Иван Лепин

ПЕРЕКРЕСТКИ

МЕШОК КАРТОШКИ

1

Из своей маленькой деревеньки Хорошаевки ехал Кузьма Лутошкин в большой областной город. Он еле успел к рабочему поезду, потому что Хорошаевка стоит от станции за три версты, а шел Кузьма не с пустыми руками. Катил он эти самые три версты тачку, на которой, капризно сползая с боку на бок, лежал мешок картошки. Старуха, семенившая рядом, все просилась подменить Кузьму, а он на нее лишь недовольно шикал: помалкивала б уж со своим никудышным сердцем, добро бы сама дошла!

Кузьма хоть и пенсионером второй год ходил, но считал себя еще крепким. А вот тут чуть было не сдал. За километр, может, до станции, стали отниматься у него руки, пальцы сами разжимались. То и дело приходилось отдыхать, перед старухой неудобно себя чувствовал, отворачивался от нее и все правый сапог поругивал: вроде бы гвоздь внутри проклюнулся и колол, проклятый, прямо в пятку.

Пришли на станцию, когда поезд уже шипел тормозами — останавливался. Подкатил быстрехонько Кузьма свою тачку к дверям ближнего вагона, схватил мешок, пытаясь вбросить его в вагон, да чуть сам не плюхнулся. Уронил мешок, тачку перевернул. «Хана, — пронеслось в голове, — не успею…» Да на счастье Кузьмы Лутошкина, в тамбуре стояли молодые ребята, увидели они, что мужику одному не сладить с мешком, мигом спрыгнули — раз мешок в вагон, самого Кузьму — под спину вслед за мешком. Тут поезд и тронулся. Кузьма даже не успел старухе рукой помахать.

В вагоне было много свободных мест, а только Кузьма не стал проходить туда. «Буду своим мешком народ смущать, — рассудил он. — Не барин, и в тамбуре проеду…»

Двое ребят, что помогали ему, ушли, покурив, в вагон, а один остался.

2

Электричка шла быстро, столбы без конца мелькали перед глазами, надоели аж. Кузьма примостился на мешке, уставился на брюки парня. Были они желтого — бабьего! — цвета, в коленках узкие, а внизу непомерно широки. А он, этот парень, — башковитый, видно! — додумался подшить брюки чем-то похожим на металлическую цепочку.

В вагоне забренчали на гитаре, несколько ребячьих голосов лихо подпевали:

Вот течет речка,

А на речке мостик.

На мосту овечка,

У овечки хвостик.

Кому это надо?

Никому не надо.

Кому это нужно?

Никому не нужно.

— Ваши поют? — предположил Кузьма.

— Наши, — ответил парень. Ответил охотно. Ему надоело уже молчание, а в душный вагон возвращаться, видно, не хотел.

— Вы, ето, студентами, гляжу, будете?

— Не, дед, с завода мы. Ездили в подшефный колхоз. Агитбригада мы.

— А-а, — непонимающе протянул Кузьма, — это механизаторы, что ль? К нам вон тоже из города помогать приезжали.

Парень усмехнулся.

— Никакие мы не механизаторы — агитбригада, говорю. Артисты, значит. Поем, танцуем, критикуем, если что…

Высохла речка,

Обвалился мостик,

Умерла овечка,

Отвалился хвостик.

Кому это надо?

Никому не надо.

Кому это нужно?

Никому не нужно.

— И ты поешь? — спросил Кузьма парня, предполагая, что танцевать он негож — силенки мало, выдохнется быстро, а вот петь еще с горем пополам сможет.

Парень полез в задний карман брюк за сигаретами.

— Нет, дед, я не пою, я куплеты сочиняю. Поэт я.

«Фью», — присвистнул про себя Кузьма.

В жизнь он поэтов не встречал, не думал, что поэты могут быть вот такими, извините за выражение, шкетами. Вон на портретах-то, видел он, все поэты и писатели нормальными выглядели, здоровыми, а этот… Как он только мешок смог поднять?

Матерь его, должно, теперь носится с ним, предположил Кузьма, перед соседями хвастается: поэт у меня! Позавидовал ей маленько Кузьма, но вскоре устыдил себя; чего завидовать? Ай я хуже? У меня, вот возьми, Шурка, дочь, значит, меньшая — мастер спорта. На велосипеде она быстрее всех катается. И муж у нее велосипедист. Они даже в гости на велосипедах приезжали — за пятьдесят километров! Мыслимо ли? А этот поэт, может, с десяток километров покрутит и выдохнется, как и он, Кузьма, с тачкой. Так ему-то простительно — лета уже не те… Нечего, Кузьма, завидовать, сказал он себе, нечего!

— А ты, дед, никак на базар везешь? — кивнул на мешок парень.

— Э-э, милай, некогда нам по базарам разъезжать, — с обидой сказал Кузьма. — По дому хлопот полно, колхозу когда-никогда поможешь, ежли бригадир попросит. Вырвался вот к дочери, к Шурке, на денек. Картошку ей везу. Слышно, худо с картошкой в городе?

— Не знаю.

— Как не знаешь? — удивился Кузьма. — А что ж ты ешь?

— Что в меню, то и ем.

— Где-где? — не понял Кузьма.

— В ме-ню, — сдержанно повторил парень.

— В столовой, значит?

— В столовой.

— И есть, говоришь, картошка?

— Есть.

— А в магазинах?

— В магазинах не знаю — мы, общежитские, туда не ходим.

— То-то и оно, — облегченно выдохнул Кузьма.

Больше всего он боялся, что парень и про магазины утвердительно ответит. Тогда хоть езжай обратно — иначе засмеют Шурка с мужиком своим. И хоть объяснишь им, что не виноват, что это старуха прослышала где-то про перебои с картошкой и каждодневно пилить его стала: вези да вези, — а моргать ему придется, старуха за пятьдесят верст отсюда.

Кузьма поинтересовался, не знает ли парень, где находится улица космонавта Комарова, дом двадцать пять, квартира шестьдесят один. Это Шурка там живет. Парень вспоминал долго, прикидывал, а вспомнить так и не смог.

— Это в новом микрорайоне.

— В новом, в новом, — поддержал Кузьма. — Недавно, с месяц, как квартиру получили. Троллейбусом туда ехать, а вот докуда — не припомню. Писала Шурка, а не припомню.

— Спросите, — утешил парень.

— И то верно.

Парень засобирался в вагон за вещичками. Кузьма привстал с мешка. «Вот ведь почему он худой такой, — подумал про попутчика, — в общежитии живет, в столовой питается. Его бы, бедолагу, на месяц-другой в деревню отправить, враз бы в весе прибавил. А вообще малый он, видать, неиспорченный. Вишь, куплеты сочиняет. Опять же помог мне мешок затащить…»

И захотелось ему при этих мыслях чем-то помочь парню, отблагодарить его. Да чем и как? Схватил в последний момент парня за локоть.

— Погодь маленько.

Парень уже в раскрытых дверях был, повернул голову к Кузьме.

— В чем дело?

— У тебя есть что с собой? — шепнул Кузьма.

— То есть? — не понял парень.

— Ну сумка там какая, сетка…

— А что?

— Неси, картошки отсыплю.

— Что ты, дед, зачем она мне?

— Как «зачем?» Есть. Сваришь в своем общежитии, камсы возьмешь — и сыт. Деньги целей будут. Неси! Мне не жалко, у нас ее дополна, не знаем со старухой, куда девать.

— Не, дед, не возьму, спасибо. Не по мне это — варить.

