь с Кингс-роуд доносился грохот вечернего транспорта. Картер шагал тяжело, словно направлялся на встречу, которой хотел бы избежать. А Габриэлю не давала покоя одна-единственная мысль: почему замдиректора по операциям Центрального разведывательного управления хочет разговаривать с ним в таком месте, где его собственное правительство не может его услышать?

Они пошли назад, на Итон-плейс. На этот раз Картер повел Габриэля вниз по ступенькам, ко входу в подвал. Картер стал вставлять ключ в замок, а Габриэль тихонько приподнял крышку контейнера для мусора и убедился, что там пусто. Картер открыл дверь, и они вошли внутрь, в своего рода кухню, какую в брошюре, рекламирующей недвижимость, именуют «для гурманов». Кухонные столы были выложены гранитными плитами и приятно освещены галогенными лампами, скрытыми под шкафчиками. Пол был выстлан иерусалимским известняком, который так нравится английским и американским снобам, жаждущим показать свою связь со Средиземноморьем. Картер подошел к стальному стеллажу и наполнил электрический чайник водой, не потрудившись спросить Габриэля, не хочет ли он чего-нибудь покрепче. Он знал, что гость лишь иногда выпивает бокал вина и никогда не смешивает алкоголь с делом – разве что для прикрытия.

– Это двухэтажная квартира, – сказал Картер. – Гостиная наверху. Поднимитесь туда и устраивайтесь как дома.

– Разрешаете мне оглядеться, Адриан?

Картер в этот момент с озадаченным видом хлопал дверцами шкафчика. Габриэль подошел к кладовке, нашел там коробку чая «Эрл Грей» и, перебросив ее Картеру, отправился наверх. Гостиная была достаточно уютно обставлена, но в ней не чувствовалось ничьего присутствия, как это обычно и бывает во временном жилище. Габриэлю подумалось, что никто тут никогда не любил, или не ссорился, или не страдал. Он взял со столика фотографию в рамке, на которой был изображен грубовато-простодушный процветающий американец с тремя откормленными детьми и женой, явно не раз побывавшей в руках пластического хирурга. На двух других фотографиях американец стоял по стойке «смирно» рядом с президентом. Обе были подписаны: «Биллу в знак благодарности».

Через минуту в комнате появился Картер с чаем. У Картера были редкие кудрявые волосы и густые усы, какие в свое время носили преподаватели американских колледжей. В манере поведения мало проявлялось то, что он был одним из самых могущественных членов вашингтонского разведывательного сообщества или что до своего восхождения в разряженную атмосферу седьмого этажа в Лэнгли он имел высочайшую репутацию оперативника. Природная склонность Картера скорее слушать, чем говорить, привела к тому, что многие считали его своего рода психиатром. Адриан Картер представлялся многим человеком, способным терпеливо выслушивать житейские жалобы и признания или этаким диккенсовским персонажем, корпящим над толстыми книгами, полными длинных латинских слов. Картера явно недооценивали, это было ему на руку.

– Кто стоит за этим, Адриан? – спросил Габриэль.

– Это вы мне скажите, Габриэль. – Картер поставил поднос с чаем на стол и снял плащ, словно устав от путешествий. – Это ваша область.

– Это наша общая область, но что-то говорит мне, что это ваша проблема. Иначе вы не были бы здесь, в Лондоне, – Габриэль обвел взглядом комнату, – в чужой конспиративной квартире, где нет микрофонов и нет подмоги из местной резидентуры.

– А вы мало что упускаете из виду, верно? Сделайте мне приятное, Габриэль. Скажите его имя.

– Он бывший агент ГРД по имени Ахмед бин-Шафик.

– Браво, Габриэль. Отлично сработано. – Картер бросил пальто на спинку стула. – В самом деле отлично.

Картер приподнял крышку с чайника, понюхал и решил, что чаю надо еще настояться.

– Как вы это узнали?

– Мы не узнали, – сказал Габриэль. – Догадались на основе нескольких обрывочных сведений.

– Каких именно?

И Габриэль рассказал Картеру все, что ему было известно: взрыв, ликвидировавший профессора Али Массуди; фотографии наблюдения и информация о счете в цюрихском банке, обнаруженные в компьютере Массуди; связь между Ибрахимом эль-Банной и саудовским агентом, именовавшим себя Халилем; отчеты саудовца под тем же именем, объезжавшего лагеря беженцев в южном Ливане с целью набора добровольцев. А Картер все это время занимался чаем. Он налил первую чашку и протянул ее Габриэлю. Чай для него самого требовал более тщательной подготовки: старательно отмеренной порции молока, затем чая, затем сахара. Люди, ведущие допрос, называли такое явное выгадывание времени деятельностью по отсрочке. Картер курил трубку. Габриэль опасался, что он скоро закурит.

– А вы? – спросил Габриэль. – Когда вы узнали, что это бин-Шафик?

Картер извлек из сахарницы щипцами второй кусок сахара, некоторое время подумал, добавлять его в чашку или нет, затем бесцеремонно бросил назад в сахарницу.

– Пожалуй, я знал это в тот день, когда мы попросили его величество прикрыть «Группу двести пять», – сказал он. – А может быть, это было в тот день, когда бин-Шафик словно провалился сквозь землю. Видите ли, Габриэль, в этом деле я познал то, что каждое наше действие непременно вызывает обратную реакцию. Мы прогнали русского медведя из Афганистана, и этот процесс породил гидру. Мы разгромили штаб-квартиру «Аль-Каиды», и теперь ее отделения сами обделывают дела. Мы прикрыли лавочку бин-Шафика в правительственной разведке, и теперь бин-Шафик, похоже, открыл частную практику.

– Почему?

– Вы спрашиваете, что побудило его перейти черту? – Картер пожал плечами и с мрачным видом помешал ложкой чай. – Для этого не требовалось многого. Ахмед бин-Шафик – истинный последователь ваххабизма.

– Внук воина Икхвана, – произнес Габриэль, вызвав восторженный кивок Картера.

– Можно спорить, почему саудовцы поддерживают терроризм, – сказал Картер. – Можно провести ученые дебаты на тему о том, действительно ли они поддерживают те цели, которые преследуют вооружаемые и финансируемые ими убийцы, или же они ведут умную и циничную политику, контролируя окружающий мир и тем самым обеспечивая себе выживание. Но подобного рода дебаты о человеке, которого Генеральный разведывательный департамент избрал для проведения такой политики, могут не состояться. Ахмед бин-Шафик – человек верующий. Ахмед бин-Шафик ненавидит Соединенные Штаты, Запад и христианство, и он был бы куда счастливее, если бы вашей страны больше не было. Поэтому-то мы и настаивали, чтобы его величество прикрыл свою лавочку террора.

– Значит, когда вы заставили короля закрыть «Группу двести пять», бин-Шафик сорвался с цепи? Он решил использовать все заведенные им за эти годы контакты и запустить свою собственную волну террора? Наверняка тут что-то большее, Адриан.

– Боюсь, мы, возможно, сами немного подтолкнули его, – сказал Картер. – Мы оккупировали Ирак вопреки желаниям королевства и его обитателей. Мы захватили членов «Аль-Каиды» и посадили их в тайные тюрьмы, где им и место. Это не нравится мусульманскому миру и подбрасывает горючее в костры джихада. Саудовцы видят в вашем разделительном ограждении то, чем оно и является, – односторонне установленную окончательную границу, и они совсем этому не рады.

– Возможно, это явится для вас шоком, Адриан, но нам плевать, что думают о нашем разделительном ограждении саудовцы. Если бы они не влили миллионы в сундуки ХАМАСа и «Исламского джихада», нам бы не понадобилось это ограждение.

– Возвращаемся к моему первоначальному утверждению, – сказал Картер и отхлебнул чаю. – Исламский мир кипит от гнева, и Ахмед бин-Шафик, истинно верящий ваххабит, выступил вперед и развернул флаг джихада против неверных. Он использовал свои контакты той поры, когда существовала «Группа двести пять», для создания новой сети. Он делает то, что бен Ладен уже не способен делать, а именно: планирует и проводит широкомасштабные террористические спектакли вроде нападения на Ватикан. Сеть у него небольшая, высокопрофессиональная и, как он уже доказал, крайне смертоносная.

– И она куплена и оплачена саудовскими деньгами.

– Безусловно, – сказал Картер.

– Насколько высоки его контакты, Адриан?

– Очень высоки. Чертовски близки к самому верху.

– Откуда он управляет? Кто оплачивает его счета? Откуда поступают деньги?

– Из эр-риядского «ААБ-холдинга» в Женеве и его пунктов в разных местах, – решительно произнес Картер. – Ахмед бин-Шафик – одно из наиболее успешных капиталовложений «ААБ». Можно вам освежить чай?

В их беседе наступил еще один перерыв – на этот раз Картер пытался понять, как зажечь газ в камине. Какое-то время он озадаченно стоял у камина, а потом, бросив взгляд на Габриэля, попросил помочь. Габриэль нашел ключ на каминной доске, с помощью его пустил газ и поднес к нему длинную спичку.

– Сколько лет вы даете им, Габриэль? Сколько времени пройдет, прежде чем Саудовская династия падет и на ее месте появится Исламская республика Аравия? Лет пять? Десять? Или, скорее, что-то ближе к двадцати? Мы, правда, никогда не умели делать такие предсказания. Мы считали, что Советская империя продержится всегда.

– И мы считали, что ХАМАС никогда не победит на выборах.

Картер невесело усмехнулся.

– Наши лучшие умы дают им самое большее семь лет. Его величество готов эти семь лет вести игру по старым правилам: обеспечивать нас дешевой нефтью и псевдодружбой и одновременно лицемерно выражать преданность силам ислама и подкупать их, с тем чтобы они не нападали на него. А когда наступит конец, он сбежит в свои дворцы на Ривьере и проживет остаток дней в невероятной роскоши – будем надеяться, с головой на плечах. – Картер поднес ладони к огню. – Совсем не греет.

– Поленья здесь из керамики. Дайте им минутку разогреться.

Картер, казалось, не поверил. А Габриэль подошел к окну и посмотрел на улицу – в этот момент мимо медленно проехала машина и исчезла за соседним углом. Картер, плюнув на огонь, вернулся на свое место.

– Кроме того, кое-кто из королевской семьи готов вести игру по другим правилам. Назовем их истинно верующими. Они считают, что аль-Сауд может выжить, лишь возобновив соглашение, которое они заключили с Мухаммедом Абдул Ваххабом два столетия назад. Но в этом новом соглашении должны быть учтены новые обстоятельства. Чудовище, которое аль-Сауд создал двести лет назад, теперь держит все карты в своих руках, и истинно верующие готовы дать чудовищу то, чего оно хочет: крови неверных, бесконечного джихада. Некоторые из этих истинно верующих хотят идти еще дальше. Изгнать всех неверных с полуострова. Эмбарго на продажу нефти Америке и любой другой стране, которая ведет дела с вашей страной. Они считают, что на нефть нельзя больше смотреть просто как на бездонный омут жидких денег, которые из терминалов Рас-Тануры текут на счета аль-Сауда в цюрихском банке. Они хотят превратить это в орудие – орудие, с помощью которого можно парализовать американскую экономику и превратить ваххабитов в хозяев планеты, как намеревался это сделать Аллах, устроив море нефти под песками аль-Хассы. И некоторые из этих истинно верующих вроде председателя и исполнительного директора эр-риядского «ААБ-холдинга» в Женеве и других местах жаждут сами пролить немного крови неверных.

– Вы имеете в виду Абдулу Азиза аль-Бакари?

– Совершенно верно, – сказал Картер. – Много знаете о нем?

– По последним подсчетам, он был вроде бы пятнадцатым из самых богатых людей в мире с личным капиталом около десяти миллиардов долларов.

– Миллиард-два прибавить или убавить.

– Он президент, исполнительный директор и хозяин «ААБ-холдинга». «А» обозначает «Абдула», «А» – «Азиз» и «Б» – «аль-Бакари». «ААБ» принадлежат банки и инвестиционные компании. «ААБ» занимается мореходством и сталью. «ААБ» рубит леса Амазонки и опустошает недра Анд в Перу и Боливии. «ААБ» имеет химическую компанию в Бельгии и фармацевтическую – в Голландии. Отделение «ААБ», занимающееся недвижимостью и строительством, – одно из самых крупных в мире. У Абдулы Азиза аль-Бакари больше отелей в мире, чем у кого угодно.

Картер продолжил перечень Габриэля:

– В Эр-Рияде у него дворец, который он редко посещает, и две бывших жены, которых он не видит никогда. У него есть особняк на острове Ситэ в Париже, королевская загородная резиденция, дом в районе Мейфэр в Лондоне, виллы с видом на океан в Сен-Тропезе, Марбелле и Мауи, коттеджи для лыжного спорта в Церматте и Аспене, квартира на Парк-авеню в Нью-Йорке, недавно оцененная в сорок миллионов долларов, и большой участок возле реки Потомак, мимо которого я проезжаю каждый день по пути на работу.

Картер, казалось, считал особняк на Потомаке самым тяжким из прегрешений аль-Бакари. Отец Картера был епископальным священником из Нью-Гэмпшира, и в этом внешне ничем не примечательном человеке билось сердце пуританина.

– Аль-Бакари и его окружение путешествуют по свету в позолоченном четыреста сорок седьмом, – продолжал он. – Дважды в год – в феврале и в августе – «ААБ» проводит свои операции на море, когда аль-Бакари и его окружение открывают свою лавочку на борту «Александры», его трехсотфутовой яхты. Я что-нибудь забыл сказать?

– Друзья зовут его Зизи, – подсказал Габриэль. – Он обладает одной из крупнейших в мире коллекций французских импрессионистов, и мы уже многие годы твердим вам, что он по уши погряз в финансировании терроризма, особенно против нас.

– Я этого не знал.

– Не знали чего?

– Что Зизи – коллекционер.

– И притом крайне агрессивный.

– Имели удовольствие встречаться с ним?

– Боюсь, мы с Зизи стоим в разных концах нашей профессии. – Габриэль насупился. – Так какая существует связь между Зизи аль-Бакари и Ахмедом бин-Шафиком?

Картер задумчиво подул на чай – это явно указывало на то, что он был не готов ответить на вопрос Габриэля.

– Любопытный человек этот аль-Бакари. Вы знали, что его отец был личным банкиром Ибн Сауда? Как вы могли догадываться, папа аль-Бакари хорошо нажился – во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы оставить своему сыну десять миллионов долларов для открытия собственной компании. Но это был сущий пустяк по сравнению со средствами для проведения проектов, которые он стал получать от аль-Сауда, когда дело стало разворачиваться. Сто миллионов, если верить фабрике слухов. «ААБ» по-прежнему любимое место сброса денег саудовской королевской фамилией, что является одной из причин заинтересованности Зизи в выживании Дома Саудов.

У Габриэля упало сердце, когда Картер потянулся за кисетом с табаком.

– Он один из самых богатых в мире людей, – сказал Картер, – и один из самых в мире щедрых. Он по всей Европе понастроил мечетей и исламских центров. Он финансировал проекты строительства в дельте Нила и оказания помощи голодающим в Судане. Он пожертвовал миллионы палестинским беженцам и миллионы на проекты застройки Западного Берега и Газы.

– И более тридцати миллионов долларов на этот саудовский телемарафон по сбору средств для террористов-смертников, – добавил Габриэль. – Зизи был крупнейшим индивидуальным донором. А теперь ответьте на мой вопрос, Адриан.

– Какой вопрос?

– Как связаны Зизи и бин-Шафик?

– Вы быстро все постигаете, Габриэль. Скажите это вы мне.

– Зизи, безусловно, субсидирует сеть бин-Шафика.

– Безусловно, – согласился Картер.

– Но бин-Шафик – саудовец. Он не может получать деньги откуда угодно. У Зизи есть что-то более ценное, чем деньги. Инфраструктура, разбросанная по всему миру, с помощью которой бин-Шафик может передвигать людей и материальную часть. И у Зизи есть отличное место, где можно прятать такого руководителя, как бин-Шафик.

– Эр-риядский «ААБ-холдинг» в Женеве и разных местах.

Между ними, словно опустился занавес, воцарилось молчание, пока Картер вяло набивал свою трубку. Габриэль стоял у окна, глядя на улицу. Ему не хотелось отходить отсюда, так как табак Картера, когда к нему подносили спичку, издавал запах горящего сена и мокрой псины. Однако Габриэль понимал, что их разговор перешел тот рубеж, когда его можно вести при наличии небезопасного окна. Он нехотя опустился в кресло напротив Картера, и они молча уставились друг на друга. Картер задумчиво попыхивал трубкой, а Габриэль лениво отводил рукой дым от глаз.

– Насколько вы в этом уверены?

– Очень.

– Как вы это узнали?

– Благодаря источникам и методике, – машинально ответил Картер. – Источникам и методике.

– Как вы это узнали, Адриан?

– Потому что мы слушаем его, – сказал Картер. – Управление национальной безопасности – замечательная штука. У нас также есть источники среди умеренного крыла Дома Сауда и ГРД, готовые информировать нас. Ахмед бин-Шафик живет на Западе под вымышленным именем на широкую ногу. Он пристроен где-то в финансовой империи Зизи, и они регулярно общаются. В этом мы уверены.

Рядом с чайным подносом Картера лежала бумажная папка. В ней была всего одна фотография, которую Картер и передал Габриэлю. На ней был запечатлен мужчина в шерстяном пальто и котелке, стоящий у чугунной калитки. Лицо было снято в профиль слева и словно подернуто дымкой. Судя по качеству снимка, он был сделан с большого расстояния.

– Это он?

– Мы думаем, что да, – ответил Картер.

– Где он был снят?

– У дома Зизи на острове Ситэ в Париже. Фотограф находился на другом берегу Сены, на набережной Отель-де-Виль, чем и объясняется некоторая смазанность снимка.

– Как давно?

– Полгода назад.

Картер медленно поднялся и подошел к камину. Он только собрался выколотить трубку о решетку, как Габриэль напомнил ему, что камин не настоящий. Картер снова сел и опустошил трубку в большую хрустальную пепельницу.

– Сколько американцев было убито в Ватикане? – спросил Габриэль.

– Двадцать восемь, включая епископа курии.

– Сколько денег за эти годы Зизи аль-Бакари дал террористам?

– Сотни миллионов.

– Возьмитесь за него, – сказал Габриэль. – Возбудите против него дело и предайте в суд.

– Зизи аль-Бакари?

– Раздел восемнадцатый кодекса США – вы когда-нибудь о нем слышали, Адриан?

– Вы приводите мне сейчас американский закон?

– Передача денег указанным группам террористов является нарушением американского закона независимо от того, были ли эти деньги употреблены на организацию конкретных нападений. Вы, наверное, могли бы предать суду десятки богатых саудовцев, включая Зизи аль-Бакари, за оказание материальной поддержки вашим врагам.

– Вы разочаровываете меня, Габриэль. Я всегда считал вас достаточно разумным малым… порой немного слишком озабоченным тем, что правильно, а что нет, но разумным. Мы не можем взяться за Зизи аль-Бакари.

– Почему?

– Деньги, – сказал Картер и добавил: – Ну и конечно, нефть.

– Конечно.

Картер поиграл зажигалкой.

– У саудовской королевской семьи много друзей в Вашингтоне – таких друзей, каких можно купить только за деньги. У Зизи тоже есть друзья. На его средства существуют целые кафедры, куда он посадил близких ему и поддерживающих его людей. Он способствовал созданию факультетов арабских знаний в полудюжине главных американских университетов. Он почти единолично финансировал крупную реконструкцию Центра Кеннеди. Он дает средства на любимые благотворительные проекты влиятельных сенаторов и вкладывает деньги в предприятия своих друзей и родственников. Он владеет довольно большой частью одного из наших наиболее известных банков и кусками и ломтями нескольких других известных американских компаний. Он служил также посредником в бесчисленных сделках между саудовцами и американцами. Теперь картина несколько прояснилась для вас?

Прояснилась, но Габриэль хотел услышать больше.

– Если вашингтонские адвокаты, служащие Зизи, а их батальон, только заподозрят, кто является объектом криминального расследования, Зизи позвонит его величеству, и его величество пригласит посла Башира, а посол Башир явится в Белый дом для небольшой беседы с президентом. Он напомнит президенту, что поворот-другой втулки в нефтепроводе приведет к тому, что цены на бензин взлетят выше пяти долларов за галлон. Он может даже заметить, что от такого взлета цен наверняка пострадают обитатели центральной части страны, которые ездят на большие расстояния и склонны голосовать за партию президента.

– Так что Зизи сходит с рук даже убийство… в буквальном смысле слова.

– Боюсь, что да.

– В общем, не спрашивайте о том, что, будучи ясным для вас, может вовлечь вас в беду.

– А вы знаете Коран, – сказал Картер.

– Одной из причин, по которой вы не можете действовать против Зизи или предать его суду, является то, что вы боитесь обнаружить деловые связи с известными американцами и сомнительные отношения с вашингтонскими инсайдерами. Представьте себе реакцию американского народа, если он узнает, что саудовский миллиардер, имеющий деловые отношения с ведущими фигурами в Вашингтоне, на самом деле финансирует деятельность его врагов. Такая связь едва уцелела после того, что произошло одиннадцатого сентября. И я сомневаюсь, чтобы она ожила вторично.

– Нет, она не выживет – во всяком случае, в нынешней форме. На Капитолийском холме уже возникло движение за изоляцию Саудовской Аравии из-за ее поддержки мирового исламского экстремизма. Скандал вокруг Зизи аль-Бакари только подольет масла в огонь. Несколько светил в области внешней политики в конгрессе намереваются предложить закон, который поприжмет Саудовскую Аравию. Они имеют такую возможность. Они ведь не слетят, если американская экономика потонет из-за взлета цен на топливо. А вот президент слетит.

– Так чего вы хотите от нас, Адриан? Что вы хотите мне сказать в этой комнате, где нас никто не слышит?

– Президент Соединенных Штатов хотел бы, чтоб ему была оказана услуга, – сказал Картер, глядя в огонь. – Услуга в том, в чем вы преуспели. Он хотел бы, чтобы вы внедрили агента в Дом Зизи. Он хотел бы, чтобы вы знали, кто туда приходит и кто уходит. И если мимо вас пройдет Ахмед бин-Шафик, он хотел бы, чтобы вы пристрелили его. Это будет ваша операция, но мы окажем вам любую поддержку, какая потребуется. Мы будем за горизонтом – достаточно далеко, чтобы иметь возможность достоверно все отрицать в Эр-Рияде.

– Вы разочаровываете меня, Адриан. Я всегда считал вас человеком разумным.

– Что же я такого сейчас сделал?

– Я думал, вы попросите меня убить Зизи аль-Бакари и поставить на этом крест.

– Убить Зизи? – Картер покачал головой. – Зизи неприкасаем. Зизи радиоактивен.

Габриэль вернулся к своему месту у окна и посмотрел на улицу, где по тротуару бежала под дождем пара влюбленных.

– Мы не убийцы, работающие по контракту, – сказал он. – Нас нельзя нанять на грязную работу, которой вы не можете заниматься. Вы хотите видеть бин-Шафика мертвым, но не хотите рисковать. Вы подставляете нас, чтобы все на нас обрушилось.

– Я мог бы напомнить вам некоторые наиболее яркие факты, – сказал Картер. – Я мог бы напомнить вам, что этот президент твердо держал вашу сторону, в то время как остальной мир считал вас евреем без рода и племени. Я мог бы напомнить, что это он позволил вам построить Разделительную стену, тогда как весь остальной мир винил вас в том, что вы ведете себя как южноафриканцы. Я мог бы напомнить, что это он позволил вам запереть Арафата в Мукате, тогда как остальной мир обвинял вас, считая, что вы ведете себя как нацистские штурмовики. Я мог бы напомнить вам и многое другое, когда президент вытаскивал вас из грязи, но не стану, так как это было бы не политично. Это могло бы навести на мысль, что данная просьба своего рода услуга за услугу, чем она, безусловно, не является.

– В таком случае чем же она является?

– Признанием, – сказал Картер. – Признанием того, что у нас, американцев, не хватает смелости или твердости характера, чтобы проделать то, что надо, и победить в этом сражении. Мы обожгли себе пальцы. Наш престиж тяжело пострадал. Мы посмотрели на себя в зеркало, и нам не понравилось то, что мы увидели. Наши политики хотели бы, чтобы мы заказали билеты на первый самолет из Ирака, чтобы они могли начать расходовать деньги на то, что принесет им голоса избирателей. Наш народ хочет вернуть себе сытую счастливую жизнь. Люди хотят зарыться головой в песок и делать вид, будто в мире нет никакой организованной силы, активно готовящей и планирующей их уничтожение. Мы заплатили страшную цену за то, что залезли в помойную яму вместе с террористами и стали бороться с ними на их уровне, но я уверен, вы-то всегда знали, что так оно и будет. Никто не заплатил за это большей цены, чем вы.

– Значит, вы хотите, чтобы мы сделали это за вас. Кажется, это называется «перепоручить внешнему источнику». До чего же вы настоящий американец, Адриан.

– В данных обстоятельствах Соединенные Штаты не могут для убийства прибегнуть к помощи бывшего высокопоставленного саудовского разведчика, так как это может разрушить наши отношения с Эр-Риядом. Не можем мы и арестовать и предать суду Зизи аль-Бакари по указанным мною причинам.

– Итак, вы хотите снять проблему?

– Вот именно.

– Замести ее под ковер? Отложить расчет до более подходящего времени?

– Многословно говоря.

– И вы считаете, что таким способом можно покончить с вашей гидрой? Отрубить одну из голов и надеяться на лучшее? А вам надо выжечь корни, как сделал Геркулес. Вы должны напасть на чудовище со стрелами, пропитанными ядом.

– Вы хотите взять на прицел Дом Саудов?

– Не только Дом Саудов, – сказал Габриэль. – А также ваххабитов-фанатиков, с которыми они заключили двести лет назад кровавое соглашение. Они ваш настоящий враг, Адриан. Это они создали гидру.

– Мудрый принц выбирает место и время сражения, и сейчас не время рушить Дом Саудов.

Габриэль погрузился в хмурое молчание. А Картер уставился на свою трубку и слегка приминал табак в ожидании, словно преподаватель – ответа тупицы студента.

– Надо ли мне напоминать вам, что они целились в Шамрона?

Габриэль мрачно посмотрел на Картера.

– В таком случае почему же вы колеблетесь? Я-то считал, что вы будете натягивать поводок и рваться прикончить бин-Шафика, после того что он сделал со стариком.

– Я жажду заполучить его больше, чем кого угодно другого, Адриан, но я никогда не натягиваю поводок. Это опасная операция – слишком опасная для вас даже в качестве попытки. Если что-то пойдет не так или если нас поймают при совершении операции, это плохо кончится – для всех троих.

– Троих?

– Для вас, меня и президента.

– Так что следуйте одиннадцатой заповеди Шамрона и все будет в порядке. «Никогда не давай себя поймать».

– Бин-Шафик – это призрак. У нас нет даже его фотографии.

– Это не совсем так. – Картер снова сунул руку в папку, извлек оттуда еще одну фотографию и положил на кофейный столик перед Габриэлем. На фотографии был мужчина с узкими черными глазами, лицо его было частично скрыто куфией. – Это бин-Шафик почти двадцать лет назад, в Афганистане. Он был тогда нашим другом. Мы находились на одной стороне. Мы поставляли оружие. Бин-Шафик и его хозяева в Эр-Рияде поставляли деньги.

– И ваххабитскую идеологию, которая способствовала рождению Талибана, – сказал Габриэль.

– Ни одно хорошее дело не остается безнаказанным, – покаянно произнес Картер. – Но у нас есть нечто более ценное, чем фотография двадцатилетней давности. У нас есть его голос.

Картер взял маленький черный пульт, наставил его на радиоприемник и нажал на кнопку воспроизведения. Секунду спустя двое мужчин заговорили по-английски: один с американским акцентом, другой – с арабским.

– Насколько я понимаю, саудовец – это бин-Шафик?

Картер кивнул.

– Когда была сделана запись?

– В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году, – сказал Картер. – На конспиративной квартире в Пешаваре.

– А кто американец? – спросил Габриэль, хотя и знал уже ответ.

Картер нажал на кнопку «Стоп» и посмотрел в огонь.

– Я, – сухо произнес он. – Американец на конспиративной квартире в Пешаваре был я.

– Вы бы узнали бин-Шафика, если бы снова его увидели?

– Возможно, но, по сообщениям наших источников, он сделал несколько пластических операций, прежде чем занялся оперативной работой. Правда, я бы узнал шрам на его правой руке. В него попал кусок шрапнели, когда он был в Афганистане в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. Шрам идет почти от кисти чуть не до локтя. Ни один пластический хирург не мог бы ничего с этим сделать.

– Это на внешней стороне руки или на внутренней?

– На внутренней, – сказал Картер. – У него от этой раны рука немного усохла. Он прошел через несколько операций, но ничто не помогло, поэтому он склонен держать ее в кармане. Он не любит рукопожатий. Он гордый бедуин, этот бин-Шафик. Он не уважает физическую неполноценность.

– Я полагаю, ваши источники в Эр-Рияде не смогут сказать нам, где он прячется в империи Зизи?

– К сожалению, нет. Но мы знаем, что он там. Внедрите агента в Дом Зизи, и рано или поздно бин-Шафик войдет в этот дом через заднюю дверь.

– Внедрить агента под бок Зизи аль-Бакари? Как, Адриан? У Зизи больше охранников, чем у многих глав государств.

– Я и не мечтаю вмешиваться в оперативные вопросы, – сказал Картер. – Но будьте уверены: мы готовы набраться терпения и намерены довести дело до конца.

– Терпение и доведение дела до конца не являются типичными достоинствами американцев. Вы хотите заварить кашу и перейти к следующей проблеме.

Снова наступило долгое молчание, нарушаемое на этот раз постукиванием трубки Картера о край пепельницы.

– Чего вы хотите, Габриэль?

– Гарантий.

– В нашем деле не бывает гарантий. Вам это известно.

– Я хочу иметь все данные, что у вас есть о бин-Шафике и аль-Бакари.

– В пределах разумного, – сказал Картер. – Я не собираюсь давать вам грузовик грязи на известных людей в Вашингтоне.

– Я хочу защиту, – сказал Габриэль. – Если все рухнет, мы будем подозреваемыми номер один. Мы всегда ими становимся, даже когда не имеем к этому отношения. Нам потребуется ваша помощь выдержать бурю.

– Я могу говорить только за министерство обороны, – сказал Картер. – И заверяю вас, что мы будем в вашем распоряжении.

– Мы устраним бин-Шафика во время и в месте по нашему выбору – без вмешательства Лэнгли.

– Президент был бы вам благодарен, если бы вы могли это сделать не на американской земле.

– В нашем деле не бывает гарантий, Адриан.

– Попал в точку.

– Вам, возможно, трудно этому поверить, но я не могу сам принять такое решение. Я должен переговорить с Амосом и с премьер-министром.

– Амос и премьер-министр поступят так, как вы им скажете.

– В пределах разумного.

– Так что же вы им скажете?

– Что американскому президенту нужна услуга, – сказал Габриэль. – И я хочу ему помочь.

Глава 12

Тель-Мегидо, Израиль

Премьер-министр дал Габриэлю согласие на проведение операции на другой день, в половине третьего. Габриэль направился прямиком в Армагеддон. Он счел это отличным местом для начала.

Погода была на удивление роскошная для такого случая: прохладно, бледно-голубое небо, мягкий ветерок из Иудеи трепал рукава его рубашки, когда он мчался по Яффа-роуд. Габриэль включил радио. Похоронная музыка, звучавшая по радиоволнам после покушения на жизнь Шамрона, исчезла. Неожиданно зазвучала сводка новостей. Премьер-министр обещал сделать все, что в его власти, чтобы выследить и наказать ответственных за покушение на жизнь Шамрона. Он ни словом не упомянул, что ему уже известно, кто несет за это ответственность или что он дал Габриэлю право убить этого человека.

Габриэль ехал вниз по Баб аль-Вад к морю, нетерпеливо обгоняя машины, затем помчался наперегонки с заходящим солнцем на север, по Прибрежной равнине. Возле Хадеры прозвучал сигнал тревоги – согласно передаче по радио через Разделительную стену близ Тулькарма сумел проникнуть смертник-самоубийца, и Габриэлю пришлось двадцать минут ждать на обочине, прежде чем двинуться в долину Джезрил. Через пять миль после Афулы слева появился закругленный холм. На иврите он назывался Тель-Мегидо, или Курган Мегидо. Весь остальной мир знал его как Армагеддон, про который в Евангелии от Иоанна сказано, что здесь произойдет последняя схватка на Земле между силами добра и зла. Сражение еще не началось, и на стоянке было лишь три запыленных пикапа, указывавших на то, что команда, ведущая археологические раскопки, еще работает.

Габриэль вылез из машины и пошел по крутой дорожке к вершине. На Тель-Мегидо больше века периодически велись раскопки, и верхушка холма была изрезана длинными узкими траншеями. Доказательство существования более двадцати городов было обнаружено под почвой на верху холма, включая город, считавшийся построенным царем Соломоном.

Габриэль остановился на краю траншеи и заглянул вниз. Там маленькая фигурка в рыжей спортивной куртке ковыряла землю ручной лопаткой. Габриэль вспомнил последний раз, когда он стоял над человеком, производившим раскопки, и вдруг почувствовал словно на затылок ему положили кусок льда. Археолог поднял на Аллона умные карие глаза, затем отвел взгляд и возобновил работу.

– Я ждал тебя, – сказал Эли Лавон. – Что тебя так задержало?

Габриэль сел на край шурфа и стал смотреть, как Лавон работает. Они знали друг друга со времен операции против «Черного сентября». Эли Лавон был филер. Его обязанностью было следовать за террористами и изучать их привычки. Во многих отношениях его работа оказалась более опасной, даже чем у Габриэля, так как Лавон был «на виду» у террористов целыми днями и неделями без поддержки. После роспуска подразделения он осел в Вене и открыл там небольшую контору расследований. Существуя на скромные средства, он сумел выследить достояние евреев на миллионы долларов и сыграл значительную роль, вытребовав у банков Швейцарии соглашения о выплате многомиллионных сумм в долларах. Сейчас Лавон работал на раскопках в Мегидо и преподавал археологию в Еврейском университете.

– Что ты там откопал, Эли?

– По-видимому, горшок. – Порыв ветра растрепал его лохматые нечесаные волосы и бросил прядь на лоб. – А ты?

– Саудовского миллиардера, который пытается уничтожить цивилизованный мир.

– Разве они этого уже не сделали?

Габриэль улыбнулся:

– Ты нужен мне, Эли. Ты умеешь читать балансовые отчеты. Ты умеешь выслеживать движение денег так, что об этом никто не догадывается.

– Кто этот саудовец?

– Председатель и исполнительный директор «Джихад инкорпорейтед».

– У этого председателя есть имя?

– Абдула Азиз аль-Бакари.

– Зизи аль-Бакари?

– Тот самый.

– Я полагаю, это имеет какое-то отношение к Шамрону?

– И к Ватикану.

– Кто у Зизи связной?

Габриэль сказал.

– Я полагаю, мне не надо спрашивать, как ты намерен поступить с бин-Шафиком, – сказал Лавон. – Деловая империя Зизи огромна. Бин-Шафик может действовать из любого места в мире. Как мы намерены его искать?

– Мы намерены внедрить агента в ближайшее окружение Зизи и дождаться, когда там появится бин-Шафик.

– Агента в лагерь Зизи? – Лавон покачал головой. – Не сумеете.

– Нет, сумеем.

– Каким образом?

– Я собираюсь выяснить, чего хочет Зизи, – сказал Габриэль. – И, выяснив, дам ему это.

– Я слушаю.

Габриэль сел на край выемки, свесив ноги, и стал пояснять, как он намерен проникнуть в «Джихад инкорпорейтед». Со дна траншеи доносились звуки работы Лавона – плюх-плюх, ш-ш-ш, фьють…

– А кто будет этим агентом?

– Я еще никого не подобрал.

Какое-то время Лавон молчал – плюх-плюх, ш-ш-ш, фьють…

– А чего вы хотите от меня?

– Вывернуть Зизи аль-Бакари и «ААБ-холдинг» наизнанку. Я хочу окончательно вывести из строя все компании, которыми он владеет или которые контролирует. Характеристики на всех его высших должностных лиц и личное окружение. Я хочу знать, как каждый из них туда попал и как там удержался. Я хочу знать о Зизи больше, чем Зизи знает о себе.

– А что будет со мной, когда начнется операция?

– Ты будешь тоже в ней участвовать.

– Я слишком стар и слишком устал для лихих дел.

– Ты, Эли, величайший мастер по части наблюдения в истории Конторы. Мне не осуществить задуманного без тебя.

Лавон сел и обтер о брюки руки.

– Вести агента, находящегося в ближайшем к Зизи аль-Бакари кругу? Это безумие. – Он швырнул Габриэлю лопатку. – Сойди-ка сюда и помоги мне.

Габриэль спустился в выемку и стал на колени рядом со старым другом. И они вместе скребли древнюю землю, пока ночь не накрыла своим занавесом долину.

* * *

Они лишь после девяти часов приехали на бульвар Царя Саула. Лавон давно ушел из Конторы, но по-прежнему иногда читал лекции в академии и имел право входить в здание, когда ему вздумается. Габриэль получил для него доступ в архив Исследовательского дивизиона, а сам пошел вниз, в мрачный коридор двумя этажами ниже уровня земли. В конце его находилась комната 456С. К двери была прикреплена бумажка с надписью на иврите искусной рукой Габриэля: «Временный комитет по изучению угроз терроризма в Западной Европе». Он решил пока оставить ее.

Габриэль отпер комбинированный замок, включил свет и вошел. Комната, казалось, застыла во времени. У нее было несколько названий: Гнездо, Учебный плац, Водоем. Иаков, громила с изрытым оспой лицом из отдела по арабским делам Шабака, окрестил ее Адовой дырой. Иосси из отдела исследований прозвал ее Селением проклятых, – правда, Иосси читал классиков в Оксфорде и всегда привносил дух эрудиции в свою работу, даже когда предмет того не стоил.

Габриэль приостановился возле стола на козлах, за которым сидели Дина и Римона. Их постоянные ссоры из-за того, у кого больше места, доводили его чуть не до сумасшествия. Разделительный рубеж, который он провел по центру стола, все еще был виден вместе с предупреждением, которое Римона написала на своей стороне: «Переходи на собственный страх и риск». Римона была капитаном Сил Обороны и работала на Амана, военную разведку. Она была также племянницей Джилы Шамрон. Она верила в защищенность границами и отвечала нападками всякий раз, когда Дина переходила рубеж. На месте Дины лежала коротенькая записка, которую она оставила тут в последний день операции: «Чтоб нам больше никогда не возвращаться сюда». «До чего наивно, – подумал Габриэль. – Уж Дина-то должна была бы знать».

Он продолжал медленно обходить комнату. В углу лежала гора устаревшего компьютерного оборудования, которое никто не потрудился убрать. До того как стать штабом «группы по Халеду», комната 456С была лишь складом старой мебели и устаревшей электроники, где дежурившие в ночную смену сотрудники устраивали романтические свидания. Стояла тут по-прежнему и аспидная доска Габриэля. Он с трудом мог разобрать последние написанные на ней слова. Он оглядел стены, усеянные фотографиями молодых палестинцев. Одна фотография обратила на себя его внимание – на ней мальчишка в берете, с куфией на плечах сидел на коленях у Ясира Арафата. Это был Халед аль-Халифа на похоронах своего отца Сабри. Габриэль убил и Сабри, и Халеда.

Он снял со стен старые фотографии и на их место прикрепил две новые. На одной был запечатлен мужчина в куфии в горах Афганистана. На второй тот же мужчина, в кашемировом пальто и котелке, стоял у дома миллиардера в Париже.

«Группа по Халеду» стала теперь «группой по бин-Шафику».

Первые сорок восемь часов Габриэль и Лавон работали одни. На третий день к ним присоединился Иосси, высокий лысеющий мужчина с манерами англичанина-интеллектуала. Римона появилась на четвертый день, как и Иаков, который прибыл из штаб-квартиры Шабака с папкой материалов на террористов, совершивших нападение на машину Шамрона. Последней прибыла Дина. Эта маленькая брюнетка стояла 19 октября 1994 года на Дизельгофф-стрит в Тель-Авиве, когда хамасский смертник превратил автобус номер пять в гроб для двадцати одного человека. Мать Дины и две сестры оказались среди убитых, а сама Дина была тяжело ранена и теперь ходила, слегка прихрамывая. Пережив эту потерю, она стала экспертом по терроризму. Дина Сарид действительно могла назвать время, место и число погибших в каждом акте террора, когда-либо совершенном против Государства Израиль. Она однажды сказала Габриэлю, что знает о террористах больше, чем они сами знают о себе. Габриэль поверил ей.

Они разделили обязанности пополам. Ахмедом бин-Шафиком и Братством Аллаха стали заниматься Дина, Иаков и Римона, а Иосси присоединился к Лавону в раскапывании «ААБ-холдинга». Габриэль – по крайней мере на данный момент – работал один, взяв на себя незавидную задачу по выявлению всех картин, когда-либо приобретенных или проданных Зизи аль-Бакари.

По мере того как шли дни, стены комнаты 456С начали отражать уникальный характер операции. На одной стене стали медленно появляться очертания новой смертоносной террористической сети во главе с человеком-призраком. Работники группы, насколько сумели, восстановили долгий путь, проделанный бин-Шафиком, по кровавому следу исламского экстремизма. Казалось, всюду, где было неспокойно, появлялся бин-Шафик, раздавая саудовские нефтяные деньги и распространяя ваххабитскую пропаганду: в Афганистане, Ливане, Египте, Алжире, Иордании, Пакистане, Чечне, Боснии и, конечно же, в Палестине. Это дало, однако, существенные наводки, так как при проведении двух крупных нападений бин-Шафик и Братство Аллаха выдали более десятка имен, что позволяло расследовать их связи и сотрудничество. Ну и потом были еще Ибрахим эль-Банна, египетский имам смерти, и профессор Али Массуди, вербовщик и охотник за талантами.

На противоположной стене появилась другая сеть – «ААБ-холдинг». Пользуясь открытыми источниками и не столь открытыми, Лавон усердно просеивал слои финансовой империи Зизи и собирал воедино разбросанные куски словно древний артефакт. Венчал все это «ААБ». Ниже находилась сложная финансовая паутина менее крупных компаний и корпораций, что позволяло Зизи распространить свое влияние по всему миру при соблюдении почти идеальной корпоративной тайны. Поскольку большинство компаний Зизи были зарегистрированы в Швейцарии и на Каймановых островах, Лавон сравнил его с хитрым финансовым борцом, наносящим удары как вздумается и не улавливаемым радаром противника. Несмотря на непрозрачный характер империи Зизи, Лавон пришел к выводу, что числа не сходятся.

– Зизи не мог столько заработать на своих ранних капиталовложениях – это никак не оправдывает его последующих приобретений, – пояснил он Габриэлю. – «ААБ-холдинг» – это «крыша» Дома Саудов.

А вот найти Ахмеда бин-Шафика в финансовом октопусе Зизи – это, по мнению Лавона, все равно что отыскать иголку в Аравийской пустыне.

– Не невозможно, – сказал он, – но скорее всего ты умрешь от жажды.

Иосси занимался кадрами Зизи. Он сосредоточил внимание на сравнительно небольшой команде, работавшей в штаб-квартире Зизи в Женеве, а также в компаниях, которые целиком принадлежали или контролировались «ААБ». Однако большую часть времени он занимался многочисленным личным окружением Зизи. Их фотографии вскоре покрыли стену над рабочим местом Иосси и резко контрастировали с фотографиями террористической сети бин-Шафика. Каждый день появлялись новые фотографии, поскольку Иосси следил за бурными передвижениями Зизи по земному шару. Вот Зизи прибыл на совещание в Лондон. Зизи совещается с германскими властями в Штутгарте. Зизи наслаждается видом Красного моря из своего нового отеля в Шарм-эль-Шейхе. Зизи беседует с королем Иордании о заключении подряда на строительство. Зизи открывает завод по опреснению воды в Йемене. Зизи получает гуманитарную премию от группы исламистов в Монреале, на чьем сайте, указывает Иосси, содержится явный призыв к уничтожению Государства Израиль.

Что же до того угла комнаты, который занимал Габриэль, то это было убежище от террора и финансов. На его стене висели не фотографии террористов или дельцов, а десятки фотографий с картин французских импрессионистов. И если Лавон и Иосси целыми днями копались в скучных гроссбухах и распечатках с компьютера, то Габриэль частенько листал старые каталоги, монографии импрессионистов, вырезки из газет, в которых описывались подвиги Зизи на арене мирового искусства.

К концу десятого дня Габриэль решил, как он внедрит агента в «Джихад инкорпорейтед». Он подошел к коллажу фотографий, подобранных Иосси, и уставился на одну из них. На ней был изможденный седой англичанин, сидевший рядом с Зизи полгода назад на аукционе импрессионистов и современного искусства, устроенном Кристи в Нью-Йорке. Габриэль снял со стены фотографию и показал остальным.

– Этот человек, – сказал Габриэль. – Он должен подойти.

Затем он позвонил Адриану Картеру по личному надежному телефону в Лэнгли и сообщил, как он намерен проникнуть в Дом Зизи.

– Вам требуется теперь лишь картина и девица, – сказал Картер. – Вы находите картину. Я добуду вам девицу.

Габриэль ушел с бульвара Царя Саула немного раньше обычного и поехал в «Айн-Керем». У отделения интенсивной терапии Медицинского центра Хадассы по-прежнему стояла охрана, но когда Габриэль вошел в палату к Шамрону, тот был один.

– Блудный сын решил-таки нанести мне визит, – с горечью произнес он. – Хорошо, что мы обитатели пустыни. Иначе ты поместил бы меня на плавучую льдину и бросил в море.

Габриэль сел рядом с кроватью.

– Я был здесь по крайней мере пять раз.

– Когда?

– Поздно ночью, когда вы уже спали.

– Почему ты не можешь зайти ко мне днем, как нормальный человек?

– Я был занят.

– А премьер-министр не слишком занят и навещает меня в разумное время. – Раненая шея Шамрона была закована в толстые пластиковые скобы, так что он не мог повернуть голову, поэтому бросил косой взгляд на Габриэля. – Он сказал мне, что разрешил Амосу подобрать человека для Спецопераций, чтобы ты мог выполнять это дурацкое поручение Адриана Картера и американцев.

– Насколько я понимаю, вы это не одобряете.

– Решительно. – Шамрон закрыл глаза и долго не открывал – так долго, что Габриэль бросил взволнованный взгляд на мониторы рядом с кроватью. – Голубое и белое, – наконец произнес Шамрон. – Мы все желаем для себя. Мы не просим ни у кого помощи и не помогаем другим в их проблемах. И мы, конечно, не поставляем добровольцев-простофиль для Адриана Картера.

– Вы лежите в больнице, вместо того чтобы сидеть за вашим столом в бюро премьер-министра. Из-за этого Зизи аль-Бакари и Ахмед бин-Шафик стали и моими проблемами. А кроме того, мир изменился, Ари. Мы вынуждены сотрудничать, чтобы выжить. Старые правила неприменимы.

Шамрон с трудом поднял исчерченную венами руку и указал на пластмассовый стаканчик, стоявший на ночном столике. Габриэль поднес его к губам Шамрона, и тот стал пить воду через соломинку.

– По чьей просьбе ты взялся за это задание? – спросил Шамрон. – Это был Адриан Картер или кто-то повыше? – Поскольку Габриэль молчал, Шамрон злобно оттолкнул от себя стаканчик с водой. – Ты что, намерен относиться ко мне как к эдакому инвалиду? Я все еще чрезвычайный советник премьер-министра по всем вопросам, имеющим отношение к безопасности и разведке. Я все еще… – Голос его заглох от внезапного приступа усталости.

– Вы по-прежнему memuneh, – сказал Габриэль, заканчивая за него фразу. На иврите «memuneh» означает «ответственный». Этот титул многие годы сохранялся за Шамроном.

– Ты будешь охотиться не за каким-то парнем из Наблюса, Габриэль. Ты мой бинокль, который будет нацелен на Ахмеда бин-Шафика и Зизи аль-Бакари. Если произойдет промашка, весь мир с очень большой высоты обрушится на тебя. И твоего друга Адриана Картера не будет рядом, чтобы помочь тебе выбраться. Тебе, возможно, захочется подумать о том, чтобы пооткровенничать со мной. Я ведь раз-другой выслушивал твои откровения.

Габриэль высунулся в коридор и попросил находившихся там агентов-охранников убедиться, что всякое аудио- и визуальное наблюдение за Шамроном выключено. Тогда он сел на стул возле кровати и, чуть не касаясь губами уха раненого, рассказал ему все. Взгляд Шамрона – по крайней мере на минуту – стал сфокусированным. Когда он задал первый вопрос, перед мысленным взором Габриэля предстал железный человек, вошедший в его жизнь сентябрьским днем 1972 года.

– Ты решил использовать женщину?

Габриэль кивнул.

– Тебе понадобится такая, чья биография выдержит внимательное изучение хорошо оплачиваемого аппарата безопасности Зизи. Ты не можешь использовать никого из наших или еврейку-неизраильтянку. Если Зизи даже заподозрит, что перед ним еврейская девушка, он станет избегать ее. Тебе нужна иноверка.

– Мне нужна американская девушка.

– И где же ты ее возьмешь?

Услышав односложный ответ Габриэля, Шамрон нахмурился:

– Мне не нравится идея брать на себя ответственность за их агента. Что, если прокол?

– А где может проколоться?

– Где угодно, – сказал Шамрон. – И ты это знаешь не хуже меня.

Шамрон, казалось, вдруг устал. Габриэль приглушил свет ночника.

– Чем это ты собрался заняться? – спросил Шамрон. – Читать мне на ночь?

– Я посижу с вами, пока не заснете.

– Это может сделать и Джила. А ты иди домой и отдохни немного. Отдых тебе понадобится.

– Я еще немного побуду.

– Иди домой, – настоятельно повторил Шамрон. – Там тебя ждет тот, кому не терпится повидаться.

Через двадцать минут, когда Габриэль свернул на Наркисс-стрит, он увидел, что в его квартире горит свет. Он оставил свою «шкоду» за углом и тихонько пробрался в дом. Проникнув в квартиру, он почувствовал сильный запах ванили. Кьяра сидела, скрестив ноги, на его столе в ярком свете галогенных рабочих ламп. Она оглядела Габриэля, когда он вошел, затем снова обратила взгляд на некогда тщательно обставленную гостиную.

– Мне нравится, как ты обошелся со всей мебелью в квартире, Габриэль. Пожалуйста, скажи мне, что ты не отдал нашу кровать.

Габриэль отрицательно покачал головой, затем поцеловал ее.

– Как долго ты пробудешь в городе? – спросила она.

– Я уезжаю завтра утром.

– Как всегда, я подстроилась идеально. И как долго тебя не будет?

– Трудно сказать.

– А ты можешь взять меня с собой?

– Не в этот раз.

– Куда же ты едешь?

Габриэль спустил ее со стола и выключил свет.

Глава 13

Лондон

– Мне нужен Ван Гог, Джулиан.

– Всем он нужен, баловень.

Ишервуд отвернул рукав пальто и взглянул на часы. Было десять часов утра. Обычно в это время он уже был в своей галерее, а не прогуливался по берегу озера в парке Сент-Джеймс. Он на минуту приостановился, глядя на флотилию уток, скользивших по спокойной воде к островку. А Габриэль, воспользовавшись этим, окинул взглядом парк, проверяя, не следят ли за ними. Затем он подцепил Ишервуда под локоть и направил его к Хорс-Гардс-роуд.

Они казались очень неподходящей парой, фигурами с разных картин. Габриэль был в темных джинсах и замшевых спортивных башмаках, в которых он бесшумно ступал. Он шел, засунув руки в карманы кожаной куртки, пригнув плечи и безостановочно зыркая зелеными глазами по парку. А Ишервуд, старше Габриэля на пятнадцать лет и на несколько дюймов выше, был в темном, в белую полоску костюме и шерстяном пальто. Седые волосы прядями лежали сзади на воротнике пальто и подпрыгивали при каждом шаге длинных ног. Джулиан Ишервуд почему-то производил впечатление человека, который неуверенно держится на ногах. И Габриэль всегда вынужден был сдерживать желание протянуть руку и поддержать его.

Они знали друг друга тридцать лет. Чисто английская фамилия Ишервуда и общественное положение в Англии скрывали тот факт, что он вовсе не был англичанином. Британцем по национальности и паспорту – да, но немцем по рождению, французом по воспитанию и евреем по вере. Лишь горстка верных друзей знала, что Ишервуд появился в Лондоне ребенком-эмигрантом в 1942 году, перенесенным парой пастухов-басков через заснеженные Пиренеи. Или что его отец Самуил Исакович, известный в Париже торговец предметами искусства, был умерщвлен в лагере смерти Собибор вместе с матерью Ишервуда. Еще кое-что Ишервуд держал в тайне от своих конкурентов в лондонском мире искусства… да и почти ото всех. По лексикону, принятому в Конторе, Джулиан Ишервуд был sayan – добровольным помощником евреев. Он был завербован Ари Шамроном для единственной цели – помочь создать и поддерживать прикрытие для одного особого агента.

– Как поживает мой друг Марио Дельвеккио?

– Исчез бесследно, – сказал Габриэль. – Надеюсь, мое появление не создаст вам проблем.

– Абсолютно никаких.

– Никаких слухов на улице? Никаких неприятных вопросов на аукционах? Никаких визитов сотрудников «МИ-5»?

– Вы что, спрашиваете, считают ли меня в Лондоне израильским шпионом-отравителем?

– Именно об этом я вас и спрашиваю.

– На этом фронте все спокойно, но мы ведь никогда не афишировали наши отношения, верно? Это нам не свойственно. Вы ведь ничего не афишируете. Вы один из четырех лучших реставраторов в мире, и никто не знает, кем вы на самом деле являетесь. А вот это жаль.

Они подошли к углу Грейт-Джордж-стрит. Габриэль свернул направо, на Бёрдкейдж-уок.

– Кто знает о нас в Лондоне, Джулиан? Кто знает, что вы были профессионально связаны с Марио?

Ишервуд посмотрел вверх на мокрые деревья вдоль тротуара.

– На самом деле очень немногие. Ну, конечно, Джереми Крэбби от Бонхэма. Он все еще злится на вас за Рубенса, которого вы утащили у него из-под носа. – Ишервуд положил длинную костлявую руку на плечо Габриэлю. – У меня есть на него покупатель. Теперь остается лишь получить картину.

– Я покрыл ее лаком вчера, прежде чем уехать из Иерусалима, – сказал Габриэль. – Я воспользуюсь нашими подставными перевозчиками и постараюсь доставить ее сюда как можно быстрее. Вы сможете получить ее к концу недели. Кстати, вы должны мне сто пятьдесят тысяч фунтов.

– Чек уже послан по почте, баловень.

– Кто еще? – спросил Габриэль. – Кто еще знает про нас?

Ишервуд сделал вид, будто думает.

– Этот гнус Оливер Димблби, – сказал он. – Вы помните Оливера. Я представил вас однажды ему у Грина, когда мы были там на ленче. Табби – мелкий торговец с Кинг-стрит. Однажды пытался перекупить мою галерею.

Габриэль вспомнил. Где-то у него по-прежнему лежит вычурная золотая визитная карточка, которую Оливер всучил ему. А сам едва смотрел в его сторону. Такой он был, этот Оливер.

– На протяжении лет я оказал Табби немало услуг, – сказал Ишервуд. – Услуг того рода, о каких люди, работающие в этой области, не любят говорить. А вот Оливеру Димблби я помог выбраться из жуткой каши, в какую он попал из-за девицы, работавшей в его галерее. Я забрал у него бедняжку. Дал ей работу. Она ушла от меня к другому торговцу. Мои девушки всегда так поступают. Что во мне такого, от чего бегут женщины? Я человек покладистый – это уж точно. И женщины это видят. Как и эта ваша маленькая стервоза. Во всяком случае, герр Хеллер, безусловно, это почувствовал.

Выступать под именем герра Рудольфа Хеллера, капиталиста из Цюриха, было одним из любимых прикрытий Шамрона. Именно под этой фамилией он был, когда вербовал Ишервуда.

– Как он, кстати?

– Шлет вам привет.

Габриэль опустил глаза на мокрый тротуар Бёрдкейдж-уок. Из парка налетел порыв холодного ветра. Сухие листья захрустели на дорожке.

– Мне нужен Ван Гог, – снова произнес Габриэль.

– Да, я это уже слышал. Проблема в том, что у меня нет Ван Гога. В случае если вы забыли, «Изящное искусство Ишервуда» специализируется на Старых мастерах. Если вам нужны импрессионисты, поищите в другом месте.

– Но вы наверняка знаете, где я могу такое найти.

– Если вы не планируете украсть картину, то на рынке сейчас ничего нет – во всяком случае, мне об этом неизвестно.

– Но это ведь не так, правда, Джулиан? Вы знаете про Ван Гога. Вы мне об этом рассказывали однажды сто лет назад – про дотоле неизвестную картину, которую ваш отец видел в Париже между войнами.

– Не только мой отец, – сказал Ишервуд. – Я тоже ее видел. Винсент написал ее в Овере в последние дни жизни. Прошел слух, что, возможно, это было его падение. Проблема в том, что картина не продается и, по всей вероятности, никогда не будет продана. Владельцы картины совершенно ясно сказали мне, что никогда с ней не расстанутся. Они также связаны обещанием и преисполнены решимости держать ее существование в секрете.

– Расскажите мне снова эту историю.

– Сейчас у меня нет на это времени, Габриэль. У меня в половине одиннадцатого встреча в галерее.

– Отмените встречу, Джулиан. Расскажите мне про эту картину.

Ишервуд прошел по пешеходному мосту через озеро и направился к своей галерее в Сент-Джеймсе. Габриэль, глубже засунув руки в карманы пальто, следовал за ним.

– Когда-нибудь чистили его?

– Винсента? Никогда.

– Что вы знаете о его последних днях?

– Я полагаю, примерно то же, что знают все.

– Чепуха, Габриэль. Не пытайтесь валять со мной дурака. Ведь у вас мозг словно словарь по искусству Грова.

– Это произошло летом тысяча восемьсот девяностого года, верно?

Ишервуд по-профессорски кивнул.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Выйдя из психиатрической больницы в Сан-Реми, Винсент поехал в Париж повидать Тео и Жоанну. Он посетил несколько галерей и выставок и зашел в магазин для художников отца Танги проверить полотна, которые он оставил там на хранение. Через три дня он почувствовал, что ему не по себе, и сел в поезд, шедший в Овер-сюр-Уаз, что приблизительно в двадцати милях от Парижа. Винсент считал, что Овер, спокойная провинция, будет для него идеальным местом, где он сможет работать недалеко от Тео, его финансовым и эмоциональным якорем спасения. Он снял комнату над «Кафе Раву» и отдал себя в руки доктора Поля Гаше.

Габриэль взял Ишервуда под руку, и они вместе перебежали через Молл перед остановившимся транспортом и вышли на Марлбороу-роуд.

– Он тотчас начал писать. Его стиль, как и настроение, стал спокойнее и мягче. Смятение и резкость, характерные для большинства его работ, созданных в Сан-Реми и Арле, исчезли. Кроме того, он невероятно много сотворил. За два месяца, что Винсент пробыл в Овере, он написал больше восьмидесяти картин. По картине в день. А в некоторые дни – по две.

Они свернули на Кинг-стрит. Габриэль вдруг остановился. Впереди них, ко входу в здание аукциона Кристи, направлялся Оливер Дамблби. Ишервуд резко свернул на Бюри-стрит и продолжил рассказ Габриэля:

– Когда Винсент не сидел за мольбертом, его обычно можно было найти в своей комнате над «Кафе Раву» или в доме Гаше. Гаше был вдовцом с двумя детьми – мальчиком пятнадцати лет и девочкой, которой, пока Винсент находился в Овере, исполнился двадцать один год.

– Маргарита.

Ишервуд кивнул.

– Она была хорошенькая и по уши влюблена в Винсента. Она согласилась позировать ему… к сожалению, без разрешения отца. Винсент написал ее в белом платье – в саду при доме.

– «Маргарита Гаше в саду», – сказал Габриэль.

– А отец, когда узнал об этом, пришел в ярость.

– Но она снова позировала Винсенту.

– Верно, – сказал Ишервуд. – Вторая картина называется «Маргарита Гаше за роялем». Она появляется также в «Подлеске с двумя фигурами», работе глубоко символической, которую некоторые историки искусства считают предсказанием Винсентом собственной смерти. А я считаю, что это Винсент с Маргаритой идут по проходу в церкви – это предсказание свадьбы.

– Но есть ведь еще и четвертая картина с Маргаритой?

– «Маргарита Гаше у своего туалетного стола», – сказал Ишервуд. – Это наилучшая из всей серии. Лишь горстка людей видела ее или просто знают, что она существует. Винсент написал ее за несколько дней до смерти. А потом она исчезла.

Они прошли по Дьюк-стрит, затем по узкой улочке вышли в обнесенный кирпичом квадрат, именуемый Мейсонс-Ярд. Галерея Ишервуда занимала старый викторианский склад в дальнем углу, втиснутый между конторой небольшой греческой транспортной компании и кабачком, неизменно набитым хорошенькими секретаршами, приезжающими на мотороллерах. Ишервуд пошел было через двор в направлении галереи, но Габриэль схватил его за отворот пальто и потянул в противоположном направлении. Пока они шли по периметру двора в холодной тени, Ишервуд рассказывал о смерти Винсента:

– Вечером двадцать седьмого июля Винсент вернулся в «Кафе Раву», явно страдая от боли, и стал с трудом подниматься к себе. Мадам Раву пошла за ним и обнаружила, что он ранен. Она послала за доктором. Доктором был, конечно, сам Гаше. Он решил оставить пулю в животе Винсента и вызвал Тео в Овер. Когда Тео приехал на другое утро, он обнаружил Винсента в постели – тот сидел и курил трубку. Через некоторое время Винсент умер.

Они вышли на яркое солнце. Ишервуд прикрыл глаза рукой.

– Много вопросов по поводу самоубийства Винсента осталось без ответов. Неясно, где он раздобыл оружие или где стрелял в себя. Причина такого поступка также остается под вопросом. Явилось ли его самоубийство завершением долгой борьбы с безумием? Расстроился ли он, получив письмо от Тео, в котором тот сообщал, что не может больше оказывать поддержку Винсенту – ведь у него есть жена и ребенок? Лишил ли Винсент себя жизни, считая, что тем самым сделает свои работы более значительными и коммерчески успешными? Меня ни одна из этих версий не устраивала. Я полагаю, это связано с Гаше. Вернее, с дочерью доктора Гаше.

Они снова перешли в тенистую часть двора. Ишервуд опустил руку.

– Накануне того дня, когда Винсент прострелил себе живот, он пришел к Гаше домой. Они сильно повздорили, и Винсент пригрозил Гаше пистолетом. Из-за чего они ссорились? Гаше позже утверждал, что дело было в раме для картины – только и всего. А я считаю, что они ссорились из-за Маргариты – вполне возможно, это было связано с «Маргаритой Гаше у своего туалетного стола». Это тонкая работа, один из лучших портретов Винсента. Поза девушки и обстановка явно указывают на то, что перед нами невеста в свадебный вечер. Смысл картины не мог не быть замечен таким человеком, как Поль Гаше. Если бы он увидел картину – а есть основание считать, что он ее не видел, – то пришел бы в ярость. Возможно, Гаше сказал Винсенту, что брак с его дочерью исключен. Возможно, он запретил Винсенту когда-либо снова писать Маргариту. Возможно, он запретил Винсенту вообще когда-либо видеть ее. Нам доподлинно известно, что Маргарита Гаше не присутствовала на похоронах Винсента, но на другой день видели, как она со слезами возлагала на его могилу подсолнечники. Она так и не вышла замуж и жила затворницей в Овере до самой смерти – она умерла в тысяча девятьсот сорок девятом году.

Они прошли мимо входа в галерею Ишервуда и зашагали дальше.

– После смерти Винсента все его картины перешли в собственность Тео. Он переправил работы из Овера и оставил их на хранении у «Пэра Танги» в Париже. Тео, конечно, умер вскоре после Винсента, и картины стали собственностью Жоанны. Никто из других родственников Винсента не захотел ничего себе взять. Брат Жоанны счел их дрянью и посоветовал сжечь. – Ишервуд остановился. – Можете себе такое представить? – И снова, широко шагая, пошел. – Жоанна составила каталог и работала не покладая рук, чтобы создать хорошую репутацию Винсенту. Благодаря Жоанне Винсента Ван Гога считают теперь великим художником. Но в ее перечне известных работ есть вопиющее упущение.

– «Маргарита у своего туалетного стола».

– Совершенно верно, – сказал Ишервуд. – Было это случайно или намеренно? Этого мы, конечно, никогда не узнаем, но у меня есть теория. Я считаю, что Жоанна знала о возможной причастности картины к смерти Винсента. Как бы то ни было, она была продана за гроши со склада «Пэра Танги» через год или около того после смерти Винсента, и с тех пор никто ее никогда не видел. Вот тут в повествование вступает мой отец.

Они зашли на второй круг. Рассказывая об отце, Ишервуд зашагал медленнее.

– В душе он всегда был берлинцем. Он хотел бы всю жизнь там жить. Это, конечно, было невозможно. Мой отец увидел надвигавшиеся грозовые облака и, не теряя времени, выбрался из города. К концу тысяча девятьсот тридцать шестого года мы уехали из Берлина и перебрались в Париж. – Он посмотрел на Габриэля. – Как жаль, что ваш дед не поступил так же. Он был великий художник, ваш дед. У вас хорошая родословная, мой мальчик.

Габриэль поспешил изменить тему разговора.

– Галерея вашего отца была ведь на рю де-ля-Боэти, верно?

– Конечно, – сказал Ишервуд. – Рю де-ля-Боэти была в то время центром мира искусства. У Поля Розенберга была галерея в доме номер двадцать один. Пикассо и Ольга жили через двор в доме номер двадцать три. Жорж Вильденштайн, Поль Гийом, Жосс Хессель, Этьен Бинью – все были там. «Изящное искусство» Исаковича было рядом с галереей Поля Розенберга. Мы жили в квартире над выставочным залом. Пикассо я называл «дядя Пабло». Он разрешал мне смотреть, как он работает, а Ольга закармливала меня шоколадом до тошноты.

Ишервуд позволил себе слегка улыбнуться, но улыбка быстро исчезла, как только он заговорил о жизни отца в Париже.

– Немцы пришли в мае тысяча девятьсот сорокового года и стали все отбирать. Мой отец снимал особняк в Бордо, на Вишистской стороне, и переправил большую часть своих наиболее важных вещей туда. В сорок втором году немцы вошли в неоккупированную зону, и начались облавы и высылки. Мы очутились в западне. Мой отец заплатил двум баскам-пастухам, чтобы они переправили меня через горы в Испанию. Он дал мне с собой несколько документов, профессиональный инвентарь и пару дневников. Я видел его тогда в последний раз.

На Дьюк-стрит громко прозвучал гудок; над затемненным двором взмыла стая голубей.

– Прошли годы, прежде чем я стал читать дневники. В одном из них я обнаружил запись о картине, которую мой отец видел однажды вечером в Париже в доме человека по имени Исаак Вайнберг.

– «Маргарита Гаше у своего туалетного стола».

– Вайнберг рассказал отцу, что купил картину у Жоанны после смерти Винсента и подарил жене в день ее рождения. Миссис Вайнберг была как будто похожа на Маргариту. Мой отец спросил Исаака, не согласится ли он продать картину, и Исаак сказал, что нет. Он попросил моего отца никому не говорить про картину, и отец охотно готов был ублажить его.

У Ишервуда зазвонил мобильник, но он проигнорировал звонок.

– В начале семидесятых – как раз перед тем как встретиться с вами – я был по делам в Париже. У меня образовалось несколько свободных часов между встречами, и я решил заглянуть к Исааку Вайнбергу. Я пошел по адресу в Марэ, записанному в блокноте отца, но Вайнберга там не оказалось. Он не выжил в войне. Но я нашел его сына Марка и рассказал ему о записи в дневнике отца. Он сначала все отрицал, а потом сдался и разрешил мне посмотреть картину, предварительно заставив поклясться, что я вечно буду держать это в тайне. Картина висела в спальне его дочери. Я спросил, не заинтересован ли он расстаться с ней. Он, конечно, ответил отрицательно.

– Вы уверены, что это работа Винсента?

– Без всякого сомнения.

– И больше вы туда не возвращались?

– Мсье Вайнберг совершенно ясно дал понять, что никогда не продаст картину. Так что я не видел для этого основания. – Ишервуд остановился и повернулся лицом к Габриэлю: – Все, баловень. Я рассказал вам историю. Что, если теперь вы расскажете мне, в чем дело?

– Мне нужна эта картина Ван Гога, Джулиан.

– Зачем?

Габриэль взял Ишервуда за рукав пальто и повел к дверям галереи.

Рядом со стеклянной дверью находилась панель двусторонней связи с четырьмя кнопками и четырьмя табличками. На одной из них значилось: «ИШЕР ОО ИЗЯЩ ИС-ВО; только по договоренности».

Ишервуд открыл дверь ключом и повел Габриэля вверх по лестнице, застланной потертым коричневым ковром. На площадке было еще две двери. Слева было маленькое бюро путешествий. Владелица – старая дева по имени мисс Арчер – сидела за своим столом под плакатом, на котором счастливая пара купалась в лазурной воде. Дверь к Ишервуду была справа. Его секретарша, вечно извиняющееся существо по имени Таня, украдкой бросила взгляд на Ишервуда и Габриэля, когда они вошли.

– Это мистер Клайн, – сказал Ишервуд. – Он хочет посмотреть кое-что наверху. Пожалуйста, не мешайте ему. Будьте хорошей девочкой, милая Таня.

Они вошли в кабину лифта величиной с телефонную будку и поехали наверх, стоя так близко друг к другу, что Габриэль чувствовал в дыхании Ишервуда запах выпитого накануне кларета. Через несколько секунд лифт, содрогнувшись, остановился и дверь со скрипом отворилась. В смотровом зале Ишервуда царила полутьма – единственным освещением было послеполуденное солнце, проникавшее через слуховое окно. Ишервуд уселся на крытый бархатом диван в центре комнаты, а Габриэль стал медленно обходить помещение. Картины было почти нельзя рассмотреть в глубокой тени, но он хорошо их знал: «Венера» Луини, «Рождение Христа» Перино дель Вага, «Крещение Христа» Бордоне, «Пейзаж, освещенный солнцем» Клода.

Ишервуд открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но Габриэль поднес палец к губам и достал из кармана пальто нечто, похожее на мобильный телефон «Нокия». Это и была «Нокия», но с несколькими добавками, недоступными для обычных покупателей, – такими, например, как многоцелевой фонарик и приспособление, определяющее присутствие скрытых передатчиков. Габриэль снова обошел комнату, на этот раз не отрывая взгляда от панели телефона, затем сел рядом с Ишервудом и, понизив голос, рассказал, зачем ему нужен Ван Гог.

– Для Зизи аль-Бакари? – недоверчиво спросил Ишервуд. – Этого кровавого террориста? Вы уверены?

– Он не подкладывает бомбы, Джулиан. Он даже не делает бомб. Но он оплачивает счета и использует свою деловую империю для облегчения переброски по земному шару людей и материального обеспечения. В современном мире это не менее опасно. Даже более.

– Я однажды встречался с ним, но он едва ли меня помнит. Я был на празднике в его поместье в Глостершире. Огромный праздник. Море народу. Зизи нигде не было видно. Он появился в конце, точно эдакий чертов Гэтсби. В окружении охраны – даже в собственном доме… Странный малый. При этом ненасытный коллекционер, верно? Искусство. Женщины. Все, что можно купить за деньги. Стервятник, судя по тому, что я слышал. Я, конечно, никогда не имел с ним дела. Вкусы Зизи не распространяются на Старых мастеров. Зизи привлекают импрессионисты и немного другое современное искусство. Все саудовцы такие. Им не нравятся христианские образы Старых мастеров.

Габриэль сел рядом с Ишервудом.

– У него нет Ван Гога, Джулиан. Он время от времени давал понять, что ищет его. И не просто любого Ван Гога. Он хочет что-то особенное.

– Судя по тому, что я слышал, он покупает очень осторожно. Тратит деньги ведрами, но разумно. У него коллекция музейного качества, но я не знал, что без Ван Гога.

– Его советник по искусству – англичанин по имени Эндрю Мэлон. Вы его знаете?

– К сожалению, мы с Эндрю хорошо знакомы. Он глубоко залез в карманы Зизи. Свободное время проводит на яхте Зизи. Судя по тому, что я слышал, огромной, как чертов «Титаник». Эндрю – скользкий до отвращения. Грязный тип.

– В каком смысле?

– Берет с двух концов стола.

– Что вы имеете в виду, Джулиан?

– У Эндрю соглашение с Зизи исключительного характера – это означает, что он не берет денег ни с одного другого торговца или коллекционера. Таким путем большие люди вроде Зизи обеспечивают себя от возможности получить совет, подмоченный конфликтом интересов.

– И что выкидывает Мэлон?

– Устраивает шантажи, берет двойные комиссии, чего только не выкидывает.

– Вы уверены?

– Безусловно, любимчик. Все в городе знают, что, если хочешь иметь дело с Зизи, надо заплатить Эндрю Мэлону.

Ишервуд вдруг вскочил с дивана и зашагал по смотровому залу.

– Так в чем заключается ваш план? Вытащить Зизи из его норы с помощью Ван Гога? Потрясти перед ним картиной в надежде, что он проглотит крючок, удочку и грузило? Но на другом конце удочки кое-что будет, верно? Один из ваших агентов?

– Нечто вроде этого.

– И где вы планируете устроить этот экстравагантный спектакль? Я полагаю, здесь?

Габриэль одобрительно оглядел помещение.

– Да, – сказал он. – Я думаю, это отлично подойдет.

– Я боялся этого.

– Мне нужен торговец, – сказал Габриэль. – Человек, хорошо известный в своем деле. Человек, которому я могу доверять.

– Я специалист по Старым мастерам, а не по импрессионистам.

– Это не имеет значения.

Ишервуд не стал спорить. Он понимал, что Габриэль прав.

– А вы учли, какие это может иметь последствия pour moi,[8] если ваш маленький гамбит пройдет успешно? Я стану меченым человеком. Я могу справиться с людьми вроде Оливера Димблби, а вот чертова «Аль-Каида» совсем другое дело.

– Конечно, нам придется постоперационно позаботиться о вашей безопасности.

– Мне нравятся ваши эвфемизмы, Габриэль. Вы с Шамроном всегда прибегаете к эвфемизмам, когда правда слишком ужасна, чтобы ее высказать вслух. Они наложат фатву на мою голову. Мне придется закрыть лавочку. Уйти в подполье.

Габриэля, казалось, ничуть не тронули возражения Ишервуда.

– Вы ведь не молодеете, Джулиан. Вы приближаетесь к концу пути. У вас нет детей. Нет наследников. Кому достанется ваша галерея? А кроме того, вы не потратили ни минуты, чтобы подсчитать ваши комиссионные от продажи прежде неизвестного Ван Гога. И прибавьте к этому то, что вы получите от спешной продажи имеющихся у вас вещей. Все могло бы быть куда хуже, Джулиан.

– Я уже представляю себе приятную виллу на юге Франции. Новое имя. Команду охранников из Конторы, которые будут за мной присматривать.

– Не забудьте оставить комнату для меня.

Ишервуд снова сел.

– В вашем плане, баловень, есть один серьезный недостаток. Вам было бы легче выследить вашего террориста, чем получить этого Ван Гога. Предположим, картина все еще у семейства Вайнберг; какое у вас основание считать, что они с ней расстанутся?

– А кто сказал, что расстанутся?

Ишервуд улыбнулся.

– Я дам вам адрес.

Глава 14

Марэ, Париж

– Вам надо что-то съесть, – сказал Узи Навот.

Габриэль отрицательно покачал головой. Он съел ленч в поезде, когда ехал из Лондона.

– Съешьте борща, – сказал Навот. – Нельзя быть у Джо Гольденберга и не съесть борща.

– А я не могу, – сказал Габриэль. – При виде пурпурного цвета я нервничаю.

Навот поймал взгляд официанта и заказал сверхбольшую миску борща и бокал кошерного красного вина. Габриэль нахмурился и стал смотреть в окно. По каменным плитам рю де Розье упорно барабанил дождь, и было почти темно. Он хотел встретиться с Навотом где-нибудь в тихом местечке, а не в самой знаменитой кулинарии в наиболее очевидном еврейском квартале Парижа, но Навот настоял на том, чтобы пойти к Джо Гольденбергу, исходя из давнего убеждения, что ель лучше всего скрывается в лесу.

– Я тут нервничаю, – пробормотал Габриэль. – Пойдем прогуляемся.

– В такую погоду? И не думайте. К тому же никто вас не узнает в таком обличье. Даже я не сразу вас распознал, когда вы вошли.

Габриэль посмотрел на отражавшееся в стекле смертельно бледное лицо. На голове у него была темная бархатная кепка, зеленые глаза с помощью контактных линз превратились в карие, а фальшивая бородка удлиняла и без того длинное лицо. Он приехал в Париж по германскому паспорту, под именем Хайнрих Кивер. По прибытии на Северный вокзал он два часа шагал по набережным Сены, проверяя, нет ли «хвоста». В сумке, висевшей у него на плече, лежал потрепанный томик Вольтера, который он купил у букиниста на набережной Монтебелло.

Он повернул голову и посмотрел на Навота. Это был широкоплечий мужчина на несколько лет моложе Габриэля, с коротко остриженными светлыми волосами и бледно-голубыми глазами. По лексикону Конторы он был katsa – разъездной оперативный сотрудник и куратор. Вооруженный целым набором языков, жуликоватым шармом и фаталистической самонадеянностью, он сумел проникнуть в палестинские террористические группы и набрать агентов в арабских посольствах, разбросанных по Западной Европе. У него были источники почти во всех европейских службах безопасности и разведки, и он осуществлял надзор за широкой сетью-sayanim. Он мог всегда рассчитывать на лучший столик в ресторане отеля «Ритц» в Париже, потому что метрдотель был его платным информатором, как и старшая горничная. Сейчас он был в сером твидовом пиджаке и черном свитере, так как в Париже являлся Винсентом Лаффоном, свободным странствующим писателем бретонского происхождения, который большую часть времени жил на чемоданах. В Лондоне его знали как Клайда Бриджеса, европейского директора по маркетингу неизвестной канадской компании по программному обеспечению бизнеса. В Мадриде он был состоятельным немцем, проводящим время в кафе и барах и разъезжающим, чтобы сбросить с себя груз безделья и закомплексованного «эго».

Навот полез в свой портфель и вытащил маниловую папку, которую положил на стол перед Габриэлем.

– Тут обладатель вашего Ван Гога, – сказал он. – Взгляните.

Габриэль осторожно вынул фотографию привлекательной женщины среднего возраста с черными вьющимися волосами, оливковой кожей и длинным прямым носом. Она спускалась по каменным ступеням на Монмартре, держа над головой зонт.

– Ханна Вайнберг, – сказал Навот. – Сорока четырех лет, не замужем, бездетная. Еврейская демография в микрокосме. Единственный ребенок и без детей. При таких темпах нам не понадобится государство. – Навот опустил глаза и мрачно стал ковыряться в горшочке с мясом и овощами. На него нападали приступы упаднического настроения, особенно когда дело касалось будущего еврейского народа. – Она держит маленькую лавочку на Монмартре, на рю Лепик. Лавочка называется «Бутик Лепик». Я снял ее сегодня днем, когда она шла на ленч. Впечатление такое, что этот бутик является для нее не призванием, а скорее хобби. Я видел ее банковские счета. Марк Вайнберг оставил дочери очень хорошее обеспечение.

Подошел официант и поставил перед Габриэлем миску с пурпурной гадостью. Габриэль тотчас отставил ее в центр стола. Ему неприятен был даже запах борща. А Навот бросил кусок хлеба в свой суп и помешал ложкой.

– Вайнберг был интересным типом. Он был известным адвокатом здесь, в Париже. И своего рода борцом за правду памяти. Он оказывал немалое давление на правительство, чтобы оно прояснило подлинную роль французов в холокосте. В результате он был не слишком популярен в некоторых кругах.

– А дочь? Какова ее политическая ориентация?

– Умеренная евросоциалистка, но это не считается преступлением во Франции. Она унаследовала также от отца немного воинственности. Она связана с группой, которая пытается бороться здесь с антисемитизмом. Взгляните на то, что лежит под фотографией.

Габриэль обнаружил вырезку из французского журнала о поднявшейся во Франции волне антисемитизма. На приложенной к вырезке фотографии были евреи, идущие по одному из мостов через Сену. Во главе колонны шла Ханна Вайнберг с плакатом, на котором было написано: «Оставьте ненависть».

– А она была когда-нибудь в Израиле?

– По меньшей мере четыре раза. Шабак тут поработает, чтобы убедиться, что она не сидит в Рамалле и не помогает террористам строить планы. Я уверен, они ничего на нее не найдут. Она из чистого золота, Габриэль. Она дар богов разведки.

– Сексуальные предпочтения?

– Насколько мы можем сказать – мужчины. У нее связь с госслужащим.

– Евреем?

– Благодарение Богу.

– Ты был в ее квартире?

– Я сам ездил туда с командой невиотов.

Команды невиотов занимались сбором разведданных в труднодоступных местах, таких как квартиры, рабочие кабинеты и гостиничные номера. В этом подразделении работали одни из лучших в мире мастеров проникновения и воров. У Габриэля был план использовать их по окончании операции – при условии, конечно, что Ханна Вайнберг согласится расстаться со своим Ван Гогом.

– Вы видели картину?

Навот кивнул.

– Она держит ее в своей детской спальне.

– И какое впечатление от картины?

– Вы хотите получить от меня оценку Ван Гога? – Навот пожал мускулистыми плечами. – Это очень симпатичное изображение девушки, сидящей за туалетным столом. Я ведь не художник, как вы. Я любитель курицы в горшочке и хорошей любовной истории в кино. Вы не едите свой суп.

– Мне он не нравится, Узи. Я сказал ведь, что не люблю его.

Навот взял ложку Габриэля и размешал в борще сметану, отчего пурпурный цвет посветлел.

– Мы заглянули в ее бумаги, – сказал Навот. – Покопались в ее шкафах и ящиках. Оставили кое-что на ее телефоне и компьютере. В такой ситуации не мешает быть как можно тщательнее.

– Комнаты обложены?

Навота, казалось, обидел вопрос.

– Конечно.

– Что вы используете для поста подслушивания?

– В данный момент фургон. Если она согласится помочь нам, потребуется нечто более постоянное. Один из невиотов уже обследует окрестности в поисках подходящей квартиры.

Навот принялся за борщ Габриэля. Несмотря на всю свою европейскую искушенность, в душе он был по-прежнему крестьянином из штетля.

– Я вижу, к чему все это идет, – сказал он между двумя ложками борща. – Вы будете выслеживать плохого мальчика, а я весь год проведу, наблюдая за девушкой. Но ведь так всегда с нами было, верно? Вы получаете славу, а оперативники вроде меня работают лопатой. Бог ты мой, вы же спасли самого папу. Как же может простой смертный вроде меня состязаться с вами?

– Заткнись и ешь свой суп, Узи.

Быть избранником Шамрона не проходит даром. Габриэль уже привык к профессиональной ревности коллег.

– Завтра мне надо уехать из Парижа, – сказал Навот. – Я буду отсутствовать всего один день.

– И куда же ты едешь?

– Амос хочет перекинуться со мной парой слов. – Он помолчал и добавил: – По-моему, насчет работы в Спецоперациях. То место, от которого вы отказались.

«Это разумно», – подумал Габриэль. Навот был чрезвычайно способным оперативником, принимал участие в нескольких крупных операциях, в том числе в двух-трех вместе с Габриэлем.

– Ты этого хочешь, Узи? Работать на бульваре Царя Саула?

Навот пожал плечами.

– Я долго пробыл оперативником. Белла хочет, чтоб мы поженились. А когда ты так живешь, трудно иметь крепкую семью. Иной раз, проснувшись утром, я не знаю, где закончу свой день. Я могу завтракать в Берлине, есть ленч в Амстердаме, а в полночь сидеть на бульваре Царя Саула и докладывать директору. – Навот заговорщически улыбнулся Габриэлю. – Вот чего американцы про нас не понимают. Они сажают своих офицеров в маленькие коробочки и перерезают им запястья, когда они вылезают за пределы. Наша Контора не такая. Она никогда не была такой. Благодаря этому работа в ней – величайшая удача, и поэтому наша Служба намного лучше их. Они бы не знали, как быть с таким человеком, как вы.

Навот потерял интерес к борщу. Он передвинул миску по столу, как будто ел борщ Габриэль. Габриэль потянулся было к бокалу с вином, но передумал. У него болела голова от поездки в поезде и дождливой погоды в Париже, а кошерное вино пахло так же приятно, как растворитель.

– Но это сказывается на браках и отношениях, верно, Габриэль? Сколько браков у нас поломалось? Сколь многие из нас заводили романы с девицами на оперативной работе? Если я буду работать в Тель-Авиве, то по крайней мере чаще буду рядом. Работа потребует разъездов, но гораздо меньше, чем сейчас. У Беллы есть домик возле пляжа в Казареа. У нас будет приятная жизнь. – Он снова передернул плечами. – Нет, вы только послушайте меня. Я веду себя так, точно Амос предложил мне это место. Амос ничего мне не предлагал. Насколько я знаю, он вызывает меня на бульвар Царя Саула, чтобы выставить.

– Не говори глупостей. Ты самый подходящий человек для этого места. Будешь моим начальником, Узи.

– Вашим начальником? Прошу вас… Никто вам не начальник. Один только Старик. – Внезапно лицо Навота стало серьезным. – Как он, кстати? Я слышал, дела неважнецкие.

– Он выкарабкается, – заверил его Габриэль.

Они замолчали, так как к столику подошел официант и стал убирать посуду. Когда он ушел, Габриэль передал Навоту папку, и тот положил ее обратно в портфель.

– Так как вы собираетесь разыграть спектакль с Ханной Вайнберг?

– Я собираюсь просить ее отдать картину стоимостью восемьдесят миллионов долларов. Мне придется сказать ей правду… или по крайней мере версию правды. А затем займемся вытекающими отсюда мерами безопасности.

– А какой вы выбираете подход? Потанцуете немного или прямиком на отстрел?

– Я не танцую, Узи. У меня никогда не было времени танцевать.

– По крайней мере вам не трудно будет убедить ее в том, кто вы на самом деле. Благодаря французской службе безопасности все в Париже знают ваше имя и ваше лицо. Когда вы хотите начать?

– Сегодня вечером.

– В таком случае удачи вам.

Навот посмотрел в окно. Габриэль проследил за его взглядом и увидел женщину-брюнетку, шедшую под зонтом по рю де Розье. Ни слова не говоря, он встал и направился к двери.

– Не волнуйтесь, Габриэль, – пробормотал себе под нос Навот. – Я расплачусь.

В конце улицы она свернула налево и исчезла. Габриэль остановился на углу, глядя на ортодоксальных евреев в черных пальто, спешивших в большую синагогу на вечернюю молитву. Затем он посмотрел вдоль рю Павэ и увидел силуэт Ханны Вайнберг, растворявшийся в тени. Она остановилась у дверей многоквартирного дома и стала искать в сумке ключ. Габриэль устремился к ней по тротуару и остановился в нескольких шагах от нее – ее рука как раз протянулась к замку.

– Мадемуазель Вайнберг?

Она повернулась и спокойно посмотрела на него в темноте. Глаза были спокойные и умные. Если она и испугалась его, то ничем этого не показала.

– Вы Ханна Вайнберг, верно?

– Что вам угодно, мсье?

– Мне нужна ваша помощь, – сказал Габриэль. – Я подумал, не могли бы мы поговорить наедине.

– Мы с вами знакомы, мсье?

– Нет, – сказал Габриэль.

– Тогда как же я могу помочь вам?

– Будет лучше, если мы поговорим об этом наедине, мадемуазель.

– Не в моей привычке ходить в какие-либо места с незнакомцами, мсье. Так что извините.

Она отвернулась и снова поднесла ключ к замку.

– Речь пойдет о вашей картине, мадемуазель Вайнберг. Мне необходимо поговорить с вами о Ван Гоге.

Она замерла и снова посмотрела на него. Взгляд был по-прежнему безмятежный.

– Мне жаль разочаровывать вас, мсье, но у меня нет Ван Гога. Если вы хотите посмотреть картины Винсента, я советую вам посетить Музей Д'Орсей.

И она отвела взгляд.

– «Маргарита Гаше у своего туалетного стола», – спокойно произнес Габриэль. – Она была куплена вашим дедом у вдовы Тео Ван Гога Жоанны и подарена на день рождения вашей бабушке. Ваша бабушка немного походила на мадемуазель Гаше. Когда вы были маленькой, картина висела в вашей спальне. Желаете, чтобы я продолжил?

Ее самообладание исчезло. После изумленного молчания она заговорила неожиданно горячо:

– Откуда вам известно про картину?

– Я не могу этого сказать.

– Конечно, нет. – Она произнесла это как оскорбление. – Отец всегда предупреждал меня, что когда-нибудь алчный француз – торговец живописью попытается забрать у меня картину. Она не продается, и если когда-нибудь она пропадет, я непременно дам полиции ваше описание.

– Я не торговец живописью… и не француз.

– Так кто же вы? – спросила она. – И зачем вам понадобилась моя картина?

Глава 15

Марэ, Париж

Двор был пустой и темный – свет падал лишь из окон квартир на верхних этажах. Они молча пересекли двор и вошли в вестибюль, где их ждала старомодная кабина лифта. Ханна пошла вверх по широким ступеням и привела Габриэля на четвертый этаж. На площадке было две массивных двери красного дерева. На двери справа не было дощечки с фамилией. Она открыла ее и впустила Габриэля в квартиру. Он отметил, что она набрала код на кнопочной панели, прежде чем включить свет. Ханна Вайнберг, решил он, умеет хранить тайны.

Квартира была большая – с прихожей и библиотекой, примыкающей к гостиной. Чинно стояла старинная мебель, крытая выцветшей парчой, на окнах висели толстые бархатные портьеры, а на каминной доске спокойно тикали, неверно показывая время, часы из позолоченной бронзы. Профессиональным взглядом Габриэль тотчас оценил шесть висевших на стенах приличных картин. Обстановка создавала впечатление ушедшей эпохи. В самом деле Габриэль едва ли удивился бы, увидев здесь Поля Гаше, читающего вечернюю газету при газовом освещении.

Ханна Вайнберг сняла пальто и удалилась на кухню. Габриэль воспользовался возможностью посмотреть библиотеку. На деревянных полках шкафов со стеклянными дверцами стояли тома по юриспруденции в кожаных переплетах. Здесь тоже были картины – прозаичные ландшафты, мужчина верхом, обязательное морское сражение, но ни единого намека на то, что у их владельца может также быть и потерявшийся Ван Гог.

Он вернулся в гостиную, когда из кухни появилась Ханна Вайнберг с бутылкой сансерра и двумя бокалами. Она протянула ему бутылку и штопор и внимательно следила за его руками, когда он вытаскивал пробку. Она не была столь привлекательна, как на фотографии Узи Навота. Возможно, это объяснялось металлическим парижским светом, а возможно, любая женщина выглядит привлекательно, спускаясь по лестнице на Монмартре. Плиссированная шерстяная юбка и толстый свитер скрывали, как подозревал Габриэль, коренастую фигуру. Брови у нее были очень широкие и придавали лицу чрезвычайно серьезный вид. Сидя в окружении отжившей свой век мебели, она выглядела старше сорока четырех.

– Меня удивляет то, что я вижу вас в Париже, мсье Аллон. Когда я в последний раз видела ваше имя в газете, французская полиция все еще жаждала допросить вас.

– Боюсь, это дело еще не закрыто.

– Но вы тем не менее приехали… просто повидать меня? Это, должно быть, очень важно.

– Да, мадемуазель Вайнберг.

Габриэль наполнил два бокала вином, один вручил ей и поднял свой в молчаливом тосте. Она сделала то же самое, затем поднесла бокал к губам.

– Вам известно, что произошло здесь, в Марэ, после взрыва? – И сама ответила на свой вопрос: – Атмосфера была крайне напряженная. Ходили слухи, что взрыв произвел Израиль. Все этому верили, а французское правительство, к сожалению, не спешило разрядить ситуацию, даже после того как выяснилось, что это ложь. Наших детей избивали на улицах. В окна наших домов и магазинов кидали камни. На стенах Марэ и других еврейских кварталов появились жуткие надписи. Мы страдали из-за того, что произошло на том вокзале. – Она испытующе на него посмотрела, словно пытаясь определить, действительно ли он тот человек, которого она видела в газетах и по телевизору. – Но вы ведь тоже пострадали, верно? Это правда, что ваша жена попала в беду?

Габриэля поразила ее прямота. Его первым побуждением было соврать, скрыть, вернуть разговор на выбранную им тему. Но это была вербовка, а идеальная вербовка, говорил всегда Шамрон, должна быть основана на идеальном обольщении. А обольщая, напомнил себе Габриэль, приходится немного раскрыться.

– Меня заманили на Лионский вокзал, выкрав мою жену, – сказал он. – Они намеревались убить нас обоих, но хотели также дискредитировать Израиль и сделать невыносимой для евреев жизнь во Франции.

– И преуспели в этом… по крайней мере на какое-то время. Не поймите меня превратно, мсье Аллон, нам все еще здесь худо. Просто не так скверно, как было в те дни после взрыва. – Она глотнула еще вина, затем скрестила ноги и разгладила плиссированную юбку. – Этот вопрос может показаться вам глупым, учитывая, на кого вы работаете, но как вы узнали о моем Ван Гоге?

Габриэль с минуту молчал, затем сказал ей правду. Упоминание о визите Ишервуда в эту квартиру более тридцати лет назад вызвало на ее губах легкую улыбку воспоминания.

– По-моему, я помню его, – сказала она. – Высокий, довольно красивый мужчина с большим шармом, тактичный и в то же время уязвимый. – Помолчала и добавила: – Как и вы.

– «Шарм» и «такт» – такие слова не часто применимы ко мне.

– А уязвимость? – Она снова слегка улыбнулась, и ее серьезное лицо сразу стало более мягким. – Все мы в известной мере уязвимы, разве не так? Даже такой человек, как вы. Террористы обнаружили ваше слабое место. Это у них лучше всего получается. Они используют нашу порядочность. Наше уважение к жизни. Они целятся в то, что нам дорого.

«Навот был прав, – подумал Габриэль. – Она действительно дар богов разведки». Он поставил свой бокал на кофейный столик. Глаза Ханны прослеживали каждое его движение.

– Что произошло с этим человеком – Самуилом Исаковичем? – спросила она. – Сумел он спастись?

Габриэль отрицательно покачал головой:

– Его самого и его жену схватили в Бордо, когда немцы пришли на юг Франции.

– И куда их отправили?

– В Собибор.

Она знала, что это означало. Габриэлю не надо было ничего больше говорить.

– А ваш дедушка? – спросил он.

Она не сразу ответила – какое-то время смотрела в свой сансер.

– Jeudi Noir, – сказала она. – Вы знаете, что это такое?

Габриэль, помрачнев, кивнул. Jeudi Noir – Черный четверг.

– Утром шестнадцатого июля тысяча девятьсот сорок второго года четыре тысячи французских полицейских явились в Марэ и другие еврейские кварталы Парижа с приказом захватить двадцать семь тысяч еврейских иммигрантов из Германии, Австрии, Польши, Советского Союза и Чехословакии. В этом списке были мои отец и бабушка с дедушкой. Видите ли, мои бабушка с дедушкой были из Люблинского района Польши. Двое полицейских, постучавших в дверь этой самой квартиры, пожалели моего отца и сказали, чтобы он бежал. Католическая семья, жившая этажом ниже, приютила его, и он прожил с ними до освобождения. А моим дедушке и бабушке так не повезло. Их отправили в лагерь для интернированных в Дранси. А через пять дней в запечатанном вагоне в Аушвиц. Это был конец.

– А Ван Гог?

– Не было времени позаботиться о картине, и в Париже не было никого, кому мой дедушка мог бы ее доверить. Вы же понимаете: шла война. Люди предавали друг друга за чулки и сигареты. Когда дедушка услышал об аресте, он вынул полотно из рамы и спрятал под полом в библиотеке. После войны у моего отца ушли годы на то, чтобы получить обратно эту квартиру. Там после ареста дедушки и бабушки поселилась семья французов, и они не хотели отдавать хорошую квартиру на рю Павэ. Кто может их за это винить?

– В каком году ваш отец стал снова владельцем этой квартиры?

– Это произошло в тысяча девятьсот пятьдесят втором году.

– Через десять лет, – сказал Габриэль. – И Ван Гог по-прежнему был тут?

– В том самом месте, где дедушка спрятал его – под полом библиотеки.

– Поразительно.

– Да, – сказала она. – Картина пробыла в семье Вайнберг свыше столетия, пережила войну и холокост. А теперь вы просите, чтобы я от нее отказалась.

– Не отказались, – сказал Габриэль.

– А что же?

– Мне просто необходимо… – Он помолчал, подыскивая подходящее слово. – Мне необходимо взять ее напрокат.

– Напрокат? На какой же срок?

– Я не могу сказать. Возможно, на месяц. Возможно, на полгода. Возможно, на год, а то и больше.

– И для какой цели?

Габриэль не был готов ответить на этот вопрос. Он взял пробку и принялся ковырять ее.

– Вы хоть знаете, сколько стоит эта картина? – спросила она. – И если вы просите меня отдать ее – даже ненадолго, – я считаю, что имею право знать зачем.

– Имеете, – сказал Габриэль, – но вы должны также знать, что, если я скажу вам правду, ваша жизнь уже никогда не будет прежней.

Она подлила вина и с минуту подержала бокал, прижав его к себе и не отхлебнув из него.

– Два года назад здесь, в Марэ, произошло особенно жестокое нападение. Банда североафриканцев напала на мальчика ортодоксальной веры, когда он шел из школы домой. Они подожгли ему волосы и вырезали свастику на лбу. Шрамы остались у него по сей день. Мы устроили демонстрацию, чтобы оказать давление на французское правительство и заставить его что-то предпринять против антисемитизма. Когда мы вышли на площадь Республики, там оказалась антиизраильская демонстрация. Знаете, что они нам кричали?

– Смерть евреям.

– И знаете, что сказал французский президент?

– Во Франции нет антисемитизма.

– С того дня моя жизнь стала другой. К тому же, как вы уже могли догадаться, я умею очень хорошо хранить тайны. Скажите мне, мсье Аллон, зачем вам нужен мой Ван Гог. Быть может, мы сумеем прийти к какой-то договоренности.

Фургон наблюдения невиотов стоял у края Королевского парка. Узи Навот дважды постучал в заднее окошко и был тотчас впущен. Один из невиотов сидел за рулем. Другой находился сзади – сидел с наушниками, согнувшись, у электронной консоли.

– Что происходит? – спросил Навот.

– Габриэль выследил ее, – сказал невиот. – Теперь будет добивать.

Навот надел наушники и стал слушать, как Габриэль рассказывал Ханне Вайнберг, каким образом он намерен использовать ее Ван Гога, чтобы отыскать самого опасного человека на свете.

Ключ был спрятан в верхнем ящике письменного стола в библиотеке. С его помощью она открыла дверь в конце темного коридора. За дверью была детская. «Комната Ханны, – подумал Габриэль, – застывшая во времени». Кровать с четырьмя столбиками, накрытая кружевным покрывалом. Полки, уставленные мягкими зверюшками и разными игрушками. Плакат с американским актером – властителем сердец. А в глубокой тени над французским провансальским туалетным столиком висело утраченное полотно Винсента Ван Гога.

Габриэль подошел к картине и застыл, подперев правой рукой подбородок, слегка наклонив голову вбок. Затем он протянул руку и осторожно коснулся жирных мазков. Мазков Винсента – Габриэль был в этом уверен. Винсента, пылавшего огнем. Винсента влюбленного. Реставратор спокойно оценивал то, что было перед ним. Складывалось впечатление, что картину ни разу не чистили. На ней лежал тонкий слой грязи и было три горизонтальных трещины – следствие, как подозревал Габриэль, того, что Исаак Вайнберг вечером накануне Jeudi Noir слишком туго ее скрутил.

– Я полагаю, нам следует поговорить о деньгах, – сказала Ханна. – Сколько, считает Джулиан, она может стоить?

– Порядка восьмидесяти миллионов. Я согласился, чтобы он удержал десять процентов комиссионных в качестве компенсации за свою роль в этой операции. Остальные деньги будут немедленно переведены вам.

– Семьдесят два миллиона долларов?

– Конечно, два-три миллиона туда-сюда.

– А когда ваша операция будет окончена?

– Я верну вам картину.

– Как вы собираетесь это осуществить?

– Предоставьте мне позаботиться об этом, мадемуазель Вайнберг.

– А когда вы вернете мне картину, что будет с семьюдесятью миллионами? Конечно, два-три миллиона туда-сюда.

– Вы сможете оставить себе любые проценты, какие набегут. Кроме того, я заплачу вам за аренду. Пять миллионов долларов вас устроит?

Она улыбнулась:

– Вполне, но я не намерена оставлять эти деньги себе. Я не хочу их денег.

– В таком случае как вы намерены с ними поступить?

Она сказала.

– Мне это нравится, – кивнул он. – Так мы заключаем сделку, мадемуазель Вайнберг?

– Да. Я считаю, что мы договорились.

* * *

Выйдя из квартиры Ханны Вайнберг, Габриэль отправился на конспиративную квартиру Конторы в Булонском лесу. Они следили за ней три дня. За это время Габриэль видел ее лишь на фотографиях, сделанных наблюдателями, и слышал ее голос в записи. Каждый вечер он проверял пленки в поисках признаков предательства или болтливости, но видел только преданность делу. В тот вечер, когда она должна была отдать картину, он услышал легкие всхлипывания и понял, что она прощается с Маргаритой.

На другое утро Навот принес картину, завернутую в старое одеяло, которое он взял в квартире Ханны. Габриэль подумал было отправить ее с курьером в Тель-Авив, но потом решил вывезти ее из Франции сам. Он вынул ее из рамы, затем снял полотно с растяжки. Осторожно скатывая его, он подумал об Исааке Вайнберге, трудившемся вечером перед Jeudi Noir. На этот раз картина не была спрятана под полом, а надежно укрыта под ложной обивкой чемодана Габриэля. Навот отвез его на Северный вокзал.

– Агент из лондонской резидентуры будет ждать вас на вокзале Ватерлоо, – сказал Навот. – Он отвезет вас в аэропорт Хитроу. Там будет ждать самолет компании «Эль-Аль». Они позаботятся о том, чтобы у вас не было проблем с багажом.

– Спасибо, Узи. Больше тебе не придется заниматься моими разъездами.

– Я в этом не так уж уверен.

– Встреча с Амосом не прошла удачно?

– Его трудно понять.

– Что он сказал?

– Он сказал, что ему нужно несколько дней на обдумывание.

– Но ты же не ожидал, что он сразу тебе все выложит, верно?

– Я сам не знаю, чего ожидал.

– Не волнуйся, Узи. Ты получишь это место.

Навот остановил машину у тротуара в квартале от вокзала.

– Вы замолвите за меня словечко на бульваре Царя Саула, Габриэль? Амос любит вас.

– Откуда ты это взял?

– Просто мне так кажется. Все вас любят.

Габриэль вылез из машины, взял с заднего сиденья свой чемодан и отправился на вокзал. Навот постоял у тротуара, выждав пять минут после намеченного по расписанию отъезда Габриэля, затем влился в поток машин и уехал.

Когда Габриэль вошел в квартиру, там было темно. Он включил галогенную лампу и с облегчением увидел, что в его кабинете ничего не изменилось. Кьяра сидела в постели, когда он вошел в спальню. Она недавно вымыла волосы, и они были отброшены с лица, стянутые бархатной эластичной лентой. Габриэль снял с ее волос ленту и расстегнул пуговки ночной рубашки. Картина лежала рядом с ними, пока они занимались любовью.

– Знаешь, – сказала она, – большинство мужчин приезжают из Парижа с шарфом от «Гермес» и духами.

В полночь зазвонил телефон. Габриэль поднял трубку, прежде чем раздался второй звонок.

– Я буду там завтра, – через минуту произнес он и повесил трубку.

– Кто это был? – спросила Кьяра.

– Адриан Картер.

– Что ему нужно?

– Ему нужно, чтобы я немедленно прилетел в Вашингтон.

– А что случилось в Вашингтоне?

– Картер нашел девицу, – сказал Габриэль.

Глава 16

Маклин, Виргиния

– Как летели?

– Вечность.

– Это осеннее расписание реактивных самолетов, – заметил педант Картер. – Они добавляют по крайней мере два часа на полеты из Европы в Америку.

– Израиль не Европа, Адриан. Израиль – это Ближний Восток.

– В самом деле?

– Спросите своего директора разведки. Он даст вам разъяснение.

Картер высокомерно посмотрел на Габриэля, затем снова обратил взгляд на дорогу. Они ехали в Вашингтон в разбитом «вольво» Картера по Даллес-Аксесс-роуд. На Картере был вельветовый спортивный пиджак с кожаными заплатами на локтях. Это как бы подчеркивало его принадлежность к определенной профессии. Не хватало лишь парусиновой сумки для книг и кофейной кружки. Он ехал со скоростью намного ниже указанной на столбах и то и дело посматривал в зеркальце заднего вида.

– Кто-то следует за нами? – спросил Габриэль.

– Транспортная полиция, – отозвался Картер. – Они на этой дороге настоящие фанатики. Могут быть проблемы при проверке паспорта?

– Никаких. Собственно, они, казалось, были очень рады меня видеть.

Вот этого в Америке Габриэль никак не понимал – не понимал радушия пограничников. Ему всегда было как-то спокойнее при виде скучающей неприветливости израильтян, штамповавших паспорта в аэропорту Бен-Гурион. Американские таможенники были куда теплее.

Он посмотрел в окно. Они свернули с Даллес-Аксесс-роуд и теперь ехали по Маклину. Он был в Виргинии лишь однажды, с кратким посещением конспиративного дома ЦРУ, в коневодческом округе близ Мидлберга. Он нашел Маклин архетипичным американским провинциальным городком, аккуратным и процветающим, но почему-то безжизненным. Они проехали по окраине центрального торгового района и попали в жилой район с большими типовыми домами. Участки носили такие названия, как «Веселый лес» и «Колониальные поместья». Навстречу им по дороге поплыла надпись: «Центр Джорджа Буша по разведке».

– Вы что, намереваетесь привезти меня в штаб-квартиру?

– Конечно, нет, – сказал Картер. – Мы едем в Округ.

Округом, как было известно Габриэлю, вашингтонцы называли свою маленькую деревушку на Потомаке. Они проехали под мостом через шоссе и попали в холмистую местность, заросшую густым лесом. Габриэль сквозь деревья заметил большие дома, выходящие на реку.

– Как ее зовут?

– Сара Бэнкрофт, – ответил Картер. – Ее отец был одним из руководящих сотрудников международного отдела «Сити-банка». Большую часть жизни Сара провела в Европе. Она свободно чувствует себя за границей, что большинству американцев не свойственно. Говорит на нескольких языках. Знает, какой вилкой когда надо пользоваться.

– А образование?

– Она вернулась сюда учиться в колледже. Получила бакалавра по истории искусств в Дартмуте, затем занималась в Институте искусств Курто в Лондоне. Я полагаю, вам известен Институт Курто?

Габриэль кивнул. Это была одна из самых престижных в мире школ по искусству. Среди ее воспитанников был торговец предметами искусства в Сент-Джеймсе по имени Джулиан Ишервуд.

– После Курто она защитила докторскую в Гарварде, – сказал Картер. – Теперь она куратор Коллекции Филлипса в Вашингтоне. Это маленький музей возле…

– Я знаю Коллекцию Филлипса, Адриан.

– Извините, – искренне произнес Картер.

Большой белохвостый олень выскочил из-за деревьев и пересек им дорогу. Картер снял ногу с педали газа и проследил, как животное тихо ушло в темневший лес.

– Кто обратил на нее ваше внимание? – спросил Габриэль, но Картер промолчал. Он сидел, пригнувшись к рулю и вглядываясь в деревья вдоль дороги, – не появятся ли еще олени.

– Там, где один, – сказал он, – обычно бывает и другой.

– Совсем как террористы, – заметил Габриэль. И повторил свой вопрос.

– Через несколько месяцев после одиннадцатого сентября Сара подала к нам заявление, – сказал Картер. – Она как раз получила доктора. На бумаге она выглядела интересно, мы пригласили ее и отдали в руки психологов в отделе персонала. Они пропустили Сару через пресс, и им не понравилось то, что они увидели. «Слишком независимо мыслящая», – сказали они. Возможно, чуть слишком острая на язык для собственного блага. Когда мы отказали ей, она осела в Филлипсе.

– Значит, вы предлагаете мне одну из своих отбросов?

– Это слово едва ли применимо к Саре Бэнкрофт.

Картер сунул руку в карман вельветового блейзера и протянул Габриэлю фотографию. Сара Бэнкрофт была поразительно красивая – со светлыми волосами до плеч, широкими скулами и большими глазами цвета безоблачного летнего неба.

– Сколько ей лет?

– Тридцать один год.

– Почему она не замужем?

Картер медлил.

– Почему она не замужем, Адриан?

– У нее был друг в Гарварде, молодой юрист по имени Бен Каллахан. Он плохо кончил.

– А что произошло с Беном?

– Он сел в самолет, летевший в Лос-Анджелес из аэропорта Логан утром одиннадцатого сентября две тысячи первого года.

Габриэль протянул фотографию обратно Картеру.

– Зизи не захочет нанимать кого-либо, затронутого одиннадцатым сентября. Вы вызвали меня сюда не за тем, Адриан.

Картер продолжал держать руки на руле.

– Бен Каллахан был ее приятелем в колледже, а не мужем. К тому же Сара никогда не говорит о нем ни с кем. Мы буквально выбили это из нее. Она боялась, что смерть Бена будет преследовать ее до конца жизни, что люди будут относиться к ней как к вдове в двадцать шесть лет. Она хранит это внутри. Мы немного поразнюхивали тут для вас на этой неделе. Никто ничего не знает.

– Псы безопасности Зизи станут не просто разнюхивать, Адриан. И если они только почуют одиннадцатое сентября, Зизи как можно быстрее бросится бежать.

– Кстати, о Зизи: его дом как раз перед нами.

Картер снизил скорость на повороте. Слева появились большие чугунные ворота в кирпичном заборе. За воротами длинная асфальтированная дорога вела к замку, стоящему над рекой. Габриэль отвернулся, когда они быстро проехали мимо.

– Зизи никогда не узнает про Бена, – сказал Картер.

– Вы готовы заложить жизнь Сары?

– Встретьтесь с ней, Габриэль. И тогда решите, что вы о ней думаете.

– Я уже знаю, что думаю. Она идеально подходит.

– Так в чем проблема?

– Если мы допустим хоть одну ошибку, Зизи бросит ее в очень глубокий колодец. Вот в чем проблема, Адриан.

То, как они неожиданно оказались в центре Вашингтона, удивило Габриэля. Только что были на двухполосной сельской дороге на краю обрыва к Потомаку – и вдруг уже ползли по Кью-стрит через Джорджтаун в вечерней массе автомобилей. Картер, приняв на себя роль гида, показывал ему дома наиболее известных людей. Габриэль сидел, прижавшись головой к стеклу, и не в силах был мобилизовать энергию даже на то, чтобы проявлять интерес. Они миновали короткий мост, охраняемый в каждом конце парой огромных посеревших буйволов, и въехали в дипломатический квартал города. Сразу за Массачусетс-авеню Картер указал на красное кирпичное здание с башенкой на левой стороне улицы.

– Это Коллекция Филлипса, – сказал он, вводя Габриэля в курс.

Габриэль посмотрел направо и увидел бронзового Мохатму Ганди, бегущего по крошечному треугольному парку. «Почему Ганди? – удивился он. – Какое отношение имеют идеалы Махатмы к этому участку американской глобальной власти?»

Картер проехал еще один квартал и остановил машину в отведенной для дипломатов зоне возле потрепанного латиноамериканского посольства. Он не выключил мотора и не сделал ни малейшего движения, которое указывало бы, что он намерен выйти из машины.

– Это место в городе называется Дюпон-Сёркл, – сказал он. – Это считается авангардом в Вашингтоне.

Офицер дивизиона Секретной Службы постучал костяшками пальцев по окошку Картера и жестом показал, чтобы он ехал дальше. Картер, продолжая смотреть вперед, приложил удостоверение личности к стеклу, и офицер вернулся к служебной машине. Через минуту нечто в зеркальце заднего вида привлекло внимание Картера.

– Вот она идет, – сказал он.

Габриэль увидел в свое окошко, как Сара Бэнкрофт буквально проплыла мимо в длинном темном приталенном пальто. В одной руке она держала кожаный портфель, в другой – мобильный телефон. Габриэль услышал ее голос, когда она проходила мимо. Голос был низкий, лишенный естественности, с легким английским акцентом – несомненно, вследствие времени, проведенного в Курто, и детства, прошедшего в интернациональных школах за границей.

– Что вы думаете? – спросил Картер.

– Через минуту сообщу.

Она подошла к углу Кью-стрит и Двадцатой. На противоположном углу была площадка, заполненная торговцами с рук, и пара эскалаторов, ведущих на станцию метро «Дюпон-Сёркл». На светофоре в направлении, куда шла Сара, горел красный. Она, не останавливаясь, сошла с тротуара и двинулась наперерез. Шофер такси нажал на гудок в знак протеста, но она метнула на него взгляд, способный растопить лед, и продолжала говорить по телефону. Не спеша пройдя через перекресток, она ступила на эскалатор, идущий вниз. Габриэль с восхищением наблюдал, как она медленно исчезает из виду.

– Есть у вас еще двое точно таких?

Картер достал из кармана мобильник и набрал номер.

– Мы готовы.

Минуту спустя из-за угла вывернул большой черный «сабербан» и противозаконно остановился на Кью-стрит рядом с эскалаторами. Минут через пять Габриэль снова увидел ее – на этот раз она медленно поднималась из недр станции метро. Она уже не говорила по телефону и была не одна. С ней были двое агентов Картера – мужчина и женщина, каждый из которых держал ее за руку, на случай если она вдруг передумает. Задняя дверца «сабербана» распахнулась, и Сара Бэнкрофт исчезла из виду. Картер включил мотор и поехал назад, в Джорджтаун.

Глава 17

Джорджтаун

Черный «сабербан» спустя пятнадцать минут остановился у большого городского дома федерального стиля на Эн-стрит. Сара поднялась по закругленным ступеням из красного кирпича, дверь перед ней неожиданно открылась, и в затененном проходе появилась фигура. На человеке были негнущиеся брюки хаки и вельветовый блейзер с кожаными заплатами на локтях. Взгляд был странным, клинически отсутствующим, напомнив Саре консультанта, утешавшего ее после смерти Бена.