Сказал и закрыл за собой дверь.

А Кузьма только руками развел — как хочешь, мол, насильно мил не будешь — и пододвинул мешок ближе к выходу.

3

И вывалился Кузьма Лутошкин из троллейбуса вместе с мешком на остановке «Универсам». Так ему сказали добрые люди в троллейбусе: улица Комарова начинается от универсама.

Стоял Кузьма на остановке, разглядывая трехэтажный универсам, за стеклянными боками которого бестолково сновали люди. И вокруг него сновали: одни от троллейбуса шли, другие — на троллейбус. Кузьма стоял посреди дороги, он явно мешал, на него даже два-три раза цыкнули, но он не обратил на эти цыканья никакого внимания и продолжал отдыхать после троллейбусной теснотищи и духоты.

Отдохнул, осмотрелся, пора, решил, дальше двигаться. Улица космонавта Комарова и впрямь от остановки начиналась. Универсам домом номер один был. А Кузьме, значит, тоже нечетная сторона нужна — дом номер двадцать пять. Теперь уж и дурак дорогу найдет.

Сначала решил он ни с кем не связываться, никого не просить, чтобы подсобили картошку на спину поднять. Обхватил посередине мешок покрепче, рывком хотел его одолеть. Да, видно, старость есть старость, хоть и не высок Кузьма ростом, а уже и на эту высоту не поднять мешка. А раньше-то, помнил он, как снопы, мешки кидал. С зерном даже — те тяжелее.

Сплюнул досадливо Кузьма, опустил мешок, повертел туда-сюда головой: не смеется ли кто над его немощью?

Беда, отчаялся Кузьма, одному не обойтись. И стал приглядываться к снующей толпе, кого б из мужиков на помощь позвать. Старался выбрать одетого попроще, да все были почему-то в новом, в чистом. А, будь что будет!

— Эй, гражданин! — крикнул одному Кузьма и поманил его пальцем.

Мужчина лет сорока, спешивший к троллейбусу как на пожар, остановился.

— Меня?

— Тебя, тебя. Подсоби. — И указал на мешок.

— Э-э, некогда, — отмахнулся тот и на ходу впрыгнул в троллейбус.

Кузьма снова стал присматриваться к толпе, решив теперь действовать более осторожно, торопящихся не трогать.

И тут как раз кто-то на плечо руку ему положил. Оглянулся Кузьма: пожилой не пожилой — не поймешь. Вроде бы и с бородой, а статный, подтянутый, лоб — без единой морщинки.

— Огонька, батя, нету? — говорит.

Кузьма в кармане нащупал спичечный коробок, подал бородатому.

Прикурил бородатый и уж «спасибо» хотел сказать, да нашелся тут Кузьма:

— Слушай, подсоби!

Кузьма мешок схватил, бородатый одной рукой снизу поддал его — и мешок очутился на спине. Приладил его Кузьма, не поворачивая головы, отблагодарить хотел бородатого, а того и след простыл.

Пошатываясь, засеменил Кузьма. Прохожие мешали — тыкались в него, но он не сворачивал: не они, а он с грузом. Это же так заведено даже в Хорошаевке: ежли, скажем, две подводы встречались, то дорогу обязательно менее груженная уступала.

Вот уж универсам позади, дом жилой позади, к следующему Кузьма приближается. Согнулся в три погибели — так легче мешок на спине держать.

Еще дом. Длинный, черт. У них: вся Хорошаевка, должно, не длиннее. Пальцы рук начинают слабеть, мешок новой тяжестью наливается.

Остановился, согнулся пополам, не снимая мешка, дал пальцам отдохнуть. Только мало проку в таком отдыхе — руки освободил, а спине каково? Нет, лучше идти.

Топ-топ, топ-топ… Шаги мелкие, а скорые. Где он там, двадцать пятый дом? Скосил глаза, посмотрел, мимо которого он проходил. Только седьмой! Бог ты мой, сколько еще топать!..

4

Он звонил короткими звонками и длинными, пробовал стучать — молчок. Никто не открывал. Прислушивался, приложив ухо к двери, — тишина. Вроде б должна Шурка уже с работы вернуться, да и мужик ее — они в одном цехе. Вон во все квартиры люди вернулись, а дочери с зятем нет. Надоело Кузьме под дверью стоять, звонить без конца. Дай, думает, у соседей спрошу.

Нажал на белую кнопку соседского звонка, слышит — затопали.

Дверь открыла молодая женщина в очках, с полотенцем через плечо. Пока Кузьма подыскивал слова, она сама спросила:

— Вам кого?

— М-мне Шурку.

— Какую Шурку?

— Дочерь мою.

— Вы, дядя, ошиблись, здесь Саша с Анатолием живут, это, может, в следующем подъезде?

Кузьма опешил.

— Дык как же? — И он стал рыться в боковом кармане пиджака, ища конверт, на котором точно обозначена шестьдесят первая квартира.

— Лутошкина ее фамилия, — настаивал Кузьма, — тут она должна жить. Я вот ей картошку привез.

— Нет-нет, что-то, дядя, вы путаете. Здесь живут Кузнецовы, а не Лутошкины.

— Так это ж по мужу ее так! — обрадовался Кузьма. — А Шурка — это по-домашнему ее кличут, в Хорошаевке у нас. А тут, ясное дело, Саша она.

— А вы отец ее? — С лица женщины пропала улыбка.

— Отец — не похож разве?

— Вот я и вижу. Знаете, уехала Саша на сборы. Вместе с Анатолием. Пятнадцатого будут.

И подкосились ноги у Кузьмы.

Сборы, сборы… Кузьма был наслышан про них от Шурки. Это перед соревнованиями их устраивают. Бывает, на неделю, бывает, дольше. Вот это угодил он в гости!

Женщина жалостливо посмотрела сквозь очки на Кузьму, потом вдруг вскрикнула:

— Извините, у меня там кипит!

Захлопнула дверь. А Кузьма остался стоять один.

Что делать, черт побери?! Попросить эту очкастую оставить у себя мешок с картошкой, пока Шурка не вернется? Неудобно второй раз человека тревожить. К другим соседям, что ль, позвонить? Пусть у них постоит, так и быть. Подтянул мешок к следующей квартире, позвонил. В дверях вскоре появился хозяин — толстый дядя, в одних трусах и не стесняется ни капли. Спросил в упор:

— Что?

Кузьма переминался с ноги на ногу.

— Вот картошка у меня…

— Ворованная? — Голос у хозяина — как из трубы оглушает.

— Своя, своя. Дочери вот привез, а ее нету.

— А я, гражданин, при чем?

— Пусть у вас картошка постоит.

— Во придумал! Может, она ворованная.

И толстый мужик захлопнул дверь. Ключ в замке повернул для большей безопасности.

Не ожидал Кузьма такого, не ожидал. Пятьдесят километров вез картошку, мучился, а на кой ляд? Нету Шурки дома. На сборы уехала… И этот, Анатолий ее, тоже хорош. Таскается с ней заодно, лучше б приструнил, дома сидеть заставил. Так нет, не накатаются никак! Ребенка вон из-за этого велосипеда не хотят заиметь.

Куда девать мешок, будь он неладен? Не оставишь же его у дверей до пятнадцатого числа! А обратно Кузьма его ни за что не повезет. Пусть уж лучше тогда тут стоит, на лестнице. Ну, может, кто и возьмет килограмм-другой — не жалко, а Шурке е Анатолием все равно сколько-нисколько достанется.