– Я Картер, – произнес он так, словно эта мысль неожиданно пришла ему в голову. Он не сказал, это его имя или фамилия, лишь то, что оно настоящее. – Я больше не изобретаю чудных имен. Я теперь работаю в штаб-квартире.

Он улыбнулся. Это была эрзац-улыбка, как и его эрзац-рукопожатие. Он пригласил ее войти, и снова возникло впечатление, что это пришло ему в голову вдруг.

– А вы Сара, – сообщил он, сопровождая ее по широкому центральному коридору. – Сара Бэнкрофт, куратор хорошо известной Коллекции Филлипса. Сара Бэнкрофт, которая мужественно предложила нам свои услуги после одиннадцатого сентября, но от них отказались. Как поживает ваш отец?

Этот неожиданный поворот разговора застал ее врасплох.

– Вы знаете моего отца?

– Собственно, никогда с ним не встречался. Он работает в «Сити-банке», да?

– Вы прекрасно знаете, на кого он работает. Почему вы спрашиваете про моего отца?

– Где он сейчас? В Лондоне? Брюсселе? Гонконге?

– В Париже, – сказала она. – Это его последний пост. В будущем году он выходит в отставку.

– И вернется домой?

Она отрицательно покачала головой:

– Он останется в Париже. Со своей новой женой. Мои родители развелись два года назад. Мой отец сразу снова женился. Он человек, живущий по принципу «время – деньги».

– А ваша мать? Где она?

– На Манхэттене.

– Часто видится с вашим отцом?

– По праздникам. На свадьбах. На каком-нибудь случайном ленче, когда он в городе. Мои родители плохо расстались. Каждый держал свою сторону, включая детей. Почему вы задаете мне все эти вопросы? Чего вы хотите от…

– Вы в это верите? – спросил он, прервав ее.

– Верю во что?

– В то, чтобы стоять на определенной стороне.

– Я полагаю, это зависит от обстоятельств. Эти расспросы что, входят в тест? Я считала, что провалилась на ваших тестах.

– Провалились, – сказал Картер. – С развевающимися знаменами.

Они вошли в гостиную. Она была обставлена с казенной элегантностью, характерной для гостиничных номеров-люкс.

Картер помог ей с верхней одеждой и предложил сесть.

– Так почему я снова здесь?

– Мир переменчив, Сара. Все меняется. А теперь скажите мне вот что. При каких обстоятельствах вы считаете правильным принять ту или иную сторону?

– Я много об этом думала.

– Наверняка, – сказал Картер, и Сара вторично увидела своего консультанта-утешителя, сидевшего на крытом цветастой материей кресле, балансируя керамической кружкой на колене и уныло убеждая ее поехать в такие места, куда ей вовсе не хотелось ехать. – Да ну же, Сара, – говорил тем временем Картер. – Дайте мне всего один пример, когда, вы считаете, надо сделать выбор.

– Я верю, что существует правое дело и неправое, – сказала она, слегка приподняв подбородок. – Наверное, поэтому я и провалилась на ваших тестах. Ваш мир затянут серыми тенями. А я склонна к тому, чтоб было чуть больше черного и белого.

– Вам это говорил отец?

Нет, подумала она, это Бен винил ее.

– К чему все это? – спросила она. – И почему я здесь?

Но Картер все еще мысленно прокручивал скрытый смысл ее последнего ответа.

– А как насчет террористов? – спросил он, и Саре снова показалось, что эта мысль только что возникла в его голове. – Вот что меня интересует. Какое место они занимают в мире Сары Бэнкрофт, где есть правое дело и неправое? Являются ли они злом или действуют законно? Являемся ли мы их невинными жертвами или сами навлекли на себя эту беду? Должны ли мы сидеть спокойно и принимать удары или же имеем право противостоять им со всей силой и гневом, какие способны мобилизовать?

– Я помощник куратора Коллекции Филлипса, – сказала она. – Вы действительно хотите, чтобы я записала на диск свое выступление о нравственности контртерроризма?

– В таком случае давайте сузим нацеленность нашего вопроса. Я всегда нахожу это полезным. Возьмем, например, того человека, который вел самолет Бена и направил его во Всемирный торговый центр. – Картер сделал паузу. – Напомните мне, Сара, в каком самолете был Бен?

– Вы знаете, в каком он летел самолете, – сказала она. – Он был в самолете «Юнайтед», рейс номер сто семьдесят пять.

– Который пилотировал…

– Марван аль-Шеххи.

– Предположим на минуту, что Марван аль-Шеххи каким-то образом сумел выжить. Я знаю, Сара, это глупо, но подыграй мне дискуссии ради. Предположим, он сумел добраться до Афганистана, или Пакистана, или какого-либо другого прибежища террористов. Предположим, мы бы знали, где он находится. Отправили бы мы ФБР с ордером на его арест или нам следовало бы расправиться с ним более эффективными мерами? С помощью мужчин в черном? Спецподразделения? Ракеты «Хеллфайр», выпущенной с беспилотного самолета?

– Мне кажется, вы знаете, как я поступила бы с ним.

– А что, если я хотел бы услышать это из ваших уст, прежде чем мы пойдем дальше?

– Террористы объявили нам войну, – сказала она. – Они нападали на наши города, убивали наших граждан и пытались уничтожить само существование нашего правительства.

– Так как следовало с ними поступить?

– Расправиться с ними наотмашь.

– Каким образом?

– Мужчины в черном. Спецподразделения. Ракета «Хеллфайр», выпущенная с беспилотного самолета.

– А как быть с человеком, который дает им деньги? Он тоже виновен? И если да, то в какой мере?

– Я полагаю, это зависит от того, знает ли он, как будут использованы его деньги.

– А если он чертовски хорошо это знал?

– В таком случае он виноват не меньше того, кто всадил самолет в здание.

– Вы бы смогли – считали бы это оправданным – участвовать в операции против такого человека?

– Я предлагала вам помощь пять лет назад, – сварливо произнесла она. – Вы сказали мне, что я недостаточно подготовлена. Вы сказали, что я не гожусь для такого рода работы. А теперь вы хотите, чтобы я вам помогла?

Картера, казалось, ничуть не сдвинули с его позиции возражения Сары. А она вдруг стала сочувствовать его жене.

– Вы предложили нам помощь, а мы несправедливо отнеслись к вам. Боюсь, в этом мы особые мастаки. Полагаю, я мог бы и дальше перечислять, в чем мы были не правы. Пожалуй, я мог бы попытаться смягчить ваши чувства неискренними извинениями, но честно говоря, мисс Бэнкрофт, на это нет времени. – В голосе его появилось нетерпение, чего раньше не было. – Итак, я полагаю, что мне сейчас нужен прямой ответ. Вы все еще считаете, что готовы помочь нам? Хотите ли вы сражаться с террористами или предпочтете продолжать свою прежнюю жизнь и надеяться, что ничего подобного больше не случится?

– Сражаться? – переспросила она. – Уверена, что вы можете найти для этого более подходящих людей, чем я.

– Есть разные способы сражаться с ними, Сара.

Она медлила с ответом. Во внезапно наступившей тишине Картер принялся рассматривать свои руки. Он не был из тех, кто дважды задает вопрос. В этом отношении он был очень похож на ее отца.

– Да, – сказала она наконец. – Я хотела бы.

– А что, если придется работать с другой разведкой, не с ЦРУ? – спросил он так, словно обсуждал абстрактную теорию. – С разведкой, которая тесно сотрудничает с нами в борьбе против исламских террористов?

– И кто же это может быть?

Картер отлично умел уходить от вопросов. И сейчас он снова это доказал.

– Есть человек, с которым я хотел бы вас познакомить. Это серьезный человек. Пожалуй, не слишком обходительный. Он задаст вам несколько вопросов. Собственно, он посадит вас на просвет часа на два-три. Вопросы будут порой довольно личного характера. Если ему понравится то, что он увидит, он попросит вас помочь нам в очень важном начинании. Начинание это не без риска, но имеет решающее значение для безопасности Соединенных Штатов и управление полностью его поддерживает. Если вас это интересует, оставайтесь. Если нет, выходите за дверь, а мы сделаем вид, что вы зашли сюда по ошибке.

Сара так и не поняла, как Картер вызвал его или откуда он появился. Он был невысокий, стройный, с коротко остриженными волосами и седыми висками. Таких зеленых глаз Сара никогда не видела. Его рукопожатие, как и у Картера, было мимолетным, но чутким, как у врача. Он свободно говорил по-английски, но с сильным акцентом. Если у него и было имя, то пока что оно не обнаружилось.

Они сели за длинный стол в столовой – Картер и его безымянный коллега по одну сторону, а Сара, подобно подозреваемой на допросе, по другую. У коллеги было теперь ее дело из ЦРУ. Он стал медленно переворачивать страницы, словно видел все впервые, в чем она сомневалась. Его первый вопрос прозвучал как мягкое порицание.

– Вы писали докторскую диссертацию в Гарварде по немецким импрессионистам.

Странное начало. Сару так и подмывало спросить, почему его заинтересовала тема ее диссертации, но вместо этого она лишь кивнула и сказала:

– Да, правильно.

– В ваших исследованиях когда-либо встречался человек по имени Виктор Франкель?

– Он был учеником Макса Бекманна, – сказала она. – Франкель сейчас мало известен, но в свое время считался чрезвычайно влиятельным и высоко оценивался современниками. В тысяча девятьсот тридцать шестом году нацисты объявили его работу дегенеративной, и ему запретили писать. К несчастью, он надумал остаться в Германии. А когда решил уехать, было уже слишком поздно. В сорок втором году он был депортирован в Аушвиц вместе с женой и дочерью Иреной. Выжила только Ирена. После войны она уехала в Израиль и в пятидесятые – шестидесятые годы стала одной из самых влиятельных художниц. По-моему, она умерла несколько лет назад.

– Правильно, – сказал коллега Картера, продолжая смотреть в дело Сары.

– Почему вас заинтересовало, знала ли я о Викторе Франкеле?

– Потому что это был мой дед.

– Вы сын Ирены?

– Да. Ирена – моя мать.

Она бросила взгляд на Картера – тот смотрел на свои руки.

– По-моему, я знаю, кто затевает это ваше начинание. – И она посмотрела на человека с седыми висками и зелеными глазами. – Вы израильтянин.

– Виновен согласно обвинению. Продолжим, Сара, или вы теперь хотите, чтобы я ушел?

Она помедлила, потом кивнула.

– Вы скажете мне свое имя или имена запрещены?

Он назвался одним из своих имен. Оно показалось ей смутно знакомым. И тут она вспомнила, где видела прежде это имя. Израильский агент, который был причастен к взрыву бомбы на Лионском вокзале в Париже.

– Вы тот, кто…

– Да. Я тот.

Он снова опустил глаза на раскрытое дело и перевернул страницу.

– Но вернемся к вам, хорошо? Нам надо пройти большой путь, а времени мало.

Он начал медленно – так альпинист неторопливо преодолевает предгорье, сохраняя силы для непредвиденных трудностей впереди. Вопросы его были кратки, эффективны и методично заданы, словно он читал их по заранее подготовленному списку. Первый час он посвятил ее семье. Ее отец – честолюбивый ответственный сотрудник «Сити-банка», не имевший времени для детей и располагавший временем для других женщин. Ее мать, чья жизнь рассыпалась после развода, жила теперь затворницей в своей классической восьмикомнатной квартире на Манхэттене, на Пятой авеню. Ее старшая сестра, про которую Сара сказала, что «ей достался весь ум и вся красота». Ее младший брат, который рано выключился из жизни и, к великому разочарованию отца, работает теперь за гроши где-то в Колорадо, сдавая в аренду лыжи.

Второй час был целиком посвящен ее дорогостоящему обучению в Европе. Американская начальная школа в Сент-Джонс-Вуде. Международная средняя школа в Париже, где она научилась говорить по-французски и попала в беду. Школа-интернат для девушек под Женевой, куда ее запер отец, чтобы она «разобралась в себе». Именно в Швейцарии, добровольно поведала Сара, она почувствовала страстное увлечение искусством. Каждый из ее ответов сопровождался скрипом его пера. Сначала она решила, что он стенографирует ее ответы или записывает их своего рода иероглифами. Потом она поняла, что он просто пишет на иврите. То, что писал он справа налево – и равно быстро обеими руками, – укрепило в ней убеждение, что она прошла в Зазеркалье.

Порой казалось, что у него сколько угодно времени, а потом он вдруг смотрел на свои часы и хмурился, словно прикидывая, сколько они еще могут пройти, прежде чем устроятся на ночь. Время от времени он переходил на другие языки. По-французски он говорил вполне прилично. По-итальянски – без ошибок, но с легким акцентом, выдававшим то, что это не его родной язык. Обратившись к ней по-немецки, он изменился. Спина выпрямилась. Суровое лицо стало жестче. Она отвечала ему на том языке, на каком был задан вопрос, однако ее слова неизменно записывались в желтом казенном блокноте на иврите. По большей части он не оспаривал того, что она говорила, хотя любые противоречия – реальные или воображаемые – выяснялись с прокурорским рвением.

– Это страстное увлечение живописью, – сказал он. – С чего, по-вашему, оно появилось? Почему именно им? Почему не литературой или музыкой? Почему не фильмами или театром?

– Живопись стала для меня спасением. Прибежищем.

– От чего?

– От реальной жизни.

– Вы были богатой девушкой, учились в лучших школах Европы. Что же вас не устраивало в жизни? – В середине обвинительной фразы он перешел с английского на немецкий. – От чего вы бежали?

– Вот вы и рассудите, – ответила она на том же языке.

– Конечно.

– Можем мы говорить на английском?

– Если вам так удобно.

– Картины… перемещают вас. Это другие места, другая жизнь. Мгновение, запечатленное и существующее на полотне и нигде больше.

– И вам нравится жить в этих местах.

Это было замечание, а не вопрос. Но она в ответ кивнула.

– Вам нравится вести другую жизнь? Становиться другим человеком? Нравится гулять по пшеничным полям Винсента и садам в цветах Монэ?

– И даже по ночным кошмарам Франкеля.

Он впервые положил ручку.

– Поэтому вы подали заявление о приеме на работу в управление? Потому что хотели вести другую жизнь? Хотели стать другим человеком?

– Нет, я это сделала потому, что хотела служить моей стране.

Он неодобрительно насупился, словно ее ответ показался ему наивным, а потом бросил взгляд на свои часы. Время было его противником.

– Вы встречались с арабами, когда жили в Европе?

– Конечно.

– С парнями? С девушками?

– Со всеми.

– С арабами какого рода?

– С арабами о двух ногах. С арабами из арабских стран.

– Не валяйте дурака, Сара.

– С ливанцами. Палестинцами. Иорданцами. Египтянами.

– А как насчет саудовцев? Вы никогда не учились вместе с саудовцами?

– В Швейцарии в моей школе была пара саудовских девушек.

– Они были богатые, эти саудовские девушки?

– Они все были богатые.

– Вы дружили с ними?

– С ними трудно было познакомиться. Они держались на расстоянии. Общались только между собой.

– А как насчет арабских парней?

– Что насчет арабских парней?

– С кем-нибудь из них вы когда-либо дружили?

– Полагаю, что да.

– Встречались ли с кем-либо из них? Спали ли с кем-либо?

– Нет.

– Почему нет?

– Наверное, потому, что арабские мужчины мне не по вкусу.

– А были у вас приятели французы?

– Пара французов была.

– А англичане?

– Безусловно.

– Но ни одного араба?

– Ни одного араба.

– Вы что, предубеждены против арабов?

– Не смешите меня.

– Значит, вы могли бы встречаться с арабом. Просто этого не было.

– Я надеюсь, вы не намерены просить меня служить приманкой в некоем медовом капкане, потому что…

– Не говорите глупостей.

– В таком случае почему вы задаете мне все эти вопросы?

– Потому что я хочу знать, будете ли вы чувствовать себя уютно в светских и профессиональных встречах с арабами.

– Ответ – да.

– При виде араба вы автоматически не видите в нем террориста?

– Нет.

– Вы в этом уверены, Сара?

– Я полагаю, это зависит от того, какого рода араба вы имеете в виду.

Он снова взглянул на часы.

– Уже поздно, – сказал он задумчиво. – Я уверен, бедная Сара проголодалась. – Он провел толстую красную линию по своей странице, испещренной иероглифами. – Давайте закажем чего-нибудь поесть, а? Сара лучше будет себя чувствовать, когда поест.

Они заказали кебабы из «Обедов на дом» в центре Джорджтауна. Пища поступила через двадцать минут – ее привез все тот же «сабербан». Габриэль воспринял ее появление как сигнал к началу ночной сессии. Следующие девяносто минут он посвятил ее образованию и знанию истории искусства. Его вопросы сыпались с такой быстротой, что она едва успевала есть. А его еда стояла нетронутой рядом с желтым блокнотом. «Он аскет, – подумала она. – Его не волнует еда. Он живет в голой комнате и существует на черством хлебе и нескольких каплях воды в день». Вскоре после полуночи он отнес свою тарелку на кухню и поставил на стол. Вернувшись в столовую, он постоял за своим стулом, зажав рукой подбородок и слегка наклонив вбок голову. В свете люстры глаза его стали изумрудными, и они безостановочно, словно прожектора, впивались в нее. «Он уже видит кульминацию, – подумала она. – Готовится к последнему броску».

– Из вашего дела я вижу, что вы не замужем.

– Верно.

– В данный момент у вас кто-то есть?

– Нет.

– Вы с кем-нибудь спите?

Она взглянула на Картера, который печально посмотрел на нее, как бы говоря: «Я же говорил вам, что вопросы могут носить личный характер».

– Нет, я ни с кем не сплю.

– Почему?

– Вы когда-нибудь теряли близкого человека?

То, как вдруг помрачнело его лицо, и то, как заерзал на стуле Картер, дало ей понять, что она вступила в запретную зону.

– Извините, – сказала она. – Я не знала…

– Это из-за Бена, как я понимаю? В Бене причина того, что вы ни с кем не связаны?

– Да, это из-за Бена. Конечно, из-за Бена.

– Расскажите мне о нем.

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, – тихо сказала она. – Вам не надо знать о Бене. Бен – он мой. Бен не входит в наш уговор.

– Как долго вы с ним встречались?

– Я же сказала вам…

– Как долго вы общались с ним, Сара? Это важно, иначе я не стал бы спрашивать.

– Около девяти месяцев.

– А потом все кончилось?

– Да, кончилось.

– Вы положили этому конец, ведь так?

– Да.

– Бен был влюблен в вас. Бен хотел на вас жениться.

– Да.

– Но вы таких чувств не испытывали. Вы не были заинтересованы в браке. Может быть, вы не были заинтересованы в Бене?

– Он был мне очень дорог…

– Но?..

– Но я не была в него влюблена.

– Расскажите мне о его смерти.

– Вы это несерьезно.

– Вполне серьезно.

– Я не говорю о его смерти. Я никогда не говорю о смерти Бена. К тому же вам известно, как Бен умер. Он умер в девять ноль три утра по восточному времени на экране телевизора. Все в мире смотрели, как умирал Бен. А вы смотрели?

– Некоторые пассажиры рейса сто семьдесят пять сумели позвонить по телефону.

– Верно.

– Бен был в их числе?

– Да.

– Он позвонил отцу?

– Нет.

– Он позвонил матери?

– Нет.

– Своему брату? Сестре?

– Нет.

– Кому же он позвонил, Сара?

Глаза ее наполнились слезами.

– Он позвонил мне, сукин вы сын.

– И что он вам сказал?

– Он сказал, что самолет был захвачен. Он сказал, что они убили обслуживающий персонал. Он сказал, что самолет отчаянно мотает. Он сказал, что любит меня и что извиняется за случившееся. Он был на пороге смерти и извинялся. А потом связь пропала.

– Как вы повели себя?

– Я включила телевизор и увидела дым, валивший из Северной башни Всемирного торгового центра. Это было через несколько минут после того, как в нее врезался рейс одиннадцать. Никто тогда еще по-настоящему не понимал, что произошло. Я позвонила в Федеральное управление авиации и сообщила им о звонке Бена. Я позвонила в ФБР. Я позвонила в бостонскую полицию. Я чувствовала себя такой чертовски беспомощной.

– А потом?

– Я смотрела телевизор. Ждала, что снова зазвонит телефон. Но он так и не позвонил. В девять часов три минуты утра восточного времени второй самолет врезался во Всемирный торговый центр. Южная башня горела. Горел Бен.

Одна-единственная слезинка покатилась по ее щеке. Она смахнула ее и гневно посмотрела на него:

– Вы удовлетворены?

Он молчал.

– Теперь мой черед задать вам вопрос, и отвечайте на него правдиво, иначе я ухожу.

– Можете спрашивать меня о чем угодно, Сара.

– Чего вы от меня хотите?

– Мы хотим, чтобы вы оставили свою работу в Коллекции Филлипса и стали работать на «Джихад инкорпорейтед». Вас это все еще интересует?

Картеру оставалось лишь положить перед ней договор. Картеру с его пуританской праведностью и вельветовым блейзером. Картеру с его манерами лечащего врача и американским акцентом. Габриэль выскользнул из дома словно ночной вор и перешел через улицу к побитому «вольво» Картера. Он знал, каким будет ответ Сары. Она уже дала ему этот ответ. «Южная башня горела, – сказала она. – Бен горел». Поэтому Габриэля не обеспокоило пугающее выражение ее лица, когда она двадцать минут спустя твердым шагом вышла из дома и спустилась по ступеням к ожидавшему ее «сабербану». Не встревожил его и вид Картера, когда тот пять минут спустя неторопливо пересек улицу с таким мрачным видом, словно шел к гробу, который собирался нести. Он сел за руль и включил мотор.

– На базе «Эндрюс» у нас стоит самолет, чтобы отправить вас в Израиль, – сказал он. – По дороге нам надо будет сделать остановку. Один человек хочет поговорить, прежде чем вы улетите.

* * *

К-стрит была отдана на ночь грузовикам доставки и такси. Картер вел машину быстрее обычного и то и дело поглядывал на часы.

– Она, знаете ли, не будет работать бесплатно. Будут затраты и на ее содержание. Ее придется переселять, когда все это закончится, и долгое время оберегать.

– Но вы всем этим займетесь, верно, Адриан? Все деньги-то у вас. Бюджет одной только американской разведки гораздо больше бюджета всей нашей страны.

– А вы забыли, что этой операции не существует? Кроме того, у вас после нее останется немало денег Зизи.

– Отлично, – сказал Габриэль. – Вам придется сказать Саре Бэнкрофт, что следующие десять лет она проведет в кибуце, прячась в Галилее от всемирного джихада.

– Хорошо, мы заплатим за ее переселение.

Картер несколько раз сворачивал с одной улицы на другую. В какой-то момент Габриэль перестал узнавать, где они едут. Они проехали мимо фасада большого здания в неоклассическом стиле, затем свернули на казенно выглядевшую дорогу. Слева появилась укрепленная сторожевая будка с пуленепробиваемым стеклом. Картер опустил стекло и протянул охраннику удостоверение.

– Нас ждут.

Охранник проверил по списку и вернул документ Картеру.

– Проезжайте и остановитесь у заграждения слева. Собаки обнюхают машину, затем вы сможете ехать дальше.

Картер кивнул и поднял стекло в окошке. Габриэль спросил:

– Где это мы?

Картер объехал заграждения и остановился.

– Это задняя дверь Белого дома, – сказал он.

– С кем мы встречаемся? – спросил Габриэль, но Картер теперь разговаривал с другим офицером, старавшимся удержать большую немецкую овчарку, натягивавшую толстый кожаный ремень.

Габриэль, о чьем страхе перед собаками ходили легенды в Конторе, застыл, пока животное обнюхивало «вольво» в поисках взрывчатки. Через некоторое время они очутились у другого охраняемого входа. Картер проехал по Восточной дороге на пустое место для парковки и заглушил мотор.

– Я остаюсь здесь.

– С кем я встречаюсь, Адриан?

– Пройдите вон в ту калитку и следуйте по дороге до дома. Он через минуту выйдет.

Сначала появились собаки – два черных как уголь терьера выскочили из входа для дипломатов словно пули из ружья и упреждающе набросились на брюки Габриэля. Через несколько секунд появился президент. Он шел к Габриэлю, протянув руку, другой рукой давая знак терьерам успокоиться. Мужчины обменялись рукопожатиями и пошли по дорожке вокруг Южной лужайки. Терьеры устроили еще одно нападение на щиколотки Габриэля. Картер видел, как Габриэль повернулся и пробормотал что-то на иврите, от чего собаки тотчас устремились под защиту агента Секретной службы.

Разговор продолжался ровно пять минут, и Картеру показалось, что говорил в основном президент. Оба шли быстрым шагом, остановившись лишь однажды, казалось, чтобы урегулировать некоторое разногласие. Габриэль яростно жестикулировал. Сначала президента это вроде бы не убедило, а потом он кивнул и крепко хлопнул Габриэля по плечу.

Они закончили свою прогулку и расстались. Габриэль пошел назад, к Восточной дороге для сотрудников, и собаки побежали за ним, затем повернули и помчались к Белому дому следом за хозяином. Габриэль вышел через открытую калитку и сел в машину Картера.

– Ну как он? – спросил Картер, когда они свернули на Пятнадцатую улицу.

– Полон решимости.

– Похоже, что вы не во всем были согласны.

– Я бы назвал это вежливым несогласием.

– По поводу чего?

– Наш разговор был приватным, Адриан, таким он и останется.

– Молодец, – сказал Картер.

Глава 18

Лондон

Сообщение о том, что «Изящное искусство Ишервуда» продало картину Питера-Пауэла Рубенса «Даниил в логове львов» за десять миллионов фунтов, появилось в первую среду нового года. В пятницу поднявшийся по этому поводу шум перекрыл слух о том, что у Ишервуда появился партнер.

Первым услышал это Оливер Димблби, пузатая Немезида Ишервуда с Кинг-стрит, хотя потом даже Димблби не мог точно сказать, откуда этот слух пошел. Насколько он помнил, семена были заложены Пенелопой, сладострастной хозяйкой маленького винного бара на Джермин-стрит, где Ишервуд частенько проводил медленно текущие дни.

– Она блондинка, – сказала Пенелопа. – Натуральная блондинка, Оливер. Не то что ваши девчонки. Хорошенькая. Американка с легким английским акцентом.

Сначала Пенелопа подозревала, что Ишервуд снова сдуру связался с более молодой женщиной, но скоро поняла, что это собеседование.

– И не просто о какой-то секретарской работе, Оливер. О чем-то большом.

Димблби не придал бы этому значения, если бы не получил доклад о второй встрече – на этот раз от Перси, известного сплетника, обслуживавшего столики в зале для завтраков отеля «Дорчестер».

– Они решительно никакие не любовники, – заявил он Димблби с уверенностью знающего человека. – Говорили только о жалованье и вознаграждениях. Было немало торговли. Она вела жесткую игру, чтоб ему достаться.

Димблби сунул Перси десятку и спросил, не слышал ли он фамилии женщины.

– Бэнкрофт, – сказал Перси. – Сара Бэнкрофт. Прожила у нас две ночи. Счет полностью оплачен «Изящным искусством Ишервуда», Мейсонс-Ярд, Сент-Джеймс.

Третья встреча за приятным ужином в «Мирабели» подтвердила Димблби, что нечто определенно затевается. На другой вечер он столкнулся в баре ресторана «У Грина» с Джереми Крэбби, директором отдела Старых мастеров в «Бонэмс». Крэбби пил из очень большого стакана виски, все еще зализывая раны, полученные от Ишервуда.

– У меня был этот Рубенс, Оливер, но Джулиан перехитрил меня. Он разбогател на десять миллионов, а меня на рассвете поведут на расстрел. И он теперь расширяет свою деятельность. Нанимает себе, насколько я слышал, яркую личность для фасада. Но только не цитируйте меня, Оливер. Это всего лишь злостная трепотня.

Когда Димблби спросил, не является ли эта яркая личность, нанимаемая Ишервудом, на самом деле американкой по имени Сара Бэнкрофт, Крэбби криво усмехнулся:

– Все возможно, любовь моя. Помните: мы говорим с вами о сочащемся деньгами Джулиане Ишервуде.

Следующие сорок восемь часов Оливер Димблби посвятил расследованию происхождения некоей Сары Бэнкрофт. Составивший ему компанию по выпивке один из преподавателей Курто охарактеризовал ее как «метеор». Тот же компаньон по выпивке узнал от знакомого в Гарварде, что ее диссертация считается необходимой для чтения всеми, кто серьезно занимается немецкими экспрессионистами. Тогда Димблби позвонил старому приятелю, чистившему картины в Национальной галерее живописи в Вашингтоне, и попросил поразузнать в Филлипсе причины ее ухода. «Не сошлись в деньгах», – сообщил приятель. Дня через два он позвонил Димблби и сказал, что это как-то связано с неудавшимся романом. Третий звонок сообщил, что Сара Бэнкрофт рассталась по-хорошему с Коллекцией Филлипса и причиной ее ухода было ни больше ни меньше как желание расправить крылья. Что же до ее личной жизни – имея в виду брак, – она женщина одинокая и недоступная.

Оставался лишь один вопрос, на который не было ответа. Почему Ишервуд вдруг решил взять себе компаньона? Джереми Крэбби слышал, что он болен. Родди Хатчинсон слышал, что у него в брюшной полости опухоль величиной с мускатную дыню. Пенелопа, девица из посещаемого Ишервудом винного бара, слышала, что он влюблен в богатую разведенную гречанку и планирует провести остаток дней в прелюбодеянии на пляже в Миконосе. Димблби, получая удовольствие от этих щедро расточаемых слухов, подозревал, однако, что правда куда прозаичнее. Джулиан преуспевал. Джулиан устал. Джулиан только что сорвал куш. Почему бы не взять кого-то на борт, чтобы облегчить нагрузку?

Его подозрения получили подтверждение тремя днями позже, когда в «Таймс», внизу страницы, посвященной искусству, было объявлено, что Сара Бэнкрофт, работавшая в Коллекции Филлипса в Вашингтоне, поступает в «Изящное искусство Ишервуда» в качестве первого помощника директора. «Я занимаюсь этим сорок лет, – сказал Ишервуд в интервью „Таймс“. – Мне нужен кто-то, на кого можно частично переложить нагрузку, и ангелы послали мне Сару».

Она прибыла на следующей неделе, в понедельник. По чистому совпадению Оливер Димблби шел вразвалку по Дьюк-стрит как раз в тот момент, когда она свернула из прохода на Мейсонс-Ярд в шерстяном тренче от Бэрберри, а на спине ее шелковой пелериной лежали зачесанные назад светлые волосы. В тот момент Димблби не понял, кто она, но Оливер был Оливером, а потому решил оглядеть ее сзади. К его удивлению, она пересекла двор, направляясь в дальний его угол, где была галерея Ишервуда. В первый день она позвонила и прождала две минуты, пока Таня, летаргическая секретарша Ишервуда, не нажала на зуммер, открывающий дверь. «Сейчас они побеседуют…» – подумал Димблби. Он подозревал, что Тани к пятнице уже не будет.

Ее присутствие почувствовалось мгновенно. Сара была вихрем. Сара была крайне нужным свежим воздухом. У Сары было все, чего не было у Ишервуда: быстрота, умение планировать, дисциплинированность, – и она была американкой до мозга костей. Она стала приходить в галерею в восемь утра. Ишервуд, привыкший не спеша появляться на работе по-итальянски – в десять часов, был вынужден соответственно поставить паруса. Он навел порядок в своих книгах и приукрасил большую общую комнату, где они работали. Сара восстановила недостающие буквы на интеркоме и сменила грязный коричневый ковер на лестнице. Она начала трудоемкий процесс ликвидации накопленных Ишервудом гор ненужного инвентаря и вступила в неспешные переговоры по поводу соседнего помещения, занятого жалким агентством путешествий мисс Арчер.

– Она американка, – заявил Димблби. – По натуре экспансионистка. Она покорит вашу страну, и – говорю вам – это будет для вашего же блага.

Таня, как выяснилось, не дожила до пятницы – в последний раз видели, как она уходила из галереи, в среду вечером. Организацией ее ухода занималась Сара, и поэтому все прошло гладко, что обычно не наблюдалось в «Изящном искусстве Ишервуда». Полученная ею при расставании щедрая сумма – «Очень щедрая, насколько я слышал», – сказал Димблби, – позволила ей провести в Марокко долгий заслуженный отдых зимой. В следующий понедельник в приемной Ишервуда сидела уже новая девушка – высокая итальянка с оливковой кожей, непокорными черными волосами и глазами цвета карамели, которую звали Елена Фарнезе. Неофициальное голосование соломинками, проведенное Родди Хатчинсоном, показало, что мужчины Сент-Джеймса считали ее даже более красивой, чем прелестница Сара. Название «Изящное искусство Ишервуда» приобрело вдруг новое значение среди обитателей Дьюк-стрит, и галерея претерпела шквал забегавших в нее мимоходом и заглядывавших. Даже Джереми Крэбби от «Бонэмс» начал забегать без предварительного оповещения, чтобы взглянуть на ишервудскую коллекцию.

Укрепив галерею, Сара стала искать знакомств со своими соотечественниками. Устраивала официальные встречи с ведущими фигурами различных лондонских аукционов. Приглашала на роскошные ленчи коллекционеров и в конце дня тихонько выпивала с их советниками, консультантами и различными приспешниками. Неожиданно появлялась в галереях конкурентов Ишервуда и говорила: «Здрасте». Раз или два заходила в бар ресторана «У Грина» и угощала молодых людей. Оливер Димблби наконец набрался храбрости и пригласил ее на ленч, но она разумно предложила вместо ленча выпить кофе. На другой день они пили кофе латтэ в бумажных стаканчиках в американской забегаловке на Пиккадилли. Оливер, поглаживая руку Сары, пригласил ее на ужин.

– Я, к сожалению, никогда не ужинаю, – сказала она.

«Почему никогда? – удивлялся Оливер, шагая в свою галерею на Кинг-стрит. – Почему, в самом деле, никогда?»

Узи Навот уже какое-то время приглядывался к нему. И всякий раз считал, что это идеальное место для укрытия в бурю. Такое место, которое всегда надо держать в запасе на неизбежный дождливый день. Дом находился в десяти милях за кольцевой дорогой М-25 в Суррее или – как он объяснил Габриэлю – в часе езды на метро и машине из галереи Ишервуда в районе Сент-Джеймс. Дом был в тюдоровском стиле, с крошечными окнами в свинцовых рамах; ехать к нему надо было по длинной размытой дороге среди буков, и оградой ему служила кирпичная стена с чугунными воротами. Там был разваливающийся сарай, пара разбитых оранжерей, заросший сад, где можно глубоко погружаться в думы, восемь акров земли для борьбы со своими демонами и пруд для разведения рыбы, в котором не удили пятнадцать лет. Агент, занимающийся арендой, вручая Навоту ключи, сказал, что это место называется «Убежище Уинслоу». Для разъездного оперативника вроде Навота это была Нирвана.

Дина, Римона и Иаков работали в пыльной библиотеке, Лавон и Иосси устроились в беспорядочно обставленной комнате для игр, где висели головы множества убитых зверей, а Габриэль устроил себе импровизированный кабинет в залитой светом гостиной второго этажа, выходящей в сад. Поскольку он не мог показываться в художническом мире Лондона, то посылал других за нужными ему пополнениями. Их миссиями были спецоперации для собственных целей. Дина и Иосси по очереди ездили к «Корнелиссену и сыновьям» на Рассел-стрит, тщательно разделяя между собой заказ, чтобы работавшие там девушки не поняли, что они выполняют заказ профессионального реставратора. Иаков ехал в электромагазин в Эрлз-Корт за галогенными лампами для Габриэля, а потом к столяру в Кэмден-Таун, чтобы забрать заказанный мольберт. Эли Лавон подыскал раму. Новоиспеченный эксперт по всему, что связано с аль-Бакари, он стал оспаривать решение Габриэля следовать античному итальянскому стилю.

– Зизи нравится высокий стиль французов, – сказал он. – Итальянцы будут противоречить чувству стиля Зизи.

Но Габриэль всегда считал более мощную лепку итальянских рамок наиболее соответствующей густым мазкам Винсента, так что именно итальянскую раму заказал Лавон в заколдованном царстве «Арнольда Уиггинса и сыновей» на Бэри-стрит.

Сара приезжала к ним ежедневно рано вечером, всегда разными дорогами и всегда под присмотром Лавона. Она быстро все воспринимала и, как предполагал Габриэль, была одарена фотографической памятью. Тем не менее он старался не обрушивать на нее водопад информации. Они обычно начинали в семь, делали перерыв в девять для ужина в столовой, затем продолжали заниматься почти до полуночи, когда Сару в ее квартиру в Челси отвозил Иосси, остановившийся в квартире через улицу.

Неделю они занимались самим аль-Бакари, прежде чем перейти к его компаньонам и ближайшему окружению. Особое внимание было уделено Вазиру бин Талалю, вечно присутствующему начальнику безопасности «ААБ». Бин Талаль был сам уже разведслужбой: в его подчинении находился аппарат агентов безопасности внутри «ААБ» и сеть платных информаторов, разбросанных по миру и доставлявших ему сообщения о потенциальных угрозах владениям «ААБ» или самому Зизи.

– Если Зизи что-то понравилось, именно бин Талаль прилагает должные усилия, чтобы это приобрести, – пояснял Лавон. – Никто не приближается к шефу, не пройдя через бин Талаля. Если кто-то оступается, то бин Талаль принимает меры.

Иосси в результате расследований обнаружил, что по крайней мере полдесятка бывших компаньонов аль-Бакари умерли при таинственных обстоятельствах, что по просьбе Габриэля было скрыто от Сары.

В последующие дни конспиративный дом в Суррее посетили люди, которых в Конторе называли «экспертами со званиями». Первой была женщина из университета, которая два вечера учила Сару принятым в Саудовской Аравии правилам поведения в обществе. Затем пришел психиатр, который еще два вечера поучал ее, как бороться со страхами и волнением, работая тайным агентом. Специалист по коммуникациям дал ей учебник по элементарным формам тайнописи. Тренер по искусству боя обучил ее приемам израильского рукопашного боя. Габриэль избрал Лавона, величайшего следопыта в истории Конторы, прочитать ей краткий курс по искусству слежки за людьми и электронного слежения.

– Ты попадешь во враждебный лагерь, – в заключение сказал он ей. – Считай, что они следят за каждым твоим шагом и слышат каждое твое слово. Если ты будешь это помнить, ничего плохого не случится.

Габриэль по большей части лишь наблюдал за ее подготовкой. Он здоровался с ней, когда она по вечерам возвращалась, иногда ужинал вместе со всей командой, затем в полночь провожал ее, когда она отправлялась с Иосси в Лондон. По мере того как шли дни, члены команды стали замечать, что он утратил спокойствие. Лавон, работавший с ним больше других, определил, что это от нетерпения.

– Он хочет ввести ее в игру, – сказал Лавон, – но знает, что она еще не готова.

Габриэль начал проводить больше времени у полотна, тщательно выправляя ущерб, нанесенный Маргарите. Напряженность работы лишь увеличивала его нервозность. Лавон посоветовал ему делать перерывы, и Габриэль нехотя согласился. Он обнаружил в прихожей пару сапог-веллингтонов и стал отправляться в одинокие прогулки по тропинкам, окружавшим поселок. Он нашел в подвальной кладовке удочку и шпульку и принес из садка огромную коричневую форель. В сарае под брезентом он обнаружил старый автомобиль, на котором, судя по его виду, лет двадцать никто не ездил. Три дня спустя остальные услышали чиханье мотора, донесшееся из сарая, а затем грохот взрыва, раскатившийся по окрестностям. Иаков выскочил из дома, боясь, что Габриэля разорвало на куски, а вместо этого обнаружил, что тот стоит над открытым капотом машины, вымазанный до локтей в машинном масле, и впервые со времени их приезда в Суррей улыбается.

– Работает! – крикнул он, перекрывая громовой грохот мотора. – Эта чертова штука все еще крутится.

В этот вечер он впервые присутствовал при подготовке Сары. Лавона и Иакова это не удивило, так как предметом беседы был не кто иной, как Ахмед бин-Шафик, человек, ставший личным bête noire[9] Габриэля. Он выбрал Дину с ее приятным голосом и налетом раннего вдовства поучать Сару. В первый вечер она рассказала о «Группе двести пять», тайном подразделении бин-Шафика в ГРД, и показала, как сочетание ваххабитской идеологии с саудовскими деньгами дало выход бандитизму на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии. Второй вечер она посвятила рассказу о том, как бин-Шафик из верного служителя Саудовскому государству превратился в руководителя Братства Аллаха. Затем она подробно описала теракт в Ватикане, правда, не упомянув о том, что Габриэль находился на месте преступления. Габриэль понимал, что без многого в этой информации можно было обойтись, но он хотел, чтобы Сара не сомневалась в том, что Ахмед бин-Шафик заслужил ту участь, которая ожидала его.

В последний вечер ей показали ряд компьютерных фотографий бин-Шафика, чтобы она знала, как он может выглядеть сейчас. Бин-Шафик с бородой. Бин-Шафик с лысиной. Бин-Шафик в седом парике. В черном парике. С вьющимися волосами. Вообще без волос. С острыми чертами бедуина, смягченными пластической операцией. Но самым ценным ключом к установлению его личности будет его раненая рука. Шрам на внутренней стороне руки от кисти до локтя он никогда не показывает. Слегка усохшую руку он никогда не подает – держит ее надежно укрытой, спрятанной от глаз неверных.

– Мы знаем, что он скрывается где-то в империи Зизи, – сказал Габриэль. – Он может появиться в качестве банкира-инвестора, менеджера по инвестициям, человека, занимающегося строительством домов или сотрудника фармацевтической фирмы. Он может появиться через месяц. Может через год. А может и вообще никогда не появиться. Но если он появится, можете не сомневаться: это окажется хорошо воспитанный светский мужчина, который будет выглядеть кем угодно, только не профессиональным террористом. Так что не ищите террориста или человека, который ведет себя как террорист. Просто ищите подходящего мужчину.

Он собрал разложенные фотографии.

– Мы хотим знать о каждом, кто входит в орбиту Зизи и выходит из нее. Мы хотим, чтобы вы набрали как можно больше имен. Но ищем мы вот этого человека. – И Габриэль положил перед ней на стол фотографию. – За этим человеком мы охотимся. – Вторая фотография. – Он причина того, что мы сидим здесь, а не находимся дома с нашими семьями. – Третья фотография. – Он причина того, что мы попросили вас изменить свою жизнь и присоединиться к нам. – Четвертая фотография. – Если вы увидите его, вы должны сообщить нам имя, каким он пользуется, и название компании, где он работает. Если сумеете, узнайте, какой страны у него паспорт. – Пятая фотография. – Если вы не будете уверены, что это он, – не важно. Сообщите нам. Если выяснится, что это не он, – не важно. Сообщите нам. Мы ведь не будем полагаться на одно только ваше слово. Никто не пострадает из-за вас, Сара. Вы ведь всего лишь связная.

– А если я сообщу вам имя? – спросила она. – Что будет потом?

Габриэль взглянул на часы:

– По-моему, вам пора, Сара, и у меня есть к вам разговор. Надеюсь, остальные извинят нас?

Он повел ее к себе в кабинет и включил галогенные лампы. Маргарита Гаше пленительно засияла под сильным белым светом. Сара села в старинное кресло с подголовником, Габриэль надел свой козырек с увеличительным стеклом и подготовил палитру.

– Сколько еще? – спросила она.

Такой же вопрос задал ему Шамрон в тот ветреный день в октябре, когда приехал на Наркисс-стрит вытаскивать Габриэля из изгнания. «Год», – следовало ему сказать тогда Шамрону. И в таком случае он не был бы сейчас здесь, в этом конспиративном доме в Суррее, и не собирался бы отправить красивую американскую девушку в самое сердце «Джихад инкорпорейтед».

– Я убрал грязь с поверхности и теплым влажным шпателем вдавил вздутия, – сказал Габриэль. – Теперь я должен дописать мазки и наложить тонкий слой лака – ровно столько, чтобы оживить тепло красок Винсента.

– Я спрашивала не про картину.

Он поднял глаза от палитры.

– Я полагаю, это всецело зависит от вас.

– Я готова, а вы?

– Не вполне.

– А что будет, если Зизи не заглотит приманку? Что, если ему не понравится картина… или я?

– Ни один серьезный коллекционер с деньгами вроде Зизи не откажется от только что обнаруженного Ван Гога. Ну а что до вас, то у него тут не будет выбора. Мы сделаем вас неотразимой.

– Каким образом?

– Есть вещи, которые вам лучше не знать.

– Вроде того, что произойдет с Ахмедом бин-Шафиком, если я увижу его?

Он добавил краски в приготовленный раствор и размешал кистью.

– Вы знаете, что произойдет с Ахмедом бин-Шафиком. Я достаточно ясно изложил это вам в Вашингтоне, когда мы познакомились.

– Скажите мне все, – сказала она. – Мне надо это знать.

Габриэль опустил козырек и поднес кисть к полотну. Заговорив снова, он обращался уже не к Саре, а к Маргарите.

– Мы будем следить за ним. Мы будем слушать его, если сможем. Мы сфотографируем его и запишем его голос на пленку и пошлем ее нашим экспертам для анализа.

– И если ваши эксперты определят, что это он?

– Мы выберем место и время и заставим его умолкнуть.

– Заставите умолкнуть?

– Прикончим его. Убьем. Ликвидируем. Выбирайте слово, какое вас больше устраивает, Сара. Я никогда не мог остановить на чем-то выбор.

– Сколько раз вы это совершали?

Почти уткнувшись лицом в полотно, он тихо произнес:

– Много, Сара.

– Сколько вы убили? Десять? Двадцать? Это решило проблему терроризма? Или стало только хуже? Если вы найдете бин-Шафика и убьете его, чего вы этим достигнете? Положите ли вы этому конец или же появится кто-то другой и займет его место?

– Со временем другой убийца займет его место. А пока этого не произойдет, будут спасены чьи-то жизни. И будет торжествовать справедливость.

– Это будет действительно справедливость? Разве можно установить справедливость, заставив умолкнуть револьвер или не взорвав машину?

Он поднял свой козырек и обернулся – зеленые глаза вспыхнули в свете ламп.

– Вы получаете удовольствие от этих маленьких дебатов по поводу морального соответствия контртерроризма? Лучше себя после этого чувствуете? Можете не сомневаться: Ахмед бин-Шафик никогда не теряет времени на борьбу с проблемами морали. Можете не сомневаться: если ему когда-либо удастся завладеть атомным оружием, он станет раздумывать лишь куда его запустить – на Нью-Йорк или Тель-Авив.

– Все же это ради справедливости, Габриэль? Или это просто месть?

Снова он увидел себя и Шамрона. На этот раз не в своей квартире на Наркисс-стрит, а теплым сентябрьским днем 1972 года – в тот день, когда Шамрон впервые пришел за ним. Габриэль тогда задал этот же вопрос.

– Еще не поздно, Сара. Если хотите, можете выйти из игры. Мы найдем кого-нибудь другого на ваше место.

– Больше нет таких, как я. А кроме того, я вовсе не собираюсь уходить.

– Чего же вы хотите?

– Разрешения спать ночью.

– Спите, Сара. Спите как следует.

– А вы?

– Мне надо закончить картину.

Он отвернулся и снова опустил козырек, но Сара еще не закончила с ним разговор.

– Это правда? – спросила она. – Все, что про вас написано в газетах после взрыва на Лионском вокзале?

– По большей части правда.

– Вы перебили палестинцев из «Черного сентября», которые устроили массовое побоище в Мюнхене?

– Не всех.

– Поступите ли вы снова так же, зная то, что вы знаете теперь?

Он ответил не сразу.

– Да, Сара, снова поступлю так же. И скажу вам почему. Это не месть. «Черный сентябрь» – это самая жуткая группа, какую знал мир, и ее необходимо выбить из седла.

– Но смотрите, во что это вам обошлось. Вы же потеряли свою семью.

– Все, кто участвует в подобной борьбе, что-то теряют. Возьмите, к примеру, вашу страну. Вы были невинны – сияющий маяк свободы и пристойности. А теперь на руках ваших кровь и у вас люди томятся в тайных тюрьмах. Мы занимаемся подобными делами не потому, что нам это нравится. Мы этим занимаемся потому, что у нас нет выбора. Вы считаете, что у меня есть выбор? Вы считаете, что у Дины Сарид есть выбор? У нас его нет. Как нет и у вас. – Он с минуту смотрел на нее. – Если, конечно, вы не хотите, чтобы кто-то другой поехал вместо вас.

– Таких, как я, нет, – повторила она. – Когда я буду готова?

Габриэль отвернулся и поднес кисть к картине. «Скоро, – подумал он. – Один-два дня на докраску. Затем покрыть лаком. И она будет готова».

Оставалось лишь обучить Сару разведработе. За это взялись Лавон и Узи Навот. Три дня они водили ее по улицам Лондона и обучали основам ремесла. Они учили ее, как назначать тайную встречу и как определять, не скомпрометировано ли выбранное место. Они учили ее, как замечать слежку и как простейшим образом избавляться от нее. Они учили ее, как устраивать тайник и как передавать материал непосредственно курьеру. Они учили ее, как в экстренных случаях набирать номер Конторы по платному телефону и как подавать сигнал, что она раскрыта и требуется срочный вывоз на родину. Лавон впоследствии характеризовал ее как лучшего прирожденного агента-любителя, какого он когда-либо тренировал. Он мог бы закончить курс в два дня, но Габриэль – хотя бы для собственного спокойствия – настоял на том, чтобы это было трехдневное обучение. В тот день, когда Лавон наконец вернулся в Суррей, он обнаружил Габриэля, застывшего на краю пруда с удочкой в руке и впившегося взглядом в поверхность воды, словно пытаясь силой воли вызвать со дна рыбу.

– Она готова, – сказал Лавон. – Вопрос в том, готовы ли вы?

Габриэль медленно вытянул из воды леску и пошел вслед за Лавоном в дом.

Через некоторое время в тот вечер огни потухли в маленьком тихом агентстве путешествий на Мейсонс-Ярд. Мисс Арчер, прижав к груди пачку старых папок, приостановилась на площадке, заглядывая сквозь блестящую стеклянную дверь в «Изящное искусство Ишервуда». За столиком в приемной сидела Елена, до неприличия хорошенькая итальянка – секретарша Ишервуда. Она подняла глаза от компьютера и послала мисс Арчер изысканный прощальный поцелуй, затем снова опустила глаза и возобновила работу.

Мисс Арчер печально улыбнулась и пошла вниз по лестнице. В глазах ее не было слез. Она уже наплакалась. Двадцать семь лет она приходила в свою контору по утрам пять раз в неделю. Иногда и по воскресеньям, если требовалось заняться административно-хозяйственной работой. Она предвкушала выход на пенсию, даже если это произойдет немного раньше, чем ожидалось. Возможно, она устроит себе долгий отпуск. Или, возможно, купит домик в деревне. Она одно время поглядывала на маленький домик в Чилтернсе. В одном она была уверена: жалеть о своем уходе не будет. Мейсонс-Ярд никогда уже не будет прежним, раз появилась такая ослепительная мисс Бэнкрофт. И дело вовсе не в том, что мисс Арчер не имела ничего против американцев лично. Просто она не была заинтересована жить рядом с такой.

Когда она почти спустилась, зазвенел зуммер и замок на двери, ведущей на улицу, автоматически открылся. «Спасибо, Елена, – подумала она, выходя на прохладный вечерний воздух. – Не можешь приподнять свою хорошенькую маленькую задницу, чтоб попрощаться, а теперь практически выставляешь меня за дверь». Ее так и подмывало нарушить издавна заведенное указание мистера Ишервуда дожидаться, пока дверь снова не захлопнется, но, будучи до конца профессионалом, она простояла еще секунд десять, пока глухой стук затворов не разрешил ей медленно поплестись к выходу со двора.

Она не знала, что за ее уходом следила по мониторам команда из трех невиотов, сидевших в фургоне, припаркованном на противоположной стороне Дьюк-стрит. Команда просидела в своем фургоне еще час – просто чтобы убедиться, что мисс Арчер ничего не забыла. Затем около восьми часов они тихо проскользнули во двор и медленно пошли по выложенному кирпичом старому двору к галерее. Джулиану Ишервуду, наблюдавшему из окна кабинета, как они не спеша подходили, эти трое показались могильщиками, которых ожидала долгая ночная работа.

Глава 19

Лондон

Операция началась на другое утро, когда Джулиан Ишервуд, известный торговец искусством в Лондоне, позвонил по телефону в район Найтсбридж, где обитал Эндрю Мэлон, особый советник Зизи аль-Бакари по искусству. На звонок ответила сонная женщина, сообщившая Ишервуду, что Мэлона нет в стране.

– Сбежал от правосудия? – спросил Ишервуд, желая разрядить неловкую ситуацию.

– Попытайтесь позвонить ему по мобильнику, – сказала женщина и с треском опустила трубку на рычаг.

По счастью, Ишервуд знал номер. Он тотчас его набрал и, следуя указанию, оставил краткое сообщение. Большая часть дня прошла, прежде чем Мэлон потрудился отзвонить.

– Я в Риме, – произнес он. – Кое-что крупное. Очень крупное.

– Ничего удивительного, Эндрю. Вы ведь занимаетесь только крупными вещами.

Мэлон поспешил отмахнуться от попытки Ишервуда польстить ему.

– Боюсь, в моем распоряжении один миг, – сказал он. – Чем могу быть полезен, Джули?

– По-моему, у меня кое-что есть для вас. Собственно, кое-что для вашего клиента.

– Моего клиента не интересуют Старые мастера.

– То, что у меня есть для вашего клиента, не имеет отношения к Старым мастерам. Это постимпрессионист. И не просто какой-то постимпрессионист, если вам ясно, куда я клоню. Это нечто особое, Эндрю. Нечто такое, об обладании которым лишь горстка коллекционеров может мечтать, и ваш клиент – один из них. Я предлагаю вам первому взглянуть на это, Эндрю, – исключительное право первого просмотра. Интересуетесь или мне заняться делом с кем-то другим?

– Расскажите побольше, Джули.

– Извините, дорогой, но такие вещи не обсуждают по телефону. Как насчет того, чтобы встретиться завтра за ленчем? Я приглашаю.

– Завтра я лечу в Токио. Там у одного коллекционера есть Монэ, которого хочет мой клиент.

– В таком случае как насчет послезавтра?

– Это день, когда я прихожу в себя после перелета. Встретимся в четверг, хорошо?

– Вы не пожалеете, Эн.

– Сожалениями мы живем. Ciao,[10] Джули.

Ишервуд повесил телефонную трубку и взглянул на широкоплечего соломенного блондина, сидевшего по другую сторону стола.

– Отлично прошло, – сказал Навот. – Только в следующий раз пусть Зизи покупает ленч.

Габриэль не удивился тому, что Эндрю Мэлон находится в Риме, поскольку почти неделю за ним велось электронное и физическое наблюдение. Он отправился в Вечный город, чтобы приобрести некую скульптуру Дега, на которую Зизи уже некоторое время назад положил глаз, но вернулся оттуда в понедельник вечером ни с чем и проследовал в Токио. Анонимный коллекционер, которого Мэлон надеялся избавить от Монэ, был не кто иной, как знаменитый промышленник Морито Ватанабе. Судя по пораженческому выражению лица Мэлона, когда он выходил из квартиры Ватанабе, Габриэль пришел к выводу, что переговоры ничего хорошего не дали. Вечером Мэлон позвонил Ишервуду и сказал, что пробудет в Токио на день дольше, чем предполагал. «Боюсь, нам придется отложить наш маленький междусобойчик, – сказал он. – Можем мы встретиться на будущей неделе?» Габриэлю не терпелось запустить дело, и он дал указание Ишервуду держаться намеченной линии, поэтому встреча была отложена всего на один день – с четверга на пятницу, – правда, Ишервуд согласился встретиться за поздним ленчем, чтобы Мэлон мог хоть несколько часов поспать в своей постели. Мэлон действительно пробыл в Токио лишний день, но токийская резидентура не зафиксировала никаких дальнейших его контактов с самим Ватанабе или с кем-либо из его агентов. Он вернулся в Лондон в четверг поздно вечером и выглядел, по словам Эли Лавона, как мертвец в костюме с Сэвил-Роу. На другой день, в три тридцать, «мертвец» вполз в дверь ресторана «У Грина» на Дьюк-стрит и направился к столику в тихом уголке, где его уже ждал Ишервуд. Он налил Мэлону белого бургундского.

– Вот что, Джули, – сказал Мэлон. – Прекратим болтовню, ладно? Что спрятано у вас в рукаве? И благодаря кому, черт побери, это там оказалось? Будем здоровы!

Полтора часа спустя Кьяра ждала, когда Ишервуд, подкрепившись за счет Габриэля двумя бутылками превосходного белого бургундского, поднимется, спотыкаясь, по лестнице, крытой новым ковром. Она направила его налево, в помещение, принадлежавшее ранее бюро путешествий, где его ждал один из невиотов Габриэля, сидевший на прослушке. Ишервуд снял пиджак и расстегнул рубашку – под ней оказалось маленькое записывающее устройство, прилепленное к его груди эластичным поясом.

– Обычно я не занимаюсь подобными вещами в первую встречу, – сказал он.

Невиот снял с него записывающее устройство и улыбнулся.

– Омар был в порядке?

– Немного жестковат, но в общем отличный.

– Вы хорошо сработали, мистер Ишервуд. Очень хорошо.

– Я подозреваю, что в последний раз занимаюсь подобным делом. Теперь будем надеяться, меня с треском не вышвырнут на покой.

* * *

Запись можно было переслать по надежному каналу, но Габриэль – как и Адриан Картер – в некоторых вещах держался старой практики и настоял на том, чтобы запись была переведена на диск и отправлена с нарочным в конспиративный дом в Суррее. В результате она прибыла только после восьми. Габриэль вложил диск в компьютер в гостиной и нажал кнопку «Воспроизведение». Дина растянулась на диване. Иаков сел в кресло, поставил локти на колени и, пригнувшись, уперся подбородком в руки с таким видом, словно ждал известий с фронта. Римона занималась стряпней – была ее очередь. Когда Эндрю Мэлон заговорил, она крикнула из кухни Габриэлю, чтобы он увеличил громкость – она ведь тоже хочет послушать.

– Вы что, принимаете меня за дурака, Джулиан?

– Эта вещь настоящая, Эндрю. Я видел ее собственными глазами.

– У вас есть фотография?

– Я не получил на это разрешения.

– А кто владелец?

– Владелец желает остаться анонимным.

– Да, конечно, но кто же это, черт побери, Джулиан?

– Я не могу выдать имя владельца. И точка. Конец дискуссии. Она доверила мне быть в этом деле ее представителем, и больше ничего.

– Она? Так владелец – женщина?

– Картина на протяжении трех поколений находилась в этой семье. В данное время она в руках женщины.

– Что это за семья, Джулиан? Пощекочите меня.

– Французская семья, Эндрю. Больше вы от меня ничего не узнаете.

– Боюсь, ничего не выйдет, Джулиан. Вы должны дать мне что-то такое, на что я могу повесить шляпу. Я не могу прийти к Зизи с пустыми руками. Зизи раздражается, когда такое бывает. Если вы хотите, чтоб Зизи участвовал в игре, вы должны играть по правилам Зизи.

– Меня не запугаешь, Эндрю. Я обратился к вам, желая оказать любезность. Откровенно говоря, плевал я на правила Зизи. По правде, мне вовсе не нужен Зизи. Если я пущу по улице слух, что сижу на неизвестном Ван Гоге, каждый крупный коллекционер и музей мира станет стучаться в мою дверь и швырять мне деньги. Постарайтесь, пожалуйста, это запомнить.

– Извините меня, Джули. У меня была тяжелая неделя. Давайте начнем сначала, хорошо?

– Хорошо, давайте.

– Могу я задать два-три безобидных вопроса?

– Это зависит от того, насколько они безобидны.

– Начнем с наиболее легкого. Где находится сейчас картина? Во Франции или в Англии?

– Здесь, в Лондоне.

– В вашей галерее?

– Пока еще нет.

– О какой картине мы говорим? Это пейзаж, натюрморт? Портрет?

– Портрет.

– Автопортрет?

– Нет.

– Мужской или женский?

– Женский.

– Значит, особа мечтательная. Ранний или поздний?

– Очень поздний.

– Написанный в Сен-Реми? В Овере?

– Последнее, Эндрю. Он был написан в последние дни его жизни в Овере.

– Вы не прицепились к неизвестному портрету Маргариты Гаше, нет, Джулиан?

– Может, стоит все-таки взглянуть на меню.

– Да плевал я на меню, Джулиан. Ответьте на мой вопрос: вы прицепились к неизвестному портрету Маргариты?

– Я рассказал вам о нем столько, сколько могу, Эндрю. И точка. Если вы хотите знать, что это такое, вам надо посмотреть на него самому.

– Вы предлагаете мне просмотр?

– Я предлагаю вашему человеку посмотреть, а не вам.

– Это легче сказать, чем сделать. Мой человек занят тем, что кружит по свету.

– Я готов предложить вам и Зизи исключительное право на просмотр в течение семидесяти двух часов. После этого я должен открыть портрет на обозрение другим коллекционерам.

– Плохое решение, Джулиан. Мой человек не любит ультиматумы.

– Это не ультиматум, просто бизнес. Он поймет.

– А о какой цене идет речь?

– Восемьдесят пять миллионов.

– Восемьдесят пять миллионов? В таком случае вам действительно нужен Зизи. Видите ли, с деньгами в данный момент плоховато, верно? Я что-то не могу припомнить, когда в последний раз кто-нибудь выложил восемьдесят пять миллионов за что-либо. А вы можете, Джулиан?

– Эта картина стоит всю сумму до последнего пенни.

– Если это то, о чем вы говорите, и если картина в идеальном состоянии, я добуду вам эти восемьдесят пять миллионов очень быстро. Видите ли, мой человек искал что-нибудь этакое уже очень давно. Впрочем, вам это известно, верно, Джулиан? Потому-то вы и обратились прежде всего ко мне. Вы знали, что мы можем завершить сделку за один день. Никаких аукционов. Никакой прессы. Никаких назойливых вопросов о вашей тихой маленькой француженке, которая желает остаться анонимной. Я для вас та гусыня, что кладет золотые яйца, и вы уж дайте в таком случае гусыне то, что ей положено.

– О чем вы, черт побери, говорите, Эндрю?

– Вы отлично знаете, о чем я говорю.

– Может, я сегодня что-то медленно соображаю. Не возражаете пояснить для меня?

– Я говорю о деньгах, Джулиан. Я говорю об очень маленьком куске очень большого пирога.

– Вы хотите, чтобы вам отрезали кусочек от акции, как любят говорить американцы?

– Давайте оставим американцев в покое, хорошо? Мой человек в данный момент не слишком обожает американцев.

– Так о каком куске пирога мы говорим, Эндрю?

– Предположим – просто для начала аргументации, – что ваши комиссионные от продажи составят десять процентов. Это значит, что вы получите восемь с половиной миллионов долларов, проработав всего один день. Я прошу десять процентов от ваших десяти процентов. Собственно, не прошу – требую. И вы мне их выплатите, потому что таковы правила игры.

– Как мне подсказывает моя слабая память, вы работаете у Зизи аль-Бакари единичным консультантом по искусству. Зизи платит вам фантастическое жалованье. Собственно, вы практически живете за счет Зизи. И проводите большую часть свободного времени, отдыхая в домах, принадлежащих Зизи. Он пошел на это, с тем чтобы на ваши рекомендации не влияли другие обделываемые вами дела. Но вы играете на обеих сторонах улицы, верно, Эндрю? Как давно это продолжается? Сколько вы за это время положили в карман? Сколько денег Зизи вы сумели упрятать?

– Речь идет не о деньгах Зизи. Это мои деньги. И чего Зизи не знает, не причинит ему боли.

– А если он это выяснит? Он бросит вас в Пустом квартале и предоставит стервятникам обгладывать ваши кости.

– Совершенно верно, дружок. Поэтому вы никогда и словом не обмолвитесь об этом Зизи. Я предлагаю вам семь с половиной миллионов за работу, которая потребует у вас полдня. Неплохо, Джули. Соглашайтесь. Давайте разбогатеем вместе, хорошо?

Габриэль остановил запись, перекрутил пленку и снова проиграл последнюю часть.

– Но вы играете на обеих сторонах улицы, верно, Эндрю? Как давно это продолжается? Сколько вы за это время положили в карман? Сколько денег Зизи вы сумели упрятать?

– Речь идет не о деньгах Зизи. Это мои деньги. И чего Зизи не знает, не причинит ему боли.

– А если он это выяснит? Он бросит вас в Пустом квартале и предоставит стервятникам обгладывать ваши кости.

– Совершенно верно, дружок. Поэтому вы никогда и словом не обмолвитесь об этом Зизи.

Габриэль закрыл папку и вынул диск из компьютера.

– Мистер Мэлон был очень плохим мальчиком, – заметил Иаков.

– Да, – отозвался Габриэль, но, правда, он уже какое-то время знал это.

– А вы не думаете, что кто-то должен рассказать об этом Зизи? – спросила Дина. – Это было бы только правильно.

– Да, – кивнул Габриэль, кладя диск в карман. – Кто-то должен. Но не сейчас.

Это произошло в течение самых долгих семидесяти двух часов, какие когда-либо выпадали кому-либо из них. За день было несколько лженачинаний и лжеобещаний, давались обязательства и нарушались. Мэлон запугивал, а в следующую минуту начинал умолять.

– Зизи занят, – сказал он поздно вечером в субботу. – У Зизи чрезвычайно важное дело. Сегодня Зизи летит в Дели, а завтра – в Сингапур. Он никак не сможет быть в Лондоне до середины недели.

Ишервуд твердо стоял на своем. Срок предоставленному Зизи исключительному праву покупки истекает в понедельник, в пять часов пополудни, – сказал он. После этого Зизи придется сражаться за картину с другими покупателями.

В воскресенье поздно вечером Мэлон позвонил с огорчительным известием, что Зизи берет перерыв. Габриэля это ничуть не обеспокоило, так как в тот же день команда невиотов, сидевшая в «Бюро путешествий Арчер», заприметила хорошо одетого араба лет тридцати с небольшим, явно обследовавшего Мэйсонс-Ярд. Лавон, посмотрев фотографии, сделанные наблюдателями, узнал в этом человеке Джафара Шаруки, бывшего национального гвардейца Саудовской Аравии, служившего у Зизи в качестве передовой охраны.

– Он приедет, – сказал Лавон. – Зизи всегда любит разыгрывать недоступность.

Ожидаемый ими звонок поступил на другое утро, в 10.22. Звонил Эндрю Мэлон. Зизи находится на пути в Лондон, сказал он. Зизи будет в галерее Ишервуда в 16.30.

– Зизи придерживается ряда правил, – сказал Мэлон, прежде чем повесить трубку. – Никакого алкоголя и сигарет. И позаботьтесь, чтобы ваши девицы выглядели должным образом. Зизи любит хорошеньких девушек, но не любит, когда они вызывающе одеты. Он человек религиозный, наш Зизи. Его легко оскорбить.

Глава 20

Лондон

Первой прибыла «Маргарита Гаше». Она приехала в глубине фургона без каких-либо надписей, за рулем которого сидел bodel[11] из лондонской резидентуры, и по надежному грузовому отсеку была спущена в «Изящное искусство Ишервуда». За доставкой проследили двое из охранников Вазира бин Талаля, сидевшие в машине, припаркованной на Дьюк-стрит, и Джафар Шаруки, рекогносцировщик Зизи, лакомившийся рыбой с жареным картофелем в закусочной рядом с галереей Ишервуда. Подтверждение, что картина благополучно перевезена, поступило в конспиративный дом в Суррее в 15.18 в виде надежного электронного письма от команды невиотов. Сообщение приняла Дина и прочитала его Габриэлю, медленно расхаживавшему по вытертому ковру гостиной. Он на секунду приостановился, склонив к плечу голову, словно слушал далекую музыку, потом возобновил свое неспокойное хождение.

Он чувствовал себя таким же беспомощным, как драматург в день премьеры. Он создал персонажи, вложил в их уста текст и мог теперь видеть их на приготовленной им сцене. Он видел Ишервуда в костюме в тоненькую полоску и красном галстуке на счастье, мечтающего о бокале вина и теребящего ноготь указательного пальца на левой руке, чтобы разрядить напряжение. И Кьяру, сидящую за блестящим новым столом в приемной, с зачесанными назад волосами и скромно скрещенными длинными ногами. И Сару в черном шанелевом костюме, купленном в «Хэрродс» за две недели до события, расположившуюся на диване в верхнем демонстрационном зале, устремив взгляд на Маргариту Гаше и думая о чудовище, которое через два часа поднимется к ней на лифте. Если бы Габриэль мог переписать чью-либо роль, он переписал бы роль Сары. Но сейчас для этого было слишком поздно. Занавес вот-вот поднимется.

Так что драматург мог теперь лишь мерить шагами гостиную конспиративного дома и ждать свежей информации. В 15.04 «Боинг-747» мистера Бейкера был замечен на медленном подходе к аэропорту Хитроу – «мистер Бейкер» было кодовым именем Зизи аль-Бакари. В 15.32 пришло сообщение, что мистер Бейкер и его окружение прошли таможню VIP. В 15.45 видели, как они сели в лимузины, а в 15.52 эти лимузины пытались поставить рекорд скорости на шоссе А4. В 16.09 консультант мистера Бейкера по искусству, которому они дали кличку Марлоу, позвонил Ишервуду из машины и сказал, что они запаздывают на несколько минут. Это оказалось, однако, не совсем так, потому что эта же мотоколонна была замечена в 16.27, когда сворачивала с Пиккадилли на Дьюк-стрит.

За этим последовал первый сбой за день, но, по счастью, по вине Зизи. Это случилось, когда первый лимузин попытался въехать в узкий проем с Дьюк-стрит на Мэйсонс-Ярд. Через минуту шофер решил, что машины слишком широки для проезда. Шаруки, рекогносцировщик, не потрудился произвести измерения. И Габриэль получил последнее сообщение от команды невиотов, что мистер Бейкер, президент и исполнительный директор «Джихад инкорпорейтед», выходит из машины и направляется в галерею.

Но Сара не ждала в демонстрационном зале наверху. Она в этот момент находилась этажом ниже, в кабинете, который делила с Габриэлем, и смотрела на своего рода фарс, происходивший в проезде. Это было ее первым непослушанием. Габриэль хотел, чтобы она оставалась наверху и появилась бы в последний момент возле «Маргариты». Она послушалась бы, если бы не увидела своими глазами Зизи. Она изучала его лицо в вырезках из журналов, сделанных Иосси, и запомнила его голос, звучавший на видео. Но вырезки и видео несравнимы с реальностью. Вот она и стояла там вопреки указаниям Габриэля и смотрела, как Зизи и его окружение шли цепочкой по проходу в темный двор.

Первым шел Рафик аль-Камаль, начальник личной охраны Зизи. Он был крупнее, чем казался на фотографиях, но двигался, как если бы был вдвое легче. На нем не было пальто, так как пальто помешало бы быстро вытащить оружие. Не было у него и совести, как сказал ей Эли Лавон. Он быстро оглядел двор, словно разведчик, затем повернулся и по старинке махнул рукой, чтобы остальные шли за ним.

Затем появились две очень хорошенькие девушки с длинными черными волосами и в длинных пальто – они шли, раздосадованные тем, что надо было пройти сто футов от застрявших машин до галереи. Та, что шла слева, была Рахима Хамза, дочь Дауда Хамзы, окончившего Стэнфорд ливанца, который слыл подлинным финансовым гением, поддерживавшим «ААБ-холдинг». Сам Хамза плелся за девушками с мобильным телефоном, прижатым к уху.

После Хамзы шел герр Манфред Верли, швейцарский банкир, ведавший деньгами Зизи. Рядом с Верли был мальчик, а позади мальчика две еще более красивые женщины: одна блондинка, другая – с короткими волосами песочного цвета. Когда мальчик вдруг устремился через двор в другом направлении, его как пантера схватил Жан-Мишель, французский кикбоксер, а ныне – личный тренер Зизи и второй охранник.

Следующими шли Абдул-Джалиль и Абдул-Хаким, обученные в Америке адвокаты. Иосси врезался в перечисления, презрительно заметив, что Зизи выбрал себе адвокатов, чьи имена означают «Слуга Великого» и «Слуга Мудрого». После адвокатов шел Мансур, начальник поездок Зизи, затем Хассан, начальник связи, затем Эндрю Мэлон, который скоро станет бывшим исключительным консультантом Зизи по искусству. И наконец, зажатый между Вазиром бин Талалем и Джафаром Шаруки, – сам Зизи.

Сара отвернулась от окна, под бдительным взглядом Кьяры вошла в крошечный лифт и нажала кнопку верхнего этажа. Мгновение спустя лифт доставил ее в верхний демонстрационный зал, в центре которого на царственном мольберте стоял, словно мусульманка под чадрой, Ван Гог. Снизу до слуха Сары донеслись тяжелые шаги охранника Рафика, поднимавшегося по лестнице.

«Вы не должны думать о нем как о террористе, – сказал ей Габриэль. – Не должны задаваться вопросом, не его ли деньги поступили в карман Марвана аль-Шеххи или кого-либо из террористов, погубивших Бена. Вы должны думать о нем как о чрезвычайно богатом и могущественном человеке. Не флиртуйте с ним. Не пытайтесь его соблазнить. Считайте, что вы пришли на собеседование для работы. Вы не должны ложиться с ним в постель. Вы будете работать на него. И как бы вы ни вели себя, не пытайтесь давать Зизи советы. Вы провалите продажу».

Она повернулась и посмотрела на свое отражение в двери лифта. Отлично. Она была все той же Сарой Бэнкрофт, только в другом варианте. Она оправила перед костюма от Шанель – не для Зизи, сказала она себе, а для Габриэля – и впервые услышала снизу голос чудовища.

– Добрый день, мистер Ишервуд, – сказал президент и исполнительный директор «Джихад инкорпорейтед». – Я Абдула Азиз аль-Бакари. Эндрю сказал, что у вас есть для меня картина.

Из первой кабины лифта выгрузились только охранники. Рафик нырнул в зал и беззастенчиво прощупал его глазами, тогда как Шаруки заглянул под диван, а Жан-Мишель, кикбоксер, обошел зал по периметру на цыпочках, точно балетный танцовщик. Следующая кабина привезла Мэлона с Ишервудом, осчастливленных присутствием Нади и Рахимы. Зизи приехал в третьей, всего лишь с верным бин Талалем для компании. Темный, сшитый вручную костюм изящно сидел на нем, скрывая грузную фигуру. Борода его была тщательно подстрижена, как и далеко отступившие ото лба седеющие волосы. Живые глаза все время перемещались. Они тотчас остановились на единственном человеке в зале, чьей фамилии он не знал.

«Не пытайтесь представляться, Сара. Не смотрите ему в глаза. Если и должен быть сделан какой-то жест, пусть его сделает Зизи».

Сара опустила глаза на свои туфли. Дверцы кабины снова раскрылись, на этот раз высаживая Абдула и Абдула, слуг великого мудреца, а также герра Верли, швейцарского денежного мешка. Сара посмотрела, как они вошли в зал, затем бросила взгляд на Зизи и увидела, что он по-прежнему смотрит на нее.

– Извините, мистер аль-Бакари, – сказал Ишервуд. – Мои манеры сегодня просто ужасны. Это Сара Бэнкрофт, наш помощник директора. Это благодаря Саре мы все находимся здесь сегодня.

«Не пытайтесь обмениваться с ним рукопожатиями. Если он протянет вам руку, примите ее и тотчас отпустите».

Она стояла очень прямо, заведя за спину руки и глядя под некоторым углом вниз. Глаза Зизи обошли всю ее. Наконец он сделал шаг и протянул ей руку:

– Приятно познакомиться.

Она взяла его руку и услышала, как произнесла:

– Это для меня в удовольствие, мистер аль-Бакари. Это большая честь – познакомиться с вами, сэр.

Он улыбнулся и удержал ее руку в своей чуть дольше, чем принято. Затем неожиданно выпустил и направился к картине. Сара повернулась и на этот раз увидела его со спины – с покатыми плечами и широкими бедрами.

– Я хотел бы, если можно, посмотреть на картину, – сказал он, не обращаясь ни к кому персонально, но Сара снова услышала лишь голос Габриэля.

«Представьте картину исходя из характера Зизи. Если вы заставите его сидеть и слушать целую историю, только разозлите. Помните: Зизи – звезда этого спектакля, а не „Маргарита“».

Сара проскользнула мимо него, постаравшись не задеть его плеча, затем протянула руку и медленно сняла сукно, накрывавшее картину. Она еще с минуту простояла перед полотном, собирая материю и перекрывая Зизи вид на картину, затем отступила в сторону.

– Разрешите представить вам «Маргариту Гаше у ее туалетного стола» работы Винсента Ван Гога, – официально произнесла она. – Писано, конечно, маслом на полотне в Овере в июле тысяча восемьсот девяностого года.

Окружение Зизи дружно ахнуло, затем взволнованно зашепталось. Только Зизи молчал. Его черные глаза метались по поверхности картины, выражение лица было непроницаемо. Через какое-то время он оторвал взгляд от полотна и посмотрел на Ишервуда:

– Где вы ее нашли?

– Хотел бы я, мистер аль-Бакари, приписать это себе, но это нашла Сара.

Взгляд Зизи переместился на Сару.

– Вы? – с восхищением произнес он.

– Да, мистер аль-Бакари.

– В таком случае я задам вам тот же вопрос, что и мистеру Ишервуду. Где вы ее нашли?

– Как Джулиан объяснил мистеру Мэлону, владелец желает остаться анонимным.

– Я не спрашиваю вас о личности владельца, мисс Бэнкрофт. Я просто хотел бы знать, как вы это обнаружили.

«Вы должны будете что-то ему сообщить, Сара. Он имеет на это право. Но сделайте это как бы через силу и будьте сдержанны. Такой человек, как Зизи, ценит сдержанность».

– Это явилось результатом многолетних изысканий с моей стороны, мистер аль-Бакари.

– Как интересно. Пожалуйста, расскажите мне побольше, мисс Бэнкрофт.

– Боюсь, мистер аль-Бакари, я не сумею это сделать, не нарушив договоренности с владельцами.

– Владелицей, – поправил ее Зизи. – По словам Эндрю, картина принадлежит француженке.

– Да, это так, сэр, но, боюсь, никаких уточнений я дать не могу.

– Но мне просто любопытно, как вы нашли картину. – И он скрестил руки на груди. – Люблю хорошие детективные истории.

– Мне бы очень хотелось доставить вам удовольствие, мистер аль-Бакари, но, боюсь, это не в моих силах. Могу лишь сказать вам, что у меня ушло два года на поиски картины в Париже и Овере и еще год на то, чтобы убедить владелицу расстаться с ней.

– Возможно, когда пройдет достаточно времени, вы любезно согласитесь поделиться со мной этой потрясающей историей.

– Возможно, сэр, – сказала она. – Что же до опознания, мы установили, что это произведение, бесспорно, принадлежит Ван Гогу, и, конечно, мы готовы подписаться под этим.

– Я буду счастлив познакомиться с мнениями ваших экспертов, мисс Бэнкрофт, но, откровенно говоря, мне они не нужны. Видите ли, мне абсолютно ясно, что эта картина действительно работы Ван Гога. Подойдите сюда, – по-отечески сказал он. – Разрешите показать вам кое-что.

Сара шагнула к полотну. Зизи указал на верхний правый угол:

– Видите это легкое пятнышко на поверхности? Если не ошибаюсь, это отпечаток большого пальца Ван Гога. Понимаете, Винсент славился бесцеремонным отношением к своим работам. Закончив эту картину, он, по всей вероятности, взял ее за уголок и понес по улицам Овера в свою комнату над «Кафе Раву». В этой комнате в любое время хранились десятки его полотен. Он обычно прислонял их к стене – одну картину к другой. А работал он так быстро, что полотна не успевали высохнуть, когда он прислонял к ним новую картину. Если вы внимательно посмотрите на эту, то увидите на поверхности краски перекрестные штрихи. – Он положил руку ей на плечо.

– Очень впечатляет, мистер аль-Бакари. Но меня это не удивляет, сэр. Ваша репутация опережает вас.

– Я давно понял, что человек моего положения не может зависеть от обещаний других. Он должен быть всегда настороже, опасаясь обмана и искусных подделок. Теперь я вполне уверен, что никто не сможет всучить мне подделку – ни в бизнесе, ни в искусстве.

– Глупо было бы даже пытаться, мистер аль-Бакари.

Зизи посмотрел на Ишервуда:

– У вас потрясающая сноровка находить неизвестные вещи. Не читал ли я на днях о вашем Рубенсе?

– Читали, сэр.

– А теперь вот Ван Гог. – Зизи снова обратил взгляд на картину. – Эндрю сказал мне, что у вас есть на нее цена.

– Да, мистер аль-Бакари. И мы считаем, вполне разумная.

– Как считаю и я. – И он посмотрел через плечо на герра Верли, банкира: – Как вы думаете, вы сможете найти восемьдесят пять миллионов где-нибудь на наших счетах, Манфред?

– Я думаю, это вполне возможно, Зизи.

– Значит, мы договорились, мистер Ишервуд. – И, посмотрев на Сару, сказал: – Я забираю ее.

В 16.53 команда невиотов сообщила Габриэлю, что переговоры перешли на нижний этаж и что Ишервуд обсуждает сейчас с герром Верли и Абдулом и Абдулом проблемы оплаты и перемещения картины. Эти переговоры продлились немногим более часа, и в 18.05 поступила «молния», что мистер Бейкер и компания пересекают темный двор, направляясь к машинам, оставленным на Дьюк-стрит. Следом за ними выехал Эли Лавон. В течение нескольких минут казалось, что они направляются к особняку в Мейфэре, но к 18.15 стало ясно, что мистер Бейкер и его компания направляются назад на Хитроу, откуда вылетят в неизвестном направлении. Габриэль приказал Лавону прекратить преследование. Ему не важно было, куда направляется сейчас мистер Бейкер. Он знал, что все они снова встретятся, и скоро.

Видеозапись поступила в 19.45. Она была сделана камерой, вмонтированной в дальний угол демонстрационного зала, над пейзажем Клода Монэ. Габриэль стал ее просматривать, и у него создалось впечатление, будто он сидит в ложе высоко над сценой.

«…Это Сара Бэнкрофт, наш помощник директора. Это благодаря Саре мы все собрались здесь сегодня».

«…Значит, мы договорились, мистер Ишервуд… Я забираю ее…»

Габриэль остановил запись и посмотрел на Дину.

– Вы продали ему одну девушку, – сказала она. – Теперь вам остается лишь продать другую.

Габриэль включил аудиозапись встречи Ишервуда с Эндрю Мэлоном и нажал на кнопку «Воспроизведение».

«Это деньги не Зизи. Это мои деньги. А чего Зизи не знает, не причинит ему боли».

«А если он это выяснит? Он бросит вас в Пустом квартале и предоставит стервятникам обгладывать ваши кости».

Глава 21

Лондон

Разоблачение Эндрю Мэлона поступило в штаб-квартиру «ААБ-холдинга» в Женеве в следующий четверг в 10.22. Оно было адресовано «Мистеру Абдуле Азизу аль-Бакари, эсквайру» и доставлено курьером-мотоциклистом в форме местной женевской службы доставки. Отправителем была мисс Ребекка Гудхарт из Эрлз-Корта в Лондоне, но проведенная охраной «ААБ» проверка выявила, что под фамилией мисс Гудхарт скрывается анонимный доносчик. Не обнаружив ни радиологического, ни биологического, ни взрывного материала, пакет направили Вазиру бин Талалю. Он пролежал в его кабинете до конца пятницы, когда бин Талаль вернулся в Женеву после однодневной поездки в Эр-Рияд.

У него были другие, более срочные, дела, поэтому он вскрыл конверт лишь почти через восемь часов. И тотчас пожалел о том, что не сделал этого раньше, так как утверждения были весьма серьезны. По крайней мере в девяти случаях Эндрю Мэлон, согласно словам мисс Гудхарт, получал вознаграждения в нарушение своего контракта о служении Абдуле Азизу аль-Бакари. Это подтверждалось пакетом соответствующих доказательств, в том числе документами о банковских поступлениях, налогах и личными е-мейлами, снятых с домашнего компьютера Мэлона. Бин Талаль тотчас позвонил в особняк своего начальника на Женевском озере и к девяти вечера положил документы на стол перед разгневанным Зизи аль-Бакари.

В тот же вечер, в одиннадцать часов по лондонскому времени, бин Талаль позвонил Мэлону в Найтсбридж и велел прилететь в Женеву первым же самолетом. Мэлон возразил, что у него есть предварительно взятые обязательства – да к тому же, ради всего святого, это конец недели, – тогда бин Талаль дал ему понять, что вызов его не подлежит отмене и неявка будет расценена как серьезный проступок. Этот звонок был записан командой невиотов и немедленно передан Габриэлю в конспиративный дом в Суррее вместе со звонком Мэлона в «Бритиш эйруэйз» десятью минутами позже, когда он дрожащим голосом просил зарезервировать ему место на рейс в 8.30 утра в Женеву.

Эли Лавон зарезервировал себе место в том же самолете. По прибытии в Женеву обоих мужчин ждали разные машины: Мэлона – черный «мерседес» с одним из шоферов Зизи, а Лавона – забрызганный грязью «опель» с курьером из женевской резидентуры за рулем. Лавон приказал bodel дать «мерседесу» разгон. В результате они подъехали к особняку Зизи через несколько минут после Мэлона. Они нашли на улице в некотором отдалении место для парковки, но ждать им пришлось недолго, так как двадцать минут спустя из дома появился Мэлон – бледный как полотно.

Он поехал обратно в аэропорт и зарезервировал себе место на ближайшем самолете, вылетающем в Лондон, что должно было произойти в пять часов. Лавон поступил так же. В Хитроу мужчины расстались: Лавон поехал в Суррей, а Мэлон – в Найтсбридж, где сообщил жене, что если он в самый короткий срок не достанет четыре миллиона фунтов, Зизи аль-Бакари собственноручно сбросит его с высокого моста.

Это происходило в субботу вечером. К следующей среде Габриэлю и остальным членам его команды стало ясно, что Зизи ищет нового престижного консультанта по искусству. Ясно было и то, что он уже положил глаз на кое-кого, так как Сара Бэнкрофт, помощник директора галереи «Изящное искусство Ишервуда» в Мэйсонс-Ярд, район Сент-Джеймс, попала под прицел.

Она начала смотреть на них как на приятелей. Они ехали с ней в метро. Они расхаживали по Мэйсонс-Ярд и болтались на Дьюк-стрит. Они следом за ней отправлялись на ленч, и один из них каждый вечер ждал ее в ресторане «У Грина», когда она заходила в бар с Оливером и ребятами, чтобы выпить. Они сопровождали ее на аукцион «Сотбис» и смотрели, как она копается в безотрадном содержимом торгового зала. Они даже совершили с ней долгую поездку в Девон, где она уговорила сухого мелкого аристократа расстаться с прелестной венецианской «Мадонной с младенцем», за которой уже несколько лет охотился Ишервуд.

– Зизи нацелился на вас, – сказал ей Габриэль в понедельник днем в коротком телефонном разговоре. – Это лишь вопрос времени. И не волнуйтесь, если, когда вечером придете домой, вам покажется, что ваши вещи не совсем на своем месте. Сегодня утром Шаруки забрался в вашу квартиру и обыскал ее.

На другой день прибыло первое подношение – часы с бриллиантами от Гарри Уинстона. К коробке, обернутой в подарочную бумагу, была прикреплена написанная от руки записка:

«Благодарю за найденную „Маргариту“. Вечно признательный – Зизи».

На другой день пришли серьги от «Булгари». Потом – двойная нитка жемчугов «Микимото». В четверг вечером, перед самым уходом Сары с работы, поступил золотой браслет в виде цепи от «Тиффани». Она надела его на правое запястье и отправилась в ресторан «У Грина», где Оливер стал неуклюже за ней ухаживать.

– В другой раз, – сказала она, поцеловав его в щеку, – но не сегодня. Будь милым мальчиком, Оливер, проводи меня до метро.

Тяжелее всего ей было вечерами. Никаких больше посещений конспиративного дома в Суррее. Для Сары он перестал существовать. И она обнаружила, что отчаянно по всем ним скучает. Они были ее семьей – шумной, вздорной, любящей семьей, какой Сара никогда не имела. А теперь от этой семьи остались лишь короткие телефонные звонки от Габриэля да свет в квартире через улицу. Свет у Иосси, но скоро она потеряет и Иосси. Ночами, когда Сара оставалась одна и на нее нападал страх, она иногда жалела, что не сказала им, чтобы они нашли кого-нибудь другого. А порой думала о бедном Джулиане и о том, как – черт возьми – он будет справляться без нее.

* * *

Последняя посылка прибыла на следующий день в три часа. Она была доставлена порученцем в костюме и при галстуке. Внутри оказались записка от руки и авиабилет. Сара развернула билет и посмотрела на место назначения. Через десять секунд на ее столе зазвонил телефон.

– «Изящное искусство Ишервуда». Говорит Сара.

– Добрый день, Сара.

Это был Зизи.

– Привет, мистер аль-Бакари. Как вы себя чувствуете, сэр?

– Узнаю через минуту. Вы получили приглашение и билет?

– Да, сэр. А также серьги. И часы. И жемчуг. И браслет.

– Браслет мне больше всего понравился.

– Мне тоже, сэр, но необходимости в таких подарках нет. Как и в приглашении. Боюсь, я не могу его принять.

– Вы оскорбляете меня, Сара.

– У меня нет такого намерения, сэр. Как бы я ни хотела провести несколько дней на солнышке, боюсь, я не могу в одну минуту бросить все.

– Это не в одну минуту. Если вы внимательно посмотрите на билет, то обнаружите, что в вашем распоряжении три дня.

– Я и через три дня не могу все бросить. У меня здесь, в галерее, дела.

– Я уверен, что Джулиан может обойтись без вас несколько дней. Вы только что заработали ему большие деньги.

– Это верно.

– Так как же мы решаем, Сара? Вы приедете?

– Боюсь, ответом будет «нет», сэр.

– Вам следует знать обо мне одну вещь, Сара: я никогда не приемлю «нет» в качестве ответа.

– Я просто не думаю, что это будет прилично, сэр.

– Прилично? Мне кажется, вы неверно поняли, что мной движет.

– А что вами движет, сэр?

– Я хотел бы, чтобы вы приехали работать на меня.

– В каком качестве, сэр?

– Я никогда не обсуждаю подобные вопросы по телефону, Сара. Так вы приедете?

Она выждала секунд десять, прежде чем дать ему ответ.

– Блеск, – сказал он. – Один из моих людей будет вас сопровождать. Он заедет за вами в понедельник, в восемь утра.

– Я вполне способна путешествовать одна, мистер аль-Бакари.

– Не сомневаюсь, но мне будет спокойнее, если один из моих охранников поедет с вами. А я с вами увижусь в понедельник вечером.

И он повесил трубку. Сара поняла, что он не спросил ее адрес.

Габриэль разбирал свой кабинет в конспиративном доме в Суррее, когда Лавон, громко стуча сапогами, поднялся к нему по лестнице, держа распечатку только что полученной информации из Мэйсонс-Ярд от команды невиотов.

– Зизи прорезался, – сказал он, протягивая распечатку Габриэлю. – Он хочет видеть ее немедленно.

Габриэль прочел распечатку, затем поднял глаза на Лавона.

– Чертовщина, – пробормотал он. – Нам потребуется лодка.

Они отпраздновали это событие всей компанией ужином с шампанским – даже для Сары было место, единственной, кто не мог с ними быть. На следующее утро Лавон отвез Габриэля в аэропорт Хитроу, и в половине пятого он уже наслаждался видом заката солнца из конспиративной квартиры ЦРУ на Коллинз-авеню в Майами-Бич. На Адриане Картере были брюки из хлопчатобумажной ткани, бумажный пуловер и дешевые туфли без носков. Он протянул Габриэлю стакан лимонада и фотографию очень крупного судна.

– Она называется «Солнечная танцовщица», – сказал Картер. – Это семидесятифутовая океанская моторная яхта-люкс. Я уверен, что вы и ваша команда найдете ее более чем удобной.

– Где вы ее раздобыли?

– Мы забрали ее несколько лет назад у панамского торговца наркотиками по имени Карлос Кастильо. Мистер Кастильо обитает теперь в федеральной тюрьме в Оклахоме, а мы используем его яхту для божьих дел здесь, в Карибском море.

– Сколько же раз вы ею пользовались?

– Раз пять или шесть ею пользовался Департамент по экономическим вопросам, а мы всего дважды.

Габриэль вернул фотографию Картеру.

– Это плохо пахнет, – сказал он. – Вы не можете достать мне что-то почище?

– Мы несколько раз меняли ее имя и регистрацию. Ни Зизи, ни кто-либо из его охраны не сможет приписать ее нам.

Габриэль вздохнул.

– А где она сейчас?

– На пристани у острова Фишер, – сказал Картер, указывая на юг. – Сейчас ее загружают припасами. Сегодня вечером команда ЦРУ вылетает из Лэнгли.

– Очень приятно, – сказал Габриэль, – но у меня есть своя команда.

– У вас?

– У нас ведь есть флот, Адриан. И действительно очень хороший. У меня наготове команда в Хайфе. И прикажите вашим мальчикам убрать подслушивающие устройства. В противном случае мы сделаем это сами и «Солнечная танцовщица» не очень хорошо будет выглядеть, когда мы вернем ее вам.

– Это уже сделано, – сказал Картер. – Как вы намерены доставить сюда вашу команду?

– Я надеялся, что мой друг из американской разведки протянет руку помощи.

– Что вам требуется?

– Переброска по воздуху и право приземления.

– Как быстро ваша команда может добраться из Хайфы до Лондона?

– Они могут вылететь первым утренним самолетом.

– Сегодня вечером я пошлю один из наших самолетов в Лондон. Он подберет вашу команду и привезет сюда. Мы устроим их на ферме, обеспечим паспортами и проведем через таможню. В воскресенье вечером вы сможете выйти в море и в понедельник днем встретиться с Зизи.

– Похоже, мы обо всем договорились, – сказал Габриэль. – Теперь нам нужен лишь Ахмед бин-Шафик.

– Он появится, – с уверенностью произнес Картер. – Единственный вопрос – будет ли ваша девушка на месте, когда это произойдет?

– Это наша девушка, Адриан. За Сару несем ответственность все мы.

Часть третья

Ночной рейс

Глава 22

Остров Харбор, Багамы

– Вон она, – прокричал Вазир бин Талаль, перекрывая грохот роторов «Сикорского». Он указал на правую сторону вертолета. «Александра», большая личная яхта Зизи, плыла, рассекая воды, западнее острова. – Ну не красавица?

– Уж очень она большая, – крикнула ему в ответ Сара.

– Двести семьдесят пять футов, – сказал бин Талаль таким тоном, словно сам ее построил.

«Двести восемьдесят два, – подумала Сара. – Но кто считает?» По описанию Иосси, это был плавучий эмират. Она впустила их в свои мысли. Последний ее контакт с ними был в воскресенье днем. Эли Лавон столкнулся с ней на Оксфорд-стрит, где она набирала всякие мелочи для поездки. «Мы будем с вами все время, – сказал он ей. – Не ищите нас. Не пытайтесь вступить с нами в контакт – разве что произойдет форс-мажорное обстоятельство. Мы сами придем к вам. Приятного путешествия».

Она откинулась на спинку кресла. Она по-прежнему была в том, что надела утром: в джинсах и шерстяном свитере. Ее отделяло всего десять часов от холодной сырости Лондона, и тело еще не привыкло к тропической жаре.

Джинсы словно прилипли к ногам, а свитер резал шею. Она взглянула на бин Талаля – казалось, он без труда переносил резкое изменение климата. У него было широкое лицо, маленькие черные глаза и острая бородка. В таком, как сейчас, виде – а на нем был серый, великолепно сшитый костюм и галстук – он вполне мог сойти за финансиста. Однако руки выдавали подлинный характер его занятий – они были как молоты.

Грохот роторов исключал возможность дальнейшего разговора, и Сара была за это бесконечно благодарна судьбе. Ее ненависть к этому человеку стала безграничной. Он вечно был при ней, держась с угрожающей вежливостью. В аэропорту он настоял на том, чтобы пойти вместе с ней в беспошлинный магазин, и когда она купила лосьон с алоэ, заплатил кредитной карточкой компании. На протяжении полета он проявлял бесконечный интерес ко всем аспектам ее жизни. «Мисс Сара, расскажите мне, пожалуйста, про ваше детство… Скажите, пожалуйста, мисс Сара, почему вы решили уехать из Вашингтона и перебраться в Лондон…» Желая избавиться от него, она притворилась, что засыпает. Два часа спустя, когда она сделала вид, будто проснулась, он снова стал пытать ее. «Вы говорите, ваш отец работал в „Сити-банке“? Вы знаете, вполне возможно, что они встречались с мистером аль-Бакари. У мистера аль-Бакари было много дел с „Ситибанком“…» Тут она надела наушники, чтобы слушать показываемый в полете фильм. Бин Талаль выбрал тот же фильм, что и она.

Когда она снова взглянула в окошко, «Александрия» заполняла весь горизонт. Она видела Надю и Рахиму, наслаждавшихся на верхней палубе последними лучами солнца, – их черные волосы трепал ветер. А Абдул и Абдул сидели с герром Верли на нижней палубе и затевали очередное завоевание. Надо всем этим, весь в белом, стоял, вытянув в приветствии руку, Зизи. «Поверните назад, – подумала она. – Высадите меня на твердую землю. А вы оставайтесь тут, мистер бин Талаль. Я сама доберусь до Лондона, благодарю вас». Но она знала, что теперь уже возврата нет. Габриэль дал ей последний шанс в Суррее, и она согласилась идти до конца.

«Сикорский» опустился на корму «Александры» и медленно сел на взлетно-посадочную площадку. Сара заметила и еще кое-что: Зизи в демонстрационном зале галереи Джулиана предупредил ее, что никто не сумеет подсунуть ему подделку – ни в делах, ни в искусстве. И она сказала себе, вылезая из вертолета: «Я не подделка. Я – Сара Бэнкрофт. Я была куратором в Коллекции Филлипса в Вашингтоне. Ныне я работаю в Лондоне в галерее „Изящное искусство Ишервуда“. Я забыла об искусстве больше, чем когда-либо знала. Мне не нужна работа у вас или ваши деньги. Собственно, я вообще не желаю иметь никакого дела с вами».

Бин Талаль провел Сару в ее каюту. Она была больше квартиры в Челси: просторная спальня с отдельной маленькой гостиной, мраморная ванная комната с утопленной ванной и джакузи, широкая палуба, залитая в этот момент заходящим солнцем. Саудовец положил ее чемодан на двуспальную кровать, словно гостиничный посыльный, и стал расстегивать «молнию». Сара попыталась его остановить.

– В этом нет необходимости. Спасибо, я могу сама раскрыть свой чемодан.

– Боюсь, это необходимо, мисс Сара.

Он открыл крышку и стал вынимать ее вещи.

– Что вы делаете?

– У нас есть свои правила, мисс Сара. – В голосе его теперь уже не было глубокой любезности. – Моя обязанность быть уверенным, что наши гости следуют этим правилам. Ни алкоголя, ни табака, ни порнографии. – Он показал ей американский журнал мод, который она купила в аэропорту Майами. – Боюсь, мне придется это конфисковать. А алкоголь у вас есть?

Она отрицательно покачала головой.

– И сигарет тоже нет.

– Вы не курите?

– Иногда, но такой привычки у меня нет.

– Мне нужен ваш мобильный телефон, пока вы будете находиться на «Александре».

– Почему?

– Потому что гостям не разрешено пользоваться мобильными телефонами на борту. А кроме того, они все равно не будут работать из-за электроники на яхте.

– Если они все равно не будут работать, зачем же их отбирать?

– Я полагаю, что у вас такой телефон, который может фотографировать, а также записывать и хранить видео- и аудиоматериалы?

– Да, так сказал продавец, но я никогда этим не пользуюсь.

Он протянул свою огромную лапищу.

– Прошу, ваш телефон. Могу заверить вас, что он будет в полной сохранности.

– У меня есть работа. Я не могу быть отрезанной от всего мира.

– Мы будем рады предоставить в ваше распоряжение наш сателлитный телефон на борту.

«И вы будете слушать меня, верно?»

Она достала телефон из сумки, выключила питание и отдала ему.

– А теперь – прошу – ваш фотоаппарат. Мистер аль-Бакари не любит, чтобы рядом были фотоаппараты, когда он пытается отдохнуть. Фотографировать его, его сотрудников или кого-либо из гостей тоже против наших правил.

– А кроме меня, есть другие гости?

Он проигнорировал ее вопрос.

– Вы взяли с собой блэкберри или какой-либо другой персональный компьютер?

Она показала ему. Он протянул руку.

– Если вы прочтете мою электронную почту, то передайте мне…

– У нас нет никакого желания читать вашу электронную почту. Прошу, мисс Сара: чем скорее мы со всем этим покончим, тем скорее вы сможете расположиться и отдохнуть.

Она протянула ему блэкберри.

– Вы взяли с собой ай-под или какой-либо другой вид личного стерео?

– Вы, видимо, шутите.

– По мнению мистера аль-Бакари, иметь личное стерео – это невежливо и необдуманно. В вашей комнате есть современная аудиовидеосистема. Вам не понадобится собственная.

Она отдала ему ай-под.

– Есть еще какая-нибудь электроника?

– Фен.

Он протянул руку.

– Нельзя же отбирать у девушки фен.

– В вашей ванной есть фен, соответствующий электрической системе на корабле. А пока дайте мне ваш, чтобы вы не перепутали.

– Я обещаю не пользоваться им.

– Прошу ваш фен, мисс Сара.

Она вытащила фен из чемодана и отдала ему.

– Мистер аль-Бакари оставил для вас подарок в стенном шкафу. Я уверен, он будет польщен, если вы наденете это к ужину. Ужин намечен на девять часов. Я посоветовал бы вам поспать до того времени. У вас был долгий день, ну а потом, конечно, разница во времени.

– Конечно.

– Хотите, чтобы вас разбудили в восемь?

– Я сама справлюсь. У меня есть будильник.

Он невесело улыбнулся:

– Его тоже надо отдать.

К собственному изумлению, Сара заснула. Ей ничего не снилось, и она проснулась в темноте, не очень понимая, где находится. Затем порыв ветра с теплого моря коснулся ее груди, как поцелуй любовника, и она все вспомнила. С минуту она лежала очень тихо и думала, наблюдают ли за ней. «Считайте, что они следят за каждым вашим движением и слушают каждое ваше слово», – сказал ей Эли. Она представила себе другую сцену, происходящую в другом месте где-то на яхте. Вот Вазир бин Талаль перекачивает всю почту с ее блэкберри. Вазир бин Талаль проверяет все номера, которые она набирала со своего мобильного телефона. Вазир бин Талаль разбирает на части ее фен, и ее ай-под, и ее будильничек для путешествий, проверяя, нет ли там подслушивающих и отслеживающих устройств. Но ничего подобного там не было, поскольку Габриэль знал, что обследуют все ее имущество, как только она прибудете их лагерь. «В такой ситуации, Сара, самое простое лучше всего. Будем держаться по старинке: кодовые разговоры по телефону, сигнализация телодвижениями».

Сара поднесла наручные часы к лицу и увидела, что стрелки показывают без пяти восемь. Она снова закрыла глаза и дала бризу пройтись по телу. Через пять минут телефон у кровати мягко зазвонил. Она протянула руку в темноте и поднесла трубку к уху.

– Я проснулась, мистер бин Талаль.

– Рад это слышать.

Голос был не бин Талаля. Это был Зизи.

– Извините, мистер аль-Бакари. Я приняла вас за другого.

– Явно, – любезно произнес он. – Вам удалось немножко отдохнуть?

– По-моему, да.

– А как прошел полет?

– Отлично, сэр.

– Можем мы заключить уговор?

– Все зависит от уговора, мистер аль-Бакари.

– Я бы предпочел, чтобы вы называли меня Зизи. Так меня зовут друзья.

– Я попытаюсь. – И игриво добавила: – Сэр.

– Увидимся за ужином, Сара.

Сара положила трубку и вышла на веранду. Было очень темно. Полная луна низко висела над горизонтом, и небо было накрыто одеялом из влажных мерцающих звезд. Сара посмотрела в сторону кормы и увидела пару мигающих изумрудных навигационных огней в нескольких милях от них. Еще больше огней было впереди носа. Она вспомнила то, что говорил ей Эли во время тренировки на улицах. «Иногда легче следить за человеком, шагая впереди него». Она подумала, что этот же принцип применим и к слежению на море.

Она вернулась в свою каюту, сбросила одежду и прошлепала босиком в ванную. «Отведи глаза, Вазир, – подумала она. – Никакой порнографии». Она выкупалась в гедонистическом джакузи Зизи, слушая Кита Джарретта по современной аудиосистеме Зизи. Она завернулась в махровый халат Зизи и высушила волосы феном Зизи. Она наложила макияж – ровно столько, чтобы скрыть последствия трансатлантического перелета, и, рассыпая волосы по плечам, подумала о Габриэле.

«– Какая вам нравится прическа, Сара?

– Больше всего, когда волосы распущены.

– У вас очень красивые скулы. Изящная шея. Не мешало бы вам подумать о том, чтобы забирать волосы вверх. Как у Маргариты».

Но не сегодня вечером. Удовлетворенная своей внешностью, она прошла в спальню и открыла стенной шкаф. На одной из полок лежала коробка в подарочной бумаге. Она сняла бумагу и подняла крышку. Внутри был брючный костюм из жатого шелка цвета слоновой кости и шелковая короткая рубашка.

Все было точно ее размера. Она добавила к этому часы от Гарри Уинстона, серьги от «Булгари», жемчуг от «Микимото» и браслет от «Тиффани». Без пяти минут девять она вышла из своей каюты и направилась на палубу кормовой части. «Постарайтесь забыть о самом нашем существовании. Будьте Сарой Бэнкрофт, и ничего дурного не случится».

Зизи рассыпался в любезностях при виде ее.

– Сара! Как приятно снова вас видеть. Все присутствующие – это Сара. Сара – это все присутствующие. Слишком много имен, чтобы сразу запомнить, если вы не из тех, кто очень хорошо запоминает имена. Я предложил бы делать это постепенно. Садитесь, пожалуйста, Сара. У вас был очень длинный день. Вы, должно быть, проголодались.

Он посадил ее в конце длинного стола и пошел на свое место в противоположном конце. Один из Абдулов сидел по правую от нее руку, а герр Верли, банкир, по левую. Напротив нее сидели Мансур, заведующий отделом поездок, и своенравная жена герра Верли, которая, судя по всему, считала все происходящее предельно унылым. Рядом с фрау Верли сидел Жан-Мишель, личный тренер. Его длинные светлые волосы были зачесаны назад в хвост, и он с неослабевающим интересом разглядывал Сару, к огорчению своей жены Моник. Дальше за столом сидела Рахима и ее красавец приятель Хамид, который был своего рода египетской кинозвездой. Надя с видом собственницы сидела рядом с отцом. За время долгого ужина Сара несколько раз поглядывала в направлении Зизи и всякий раз натыкалась на злобный взгляд Нади. Сара подозревала, что Надя будет не меньшей проблемой, чем бин Талаль.

Зизи, установив со всей определенностью, что Сара не говорит по-арабски, объявил, что языками на данный вечер будут французский и английский. Разговор был до ужаса банальный. Говорили об одежде и фильмах, ресторанах, которые хотел бы прихватить Зизи, и отеле в Ницце, который он намеревался купить. Война, терроризм, положение палестинцев, американский президент – ничто из этого не существовало. Собственно, ничто вообще, казалось, не существовало за поручнями «Александры» или за границами империи Зизи. Зизи, чувствуя, что на Сару никто не обращает внимания, снова попросил ее рассказать, как она нашла Ван Гога. Когда она отказалась на это клюнуть, он улыбнулся с волчьим оскалом и сказал:

– Когда-нибудь я это из вас вытяну.

И Сара впервые почувствовала тошнотворный приступ всеобъемлющего ужаса.

За десертом он поднялся со своего места и поставил рядом с ней стул. Он был в кремовом льняном костюме, и верх его пухлых щек покраснел от солнца.

– Надеюсь, еда пришлась вам по вкусу.

– Очень вкусно. Наверно, вы весь день готовили.

– Не я, – скромно поправил он ее. – А мои повара.

– У вас их не один?

– Фактически трое. Команда у нас состоит из сорока человек. Они работают исключительно на меня независимо от того, находится ли «Александра» в море или стоит в порту. Вы с ними познакомитесь во время нашей поездки. Если вам что-то потребуется, не стесняйтесь – спрашивайте. Надеюсь, вы удовлетворены тем, как вас устроили?

– Более чем удовлетворена, мистер аль-Бакари.

– Зизи, – напомнил он. И стал перебирать эбонитовые четки. – Мистер бин Талаль сказал мне, что вас расстроили наши правила и процедуры безопасности.

– Пожалуй, будет лучше сказать, что для меня это было неожиданностью. Жаль, что вы не сказали мне об этом заранее. Я бы меньше вещей взяла.

– Мистер бин Талаль иногда несколько фанатично относится к своим обязанностям по моей безопасности. Прошу его извинить. После всего вышесказанного, Сара, вступая в мир «ААБ-холдинга», необходимо соблюдать определенные правила – ради безопасности всех. – Он крутанул запястьем, и четки обкрутили два пальца его правой руки. – Вы имели возможность подумать о моем предложении?

– Я по-прежнему не понимаю, к чему оно сводится.

– Но вас это заинтересовало. Иначе вы не были бы здесь.

– Скажем так: я заинтригована и готова пойти дальше в обсуждении.

– Вы расчетливая деловая женщина, Сара. Это меня восхищает. Наслаждайтесь солнцем и морем. Мы поговорим через два-три дня, когда вы немного отдохнете.

– Через два-три дня? Я уже должна быть в Лондоне.

– Джулиан Ишервуд справлялся без вас немало лет, Сара. Что-то подсказывает мне, что он выживет и теперь, пока вы проводите заслуженный отпуск с нами.

Произнеся это, он вернулся на свое место.

– С вступлением в нашу семью, – сказал герр Верли. – Вы ему очень нравитесь. Когда будете обсуждать ваше жалованье, ведите себя неблагоразумно. Он заплатит вам столько, сколько захотите.

В тот вечер ужин на борту «Солнечной танцовщицы» был гораздо менее экстравагантным, а разговор – более оживленным. Они не избегали таких тем, как война и терроризм. Наоборот: они горячо обсуждали их и спорили далеко за полночь. В конце вечера произошла ссора из-за того, чья очередь мыть посуду. Дина и Римона утверждали, что они уже отслужили свою очередь прошлым вечером в Суррее. И Габриэль отдал одно из своих немногих за день приказаний, возложив эту обязанность на новых ребят – Одеда и Мордекая, двух опытных многосторонних разведчиков, и Михаила, охранника, которого «Сайерет Маткал»[12] одолжил Конторе. Это был русский еврей, мертвенно-бледный, с глазами цвета льда. «Более молодой вариант вас, – сказал Иаков. – Отлично стреляет, но совести не имеет. Он практически в одиночку уложил все начальство ХАМАСа».

Их удобства были несопоставимы с условиями на «Александре», и ни у кого не было своей каюты. Габриэль и Лавон, ветераны охоты за людьми, спали вместе на носу яхты. Лавон, привыкший к манере Габриэля спать как оперативник, не удивился на другое утро, когда, проснувшись до зари, обнаружил, что койка Габриэля пуста. Он слез со своей койки и поднялся на палубу. Габриэль стоял на носу с кружкой кофе в руке, устремив взгляд на пятно света на далеком горизонте. Лавон спустился назад в каюту и проспал еще два часа. Когда он вернулся на палубу, Габриэль стоял на том же месте и смотрел на пустынное море.

Глава 23

Расставшись с Багамами

Ее дни быстро приобрели распорядок.

Каждое утро она рано просыпалась и продолжала дремать на огромной кровати, слушая, как на «Александре» медленно пробуждается жизнь. Затем – обычно около половины восьмого – она звонила стюарду и просила принести кофе с бриошью, что пятью минутами позже приносили ей на подносе, всегда со свежим цветком. Если не было дождя, она завтракала в тени своей палубы на правом борту. «Александра» направлялась на юго-восток, идя не спеша к неведомой цели, и обычно Сара могла разглядеть вдали лишь цепь низких плоских Багамских островов. Каюта Зизи находилась как раз над ней.

Иной раз утром она слышала, как он говорил по телефону, завершая первые на этот день дела.

После завтрака она делала два звонка в Лондон по существовавшей на яхте системе. Первым делом она звонила на свою квартиру в Челси и неизменно обнаруживала два-три эрзац-сообщения из Конторы. Затем она звонила в галерею и разговаривала с Кьярой. Ее английский с мягким итальянским акцентом был для Сары якорем спасения. Сара задавала вопросы о предстоящих сделках, Кьяра зачитывала Саре оставленные для нее телефонные сообщения. Сара сообщала Кьяре, что она в порядке и что нет никаких признаков Ахмеда бин-Шафика, а Кьяра сообщала Саре, что Габриэль и его команда неподалеку и что она не одна. Самым тяжелым для Сары испытанием в этот день было положить трубку в разговоре с Кьярой.

Это обычно происходило в десять утра – значит, Зизи и Жан-Мишель закончили тренировку и гимнастический зал освободился для других сотрудников и гостей. Остальные были люди «сидячие» – компанию Саре каждое утро составлял лишь герр Верли, несколько минут мучивший себя на тренажере, а затем отправлявшийся в сауну как следует попотеть. А Сара тридцать минут бежала по дорожке, затем еще тридцать гребла – через несколько дней она увидела результат своих трудов.

Поупражнявшись, Сара присоединялась к остальным женщинам, чтобы на палубе носовой части погреться на солнце до ленча. Надя и Рахима по-прежнему держались на расстоянии, а жены постепенно потеплели, особенно фрау Верли и Джихан, молодая блондинка-иорданка, жена Хассана, специалиста-связиста, работавшего у Зизи. Моника, жена Жан-Мишеля, редко разговаривала с ней. Сара дважды поглядывала на нее поверх романа в бумажной обложке, и всякий раз Моника так смотрела на нее, словно хотела швырнуть за борт, когда никто не видит.

Ленч всегда протекал медленно и долго. Затем команда останавливала «Александру» для «дневной скачки на лыжах», как это называл Зизи. Первые два дня Сара спокойно сидела на палубе, наблюдая, как Зизи и его сотрудники прыгают по волнам. На третий день Зизи убедил ее принять в этом участие и лично обучил управлять своим суденышком. Она помчалась прочь от «Александры», затем заглушила мотор и долго смотрела на белые точечки на горизонте за ними. Должно быть, она слишком далеко заехала, потому что через несколько минут к ней подъехал Жан-Мишель и жестом дал понять, что надо возвращаться на яхту.

– Сто метров – предел, – сказал он. – Таковы правила Зизи.