«А правда — оставлю, — обрадовался идее Кузьма. — Сегодня восьмое уже, а через неделю и они вернутся. За неделю ничего с картошкой не случится. А старухе скажу: у соседей оставил…»

И он, потихоньку прислонив мешок к двери шестьдесят первой квартиры, ступенька за ступенькой стал спускаться вниз. И уж когда оказался на улице, чуть не бегом припустил к троллейбусной остановке.

ПОСЛЕДНЯЯ СМЕНА

Вахтер Хомяков приготовился выпускать последнюю в жизни смену. С завтрашнего дня он на пенсии. Малость грустно ему покидать свою службу, но что поделаешь — годы. Правда, хотел он было повременить, а старуха — ни в какую. «Ты что, — говорит, — умней всех? Али тебе больше других нужно? Хватит, наработался!»

Хомяков стал у барьерчика, поправил фуражку, откашлялся. Посмотрел на контрольные часы — без трех минут пять.

Первым дверь проходной отворил Васька Фролов из ремонтно-механического (Хомяков знал чуть ли не весь завод по фамилиям — двадцать лет проработал на одном месте). Васька всегда выходил раньше всех, хотя никогда никуда не торопился и никаких срочных дел у него не было. Привык просто.

Вахтер преградил дорогу Ваське.

— Без трех еще! Рано.

— Не будем мелочными, дядя Хомяков, — панибратски сказал Фролов.

Хомяков и впрямь решил, что три минуты в жизни ничего не значат, к тому же у него сегодня было прощальное настроение.

— Ладно, иди.

Потом пошли женщины, молодежь.

— Предъявляйте пропуска! — стараясь быть строже, объявлял Хомяков.

Глаз у вахтера был наметанный, он успевал у каждого проверить пропуск и заглянуть в лицо: по выражению лица Хомяков точно определял, не выносит ли кто что-нибудь из завода. «Взгляд у Хомякова, как рентген, — шутили рабочие, — ни в кармане от него железки не спрячешь ни в сумке, ни в сапоге».

Подошел инженер Никодимов. Хомяков помнил его зеленым ремесленником. Вечно, бывало, пропуск терял. Теперь выучился, стал шишкой.

— До свиданья, дядя Хомяков! — поднял к виску руку инженер.

— До свиданья, товарищ Никодимов! — раскланялся вахтер.

В числе последних выходил малорослый парнишка Коля Жилин. Был он тихий, слесарь старательный. Умный. «Ходят слухи, — вспомнил вахтер, — что Коля книгу про завод пишет. С ним надо быть повежливей. Глядишь, и про меня где строкой обмолвится».

При этих мыслях Хомяков не заметил, что Коля показал ему не пропуск, а удостоверение члена спортивного общества «Авангард» (пропуск Жилин забыл в общежитии).

Медленно, с охотой уступая дорогу другим, приближался к проходной Фома Сергеевич Симоненко, кладовщик, тоже ветеран.

«Через месяц и его проводят», — с грустью подумал Хомяков.

— Как дела, Хомяков? — подходя, спросил Фома Сергеевич и протянул вместо пропуска пачку «Севера». — Закуривай!

— Хорошо идут дела, Фома… Завтра…

Хомяков не договорил, но старый кладовщик понял, о чем хотел сказать старый вахтер.

— Ну, пока! Не тужи!

После дежурства Хомякову велено было явиться к начальнику караула. «Небось поздравить хочет с уходом», — предполагал вахтер.

Когда Хомяков вошел в кабинет, Бережной, начальник караула, говорил по телефону. Он жестом указал вахтеру на кресло. Хомяков с удовольствием сел.

Положив трубку, Бережной с минуту молча смотрел на разомлевшего в кресле Хомякова, затем внезапно сказал, как выстрелил:

— Видите?! — И указал на угол, где стояла связка из пяти-шести коротких досок. — Сам отобрал! А вы, Хомяков, прозевали.

— Неужто?! — Вахтер привстал с кресла.

— А что мне за резон врать?

— Как же это я, а, товарищ Бережной?

— Это мне у вас нужно спросить.

Хомяков строил догадки: кто мог вынести доски? Скорее всего дачник какой-нибудь. Он искал оправдания, но в конце концов понял, что это бесполезно, против факта не попрешь — прозевал.

— Виноват, товарищ Бережной. Обещаю исправиться!

— То-то! — И начальник караула многозначительно прихлопнул какую-то толстую красную папку. — Можете идти, Хомяков!

Вахтер вышел, довольный, что так легко отделался. А через несколько шагов Хомяков остановился. «Постой, как же это я исправляться буду, коль завтра — на пенсию? Нет, надо поставить Бережного в известность…»

И он, не раздумывая, повернул обратно.

ДЕД ХВОСТОВ

1

Начало мая. С неделю назад сошел последний снег. На обочинах городских тротуаров, даже у подъездов многоэтажных домов, нежа глаз и сердце, зацвела неброская мать-и-мачеха. На клумбах проклюнулись петушки и лилии.

А ближайший парк наполнился гомоном вернувшихся из дальних краев птиц. Да и оседлые — синицы, сороки, воробьи, дрозды-рябинники — тоже радовались наступившему теплу, неистово звенели, стрекотали и чирикали. Под кустами появились листочки кислицы — первое лесное лакомство детей и взрослых.

Проснулись пчелы и шмели.

В такую пору тянет на улицу, на природу — подышать весенним воздухом, понаблюдать пробуждение всего живого.

А у меня на руках — направление в больницу.

Больше всего я боялся многоместной палаты с ее неизменной духотой: в духоте не могу спать.

А тут — всего три человека. Просторно, окно большое, чистое. Больничный двор большой, и шум улицы, проникая к нам, заметно терял свою силу.

Медсестра указала мне на койку возле окна и ушла.

Я назвался.

С койки у противоположной стены приподнялся на локте мужчина крепкого телосложения. Было ему лет тридцать.

— Ну, а меня зовут Вячеслав. Проще — Славка. Язвенник, — сказал он. Видно было, что Славка — парень веселый. — А это дед, — кивнул он в сторону человека, лежавшего на средней, койке.

— Зовут-то его как?

— Зовут? Дед. Я его дедом зову. Вообще-то его фамилия Хвостов, Федор Павлович. Только на имя-отчество он не откликается. А на «деда» клюет… Эй, дед, спишь, что ли? Новенький к нам прибыл.

Дед медленно повернулся, приоткрыл один выцветший глаз. Посмотрел на меня и снова закрыл его.

— Оклемался уже, — сказал Славка. — Дней десять назад чуть живого привезли. Сердце почти не билось. А вот оклемался. Сегодня я его даже в туалет выводил.

Назавтра дед смотрел в мою сторону приветливее: видно, выздоравливать начал.

В обед жена принесла мне книги, свежие газеты. Предложил почитать и деду. Из газет он выбрал «Известия». От «Литературной газеты» и «Советского спорта» отказался:

— Там не разыскивают наследников, у которых за границей умерли родственники? Нет? Тогда не возьму.

2

Все чаще дед Хвостов стал выходить в коридор. Читал и перечитывал там всякую всячину, развешанную на стенах: санбюллетени, приказы и распоряжения главврача, рекомендации по правильному питанию. Но дольше всего задерживался у стенгазеты «Данко», выпущенной к первомайским праздникам.

Однажды, вернувшись из коридора, спросил:

— А что это такое — «Данко»?

Славка захихикал:

— Ты, дед, разве в школе не учился?

— Учился маленько, но не помню.

— Может, Славка, в его времена «Старуху Изергиль» и не проходили, — сказал я. И — деду: — Данко — это герой рассказа Горького.