Весь день Зизи был строго расписан. Легкий завтрак в каюте. Телефонные звонки. Занятия с Жан-Мишелем в гимнастическом зале. Совещание с сотрудниками в конце утра. Ленч. «Скачки на лыжах». Второе совещание с сотрудниками, продолжавшееся обычно до ужина. Затем, после ужина, телефонные разговоры до глубокой ночи. На второй день, в десять утра, с «Александры» вылетел вертолет и через час вернулся с делегацией из шести человек. Сара внимательно изучила их лица, когда они входили в зал для совещаний, и пришла к выводу, что Ахмеда бин-Шафика среди них нет. Потом Абдул назвал троих из них, и Сара запомнила имена для последующего розыска. В тот день она встретила Зизи в одной из гостиных и спросила, когда они могли бы обсудить сделанное ей предложение о работе.

– Что за спешка, Сара? Отдыхайте. Получайте удовольствие. Мы поговорим, когда подойдет время.

– Мне надо возвращаться в Лондон, Зизи.

– К Джулиану Ишервуду? Как вы можете вернуться к Джулиану, после того как побывали здесь?

– Не могу же я все время быть здесь.

– Конечно, можете.

– Могли бы вы по крайней мере сказать, куда мы направляемся?

– Это сюрприз. Одна из наших маленьких традиций. Будучи почетным капитаном, я выбираю место назначения. И держу это втайне от всех остальных. Мы планируем завтра зайти на Гранд-Тёрк. Если захотите, можете сойти на берег и походить по магазинам.

В этот момент появился Хассан, протянул Зизи телефон и прошептал что-то ему на ухо по-арабски, чего Сара не могла понять.

– Извините, Сара. Я должен ответить на этот звонок. – И с этими словами он нырнул в комнату для совещаний и закрыл за собой дверь.

На следующее утро она проснулась в полной тишине. Вместо того чтобы полежать, она тотчас вскочила и, выйдя на палубу, увидела, что они бросили якорь в Кокберн-таун. Она позавтракала у себя в каюте, связалась с Кьярой в Лондоне, затем попросила команду дать ей лодку, чтобы съездить в город. В половине двенадцатого она вышла на корму и обнаружила дожидавшегося ее Жан-Мишеля в белых бермудах и черном свитере.

– Я вызвался сопровождать вас, – сказал он.

– Но мне не нужен сопровождающий.

– Никто не выходит на берег без охраны, особенно молодые женщины. Таковы правила Зизи.

– Ваша жена идет с нами?

– К сожалению, Моника сегодня утром неважно себя чувствует. Похоже, что-то не то съела за ужином.

Они в молчании проделали путь до пристани. Жан-Мишель умело причалил и последовал за Сарой по торговой улице порта, пока она занималась покупками. В одной лавочке она выбрала два сарафана и новое бикини. В другой купила сандалии, пляжную сумку и солнцезащитные очки вместо тех, что потеряла накануне во время «скачек». Затем она зашла в аптеку за шампунем и лосьоном для тела, а также люффой, чтобы счистить с плеч сожженную солнцем кожу. Жан-Мишель настоял на том, чтобы заплатить за все одной из кредитных карточек Зизи. Когда они возвращались на лодку, мимо прошла Римона, сделав вид, что не видит их из-за больших солнцезащитных очков и широкополой соломенной шляпы. А в малюсеньком баре у пристани Сара заметила вроде бы знакомого мужчину в белом котелке и солнцезащитных очках, который сидел, мрачно уставившись в бокал с коктейлем и веселеньким зонтичком. Только вернувшись на «Александру», она поняла, что это был Габриэль.

Когда на другой день она позвонила в Лондон, Джулиан ненадолго подошел к телефону и спросил, когда она собирается возвращаться. Через два дня он это повторил, но на сей раз в его голосе чувствовалось заметное волнение. В тот же день Зизи позвонил Саре в каюту.

– Не зайдете ли вы ко мне в кабинет? Я полагаю, нам пора поговорить.

И он положил трубку, не дожидаясь ответа.

Сара постаралась выглядеть как можно профессиональнее – белые брюки, желтая блуза с длинными рукавами и сандалии без каблуков. Она подумала было немного подгримироваться, а потом решила, что трудно улучшить то, чего за неделю добилось карибское солнце. Через десять минут после звонка она вышла из своей каюты и направилась вверх, в кабинет Зизи. Он сидел за столом для совещаний с Даудом Хамзой, Абдулом и Абдулом, а также герром Верли. Они дружно встали при появлении Сары, затем собрали свои бумаги и без единого слова вышли. Зизи жестом предложил Саре сесть. В противоположном конце комнаты на большом плоском телевизоре беззвучно мелькали кадры по каналу «Аль-Джазира»: израильские солдаты разрушают дом смертника, а его мать и отец плачут перед камерами. Зизи с минуту смотрел на экран, потом повернулся к Саре.

– Я вложил десятки миллионов долларов в Палестинские территории и дал им еще миллионы на благотворительные цели. А теперь израильтяне разбивают все в клочья, тогда как мир безучастно смотрит и ничего не предпринимает.

«А где было осуждение мира вчера, – подумала Сара, – когда на улице Тель-Авива лежало двадцать два обугленных и раздробленных тела?» Она опустила глаза на свои руки – на золотой браслет Зизи и на часы Зизи от Гарри Уинстона – и ничего не сказала.

– Но давайте поговорим о более приятном, – сказал Зизи.

– Пожалуйста. – Она подняла глаза и улыбнулась. – Вы собираетесь сделать мне экстравагантное предложение работать на вас.

– Я собираюсь?

– Да, собираетесь.

Зизи, в свою очередь, улыбнулся.

– Образовалась вакансия в нашем отделе искусства. – Улыбка исчезла. – Неожиданно, но тем не менее. Я хотел бы, чтобы вы ее заняли.

– В вашем отделе искусства?

– Извините. Так мы называем различные направления нашей деятельности. Хассан является начальником отдела связи. Мансур ведает отделом поездок. Герр Верли – банкир. Мистер бин Талаль…

– Ведает безопасностью.

– Совершенно верно.

– А кто возглавляет ваш отдел искусства?

– В данный момент я. Но я хотел бы, чтобы вы заняли это место.

– А как же Эндрю Мэлон?

– Эндрю Мэлон больше у меня не работает. – Зизи какое-то время поперебирал свои четки. Затем глаза его снова обратились на экран телевизора, и, заговорив, он продолжал на него смотреть. – Предполагалось, что по моей договоренности с Эндрю он работает исключительно на меня. Я щедро оплачивал его услуги. За это он должен был давать мне советы без какой-либо заинтересованности с его стороны. Как выяснилось, Эндрю многократно предавал меня. Последние несколько лет он брал деньги у меня и у тех, у кого я покупал, что являлось вопиющим нарушением нашего соглашения. Среди торговцев и коллекционеров, плативших Эндрю в нарушение подписанного им договора, был и Джулиан Ишервуд. – Он посмотрел на Сару. – Вам что-либо было известно об этом?

– Нет. И мне очень жаль, если такое было.

– Я вам верю. Эндрю наверняка заставил Джулиана поклясться держать это в тайне. Он тщательно прикрывал свое двурушничество. На свою беду, он не смог скрыть свидетельства предательства на своем банковском счете. Там мы это и обнаружили. – Он снова бросил взгляд на телевизор и насупился. – Сфера вашей деятельности будет шире, чем была у Эндрю. Вы не только будете помогать мне в приобретении произведений искусства, но также отвечать за состояние и сохранность коллекции. Я намереваюсь одалживать мои картины европейским и американским музеям для улучшения отношений в области культуры между моей страной и Западом. Поскольку вы были куратором, вы идеально подходите для ведения подобного рода дел. – Он с минуту смотрел на нее. – Интересует вас такое положение?

– Интересовало бы, но…

– …но вы хотели бы обсудить гонорар и вознаграждения, прежде чем давать мне ответ, что я вполне понимаю. Не возражаете, если я спрошу, сколько Джулиан платит вам сейчас?

– Вообще, я думаю, возражу.

Он тяжело вздохнул и крутанул четки.

– Вы что, намерены сделать наш разговор как можно более трудным?

– Я стараюсь, чтобы у меня не вошло в привычку договариваться против моих интересов.

– Я готов платить вам пятьсот тысяч долларов в год, плюс квартира, плюс неограниченный счет. Работа потребует большого количества поездок… ну и, конечно, немало времени вы будете проводить со мной и с моей многочисленной семьей. Поэтому-то я и пригласил вас принять участие в этом круизе. Я хотел, чтобы вы познакомились с нами. Надеюсь, вам здесь понравилось и вы оценили наше гостеприимство.

– Даже очень, – сказала она.

Он поднял руки.

– Ну так?

– Мне нужен контракт на три года.

– Согласен.

– Пятьсот тысяч за первый год, шестьсот – за второй, и семьсот пятьдесят – за третий.

– Согласен.

– Кроме того, вознаграждение за подписание контракта.

– Назовите вашу сумму.

– Двести пятьдесят тысяч.

– Я готов был дать вам пятьсот тысяч. Так договорились?

– По-моему, да. – Улыбка ее быстро исчезла. – Не представляю себе, как я скажу об этом Джулиану.

– Это же бизнес, Сара. Джулиан поймет.

– Он будет очень обижен.

– Пожалуй, лучше я поговорю с ним.

– Нет, – сказала она, покачивая головой. – Я сама. Я морально обязана это сделать.

– Вы явно цельная натура. – Он неожиданно встал. – Я дам указание юристам составить ваш контракт. Герр Верли передаст вам чек за подписание контракта вместе с кредитной карточкой «ААБ» для ваших расходов. – И он протянул ей руку. – Поздравляю с вступлением в семью, Сара.

Она пожала ему руку и направилась к двери.

– Сара?

Она повернулась.

– Пожалуйста, не делайте ошибок, как Эндрю. Как видите, я очень щедр к людям, которые работают у меня, но очень сержусь, когда меня предают.

Джулиан Ишервуд, услышав новость, был, как и следовало ожидать, потрясен. Он поносил Зизи, а потом Сару.

– Можете не приходить в галерею за вашими вещами! – кричал он. – Вас не желают тут видеть – ни вас, ни вашего чертова саудовца-шейха!

С грохотом опустив на рычаг телефонную трубку, он отправился в ресторан «У Грина», где обнаружил Оливера Димблби и Джереми Крэбби, сидевших с заговорщическим видом в углу бара.

– Что это у вас такой похоронный вид, Джули? – не без ликования спросил Димблби.

– Я лишился ее.

– Кого?

– Сары, – сказал Ишервуд. – Она бросила меня ради Зизи аль-Бакари.

– Не говорите, что она заняла место Эндрю Мэлона.

Ишервуд кивнул с мрачным видом.

– Скажите ей, чтоб держалась подальше от кухни Зизи, – сказал Крэбби. – Он отрубит ей руку. И знаете ли, вполне законно.

– Как он ее заполучил? – спросил Димблби.

– С помощью денег, конечно. Так они всего добиваются.

– Совершенно верно, – сказал Димблби. – По крайней мере у нас по-прежнему есть прелестная Елена.

«Есть-то она есть, – подумал Ишервуд. – Но надолго ли?»

В четырех тысячах миль от них на борту «Солнечной танцовщицы» Габриэль пребывал в столь же мрачном настроении, что и Ишервуд, хотя и совсем по другой причине. Услышав весть о том, что Сару наняли, он удалился на свой пост на носу, отвергая поздравления остальных членов команды.

– В чем проблема? – спросил Иаков Лавона. – Ведь это он же и устроил! Посадил агента в «Джихад инкорпорейтед»!

– Да, – сказал Лавон. – И настанет день, когда ему придется ее оттуда вытаскивать.

Глава 24

Густавия

Остров Сен-Бартельми

Тайным местом назначения Зизи оказался французский остров Сен-Бартельми. Они прибыли туда на другое утро и бросили якорь у Густавии, живописного порта и административной столицы острова. Сара заканчивала свои упражнения, когда в гимнастический зал пришла Надя в соблазнительном белом бикини и белом пляжном платье.

– Почему вы еще не готовы? – спросила она.

– О чем это вы?

– Я везу вас на Салин – лучший в мире пляж.

Поскольку Сара медлила, Надя дружески дотронулась до ее плеча.

– Послушайте, Сара, я знаю, что не была с вами очень дружелюбна, но теперь, раз вы согласились работать на моего отца, нам придется много времени проводить вместе. Так что лучше будем друзьями.

Сара сделала вид, будто что-то обдумывает.

– Дайте мне десять минут.

– Пять. – Надя тепло улыбнулась. – Разве вы могли ждать чего-то другого? Я ведь дочь своего отца.

Сара поднялась к себе в каюту, быстро приняла душ и надела купальный костюм и пляжное платье. Она бросила несколько вещей в новую сумку для пляжа и вышла на корму. Надя уже сидела в моторной лодке вместе с Рафиком аль-Камалем и Джафаром Шаруки. За рулем сидел Жан-Мишель и проверял приборы на доске.

– Только мы одни? – спросила Сара, залезая в лодку и садясь рядом с Надей впереди.

– Рахима, возможно, присоединится к нам позже, – сказала Надя. – Но откровенно говоря, я надеюсь, что этого не произойдет. Я не против немножко передохнуть от нее.

Жан-Мишель отвел моторку от кормы «Александры», затем включил скорость и помчался прочь. Они промчались вдоль южной стороны острова, мимо окраин Густавии и обогнули Гранд-Пуэнт. Через две минуты они вошли в маленький заливчик, охраняемый с обеих сторон серо-бурыми вулканическими скалами. Между скалами, под сияющим ярко-голубым небом, полумесяцем простирался пляж.

– Располагайтесь на Салине, – сказала Надя.

Жан-Мишель осторожно провел моторку мимо буйков и остановил в нескольких ярдах от берега. Рафик и Шаруки перепрыгнули через борт в мелкую воду и прошли к носу. Надя встала и соскользнула за борт в могучие руки Рафика.

– Вот это самое приятное в охране, – сказала она. – Никогда не промокнешь, добираясь до пляжа.

Сара нехотя сползла на руки Шаруки. Через несколько секунд она была осторожно спущена на твердый песок у края воды. Жан-Мишель развернул моторку и отправился назад на «Александру», а Надя, стоя в мелкой воде, стала искать, где лучше устроиться.

– Вон там, – сказала она и, взяв Сару за локоть, повела в дальний край пляжа, где не было народу.

Рафик и Шаруки следовали за ними, таща стулья и сумки. Ярдах в пятидесяти от ближайшего отдыхающего Надя остановилась и быстро пробормотала что-то Рафику по-арабски – тот мигом положил пару полотенец на песок и расставил стулья.

Охранники устроились в двадцати ярдах от них. Надя сняла пляжное платье и села на полотенце. Ее длинные черные волосы были зачесаны назад и блестели от геля. Она была в солнцезащитных очках с серебристыми стеклами, сквозь которые видны были ее большие влажные глаза. Бросив взгляд через плечо на охранников, она сняла бюстгальтер. Груди у нее были тяжелые, красивой формы. Кожа после двухнедельного пребывания на солнце сильно загорела. А Сара опустилась на один из стульев и зарыла ноги в песок.

– Вам нравится, что они у вас есть? – спросила Сара.

– Кто – охранники? – Надя передернула плечами. – Когда ты дочь Зизи аль-Бакари, жизнь без охранников невозможна. Вы представляете себе, сколько за меня может запросить похититель или террорист?

– Миллиарды.

– Правильно. – Она сунула руку в пляжную сумку и вытащила пачку сигарет «Виргиния слимс». Она раскурила одну сигарету, а другую протянула Саре, но та отрицательно покачала головой. – На «Александре» я не курю, следуя пожеланию отца. Но когда я вдали от него… – Голос ее замер. – Вы ведь не скажете ему, верно?

– Вот вам крест. – Сара кивнула в сторону охранников. – А как насчет их?

– Они не посмеют сказать отцу.

Надя положила сигареты обратно в сумку и выпустила дым в безоблачное голубое небо, а Сара закрыла глаза и подставила лицо солнцу.

– У вас, случайно, нет с собой бутылки очень холодного розового вина?

– К сожалению, – сказала Надя. – Жан-Мишель всегда умудряется протащить немного вина на борт. Я уверена, он даст вам бутылку-другую, если вы мило попросите.

– Боюсь, Жан-Мишель готов мне дать нечто большее, чем просто вино.

– Да, он явно очень увлечен вами. – Надя сдвинула солнцезащитные очки на лоб и закрыла глаза. – Позади дюн есть ресторан. Мы можем потом зайти в бар выпить, если хотите.

– Я не знала, что вы выпиваете.

– Немножко, но в такой, как сегодня, день я люблю выпить банановый дайкири.

– Я считала, что ваша религия запрещает это.

Надя опровергающе повела рукой.

– Вы неверующая? – спросила Сара.

– Я люблю нашу веру, но в то же время я современная саудовка. У нас два обличья. Когда мы дома, мы вынуждены скрывать лицо под черным покровом, а на Западе…

– Вы можете иногда выпить дайкири и лежать с открытой грудью на пляже.

– Правильно.

– А ваш отец об этом знает?

Она кивнула.

– Он хочет, чтобы я стала настоящей западной женщиной, но оставалась верна тенетам ислама. Я сказала ему, что это невозможно – по крайней мере в строгом понимании, – и он уважает мою позицию. Я ведь не ребенок, Сара. Мне двадцать семь лет. – Она перевернулась на бок и подперла голову рукой. – А сколько вам?

– Тридцать один, – сказала Сара.

– Вы были когда-нибудь замужем?

Сара отрицательно покачала головой. Ее лицо по-прежнему было обращено к солнцу, и кожу стало жечь. «Надя знает, – подумала она. – Все они знают».

– Вы ведь красивая, – сказала Надя. – Почему же до сих пор не замужем?

«Из-за телефонного звонка, который раздался одиннадцатого сентября две тысячи первого года в восемь пятьдесят три утра».

– Объяснения обычные, – сказала она. – Сначала был колледж, потом докторская диссертации, потом работа. По-моему, у меня никогда не было времени для любви.

– Не было времени для любви? Как печально.

– Это американская болезнь.

Надя спустила очки на глаза и перевернулась на спину.

– Солнце очень сильное, – сказала Сара. – Лучше накройтесь.

– Я никогда не сгораю. Это одна из хороших черт, присущих саудовцам. – Она вытянула руку и лениво зарыла окурок в песок. – Вы, наверно, чувствуете себя не в своей тарелке.

– В каком смысле?

– Такая типично американская девушка, как вы, и работаете на Зизи аль-Бакари.

– Извините, что разочарую вас, Надя, но я вовсе не типично американская девушка. Большую часть детства я провела в Европе. И когда вернулась в Америку поступать в колледж, чувствовала себя жутко неуютно. Не скоро я освоилась.

– И вас не смущает, что вы работаете на саудовца?

– А почему это должно меня смущать?

– Потому что многие в вашей стране винят нас за одиннадцатое сентября.

– Я не из их числа, – сказала Сара и повторила то, что Габриэль дал ей прочесть в Суррее: – Осама выбрал саудовцев для осуществления этих нападений, чтобы вбить кол между вашей страной и нашей. Он объявил войну Дому Саудов, как и Америке. Мы союзники в борьбе против «Аль-Каиды», а не противники.

– Саудовские разведслужбы неоднократно предупреждали моего отца, что террористы целят в него, потому что он в близких отношениях с королевской семьей. Вот почему у нас так строго с безопасностью. – И она указала на охрану. – Вот почему мы вынуждены брать на пляж горилл вместо двух хорошеньких мальчиков.

Она перевернулась на живот, подставив спину теплому солнцу, а Сара закрыла глаза и погрузилась в сон, полный туманных видений. Проснувшись через час, она обнаружила, что в их уединенном местечке появились другие люди. Рафик и Шаруки сидели теперь непосредственно за ними. Надя вроде тоже спала.

– Совсем изжарилась, – пробормотала Сара охранникам. – Пойду поплаваю. – Увидев, что Рафик стал было подниматься, Сара жестом вернула его на место. – Я буду в порядке.

Она медленно вошла в воду и шла, пока волны не начали разбиваться о ее талию, затем нырнула и несколько раз сильно оттолкнулась ногами, пока не миновала буруны. Когда она снова вынырнула на поверхность, рядом с ней плыл Иаков.

– Сколько времени вы намерены пробыть в Сен-Баре?

– Я не знаю. Они ничего мне никогда не говорят.

– Вы в безопасности?

– Насколько я могу судить.

– Вы видели кого-нибудь похожего на бин-Шафика?

Она отрицательно помотала головой.

– Мы все с вами здесь, Сара. Все без исключения. А теперь плывите прочь и не оборачивайтесь. Если они спросят вас про меня, скажите, что я к вам приставал.

С этими словами он нырнул под воду и исчез. А Сара вернулась на пляж и улеглась на полотенце рядом с Надей.

– Что это за мужчина, с которым вы разговаривали? – спросила она.

Сара почувствовала, как у нее захолонуло сердце, но сумела спокойно ответить:

– Не знаю, но он приставал ко мне прямо перед своей девушкой.

– Что ж удивительного? Ведь он еврей.

– Откуда вы знаете?

– Уж поверьте мне – знаю. Никогда не разговаривайте с незнакомыми, Сара. Особенно с евреями.

Сара одевалась в своей каюте к ужину, когда услышала вой мотора «Сикорского». Она застегнула жемчуг на шее и поспешила на палубу, где обнаружила Зизи, сидевшего на диванчике в выцветших джинсах модного фасона и белом пуловере.

– Сегодня мы едем ужинать на остров, – сказал он. – Мы с Надей летим на последнем вертолете. Вы летите с нами.

Двадцать минут спустя они сели в «Сикорский». Они летели над гаванью, и огни Густавии мягко светились в сгущавшейся темноте. Они пролетели над цепью крутых холмов позади порта и спустились на летное поле, где в конце бетонированной полосы их ждали остальные, сгрудившись вокруг каравана блестящих черных «тойот».

Когда Зизи благополучно уселся в машину, караван двинулся к выезду из аэропорта. Через дорогу, на площадке для покупателей главного магазина острова, Сара заметила Иосси и Римону, сидевших на мотороллере. Нагнувшись вперед, она посмотрела на Зизи, расположившегося рядом с дочерью.

– Куда мы едем?

– Мы зарезервировали в Густавии ресторан для ужина. Но сначала мы поедем на виллу на другой стороне острова глотнуть вина.

– Виллу вы тоже зарезервировали?

Зизи рассмеялся.

– На самом деле ее арендует один из наших деловых партнеров.

Громко прогремел телефонный звонок. На него тотчас ответил Хассан и, узнав, кто звонит, передал трубку Зизи. Сара посмотрела в окно. Они мчались сейчас вдоль залива Сен-Жан. Бросив взгляд через плечо, она увидела фары «лендкрузера», следовавшего за ними. В ее мозгу возникло видение: Иосси за рулем мотороллера и обхватившая его за талию Римона. Сара сбросила видение в дезинтегратор и уничтожила его.

Караван неожиданно замедлил ход, когда они въехали в шумный маленький курортный городок Сен-Жан. По обеим сторонам узкой дороги появились рестораны и магазинчики и среди замедлившего движение транспорта заныряли смуглые от солнца пешеходы. Жан-Мишель легонько ругнулся, когда мужчина и женщина на мотоцикле нырнули в узкий проезд, образовавшийся в транспортной пробке.

На другой стороне городка транспортный поток неожиданно поредел, и дорога полезла вверх по скале у края залива. Они совершили крутой поворот, и на секунду под ними возникло море – цвета ртути при свете появившейся луны. Следующим городком был Лориан, менее привлекательный, чем Сен-Жан, и гораздо менее запруженный народом: крошечный торговый центр, заколоченная бензоколонка, парикмахерская для местных женщин, киоск с гамбургерами для мальчишек, гоняющих без рубашек на мотоциклах. За хромированным столиком сидел Габриэль в шортах и сандалиях.

Зизи с треском захлопнул свой мобильный телефон и не глядя передал его через плечо Хассану. Надя держала в руке прядь волос и осматривала их концы.

– В Густавии есть вполне приличный ночной клуб, – между прочим произнесла она. – Может быть, мы сможем там потанцевать после ужина.

Сара никак на это не отреагировала и снова посмотрела в окно. Они проехали кладбище с могильными холмиками, выступающими над землей, и стали подниматься на крутой холм. Жан-Мишель сбавил скорость. На полпути к вершине дорога резко сворачивала влево. «Лендкрузер» так качнуло, что Сару бросило на Надю. Она почувствовала, что кожа Нади распалена солнцем.

Через минуту они оказались на узком, продуваемом ветром мысу. Близ окончания мыса караван неожиданно замедлил ход и, свернув, проехал во двор перед большой белой, ярко освещенной виллой. Бросив взгляд через плечо, Сара увидела, как начали автоматически закрываться чугунные ворота. Мимо промчался мотороллер с мужчиной в шортах цвета хаки и сандалиях. Дверца «лендкрузера» открылась, и Сара вышла из машины.

Он стоял у входа рядом со светловолосой женщиной среднего возраста и здоровался с каждым из многочисленной свиты Зизи, по мере того как они поднимались по каменным ступеням. Он оказался высоким, с широкими плечами пловца, узкими бедрами, черными, в крутых завитках, волосами. На нем был светло-голубой свитер от «Лакоста» и белые брюки. Рукава свитера были спущены до запястья, и правая рука лежала в кармане. Зизи взял Сару за локоть и представил:

– Это Сара Бэнкрофт, новый начальник моего отдела искусств. А это, Сара, Ален аль-Нассер. Ален возглавляет фирму в Монреале.

– Очень приятно познакомиться, Сара.

Свободно говорит по-английски, с легким акцентом. Руку не вынимает из кармана. Кивок в сторону женщины.

– Моя жена Софи.

– Bonsoir,[13] Сара.

Женщина протянула ей руку. Сара пожала ее и протянула руку Алену аль-Нассеру, но он быстро отвел взгляд и обнял Вазира бин Талаля. Сара прошла в виллу. Она была просторная и полная воздуха – одна ее сторона выходила на открытую большую террасу. Там был бассейн с бирюзовой водой, а за ним лишь темное море. На накрытом столе стояли напитки и закуски. Тщетно проискав бутылку вина, Сара остановила свой выбор на соке папайи.

Она взяла свой напиток и прошла на террасу. Ночной ветер крутил газовые фонарики. Как и волосы Сары. Она завела непослушные пряди за уши и, повернувшись назад, стала смотреть на виллу. Ален аль-Нассер, оставив Софи с Жан-Мишелем, совещался в тесном кругу с Зизи, Даудом Хамзой и бин Талалем. А Сара потягивала сок. Ее рот был словно выложен наждачной бумагой. Сердце колотилось о ребра.

– Вы считаете его красивым?

Она, вздрогнув, подняла глаза и увидела стоявшую над ней Надю.

– Кого?

– Алена.

– Почему вы спрашиваете?

– Я видела, как вы смотрели на него, Сара.

«Соври что-нибудь», – подумала она.

– Я смотрела на Жан-Мишеля.

– Не говорите, что вы раздумываете об этом.

– Мешать романтику с работой ни при каких условиях нехорошо.

– А он ведь прехорошенький.

– Даже очень, – сказала Сара. – Но источник волнений.

– Все они такие.

– Вы хорошо знаете Алена?

– Не очень, – сказала она. – Он работает на отца всего около трех лет.

– Насколько я понимаю, он не саудовец?

– У нас нет таких имен, как Ален. Он ливанец. По-моему, воспитывался во Франции.

– А теперь живет в Монреале?

– Наверное. – Лицо Нади потемнело. – Лучше не задавать слишком много вопросов о делах моего отца… или людях, которые работают на него. Мой отец этого не любит.

Надя отошла и села рядом с Рахимой, а Сара стала смотреть на море и на огни проходившего мимо корабля.

«Мы знаем, что он скрывается где-то в недрах империи Зизи».

Или быть капиталистом по имени Ален аль-Нассер. Ливанцем Аленом, воспитанным во Франции. Аленом с круглым лицом, не вполне соответствующим его телу, но слегка напоминающим то, что она видела в сельском доме в Суррее, которого уже больше нет. Аленом, которого в этот момент уводили в заднюю комнату для приватного разговора с председателем и исполнительным директором «Джихад инкорпорейтед». Аленом, который не захотел пожать Саре руку. Это лишь потому, что он боится заразиться чем-то от неверной женщины? Или потому, что рука у него слегка высохла в результате шрапнельного ранения, полученного в Афганистане?

«В подобной ситуации, Сара, лучше всего действовать просто. Будем работать по старинке. Закодированный разговор по телефону. Сигнализировать телом».

«Сигнализировать телом?»

«Часы на левой руке, часы на правой. Воротник пальто поднят, воротник пальто опущен. Сумка в левой руке, сумка в правой».

«Сложенные газеты под мышкой?»

«Вы удивитесь. Я всегда сам заботился о прическе».

«О волосах?»

«Как вы любите носить волосы, Сара?»

«Главным образом распущенными».

«У вас очень красивые скулы. И очень изящная шея. Вам следовало бы думать о том, чтобы иногда поднимать волосы вверх. Как у Маргариты».

«Это слишком старомодно».

«Есть вещи, которые никогда не выходят из моды. Поднимите сейчас ваши волосы для нас».

Она сунула руку в сумку в поисках зажима, который дала ей Кьяра в ее последний день в галерее, и сделала так, как просил Габриэль.

«Вы такая красивая с поднятыми вверх волосами. Пусть это будет нашим сигналом, что вы увидели человека, который, по-вашему, является бин-Шафиком».

«И что тогда произойдет?»

«Уж это предоставьте нам, Сара».

Глава 25

Густавия

Остров Сен-Бартельми

В ту ночь она не спала. Она лежала на широкой кровати, заставляя себя не двигаться, чтобы бин Талаль, если следит за ней по скрытым камерам, не заподозрил, что ей не дает покоя растревоженная совесть. Незадолго до шести небо начало светлеть и на горизонте появилось красное пятно. Сара выждала еще полчаса и заказала кофе. Когда его принесли, она страдала от страшной головной боли.

Она вышла на палубу и остановилась у поручней, глядя на постепенно светлевшую гавань и думая об Алене аль-Нассере из Монреаля. Они пробыли на его вилле чуть больше часа и затем переправились в Густавию на ужин. Зизи забронировал ресторан под названием «Ла Вела» на краю гавани. Ален аль-Нассер не поехал с ними. Собственно, за ужином его имя ни разу не упоминалось – во всяком случае, Сара его не слышала. Во время десерта мимо ресторана прошел мужчина, похожий на Эли Лавона. Сара опустила взгляд на салфетку, которой вытирала рот, а когда снова подняла глаза, мужчина уже исчез.

Вдруг почувствовав желание размяться, она решила пойти в гимнастический зал, прежде чем его займет Зизи. Она натянула шорты из спандекса, майку на бретельках и надела кроссовки, затем прошла в ванную и заколола волосы перед зеркалом. В гимнастическом зале, когда она туда вошла, царила тишина. Она ожидала, что там будет пусто, а вместо этого увидела Жан-Мишеля, упражнявшего свои бицепсы, согнувшись над аппаратом. Она холодно поздоровалась с ним и встала на беговую дорожку.

– Я собираюсь на остров, чтобы побегать. Хотите присоединиться?

– А как же Зизи с его упражнениями?

– Он говорит, что у него болит спина.

– Вы так это произнесли, будто ему не верите.

– Он всегда ссылается на боль в спине, когда хочет устроить передышку. – Жан-Мишель закончил упражнения и вытер полотенцем блестевшие от пота руки. – Поехали скорее, пока на улицах не так много транспорта.

Они сели в моторку и поехали к внутренней гавани. Ветер еще не поднялся, и воды были спокойные. Жан-Мишель привязал лодку на общем пирсе, возле пустого кафе, как раз открывавшегося на завтрак. Они устроили разминку на набережной, затем побежали по тихим улицам старого города. Жан-Мишель легко трусил рядом с Сарой. Когда они побежали по дороге, вившейся вверх по холму за портом, Сара отстала на несколько рывков. Ее обогнал мотороллер с девушкой в шлеме и облегавших красивые ноги джинсах. Сара поднажала и перекрыла отделявшее ее от Жан-Мишеля расстояние. На вершине холма она остановилась передохнуть, а Жан-Мишель продолжил бег на месте.

– Что не так?

– Я прибавила почти десять фунтов за эту поездку.

– Но она уже подходит к концу.

– Сколько еще мы проплаваем?

– Еще два дня в Сен-Баре. – Он вытянул губы в типичной для галлов манере. – Возможно, три. Зизи не терпится отсюда уехать. Я это вижу.

И тут первые в этот день птицы низко пролетели над их головами и нырнули на противоположной стороне холма к проложенной ниже дороге. Ни слова не сказав, Жан-Мишель кинулся по дороге за ними. Сара и Жан-Мишель пробежали мимо аэропорта и основного торгового центра острова, затем повернули назад и побежали к городку Сен-Жан. Появился первый транспорт – им дважды пришлось отскакивать на песчаную обочину, чтобы не попасть под грузовики. Жан-Мишель провел Сару через провал в каменной стене в конце дороги, и по песчаной дорожке они спустились вниз, на пляж.

– Лучше побегать здесь, – сказал он. – Я хочу сделать пару быстрых пробежек. Справитесь?

– А почему вы считаете, что я слабее вас?

Он увеличил темп. Сара изо всех сил старалась не отставать.

– Сейчас начнем пробежку, – сказал он. – Вы готовы?

– Я считала, что это и была пробежка.

Жан-Мишель рванул вперед. А Сара, измученная бессонной ночью, пошла шагом, наслаждаясь тем, что осталась одна впервые со своего вступления в лагерь Зизи. Но это продолжалось недолго. Двумя минутами спустя Жан-Мишель примчался обратно, работая руками как поршнями.

Сара повернулась и снова побежала. Жан-Мишель нагнал ее и побежал медленнее.

– Я проголодалась, – сказала она. – Как насчет позавтракать?

– Сначала закончим бег. Перекусим чего-нибудь в том кафе, что возле моторки.

Им понадобилось двадцать минут, чтобы вернуться в гавань. Кафе к тому времени, когда они туда прибыли, начало заполняться, но Жан-Мишель нашел пустой столик на улице в тени. Сара несколько минут просматривала меню, а потом подняла взгляд на магазин мужской одежды напротив кафе. В витрине лежали французские рубашки ручного шитья из дорогого льна. Сара закрыла меню и посмотрела на Жан-Мишеля.

– Я должна купить Зизи презент в знак благодарности.

– Зизи меньше всего нуждается в подарках. У него все есть.

– Я должна что-нибудь ему подарить. Он проявил такую щедрость ко мне.

– Не сомневаюсь.

Она коснулась локтя Жан-Мишеля и указала на магазин.

– Меньше всего Зизи нужна еще одна рубашка, – сказал он.

– Но они очень хорошо выглядят.

Жан-Мишель кивнул.

– Потому что французские. Мы все еще умеем кое-что неплохо делать.

– Дайте мне вашу кредитку.

– Это кредитка компании «ААБ».

– Я верну вам деньги.

Он достал карточку из кармана шортов для бега и протянул ей.

– Не трудитесь расплачиваться со мной, – сказал он. – Поверьте, Сара, вы не первая, кто покупает Зизи подарок на его деньги.

– Какого размера он носит рубашки?

– Шестнадцать с половиной дюймов шея, тридцать три – рукава.

– Весьма внушительно.

– Я ведь его личный тренер.

Она сказала Жан-Мишелю, что заказать ей на завтрак: tartine,[14] яичницу и кофе с молоком, – и пошла в магазин. Она постояла с минуту у витрины, разглядывая рубашки, затем вошла внутрь. Приятная молодая блондинка с коротко подстриженными волосами приветствовала ее по-французски. Сара выбрала две рубашки – темно-синюю и светло-желтую – и дала женщине размеры Зизи. Та исчезла в задней комнате и через минуту вернулась с рубашками.

– У вас есть подарочная коробка?

– Конечно, мадам.

Она достала коробку из-под прилавка, затем тщательно завернула рубашки в тонкую бумагу и положила в коробку.

– А есть у вас какие-нибудь подарочные открытки? – спросила Сара. – С конвертами?

Блондинка снова полезла под прилавок, положила перед Сарой открытку и протянула ей перо.

– Как вы будете расплачиваться, мадам?

Сара протянула ей кредитную карточку. Пока женщина выбивала чек на покупки, Сара склонилась над открыткой и написала: «Ален аль-Нассер – Монреаль». Затем она вложила открытку в конверт, лизнула клейкую ленту на клапане конверта и запечатала его. Продавщица положила перед Сарой чек. Она подписала его, затем отдала женщине перо вместе с запечатанным конвертом.

– Я чего-то не понимаю, мадам.

– Сегодня утром к вам заглянет мой знакомый, чтобы выяснить, не оставила ли я чего-нибудь, – сказала Сара. – Передайте ему, пожалуйста, этот конверт. Вам за это хорошо заплатят. Важно, чтобы это произошло тихо. Вы поняли меня, мадам?

– Конечно. – Блондинка лукаво улыбнулась Саре и посмотрела на Жан-Мишеля, сидевшего в кафе. – Ваша тайна будет соблюдена.

Женщина положила подарочную коробку в бумажный пакет и протянула его Саре. Сара подмигнула ей, затем вышла из магазина и вернулась в кафе. Завтрак уже ждал ее, когда она села за столик.

– Проблемы были? – спросил Жан-Мишель.

Сара отрицательно покачала головой и протянула ему кредитную карточку.

– Нет. Никаких проблем.

А через полчаса Сара и Жан-Мишель сели в моторку и вернулись на «Александру». Габриэль выждал еще пятнадцать минут, прежде чем войти в магазин. Он забрал у продавщицы подарочную открытку и дал ей сто евро за труды. Через пять минут он уже сидел за румпелем «зодиака» и направлялся из внутренней гавани к якорной стоянке.

«Александра» стояла перед ним – самое крупное частное судно в порту, второе по величине после судна для круизов, пришедшего ночью. Габриэль повернул на несколько градусов к порту и направился к «Солнечной танцовщице», бросившей якорь в нескольких сотнях ярдов, близ двух скал-близнецов, стоявших на страже у входа в гавань. Габриэль привязал «зодиак» кормой вперед и прошел в главный салон, превращенный в командный пункт и оперативный центр. Там был надежный телефон со связью через сателлит и компьютер, подключенный к бульвару Царя Саула. Два десятка мобильных телефонов и несколько «уоки-токи» стояли в ряд, подключенные к зарядным устройствам, и видеокамера с телефотолинзами была наставлена на «Александру».

Габриэль стоял перед монитором и видел, как Сара вышла на палубу. Затем он посмотрел на Иакова, говорившего по телефону с Тель-Авивом. Когда Иаков минуту спустя положил трубку, Габриэль протянул ему открытку. «Ален аль-Нассер – Монреаль».

– Вот это наша девушка, – сказал Иаков. – Присядьте, Габриэль. На бульваре Царя Саула сегодня было деловое утро.

Габриэль налил себе из термоса кружку кофе и сел.

– Сегодня рано утром техники врубились в систему бронирования фирмы, сдающей виллы внаем, – сказал Иаков. – Вилла, где прошлым вечером была Сара, арендована компанией под названием «Высококлассное строительство Монреаля».

– А «Высококлассное строительство» полностью контролируется «ААБ-холдингом», – добавил Лавон.

– В бронировании не сказали, кто будет там жить? – спросил Габриэль.

Иаков отрицательно покачал головой.

– Бронирование было произведено женщиной по имени Катрин Деверо в штаб-квартире «Высококлассного строительства». Она заплатила за все вперед и дала указание компании, занимающейся арендой, открыть дом и приготовить к приезду гостя.

– А когда он туда прибыл?

– Три дня назад, согласно записи.

– Сколько времени он еще тут пробудет?

– Вилла забронирована еще на четыре ночи.

– А как у него с машиной?

– Сейчас у дома стоит кабриолет. На наклейке сзади значится: «Аренда машин на острове». Компьютеризованной системы бронирования нет. Все на бумаге. Если мы хотим знать частности, надо действовать по старинке.

Габриэль посмотрел на Мордекая, натренированного невиота.

– Контора этой компании находится в аэропорту, – сказал Мордекай. – Это всего лишь будка с опускающейся в окошке алюминиевой пластиной и единственной дверью для сотрудников. Мы можем войти туда за секунды. Проблема в том, что сам-то аэропорт ночью находится под охраной. Мы можем завалить всю операцию ради того, чтобы узнать имя и номер кредитной карты, которой он пользовался, чтобы нанять машину.

– Слишком рискованно, – согласился Габриэль. – Есть что-нибудь на телефоне?

Мордекай ночью подключил передатчик к соединительной муфте.

– Сегодня утром был один звонок, – сказал он. – Женщина. Звонила в парикмахерскую в Сен-Жане и просила записать ее сегодня на дневное время.

– Как она назвалась?

– Мадам аль-Нассер, – сказал Мордекай. – С подслушкой есть одна небольшая проблема. Передатчик стоит на краю линии. Сигнал слабый и полно помех. Если бин-Шафик снимет сейчас трубку, мы, вероятно, не сможем сделать определение по голосу из-за помех. Нам нужен подслушивающий пост.

Габриэль посмотрел на Иакова:

– А что, если ближе пододвинуть корабль?

– Воды за этим мысом слишком бурные – там не встать на якорь. И потом, если мы бросим там якорь, чтобы наблюдать за виллой, то будем торчать как больной палец. Это будет все равно что подойти к парадной двери аль-Нассера и представиться.

– Неплохая идея, – сказал Михаил, входя в гостиную. – Я за.

– Нам нужен стационарный пост, – сказал Иаков.

– Что ж, у нас он есть. – И Габриэль снова показал подарочную открытку. – Как насчет этого имени? Вы его узнаете?

– Такого псевдонима я не знаю, – сказал Иаков. – Попрошу на бульваре Царя Саула проверить его по компьютеру и посмотреть, что он нам даст.

– А что пока будем делать? – спросил Михаил.

– Посвятим этот день наблюдению за ним, – сказал Габриэль. – Попытаемся добыть его фотографию и голос. Если сумеем, добытое отправим на бульвар Царя Саула для анализа.

– Остров-то тут маленький, – предостерегающе произнес Лавон. – И людей у нас недостаточно.

– Это как раз и может сработать на нас. В таком месте обычно и видят каждый день одних и тех же людей.

– Верно, – сказал Лавон, – но головорезы бин Талаля занервничают, если увидят слишком много знакомых лиц.

– А что, если бульвар Царя Саула сообщит нам, что Ален аль-Нассер из Монреаля на самом деле является офицером саудовского ГРД по имени Ахмед бин-Шафик? – спросил Михаил. – Что тогда будем делать?

Габриэль взглянул на монитор, потом посмотрел на Сару.

– Я возвращаюсь в Густавию, – сказал он, продолжая смотреть на экран. – Нам нужен пост прослушки.

У хорошо воспитанной англичанки, встретившей его через пятнадцать минут в агентстве по аренде вилл «Сибарт», были каштановые волосы с выцветшими прядями и светло-голубые глаза. Габриэль изображал Хайнриха Кивера, состоятельного немца, попавшего в рай и желавшего теперь побыть здесь подольше. Англичанка улыбнулась – она уже слышала немало таких «сказок» – и отпечатала список свободных домов. Габриэль пробежал его глазами и насупился.

– Я надеялся снять что-нибудь вот тут, – сказал он, постукивая по лежавшей на столе англичанки карте. – На этом мысе на северной стороне острова.

– На мысе Милу? Да, там прелестно, но, боюсь, в данный момент мы ничего не можем вам там предложить. Правда, у нас есть кое-что тут. – И она постучала по карте. – На следующем мысе. Мысе Мангэн.

– А из дома виден мыс Милу?

– Да, вполне отчетливо. Не хотите посмотреть несколько фотографий?

– Покажите, пожалуйста.

Женщина достала брошюру и раскрыла ее на соответствующей странице.

– Дом с четырьмя спальнями, герр Кивер. Вам нужно такое большое здание?

– Собственно, у нас могут появиться друзья.

– В таком случае, думаю, дом прекрасно вам подойдет. Он немного дороговат – двенадцать тысяч за неделю, и, боюсь, минимальная аренда – две недели.

Габриэль передернул плечами, как бы говоря, что деньги не имеют значения.

– Никаких детей и абсолютно никаких животных. У вас ведь нет собаки?

– Бог мой, нет.

– Кроме того, вы должны внести две тысячи долларов в качестве задатка, так что общая сумма будет двадцать шесть тысяч, выплачиваемых, конечно, авансом.

– Когда мы можем туда въехать?

Она посмотрела на свои часы:

– Сейчас четверть одиннадцатого. Если мы поторопимся все оформить, вы и ваша супруга сможете въехать туда самое позднее в половине двенадцатого.

Габриэль улыбнулся и протянул ей кредитную карточку.

Хотя англичанка этого и не узнала, первые гости прибыли на виллу через четверть часа после того, как Габриэль с Диной устроились там. Их багаж был совсем не похож на то, что привозили на остров обычные посетители. Мордекай принес активируемый голосом приемник и камеру «Никон» с линзами для дали, а Михаил прибыл с нейлоновым рюкзаком, в котором лежали мобильные телефоны, радиоприемники и четыре пистолета.

Через час они впервые увидели свою «дичь», когда он вышел на террасу в белых шортах и белой рубашке с длинными рукавами. Мордекай несколько раз сфотографировал его. Потом, когда аль-Нассер вышел без рубашки из бассейна, Мордекай сделал еще несколько снимков. Габриэль просмотрел снимки на компьютере, но счел, что они не годятся для отправки на бульвар Царя Саула для анализа.

В час ночи свет на активируемом голосом приемнике из красного переключился на зеленый. По линии прошел шум и треск, а затем стало слышно, как кто-то набирает номер местного телефона. После двух звонков ответила женщина из ресторана «Ла Глориетт». Габриэль закрыл глаза от разочарования, так как на линии раздался голос мадам аль-Нассер, просившей забронировать столик для ленча в два часа. Он подумал было засадить в ресторан команду, но потом отказался от этой идеи, узнав, что обеденный зал, выходящий на пляж, всегда битком набит. Мордекаю, однако, удалось сделать еще две фотографии аль-Нассера – когда тот вылезал из автомобиля в паркинге и когда выпивал за столом. На обеих он был в темных спортивных солнцезащитных очках и в рубашке с длинными рукавами. Эти фотографии Габриэль отправил на бульвар Царя Саула для идентификации. Через час, когда аль-Нассер с женой выходили из ресторана, с бульвара Царя Саула по надежному каналу пришла «молния», что снимки не позволяют сделать окончательный вывод.

В 15.30 аль-Нассеры вышли из «Ла Глориетт» и поехали в городок Сен-Жан, где аль-Нассер высадил жену у парикмахерской. Оттуда он поехал в Густавию, где в 15.50 сел на катер и отправился на «Александру». Иосси зафиксировал его прибытие с мостика «Солнечной танцовщицы» вместе с теплыми объятиями встретившего его Зизи аль-Бакари, после чего они вместе вошли в верхний кабинет для совещания вдвоем. Сара не видела его прибытия, так как ее не было на борту – вместе с большинством сопровождавших Зизи лиц она занималась подводным плаванием у Иль-Фурш, маленького пустынного острова в миле к северо-востоку от Сен-Бара.

Совещание продолжалось немногим более часа. Иосси зафиксировал выход аль-Нассера из кабинета Зизи и решительное выражение его лица, когда он садился в катер и возвращался в Густавию. Михаил проследовал за ним до городка Сен-Жан, где вскоре после шести часов он подобрал из парикмахерской свою причесанную жену. В 18.30 аль-Нассер снова плавал брассом в бассейне, а Михаил сидел с мрачным видом возле Габриэля на вилле на другой стороне маленького залива.

– Мы следили за ним целый день, – сказал Михаил, – и что мы имеем? Несколько бесполезных снимков. Ален аль-Нассер – это явно бин-Шафик. Давайте его брать, и дело с концом.

Габриэль презрительно посмотрел на него:

– Когда-нибудь, когда ты станешь немного постарше и помудрее, я расскажу тебе, как ударная группа Конторы решила ночью, что на ее мушку попался крупный зверь, и по ошибке пристрелила ни в чем не повинного официанта.

– Я знаю эту историю, Габриэль. Она произошла в Лиллехаммере. В Конторе по-прежнему называют ее «Лейль-ха-Мар» – «Ночь горького разочарования». Но было это давно.

– И так и осталось величайшей оперативной ошибкой Конторы. Они убили не того человека и при этом попались. Они нарушили все правила. Они поспешили и поддались эмоциям. А мы слишком далеко продвинулись, чтобы позволить себе еще одну Лейль-ха-Мар. Во-первых, мы должны получить доказательство – неопровержимое и бесспорное, – что Ален аль-Нассер является Ахмедом бин-Шафиком. Только тогда мы начнем говорить о том, как его убить. И мы нажмем на спусковой крючок, лишь когда сумеем вывезти Сару и всю команду с острова.

– А как мы добудем такое доказательство?

– Фотографии недостаточно хороши, – сказал Габриэль. – Нужен его голос.

– Он не разговаривает.

– Все разговаривают. Просто надо заставить его что-то сказать, пока мы слушаем.

– Как же мы этого добьемся?

В эту минуту на аппарате, записывающем телефонные разговоры, вспыхнул зеленый свет и раздался звук набора номера. Звонок мадам аль-Нассер длился всего тридцать секунд. Когда он закончился, Габриэль прослушал его еще раз, чтобы ничего не упустить из подробностей.

– «Ле Пуавр».

– Мы хотели бы заказать столик для двоих на девять часов.

– Все столики на это время уже расписаны, мадам. Я могу записать вас на восемь или девять тридцать.

– Восемь слишком рано. Мы согласны на девять тридцать.

– Ваша фамилия?

– Аль-Нассер.

Габриэль нажал на кнопку «Стоп» и посмотрел на Михаила: «Терпение, мой мальчик. Хорошее приходит к тем, кто умеет ждать».

Ресторан под названием «Ле Пуавр» – одно из не обнаруженных сокровищ острова. Он располагается в дальнем конце приятного маленького торгового центра в Сен-Жане, у пересечения главной дороги, идущей по берегу, с узкой тропой, вьющейся по вершинам холмов, которые высятся над пляжами. Из ресторана не открывается никакого вида, кроме проезжающих мимо машин и паркинга, и обстановка в нем самая непритязательная. Обеденный зал размером со средний пригородный дворик. Обслуга бывает невнимательная, зато еда, когда ее наконец приносят, всегда самая лучшая на острове. Тем не менее, из-за того что «Ле Пуавр» находится в таком незаметном месте, там не увидишь тех, кто приезжает в Сен-Бар показать себя, и ничего особенного там никогда не происходит. Поэтому тут и по сей день рассказывают об инциденте, который произошел с мсье и мадам аль-Нассер.

Работники ресторана хорошо помнят эту историю, как и местные жители, которые приходят выпить у крошечного бара. Днем, в период отдыха между ленчем и вечерним наплывом посетителей, они часто пересказывают ее за бокалом розового вина или чашечкой эспрессо и сигаретой. Столик был заказан на 21.30, но аль-Нассеры пришли раньше. Одетт, дежурившая в тот вечер, помнит, что они появились в 21.15, а Этьен, бармен, скажет вам со всей уверенностью, что это было в 21.20. Свободных столиков еще не было, и они присели возле бара. Этьен, конечно, позаботился о напитках. Бокал шампанского для мадам аль-Нассер. Ананасовый сок для джентльмена. «И ничего другого?» – спросил Этьен, но джентльмен сухо улыбнулся и еле слышно ответил: «Только сок, пожалуйста».

Столик освободился где-то после 21.30. Опять маленькая неувязка во времени. Дениз, официантка, помнит, что это произошло в 21.40, а Одетт, обладательница списка броней и страж на часах, клянется, что это было не позже чем 21.35. Когда это было – не важно, главное, что мсье и мадам аль-Нассер не были довольны столиком. Мадам пожаловалась, что он слишком близок ко входу в туалет; что же до мсье аль-Нассера, такое было впечатление, что столик не понравился ему по другой причине, но он своего мнения не высказал.

Лишь около десяти освободился следующий столик – у перил рядом с улицей. Мсье аль-Нассер сел на стул, лицом к бару, но Этьен припоминает, что его взгляд был все время устремлен на дорогу вдоль берега, по которой двигались машины. Дениз ознакомила их с вечерним меню и приняла заказ на напитки. Мадам заказала бутылку вина. «Кот дю Рон», говорит Дениз. Бордо, по словам Этьена. Однако по поводу цвета вина разногласия нет. Вино красное, и большая часть его будет скоро выплеснута на белый тропический брючный костюм мадам.

Катализатор инцидента прибыл в «Ле Пуавр» в 22.15. Он был маленького роста и невпечатляющего телосложения. Этьен прикинул, что он был пяти футов восьми дюймов и весом самое большее сто пятьдесят фунтов. На нем были мешковатые шорты цвета хаки, чересчур большая серая футболка с прорехой на левом рукаве, сандалии и шапочка для гольфа, видавшая лучшие дни. Как ни странно, никто не может составить его убедительного портрета. Этьен помнит, что на нем были старомодные очки. Одетт припоминает нестриженые усы, которые как-то не вязались с чертами его лица. Дениз помнит только походку. Она скажет вам, что ноги у него чуть подогнуты, как у человека, который быстро бегает или хорошо играет в футбол.

В тот вечер у него не было имени, но потом он станет известен просто как Клод. Он приехал в Сен-Жан на мотоцикле из Густавии и большую часть вечера провел в баре по соседству за кружкой «Хайнекена». Когда в четверть десятого он вошел в ресторан в поисках столика, в его дыхании чувствовался запах сигарет и хмеля. Когда Одетт объяснила ему, что свободных столиков нет – «Да я не посадила бы его, даже если б и были», – он пробормотал что-то нечленораздельное и попросил дать ключ от туалета. На это Одетт ответила, что туалет только для клиентов, которые платят. Тогда он посмотрел на Этьена и сказал: «Хайнекен». Этьен поставил бутылку на бар, передернул плечами и протянул ему ключ.

Как долго он там пробыл, тоже является предметом спора. Подсчеты составляют от двух минут до пяти, и появились самые дикие теории относительно того, чем именно он там занимался. Несчастные посетители, которым достался столик, отвергнутый мсье и мадам аль-Нассер, утверждали потом, что пи́сал он бесконечно долго, и сказали, что за этим следовали многочисленные сливы. Он вышел наконец оттуда, поправляя ширинку своих шортов цвета хаки и улыбаясь, как человек, сбросивший с себя великую тяжесть. Он пошел к бару, устремив взгляд на ждавшее его пиво. И тут началась заварушка.

Дениз только что налила мадам аль-Нассер вина в бокал. Мадам подняла его, но тут же опустила в возмущении при виде Клода, вышедшего из туалета, застегивая ширинку. К несчастью, она поставила бокал на стол и отняла от него руку, нагнувшись к мсье аль-Нассеру, чтобы рассказать ему о спектакле. Клод, проходя мимо, пошатнулся и взмахом руки опрокинул бокал, выплеснув содержимое на колени мадам аль-Нассер.

Рассказ о том, что за этим последовало, меняется в зависимости от рассказчика. Все согласны с тем, что Клод попытался по-честному извиниться, и все согласны с тем, что путь эскалации избрал мсье аль-Нассер. Они обменялись резкостями и пригрозили друг другу. Инцидент мог бы быть мирно урегулирован, если бы Клод не предложил заплатить за чистку. Когда предложение было сгоряча отклонено, он сунул руку в карман своих грязных шортов и швырнул несколько мятых евробанкнот в лицо мсье аль-Нассеру. Дениз сумела отскочить в сторону, когда мсье аль-Нассер схватил Клода за горло и потащил к выходу. Он продержал его там с минуту, выкрикивая оскорбления ему в лицо, затем столкнул его вниз со ступеней на улицу.

Другие посетители зааплодировали и забеспокоились по поводу печального состояния костюма мадам аль-Нассер. Лишь Этьен позаботился о человеке, лежавшем на панели. Он помог мужчине подняться и с большими опасениями наблюдал, как тот сел на мотоцикл и, вихляя, поехал по дороге. Этьен по сей день сомневается, что все происшедшее в тот вечер не было разыграно. Будучи обладателем черного пояса по карате, он заметил по манере держаться пьянчуги, что это человек, обучавшийся боевым искусствам. Реши маленький мужчина в очках и шапочке для гольфа ответить ударом на удар, говорит Этьен с убежденностью знающего человека, он мог бы вырвать из плеча руку мсье аль-Нассера и подать ему ее на ужин вместе с бордо.

– Это было не бордо, – скажет вам Дениз. – Это было «Кот дю Рон».

– «Кот дю Рон» или бордо – не имеет значения. И я еще кое-что вам скажу. Отъезжая, этот маленький мерзавец улыбался во весь рот. Будто только что выиграл в лото.

Эли Лавон наблюдал за Габриэлем из паркинга, и именно он описал остальным членам команды, как все было в тот вечер на вилле. А Габриэль медленно расхаживал по выстланному плитами полу, потягивая газированную воду и прижав мешочек со льдом к распухшему левому локтю. Мыслями он был на другой стороне мира, в Тель-Авиве, где группа специалистов по определению голосов решала, останется ли мужчина по имени Ален аль-Нассер в живых или умрет. Габриэль знал, каков будет ответ. Он это понял в тот момент, когда преследуемый им зверь с яростью убийцы поднялся из-за столика. И получил подтверждение своей догадки через несколько секунд, сумев приподнять его правый рукав и бросить взгляд на уродливый шрам от шрапнели выше локтя. В 23.30 на вилле через проливчик загорелись огни. Габриэль вышел на террасу, и на противоположной стороне заливчика так же поступил Ахмед бин-Шафик. Михаилу казалось, что мужчины смотрят друг на друга через темный водораздел. В 23.35 мягко зазвонил телефон, подключенный к сателлиту. Иаков поднял трубку, минуту молча слушал, затем отключил телефон и позвал Габриэля.