Дед повернулся в мою сторону.

— А чем же он герой?

— Как в двух словах объяснить? Людей он из леса выводил. А когда темно стало, вырвал из своей груди сердце и освещал им дорогу людям.

— Эт-то как вырвал?

— А так.

— И жив остался?

— Жив.

— Хм, — почесал дед за ухом. — Может, и я, как Данко, могу — без сердца, а? Может, и у меня такой же организм? Зачем же меня упекли сюда, всю задницу искололи?

3

Славка был с дедом запанибрата, иногда подтрунивал над ним, расспрашивал об очень личном, и дед, к моему удивлению, не обижался.

Предвечерье. Только что отужинали, и деду медсестра принесла очередную порцию какого-то порошка. Дед высыпал порошок в ложку, дрожащей рукой залил его минеральной водой и выпил.

— Тьфу, твою мать, когда эту заразу только отменят, — ворчит он, слизывая с ложки остатки порошка.

Славка заходился в смехе, слушая эту ругню.

— Это тебе, дед, не колокола с церквей сбрасывать.

Дед как-то обмолвился, что любимым его занятием в тридцатые годы было снятие с церквей крестов и колоколов. Теперь вот Славка изголяется над ним, и дед молча сносит это.

Запив порошок, дед Хвостов успокаивается. Подложил руки под голову, смотрит в потолок.

— Дед, — подает голос Славка, — а из-за чего ушла от тебя первая жена?

Дед лизнул верхнюю усатую губу.

— Все-то тебе, Славка, интересно знать.

Сказал это дед, и по интонации я понял, что он не против припомнить старое.

Так оно и случилось.

— Ладно, — сказал после некоторого молчания дед, — расскажу. Оно и вправду забавно вышло. Лет восемнадцать-двадцать назад это случилось. Сейчас я кефир люблю, а тогда любил кое-что покрепче. А вот Августе моей это почему-то не нравилось. Ну, я не сдерживался иногда: она в меня — словом, я в нее — табуреткой или утюгом. Однажды прихожу домой и что я вижу: за столом сидят два моих друга и пьют чай. Меня приглашают. Я присел. «По какому поводу, — спрашиваю, — без меня ко мне пришли?» — «Мы к Августе, — отвечают, — пришли, а не к тебе». Ах, так вашу!.. Хватаю топор… Смотрю, а один друг уже слинял. Второй же со страха под стол, лезет. Я по столу топором — грох! Топор в доске застрял, друг из-под стола — шмыг на улицу. Августа, значит, их приглашала! Вот тебе, жена, за измену, вот, вот! Громлю топором налево и направо — шкафы, посуду, стулья, окна, тряпки всякие. Только как же это так Августа безнаказанная осталась? Где она? Тоже вышмыгнула? Догнать ее и покарать! Что, дверь подперли с той стороны? Найдем другую дверь! И я «вышел» со второго этажа через окно… Очнулся в психиатричке с поломами и ушибами. Лечился. Во время лечения и узнал, что у меня был приступ белой горячки. Никакие друзья ко мне в тот вечер не приходили — это мне почудилось. А тот, кто прятался под столом, была моя Августа… Ушла она после этого от меня, вместе с дочкой… Побоялась, дурочка, что зарублю. А я б ее, может, и не тронул…

— И где она сейчас? — спросил я.

— Уехала к родне. Вроде бы в Кемерово.

— А дочка?

— Не знаю. Взрослая уже, должно быть, теперь замужем… Правильно, что не вернулась тогда Августа. Тронул бы я ее, тронул, не сдержался бы.

4

Дед прочитал в «Известиях» фельетон о плохой работе службы быта, задумался.

— А и у нас в городе не лучше парикмахерские работают, — сказал он. — Я тоже как-то зашел постричься на вокзал, так битый час прождал. Два мастера всего. А как работают? Хи-хи-хи да ха-ха-ха между собой, а мы, значит, жди. Безобразие. Ну я взял и написал в нашу областную газету. Вскоре приходит ответ: факты подтвердились, одна из парикмахерш переведена на месяц уборщицей. — Дед положил «Известия» на тумбочку, спрятал руки под одеяло. — А прошлой зимой, — продолжал он, — возле нашего дома (а он у нас со старухой частный) прокладывали траншею. Ну, экскаваторщик и давай мерзлую землю этим, клином — или как его? — долбить. От ударов у нас печка развалилась. Я — раз! — и в газету. Безобразие, мол…

— Ты, дед, смотрю, часто пишешь, — перебил Хвостова Славка.

— А чего не писать? За это даже деньги платят.

— И сколько ж тебе за экскаваторщика заплатили?

— За него не заплатили, только печку помогли переложить. А вот за заметку про попа Авдея я получил… э-э… двенадцать или пятнадцать рублей — давно это было, в двадцать восьмом году. Пьяница у нас в деревне поп был, ну я его и протянул.

— И тебя напечатали? — не верил Славка.

— А как же! У меня и этот номер «Бедноты» хранится.

— Вон какой ты у нас! А мы думали, — кивнул в мою сторону Славка, — ты простачок. А ты — себе на уме. Исподтишка можешь и укусить. Ты смотри, нас не протяни.

— Будь спокоен, Славка, вы мне ничего плохого не сделали. А вот Клаву, медсестра которая, стоит пропесочить: больнее всех уколы делает. Безобразие! И как ей только больных доверяют?!

5

От нечего делать вспоминали всякие смешные истории. Рассказывали мы со Славкой, а дед только слушал и ухмылялся, поворачивая голову в сторону то одного рассказчика, то другого.

Но вот и он что-то припомнил. Поднялся на подушке, сделал знак рукой, чтобы ему дали слово.

— А у меня был случай, — начал дед. — Жили мы тогда еще с первой женой, на Заимке. Однажды, в середине дня примерно, залетает к нам Мария Субботина, знакомая. Августы, ставит пятилитровый бидон и говорит: «Спрячь, Федор Палч, под кровать до вечера, я с работы буду идти — заберу». И убежала. А работала эта Мария на мясокомбинате. Открыл я бидон и ахнул: он доверху был набит мясом. Смекнул: краденое обнаружат, и мне несдобровать. И отнес бидон в сарай, укрыл его всякой рухлядью. Только закрыл сарай — милиция: лейтенант, а с ним младший сержант. «Не видели, гражданин, женщину с бидоном? — спрашивают. — Такая из себя, шустрая, нос, как у утки». — «Не встречал, — дрожа от страха, отвечаю. — Но если увижу, доложу». Милиционеры пошли дальше, а я перекрестился: пронесло, слава богу. Да… А вечером заявляется Мария. Глазами зырк под кровать, доставай, мол, Федор Палч, бидончик. Я, не дожидаясь ее слов, и говорю: «Что ж ты меня, Маша, подвела? В бидоне ведь мясо было, и не купленное. Безобразие, говорю, у меня обыск из-за тебя делали: конфисковали твое добро. Чуть и меня заодно не забрали. Еле убедил милицию, что тебя я не знаю, что насильно ты всучила этот растреклятый бидон. Так-то вот. Нехорошо, говорю, Маша, знакомых под статью подставлять». Она стоит, опустивши глаза, — поверила в мою выдумку. Извинилась и ушла. А мне того и надо: считай, с неба полпуда мяса упало. Я потом Августе сказал, что купил его, и деньги с жены потребовал. Назавтра, правда, спустил все дочиста.

6

— А хотите еще случай расскажу? — разошелся дед.