Глава 26

Мыс Мангэн

Остров Сен-Бартельми

Они собрались в открытой гостиной виллы и расселись по диванам, обитым парусиной, и плетеным креслам. Дина приготовила кофе, а Лавон прикрепил к стене крупномасштабную карту острова. Габриэль, насупившись, долго молча смотрел на нее. Наконец он произнес одно-единственное слово:

– Цвайтер. – Затем посмотрел на Лавона: – Вы помните Цвайтера, Эли?

Лавон приподнял бровь, но ничего не сказал. Конечно, Лавон помнил Цвайтера. Это был главарь «Черного сентября» в Италии. Умер первым за Мюнхен. Габриэль так и видел его сейчас – худощавого интеллектуала в клетчатом пиджаке, переходящего площадь Аннибальяно в Риме с бутылкой фигового вина в одной руке и экземпляром «Тысячи и одной ночи» – в другой.

– Сколько времени вы следили за ним, Эли? Две недели?

– Почти три.

– Расскажите им, что вы узнали о Вадале Цвайтере, прежде чем мы хотя бы подумали о том, чтобы убить его.

– Что он каждый вечер останавливался у одного и того же маленького рыночка. Что он всегда заходил в бар «Триест» сделать несколько телефонных звонков и всегда заходил в свой многоквартирный дом через вход В. Что свет в вестибюле работал на таймере и что Цвайтер всегда останавливался на минуту в темноте, выискивая в карманах монету в десять лир, чтобы опустить ее в лифте. Там вы это и совершили, верно, Габриэль? Перед лифтом?

«Извините, вы не Вадаль Цвайтер?» – «Нет! Пожалуйста, не надо!»

– И тотчас исчезли, – продолжил Лавон. – Две машины для бегства. Команда для прикрытия дороги. Утром вы уже были в Швейцарии. Шамрон сказал тогда, что это произошло так, как если бы задули спичку.

– Мы держали под контролем каждую деталь. Мы выбрали время и место экзекуции и спланировали ее до мельчайших подробностей. В ту ночь все было правильно сделано. Но ничего подобного на этом острове мы устроить не можем. – Габриэль окинул взглядом карту. – Мы лучше всего действуем в городах, а не в таких местах.

– Вероятно, это правда, – сказала Дина, – но вы не можете оставить его здесь живым.

– Почему?

– Потому что у него в руках миллиардные ресурсы. Потому что он, предупредив за минуту, может улететь куда угодно, и мы навеки потеряем его.

– Подобные вещи можно делать правильно, а можно и неправильно. И этот путь, безусловно, неправильный.

– Не бойся нажать на спусковой крючок, Габриэль, из-за того, что произошло на Лионском вокзале.

– Это не имеет никакой связи с Парижем. У нас профессиональная цель. Небольшое поле сражения. Рискованная дорога бегства. И непредсказуемая величина по имени Сара Бэнкрофт. Надо ли продолжать?

– Но Дина права, – сказал Иосси. – Мы должны это совершить теперь. Вдруг не будет другого случая пристрелить его.

– Одиннадцатая заповедь: «Не дай себе попасться». Это наша первейшая обязанность. Все остальное второстепенно.

– Вы видели его сегодня на яхте Зизи? – спросила Римона. – Не посмотреть ли нам пленку еще раз? Вы видели его лицо, когда он вышел? Как вы думаете, о чем они разговаривали, Габриэль? О капиталовложениях? Он пытался убить моего дядю. Он должен умереть.

– А как насчет женщины? – спросил Иосси.

– Она его сообщница, – сказал Лавон. – Она явно часть его сети. Почему мы слышим только ее голос? Не кажется ли ей несколько странным, что муж никогда не берет трубку телефона?

– Так мы что – убиваем ее?

– Если не убьем, нам никогда не выбраться с этого острова.

Дина предложила поставить на голосование всю операцию. Иаков отрицательно покачал головой.

– В случае если вы этого не заметили, – сказал он, – напоминаю: здесь не демократия.

Габриэль взглянул на Лавона. Оба с минуту смотрели друг на друга, потом Лавон закрыл глаза и кивнул.

В эту ночь никто из них не спал. Утром Иосси арендовал второй полноприводный «судзуки-витару», а Иаков и Римона арендовали по мотоциклу «пьяджо». Одед и Мордекай отправились на склад морского оборудования и купили два «зодиака» с подвесными моторами. Дина провела большую часть дня, обзванивая самые престижные рестораны острова, чтобы заказать стол на тридцать человек. В 13.30 она выяснила, что «Ле Тету», модный ресторан возле пляжа в Сен-Жане, уже забронирован на этот вечер и не будет открыт для публики.

Габриэль отправился в Сен-Жан, чтобы посмотреть своими глазами. Ресторан был открытый – столики стояли на воздухе, сверху, с потолка, свешивались цветные полотнища и из громкоговорителей гремела оглушительная музыка. С десяток столиков стояло под остроконечным деревянным навесом и еще несколько было разбросано по пляжу. Там был маленький бар и, как во многих ресторанах острова, магазинчик, где продавали чудовищно дорогие дамские костюмы для пляжа. Ленч достиг лихорадочного накала, и босоногие девушки в длинных юбках до щиколоток и бюстгальтерах носились между столиками, разнося еду и напитки. Из магазинчика выскочила модель в купальном костюме, похожая на кошечку, и встала перед ним в позу. Поскольку Габриэль не выказал никакого одобрения, она насупилась и отправилась к столику хорошо подвыпивших американцев, которые одобрительно взвыли.

Габриэль прошел к бару и попросил бокал розового вина, а получив его, направился к магазинчику. Примерочные и туалеты были в конце узкого коридора, а за ним располагался паркинг. Габриэль постоял с минуту, представляя себе, как проехать, прикидывая время. Затем проглотил вино и вышел.

«Идеально», – подумал он. Однако была одна проблема. О том, чтобы выхватить Сару из-за столика, не могло быть и речи. Охранники Зизи хорошо вооружены, и все до одного – бывшие офицеры саудовской национальной гвардии. Спокойно забрать Сару можно из примерочной, условившись, что она там будет в определенное время. А для этого надо передать ей сообщение. Отъезжая от ресторана на мотоцикле, Габриэль позвонил на виллу Лавону и спросил, на острове ли Сара.

Ресторан в Салине не выходил на море – из него видны были лишь песчаные дюны и широкое соленое болото, обрамленное зелеными холмами, поросшими кустарником. Сара сидела в тени на веранде, держа в руке бокал с ледяным розовым вином. Рядом с ней сидела Надя, современная мусульманка, трудившаяся над третьим дайкири, и настроение ее улучшалось с каждой минутой. Напротив них Моник и Жан-Мишель тихо ссорились. Глаза француза были скрыты темными солнцезащитными очками, но Сара видела, что он внимательно поглядывает на молодую пару, которая только что приехала на мотоцикле и сейчас поднималась по ступеням на веранду.

Мужчина был высокий и худощавый, в широких купальных трусах до колена и хлопчатобумажном пуловере. Акцент выдавал в нем воспитанника Оксфорда, как и повелительный тон, каким он спросил насчет свободного столика. У девушки оказался среднеевропейский акцент. На ней был еще мокрый от плавания бюстгальтер, облегавший пару соблазнительных загорелых грудей. Она спросила у дежурной про туалет – достаточно громко, так что Сара да и все в ресторане слышали ее, затем спокойно выдержала взгляд Жан-Мишеля, проходя мимо их столика в развевающемся изумрудном пляжном одеянии, обнажавшем стройные бедра.

Надя потягивала свой дайкири, а Моник мрачно смотрела на Жан-Мишеля, словно подозревая, что он заинтересовался девушкой не из профессиональных соображений. Минуты через две девушка вновь появилась, поправляя волосы и игриво покачиваясь под музыку регги, гремевшую из стереоприемника за баром. «Доктрина Конторы, – подумала Сара. – Оперируя в публичных местах вроде баров и ресторанов, не сиди тихонько и не читай журнал. Сразу сочтут тебя за шпионку. Привлеки к себе внимание. Флиртуй. Шуми. Пей побольше. Всегда хорошо устроить ссору». Но было еще кое-что, замеченное Сарой и, безусловно, не замеченное Жан-Мишелем: у Римоны не было серег – это означало, что она оставила в туалете сообщение для Сары.

Сара проследила, как Римона села рядом с Иосси и набросилась на него за то, что он не заказал ей выпивку. Над дюнами появилась гряда облаков, и внезапно возникший ветер прошелся по траве на болоте.

– Похоже, большая буря идет, – сказал Жан-Мишель и заказал третью бутылку розового вина, чтобы легче ее пережить.

Надя закурила «Виргинию слимс» и передала пачку Моник – та тоже закурила. А Сара повернулась и стала смотреть на приближавшуюся бурю. Все это время мысли ее были сосредоточены на часах – сколько надо выждать, прежде чем пойти в туалет. И что она обнаружит, когда придет туда.

Пять минут спустя тучи прорвало и порыв ветра швырнул струю дождя на спину Сары. Жан-Мишель подозвал официантку и попросил опустить навес. Сара вскочила, схватила пляжную сумку и направилась в глубь ресторана.

– Куда это вы? – спросил Жан-Мишель.

– Мы пьем уже третью бутылку. Куда, по-вашему, я могу идти?

Он вдруг поднялся и последовал за ней.

– Вы очень заботливы, но мне, право же, не нужна ваша помощь. Я с детства сама проделываю подобные вещи.

Он взял ее под руку и повел в туалет. Дверь была приоткрыта. Он распахнул ее, окинул помещение взглядом, затем отступил и дал ей войти. Сара закрыла дверь и заперла на замок, затем громко – так, чтобы было слышно за дверью, – опустила стульчак.

«Есть несколько мест, где мы любим что-то прятать, – сказал ей Габриэль. – Прикрепляем к баку в туалете или прячем под настилом для сиденья. Корзины для мусора всегда хороши, особенно если у них есть крышка. Мы прячем сообщения в коробки с тампонами, так как обнаружили, что арабы – даже профессионалы – не желают даже дотрагиваться до них».

Сара заглянула под слив, увидела алюминиевую канистру и нажала ногой на педаль. Когда крышка поднялась, она увидела коробку, частично скрытую смятыми бумажными полотенцами. Она вытащила ее. «Сообщение читайте быстро, – сказал ей Габриэль. – Запомните подробности. Ни в коем случае – повторяю: ни в коем случае – не берите записи с собой. Мы пользуемся мгновенно вспыхивающей бумагой, поэтому, если у вас есть зажигалка или спички, подожгите ее над раковиной, и записка исчезнет. Если же спичек нет, спустите в туалет. В крайнем случае положите обратно в корзину и оставьте среди мусора. Мы все подчистим после вашего ухода».

Сара заглянула в пляжную сумку и увидела там коробочку спичек. Она стала было ее вытаскивать, а потом решила, что у нее не хватит силы воли, поэтому разорвала сообщение и спустила обрывки в унитаз. Какое-то время она стояла перед зеркалом и рассматривала свое лицо, пустив воду из крана. «Ты – Сара Бэнкрофт, – говорила она себе. – Ты не знаешь, кто оставил коробку с тампонами в мусорной корзине. Ты никогда прежде ее не видела».

Она завинтила краны и вернулась на веранду. Дождевая вода уже водопадами мчалась по трубам. Иосси громко требовал, чтобы ему заменили бутылку сансерры; Римона рассматривала меню с таким видом, будто оно нимало ее не интересовало. А Жан-Мишель смотрел на Сару, шедшую через зал, словно видел ее впервые.

«Сегодня вечером у вас ужин в „Ле Тету“, – было сказано в сообщении. – Когда увидите нас, сделайте вид, будто вам нехорошо, и пойдите в туалет. Не волнуйтесь, если с вами пошлют охранника. Мы позаботимся о нем».

Теперь им нужен был лишь почетный гость. Сначала они его не видели. Габриэль заволновался, что бин-Шафик каким-то образом умудрился ускользнуть, и некоторое время даже подумывал позвонить на виллу, чтобы убедиться, что она все еще занята. Но в 11.30 он появился на террасе после своего обычного сильного заплыва и час грелся на солнце.

В 12.30 он снова прошел в дом, и через несколько минут на подъездной дороге показался белый кабриолет с опущенным верхом и женщиной за рулем. Она съездила в мясную лавку в деревне Лорьян, пробыла в ней минут десять и вернулась на виллу на мысе Милу для ленча на воздухе.

В три часа, как раз когда над побережьем разразилась буря, на подъездной дороге снова показался кабриолет, только на этот раз за рулем сидел бин-Шафик. Лавон помчался за ним на одном из приобретенных скутеров, а Мордекай и Одед поехали для поддержки следом. Довольно скоро стало ясно, что саудовец проверяет, нет ли за ним слежки, так как он оставил в стороне запруженные народом дороги северного побережья острова и направился к малозаселенному восточному побережью. Он быстро проехал по скалистому берегу Туани, затем свернул в глубь острова и промчался через обшарпанные селения на травянистых холмах Гран-Фона. Он на несколько секунд приостановился у поворота, так что Мордекаю пришлось объехать его. Минуты две спустя у перекрестка с дорогой на Сен-Жан он снова устроил остановку на проверку. На этот раз Одеду пришлось отказаться от преследования.

Лавон был убежден, что бин-Шафик направлялся в Густавию. Он поспешил в город другой дорогой и подъезжал к «Отелю имени Карла Густава», когда кабриолет съезжал с холма, на котором стоял Люрин. Саудовец запарковал машину у гавани. А через десять минут, тщательно проверив, нет ли за ним «хвоста», – на этот раз пешком, – он присоединился к Вазиру бин Талалю, сидевшему в кафе на набережной. Лавон ел суши в ресторане выше по улице и ждал, когда они выйдут. Через час он вернулся на виллу и сказал Габриэлю, что у них проблема.

– Почему он встречается с бин Талалем? Ведь бин Талаль ведает безопасностью… безопасностью Зизи. Нам следует подумать о том, что Сара, возможно, раскрыта. Мы уже несколько дней действуем в тесном контакте. А остров-то ведь маленький. Мы все, конечно, профессионалы, но… – И Лавон умолк.

– Но – что?

– Ребята у Зизи тоже профессионалы. Как и бин-Шафик. Он ехал сегодня, как будто знал, что за ним слежка.

– Это обычная процедура, – сказал Габриэль, без особого энтузиазма изображая адвоката дьявола.

– Всегда можно увидеть разницу между человеком, который формально выполняет требуемую процедуру, и тем, кто считает, что у него на «хвосте» сидят. Я чувствую, бин-Шафик знает, что за ним следят.

– Так что ты предлагаешь, Эли? Отменить все?

– Нет, – сказал Лавон. – Но если сегодня вечером мы ставим перед собой всего одну цель, позаботьтесь о том, чтобы это была Сара.

Десять минут спустя. Зеленый огонек. Звук телефонного звонка. Треск набираемого номера.

– «Ла Терраса».

– Я хотела бы заказать столик на вечер.

– Сколько вас будет?

– Двое.

– На какое время?

– На девять часов.

– Можете подождать минутку, пока я проверю записи?

– Конечно.

– Девять пятнадцать вас устроит?

– Да, конечно.

– Хорошо, значит, мы бронируем столик на двоих на девять пятнадцать. Ваша фамилия, пожалуйста?

– Аль-Нассер.

– Мерси, мадам. До свидания.

Щелчок.

Габриэль подошел к карте.

– «Ла Терраса» вот тут, – сказал он, постучав пальцем по холмам над Сен-Жаном. – Им надо будет выехать с виллы самое раннее в девять.

– Если сначала они не поедут еще куда-то, – сказал Лавон.

– Ужин у Зизи начинается в восемь. Значит, у нас будет почти час, чтобы переправить Сару в такое место, откуда мы ее вывезем.

– Если Зизи не приедет поздно, – сказал Лавон.

Габриэль подошел к окну и посмотрел на другую сторону пролива. Погода испортилась, и уже наступили сумерки. Море начало темнеть, и на холмах загорелись огни.

– Мы убьем их на вилле – в доме или же за стенами подъездной дороги.

– Их? – переспросил Лавон.

– Только в этом случае мы сумеем уехать с острова, – сказал Габриэль. – Женщина тоже должна умереть.

Глава 27

Гавань Густавии

Остров Сен-Бартельми

В течение двух часов было произведено тихое перемещение персонала и материальной части, почти не замеченное безропотным населением острова. Сара видела лишь один элемент этой подготовки, так как сидела в белом махровом халате на палубе и у нее на глазах «Солнечная танцовщица» снялась с якоря и тихо отступила в сгущавшуюся темноту. Порывистый ветер, бушевавший днем, утих, – лишь легкий теплый бриз гулял среди яхт, бросивших якорь у входа в гавань. Сара закрыла глаза. От солнца у нее болела голова, а во рту был терпкий привкус от избытка розового вина. Она сосредоточилась на своем недомогании. По крайней мере можно было думать о чем-то другом, а не о том, что ждало ее впереди. Она взглянула на свои часы – часы от Гарри Уинстона, которые подарил ей председатель и исполнительный директор «Джихад инкорпорейтед». Стрелки показывали 19.20. Она была почти у цели.

Она взглянула на корму «Александры» и увидела «Сикорский» – темный и неподвижный. Вечером они поедут на берег на моторке – отъезд намечен на 19.45, – все было предусмотрено Хассаном, очень деловым завотделом поездок Зизи. «И пожалуйста, не опаздывайте, мисс Сара», – сказал Хассан. А Зизи посоветовал ей надеть что-нибудь особенное. «„Ле Тету“ – мой любимый ресторан на острове, – сказал он. – Это будет запоминающийся вечер».

Бриз стал усиливаться, и откуда-то с гавани долетело позвякивание буйка. Сара снова взглянула на часы – 19.25. Она представила себе собрание за столом. Возможно, это будет семейный обед, подобный тем, какие они устраивали в доме в Суррее, которого уже больше нет. А возможно, атмосфера будет такая, что станет не до еды. Каково бы ни было настроение, она жаждала быть с ними. Она любила их. Любила их всех. Любила потому, что все остальные их ненавидели. Она любила их, так как они были островком здравомыслия в море фанатиков-изуверов и так как боялась, что приливной волной истории их может однажды смыть, а ей хотелось – пусть на миг – быть частью их. Она любила их скрытую боль и их способность радоваться, их жажду жизни и презрение к тем, кто убивал невинных. Жизнь каждого из них имела свою цель, и каждый казался Саре маленьким чудом. Она подумала о Дине – обезображенной шрамами красавице Дине, единственной уцелевшей из шестерых детей. Ее отец, рассказала Дина Саре, был единственным членом семьи, выжившим в холокост. Перебравшись в Израиль, он выбрал себе имя Сарид, что на иврите означает «Оставшийся в живых», а своего последнего ребенка назвал Диной, что означает «Мстительница». «Я Дина Сарид. Я выжившая мстительница».

«И сегодня, – подумала Сара, – мы стоим рядом».

Половина восьмого, а она так и не сдвинулась с кресла на палубе. Это промедление имело свою цель. Она хотела оставить себе всего несколько минут для переодевания – меньше времени, чтобы нежданно подать сигнал, что у нее нет намерения возвращаться. «Ничего не бери с собой, – было сказано в послании Римоны. – И оставь комнату в беспорядке».

Таким образом, она пробыла на палубе еще пять минут, прежде чем подняться с кресла и войти в каюту. Она сбросила с плеч халат, затем быстро натянула трусики и бюстгальтер. Ее одежда – свободный брючный костюм шафранового цвета, который Надя купила для нее накануне в Густавии, – лежала на неубранной постели. Она быстро натянула его и прошла в ванную к туалетному столику. Она надела золотой браслет, но остальные драгоценности, подаренные Зизи, оставила на столике. Решая, как причесаться, она впервые приостановилась в нерешительности. Зачесать волосы наверх или распустить? Распустить, решила она. Первый шаг назад, к старой жизни. Жизни, которая – предупредил ее Габриэль – никогда не будет прежней.

Она вернулась в каюту и в последний раз огляделась вокруг. «Оставь комнату в беспорядке». Миссия окончена. «Ничего не бери с собой». Ни сумочки или кошелька, никаких кредитных карточек или денег; да и кому нужны кредитные карточки и деньги, когда рядом Зизи аль-Бакари? Она вышла в коридор и, закрыв дверь, убедилась, что она не заперта. Затем направилась на корму, где ждали моторки. Рафик передал ее на борт Жан-Мишелю, и она втиснулась между Абдулами на скамье в кормовой части. Зизи сидел напротив нее, рядом с Надей. Моторка направилась к берегу, и Зизи с Надей усиленно разглядывали ее в темноте.

– Вам следовало надеть ваш жемчуг, Сара. Он очень подошел бы к этому костюму. Но мне нравится, что вы снова распустили волосы. Вам так гораздо больше идет. Мне никогда не нравилось, когда вы зачесывали волосы кверху. – Он посмотрел на Надю: – Тебе не кажется, что она лучше выглядит, когда волосы распушены?

Но прежде чем Надя успела ответить, Хассан всунул в руку Зизи раскрытый мобильник и прошептал что-то по-арабски, прозвучавшее крайне настоятельно. Сара посмотрела на внутреннюю гавань, где на набережной стояли четыре «тойоты-лендкрузер». Возле них собралась небольшая группа зевак в надежде увидеть знаменитость, вызвавшую такую внушительную мотоколонну на столь маленький остров. Девушку-брюнетку, сидевшую в пятидесяти ярдах под крышей в тени, не интересовало созерцание знаменитости. Выжившая мстительница смотрела в пространство, явно занятая более важными мыслями.

* * *

На пляже Салины, одном из двух-трех на острове, где нет отелей или вилл, было темно – лишь в ярком лунном свете фосфоресцировали буруны. Мордекай подвел первый «зодиак» к берегу в 20.05. Одед прибыл на своем «зодиаке» пятью минутами позже, таща за собой на нейлоновом лине третий «зодиак». В 20.10 они подали сигнал Габриэлю. Салинская команда была на месте. Люк бегства был открыт.

Пляж в Сен-Жане в тот вечер, по обыкновению, пустел медленно – несмотря на сгущавшуюся темноту, несколько человек продолжали сидеть на песке. В конце взлетной полосы, возле пострадавшего от непогоды знака, предупреждавшего о низко летящих самолетах, гуляла небольшая компания. Их было четверо – трое мужчин и девушка-брюнетка, приехавшая несколько минут назад на мотоцикле из Густавии. Один из них привез пиво «Хайнекен», другой – маленький переносной проигрыватель, на котором сейчас звучал голос Боба Марли. Мужчины разлеглись в расслабленных позах. Двое из них – крутой с виду человек с изъеденным оспой лицом и другой, с живыми карими глазами и пышными волосами, – непрерывно курили для успокоения нервов. А девушка танцевала под музыку, и белая блузка ее мягко поблескивала в лунном свете.

Хотя по их поведению ничего подобного сказать было нельзя, они приложили немало старания, чтобы выбрать место для своей вечеринки. С этой позиции они могли следить за движением транспорта на дороге из Густавии, а также за большой компанией, прибывшей на ужин в ресторан «Ле Тету», находившийся на пляже в сотне ярдов от них. В 20.30 одному из мужчин – крутому, с лицом в оспинах, – похоже, позвонили по мобильному телефону. Через минуту, после того как телефон отключился, этот мужчина и двое других встали и, шумно вернувшись на дорогу, сели в «судзуки-витару».

А девушка в белом осталась на пляже – слушала Боба Марли и смотрела, как частный турбовинтовой самолет низко спускается над водами залива, направляясь к посадочной полосе. Она посмотрела на испорченный непогодой знак: «Остерегайтесь низко летящих самолетов». Девушка была по натуре диссиденткой и не обратила на знак ни малейшего внимания. Она громче включила музыку и продолжала танцевать, когда самолет с грохотом промчался над ее головой.

Пляж на заливе Мариго был маленький и скалистый, им редко пользовались, разве что местные, ставившие там свои лодки. Есть маленький разворот на береговой дороге, где могут стоять две-три машины, и оттуда шаткая деревянная лестница ведет на пляж. В этот вечер на развороте стояла пара мотоциклов «пьяджо». Их владельцы сидели на брюхе перевернутой лодки. У ног обоих стояли нейлоновые рюкзаки, и в них лежали пистолеты с глушителями. У мужчины помоложе был сорокапятикалибровый «барак» СП-21. Мужчина постарше предпочитал оружие меньшего калибра и всегда выбирал итальянское. В его рюкзаке лежала девятимиллиметровая «беретта».

В противоположность своим соотечественникам, находившимся в Сен-Жане, эти двое не пили, и не слушали музыку, и не устраивали лжевеселья. Оба были молчаливы, и оба медленно размеренно дышали, чтобы утихомирить бешено бившиеся сердца. Мужчина постарше наблюдал за транспортом на дороге, а тот, что помладше, любовался легким приливом. Оба, однако, представляли себе, что́ через несколько минут произойдет на вилле в конце мыса. В 20.30 тот, что постарше, поднес радио к губам и произнес:

– Начинай, Дина.

Моник, жена Жан-Мишеля, первой заметила девушку.

Только что подали напитки; Зизи только что отдал приказ всем поесть как следует, так как это будет их последняя еда на Сен-Баре. Сара сидела у противоположного конца стола, рядом с герром Верли. Швейцарский банкир высказывал свое восхищение работой Эрнста Людвига Кирчнера, а Сара в этот момент краешком глаза увидела, как быстро повернулась угловатая голова Моник.

– Вон та девчонка! – сказала Моник, ни к кому не обращаясь. – Та, у которой еще страшенный шрам на ноге. Вы помните ее, Сара? Мы видели ее вчера на пляже в Салине. Слава Богу, она сегодня вечером в брюках!

Сара вежливо избавилась от швейцарского банкира и проследила за взглядом Моник. Девушка в белой блузке и синих джинсах, закатанных до икр, шла по краю воды. Когда она подошла к ресторану, навстречу ей вышел охранник и попытался преградить ей путь. Сара, хоть и не могла слышать их разговор, видела, что девушка отстаивает свое право гулять по публичному пляжу, несмотря на то что в «Ле Тету» идет усиленно охраняемый банкет. «Правило Конторы, – подумала Сара. – Не старайся быть незаметной. Устрой спектакль».

Охранник под конец уступил, и девушка медленно проковыляла мимо и исчезла в темноте. Сара выждала минуту, затем перегнулась через стол напротив Моник и тихо произнесла на ухо Жан-Мишелю:

– По-моему, мне сейчас станет плохо.

– Что случилось?

– Слишком много было вина за ленчем. Меня чуть не вырвало в моторке.

– Хотите выйти в туалет?

– Вы не могли бы проводить меня, Жан-Мишель?

Жан-Мишель кивнул и встал.

– Стойте, – сказала Моник. – Я пойду с вами.

Жан-Мишель отрицательно покачал головой, но Моник вдруг вскочила и стала помогать Саре подняться.

– Несчастной девочке плохо, – прошипела Моник по-французски. – Нужна женщина, чтобы помочь ей.

* * *

В этот момент на паркинг «Ле Тету» влетел «судзуки-витара». Иосси был за рулем, а сзади сидели Иаков и Лавон. Иаков вложил первый заряд в свою девятимиллиметровую «беретту» и стал ждать Сару.

Сара бросила взгляд через плечо, когда они уходили с пляжа, и увидела, что Зизи и Надя смотрят на нее. Она отвернулась. Слева от нее был Жан-Мишель, справа – Моник. И каждый из них держал ее под руку. Они быстро провели ее по внутренней части ресторана и мимо магазинчика. В коридоре было темно. Жан-Мишель открыл дверь в дамский туалет и включил свет, затем быстро оглядел помещение и жестом предложил Саре войти. Дверь с треском закрылась. «Слишком тяжелая», – подумала Сара. Она заперла ее и посмотрелась в зеркало. На нее смотрело не ее лицо. Такое мог написать Макс Бекманнили Эдвард Мунк. Или, пожалуй, дед Габриэля – Виктор Франкель. Портрет ужасно напуганной женщины. Сквозь закрытую дверь она услышала голос Моник, спрашивавшей, как она. Сара не ответила. Она села на стульчак, закрыла глаза и принялась ждать.

– А, черт, – прошептал Иаков. – На кой она притащила с собой этого чертова кикбоксера?

– Ты сможешь его убрать? – спросил Лавон.

– Думаю, что да, но если дело станет худо, не промахнись – стреляй ему в голову.

– Я в жизни ни в кого еще не стрелял.

– Это не трудно, – сказал Иаков. – Положи палец на спусковой крючок и нажми.

Было 20.32, когда Габриэль поднялся по деревянной лестнице с пляжа на мысе Мариго. Он был в мотоциклетном шлеме с темным защитным забралом, а под шлемом находились микрофон у рта и миниатюрный наушник. В черном нейлоновом рюкзаке лежала «беретта». Михаил, шедший на расстоянии шага за ним, выглядел точно так же. Они сели на мотоциклы и одновременно включили моторы. Габриэль кивнул, и они помчались по пустынной дороге.

Они спустились с крутого холма – Габриэль впереди, Михаил в нескольких ярдах сзади. Дорога была узкая, огражденная с обеих сторон каменной стеной. Впереди, на вершине следующего холма, был поворот на мыс Милу. У каменной стены стоял мотоцикл, и в седле сидела Римона в синих джинсах и облегающей рубашке; лицо ее скрывал шлем с забралом.

Она дважды мигнула передней фарой, сигнализируя, что дорога чиста. Габриэль с Михаилом, сильно наклонясь, на большой скорости взяли поворот и помчались к мысу. Перед ними, сверкая в лунном свете, открылось море. Слева вздымался голый откос холма, справа стоял ряд маленьких домиков. Из последнего домика выскочила черная собака и дико залаяла на них.

У следующей развилки были будка с почтовыми ящиками и маленький пустой навес автобусной остановки. Из-за поворота выскочила встречная машина и метнулась на сторону Габриэля. Он приостановился и выждал, чтобы она проехала, затем снова включил скорость.

Вот тут в его ухе раздался спокойный голос Римоны:

– У нас проблема.

Габриэль на повороте бросил взгляд через плечо и увидел, в чем дело. За ними следовал потрепанный «рейнджровер» с опознавательными знаками жандармерии.

В паркинге «Ле Тету» Иаков протянул руку к дверной ручке, когда в его ухе раздался голос Римоны. Он посмотрел на Лавона и спросил:

– Какого черта, что происходит?

Ему ответил Габриэль.

В «рейнджровере» было двое жандармов – один за рулем, а второй, выглядевший постарше, сидел на пассажирском месте с радиотелефоном, прижатым к губам. Габриэль удержался, чтобы вторично не обернуться.

Сразу за автобусной остановкой дорога разветвлялась. Вилла бин-Шафика находилась справа. Габриэль и Михаил поехали налево. Через несколько секунд они приостановились и оглянулись.

Жандармы поехали в другую сторону.

Габриэль нажал на тормоз, остановился, и они стали обсуждать, как быть дальше. Совершали ли жандармы обычное патрулирование или же ехали в ответ на чей-то вызов? Было ли это просто невезением или чем-то еще? Он был убежден лишь в одном: до Ахмеда бин-Шафика было рукой подать, и Габриэль жаждал его смерти.

Он развернулся, доехал до развилки и стал смотреть в конец мыса. Дорога была пустынная, и жандармов не было видно. Он включил скорость и помчался вперед, во тьму. Подъехав к вилле, он обнаружил, что ворота открыты и «рейнджровер» жандармерии стоит на подъездной дороге. А Ахмед бин-Шафик, самый опасный в мире террорист, грузит чемоданы в свой «субару».

И двое французских полицейских помогают ему!

Габриэль вернулся на то место, где его ждал Михаил, и сообщил известие всей команде.

– Наш приятель собирается покинуть остров. И Зизи организовал ему полицейское сопровождение.

– Мы что же, раскрыты? – спросил Михаил.

– Похоже, что да. Забирайте Сару и отправляйтесь на Салин.

– Боюсь, это уже неосуществимо, – ответил Лавон.

– Что неосуществимо?

– Мы не можем забрать Сару. Мы ее теряем.

Чей-то кулак трижды сильно ударил в дверь. Возбужденный голос крикнул, чтобы она вышла. Сара повернула защелку замка и открыла дверь. В коридоре стоял Жан-Мишель вместе с четырьмя охранниками Зизи. Они схватили ее за руки и потащили на пляж.

Белый кабриолет выехал из ворот и свернул на дорогу; следом за ним ехал полицейский «рейнджровер». Пятнадцать секунд спустя маленький караван проехал мимо Габриэля и Михаила. Крыша машины была по-прежнему опущена. Бин-Шафик держал обе руки на руле и смотрел прямо перед собой.

Габриэль посмотрел на Михаила и обратился по радио ко всей команде одновременно:

– Немедленно переправляйтесь на Салин. Все. Оставьте мне моторку, но уходите с острова.

Затем поехал за бин-Шафиком и жандармами.

– Вы делаете мне больно.

– Извините, мисс Сара, но мы должны спешить.

– Чего ради? Чтобы не опоздать к основному блюду?

– Поступила угроза взрыва бомбы. Мы уезжаем с острова.

– Угроза взрыва бомбы? Направленная против кого? Против чего?

– Пожалуйста, не разговаривайте, мисс Сара. Просто идите быстрее.

– Хорошо, но только отпустите мои руки. Мне же больно!

Габриэль с притушенной передней фарой ехал в двухстах ярдах позади «рейнджровера». Они промчались через одно селение, затем через другое. Когда они ехали по берегу залива, он увидел вывеску «Ле Тету». Он сбавил скорость и вгляделся в паркинг – Зизи и его окружение как раз рассаживались по «лендкрузерам» под наблюдением еще двух жандармов. Сара была зажата между Рафиком и Жан-Мишелем. Сейчас Габриэль ничего не мог предпринять. Он нехотя включил скорость и поехал за бин-Шафиком.

Теперь аэропорт был прямо перед ними. Обе машины без предупреждения свернули на служебную дорогу и через раскрытые ворота выехали на бетонированную полосу. В конце ее стоял в ожидании турбовинтовой самолет с включенными моторами. Габриэль остановился на обочине и смотрел, как бин-Шафик, женщина и двое жандармов вышли из машин.

Саудовский террорист и женщина тотчас сели в самолет, а жандармы стали грузить чемоданы в багажное отделение в брюхе самолета. Через пятнадцать секунд после того, как дверь в самолет закрылась, он рванул вперед и покатил по взлетной полосе. Когда он взлетел над заливом Сен-Жан, мотоколонна Зизи промчалась мимо Габриэля в черном дыму и стала взбираться на холм в направлении Густавии.

В 20.40 Мордекай и Одед заметили Михаила и Римону, спускавшихся с дюн в направлении пляжа Салины. Через две минуты появились еще четыре фигуры, а в 20.43 все уже были на моторках, кроме Лавона.

– Ты же слышал, что он сказал, Эли! – крикнул ему Иаков. – Он хочет, чтобы все уехали с острова.

– Знаю, – сказал Лавон, – но я без него не уеду.

Иаков понял, что спорить бесполезно. И через минуту «зодиаки» уже мчались, ныряя по волнам, к «Солнечной танцовщице». Лавон посмотрел, как они растворились в темноте, затем повернулся и начал мерить шагами берег у края воды.

* * *

Мотоколонна на большой скорости спускалась по извилистой дороге к Густавии. Следовавший за нею Габриэль видел яркую «Александру», стоявшую у края гавани. Через две минуты «лендкрузеры» свернули на парковку. Охранники Зизи провели высадку пассажиров и загрузку яхты со скоростью и точностью профессионалов.

О спасении Сары не могло быть и речи. Габриэль лишь на миг увидел ее – она шла между двумя крупными темными фигурами, а через минуту они уже снова мчались по морю к своему прибежищу – «Александре». Габриэлю оставалось лишь повернуться и направиться на Салин, где его ждал Лавон. И моторка повезла мрачно сидевшего на носу Габриэля в залив.

– Помните, что я сказал вам сегодня днем, Габриэль?

– Помню, Эли.

– Если есть у вас на сегодняшний вечер цель, это должна быть Сара. Вот что я вам сказал.

– Я знаю, Эли.

– Кто совершил ошибку? Мы? Или Сара?

– Теперь это уже не имеет значения.

– Нет, имеет. Он убьет ее, если мы не сумеем каким-то образом ее вернуть.

– Здесь он этого делать не станет. Не станет, после того как привлек французскую полицию.

– Он найдет способ. Нет человека, который предал бы Зизи и ему бы это сошло с рук. Таковы правила Зизи.

– Он вынужден будет увезти ее, – сказал Габриэль. – И конечно, он захочет знать, на кого она работает.

– Значит, у нас может появиться очень маленькое окошечко – все будет зависеть от того, какие методы Зизи вздумает применить, чтобы получить ответы.

Габриэль молчал. Лавон знал, о чем он думает.

«Мы заберем ее. Только будем надеяться, что от нее что-то останется, когда это произойдет».

Глава 28

Штаб-квартира ЦРУ

Известие о провале на Сен-Бартельми поступило на бульвар Царя Саула через десять минут после возвращения Габриэля на «Солнечную танцовщицу». Амос Шаррет, генеральный директор, находился в это время наверху, в своем кабинете, и ему сообщил об этом дежурный офицер. Несмотря на поздний час, он немедленно разбудил и оповестил премьер-министра. Через пять минут с «Солнечной танцовщицы» был сделан второй непрослушиваемый звонок – на этот раз в Лэнгли, что в штате Виргиния. Он поступил не в центр, а на личный телефон Адриана Картера в его кабинете на седьмом этаже. Картер спокойно воспринял это известие, как это бывало в большинстве случаев, и, слушая просьбу Габриэля, вертел в пальцах скрепку для бумаг.

– В данный момент в Майами стоит наш самолет, – сказал он. – Он может на заре приземлиться в Сен-Мартене.

Картер положил трубку и уставился на телемониторы, стоявшие напротив. Президент находился в Европе, совершая турне по налаживанию отношений. Он посвятил день встрече с новым германским канцлером, в то время как полиция по всему Берлину сражалась с выступавшими против Америки демонстрантами. Такое же ожидало президента и во время его двух последних остановок – в Париже и Риме. Французы готовились к волне бунтов со стороны мусульман, а карабинеры ожидали демонстраций небывалого в этом поколении масштаба – словом, все это отнюдь не походило на трансатлантическую гармонию, на какую рассчитывали мыслители Белого дома.

Картер выключил телевизоры и, заперев бумаги в свой стенной сейф, снял пальто с крючка на двери и вышел из кабинета. Секретарши уже ушли на ночь, и в приемной царила полутьма – лишь трапеция света падала из приоткрытой двери в противоположной стене. Это была дверь кабинета Шепарда Кэнтуелла, замдиректора по разведке. Из комнаты доносилось потрескивание клавиатуры компьютера. Значит, Кэнтуелл был все еще там. По мнению острословов управления, Кэнтуелл вообще никогда не покидал здания. Он просто около полуночи запирался в своем стенном сейфе и выходил оттуда на заре, чтобы уже сидеть за столом, когда появится директор.

– Это ты, Адриан? – спросил Кэнтуелл в свойственной ему манере растягивать слова.

Картер сунул голову в логовище Кэнтуелла, и тот перестал печатать и посмотрел на него поверх стопки папок. Он держался чопорно, как настоятель католического монастыря, и был вдвойне хитрее.

– Бог мой, Адриан, вид у тебя точно у зомби. Что тебя так встревожило?

Картер пробормотал что-то маловразумительное насчет хаоса, в каком проходит поездка доброй воли президента по Европе, и Кэнтуелл прочел целую диссертацию о лжеопасностях антиамериканизма. Кэнтуелл был аналитиком. Тут уж ничего не поделаешь.

– Меня всегда, Адриан, поражала эта наша нелепая потребность быть всемогущими и в то же время любимыми. Американский президент протянул руку через полмира и в один день сбросил правителя Месопотамии. Даже Цезарю не удавалось такое. А теперь он хочет, чтобы его обожали те, кто противостоит ему. Чем скорее мы перестанем волноваться по поводу того, что нас не любят, тем лучше нам будет.

– Ты опять начитался Макиавелли, Шеп?

– Никогда не перестаю его читать. – Он переплел пальцы на затылке и выставил локти, предоставив Картеру малоприятную возможность любоваться его подмышками. – По нашей деревне, Адриан, ходит пренеприятнейший слух.

– В самом деле? – Картер бросил взгляд на свои часы, чего Кэнтуелл, похоже, не заметил.

– Согласно слуху, ты ввязался в какую-то спецоперацию против одного состоятельного друга аль-Сауда. И твоими партнерами в этом деле – опять-таки я лишь передаю тебе то, что я слышал, Адриан, – являются израильтяне.

– Я бы не советовал тебе слушать сплетни, – сказал Картер. – А как широко растекся этот слух?

– За стены Лэнгли, – ответил Кэнтуелл.

Значит, он достиг некоторых братских организаций, которые упорно старались залезть на территорию ЦРУ, с тех пор как произошла внушавшая опасения реорганизация американской разведки.

– Насколько далеко?

– Достаточно далеко, так что некоторые люди в городе начали нервничать. Ты же знаешь, Адриан, как ведется игра. Между Эр-Риядом и Вашингтоном существует трубопровод, и по нему текут зелененькие. Город купается в саудовских деньгах. Они текут в мозговые центры и в юридические фирмы. Да лоббисты ужинают на эти денежки. Саудовцы даже разработали систему подкупа нас, пока мы занимаем положение. Все знают, что, если ты блюдешь интересы аль-Сауда, работая на федералов, аль-Сауд позаботится о тебе, когда ты вернешься в частный сектор. Возможно, это будет в виде очень выгодного контракта на консультации или какой-то юридической работы. Возможно, это будет кафедра в каком-нибудь институте, который проповедует линию саудовской партии. Поэтому, когда по городу пошли слухи, что некий ковбой из Лэнгли охотится за одним из самых щедрых благотворителей этой нечестивой системы, люди стали нервничать.

– И ты в том числе, Шепард?

– Я? – Кэнтуелл покачал головой. – Я двинусь в Бостон, как только получу избавление. Но есть в этом здании люди, которые планируют задержаться в городе и нажиться.

– А что, если щедрые благотворители этой нечестивой системы наполняют также сундуки тех, кто летит на самолетах разрушать наши здания? Что, если эти наши друзья по уши увязли в терроре? Что, если они готовы пойти на любую сделку с дьяволом, чтобы обеспечить свое выживание, даже если это ведет к умерщвлению американцев?

– Ты пожимаешь им руки и улыбаешься, – сказал Кэнтуелл. – И ты считаешь терроризм повинным в неприятной добавке к очередной заправке бензином. Ты по-прежнему ездишь на этом своем старом «вольво»?

Кэнтуелл доподлинно знал, на чем ездит Картер. Места, отведенные для их машин в западном паркинге, были рядом.

– Мне не по карману новая машина, – сказал Картер. – У меня ведь трое детей в колледже.

– Может, тебе следовало бы подписать с саудовцами выход на пенсию. Я вижу в твоем будущем выгодный договор на консультации.

– Это не по мне, Шеп.

– Так что же насчет этих слухов? Есть в них правда?

– Ни малейшей.

– Рад это слышать, – сказал Кэнтуелл. – Я постараюсь вправить всем мозги. Доброй ночи, Адриан.

– Доброй ночи, Шеп.

Картер спустился вниз. В паркинге для начальства почти не было машин. Он сел в свой «вольво» и поехал в северозападную часть Вашингтона по дороге, по которой два месяца назад они ехали с Габриэлем. Проезжая мимо поместья Зизи аль-Бакари, он снизил скорость и вгляделся сквозь решетку ворот на уродливый за́мок, прилепившийся к скале над рекой. «Не трогай ее, – распаляясь гневом, подумал Картер. – Повреди ей один волос на голове, и я собственными руками убью тебя». Переезжая через мост, он посмотрел вниз, на приборную доску. Там горел красный свет. «Как своевременно», – подумал он. Его бензобак был почти пуст.

А в это время «Солнечная танцовщица» объезжала мыс и возвращалась на стоянку возле Густавии. Габриэль стоял в одиночестве на носу, прижав к глазам бинокль, и смотрел на палубу кормовой части «Александры», где команда подавала наспех приготовленный ужин для тридцати человек. Они казались Габриэлю фигурами на картине. «Прогулка на яхте», – подумал он. – Или это «Последний ужин»?

Зизи царственно восседал во главе стола, словно события этого вечера явились приятным разнообразием в монотонной обычной поездке. Слева от него сидела его красавица дочь Надя. Справа, тыкая безо всякого аппетита вилкой в еду, – второй после него человек Дауд Хамза. Дальше за столом расположились адвокаты Абдул и Абдул, а также герр Верли. Были там также Мансур и Хассан. Были там и Жан-Мишель, заботившийся о физическом состоянии Зизи и служивший дополнительным охранником, а также его вечно мрачная жена Моник. Была там Рахима Хамза со своим любовником – красавцем Хамидом, египетской кинозвездой. Было еще там четверо явно встревоженных охранников и несколько привлекательных женщин с невинными лицами. И наконец, в самом дальнем конце стола – как можно дальше от Зизи – сидела красивая женщина в шафрановом шелковом костюме. Она как бы уравнивала композицию. Она была невинностью, противостоящей злу Зизи. И Габриэль видел, что она до смерти напугана. Габриэль понимал, что перед ним спектакль. Но для кого он поставлен? Для него или для Сары?

В полночь фигуры на картине поднялись из-за стола и пожелали друг другу спокойной ночи. Сара исчезла в коридоре, и он снова потерял ее из виду. Зизи, Дауд Хамза и Вазир бин Талаль прошли в кабинет Зизи.

Габриэлю это представилось новой картиной: «Встреча трех злодеев» неизвестного художника.

Пять минут спустя в кабинет ворвался Хассан и протянул Зизи мобильный телефон. Кто ему звонил? Был ли это один из брокеров Зизи, желавший получить указание о том, какую позицию следует занять при открытии торгов в Лондоне? Или это Ахмед бин-Шафик, террорист-убийца, интересуется, как поступить с девушкой Габриэля?

Зизи взял мобильник и жестом удалил Хассана из кабинета. Вазир бин Талаль, начальник охраны, подошел к окнам и опустил жалюзи.

Она заперла дверь, зажгла в каюте все огни и включила канал Си-эн-эн. Германская полиция сражалась на улицах с демонстрантами. «Еще одно доказательство, – сказал, задыхаясь, репортер, – провала Америки в Ираке».

Она вышла на палубу и села. Яхта, которая днем у нее на глазах уходила из гавани, сейчас снова вернулась. Это яхта Габриэля? А бин-Шафик жив или мертв? И Габриэль жив или мертв? Она понимала лишь: что-то пошло не так. «Подобные вещи время от времени происходят, – сказал Зизи. – Поэтому мы так серьезно относимся к вопросам безопасности».

Она всматривалась в яхту, выискивая признаки движения на палубе, но яхта находилась слишком далеко и ничего нельзя было разглядеть. «Мы здесь, с тобой, Сара. Все мы». Поднялся ветер. Она обхватила руками ноги и подтянула колени к подбородку.

«Я так надеюсь, что все вы еще тут, – подумала она. – И пожалуйста, заберите меня с этой яхты, пока они меня не убили».

В какой-то момент – она не помнила, когда именно, – холод заставил ее войти в каюту и лечь. Проснувшись, она увидела серое небо и услышала тихое постукиванье дождя по палубе. Телевизор по-прежнему работал: президент прибыл в Париж, и на площади Согласия было море протестующих демонстрантов. Она подняла телефонную трубку и заказала кофе. Его принесли через пять минут. Все было как всегда, за исключением написанной от руки записки, сложенной пополам и прислоненной к корзиночке с бриошами. Записка была от Зизи.

«У меня для вас работа, Сара. Упакуйте свои вещи и будьте готовы покинуть яхту к девяти. Мы поговорим, прежде чем вы уедете».

Она налила кофе в чашку и подошла с ней к двери на палубу. Только тут она заметила, что «Александра» на плаву и что они покинули Сен-Бар. Она снова пробежала глазами записку Зизи. Там не было сказано, куда она поедет.

Глава 29

Возле Сен-Мартена

Сара ровно в девять часов появилась на кормовой палубе. Шел дождь, тучи были черные, низкие, и сильный ветер бередил море. Зизи был в светло-синем дождевике и, несмотря на серую погоду, в темных очках. Рядом с ним стоял бин Талаль в легком блейзере, скрывавшем оружие на ремне.

– Ни минуты без развлечений, – как можно более любезным тоном произнесла Сара. – Сначала угроза взрыва, а потом за завтраком записка с предложением упаковать вещички. – Она посмотрела на площадку для вертолета и увидела, что пилот Зизи садится в «Сикорский». – Куда же я еду?

– Я скажу вам по пути, – сказал Зизи, беря ее под локоть.

– Вы летите со мной?

– Только до Сен-Мартена. – Он подтолкнул ее к лесенке, которая вела на площадку. – Там вас будет ждать частный самолет.

– И куда же этот частный самолет полетит?

– Он отвезет вас посмотреть одну картину. Я расскажу по дороге.

– Куда он полетит, Зизи?

Он остановился на середине лестницы и посмотрел на нее – из-за темных очков глаз не было видно.

– Вас что-то тревожит, Сара? Вы явно напряжены.

– Я просто не люблю садиться в самолет, не зная, куда он полетит.

Зизи улыбнулся и стал что-то ей говорить, но его слова заглушил грохот мотора «Сикорского».

Габриэль стоял на носу «Солнечной танцовщицы», когда взлетел вертолет. Он с минуту смотрел на него, затем бросился на мостик, где за штурвалом стоял военно-морской лейтенант.

– Они переправляют ее на Сен-Мартен. Как далеко мы от берега?

– Милях в пяти.

– Сколько нужно времени, чтобы нам добраться туда?

– При такой погоде – полчаса. Может, немного меньше.

– А на «зодиаках»?

– Даже и не пытайтесь.

– Подгоните нас поближе – как можно быстрее.

Лейтенант кивнул и начал готовиться к перемене направления. А Габриэль прошел на командный пункт и стал звонить Картеру.

– Сейчас она направляется к аэропорту на Сен-Мартене.

– Она одна?

– С ней Зизи и начальник охраны.

– Сколько вам нужно времени, чтобы добраться туда?

– Сорок пять минут до берега. И еще пятнадцать до аэропорта.

– Я велю команде быть наготове. Самолет будет ждать.

– Сейчас нам нужно только знать, куда ее отправляет Зизи.

– Благодаря «Аль-Каиде» мы теперь подключены ко всем диспетчерским вышкам в нашем полушарии. Когда пилот Зизи заполнит план полета, мы будем знать маршрут.

– Сколько на это потребуется времени?

– Обычно несколько минут.

– Полагаю, мне не надо напоминать вам, что чем быстрее, тем лучше.

– Просто доберетесь до берега, – сказал Картер. – Об остальном я позабочусь.

– Это Монэ, – сказал Зизи, когда они направились к берегу под низкими черными тучами. – Я уже несколько лет слежу за картиной. Владелец не хотел с ней расставаться, а прошлым вечером позвонил в мое бюро в Женеве и сказал, что заинтересован договориться.

– И чего вы от меня хотите?

– Познакомьтесь с картиной и убедитесь, что условия разумны. Затем внимательно изучите ее происхождение. Как, я уверен, вам известно, во время войны тысячи картин французских импрессионистов попали в Швейцарию незаконным путем. Я меньше всего хочу, чтобы какая-нибудь еврейская семья стала ломиться в мой дом, требуя вернуть картину.

Сара почувствовала, как в груди шевельнулся страх. Она отвернулась и стала смотреть в окно.

– А если с происхождением картины все в порядке?

– Договоритесь о подходящей цене. Я готов дойти до тридцати миллионов, но, ради Бога, не говорите ему этого. – Он дал ей визитную карточку с номером телефона, написанным от руки на обратной стороне. – Когда окончательно договоритесь о стоимости, позвоните мне, прежде чем давать согласие.

– В какое время я с ним встречусь?

– Завтра в десять часов утра. Один из моих шоферов встретит вас сегодня в аэропорту и отвезет в отель. Вы сможете хорошо выспаться за ночь до встречи с картиной.

– А вы не сообщите мне имя владельца?

– Герман Кларсфельд. Он один из богатейших людей в Швейцарии, а это уже кое о чем говорит. Я предупредил его, что вы красавица. Он ждет встречи с вами.

– Отлично, – сказала она, продолжая смотреть в окно на приближающийся берег.

– Герру Кларсфельду за восемьдесят, Сара. Так что можете не волноваться – ничего неподобающего не будет.

Зизи посмотрел на бин Талаля. Начальник охраны сунул руку под сиденье и извлек оттуда новую сумку от «Гуччи».

– Тут ваши вещи, мисс Сара, – сказал он извиняющимся тоном.

Сара взяла сумку и открыла. Внутри лежала электроника, которую у нее отобрали в день приезда: мобильный телефон и ручной компьютер, ай-под и фен, даже дорожный будильник. От нее не осталось ничего на борту «Александры», никаких свидетельств того, что она когда-либо там была.

Вертолет начал снижаться. Сара снова посмотрела в окно и увидела, что они спускаются к аэропорту. В конце летного поля стояло несколько частных самолетов. Один из них заправляли для вылета. Зизи снова принялся восхвалять богатство герра Кларсфельда, но Сара его не слушала. Она думала сейчас лишь о своем побеге. «Никакого герра Кларсфельда нет, – сказала она себе. – Как и никакого Монэ». Ее посадят в самолет в никуда. Она вспомнила напутствие Зизи в тот день, когда она приняла его предложение о работе. «Как видите, я очень щедр к тем, кто работает на меня, но я очень гневаюсь на тех, кто меня предает». А она предала его. Предала Габриэлю. И теперь она заплатит за это своей жизнью. Правило Зизи.

Она посмотрела вниз, на летное поле, и подумала, не оставил ли случайно Зизи в своем плане какую-то трещинку, сквозь которую она сможет выскользнуть. Может, будет какой-то чиновник аэропорта, или полицейский, или двое полицейских. Она мысленно отрепетировала, что скажет им. «Меня зовут Сара Бэнкрофт. Я американская гражданка, а эти люди пытаются отправить меня в Швейцарию против моей воли». Тут она посмотрела на Зизи и его начальника охраны. «Вы же учли возможность такого сценария, верно? И вы заплатили таможенникам и подкупили местную полицию». Зизи не терпит промедлений, особенно когда это происходит из-за неверной истерички.

Лыжное шасси «Сикорского» стукнулось о бетон. Бин Талаль открыл дверь кабинки, вылез наружу и протянул Саре руку. Она приняла его руку и спустилась по лесенке в завихрения ветра. В пятидесяти ярдах от вертолета стоял «Фолкон-2000» с грохочущими, готовыми к взлету моторами. Сара огляделась: ни таможенников, ни полицейских. Зизи закрыл единственное окошко, какое у нее могло быть. Она бросила взгляд назад, в кабину «Сикорского», и увидела Зизи в последний раз. Он дружески помахал ей и взглянул на свой золотой «Ролекс», словно врач, присутствующий при смерти и отмечающий ее время.

Бин Талаль схватил ее сумки, напомнил, чтобы она пригнулась и не ударилась головой, затем взял под руку и повел к «фолкону». На лесенке она попыталась избавиться от него, но он держал ее руку словно в тисках и провел ее вверх по лесенке. Она позвала на помощь, но звук ее голоса потонул в реве реактивных моторов и грохоте мотора на «Сикорском».

Она пыталась сопротивляться, но бин Талаль подавил ее крик ударом меж лопаток. Она спотыкаясь влетела в маленькую кабину самолета, роскошно отделанную лакированным деревом и мягкой рыжей кожей. Это напомнило Саре гроб. По крайней мере, она отправится в никуда в комфортабельных условиях. Собрав все силы для еще одного бунта, она в ярости набросилась на саудовца. Теперь, где его никто не мог увидеть, он уже не стал стесняться. Он с такой силой ударил Сару ладонью по правой щеке, что она, перевернувшись, грохнулась на пол кабины. Саудовцы знают, как обращаться с мятежными женщинами.

В ушах у Сары зазвенело, и на мгновение она ослепла от взрывавшихся перед глазами звезд. Когда она вновь обрела зрение, то увидела Жан-Мишеля, вытиравшего руки о льняное полотенце. Француз сел на ее ноги и дождался, чтобы бин Талаль прижал ее руки к полу и достал шприц. Сара почувствовала укол, и затем расплавленный металл потек по ее венам, и она погрузилась в холодную черную воду.

Глава 30

Сен-Мартен

Часом позже «зодиак» вошел в Большой залив. Четверо мужчин на борту были в спортивных куртках и брюках, и у каждого для отвода глаз местных властей была сумка с необходимыми вещами для краткосрочной поездки. Поставив «зодиак» на стоянку у Бобби, мужчины сели в поджидавшее их такси и отправились в аэропорт. Там, пройдя паспортный контроль – все по фальшивым паспортам, – они сели в ожидавший их частный самолет «Гольфстрим V». Команда уже подала план полета и попросила разрешение на вылет. Через час – в 11.37 – самолет вылетел. Местом его назначения был аэропорт Цюриха в городе Клотен, Швейцария.

Когда «Гольфстрим V» поднялся над водами залива Симпсона, Адриан Картер сделал три телефонных звонка: директору ЦРУ, подразделению управления, занимающемуся тайными поездками, и доктору управления, занимающемуся лечением раненых агентов. Затем он открыл свой стенной сейф и достал один из трех бумажников. В нем лежал фальшивый паспорт, кредитные карточки, немного денег и фотографии несуществующей семьи. А через десять минут он шагал по западному паркингу к своему «вольво». Человек, сидевший в штаб-квартире, снова стал оперативником. И оперативник отправлялся в Цуг.

Узи Навот сидел в центре Мюнхена за поздним ленчем с платным информатором из Германской службы разведки, когда ему срочно позвонили из Тель-Авива. Звонок был не из Оперативного отдела, а непосредственно от Амоса Шаррета. Разговор их был кратким и односторонним. Навот молча слушал, время от времени коротко мыча и давая тем самым понять Амосу, что понимает, как надо действовать, затем выключил телефон.

Навот не хотел, чтобы разведчик-немец понял, в каком критическом положении оказалась Контора, поэтому просидел в ресторане еще полчаса, ковыряя под столом ноготь большого пальца, пока немец поедал штрудель и пил кофе. В 15.15 Навот уже сидел за рулем своего «мерседеса», а к 15.30 мчался на запад по автостраде Е-54.

«Считай это пробой, – сказал ему Амос. – Проверни это дельце вчистую, и отдел спецопераций – твой». Но сейчас, когда Узи Навот мчался к Цюриху в наступающих сумерках, он меньше всего думал о повышении по службе. Он хотел забрать Сару – и забрать ее в целости.

А Сара, одурманенная наркотиками, понятия не имела о том, что происходит вокруг нее. Собственно, она не понимала даже собственного состояния. Она не знала, что лежит в кресле лицом к носу летящего на восток «Фолкона-2000», обслуживаемого «Воздушной службой Меридиен экзекютив» из Каракаса, принадлежащей эр-риядскому «ААБ-холдингу» в Женеве и промежуточных пунктах. Она не знала, что на руках у нее наручники, а на ногах – кандалы. Или что на правой щеке образовалась пунцовая опухоль, за что следует благодарить Вазира бин Талаля. Или что напротив нее, отделенный маленьким полированным столиком, сидит Жан-Мишель, листая голландскую порнографию и потягивая солодовое виски, приобретенное в дьюти-фри.

Сара сознавала лишь, что видит сны. Она смутно чувствовала, что появляющиеся перед ней картины нереальны, однако не в состоянии была их контролировать. Она услышала телефонный звонок и когда сняла трубку, услышала голос Бена, но вместо того чтобы лететь на Южную башню Всемирного торгового центра, он благополучно приземлился в Лос-Анджелесе и теперь собирался ехать на совещание. Она вошла в величественное здание в Джорджтауне, где ее встретил не Адриан Картер, а Зизи аль-Бакари. Потом она оказалась в захудалом английском деревенском доме, занятом не Габриэлем и его командой, а ячейкой саудовских террористов, планировавших очередной удар. Возникали новые картины – одна за другой. Прелестная яхта, бороздившая море крови. Галерея в Лондоне, где висели портреты мертвецов. И наконец, художник-реставратор с седыми висками и зелеными глазами, стоявший перед портретом женщины, прикованной наручниками к туалетному столу. Реставратором был Габриэль, а женщиной на портрете – Сара. Картина взорвалась в пламени, а когда языки пламени рассеялись, она увидела лишь Жан-Мишеля.

– Куда мы летим?

– Сначала выясним, на кого вы работаете, – сказал он. – А потом прикончим.

Сара зажмурилась от боли, когда игла вошла ей в бедро.

Расплавленный металл. Черная вода…

Глава 31

Клотен, Швейцария

Отель «Мираж» на Марктгассе, 19, был скорее удобным, чем роскошным. Фасад у него плоский и скучный, холл скромный и безукоризненно чистый. Собственно, единственное его достоинство – близость к аэропорту, который находится всего в пяти минутах от него. В этот заснеженный февральский вечер отель был местом тайного собрания, о чем ни его руководство, ни местная полиция до сих пор ничего не знают. Двое мужчин прибыли из Брюсселя, еще один – из Рима, и четвертый – из Лондона. Все четверо были специалистами по физическому наблюдению. Все четверо зарегистрировались под вымышленными фамилиями и по фальшивым паспортам. Пятый мужчина приехал из Парижа. Он зарегистрировался под собственным именем, а звали его Моше. Он был не специалистом по наблюдению, а низкоразрядным курьером. Его машина «Ауди А-8» стояла на улице. В багажнике лежал чемодан, набитый оружием, передатчиками, очками ночного видения и вязаными шлемами.

Последний из прибывших был хорошо известен девушкам в регистратуре, так как он часто прилетал в аэропорт Клотена и провел в отеле «Мираж» больше ночей, чем ему хотелось бы помнить.

– Добрый вечер, мистер Бриджес, – сказала одна из девушек, когда он вошел в холл.

Через пять минут он уже был в своем номере. А через две минуты остальные присоединились к нему.

– Самолет вот-вот приземлится в Клотене, – сообщил он им. – На борту будет девушка. И мы должны позаботиться о ее безопасности.

* * *

Сара проснулась. Она приоткрыла глаза лишь настолько, чтобы понять, где находится, затем быстро закрыла, чтобы Жан-Мишель снова не уколол ее. Самолет спускался, и его трясло от сильной турбулентности. Голова Сары свесилась набок, и с каждой вибрацией самолета ее пульсирующий висок ударялся о стенку кабины. От давления наручников пальцы у нее онемели, а в подошвы ног словно вонзились тысячи иголок. Жан-Мишель по-прежнему полулежал напротив нее. Глаза его были закрыты, а руки сложены на детородном органе.

Она вторично открыла глаза. Все было нечетким, мутным, словно ее окружал черный туман. Она поднесла руки к лицу и почувствовала ткань. «Колпак», – подумала она. Опустив глаза на свое тело, она увидела, что обернута черной вуалью. Жан-Мишель закутал ее в абайю. Она тихо заплакала. Жан-Мишель приоткрыл один глаз и недобро посмотрел на нее:

– В чем проблема, Сара?

– Вы везете меня в Саудовскую Аравию, верно?

– Мы летим в Швейцарию, как сказал вам Зизи.

– Зачем же абайя?

– Так вам легче будет въехать в страну. Когда швейцарские таможенники видят саудовскую женщину под вуалью, они с большим уважением относятся к ней. – И он снова издевательски улыбнулся. – Стыдно, я считаю, одевать такую, как вы, девушку в черное, но я получил удовольствие, одевая вас.

– Вы свинья, Жан-Мишель.

Сара не заметила, как он замахнулся – хорошо нацеленным ударом он попал ей точно в опухшую правую щеку. И когда зрение ее восстановилось, она увидела, что Жан-Мишель уже снова полулежит в своем кресле. Самолет подскочил в неожиданно возникшей турбулентности. Сара почувствовала во рту горечь.

– По-моему, меня сейчас вырвет.

– Как в «Ле Тету»?

«Думай быстро, Сара».

– Мне же было плохо в «Ле Тету», идиот вы эдакий.

– Вы что-то очень быстро оправились. Во всяком случае, мне показалось, что вы отлично выглядели, когда мы вернулись на «Александру».

– Меня тошнит от того, что вы мне вкалываете. Отведите меня в уборную.

– Хотите прослушать, кто вам звонил?

«Быстро, Сара. Быстро».

– О чем это вы? Отведите меня в туалет, а то меня стошнит прямо здесь.

– Никуда вы не пойдете.

– По крайней мере приподнимите с меня абайю.

Он недоверчиво посмотрел на нее, затем перегнулся через перегородку и приподнял вуаль, так что ее лицо сразу почувствовало холодный воздух кабины. У Сары, как ни странно, возникло ощущение, будто жених снял вуаль со своей новой жены. Волна возмущения поднялась в ней, и она ударила его по лицу наручниками. Жан-Мишель легко перенес ее удар и, в свою очередь, ударил ее по голове. Сара вылетела из кожаного кресла и оказалась на полу. Жан-Мишель, не вставая, пнул ее в живот, так что у нее перехватило дыхание. Сару стошнило прямо на ковер.

– Чертова сука! – в ярости крикнул француз. – Я заставлю тебя все это убрать.

Он схватил цепь, стягивавшую ее руки, и дернул, прижимая ее к спинке кресла, затем встал и прошел в туалет. Сара услышала звук плещущей в раковине воды. Жан-Мишель вышел оттуда с мокрым полотенцем в руках и безжалостно вытер ей испачканные блевотиной губы. Затем он достал из маленького кожаного несессера шприц и ампулу с прозрачной жидкостью. Он наполнил ею шприц, не слишком заботясь о дозировке, и схватил ее руку. Сара попыталась вырваться, но он дважды ударил ее по губам. Когда лекарство проникло в ее кровь, она сохранила сознание, но словно огромная тяжесть придавила все ее тело. Глаза ее закрылись, но она продолжала все чувствовать.

– Я не заснула, – сказала она. – Ваши средства перестали действовать.

– Они действуют, и отлично.

– Тогда почему же я в сознании?

– Так легче добиться от тебя ответов.

– Ответов на что?

– Пристегни-ка лучше ремень, – не без издевки произнес он. – Мы через несколько минут сядем.

Сара, образцовый узник, попыталась сделать то, что ей велели, но руки ее безжизненно лежали на коленях и не желали слушаться.

Она прижалась лицом к холодному стеклу окна. Снаружи стояла полнейшая тьма. Через две-три минуты самолет вошел в облака и занырял в волнах турбулентности. Жан-Мишель налил себе еще порцию виски и залпом выпил.

Выйдя из облаков, они попали в снежную бурю. Сара смотрела вниз, изучая расположение наземных огней. Вокруг северной оконечности большого водного пространства была масса яркого света, а вдоль линии берега драгоценными камнями сверкали лишь отдельные огни. Она попыталась вспомнить, куда, как сказал Зизи, она едет. «В Цюрих. Да, именно туда. В Цюрих… К герру Кларсфельду… Монэ, за которого Зизи готов заплатить тридцать миллионов…»

Самолет пролетел севернее центра Цюриха и стал спускаться к аэропорту. Сара молилась, чтобы он взорвался. А он сел до неприличия гладко – настолько гладко, что она даже не заметила, как он коснулся земли. Жан-Мишель спокойно смотрел в окно, а Сара все больше погружалась в забытье. Фюзеляж самолета казался ей длинным, как альпийский туннель, а когда она попыталась что-то сказать, то не смогла произнести ни слова.

– Средство, которое я тебе только что вколол, действует недолго, – сказал Жан-Мишель возмутительно успокаивающим тоном. – Ты скоро сможешь говорить. Во всяком случае, я надеюсь, что так будет, – ради тебя.

Самолет замедлил ход. Жан-Мишель спустил черную вуаль ей на лицо, затем отстегнул наручники и кандалы. Когда самолет наконец остановился, он открыл заднюю дверь и выглянул, проверяя, все ли в порядке. Затем он подхватил Сару под мышки и поставил на ноги. Кровь с болью прихлынула к ее ногам, и у нее подкосились колени. Жан-Мишель подхватил ее, чтобы она не упала.

– Переставляй ноги, – сказал он ей. – Иди же, Сара. Ты ведь помнишь, как ходят.

Она помнила, но смутно. Дверь была всего в десяти футах от нее, а Саре казалось, что надо пройти по крайней мере милю. Сделав несколько шагов, она наступила на край абайи и качнулась вперед, но Жан-Мишель снова удержал ее. Когда она наконец добралась до двери, ее обдало ледяным воздухом. Шел сильный снег, и было ужасно холодно, а из-за черной вуали ночь казалась еще темнее. Снова никаких таможенников или полицейских ВВС – лишь черный «мерседес» с дипломатическим номером. Задняя дверь его была открыта, и Сара увидела сидевшего там человека в сером пальто и мягкой шляпе. Несмотря на затуманенное вливаниями сознание, она все же поняла, что произошло. «ААБ-холдинг» и саудовское консульство в Цюрихе попросили встретить ее как VIP-пассажирку, прибывающую из Сен-Мартена. Все было совсем как при отъезде: ни таможенников, ни полиции ВВС, ни возможности сбежать.

Жан-Мишель помог ей спуститься по лесенке, затем провел по бетонной площадке и посадил на заднее сиденье «мерседеса». Он закрыл дверцу и тотчас вернулся в самолет. Когда машина рванула с места, Сара посмотрела на сидевшего рядом с ней мужчину. Вуаль мешала ей, поэтому она видела лишь очертания. Огромные руки. Круглое лицо. Поджатый рот, окруженный жесткой щетиной бородки. Еще один бин Талаль, подумала она. Этакий ухоженный горилла.

– Кто вы? – спросила она.

– Неважно. Я Некто.

– Куда мы едем?

Он двинул ей кулаком в ухо и велел прекратить разговоры.

Через несколько секунд «мерседес» с дипломатическим номером промчался мимо засыпанной снегом фигуры, сидевшей с жалким видом под открытым складным верхом застрявшей машины. Мужчина, казалось, не обратил на промчавшийся мимо «мерседес» ни малейшего внимания, хотя взглянул в его сторону, когда автомобиль поехал по пандусу на автотрассу. Мужчина заставил себя медленно сосчитать до пяти. Тогда он опустил складной верх и сел за руль. Как только он повернул ключ зажигания, мотор мгновенно заработал. Он включил скорость и выехал на дорогу.

Сара понятия не имела, как долго они ехали – час, может быть, дольше, – но знала цель поездки. Остановились, поехали дальше, внезапно вернулись и помчались с тошнотворной быстротой – Эли Лавон называл такие маневры «супротив наблюдения». Узи Навот именовал их «подтирками».

Она смотрела в сильно затемненное окно. Она несколько лет жила в Швейцарии молоденькой девушкой и довольно хорошо знала город. Такими она цюрихские улицы не помнила. Это были грязные темные улицы северных районов и промышленных окраин: уродливые склады, почерневшие кирпичные здания фабрик, закопченные железнодорожные депо. На тротуарах не было прохожих, в трамваях – пассажиров. Казалось, она одна на всем свете с Неким в качестве компании. Она снова спросила его, куда они едут. В ответ он двинул локтем ей в живот с такой силой, что она стала звать маму.

Он долго смотрел через плечо, потом пригнул Сару к полу и что-то сказал по-арабски шоферу. Теперь она уже совсем ничего не видела в темноте. Она постаралась загнать боль в дальний уголок своего мозга и сконцентрироваться на движении машины. Вот свернули направо. Теперь налево. «Бух-бух» по рельсам. Резкая остановка – так, что взвизгнули шины. Некто приподнял ее и, снова посадив, открыл дверцу машины. Она вцепилась в подлокотник, отказываясь выйти; он попытался ее вытащить и, потеряв терпение, нанес ей такой удар по почкам, что острая боль пронзила все ее тело.

Она закричала и выпустила из рук подлокотник. Некто вытащил ее из машины, и она упала. Под ней был холодный цемент. Похоже, они находились в гараже или в грузовом отсеке склада. Она лежала, борясь с болью и глядя на своего мучителя сквозь черную вуаль. «Так саудовская женщина видит мир». Голос велел ей подняться. Она попыталась, но не смогла.

Шофер вылез из машины и вместе с Неким поставил ее на ноги. Она с минуту стояла, широко раскинув руки, закутанная в абайю, и ждала очередного удара в живот. Вместо этого ее поместили на заднее сиденье другой машины. Сидевший в ней мужчина был ей знаком. Она видела его сначала в поместье в Суррее, которого больше не было, и второй раз – на вилле в Сен-Баре, которая существует.

– Добрый вечер, Сара, – сказал Ахмед бин-Шафик. – Так приятно снова вас видеть.

Глава 32

Цюрих

– Вас действительно зовут Сара, или я должен звать вас как-то иначе?

Она попыталась ответить ему, но у нее перехватило дыхание.

– Мое… имя… Сара.

– Значит, Сара.

– Почему… вы… со мной… так поступаете?

– Не будем, Сара.

– Пожалуйста… отпустите… меня.

– Боюсь, это невозможно.

Она согнулась вдвое, свесив голову между колен. Он подцепил ее за шею и выпрямил, затем приподнял вуаль и оглядел ее лицо. По выражению его лица трудно было сказать, считает ли он, что они были слишком жестоки к ней или слишком снисходительны. Сара смотрела на него. Кожаное пальто, кашемировый шарф, маленькие круглые очки в черепаховой оправе – олицетворение преуспевающего цюрихского денежного мешка. Черные глаза светились расчетливым умом. Выражение его лица было таким же, как и в первую их встречу.

– На кого вы работаете? – добродушно спросил он.

– Я работаю… – она отчаянно закашлялась, – на Зизи.

– Дышите, Сара. Делайте глубокие вдохи.

– Не бейте… меня… больше.

– Не стану, – сказал он. – Но вы должны сообщить мне то, что я хочу знать.

– Я ничего не знаю.

– Я хочу знать, на кого вы работаете.

– Я же сказала вам: на Зизи.

На его лице появилось легкое разочарование.

– Пожалуйста, Сара. Не усложняйте. Просто ответьте на мои вопросы. Скажите мне правду, и весь этот неприятный эпизод останется в прошлом.

– Вы убьете меня.

– К сожалению, это правда, – сказал он, словно соглашался с ее оценкой погоды. – Но если вы расскажете нам то, что мы хотим знать, ваша смерть будет безболезненной. А если вы будете упорствовать, ваши последние часы будут адом.

«Его жестокость не знает границ, – подумала она. – Он говорит о том, чтобы обезглавить меня, и у него не хватает благопристойности смотреть при этом в сторону».

– Я не лгу, – сказала она.

– Говорите, Сара. Все говорят. Нет смысла пытаться противиться. Пожалуйста, не делайте такого с собой.

– Я ничего с собой не делаю. Это вы…

– Я хочу знать, на кого вы работаете, Сара.

– Я работаю на Зизи.

– Я хочу знать, кто подослал вас.

– Зизи сам пришел ко мне. Он прислал мне драгоценности и цветы. Прислал билет на самолет и купил одежду.

– Я хочу знать имя человека, который общался с вами на салинском пляже.

– Я не…

– Я хочу знать имя человека, который плеснул вином на меня в Сен-Жане.

– Какого человека?

– Я хочу знать имя девицы, которая проходила, прихрамывая, по берегу, когда там ужинала компания Зизи.

– Но откуда же мне знать ее имя?

– Я хочу знать, почему вы следили за мной на моем вечере. И почему вы вдруг решили зачесать волосы кверху. И почему у вас волосы были зачесаны кверху, когда вы бегали с Жан-Мишелем.

Теперь она уже рыдала вовсю.

– Это какое-то безумие!

– Я хочу знать имена трех мужчин, которые ехали за мной в тот день позже на мотоциклах. Я хочу знать имена двух мужчин, которые явились на мою виллу, чтобы убить меня, и имя человека, который следил за тем, как взлетал мой самолет.

– Я говорю вам правду! Меня зовут Сара Бэнкрофт. Я работала в художественной галерее в Лондоне. Я продала Зизи картину, и он предложил мне перейти к нему на работу.

– Ван Гога?

– Да!

– «Маргарита Гаше у своего туалетного стола»?

– Да, мерзавец вы этакий.

– И где же вы раздобыли эту картину? Она была приобретена для вас вашей разведслужбой?

– Я не работаю на разведслужбу. Я работаю на Зизи.

– Вы работаете на американцев?

– Нет.

– На евреев?

– Нет!

Он с силой выдохнул, затем снял очки и задумчиво стал протирать их своим кашемировым шарфом.

– Вы должны знать, что вскоре после вашего отъезда из Сен-Мартена четверо мужчин прибыли в аэропорт и сели в частный самолет. Мы узнали их. Насколько мы понимаем, они полетели сюда, в Цюрих. Они евреи – так, Сара?

– Я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Поверьте мне, Сара. Они евреи. Это ведь всегда ясно.

Он обследовал свои очки и протер их еще.

– Вы должны также знать, что коллеги этих евреев пытались следовать за вами и сегодня, после того как вы приземлились в аэропорту. Наш шофер легко избавился от них. Мы ведь, как видите, тоже профессионалы. Их больше теперь тут нет. Так что вы остались одна, Сара.

Он снова надел очки.

– Вы думаете, так называемые «профессионалы», на которых вы работаете, готовы пожертвовать жизнью ради вас? Теперь у вас вместе с блевотиной посыплются на пол все их секреты. Но вы лучше их, верно, Сара? Зизи тоже это разглядел. Вот почему он совершил ошибку и нанял вас.

– Никакой ошибки он не совершал. Это вы совершаете ошибку.

Он сочувственно улыбнулся:

– Я теперь оставляю вас с моим другом Мухаммадом. Он работал у меня в «Группе двести пять». Это название вам знакомо, Сара? «Группа двести пять»? Ваши наставники наверняка упоминали о ней.

– Я никогда о ней не слышала.

– Мухаммад – профессионал. А кроме того, очень умело допрашивает. Вы с Мухаммадом совершите небольшую поездку. Ночной Путь. Вам знаком этот термин, Сара? Ночной Путь.

В ответ раздался лишь плач, и он сам ответил на свой вопрос:

– Во время Ночного Пути Бог раскрыл перед пророком Коран. А вы раскроетесь сегодня вечером. Сегодня вечером вы расскажете моему другу Мухаммаду, на кого вы работаете, и все, что ваши знают о моей сети. Если вы быстро все ему расскажете, к вам будет проявлено снисхождение. Если нет, Мухаммад сдерет мясо с ваших костей и отрежет голову. Вы меня поняли?

Из желудка поднялась тошнота. Бин-Шафику, казалось, доставляло удовольствие видеть ее страх.

– Вы хоть сознавали, что смотрите на мою руку? Вам говорили, что у меня на ней шрам? На моей раненой руке? – Он безрадостно улыбнулся. – Вас предали, Сара, – предали ваши собственные наставники.

Он открыл дверцу и вылез из машины, затем засунул внутрь голову и еще раз посмотрел на Сару:

– Кстати, вы чуть не преуспели. Если бы вашим друзьям удалось убить меня там, на острове, наша крупная операция была бы сорвана.

– Я думала, вы работаете на Зизи в Монреале.

– Ох да. Чуть не забыл. – И он плотно обвязал шею шарфом. – Мухаммаду ваша маленькая ложь не покажется такой уж забавной, Сара. Что-то говорит мне, что вам предстоит провести вместе долгую и мучительную ночь.

Она с минуту молчала. Потом спросила:

– Какая операция?

– Операция? Моя? Я ведь всего лишь инвестиционный банкир.

Она снова спросила:

– Какая операция? Где вы собираетесь нанести удар?

– Назовите мое настоящее имя, и я вам скажу.

– Вас зовут Ален аль-Нассер.

– Нет, Сара, мое настоящее имя. Произнесите его. Признайтесь в своих грехах, Сара, и я скажу вам то, что вы хотите знать.

Ее начало трясти. Она пыталась сложить слова, но не могла собраться с духом.

– Назови его! – рявкнул он на нее. – Назови мое имя, сука.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза:

– Ваше имя… Ахмед… бин-Шафик!

Он откинул голову, словно избегая удара по щеке, затем восхищенно ей улыбнулся:

– Вы очень храбрая женщина.

– А вы – кровожадный трус.

– Я бы самолично убил тебя.

– Скажите же, что вы собираетесь сделать.

Он помолчал, потом одарил ее самонадеянной улыбкой:

– Достаточно сказать, что мы не довели до конца одно дельце в Ватикане. Преступления христианства и Западного мира против мусульман скоро будут раз и навсегда отомщены. Но ты уже не увидишь эту славную акцию. Тебя к тому времени уже не будет в живых. Скажи Мухаммаду то, что тебе известно, Сара. Облегчи свои последние часы.

С этими словами он повернулся и пошел прочь. Некто вытащил ее с заднего сиденья машины, накрыв ее нос и рот тряпкой, пропитанной эфиром. Она поцарапала его. Заколотила руками. Нанесла несколько тщетных ударов ногой по его железным коленям. Затем эфир начал действовать, и она почувствовала, что падает на землю. Кто-то подхватил ее. Кто-то положил в багажник машины. На краткий миг мелькнуло лицо и вопросительно и почему-то взволнованно посмотрело на нее. Лицо Мухаммада. Затем крышка опустилась, и она очутилась в темноте. Когда машина двинулась с места, она потеряла сознание.

Глава 33

Цуг, Швейцария

Густав Шмидт, начальник отдела контртерроризма Федеральной службы безопасности Швейцарии, был союзником американцев в войне против исламского экстремизма. В стране, где избранные народом политики, пресса и большинство населения являлись решительными противниками Соединенных Штатов и ее войны с террором, Шмидт втихую установил личные связи со своими коллегами в Вашингтоне, особенно с Адрианом Картером. Когда Картеру требовалось разрешение оперативно действовать на швейцарской земле, Шмидт неизбежно давал его. Когда Картер хотел, чтобы из Федерации исчез оперативник «Аль-Каиды», Шмидт обычно давал ему зеленый свет. А когда Картеру нужно было посадить там самолет, Шмидт регулярно предоставлял ему право на посадку. Посадочная полоса для частных самолетов в Цуге, богатом промышленном городе в центре страны, была любимым местом посадки Картера в Швейцарии. Как и Шмидта тоже.

Время едва перевалило за полночь, когда реактивный самолет «Гольфстрим V» вынырнул из облаков и сел на запорошенную снегом полосу. Пятью минутами позже Шмидт сидел напротив Картера в скромно обставленной кабине.

– У нас возникла… ситуация, – сказал Картер. – Чтобы быть абсолютно честным с вами, должен сказать, что у нас нет полной картины. – Он повел рукой в сторону своего спутника: – Это Том. Он врач. Мы полагаем, что нам потребуются его услуги до конца ночи. Успокойтесь, Густав. Глотните вина. Нам, возможно, придется здесь задержаться.

Тут Картер посмотрел из окошка на крутящийся снег и умолк. Собственно, ему ничего не требовалось добавлять. Шмидт теперь знал ситуацию. Один из агентов Картера попал в беду, и Картер вовсе не был уверен, что получит агента живым. Шмидт откупорил бутылку коньяка и выпил в одиночестве. В подобные времена он был рад, что родился швейцарцем.

В этот момент в таком же ожидании находился человек на общегражданском аэровокзале аэропорта в городе Клотен. Этим человеком был не швейцарский полицейский чин, а Моше, bodel из Парижа. В 00.45 четверо мужчин вышли из вокзала в снежную бурю. Моше нажал на клаксон своего «Ауди А-8», и четверка дружно развернулась и направилась к нему. Иаков, Михаил и Эли Лавон залезли на заднее сиденье. Габриэль сел впереди.

– Где она?

– Едет на юг.

– Тогда вперед, – сказал Габриэль.

Сара проснулась от парализующего холода, в ушах звенело от свиста шин по мокрому асфальту. «Где я?» – подумала она и вспомнила. Она находилась в багажнике «мерседеса», пассажир Ночного Пути с Мухаммадом в никуда. Медленно, по кусочкам, она собрала фрагменты этого бесконечно долгого дня и сложила их в должной последовательности. Она увидела Зизи в вертолете – как он посмотрел на свои часы, отправляя ее на смерть. И путешествовавшего с ней Жан-Мишеля, урвавшего по дороге несколько минут сна. И наконец, она увидела это чудовище – Ахмеда бин-Шафика, который довел до ее сведения, что кровавая баня в Ватикане еще не завершена. Она сейчас услышала его голос, барабанную дробь его вопросов.

– Я хочу знать имя человека, который общался с вами на салинском пляже…

«Это был Иаков, – подумала она. – И он раз в пять превосходит тебя как мужчина».

– Я хочу знать имя девицы…

«Это была Дина, – подумала она. – Выжившая мстительница».

– Я хочу знать имя человека, который плеснул вином на меня в Сен-Жане…

«Это был Габриэль, – подумала она. – И настанет день – очень скоро, – когда он убьет тебя».

– Их тут нет, и вы остались одна…

«Нет, я не одна, – подумала она. – Они тут, со мной. Все тут».

И мысленно она увидела, как они идут к ней сквозь снег. Успеют ли они прийти, прежде чем Мухаммад предаст ее безболезненной смерти? Придут ли они вовремя, чтобы узнать тайну, которую Ахмед бин-Шафик столь самонадеянно бросил ей в лицо? Сара понимала, что может помочь им. Она располагает информацией, которую хочет получить Мухаммад, и уже ее дело выдавать ее с такими перерывами и в таких подробностях, как она пожелает. «Не спеши, – подумала она. – Растяни как можно больше время».

Она закрыла глаза и снова начала терять сознание. На этот раз погружаясь в сон. Она вспомнила последнее, что сказал ей Габриэль в тот вечер перед ее отъездом из Лондона. «Поспите, Сара. Вам предстоит долгий путь».

Когда она в очередной раз очнулась, машина отчаянно ныряла. Шины уже не свистели по мокрому асфальту. Сейчас, казалось, они прокладывали борозду по глубокому снегу на неровной дороге. Это предположение подтвердилось через минуту, когда колеса перестали крутиться и одному из ехавших пришлось выйти из машины и толкать ее. Когда машина снова остановилась, Сара услышала голоса, говорившие по-арабски и на швейцарском немецком, затем глухой скрип замерзших металлических петель. Они проехали еще немного и остановились в третий раз – окончательно, решила она, так как мотор машины тотчас заглох.

Крышка багажника взлетела вверх. Два незнакомых лица смотрели на нее, четыре руки схватили ее и вытащили из багажника. Они поставили ее на ноги и отпустили, но колени у нее подкосились и она упала в снег. Это очень позабавило их, и они несколько минут стояли и хохотали, а потом снова поставили ее на ноги.

Она посмотрела вокруг. Они находились посреди большой поляны, окруженной высокими елями и соснами. Там стояло шале в виде буквы «А», с остроугольной крышей и какой-то надворной постройкой, возле которой были запаркованы два джипа с четырехколесным приводом. Шел сильный снег. Саре, которая все еще была под вуалью, казалось, что с неба сыплется зола.

Появился Мухаммад и что-то буркнул по-арабски двум державшим ее мужчинам. Они шагнули было в направлении шале, считая, что Сара пойдет с ними, но ноги у нее заледенели и отказывались слушаться. Она пыталась сказать им, что до смерти замерзла, но не смогла и слова произнести. В одном отношении холод был благом: она не чувствовала боли от ударов по лицу и в живот.

Они взяли ее за руки, подхватили за талию и потащили. Ноги ее волочились по снегу и скоро стали гореть от холода. Она пыталась вспомнить, какие утром надела туфли. Сандалии без каблуков, внезапно вспомнила она, – те, что купила ей Надя в Густавии для костюма, в котором она была в «Ле Тету».

Они обошли шале сзади. Здесь деревья подступали совсем близко к дому – они находились не более чем в тридцати ярдах от него – и на часах стоял единственный замерзший страж, куря сигарету и топая ногами от холода. С крыши свисали сосульки, а на земле возле нее стояла поленница. Сару протащили в дверь и затем спустили по цементной лестнице вниз. Сара была все еще не в состоянии идти, и ее замерзшие ноги бились о каждую ступеньку. Она стала вскрикивать от боли – это были робкие дрожащие вопли, на которые ее мучители не обращали внимания.

Они подошли к другой двери, запертой на замок. Один из стражей открыл замок, затем дверь, затем включил свет. Первым вошел в помещение Мухаммад. За ним стражи втащили Сару.

Маленькая квадратная комната – не больше десяти футов с каждой стороны. Фарфорово-белые стены. Фотографии. Арабы в Абу-Граибе. Арабы в клетках в заливе Гуантанамо. Террорист-мусульманин в колпаке держит отрезанную голову заложника-американца. В центре комнаты металлический стол, привинченный к полу. В середине стола – железная петля. На петле – пара наручников. Сара вскрикнула и начала отбиваться. Конечно, это было бесполезно. Один из стражей прижал ее руки к столу, а другой надел на нее наручники. Под ноги ей поставили стул. Две руки заставили ее сесть. Мухаммад сорвал с нее вуаль и дважды ударил по лицу.

– Ты готова говорить?

– Да.

– Не будешь больше врать?

Она отрицательно покачала головой.

– Скажи, Сара: «Никакой больше лжи».

– Никакой… больше… лжи.

– Ты расскажешь мне все, что знаешь?

– Все…

– Тебе холодно?

– Я замерзла.

– Не хотела бы выпить чего-нибудь теплого?

Она кивнула.

– Чаю? Ты пьешь чай, Сара?

Снова кивок.

– С чем ты пьешь чай, Сара?

– Вы же это… несерьезно?

– С чем ты пьешь чай?

– С цианидом.

Он безрадостно усмехнулся:

– Тебе крупно повезло. Попьем чаю, потом поговорим.

Все трое вышли из комнаты. Мухаммад закрыл за ними дверь, а Сара свесила голову над столом и закрыла глаза. Перед ее мысленным взором возникла картина – часы, отсчитывающие минуты до ее казни. Мухаммад подал ей чай. Сара открыла крышку на воображаемых часах и перевела стрелки на пять минут назад.

Глава 34

Кантон Ури, Швейцария

Чай был подан по-арабски – в маленьких стаканчиках. Руки у Сары были по-прежнему скованы, поэтому ей пришлось нагнуть голову к столу и громко хлебать чай, что вызвало отвращение у смотревшего на нее Мухаммада. Он не притрагивался к своему чаю. Стаканчик стоял между его раскрытым блокнотом и заряженным пистолетом.

– Вы не можете покончить со мной так, что никто этого не заметит, – сказала она.

Он поднял на нее глаза и несколько раз быстро моргнул. Сара, избавившись от абайи, рассматривала его при ярком свете в комнате, отведенной для допросов. Верхушка его костлявой головы была лысая, остатки волос и борода ровно подстрижены. Его черные глаза частично скрывались за профессорскими очками, в которых сверкал отраженный свет всякий раз, как он поднимал глаза от блокнота. Лицо его было на удивление открытым и странно вдумчивым для человека, ведущего допрос, – оно выглядело даже слегка приятным, когда он не кричал на нее или не замахивался, чтобы ударить. Порой Саре казалось, что перед ней ретивый молодой журналист, задающий вопросы политику, выступающему с эстрады.

– Все в Лондоне знают, что я поехала с Зизи на Карибские острова, – сказала она. – Я провела почти две недели на «Александре». Меня видели с ним в ресторанах на Сен-Баре. Я ездила на пляж с Надей. Существует запись о том, что я вылетела с Сен-Мартена, и запись моего прилета в Цюрих. Вы не можете покончить со мной в Швейцарии. Вам это даром не пройдет.

– Но все обстояло иначе, – сказал Мухаммад. – Видите ли, вскоре после вашего прибытия сегодня вечером вы зарегистрировались в «Долдер гранд-отеле». Портье внимательно изучил ваш паспорт, как это принято здесь, в Швейцарии, и передал информацию швейцарской полиции, как это тоже принято. Через несколько часов вы проснетесь и, выпив кофе в своем номере, пойдете в гимнастический зал при гостинице поупражняться. Затем вы примете душ и оденетесь для предстоящей встречи. В девять сорок пять вас будет ждать машина, которая отвезет вас в резиденцию герра Кларсфельда на Цюрихберг.

Там вас увидят несколько человек из домашней прислуги герра Кларсфельда. Посмотрев картину Монэ, вы позвоните господину аль-Бакари на Карибские острова и сообщите, что вы не можете договориться о цене. Вы вернетесь в «Долдер гранд-отель», сдадите свой номер и поедете в аэропорт Клотен, где сядете на рейсовый самолет в Лондон. Вы проведете два дня в своей квартире в Челси и за это время сделаете несколько звонков по своему телефону и несколько покупок на свои кредитные карточки. А потом, к сожалению, необъяснимо исчезнете.

– Кто она?

– Достаточно сказать, что она слегка похожа на вас – во всяком случае, настолько, что может путешествовать по вашему паспорту и входить и выходить из вашей квартиры, не вызывая подозрения у соседей. У нас, Сара, есть в Европе помощники – помощники с белыми лицами.

– Полиция все равно станет преследовать Зизи.

– Никто не станет преследовать Зизи аль-Бакари. У полиции, конечно, появятся вопросы, и на них в должное время дадут ответы юристы господина аль-Бакари. В этом деле разберутся спокойно и чрезвычайно осмотрительно. Это одно из преимуществ саудовцев. Мы действительно находимся вне закона. Но вернемся к нашим делам. – Он опустил глаза и нетерпеливо постучал ручкой по пустой странице блокнота. – Вы станете теперь отвечать на мои вопросы, Сара?

Она кивнула.

– Скажите «да», Сара. Я хочу, чтобы вы начали разговаривать.

– Да, – сказала она.

– Да – что?

– Да, я буду отвечать на ваши вопросы.

– Ваше имя Сара Бэнкрофт?

– Да.

– Отлично. Место вашего рождения и дата рождения правильно записаны в паспорте?

– Да.

– Ваш отец действительно работал в «Сити-банке»?

– Да.

– Ваши родители сейчас действительно разведены?

– Да.

– Вы учились в Дартмутском университете и затем продолжали занятия в институте Курто в Лондоне?

– Да.

– Вы та самая Сара Бэнкрофт, которая, защищая докторскую степень в Гарварде, написала диссертацию по немецкому экспрессионизму, получившую высокую оценку?

– Да, это я.

– Работали ли вы в это время также на Центральное разведывательное управление?

– Нет.

– Когда вы поступили на работу в ЦРУ?

– Я никогда не работала в ЦРУ.

– Вы лжете, Сара.

– Нет, не лгу.

– Когда вы поступили на работу в ЦРУ?

– Я не являюсь сотрудником ЦРУ.

– В таком случае на кого же вы работаете?

Она молчала.

– Отвечайте на вопрос, Сара. На кого вы работаете?

– Вы знаете, на кого я работаю.

– Я хочу, чтобы вы это произнесли.

– Я работаю на разведслужбу Государства Израиль.

Он снял очки и уставился на нее:

– Вы говорите мне правду, Сара?

– Да.

– Я ведь все равно узнаю, лжете вы или нет.

– Я знаю.

– Хотите еще чаю?

Она кивнула.

– Ответьте мне, Сара. Хотите еще чаю?

– Да, я хотела бы еще чаю.

Мухаммад откинулся на стуле и ударил ладонью по двери. Она тотчас открылась, и Сара увидела за ней стоявших на страже двух мужчин.

– Еще чаю, – сказал им Мухаммад по-английски, затем перевернул страницу в блокноте и обратил к Саре напряженное открытое лицо.

А Сара поднесла руку к своим воображаемым часам и перевела стрелки еще на десять минут назад.

Хотя Сара этого и не знала, допрос ее проходил в кантоне Ури, где преимущественно живут римские католики, в районе, который швейцарцы любовно называют Внутренней Швейцарией. Шале находилось в узком ущелье, прорезанном притоком реки Рейсс. По ущелью проходила всего одна дорога, и наверху была одна-единственная чахлая деревенька. Узи Навот быстро ее проинспектировал, затем повернулся и поехал назад по ущелью. Швейцарцы, как он знал по опыту, были одними из самых бдительных людей планеты.

Саудовцы пытались удрать от него в Цюрихе, но Навот был к этому готов. Он всегда считал, что, следя за профессионалом, предполагающим, что за ним ведется наблюдение, лучше всего дать ему понять, что за ним действительно есть «хвост», – более того: что принятые им контрмеры срабатывают. Навот ради этого пожертвовал в Цюрихе тремя своими наблюдателями. Навот сам проследил, как «мерседес» с дипломатическим номером свернул на склад в промышленном квартале, и именно Навот двадцать минут спустя последовал за машиной из Цюриха.

Его группа перестроилась на берегах Цюрихзее и присоединилась к нему, ведя преследование за машиной, направлявшейся на юг, к кантону Ури. Плохая погода дала им дополнительную защиту, как и теперь Навоту, когда он вылез из машины и стал тихо пробираться сквозь густой лес к шале, держа оружие на изготовку. Полчаса спустя, проведя поверхностный осмотр владения и охраны, он снова сел за руль и направился по ущелью к долине реки Рейсс. Там он запарковал машину у берега и стал ждать приезда Габриэля из Цюриха.

– Кто ваш куратор?

– Я не знаю его имени.

– Я снова задам вам тот же вопрос. Как имя вашего куратора?

– Я же говорю вам, что не знаю, как его зовут. Во всяком случае, не знаю его настоящего имени.

– Какое его имя вам известно?

«Не выдавай ему Габриэля», – подумала она. И произнесла первое пришедшее в голову имя:

– Он именует себя Беном.

– Беном?

– Да, Беном.

– Вы уверены? Бен?

– Это не настоящее имя. Просто он так зовет себя.

– Откуда вы знаете, что это ненастоящее его имя?

Она приветствовала дотошность его вопросов, так как это позволяло ей добавить себе минут на воображаемых часах.

– Потому что он сказал мне это.

– И вы ему поверили?

– Я полагаю, у меня не было оснований не верить.

– Когда вы встречались с этим человеком?

– В декабре.

– Где?

– В Вашингтоне.

– В какое время дня это было?

– Вечером.

– Он пришел к вам домой или на работу?

– Это было после работы. Я направлялась домой.

– Расскажите мне, как это произошло, Сара. Расскажите мне все.

И она рассказала – слово за словом, каплю за каплей.

– Где был тот дом, куда вас привезли?

– В Джорджтауне.

– На какой улице Джорджтауна?

– Было темно. Я не помню.

– На какой улице в Джорджтауне, Сара?

– По-моему, это была Эн-стрит.

– Вы так думаете или знаете?

– Это была Эн-стрит.

– Адрес?

– Там не было номера.

– Какой квартал?

– Я не помню.

– Это было в восточной части Висконсин-авеню или западной, Сара?

– Вы знаете Джорджтаун?

– На востоке или на западе?

– На западе. Безусловно, на западе.

– Какой квартал, Сара?

– По-моему, между Тридцать третьей и Тридцать четвертой улицами.

– По-вашему?

– Между Тридцать третьей и Тридцать четвертой.

– На какой стороне улицы?

– Что вы имеете в виду?

– На какой стороне улицы, Сара? На северной или южной?

– На южной. Безусловно, на южной.

В два сорок пять ночи Навот заметил «ауди», мчавшуюся по дороге со скоростью, недопустимой в суровых условиях. Когда машина промчалась мимо него в вихре снега и дорожной грязи, он успел заметить в ней четырех напряженных мужчин. Он достал телефон и набрал номер.

– Вы только что проехали мимо меня, – спокойно произнес он и, взглянув в зеркальце, увидел, как «ауди» чуть не занесло на повороте. «Полегче, Габриэль, – подумал он. – Полегче».

– Кто первым расспрашивал вас? Человек из ЦРУ или еврей?

– Американец.

– Какого рода вопросы они вам задавали?

– Мы говорили в общих чертах о борьбе с терроризмом.

– Например?

– Он спросил меня, как, я считаю, надо поступать с террористами. Следует ли привозить их в Америку и там судить или люди в черном должны убивать их на месте?

– Люди в черном?

– Так он их называл.

– Имея в виду спецназовцев? Убийц из ЦРУ? «Морских тюленей» – СИЛЗ?

– Наверное.

– И что вы ему сказали?

– Вы действительно хотите знать?

– Иначе я не спрашивал бы.

И она поведала ему, выдавая информацию в час по чайной ложке.

Они стояли в кружке на берегу реки, пока Навот рассказывал Габриэлю все, что знал.

– Есть там еще охрана или только эти двое у главных ворот?

– Не знаю.

– Сколько их в доме?

– Не знаю.

– Вы видели, куда они ее повели?

– Нет.

– Проезжали ли другие машины по этой дороге?

– Это очень тихая дорога.

– Информации недостаточно, Узи.

– Я старался как мог.

– Я знаю.

– Насколько я понимаю, в вашем распоряжении лишь две возможности, Габриэль. Первая: провести еще одну операцию расследования. На это потребуется время. И это сопряжено с риском. Если они нас увидят, Сару убьют.

– А вторая?

– Идти напролом. Я голосую за второй вариант. Одному Богу известно, что испытывает там Сара.

Габриэль смотрел вниз, на снег, и с минуту раздумывал.

– Идем напролом, – сказал он. – Вы, Михаил, Иаков и я.

– Вызволение заложников не мое дело, Габриэль. Я агент-курьер.

– Это, безусловно, и не то, чем занимается Эли, а мне нужны по крайней мере четверо. Моше и Эли останутся при машинах. По моему сигналу они подъедут и заберут нас.

– А когда появился еврей?

– Точно не помню.

– А приблизительно?

– Не помню. Наверно, где-то около семи.

– И он назвался Беном?

– Не сразу.

– Он сначала представился под другим именем?

– Нет. Сначала он вообще никакого имени не называл.

– Опишите мне его, пожалуйста.

– Он скорее маленький.

– Тощий или толстый?

– Тощий.

– Очень тощий?

– Но крепкий.

– Волосы?

– Да.

– Цвет?

– Черные.

– Длинные или короткие?

– Короткие.

– В них была где-либо седина?

– Нет.

Мухаммад неторопливо положил ручку на блокнот.

– Вы лжете мне, Сара. Если вы мне снова солжете, наш разговор будет окончен и мы применим другие средства. Вы меня поняли?

Она кивнула.

– Отвечайте, Сара.

– Да, я поняла вас.

– Отлично.

– А теперь опишите мне в точности того еврея, который назвался Беном.

Глава 35

Кантон Ури, Швейцария

– Вернемся к описанию его волос. Вы говорите, Сара, что волосы у него короткие? Как у меня?

– Немного длиннее.

– И черные?

– Да.

– Но местами в них есть седина, верно? Точнее – на висках.

– Да, виски у него седые.

– Ну а теперь глаза. Они у него зеленые, верно? Необычно зеленые.

– Глаза ярко-зеленые.

– Он обладает особым даром, этот человек?

– Не одним, а многими.

– Он умеет реставрировать картины?

– Да.

– И вы абсолютно уверены, что никогда не слышали его имени?

– Я ведь сказала вам. Он назвался Беном.

– Да, я знаю, но он никогда не назывался другим именем?

– Нет, никогда.

– Вы уверены, Сара?

– Безусловно. Он назывался Беном.

– Это не его имя, Сара. Его зовут Габриэль Аллон. И он убийца палестинцев. Теперь расскажите мне, пожалуйста, что было после того, как он приехал в тот дом в Джорджтауне.

У начала дороги, ведущей к шале, был знак. На нем была надпись: «ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ». Ворота находились в трехстах ярдах, среди деревьев. Габриэль и Навот передвигались по одной стороне дороги, Михаил и Иаков – по другой. У края дороги, ответвлявшейся от ущелья, был глубокий снег, но среди деревьев его было меньше. Сквозь стекла очков ночного видения он сверкал призрачно-зеленым светом, а стволы сосен и елей стояли темные и четко обрисованные. Габриэль осторожно продвигался вперед, тщательно избегая ступать на опавшие ветки, которые могут затрещать под весом его тела. В лесу стояла мертвая тишина. Он слышал биение своего сердца и звук шагов Навота, шедшего позади. Обеими руками он держал «беретту». Перчаток на его руках не было.

Через пятнадцать минут после того, как они вошли в лес, он впервые увидел дом. В окнах первого этажа горел свет, а на втором светилось лишь одно окно. Охрана грелась в одном из джипов. Там работал мотор, а фары были потушены. Ворота стояли нараспашку.

– У тебя есть прицел, Михаил?

– Да.

– С твоей позиции кого лучше всего снять?

– Водителя.

– До него почти пятьдесят ярдов. Сможешь убрать его вчистую?

– Смогу.

– Стреляй в голову. Надо все проделать тихо.

– Он на прицеле.

– Держи так и жди моего сигнала. Огонь по моей команде. И да поможет нам Бог, если промахнемся.

– Значит, Аллон попросил вас помочь ему?

– Да.

– И вы согласились?

– Да.

– Сразу?

– Да.

– Без промедления?

– Без.

– Почему?

– Потому что вы исчадие ада. И я ненавижу вас.

– Держите язык за зубами.

– Вы же хотели знать правду.

– Что было потом?

– Я ушла из Коллекции Филлипса и переехала в Лондон.

Габриэль тщательно прицелился в мужчину, сидевшего на пассажирском сиденье.

– Готов, Михаил?

– Готов.

– Два выстрела по моему сигналу через пять, четыре, три, две…

Габриэль дважды нажал на спусковой крючок. На ветровом стекле джипа почти одновременно появились четыре дырки. Габриэль побежал по дороге, где лежал глубокий, по колено, снег, Навот двинулся за ним следом, осторожно, держа «беретту» в вытянутых руках. Водитель был убит, а мужчина, в которого стрелял Габриэль, всего лишь ранен в щеку и в шею.

Габриэль дважды выстрелил в него сквозь окошко с пассажирской стороны и с минуту постоял неподвижно, обозревая окрестности и проверяя, не замечено ли их присутствие. Охранника, вышедшего из-за деревьев с левой стороны дома, заметил Навот, и Михаил уложил его одним выстрелом в голову, оросившим кровью и мозговой тканью снег вокруг. Габриэль повернулся и пошел через поляну к шале, – остальные трое шли за ним.

– Расскажите мне про этого человека – Джулиана Ишервуда.

– Джулиан – премилый мягкий человек.

– Еврей?

– Вопрос об этом никогда не возникал.

– Джулиан Ишервуд – давний агент израильской разведки?

– Мне это неизвестно.

– Итак, уйдя из Коллекции Филлипса, вы тотчас стали работать помощником директора у Джулиана Ишервуда?

– Совершенно верно.

– Но вы же были полнейшим дилетантом. Когда вы учились?

– По ночам.

– Где?

– В деревенском доме к югу от Лондона.

– Где находился этот дом?

– В Суррее, по-моему. Я никогда не могла запомнить название селения.

– Это был постоянный израильский конспиративный дом?

– Они арендовали его. Очень ненадолго.

– Там были и другие люди, кроме Аллона?

– Да.

– Они использовали других людей, чтобы те помогли натаскивать вас?

– Да.

– Назовите мне некоторые имена.

– Люди, приезжавшие из Тель-Авива, никогда не сообщали мне своих имен.

– А как насчет других членов лондонской команды Аллона?

– Что насчет их?

– Дайте мне их имена.

– Пожалуйста, не заставляйте меня это делать.

– Их имена, Сара.

– Пожалуйста, не надо.

Он ударил ее так, что она съехала со стула. С минуту она висела, зацепившись наручниками, врезавшимися ей в запястья, а он кричал, требуя от нее имен.

– Скажите мне их имена, Сара. Имена всех.

– Там был мужчина по имени Иаков.

– Кто еще?

– Иосси.

– Назовите еще имя, Сара.

– Эли.

– Еще?

– Дина.

– Еще?

– Римона.

– И именно эти люди поехали следом за вами в Сен-Бар?

– Да.

– Кто был тот мужчина, который первым подошел к вам на салинском пляже?

– Иаков.

– Кто была та женщина, что оставила вам записку в туалете ресторана на Салине?

– Римона.

– Кто была та прихрамывающая девица, что появилась у ресторана «Ле Тету», перед тем как вы пошли в туалет?

– Дина.

– Все эти люди – евреи?

– Это вас удивляет?

– А как насчет вас, Сара? Вы тоже еврейка?

– Нет, я не еврейка.

– Тогда почему вы помогаете им?

– Потому что я ненавижу вас.

– М-да, и смотрите, куда это вас завело.

Им попался еще один охранник, прежде чем они добрались до шале. Он появился справа, выйдя из-за угла дома, и по глупости шагнул на открытое место, не выхватив оружия. Габриэль и Михаил выстрелили одновременно. Выстрелы не были слышны из-за глушителей, но охранник издал пронзительный крик. Два лица – словно фигуры в тире – вдруг появились в освещенных окнах дома: одно на первом этаже прямо перед Габриэлем, второе – на верхнем, у острия крыши. Габриэль прикончил мужчину в окне первого этажа, а Михаил – второго.

Теперь они уже утратили всякую возможность сюрприза. Габриэль и Михаил перезарядили оружие, пока бежали последние тридцать ярдов до передней двери. Иаков, имевший большой опыт вторжения в убежища террористов на Западном Берегу и в Газе, шел во главе. Он не стал возиться с замком. Вместо этого выпустил несколько зарядов в центр двери, чтобы прикончить того, кто стоял по ту сторону, затем прострелил замок и окружающее дерево двери. Навот, самый крупный из четверых, нажал своим телом на дверь, и она рухнула внутрь, словно костяшка домино.

Остальные трое быстро вошли в маленькую переднюю. Габриэль перекрывал пространство слева, Иаков – центр, а Михаил – справа. Габриэль, остававшийся в очках ночного видения, увидел, что мужчина, в которого он стрелял сквозь окно, лежит на полу в луже крови. Иаков и Михаил одновременно выстрелили, и Габриэль услышал крики еще двух умирающих. Троица двинулась внутрь шале, обнаружила лестницу, ведущую в подвал, и пошла вниз. «Начнем оттуда, – сказал им раньше Габриэль. – Мучители всегда любят делать свое дело под землей».

Она описывала ему день продажи, когда с верхнего этажа послышался шум. Он заставил ее замолчать, ударив по лицу, затем поднялся и с пистолетом в руке быстро подошел к двери. Через несколько секунд она услышала крики и вопли и тяжелые шаги по лестнице. Мухаммад повернулся и нацелил револьвер ей в лицо. Сара, по-прежнему прикованная наручниками к столу, свесила голову между рук, а он в это время дважды нажал на спусковой крючок. В крошечной комнате выстрелы прозвучали как артиллерийский залп. Пули разрезали воздух над ее головой и влетели в стену.

Он рявкнул на нее в ярости от того, что она выбрала жизнь вместо смерти, и шагнул к ней ближе, чтобы снова выстрелить. Тут дверь разлетелась, словно от взрыва бомбы. Обломки ударили Мухаммада в спину, и он упал на пол. Револьвер он по-прежнему держал в руке. Он встал на колено и снова прицелился в Сару, но тут в комнату ворвались двое в масках и в очках ночного видения. Они выстрелили в Мухаммада. И стреляли до тех пор, пока у них не кончились патроны.

Они сняли с Сары наручники и кандалы и увели ее, проведя мимо мертвых тел. На улице она, как ребенок, залезла на руки к Габриэлю. Он пронес ее через заснеженную поляну и вниз по дорожке на большую дорогу, где Лавон и Моше ждали с машинами. Тишину леса нарушил плач Сары.

– Мне пришлось кое-что выложить им.

– Я знаю.

– Они били меня. Говорили, что убьют.

– Я знаю, Сара. Я ведь видел комнату.

– Они знают про вас, Габриэль. Я пыталась…

– Все в порядке, Сара. Это наша вина. Мы бросили вас.

– Простите меня, Габриэль. Мне так жаль.

– Пожалуйста, Сара. Не надо.

– Я снова его видела.

– Кого?

– Бин-Шафика.

– Где?

– В Цюрихе. Он еще не вышел из игры, Габриэль.

– Что же он сказал?

– Он намерен снова ударить по Ватикану.

Глава 36

Цуг, Швейцария

Двое из наблюдателей Навота сумели перебраться на юг через итальянскую границу до того, как непогода заблокировала горные проходы. Двое других отправились на восток – в Австрию. А Навот вместе с Моше отправились в Париж, чтобы накрыть сетью все вокруг Ханны Вайнберг.

Габриэль повез Сару на взлетно-посадочную полосу для частных самолетов под Цугом. Они ехали в машине как влюбленные: Габриэль вел машину, обхватив рукой плечи Сары, а Сара сидела, прижав к его шее мокрое от слез лицо. В 04.30 самолет взмыл в облака и исчез. Картера и Габриэля на нем не было.

– Итак, Габриэль, я слушаю.

– Сара видела бин-Шафика в Цюрихе. Он сказал ей, что намерен снова ударить по Ватикану.

Картер тихонько ругнулся.

– Ваш президент сегодня в Риме, так?

– Да, действительно.

– В какое время он должен быть в Ватикане?

– Ровно в полдень.

Габриэль взглянул на часы.

– Челнок между Цюрихом и Римом курсирует каждый час. Если поспешить, мы можем попасть на семичасовой самолет.

– Поехали, – сказал Картер.

Габриэль включил мотор, и они помчались в Цюрих. Картер позвонил в штаб-квартиру ЦРУ и попросил соединить его с начальником Секретной службы США.

Первые полчаса поездки Картер провел на телефоне. Когда в северном конце озера сквозь туман показались огни Цюриха, он положил трубку и посмотрел на Габриэля:

– Самолет с Сарой приземлится на аэробазе Рамштайн меньше чем через час. Там ее отвезут в американский военный госпиталь для полного осмотра.

– А что сказал ваш врач?

– Ссадины и ушибы на лице. Небольшое сотрясение мозга. Поврежден левый глаз. Сильные кровоподтеки на животе. Два треснувших ребра. Два сломанных пальца. Не могу понять, зачем они это сделали.

– Они тащили ее вниз по лестнице в погреб.

– Да, и еще высокая температура. Я полагаю, это следствие поездки в багажнике. В общем и целом могло быть и много хуже.

– Проверьте, чтобы при ней всегда кто-то был, – сказал Габриэль. – Меньше всего нам сейчас нужно, чтобы Сара ненароком выложила наши секреты врачам в Рамштайне.

– Не бойтесь, Габриэль. Она в хороших руках.

– Она сказала, что кое-что выложила.

– Конечно, выложила. Черт побери, да я и сам бы выложил.

– Вы бы видели эту комнату.

– Откровенно говоря, я рад, что не видел. Подобные вещи не для меня.

– Я порой тоскую по добрым былым дням «холодной войны», когда не имел дела с пытками и кровью. – Картер посмотрел на Габриэля. – А вам, наверно, всегда приходилось иметь с этим дело, да?

Габриэль пропустил это мимо ушей.

– Она выложила им все, чтобы выиграть время. Вопрос в том, сумел ли Мухаммад до нашего приезда сообщить что-либо из сказанного ею своему начальству.

– Вы забрали его блокнот?

Габриэль постучал по нагрудному карману своей кожаной куртки.

– Мы допросим Сару, как только она поправится.

– Она может и не вспомнить всего, что говорила им. Они ведь накачивали ее наркотиками.