— Валяй, — разрешил Славка.

— Ну, так вот, это я уже с сегодняшней старухой жил. Выпроводила она меня как-то в овощной магазин, за редькой. Она шибко редьку с квасом любит. Пришел, купил, стал рассчитываться, а у кассирши с рубля сдачи нет. «Возьмите, — говорит, — лотерейный билет». Я — ни в какую: «Зачем он мне? — говорю. — Я не из везучих. И вообще не нарушайте правила советской торговли. Если будете творить безобразия, я про вас напишу в газету». Тогда она, молоденькая такая, но опытная, ласково просит: «Ну купите еще что-нибудь, капусты, например». Я стою на своем: «Гоните сдачу полноценной монетой, у меня своей капусты целый погреб». А кассирша улыбку мне строит: «Такой симпатичный дяденька, а билетик взять не хочет». А тут уже очередь за мной ропщет: «Из-за тридцати копеек базар развел». Я обернулся посмотреть, кто это сказал, но у всех рты были закрыты. И тогда в доказательство, что я не скупердяй, громко говорю кассирше: «Давай твой билет!» Проходит месяц, получаю газету с таблицей, сверяю. Вот это да! Холодильник выиграл! Кричу старухе: «Беги в магазин!» Она тоже грамотная у меня, когда-то кондуктором в трамвае работала, еще раз сверила. Точно: холодильник. Делать нечего, полезла в погреб, отыскала что требовалось… Спрыснул выигрыш и велел старухе завсегда по билету покупать.

7

Вопрос о жизни и смерти, видно, не дает иногда покоя и деду Хвостову. Однажды он выдал такое признание:

— Не обидно, ребята, умереть: все там, как говорится, будем. Обидно, что после тебя люди все так же будут пить, есть, рассказывать интересные случаи.

8

Из очередного похода в коридор дед вернулся малость раздраженным:

— Уже почти месяц висит их майский «Данко», лень новую газету выпустить. А больным даже почитать нечего.

— Раз ворчать начал, скоро тебя, дед, выпишут, — заметил Славка.

9

Та самая медсестра Клава, которую дед Хвостов грозился пропесочить, в день его выписки заказала ему такси, помогла увязать в узелок вещички. Машина пришла минута в минуту, чему дед весьма удивился: «Поди, кто-нибудь нажаловался на таксистов, иначе бы опоздали».

Мы со Славкой помогли деду спуститься с третьего этажа, усадили в машину, пожелали ему долгих лет.

Вернулись в палатку молча. Разделись и улеглись в постели — тоже молча.

Минут через десять первым нарушил тишину Славка:

— Занятный был дед, — сказал он. И добавил: — Но только, если задуматься, не одно сердце у него больное — все нутро червивое.

ЗАПУСТЕНИЕ

1

— Да кто за него замуж согласится? Разве что полуумная какая…

В Хорошаевке говорили так про Гришку Серебрякова сплошь и рядом. И я подумал: «Что может быть оскорбительней этих слов? Да на его месте любой другой со стыда бы сгорел».

Но Гришка, вероятно, про эти разговоры ничего не знает, а потому сгорать не собирается.

2

Последняя наша встреча произошла лет пятнадцать-шестнадцать назад. Я приехал в родные края и по обыкновению зашел к Серебряковым — с Гришкой мы дружили чуть ли не с мальства. Жил он вдвоем с матерью, теткой Полей, трое его братьев и две сестры разъехались, четвертый брат, Андрей, женился на хорошаевской и построился отдельно. Гришка работал в колхозе шофером. Работал неважно, разбил по пьянке новую машину и теперь третий месяц ремонтировал ее.

Войдя в сени, я тихонько приоткрыл дверь в хату и перешагнул через высокий порог.

— Здравствуйте вам!

Тетка Поля как раз ставила в печь ведерный чугунок и от неожиданного моего голоса ухват в ее руках скользнул по чугунку.

— Здравствуй. Приехал. Садись посиди. — И указала на отполированную за много лет широкую лавку. Она заторопилась управляться, а я сидел и рассматривал хату. Когда-то она казалась мне высокой и просторной, теперь же я запросто мог рукой достать потолок. И сузилась вроде бы хата: от стола до приступка два шага всего; в детстве же мы прыгали с него — кто дальше; и ни капельки стол нам не мешал.

— Сейчас этот паразит придет — на огород за огурцами послала, — сообщила тетка Поля.

«Паразит» — это Гришка. Тетка Поля иначе, как черным словом, своего младшего сына и не называла.

Гришка давно привык к материным не очень лестным прозвищам, безобидно сносил их и так же откликался на них, как если бы ему говорили не «черт» и «дьявол», а «милый сыночек» и «золотце мое».

Он вернулся с огорода, принес в больших руках с десяток первых пупырчатых огурцов. Мы обнялись. От Гришки пахло бензином.

— На работу собрался, — оправдывался зачем-то он, вытирая о промасленную рубаху запачканные землей руки.

Был он красив. Черный густой чуб ниспадал на лоб; прямой нос, черные блестящие глаза, полуподковками подвижные брови; смуглое лицо было правильной овальной формы.

Ну какой же это, тетка Поля, паразит?

Он уселся напротив на скамейку. С намеком спросил у матери:

— Ма, у тебя там чуточку не осталось?

Тетка Поля резко огрызнулась:

— От тебя, черта, останется! Все вылакал.

Поговорили о том о сем. Гришка пожаловался на механика и председателя колхоза, которые-де по поводу и без повода придираются к нему, не помогают в ремонте машины, ущемляют в заработке и вообще не ценят незаурядного шофера.

— Уеду осенью куда глаза глядят, иначе задохнусь, здесь, — подытожил он. — Может, к Галине, может, еще куда.

— И уезжай, — махнула рукой тетка Поля, хрумкая пахучий огурец. — Уматывай, мне одной в сто раз легче. Надоела мне твоя пропитая рожа. И в кого ты только уродился? Все дети как дети, а этот…

Чувствуя, что разговор может принять еще более резкий оборот, я встал и вежливо попрощался. Гришка проводил меня до калитки, а сам зашагал в мастерские.

3

Гришка уехал не осенью, а через год с лишним, успев побывать в приймах у Люськи Дамаевой, доярки из Болотного. Поняв, что и в новой семье нужно работать, нужно приносить деньги, а не только сиживать за чаркой, Гришка решил наконец с Люськой расстаться. Наградив ее, кстати, сыном, которого назвал в честь себя — Григорием.

Уехал — и как в воду канул. Ни одной весточки не подал ни матери, ни Люське, ни братьям, ни сестрам. И когда через три года тетка Поля померла, Андрей послал телеграммы всем, кроме Гришки, — некуда было. После похорон кто-то из братьев усомнился даже: а жив ли Гришка вообще? Не может быть такого, чтобы человек махнул рукой на всех родственников.

— Ну, а если жив, — рубанул возбужденно рукой воздух Андрей, — прокляну его навеки и руки ему не подам.

4

Семью Серебряковых считали у нас в деревне на редкость дружной. Да так оно и было. Тетка Поля, потерявшая мужа на войне, обладала твердым характером, любила послушание и ни одну ребячью провинность не прощала. Особенно много шлепков, подзатыльников выпадало младшим детям, ибо им доставалось еще и от старших, чье стремление повластвовать, выглядеть совсем взрослыми в домашних делах охотно поощрялось матерью.

Главным законом семьи был такой: всё — в дом, ничего — из дома.

Гришка, скажем, поделился со мной яблоком — плохо, в лучшем случае ему выговорят. А то и припугнут ремнем.

Вот если я угощу Гришку теми же яблоками — это дело. Не угощаю — он должен выпросить. Не выпросил — незаметно укради.

Света Серебрякова как-то вынесла на улицу старое одеяльце, чтобы поиграть с подружками в куклы. Мимо проходила тетка Поля и ахнула: «Как, на нашем одеяле чужие будут играть? У них своих подстилок, что ли, нет?» Она рывком выдернула из-под девчонок одеяльце, схватила Свету за косички и уволокла домой, где тотчас выпорола дочь лозиной.

Старший из братьев, Борис, работал возчиком горючего. Однажды, приехав домой на обед, он дал лошадям пол-охапки сена. Заметив это, тетка Поля была готова разорвать на части и Бориса, и лошадей. Слыханное ли дело: колхозные лошади едят сено Серебряковых! Вот если бы корова Серебряковых ела колхозное сено — это еще куда ни шло. А охламон Борис хочет дом разорить, шумела на всю деревню тетка Поля, а сам никогда и на копейку колхозного добра не прихватит (что было сущей неправдой)!

Борис еле успокоил мать: пообещал сегодня же вечером привезти пуд-другой вико-смеси.

Вот так Серебряковы и жили.

Со временем, когда улучшилась послевоенная жизнь, отмякла, подобрела тетка Поля. Не стали скупердяями да воришками и дети.

А еще у Серебряковых почиталась заповедь; один за всех и все за одного. Попробуй кто их тронь — все пятеро братьев назавтра явятся к обидчику и так отомстят ему, что тот и детям своим закажет связываться с Серебряковыми. Драчунами они были отчаянными, смелыми, действовали в драке азартно, горячо и без оглядки — как в игре. Тот же Гришка мог запросто запустить в соперника кирпичом, ударить дрыном по голове. Однажды — третьеклассником еще — он прокусил до крови руку шестикласснику Леньке Ломакину. Ленька был сильнее, но в драке уступил дальновидно: если бы он наподдавал Гришке, досталось бы ему на орехи от Тришкиных братьев. Гришка же, чувствуя за собой опору и поддержку, действовал нагло, решительно, без жалости…

А теперь, через годы, тот, ради защиты которого старшие братья Серебряковы, бросая все домашние дела, шли без промедления мстить, тот, кого они учили постоять за себя смело и нахраписто, остался без поддержки и внимания. Утерял Гришка весла, вот и гребет одними ладонями. Медленно плывет его жизнь-лодка. А до берега еще во-о-он как далеко. И винит он иногда братьев, что предали они забвению вторую часть заповеди: «…и все за одного».

А может, не братьев нужно винить?

5

Мы сидим с ним под молодой раскидистой яблоней. Трава поддеревом мягка и запашиста. Порхают капустницы, трещат кузнечики.

В небе неподвижно стоят два облака.

Вёдро.

Гришка прислонился спиной к стволу яблони, расчесывает пятерней посекшийся чуб, в котором просматривается седина.

— Я-то думал, — глядя на облако, начинает свой рассказ Гришка, — что в жизни нужно поступать как в драке: безоглядно, нахально. И за спиной всегда поддержка — братья. Ты вот рассудительно поступил: ремеслуха, завод, вечерняя школа… Другие наши одноклассники после семилетки тоже время зря не теряли: кто в Курске устроился, кто-то на Возах, кто дальше учиться пошел. А я? А я не хотел ни работать, ни учиться. Вольным казаком решил пожить, отдохнуть год-другой. Мать, помню, ворчала: «Как тебе, обормот, не совестно на моей шее сидеть?» Я отшучивался: «Вот погуляю, сил наберусь, тогда воз золота заработаю, за все с тобой расплачусь». Мать только зло сплевывала: «Подавись ты своим золотом, мне сейчас копейка нужна».

Братья и сестры потихоньку-помаленьку разъехались. Женились, выходили замуж. Женился после армии и Андрюха. Этот никуда не поехал. Сначала у тещи жил, а потом построился.

А я в гулянки ударился. У местных парней вроде атамана был. Собираю их под вечер: «Куда нынче пойдем? В Болотное? Или в Нижнемалиново? В Болотное? Готовсь».

Берем с собой простенькое оружие — кистени, велосипедные цепи и все такое прочее (ножи никогда не брали — не люблю поножовщину), — выпиваем для смелости и — на танцы в Болотное. Приходим в клуб. Нас пять-шесть человек. Ихних — более тридцати. Из-за чепухи задираемся, затеваем потасовку, и тогда я вытаскиваю цепь. Но пускал ее в дело редко. Больше действовал ногами и кулаком. Представь себе, эти тридцать человек разбегались кто куда. Мы — на седьмом небе. Все девчонки наши, выбирай любую.

Вот так я денечки и проводил. А вы, едри его в корень, в это время учились да профессии осваивали. Но тогда я не завидовал вам.

Ну и — по секрету. Хотя какой тут секрет? Вся деревня об этом знает. Свожжался я тогда с Фросей Горловой. Лет на двадцать была она старше меня. Приветила меня, самогоном угощала и прочее.

Это к слову. Это в моей жизни ничего не испортило.

Жил, в общем, кум королю. И как-то, когда с одним дружком три малокалиберные винтовки и тысячу патронов в школе стащил, участковый наш вызвал меня и говорит: «Знаю, Серебряков, про твои художества на танцах, но никак руки до тебя не доходят. Но дойдут, предупреждаю. Дальше: или винтовки сегодня сам принесешь, или я возбуждаю уголовное дело». Смекнул я, что тут пахнет керосином, и говорю: «Винтовки верну, только половину патронов мы уже расстреляли».

Конечно, я бы мог и не признаваться, мог бы винтовки понадежнее упрятать, только не было у меня уверенности в дружке: а вдруг продаст? И тогда… — Гришка перекрестил указательные и средние пальцы, — тогда — решетка. А помощи, защиты — никакой: братья разлетелись. Да и чем они тут помогли бы? Тут — не драка-игра, а судебное дело.

Спасибо Поныровскому военкомату, прекратил он мое атаманство и послал в Курск, в автошколу.

И через шесть месяцев меня забрали в армию.

Служил шофером три года — день в день, даже немножко больше.

В армии повзрослел, остепенился, хотя иногда и показывал свой нрав. Но однажды, скажу по секрету тебе, ребята мне так наподдавали, что я чуть жив остался. Зарекся с тех пор драться. И слово, ей-богу, держу. По мелочам случалось, а больших стычек избегаю: жить хочу.

Так вот. Познакомился я в армии по переписке с девушкой Галей из Качканара. Это в Свердловской области. На фотографии она смазливая, в письмах — нежная, деловая. Чего бы, думаю, не поджениться на ней? Тем более, живет с матерью в двухкомнатной квартире, не возражает против моего приезда.

Была не была, я человек решительный. Да и романтики захотелось: мало чего я видел, а мир такой огромный.

Приехал. Поселился у нее. Она — пионервожатая в школе, я устроился шофером.

Живем нормально, через пару месяцев расписались.

Жили мы в двухквартирном доме. Огородик пять соток, смородина и прочее. Год вытерпел. Не по мне это — копать картошку, грядки поливать, навоз доставать, хоть и в деревне родился. «Давай, — говорю однажды Галине, — уедем от этой скуки». — «Куда?» — «В Нижний Тагил, — говорю, — рядом. Там у меня армейский товарищ живет, приглашал, если мне здесь не понравится». Галина — в слезы: «У нас ведь двухмесячный сын…»

«А, — говорю я тогда, — не люблю людей осторожных и нерешительных. Не хочешь — поеду один».