Какое-то время они ехали молча. Несмотря на ранний час, по дороге уже ехали люди на работу. «Трудолюбивые швейцарские стяжатели, – подумал Габриэль. – Интересно, многие ли из них работают на компании, как-либо связанные с эр-риядским „ААБ-холдингом“ в Женеве и в промежуточных пунктах?»

– Вы думаете, меня пустят на этот самолет, Адриан?

– Густав заверил меня, что у нас не будет проблем с отъездом.

– У вас, возможно, не будет, а у меня ведь весьма красочная история в Цюрихе.

– У вас всюду красочные истории. Не волнуйтесь, Габриэль. Вас пустят в самолет.

– Вы уверены, что ваш друг Густав ничего не разболтает?

– О чем не разболтает? – Картер выжал усталую улыбку. – Наша зачищающая команда, как мы выражаемся, движется в Ури. Густав будет держать дом под замком, пока они не приедут. А потом… – Он передернул плечами. – Все будет так, словно ничего и не произошло.

– А как вы намерены поступить с трупами?

– В Восточной Европе у нас есть более чем секретные карантинные лагеря. Там трупы будут должным образом похоронены, а это больше, чем они заслуживают. И возможно, когда-нибудь, когда эта бесконечная война все-таки придет к концу, мы сможем сообщить кому-то из их родственников, где они могут получить прах. – Картер пригладил усы. – У вас ведь есть такое место, верно?

– О чем это вы?

– О секретном кладбище. Где-то в долине Иордана?

Габриэль долго смотрел в зеркальце заднего вида, но не произнес ни слова.

– Сколько там трупов, Габриэль? Вы помните?

– Конечно, я помню.

– Так сколько же? Команде нужно знать, где их искать.

Габриэль сказал. Двое в четырехприводной машине. Двое на поляне перед шале. Один у окна первого этажа. Один у окна второго этажа. Двое в центральном холле. Двое внизу лестницы. И Мухаммад.

– Одиннадцать человек, – сказал Картер. – Мы проверим их. Выясним, кто они были и что планировали. Но я думаю, можно уже сейчас считать, что сегодня ночью вы ликвидировали существенную ячейку вместе с очень важным в операции бин-Шафика человеком.

– Мы не захватили того, кого хотели.

– Что-то подсказывает мне, что вы его найдете.

– По крайней мере двое были европейцами, и Узи слышал, как один из них говорил со швейцарско-немецким акцентом.

– Боюсь, они будут похоронены все вместе. Наверно, так они и хотели бы. – Картер взглянул на часы. – Вы не можете ехать побыстрее?

– Я еду со скоростью восемьдесят миль, Адриан. Что вы рассказали Секретной службе?

– Я сказал им, что есть убийственно достоверное свидетельство того, что силы всемирного джихада планируют атаку на президента в Ватикане сегодня днем. Я особо подчеркнул слова «убийственно достоверное свидетельство». Секретная служба получила это сообщение достаточно громко и четко, и я надеюсь сегодня утром иметь возможность минуту-другую поговорить с президентом. Он остановился в резиденции посла.

– Он может захотеть все отменить.

– Этого не произойдет, – сказал Картер. – Ватикан сейчас является самым очевидным в мире символом опасности для исламского терроризма. И данный президент не упустит случая подкрепить свои высказывания на этой сцене.

– Он наслушается этого от папы Луккези.

– Он к этому готов, – сказал Картер. – Что же до его безопасности, Секретная служба уже договаривается с итальянцами о том, чтобы изменить планы поездки президента по стране. По случайности они подумали об этом еще до моего звонка. В Риме такая кутерьма. Они ожидают, что сегодня на улицах будет два миллиона человек.

– А как они собираются доставить его в Ватикан?

– Кортеж автомобилей приезжих глав государств обычно въезжает в Ватикан через ворота Святой Анны, затем по виа Бельведере едет на двор Сан-Дамасо. Там главу государства встречает командир швейцарской гвардии и препровождает в Апостольский дворец. Охрана гостя остается во дворе. Согласно протоколу Ватикана глава государства идет один, охраняемый только одним гвардейцем. Правда, я сообщу вам маленький секрет: Секретная служба всегда включает в число официальных сопровождающих двух-трех молодых католиков, жаждущих встретиться со святым отцом.

– Какие же вы внесли во все это изменения?

– Президент прилетит в Ватикан на вертолете, который приземлится на папской посадочной площадке.

– Она находится в дальнем западном углу, около самой стены. Если кто-то стоит внизу на виале Ватикано с гранатометом…

– Секретная служба говорит, что все вокруг будет надежно защищено.

– А сколько милых молодых католиков вы намерены включить в состав официальной делегации президента?

– Больше, чем обычно. – Картер снова взглянул на часы. – Нам, наверное, следует войти в аэропорт порознь, на расстоянии нескольких минут друг от друга. Лэнгли зарезервировал нам разные места.

– Вы стыдитесь меня, Адриан?

– Вообще-то всегда горжусь вами. Вы и ваши мальчики проявили большое мужество, отправившись в шале.

– У нас не было выбора, Адриан. У нас никогда не бывает выбора.

Картер на минуту закрыл глаза.

– А знаете, вполне ведь возможно, что бин-Шафик просто блефовал.

– Зачем ему было блефовать, Адриан? Он же собирался убить ее.

Глава 37

Ватикан

– Хорошо, что ваш друг монсиньор попросил нас подвезти вас, – сказал капитан карабинеров. – Иначе вы никогда не попали бы из аэропорта Фьюмичино в Ватикан.

Габриэль посмотрел в окно вертолета. Внизу лежал Рим. Вилла Боргезе была превращена демонстрантами в место сбора и сейчас выглядела человеческим морем. Первые участники марша вытекали из конца парка на виа Венето.

– Можете вы удержать их на расстоянии от Ватикана?

– Попытаемся. – Капитан показал на окно: – Видите там внизу баррикады? Мы намерены направить марш вверх по холму в парк Джаникулюм. Но мы ожидаем два миллиона протестантов. И если ситуация выйдет из-под контроля… – Он по-итальянски передернул плечами. – Я рад, что не занимаюсь больше бунтовщиками. Там внизу может начаться настоящая война.

Вертолет повернул и стал спускаться к городу. Купол собора, частично накрытый огромными брезентами, сверкал в ярком солнечном свете, и легкий утренний ветерок разносил по воздуху доносившиеся с фасада призывы папы к миру. Вертолет низко пролетел над виале Ватикано, оставаясь как можно дольше в воздушном пространстве Италии, затем перелетел через стену и сел на папской площадке для вертолетов. Там их ждал Донати в черной сутане, перехваченной пурпурным поясом, и рядом с ним – швейцарский гвардеец. Лицо у высокого священника было мрачное; они обменялись рукопожатиями и пошли по Ватиканским садам к Апостольскому дворцу.

– Насколько это сейчас серьезно, Габриэль?

– Очень.

– Можете сказать мне почему?

– Миссия, – сказал Габриэль. – Миссия.

Габриэль дождался, пока они поднимутся наверх, в кабинет Донати на третьем этаже, и лишь тогда рассказал ему подробности. Донати понял, что он посвящен в ситуацию лишь частично. Он был слишком озабочен безопасностью понтифика.

– Я хочу, чтобы вы были рядом, пока президент не уедет из Ватикана.

На этот раз Габриэль не стал возражать.

– У вас такой вид, точно из вас все соки выжали, – сказал Донати. – Когда вы последний раз спали?

– Честно говоря, не помню.

– Боюсь, сейчас нет времени на сон, – сказал Донати, – но надо что-то сделать с вашей одеждой. Я полагаю, вы не привезли с собой костюм?

– Ваш вопрос звучит нелепо.

– Вам необходим соответствующий костюм. Швейцарские гвардейцы, охраняющие папу, носят костюмы и галстуки. Я уверен, что их командир может раздобыть вам что-нибудь приличное.

– Кое-что нужно мне больше синего костюма, Луиджи.

– Что именно?

После ответа Габриэля Донати снял трубку телефона и набрал номер.

Десятью минутами позже тот самый швейцарский гвардеец, который стоял рядом с Донати на площадке для вертолетов, ждал Габриэля во дворе Сан-Дамасо. Он был одного с Габриэлем роста, с квадратными плечами, натягивавшими пиджак, и крепкой мускулистой шеей игрока в регби. Его светлые волосы были коротко острижены и едва прикрывали похожую на пулю голову, так что отчетливо видна была проволочка, тянущаяся к уху.

– Мы раньше встречались? – спросил Габриэль охранника по-немецки, когда они шли по виа Бельведере.

– Нет, сэр.

– Вы кажетесь мне знакомым.

– Я был в числе тех, кто помогал вам отвести святого отца в Апостольский дворец после теракта.

– Ясно, – сказал Габриэль. – Как вас зовут?

– Младший капрал Эрих Мюллер, сэр.

– Из какого вы кантона, младший капрал?

– Из Нидвальдена, сэр. Это demi-canton[15] рядом с…

– Я знаю, где это, – сказал Габриэль.

– Вы знаете Швейцарию, сэр?

– Очень хорошо.

Перед самыми воротами Святой Анны они свернули направо и вошли в бараки швейцарских гвардейцев. В приемной за полукруглым столом сидел дежурный офицер. Перед ним стояли мониторы кабельного телевидения. Позади него на стене висело распятие и флаги двадцати шести кантонов Швейцарии. Когда Габриэль и Мюллер прошли мимо дежурного офицера, он сделал пометку в своем журнале вахтенного.

– Помещения, где находятся швейцарцы, строго контролируются, – сказал Мюллер. – Существует три входа в бараки, но этот – главный.

Они вышли из приемной и свернули направо. Перед ними был длинный темный коридор, где располагались крошечные, похожие на камеры, помещения для алебардщиков. Коридор заканчивался аркой, выходившей во внутренний каменный двор, где сержант по строевой подготовке учил шестерых новичков, как обращаться с ружьями. Габриэль с Мюллером вошли в здание на другой стороне двора и спустились по каменной лестнице во внутренний тир. Там царила тишина и не было никого.

– Здесь мы тренируемся в стрельбе. Предполагается, что стены звуконепроницаемы, но соседи иногда жалуются на шум.

– Соседи?

– Святому отцу, похоже, это не мешает, а вот кардинал – министр иностранных дел не любит звуки выстрелов. Мы, правда, не стреляем по воскресеньям и в католические праздники. – Мюллер подошел к металлическому шкафу и отпер замок. – Наше стандартное оружие – девятимиллиметровый «ЗИГ-зауэр» с пятнадцатипатронным магазином. – Открывая дверцы шкафа, он посмотрел через плечо на Габриэля. – Это оружие швейцарского производства. Очень точное… и очень мощное. Хотите опробовать?

Габриэль кивнул. Мюллер достал оружие, пустой магазин и целую коробку патронов и понес все это в тир, но Габриэль остановил его.

– Я заряжу. А вы позаботьтесь о цели. – Швейцарский гвардеец повесил цель на провод и передвинул ее на середину тира. – Дальше, – попросил Габриэль. – В самый конец, пожалуйста.

К тому времени, когда цель добралась до дальней стены тира, Габриэль уже уложил пятнадцать пуль в магазин и вставил его в пистолет.

– Быстро вы разделались, – заметил Мюллер. – У вас, должно быть, хорошие руки.

– Скорее, практика.

Мюллер предложил Габриэлю очки и наушники.

– Нет, спасибо.

– Таковы правила тира, сэр.

Габриэль повернулся и без предупреждения открыл огонь. И стрелял, пока не опустошил магазин. Мюллер пригнал назад цель, а Габриэль вынул пустой магазин и собрал отстрелянные гильзы.

– Иисусе Христе!

Все пятнадцать выстрелов пришлись в самый центр.

– Хотите еще пострелять? – спросил Мюллер.

– Достаточно.

– А как насчет плечевой кобуры?

– Для этого существуют брюки.

– Разрешите мне дать вам лишний магазин.

– Дайте мне, пожалуйста, два. И лишнюю коробку патронов.

Габриэль забрал пакет с одеждой из кабинета командира и поспешил вернуться в Апостольский дворец. Там Донати провел его в маленькую гостевую квартирку на третьем этаже с отдельной ванной и душем.

– Я утащил эту бритву у святого отца, – сказал Донати. – Полотенца лежат в шкафчике под раковиной.

Президент должен был появиться лишь через полтора часа. Габриэль не спеша побрился, затем постоял несколько минут под душем. Одежда, подобранная швейцарским гвардейцем, пришлась ему на удивление впору, и к одиннадцати часам он шел по расписанному фресками коридору к личным апартаментам папы.

Он еще кое о чем попросил Донати, прежде чем отправиться в бараки швейцарских гвардейцев: копию окончательного доклада об октябрьской вылазке, подготовленного совместно итальянской и ватиканской службами безопасности. Он прочел его в личной столовой папы за капуччино и корнетто, затем несколько минут нажимал на кнопки пульта папского телевизора, проверяя, не появится ли сообщение об одиннадцати трупах, обнаруженных в швейцарском шале. Ни по одному из каналов, передающих международные новости, не было об этом ни звука. Он предполагал, что команда Картера выполнила задание.

Донати пришел за ним в 11.45. Они прошли в Бельведерский дворец и нашли пустую комнату с хорошим видом на сады. Через минуту деревья начали пригибаться к земле, затем появились два огромных двухмоторных вертолета и опустились на площадку в дальнем конце города-государства. Габриэль почувствовал, словно камень свалился с его плеч, когда он увидел, как первый вертолет благополучно опустился ниже веток деревьев. А через пять минут они мельком увидели, как американский президент уверенно направился к дворцу в окружении нескольких десятков вооруженных до зубов, нервно поглядывающих по сторонам агентов Секретной службы.

– Агентам придется ждать внизу, в саду, – сказал Донати. – Американцам это не нравится, но таковы правила протокола. Вы знаете, что они пытались включить агентов Секретной службы в официальную делегацию?

– Не может быть.

Донати посмотрел на Габриэля:

– Вы не хотите ничего мне сказать?

– А как же. Нам надо вернуться в Апостольский дворец. Я хотел бы находиться там до того, как прибудет президент.

Донати повернулся и повел его.

Они добрались до зала Клементины, приемной с высоким потолком, украшенной фресками и находящейся этажом выше личных апартаментов папы, за пять минут до прибытия президента. Святого отца еще не было. У широких дверей стоял парадный расчет швейцарских гвардейцев, и еще несколько человек в гражданском платье ждали в зале. В одном конце длинной прямоугольной комнаты стояли два изысканно украшенных кресла, а в другом ее конце толпились репортеры, фотографы и телеоператоры. Они были настроены менее благостно, чем обычно. Проверка оборудования и удостоверений швейцарскими гвардейцами и службой безопасности носила более агрессивный, чем обычно, характер, и три европейские телекоманды не были допущены из-за мелких неточностей в их бумагах. Прессе разрешено было записать первые минуты исторической встречи и показать миру, а затем журналисты будут выставлены.

Донати снова вышел в коридор дожидаться святого отца. Габриэль с минуту посмотрел вокруг, затем прошел вперед и остановился в нескольких футах от кресла, отведенного для папы. Следующие две минуты он оглядывал группу журналистов, выискивая признаки волнения или лицо, которое покажется неуместным. Затем он проделал то же самое в отношении делегации прелатов курии, стоявших слева от него.

Перед самым полуднем святой отец в белой сутане вошел в зал в сопровождении Донати, кардинала – министра иностранных дел и четырех швейцарских гвардейцев в штатском. Среди них был и Эрих Мюллер, гвардеец, отдавший Габриэлю свое оружие. Глаза его прошлись по Габриэлю, и он коротко кивнул ему. Папа прошел через весь зал и остановился перед своим креслом. Донати, высокий и такой заметный в своей черной сутане с пурпурным поясом, стоял рядом с повелителем. Он взглянул на Габриэля, затем перевел взгляд на двери, в которые как раз входил президент Соединенных Штатов.

Габриэль быстро оглядел официальную делегацию президента. Он прикинул, что среди них как минимум четыре агента Секретной службы. Затем его взгляд словно луч прожектора прошелся по залу: репортеры, прелаты курии, швейцарские гвардейцы, президент и святой отец. Они сейчас обменивались рукопожатиями, тепло улыбаясь друг другу в слепящем белом свете фотовспышек.

Быстрота, с какой все произошло, поразила даже Габриэля. Собственно, если бы не Донати, думал он позже, он мог бы и не заметить, что грядет. А глаза Донати вдруг расширились, и он метнулся к президенту. Габриэль повернулся и увидел пистолет. Это был девятимиллиметровый «ЗИГ-зауер»; рука, державшая его, принадлежала младшему капралу Эриху Мюллеру.

Габриэль выхватил пистолет и открыл огонь, но Мюллер успел сделать два выстрела. Он не слышал крика и не замечал вспышек фотоаппаратов. Он просто продолжал стрелять, пока не уложил швейцарского гвардейца на мраморный пол. Агенты Секретной службы, включенные в американскую делегацию, схватили президента и быстро направились с ним к двери. Пьетро Луккези, епископ Рима, Pontifex Maximus[16] и преемник святого Петра, упал на колени возле поверженного тела высокого священника в черной сутане и стал молиться.

Глава 38

Рим

На одиннадцатом этаже клиники Жемелли есть комнаты, о существовании которых мало кто знает. Эти просторные и спартански обставленные комнаты принадлежат одному священнику. В одной стоит больничная кровать. В другой – диваны и стулья. В третьей устроена часовня. В холле около входа стоит столик для охраны. Кто-то всегда тут сидит, даже когда в комнатах никого нет.

Хотя больничная кровать предназначена для руководителя миллиарда римских католиков мира, в тот вечер она была занята доверенным личным секретарем лидера. На улице под его окном стояли тысячи верующих. В девять часов они замолчали, чтобы послушать первый bollettino[17] пресс-бюро Ватикана. Монсиньор Луиджи Донати, получивший тяжелое ранение из девятимиллиметрового револьвера, перенес семичасовую операцию. Состояние монсиньора было определено как «чрезвычайно тяжелое», и в bollettino ясно было сказано, что весьма сомнительно, выживет ли он. В заключение говорилось, что святой отец находится возле него и намерен пробыть там сколько возможно. О том, что Габриэль был тоже там, не упоминалось.

Они сидели вместе на диване в гостиной. За дверью лежал Донати, бледный и без сознания. Вокруг него с мрачными лицами стояла команда врачей и медсестер. Глаза святого отца были закрыты, и он перебирал четки. На его белой сутане спереди было большое пятно крови. Он отказался сменить ее. Габриэль, глядя на него сейчас, вспомнил Шамрона и его порванную кожаную куртку. Он надеялся, что святой отец не винит себя за то, что произошло сегодня.

Габриэль посмотрел на телевизор. На экране была сцена нападения – один из самых драматичных моментов, когда-либо запечатленных на видео вживую. И его без конца показывали. Габриэль видел это по крайней мере десяток раз и смотрел сейчас снова. Он видел, как Мюллер вырвался из группы швейцарских гвардейцев с револьвером в вытянутых руках. Увидел себя, вытаскивающего револьвер из внутреннего кармана пиджака, и Донати, бросившегося прикрывать своим длинным телом президента Соединенных Штатов, когда Мюллер открыл огонь. «Какая-то доля секунды», – подумал он. Увидь он Мюллера на долю секунды раньше, он, возможно, сумел бы первым открыть огонь. И Донати не лежал бы при смерти на одиннадцатом этаже клиники Жемелли. Габриэль посмотрел на папу. Его глаза уже были открыты и устремлены на экран телевизора.

– Как он сообразил оказаться перед президентом вместо меня?

– Я полагаю, он понимал, что Мюллер, если бы хотел, мог убить вас бесчисленное множество раз. Мюллеру прежде всего нужен был президент, и Луиджи это понял.

– В мгновение ока.

– Он один из самых умных людей, каких я когда-либо встречал, ваше святейшество. – Габриэль посмотрел на Донати. – Он спас президента Соединенных Штатов и, наверное, даже не догадывается об этом.

– Луиджи только остановил пули, – сказал папа, – а спасли его вы. Если бы не вы, мы никогда не были бы настороже и не ожидали бы ничего подобного. Как вы узнали, Габриэль? Откуда вы знали, что они нанесут нам сегодня новый удар?

– Нам придется поговорить об этом позже. Много позже.

– Вы сейчас на середине операции, так?

Габриэль промолчал.

– Эрих Мюллер ведь был в составе охраны моего дворца… – Голос папы осекся. – Я все еще не могу этому поверить. Как они сумели это устроить, Габриэль? Как они сумели внедрить убийцу в швейцарскую гвардию?

– Подробности, ваше святейшество, не ясны, но похоже, что Мюллера взяли после того, как он ушел из швейцарской армии. После армии его не ждала работа, и он полтора года путешествовал по Европе и Средиземноморью. Он провел несколько месяцев в Гамбурге и в Амстердаме. Известно, что он часто участвовал в антиамериканских и антиизраильских демонстрациях. Возможно, он даже принял ислам. Мы считаем, что его завербовал в террористическую сеть профессор Али Массуди.

– Массуди? В самом деле? Великий Боже, Габриэль, но, по-моему, именно профессор Массуди представил моей специальной комиссии несколько предложений по улучшению связей между исламом и Западом. По-моему, даже, возможно, он в какой-то момент посещал Ватикан.

– Улучшение отношений между исламом и христианством не входило в реальную повестку дня профессора Массуди, ваше святейшество.

– Явно, – сказал папа. – Я полагаю, мы теперь знаем, кто открыл Дверь Смерти для смертников в октябре. Это был Мюллер, не так ли?

Габриэль кивнул и посмотрел на телевизор, где снова начали передавать сцену нападения.

– Интересно, сколько людей видело сегодня эту картину, – сказал папа.

– Миллиарды, ваше святейшество.

– Что-то говорит мне, что ваши дни в качестве тайного агента кончились. С возвращением в реальный мир, Габриэль.

– В этом мире я не чувствую себя уютно.

– Каковы ваши планы?

– Мне надо возвращаться в Израиль.

– А потом?

– Мое будущее довольно неопределенно.

– Как всегда, – сказал папа. – Франческо Тьеполо говорил мне, что вы с Кьярой воссоединились.

– Да, ваше святейшество. Она сейчас в Израиле.

– Так каковы же ваши планы?

– Обвенчаться с ней, прежде чем она снова от меня уйдет.

– Разумно. А потом?

– По одному шагу надо делать, ваше святейшество.

– Вы разрешите мне дать вам еще один совет?

– Конечно.

– В данный момент вы самый знаменитый человек в Италии. Национальный герой. Что-то говорит мне, что страна с распростертыми объятиями встретила бы ваше возвращение. И на этот раз не в качестве Марио Дельвеккио.

– Мы перейдем через этот мост, когда подойдем к нему.

– На вашем месте я бы создал этот мост для возвращения в Венецию. – Папа молча с минуту смотрел в открытую дверь. – Не знаю, что я буду делать, если Господь отнимет его у меня. Не смогу я править Римско-католической церковью без Луиджи Донати.

– Я помню тот день, когда он приехал в Иерусалим для встречи со мной, – сказал Габриэль. – Когда мы гуляли по Старому городу, я по глупости принял его за безбожника рядом с человеком большой веры. Но надо было иметь огромную веру, чтобы встать под пули.

– Луиджи Донати – человек исключительной веры. Просто иногда он сам этого не понимает. Мне теперь необходима вера. Я должен верить, что Господь сочтет нужным, чтобы Луиджи был со мной подольше… и что он сочтет нужным покончить с этим безумием.

Дальше папа задал Габриэлю вопрос, какой задавал ему по окончании нападения в октябре:

– Теперь этому конец?

На этот раз Габриэль посмотрел на телевизор и ничего не сказал.

«Нет, ваше святейшество, – подумал он. – Не совсем».

Часть четвертая

Свидетель

Глава 39

Вашингтон

Специальный комитет сената собрался через месяц после попытки покушения на жизнь президента. В своем заявлении на открытии сессии сановные члены комитета заверили американскую общественность, что они проведут тщательное и никого не щадящее расследование, однако к концу первой недели сенаторы от обеих партий были явно раздосадованы отсутствием откровенности со стороны начальников охраны президента и разведки. Люди, обслуживающие президента, подробнейшим образом объясняли, как силы мирового исламского экстремизма сумели проникнуть в центр христианского мира и как профессор Али Массуди сумел завербовать молодого швейцарца по имени Эрих Мюллер и внедрить его в швейцарскую гвардию понтифика. Но что до того, кто задумал эти два нападения на Ватикан и, что более важно, кто оплатил их, люди, обслуживающие президента, смогли предложить лишь основанное на имеющейся информации мнение. Не смогли они и удовлетворительно объяснить членам комитета присутствие в Ватикане некоего Габриэля Аллона, ныне легендарного израильского агента и убийцы. После длительных дебатов в комиссии сенаторы решили вызвать его повесткой. Будучи гражданином иностранного государства, он не обязан был являться на вызов и, как и ожидалось, решительно отказался приехать. А через три дня внезапно изменил свое решение. Он готов дать показания, сообщил он, но только под секретом. Сенаторы согласились и попросили его приехать в Вашингтон в следующий четверг.

Он вошел один в подземный зал прослушивания. Когда председатель комитета попросил его встать и сообщить для протокола свое имя, он без колебаний это сделал.

– А кто ваш хозяин?

– Премьер-министр Государства Израиль.

– У нас немало вопросов, которые мы хотели бы вам задать, мистер Аллон, но ваш посол сказал нам, что вы не ответите ни на один вопрос, который сочтете неуместным.

– Совершенно верно, господин председатель.

– Нас также проинформировали, что вы хотите зачитать для протокола заявление, прежде чем мы перейдем к вопросам.

– Это тоже верно, господин председатель.

– Это заявление касается Саудовской Аравии и отношений Америки с этой страной.

– Да, господин председатель.

– Просто, чтобы напомнить вам, мистер Аллон. Несмотря на то что вы даете показания под грифом «секретно», мы ведем запись ваших сообщений.

– Я это понимаю, сэр.

– Отлично. Можете продолжать.

После этих слов Габриэль опустил глаза и начал читать свое заявление. Человек, сидевший в дальнем конце комнаты, заметно содрогнулся. «Геркулес явился в сенат Соединенных Штатов, – подумал он. – И принес с собой полный колчан стрел, пропитанных ядом».

* * *

– Поздравляем, Габриэль, – сказал Адриан Картер. – Вы просто не могли вести себя иначе, верно? Мы предоставили вам трибуну, и вы отлично ею воспользовались.

– Сенаторам необходимо знать подлинную природу саудовского режима и то, что он поддерживает мировой терроризм. А американскому народу необходимо знать, как расходуются все эти нефтедоллары.

– Хорошо, что вы не упоминали в связи с этим имени Зизи.

– У меня другие планы в отношении Зизи.

– Лучше не надо. К тому же вам надо сейчас не спускать глаз с мяча.

– Не спускать глаз с мяча? Что это значит?

– Это выражение в спорте, Габриэль. Вы занимаетесь каким-либо видом спорта?

– У меня нет времени.

– С каждым днем вы становитесь все больше похожи на Шамрона.

– Я воспринимаю это как комплимент, – сказал Габриэль. – Так с какого же мяча я не должен спускать глаз?

– С бин-Шафика. – Картер метнул на Габриэля взгляд. – Есть что-либо о нем?

Габриэль отрицательно покачал головой.

– А у вас?

– Возможно, мы кое до чего докопались.

– Вы хотите мне о чем-то рассказать?

– Пока еще нет.

Картер проехал по Памятному мосту и свернул на ведущую через парк дорогу имени Джорджа Вашингтона. Несколько минут они ехали молча. Габриэль смотрел в окошко и любовался видом Джорджтауна по другую сторону реки.

– Я понял, судя по маршруту вашей поездки, что по пути в Израиль вы остановитесь в Риме, – сказал Картер. – Планируете выполнить еще одно задание для Ватикана?

– Я просто хочу побыть немного с Донати. Когда я уезжал из Рима, он все еще был без сознания. – Габриэль взглянул на часы. – Куда вы везете меня, Адриан?

– У вас есть два-три часа до вылета. В Виргинии, где разводят лошадей, есть одно местечко для ленча.

– И сколько времени нам еще туда добираться?

– Около часа.

Габриэль опустил спинку кресла и закрыл глаза.

Он проснулся, когда они въехали в маленький городок под названием Плейнз. Картер сбавил скорость, проезжая по крошечному центральному торговому району, затем пересек старые железнодорожные пути и снова поехал по сельской местности. Эта дорога была знакома Габриэлю, как и гравийная дорога, на которую Картер через две мили свернул. Она шла по берегу узкого ручья. Слева высились волнистые холмы, а в дальнем конце луга стояла большая ферма с медной крышей в пятнах и двухэтажной верандой. Когда Габриэль в последний раз посещал этот дом, деревья стояли без листьев и земля была покрыта снегом. А сейчас кизиловые деревья цвели и в полях зеленела молодая травка.

Через пастбище к ним не спеша направлялась лошадь, на которой сидела женщина с золотыми волосами. Лицо ее уже не было таким опухшим и приняло нормальный вид. «Все, кроме черноты под глазами», – подумал Габриэль. В глазах Сары еще остались следы кошмара, пережитого в шале в кантоне Ури. Она умело развернула лошадь возле машины и глянула на Габриэля. На лице ее появилась улыбка, и на секунду она стала прежней красивой женщиной, какую он увидел прошлой осенью на Кью-стрит в Вашингтоне. Затем улыбка погасла, и двумя точно рассчитанными ударами она пустила лошадь галопом через луговину к дому.

– У нее бывают хорошие и плохие дни, – сказал Картер, глядя ей вслед. – Но я уверен, вы это понимаете.

– Да, Адриан, понимаю.

– Я всегда считал личные обиды контрпродуктивными в таком деле, как наше, но я никогда не прощу Зизи того, что он с ней сделал.

– И я тоже, – сказал Габриэль. – А я не забываю обид.

Они спокойно посидели на нежарком солнце за ленчем на задней веранде. Затем Картер занялся мытьем посуды, а Габриэль с Сарой пошли прогуляться по тенистому лесу. Охранник из ЦРУ попытался было пойти за ними, но Габриэль взял у него оружие и отправил назад, в дом. Сара была в брюках и сапогах для верховой езды и в куртке на овечьем меху. А Габриэль был по-прежнему в темно-сером костюме, в каком он выступал в сенате. В правой руке он держал «браунинг» охранника.

– Похоже, Адриан не слишком доволен вашим выступлением перед комитетом сената.

– Да.

– Но кто-то должен был довести до их сведения, что собой представляют наши «друзья» саудовцы. И кто же мог это сделать лучше вас? Ведь это вы спасли президенту жизнь.

– Нет, Сара, это сделали вы. Возможно, настанет день, когда страна узнает, чем обязана вам.

– Я не стремлюсь в ближайшем будущем к известности.

– А чем вы планируете заняться?

– Адриан не говорил вам? Я поступаю в управление. Я полагаю, что мир искусства может выжить, если лишится одного куратора.

– В какую же часть управления – в оперативную или в разведку?

– В разведку. Я на всю жизнь назанималась оперативной работой. А кроме того, за границей небезопасно. Зизи совершенно ясно дал мне понять, что бывает с теми, кто его предает.

– У него руки длинные. А как насчет вашей безопасности здесь, в Америке?

– Мне дают новое имя, и я буду другим человеком. Мне предоставлено выбрать имя самой. Я подумала, не разрешите ли вы мне взять имя вашей мамы?

– Ирен? – Габриэль улыбнулся. – Я буду польщен. Она была вроде вас – поразительно мужественная женщина. В следующий ваш приезд в Израиль я дам вам прочесть о ее приключениях во время войны.

Сара приостановилась потрогать цветок кизила, затем они пошли дальше.

– А как насчет вас, Габриэль? Каковы ваши планы?

– Я думаю, мы с вами двинемся в разных направлениях.

– А именно?

– Боюсь, я ничего больше не могу сейчас вам сказать.

Она надулась и игриво, но чувствительно ударила его по руке выше локтя.

– Вы же не собираетесь иметь от меня тайны?

– Теперь, когда вы работаете в разведке другой страны, наши отношения, боюсь, будут ограничены определенными… – он приумолк, подыскивая нужное английское слово, – параметрами.

– Прошу вас, Габриэль. Нас связывает нечто, далеко перекрывающее правила, которые регулируют отношения между оперативными сотрудниками разных служб.

– Я вижу, вы уже начали тренироваться.

– Понемногу, – сказала она. – Это помогает развеять скуку одинокой жизни на ферме.

– А вы хорошо себя чувствуете, Сара?

– Днем вполне, а вот ночью очень тяжело.

– Так будет долго. Правда, работа в управлении поможет. Вы уже знаете, куда они вас сажают?

– В Саудовский сектор, – сказала она. – Я настояла.

По лесу прошел гул от раската грома. Сара спросила про Джулиана Ишервуда.

– В данный момент он в аналогичной вашей ситуации.

– Где вы его держите?

– Сара!

– Да ну же, Габриэль.

– Он спрятан в старом доме недалеко от края земли – в Корнуолле.

– А галерея?

– Закрыта. Ваш отъезд из Лондона породил целую бурю кривотолков. Мальчики в баре ресторана «У Грина» очень скучают по вас.

– Я по ним тоже скучаю. Но еще больше скучаю по вашей команде.

– Все шлют вам наилучшие пожелания. – Габриэль замялся. – Они просили меня также извиниться перед вами.

– За что?

– Мы подвели вас, Сара. Было ясно, что бин-Шафик или охранники Зизи заметили нас.

– Возможно, это моя вина. – Она пожала плечами. – Но это не важно. Все мы остались живы, а ведь их в том доме было одиннадцать человек. И мы расстроили их заговор убить президента. Не так все худо, Габриэль.

Раздался новый раскат грома – на этот раз ближе. Сара посмотрела на небо.

– Мне надо задать вам несколько вопросов, Сара. Нам необходимо кое-что знать, прежде чем мы можем поставить точку на операции.

Она продолжала смотреть на небо.

– Вам надо знать, что я сказала им в том доме в Швейцарии.

– Я знаю, что вы были накачаны наркотиками. Я знаю, что вы, по всей вероятности, пытались изгнать это из своей памяти.

Она посмотрела на него и покачала головой.

– Я не пыталась забыть, – сказала она. – Собственно, я помню каждое слово.

Начали падать первые капли дождя, но Сара, казалось, даже не заметила этого. Они пошли дальше по лесу, и она рассказала ему все.

Картер отвез Габриэля в аэропорт имени Даллеса и провел через службу безопасности. Они сели в отведенном для дипломатов зале и стали ждать объявления о посадке. Картер, убивая время, смотрел вечерние «Новости», а внимание Габриэля было сфокусировано на мужчине, сидевшем на другой стороне зала. Это был принц Башир, посол Саудовской Аравии в Соединенных Штатах.

– Даже и не думайте об этом, Габриэль.

– Я не занимаюсь публичными конфронтациями, Адриан.

– Вы, возможно, нет, а Башир это любит.

И словно в подтверждение этого саудовец вдруг встал, пересек зал и остановился перед Габриэлем, но руки ему не протянул.

– Я слышал, вы сегодня утром разыграли на Капитолийском холме целый спектакль, мистер Аллон. Еврейское вранье и пропаганда, но все равно забавно.

– Предполагалось, что мои показания будут сохранены в тайне, Башир.

– В этом городе не происходит ничего такого, чего бы я не знал. И зовут меня принц Башир. – Посол перевел взгляд на Картера: – Вы устроили сегодня этот цирк, Адриан?

– Сенаторы вызвали меня повесткой, ваше королевское высочество. Управление не имеет к этому никакого отношения.

– Вы должны были бы что-то предпринять, чтобы избежать этого.

– У нас здесь не Эр-Рияд, господин посол.

Башир метнул гневный взгляд на Картера и вернулся на свое место.

– Боюсь, меня не включат в саудовский план пенсионного обеспечения.

– О чем это вы?

– Не важно, – сказал Картер.

Через десять минут объявили посадку на самолет Габриэля. Картер проводил его до выхода на поле.

– Ох, чуть не забыл. Президент звонил, когда вы разговаривали с Сарой. Он хотел поблагодарить вас. Сказал, что поймает вас в другое время.

– Передайте ему, чтобы не беспокоился.

– Он высказал также пожелание, чтобы вы предприняли дальнейшие шаги в том деле, о котором вы говорили с ним на Южной лужайке.

– Вы уверены?

– Уверен в чем?

– В том, что президент именно так сказал?

– Безусловно, – сказал Картер. – А собственно, о чем вы разговаривали вдвоем в тот вечер?

– Наш разговор был приватным, Адриан, и таким он и останется.

– Умница, – сказал Картер.

Они обменялись рукопожатиями, затем Габриэль повернулся и пошел в самолет.

Глава 40

Тибериас, Израиль

Следующий вечер был в субботу. Габриэль спал до середины дня, затем принял душ, оделся и вместе с Кьярой поехал в долину Джезриль. Они ненадолго остановились в Тель-Мегидо, чтобы взять Эли Лавона, затем поехали дальше, к Галилейскому морю. Почти уже на закате они добрались до виллы из известняка медового цвета, прилепившейся на выступе над морем. У входной двери их встретил Шамрон. Лицо у него похудело и вытянулось, и передвигался он с помощью палки. Она была из оливкового дерева и очень красива.

– Премьер-министр преподнес мне ее сегодня утром, когда я уезжал из реабилитационного центра в Иерусалиме. Я чуть не ударил его ею. А Джила считает, что палка придает мне более достойный вид. – Он провел их в дом и посмотрел на Габриэля: – Я вижу, ты в моей куртке. Поскольку теперь ясно, что я еще очень долго буду жить, я хотел бы ее вернуть.

Габриэль снял куртку и повесил на крючок в передней. Из глубины виллы он услышал голос Джилы, звавшей их к ужину. Они вошли в столовую, когда Джила уже зажигала свечи. Там были Ионатан и его жена, а также Римона с мужем. Ронита села рядом с отцом, и когда блюда пошли по кругу, накладывала ему на тарелку еду. Они не стали говорить об операции, связанной с бин-Шафиком, или о Ватикане. Говорили вместо этого о выступлении Габриэля в американском конгрессе. Судя по мрачному выражению лица Шамрона, он этого не одобрял. Габриэлю это стало ясно после ужина, когда Ари вывел его на террасу для разговора наедине.

– Ты был прав, отказавшись явиться по повестке, Габриэль. Тебе не следовало менять своего мнения. Одна мысль, что ты сидишь перед этим комитетом конгресса – даже на закрытом заседании, – привела к тому, что моя реабилитация задержалась на полгода.

– Неистощимым источником глобального джихада являются Саудовская Аравия и ваххабизм, – сказал Габриэль. – Это необходимо было довести до сведения сената. Как и американского народа.

– Ты мог изложить свои мысли в секретной телеграмме. Тебе не пришлось бы сидеть там перед ними и отвечать на их вопросы… точно ты обычный смертный.

Они сидели в удобных креслах перед балюстрадой. Полная луна отражалась в спокойной поверхности Галилейского моря, а за ним – черным и бесформенным – маячили Голанские высоты. Шамрон больше всего любил эту террасу, потому что она выходила на восток, смотрела на его врагов. Он сунул руку под подушку сиденья и извлек серебряный портсигар и свою старую зажигалку «Зиппо».

– Вам не следует курить, Ари.

– Я и не курил, пока был в «Хадассе» и в реабилитационном центре. Это моя первая сигарета с того вечера, когда на меня напали.

– Mazel tov,[18] – с горечью произнес Габриэль.

– Если ты хоть слово скажешь Джиле, я прибью тебя палкой.

– Вы думаете, что можете обмануть Джилу? Да она все знает.

Шамрон вернул разговор к показаниям, данным Габриэлем в Вашингтоне.

– Возможно, у тебя было некое скрытое побуждение так поступить, – сказал Шамрон. – Возможно, тебе хотелось не только сказать американскому народу правду об их друзьях в Саудовской Аравии.

– И что же это за скрытое побуждение?

– После событий в Ватикане ты, бесспорно, стал самым знаменитым разведчиком в мире. А теперь… – Шамрон пожал плечами. – Наше ремесло не любит гласности. Ты почти лишил нас возможности когда-либо использовать тебя в качестве тайного агента.

– Я не собираюсь возглавлять отдел, Ари. К тому же это место уже предложено Узи.

– Узи – хороший офицер, но он не ты.

– Благодаря Узи Сара Бэнкрофт осталась жива. Он как раз такой, какой нужен для руководства спецоперациями.

– Не следовало тебе брать американку.

– Хотел бы я, чтоб у нас было две таких, как она.

Шамрона, казалось, перестала интересовать его сигарета.

Он положил ее обратно в портсигар и спросил Габриэля, каковы его планы.

– У меня есть кое-какие незаконченные дела – для начала Ван Гог. Я обещал Ханне Вайнберг вернуть картину. И это обещание я намерен выполнить, невзирая на мою приобретенную известность.

– И ты знаешь, где находится картина?

Габриэль кивнул.

– В процессе реставрации я вставил сигнальный маячок в полотно. Картина находится в особняке Зизи на острове Ситэ.

– После всего, что у тебя было с французами, ты планируешь выкрасть картину в Париже? – Шамрон покачал головой. – Тебе легче было бы попасть в дом твоего приятеля американского президента, чем в один из особняков Зизи.

Габриэль отмел все возражения Старика, по-шамроновски поведя рукой.

– А потом?

Габриэль молчал.

– Ронит решила вернуться домой, – сказал Шамрон, – а в отношении тебя у меня такое чувство, что ты собираешься снова нас покинуть.

– Я еще не принял никаких решений.

– Надеюсь, ты принял решение относительно Кьяры.

– Мы поженимся как можно скорее.

– А когда ты собираешься сообщить об этом Лее?

Габриэль сказал.

– Возьми с собой Джилу, – посоветовал Шамрон. – Они много времени проводили вместе, когда ты находился на оперативной работе. В такое время Лее нужна мать. А Джила – мать, о какой можно только мечтать.

* * *

Габриэль и Кьяра провели ночь на вилле, в комнате, выходящей на озеро. Утром они все собрались за завтраком на солнечной террасе, затем каждый пошел своим путем: Ионатан отправился на север в свою команду; Римона, вернувшаяся к своим обязанностям в Амане, поехала на юг. Джила поехала с Габриэлем и Кьярой. Они высадили Лавона у раскопок в Тель-Мегидо и направились дальше – в Иерусалим.

Утро подходило к концу, когда они прибыли в психиатрическую больницу на горе Херцль. Доктор Бар-Цви, похожий на раввина с длинной бородой, ждал их в холле. Они прошли в его кабинет и целый час проговорили о том, как лучше сообщить Лее новость. Ее понимание реальности было в лучшем случае весьма смутным. На протяжении лет в ее памяти без конца возникали картины Вены – словно проигрывалась видеопленка. А теперь прошлое и настоящее чередовались в ее сознании. Габриэль считал себя обязанным сказать ей правду, но хотел сделать это как можно безболезненнее.

– Она, похоже, узнает Джилу, – сказал доктор. – Пожалуй, нам стоит поговорить с ней прежде вас. – Он взглянул на часы. – Она сейчас в саду. Это ее излюбленное место. Почему бы нам не поговорить с ней там?

Она сидела в своем кресле-каталке в тени пиннии. В руках, изрезанных шрамами и скрюченных, она держала оливковую ветвь. Ее некогда длинные черные волосы были коротко острижены и стали седыми. Джила и доктор стали с ней разговаривать, но глаза ее продолжали оставаться отсутствующими. Через десять минут они оставили ее. Габриэль прошел по садовой дорожке и опустился на колени перед креслом-каталкой. Первой заговорила Лея:

– Ты любишь эту девушку?

– Да, Лея, я очень люблю ее.

– Ты будешь ей хорошим мужем?

По его лицу покатились слезы.

– Да, Лея, буду.

Она отвела взгляд.

– Посмотри на снег, Габриэль. Красиво, верно?

– Да, Лея, красиво.

– Господи, как я ненавижу этот город, но снег делает его таким красивым. Снег избавляет Вену от всех ее грехов. На Вену падает снег, а на Тель-Авив сыплются ракеты. – Она снова посмотрела на Габриэля: – Ты все-таки будешь навещать меня?

– Да, Лея, буду.

Она снова отвела от него взгляд.

– Смотри, как следует пристегни Дани. Улицы такие скользкие.

– Он в порядке, Лея. Осторожнее поезжай домой.

– Я буду осторожна, Габриэль. Поцелуй меня.

Габриэль прижался губами к шраму на ее обезображенной щеке и закрыл глаза.

Лея прошептала:

– В последний раз поцелуй.

Стены спальни Габриэля были увешаны картинами. Там были три картины, написанные его дедом – единственные его работы, которые Габриэлю удалось найти, – и свыше дюжины картин его матери. Висел также портрет без подписи, написанный в манере Эгона Шиле. На нем был изображен молодой мужчина с преждевременной сединой и изможденным лицом, на котором лежала печать смерти. Габриэль всегда говорил Кьяре, что это автопортрет. А сейчас, когда она лежала с ним рядом, он сказал ей правду.

– Когда она написала его? – спросила Кьяра.

– Сразу после моего возвращения с операции против «Черного сентября».

– Она была поразительным художником.

– Да, – сказал Габриэль, глядя на картину. – Она была гораздо лучше меня.

Кьяра с минуту молчала. Потом спросила:

– Как долго мы пробудем здесь?

– Пока не найдем его.

– А сколько на это потребуется времени?

– Может быть, месяц. Может быть, год. Ты же знаешь, Кьяра, как такое происходит.

– Мне думается, нам потребуется немного обставиться.

– Зачем?

– Затем, что мы не можем жить в кабинете, имея лишь кровать.

– Нет, можем, – сказал он. – Ну что нам еще нужно?

Глава 41

Париж

Август

Система безопасности обнаружила взлом в 02.58. Это показал датчик 154, установленный на одной из четырнадцати французских дверей, ведущих из заднего сада в особняк. Система охраны не была подключена к какой-либо коммерческой охранной компании или к парижской полиции, а лишь к центральному пульту в особняке, где круглые сутки постоянно дежурил расчет охранников, которые все ранее состояли в саудовской национальной гвардии.

Первый охранник появился у раскрытых французских дверей через пятнадцать секунд после безмолвного сигнала тревоги и упал без сознания от удара одного из шести замаскированных злоумышленников. Еще двое появились десятью секундами позже и были застрелены тем же злоумышленником. Появившийся там четвертый охранник, двадцативосьмилетний парень из Джедды, отнюдь не желавший умирать ради добра, нажитого миллиардером, тотчас сдался, подняв руки.

Мужчина с пистолетом уложил саудовца на землю и, сев к нему на грудь, принялся рассматривать экран маленького ручного аппарата. Он был в вязаном шлеме, тем не менее саудовец мог видеть глаза нападавшего, а они были ярко-зеленые. Ни звука не произнеся, зеленоглазый мужчина указал на главную лестницу. Два члена его команды ринулись вверх. Через тридцать секунд они вернулись, что-то неся. Зеленоглазый злоумышленник спокойно посмотрел на саудовца.

– Скажи Зизи: в следующий раз я приду за ним, – произнес он на безупречном арабском.

Затем он ударил пистолетом саудовца в висок, и тот потерял сознание.

Три вечера спустя на рю де Розье в Марэ открылся Центр имени Исаака Вайнберга по изучению антисемитизма во Франции. Создание этого центра – как и большинство мероприятий, связанных с евреями во Франции, – прошло не без конфликтов. Крайне правая национальная партия Жан-Мари Ле Пена подняла вопросы об источниках финансирования центра, а видный исламский клирик призвал бойкотировать центр и организовал шумную демонстрацию в вечер его открытия. Через полчаса после начала приема поступила угроза взрыва. Все присутствующие, включая Ханну Вайнберг, создателя центра и его директора, были удалены из здания отрядом французской антитеррористической полиции, и продолжение приема было отменено.

Позже в тот вечер она пригласила нескольких друзей на тихий ужин к Джо Гольденбергу на той же улице. Вскоре после десяти она пешком вернулась в свою квартиру на рю Павэ в сопровождении охранника, выделенного ей израильским посольством. Поднявшись на свой этаж, она отперла дверь в конце центрального коридора и включила свет. С минуту она стояла, глядя на картину, висевшую на стене над ее детским комодиком, затем выключила свет и легла в постель.

Глава 42

Стамбул

Август

Кончилось все сделкой, в которой и Габриэль, и Картер увидели руку Всевышнего. Деньги за информацию – такова традиция, существующая на Ближнем Востоке. Двадцать миллионов долларов за жизнь. Источник был Картеров – некий низкоразрядный саудовский принц с циррозом печени и влечением к румынским проституткам. Деньги были Габриэлевы, хотя когда-то они принадлежали Зизи аль-Бакари. Принц не мог сообщить имени – лишь время и место. Время – второй понедельник августа. Место – отель «Сейлан интерконтиненталь» в Стамбуле.

Он прибыл туда в десять часов под именем аль-Рашида. Более высокий, чем по их воспоминаниям. Волосы у него были скорее длинные и совсем седые, как и густые усы. Несмотря на душную августовскую жару, он был в рубашке с длинными рукавами и держал правую руку в кармане. Он отказался от услуг рассыльного, хотевшего поднести его единственный чемодан, и направился в свой номер, который был на двадцать пятом этаже. Его балкон выходил на Босфор – одним из его многочисленных требований был номер с красивым видом. Габриэль знал о его требованиях, как знал и о том, какой ему дали номер. За деньги и это было куплено. В 10.09 мужчина вышел на балкон полюбоваться на пролив. Он не сознавал, что внизу, на улице, стоят двое мужчин и смотрят на него.

– Это он, Эли?

– Это он.

– Ты уверен?

– Уверен.

Габриэль дал Лавону мобильный телефон, но он отрицательно покачал головой.

– Это твоя обязанность, Габриэль. Я никогда мокрыми делами не занимался.

Габриэль набрал номер. Через секунду на балконе сверкнуло пламя, и охваченное огнем тело Ахмеда бин-Шафика полетело вниз, в темноту. Габриэль дождался, когда оно упало на улицу, затем включил мотор «мерседеса» и поехал в Канны.

Ресторан «Ла Пицца» – один из самых популярных в Каннах, поэтому весть о том, что он забронирован для приватной вечеринки, испортила во всех отношениях идеальный августовский день. На набережной Круазетт было немало пересудов о том, кто повинен в таком преступлении. Дошлые посетители города, однако, знали, что ответ находится в водах возле Старого порта. «Александра», огромная личная яхта Абдулы Азиза аль-Бакари, пришла утром в Канны, и все знали, что Зизи всегда отмечает свое прибытие, снимая самый популярный в городе ресторан.

Ужин был намечен на 21.00. В 20.55 две большие моторные лодки отчалили от «Александры» и в свете закатного солнца направились в порт. Моторки причалили через улицу от «Ла Пиццы» в 20.58, и компания под чрезвычайно усиленной охраной высадилась и направилась в ресторан. Большинству туристов, скопившихся, чтобы посмотреть на прибывших счастливчиков, не было знакомо имя Зизи аль-Бакари, как и никто из его окружения. Чего нельзя было сказать о трех мужчинах, наблюдавших это прибытие с зеленой лужайки в конце набережной Сен-Пьера.

Все прибывшие пробыли в «Ла Пицце» два часа. Впоследствии пресса уделит немало внимания тому, что за ужином не пили вино и не курили, – это было воспринято как доказательство великой религиозности. В 23.06 вся компания вышла из ресторана и направилась через улицу к дожидавшимся моторкам. Зизи, по обыкновению, шел в конце, между двух мужчин. Один из них был крупный араб, круглолицый, с маленькими глазками и бородкой. Другой – француз в черном костюме, блондин с собранными в конский хвост волосами.

Один из мужчин, наблюдавших с лужайки прибытие компании, сидел в этот момент в кафе рядом с «Ла Пиццей». Он был широкоплечий, со светлыми волосами; когда Зизи дошел до того места, которое было выбрано для его смерти, мужчина нажал на кнопку своего мобильного телефона, и через считанные секунды два мотоцикла с ревом помчались по набережной Сен-Пьера. Приближаясь к цели, мотоциклисты выхватили оружие и открыли огонь. Первым же выстрелом они попали в Зизи и смертельно ранили его. Шедшие с ним рядом охранники выхватили оружие и тоже были мгновенно убиты. Тогда мотоциклисты резко свернули влево и умчались вверх по холму в Старый город.

Светловолосый мужчина постоял и пошел прочь. Это была его первая крупная операция в качестве начальника спецопераций, и все прошло очень хорошо. Однако в тот момент он понял, что у убийств в Каннах будет продолжение, так как, уходя, видел, как Надя аль-Бакари опустилась на колени возле отца и закричала о мщении.

От автора

«Посланник» – это художественная проза. Имена, действующие лица, места и события в этом романе являются плодом воображения автора или же были использованы им фиктивно. Сходство с любыми реальными людьми, живыми или мертвыми, предприятиями, компаниями, событиями совершенно случайно. Картины Винсента Ван Гога «Маргарита Гаше у своего туалетного стола», к сожалению, не существует, хотя описания последних дней жизни Винсента в Овере и его отношений с доктором Полем Гаше и его дочерью точны. Те, кто хорошо знаком с тихими закоулками района Сент-Джеймс, знают, что в Мэйсонс-Ярд, по адресу галереи Ишервуда, находится галерея несравненного Патрика Маттисена, которому я бесконечно благодарен. Охрана Ватикана, описанная в этом романе, в значительной степени придумана. Посетители острова Сен-Бартельми будут тщетно искать рестораны «Ле Пуавр» и «Ле Тету».

К сожалению, главная тема «Посланника» подсказана действительностью: Саудовская Аравия поддерживает всемирный исламский терроризм. Канал между саудовскими религиозными организациями и исламскими террористами хорошо документирован. Один весьма ответственный американский чиновник сказал мне, что после 11 сентября американские официальные лица ездили в Эр-Рияд и представили королевской семье доказательства того, что двадцать процентов денег, полученных исламскими благотворительными организациями Саудовской Аравии, оказались в руках террористов. Под давлением со стороны США саудовское правительство установило более строгий контроль над денежными поступлениями в благотворительные организации. Критики, однако, считают, что эти меры являются в значительной степени очковтирательством.

Пример того, что Саудовская Аравия следует новому обязательству перегородить поток денег террористическим организациям, обозначился в апреле 2002 года. Через восемь месяцев после девятого сентября, когда Саудовскую Аравию осаждали вопросами о ее роли в этом нападении, государственное телевидение Саудовской Аравии передало многочасовую программу, собравшую более ста миллионов долларов для поддержки «палестинских мучеников», иначе говоря: смертников ХАМАСа, «Палестинского исламского джихада» и Бригады мучеников Аль-Акса. В телепередаче были цитаты из выступлений шейха Саада аль-Бураика, поддерживаемого правительством известного саудовского клирика, по словам которого Соединенные Штаты «являются источником всего порочного на земле». Исламский клирик далее сказал: «Братья-мусульмане в Палестине, не питайте к евреям ни желания пощадить, ни сострадания – ни к их крови, ни к их деньгам, ни к их телу. Их женщины – законно ваши. Господь создал их вашими. Почему же вы не порабощаете их женщин? Почему вы не ведете джихад? Почему вы не грабите их?»

Примечания

1

Наиболее консервативные сторонники иудаизма. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Шапочка в виде тюбетейки, которую верующие евреи надевают на голову.

3

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа (лат.).

4

Израильский дом отдыха (ит.).

5

Государственное управление разведки.

6

Генеральный разведывательный департамент – название саудовской разведслужбы.

7

Правоверные (ивр.).

8

Для меня (фр.).

9

Предмет особой ненависти (фр.).

10

Пока (ит.).

11

Низкоразрядный курьер (ивр.).

12

Группа особого назначения Департамента обороны Израиля.

13

Добрый вечер (фр.).

14

Хлеб с маслом (фр.).

15

Полукантон (фр.).

16

Главный понтифик (лат.).

17

Бюллетень (ит.).

18

Поздравляю (ивр.).

Content

Дэниел Силва
Посланник

Часть первая Дверь смерти

Глава 1 Лондон

Глава 2 Иерусалим

Глава 3 Иерусалим

Глава 4 Ватикан

Глава 5 Ватикан

Глава 6 Ватикан

Глава 7 Рим

Глава 8 Венеция

Глава 9 Иерусалим

Часть вторая Дочь доктора Гэчета

Глава 10 «Айн-керем», Иерусалим

Глава 11 Лондон

Глава 12 Тель-Мегидо, Израиль

Глава 13 Лондон

Глава 14 Марэ, Париж

Глава 15 Марэ, Париж

Глава 16 Маклин, Виргиния

Глава 17 Джорджтаун

Глава 18 Лондон

Глава 19 Лондон

Глава 20 Лондон

Глава 21 Лондон

Часть третья Ночной рейс

Глава 22 Остров Харбор, Багамы

Глава 23 Расставшись с Багамами

Глава 24 Густавия Остров Сен-Бартельми

Глава 25 Густавия Остров Сен-Бартельми

Глава 26 Мыс Мангэн Остров Сен-Бартельми

Глава 27 Гавань Густавии Остров Сен-Бартельми

Глава 28 Штаб-квартира ЦРУ

Глава 29 Возле Сен-Мартена

Глава 30 Сен-Мартен

Глава 31 Клотен, Швейцария

Глава 32 Цюрих

Глава 33 Цуг, Швейцария

Глава 34 Кантон Ури, Швейцария

Глава 35 Кантон Ури, Швейцария

Глава 36 Цуг, Швейцария

Глава 37 Ватикан

Глава 38 Рим

Часть четвертая Свидетель

Глава 39 Вашингтон

Глава 40 Тибериас, Израиль

Глава 41 Париж Август

Глава 42 Стамбул Август

От автора

Примечания