«Поезжай, раз так, — соглашается Галина, — а как обживешься, заберешь и нас».

Заявился я в Нижний Тагил, устроился слесарем-наладчиком на металлургический комбинат. Дали мне общежитие, поставили в очередь на квартиру.

Хорошо после Качканара жилось! Ни забот тебе никаких, ни тревог, ни грядок, ни навоза. Пошлешь жене тридцатку — остальные трать как твоей душе угодно. Хочешь — пропей за день-два, хочешь — в чулок складывай. Я с чулком не связывался, всю зарплату пускал на удовольствие.

Четыре года прошли как один день. В Качканар не тянуло (у нас с тещей к тому же были нелады), а стало тянуть немножко на родину, в Хорошаевку. Вспомнил Фросю Горлову, ее угощения… Мать вспомнил — одна она жила. Очередь на квартиру была еще далеко, и я подал заявление на расчет.

Вернулся, значит. Встретил меня председатель Бирюков — он и нынче у нас — и говорит: «Хорошо, что вернулся, нам шоферы нужны». — «Какую машину даете?» — спрашиваю. «Пока, — говорит, — сядешь на пожарную, а как получим новую, дадим ее».

Пожарная так пожарная, думаю, лишь бы деньги платили.

Написал Галине: «Приезжай». Отвечает: «Боюсь. Лучше ты возвращайся. Сын ведь без отца растет, а ты не думаешь о последствиях».

А я о них действительно сроду не думал. И еще раз написал: «Не хочешь — как хочешь. Но мне и здесь хорошо».

Да. Бирюков, значит, свое слово сдержал, на новую машину посадил, хоть и с оглядкой: «Замечу выпившим за рулем — отберу».

Не заметил — не успел. Уголь я Фросе привез, ну, малость и позволил. А когда машину в гараж гнал — корова из-за кустов. Давить — не давить? Мне бы резко затормозить, а я не сообразил и свернул, врезался в ракиту. Как еще сам жив остался…

Вот в то лето мы последний раз и виделись с тобой. Я как раз машину ремонтировал. Помнишь?

Я ее, кстати, так и не отремонтировал. Перешел снова на пожарную.

Назло матери, с которой ругался до матюков, женился на Люське Дамаевой.

Но романтик по-прежнему жил во мне. Бросил все-Люську, второго сына, мать — и в путь. Решил затеряться, не поддерживать связи ни с друзьями, ни со знакомыми, ни с братьями-сестрами.

И знаешь, где я оказался? В Уренгое. В газете на вокзале про него вычитал и поехал. Нынче про этот городишко весь белый свет наслышан.

Так тринадцать лет безоглядно и путешествовал…

В Уренгое попал на буровую — слесарем. Слышал, что такое вахтовый метод? Так вот, забрасывают бригаду на вертолете, и пятнадцать дней ты работаешь безвыездно. От мошки летом спасу нет — я проклял всю романтику. Но заработки приличные. Долго колебался: кормить мошку или плюнуть на деньги?

Плюнул на деньги. Тут снова мне попалась «Комсомольская правда» — с заметкой о Беркатите. Есть такая станция на БАМе.

Двинул на БАМ. Приехал, заявляюсь в отдел кадров. «Хочу лесорубом» (в поезде я слышал, что лесорубы на трассе много получают). А мне в ответ: «Бригады лесорубов уже укомплектованы. И, кстати, — спрашивают, — где ваша путевка?» — «Я, — отвечаю, — без путевки, по велению сердца». — «Без путевок, — говорит, — мы временно не принимаем».

Не принимаете — и ладно. Мы народ не гордый, поищем что-нибудь другое. Уренгойские деньги еще не вышли, и я взял билет до Новосибирска.

Тут я попал на машиностроительный завод. Подручным кузнеца был. Не тяжелая работа, но и не легкая.

Стукнуло мне в ту пору уже тридцать, иногда мелькала мысль: а не пора ли утихомириться, осесть, как все люди? И однажды решился: напишу Галине, чтоб готовилась встречать.

Написал. Вскоре получаю ответ: «Поздно, Гриша, ты решился. Я вышла замуж. Кстати, хорошо, что ты объявился, а то я не могла без твоего согласия развод получить. Надеюсь, ты не будешь возражать?»

Ух, тут зло меня взяло! Тварь этакая, замуж выскочила? Ну, погоди! Вот приеду, устрою и тебе и мужу твоему веселую жизнь!

Это я так под мухой кипятился. А проспался — одумался: чего это я из-за какого-то хмыря в тюрьму сяду? Да пусть живет с Галькой, а я чего-нибудь лучше поищу.

Во многих местах я уже побывал, пол-Севера изъездил. А про юг ни малейшего представления не имел.

Взял у ребят в общежитии карту и давай ее изучать. И уперся мой палец в приморский город Новороссийск.

Не буду рассказывать, какой город Новороссийск, может, ты там сам был. Работа — не бей лежачего. — Тут Гришка усмехнулся. — Докером. Таскал мешки с цементом. Ну да сила у меня была, и я умаривался не больше старых докеров. На три года я заключил договор, а проработал полтора. Однажды на работе у меня пошла кровь горлом. Меня на «скорую» — ив больницу. Обследуют — язва желудка. Едри его в корень, я и не подозревал, что такая болезнь существует. Ел все подряд, желудок мой, как у утки, переваривать мог камешки и стекляшки. И вот тебе на.

Подлечили, но сказали: «Докером вам нельзя — там большая физическая нагрузка».

Нельзя докером, можно — комбайнером. Я сначала в Краснодаре хотел устроиться, но не получилось с пропиской и по доброму совету попал в станицу Северскую, в колхоз «За мир» — неподалеку от Краснодара. Подоспел как раз к уборочной. Дали мне рисовый комбайн, который я быстро освоил, — и за дело.

Знаешь, сколько я за сезон заработал? Две с половиной тысячи! Да еще питание бесплатное. Золотое место! Вот бы где жить! Я чуть было и не прижился. Валя-учетчица оставляла у себя. Но! У нее сын и дочь. Это пусть другие чужих детей кормят, а я не дурак.

Зимой в станице особых дел не было, и махнул я в Донбасс, в Горловку.

На шахту хотел — из-за желудка не взяли. С трудом попал на машзавод имени Кирова — слесарем на сборку угольных комбайнов. Думал — только на зиму, а получилось три с половиной года.

И вот очередной раз спросил себя: что дальше? Угла своего нет, детей растерял, равно и братьев-сестер. Про мать совершенно забыл. Может, хватит играть в романтику, Григорий Серебряков? Может, хватит скитаться и настала пора причаливать к берегу?

Хватит — так хватит! Сказано — сделано.

И вот через тринадцать лет я нежданно-негаданно появляюсь в Хорошаевке.

А что я вижу?

Хата наша заколочена, двери и окна покосились, крыша местами провалилась. Усадьба не пашется, не засевается, вся заросла бурьяном.

Иду к брату, к Андрюхе. И что он мне заявляет? «Я, — говорит, — поклялся у гроба матери не подавать тебе руки. Сходи, — говорит, — сначала на кладбище, попроси у матери прощения, тогда, может, я впущу тебя на порог».

Мне такой прием не понравился. Делать было нечего, я — за чемодан и к Фросе Горловой.

Приняла меня как родного. Постарела совсем, поседела — седьмой десяток ей. Пожурила, что не писал. Рассказала, как мать хоронили, сколько народу было.

Ну и прочие деревенские новости.

«Кто председатель?» — спрашиваю. «Он же, Бирюков. Его сам черт не спихнет».

Как и в прошлый раз, иду на поклон к Бирюкову: «Возьмете?» — «Шофером — нет. Есть одно местечко — как раз для мужика». — «Куда?» — «На молочную ферму, ночным сторожем. Девяносто рублей в месяц плюс по пятьдесят копеек за каждого теленка во время отела». — «Идет».

Надо было утрясать вопрос с жильем. От людей узнаю, что Людка Дамаева тоже вышла замуж за шабашника. Вот тебе на: моих детей чужие дяди воспитывают, я же кормить чужих забоялся.

А язва побаливает все чаще.

И тогда я тайно от Андрюхи взял у его жены адрес своей любимой сестры Светки и пишу ей в Ригу письмо: «Пришли срочно пятьсот рублей, заработаю — верну».

Деньги мне зачем понадобились? Как раз бабка Дуня, — Гришка кивнул в сторону хаты, в которой теперь жил, — продавала свои хоромы. Сама она к дочери в Курск перебиралась. Ну, я и сторговался с ней. Сторговаться сторговался, а денег — ни шиша, когда они еще появятся! А у Светки деньги должны водиться, она в рыболовном флоте уже лет пятнадцать работает.

Сообщил я ей и про свою язву, чтобы разжалобить, — это уж между нами.

Вскоре получаю телеграмму: «Срочно приезжай, подлечишься, о деньгах не беспокойся».

Меня отпускают на три недели, и я еду в Ригу. Приезжаю и не узнаю Светку. Молодица, хоть сейчас под венец, а на восемь лет старше меня. Все пальцы в золоте да в камнях, квартира ломится от хрусталя. А я через столько лет явился — в стареньком костюме за шестьдесят восемь рублей и в дешевых туфлях со стоптанными каблуками. Нищий — и только! — рядом с сестрой.

Устроила, значит, Светка через своего знакомого врача мне место в больнице. Лечился я добросовестно, режим не нарушал и все такое прочее.

Подремонтировался малость. Дала мне Светка сколько нужно денег, на дорогу дала, и тронулся я в обратный путь. Ехал — радовался: язва не болит, хата, считай, теперь моя. Заведу себе хозяйство, огород засажу. Заживу теперь по-новому, всем на зависть в Хорошаевке. Вы еще, дорогие земляки, увидите, какой хозяин Гришка Серебряков!

А с Андрюхой здороваться не буду, раз он такой злопамятный.

Привез, кстати, от Светки увеличенную фотографию матери — над кроватью сейчас висит. Так что уж не совсем я бродяга или блудный какой.

Вот так и живу — уже полтора года…

А теперь пойдем посмотрим мое поместье.

Мне, честно говоря, не очень хотелось идти в Гришкин огород, времени просто не было, но он умоляюще посмотрел на меня, взял под локоть; и я понял, что огород составляет предмет его особой гордости.

6

В огород сквозь полуметровые заросли лебеды, осота, крапивы, чернобыльника, лопуха, конского щавеля, хлопушки и другой сорной травы вела еле заметная тропинка. Проходя мимо хаты, я не удержался и вырвал с корнем роскошный куст лебеды, что рос на завалинке. Гришка, шедший впереди, заметил это:

— Зря ты вырвал. Я ведь специально траву с завалинки не убираю, иначе куры ее до фундамента разгребут.

— А зачем тебе вообще нужны эти заросли? — кивнул я на бурьян.

— Да все руки не доходят. Вот сарай начал строить. — Гришка показал на жиденькие стропила. — Два погреба были — оба завалились. Скоро осень, куда картошку девать не знаю. Одному мне всю работу не осилить: и не успею, и тяжело — язва опять пошаливает. Так что не до бурьяна.

Вышли к огороду. Тут буйно цвела фиолетовыми и белыми цветами картошка. Гришка сказал:

— Посадил позже всех в деревне. У соседей только начинает зацветать, а у меня уже вовсю цветет. И колорадских жуков нету. Я их дустом…

— Чем?

— Дустом. У колхозного кладовщика за пол-литра хоть тонну бери.

— Так нельзя же дустом! — чуть не вскрикнул я. — Отравишься.

— Я, что ли, один им пользуюсь? — успокоил меня Гришка.

— А вот там, за картошкой, что у тебя? — показал я на новые заросли сорняков.

— Тоже картошка. Но ту я окучить не успел. Да мне и этой хватит.

Затем Гришка привел меня на бахчу, окруженную плетеной оградой.

— Видишь, помидоры? — бросил он взгляд на грядку, где больше царствовал щир, а не помидорные кусты. — Не смотри, что они маленькие. А цветут, и завязь уже есть. У соседей опять же — дульки. В нынешнее дождливое лето помидоры не у всех будут. А щир? Так Васька Хомяк обещал его вырвать — он им поросенка кормит.

Среди сорняков рос чахлый лук, робко цеплялись за лебеду бледные огуречные плети. Гришка возбужденно показывал и на чесночную грядку, но перышек чеснока я, честно говоря, среди травы не разглядел. Чувствовалось, однако, что Гришка доволен своим огородом.

Но боже мой! Какое запустение на этом огороде (кроме нескольких окученных соток картошки)! Сколько труда еще нужно приложить, чтобы тут был элементарный порядок! Я ведь еще не сказал о том, что у Гришки есть две наседки с цыплятами, и ночуют они (а часто и днюют) в хате. Можете представить, какие там витают запахи, какая там чистота.

У Гришки двадцать гусей: шесть старых, четырнадцать молодых. Их никто не стережет, с утра до вечера они предоставлены сами себе. Частенько лакомятся на колхозном пшеничном поле, и Гришка удивляется, как это они не попадутся на глаза колхозному начальству. Тогда — штраф.

Запустение, запустение.

Есть еще беспривязный пес Шарик. Голодный до невозможности. На моих глазах Гришка бросил ему твердый, как кирпич, заплесневелый кусок хлеба, и он накинулся на него, будто на мясо. Я удивился, что Шарик при этом щадит цыплят — своих и соседских.

Спит Гришка, сам признался, на старом диване не раздеваясь, часто прямо в обуви. Одежда его — рубашка, брюки — давно не стираны, пропитаны потом. Волосы отросли, как у попа. Бреется раз в неделю.

И впрямь, кто за такого замуж пойдет?

Гришка угадал мои невеселые мысли.

— Один я… Ничего не успеваю… Вот и запустил — и огород, и хату, и себя. Хозяйка нужна. Между нами, предлагал я одной доярке ко мне переходить. Сказала: «Чем твои трусы да портянки стирать, лучшя я без мужика век буду жить. — И добавила: — К тому же ты, Гришка, непостоянный человек». Убеждал ее, что с романтикой я покончил, не верит… А без хозяйки я из запустения не вырвусь.

Он глубоко и тяжело вздохнул. Мы стояли с ним у развилки дорог, куда он вышел проводить меня. Со стороны его двора послышался короткий хриплый голос молодого петушка. Гришка приподнял голову, просияв лицом, сказал:

— Это мой поет. Из всех один пока. Надо будет его на зиму оставить.

Художник В. Аверкиев

Content

Иван Лепин
ПЕРЕКРЕСТКИ

МЕШОК КАРТОШКИ

ПОСЛЕДНЯЯ СМЕНА

ДЕД ХВОСТОВ

ЗАПУСТЕНИЕ