Рэй Брэдбери

Дж. Б. Ш., модель 5

— Чарли! Ты куда?

Члены экипажа, проходя мимо, его окликали.

Чарлз Уиллис не отвечал.

Он нырнул в трубу и стал плавно падать сквозь дружелюбно урчащее нутро космического корабля. Падая, он думал: «Уф, наконец-то!»

— Чак! Куда держишь путь? — услышал он.

«Чтобы встретиться с мертвым, но живым, — подумал он, — холодным, но теплым; с тем, кто для меня недосягаем, но сам ухитряется дотянуться до меня и меня тронуть».

— Идиот! Дурак! — послышалось вслед.

Откликнулось эхо. Он улыбнулся.

Тут он увидел Клайва, своего лучшего друга, — тот, в другой прозрачной трубе, плыл навстречу. Уиллис отвел глаза, но голос Клайва пропел через похожий на маленькую морскую раковину радиоприемник у него в ухе:

— Я хочу с тобой поговорить!

— Потом!

— А я знаю, куда ты отправился. Глупо!

И Клайв исчез, а Уиллис все так же медленно падал, и руки его теперь дрожали.

Подошвы его ботинок коснулись пола. Как всегда, стало до боли радостно.

Между кожухами, скрывавшими машинное оборудование корабля, петлял узкий проход. «Боже, — подумал он, — да это чистое сумасшествие! Мы в Космосе, в каких-нибудь ста днях пути от Земли, а все уже как с цепи сорвались, почти каждый член экипажа сейчас набирает код на своем личном, предназначенном для любовных ласк аниматронном устройстве, и потом в сомкнувшейся, как створки раковины, кровати оно будет напевать без слов и ласково его касаться. А чем в это время занимаюсь я? А вот чем».

Уиллис заглянул в небольшое складское помещение.

Там, в вечном полумраке, сидел старик.

— Сэр, — позвал Уиллис. — Шоу, — немного подождав, сказал он тихо. — О, мистер Джордж Бернард Шоу!

Старик будто проглотил некую мысль — глаза его широко открылись. Он обхватил свои костлявые колени и резко рассмеялся:

— Клянусь богом, я принимаю это все!

— Что именно вы принимаете, мистер Шоу?

Голубые глаза мистера Шоу, вспыхнув, обратили свой взгляд на Чарлза Уиллиса.

— Вселенную! Она мыслит, следовательно, я существую! Значит, я должен принять ее, не так ли? Садитесь.

Уиллис сел в полутьме прохода и, обняв колени, словно обнял собственную обжигающую радость: наконец-то он снова здесь!

— Угодно вам, чтобы я прочитал ваши мысли, юный Уиллис, и рассказал, что вы натворили со времени последней нашей беседы?

— Вы и вправду можете читать мысли, мистер Шоу?

— Слава богу, нет. Ну не ужасно ли было бы, если бы я, древний, как клинопись, робот-копия Джорджа Бернарда Шоу, знал также, шишки каких способностей у вас на голове, или умел толковать ваши сны? Это было бы непереносимо.

— Но сами вы разве переносимы, мистер Шоу?

— Touche! Да, кстати, — старик запустил худые пальцы в свою рыжеватую бороду, потом небольно ткнул Уиллиса в бок, — почему, хотелось бы мне знать, вы только один на этом звездном корабле, кто меня навещает?

— М-м, сэр, видите ли…

Щеки молодого человека ярко зарделись.

— А, конечно, я понимаю, — сказал Шоу. — Корабль — это пчелиные соты, и в каждой ячейке — счастливый трутень, а возле него воркует и сюсюкает механическая, ловкогубая, сообразительная игрушка-кукла.

— Не сообразительная, как правило, а тупая.

— Вот как? Разумеется. Но не всегда бывает так, как в этот раз. В прошлое мое путешествие капитан пожелал играть в скрэббл, пользуясь исключительно понятиями и именами персонажей из моих пьес. Но вы-то, странный мальчик, почему вы сидите около этой вот страхолюдной развалины? Вас разве не привлекает ласковое и нежное общество там, наверху?

— Путешествие предстоит долгое, мистер Шоу, два года пути за орбиту Плутона и столько же времени обратно. Для общества наверху времени будет предостаточно. А вот для наших с вами бесед времени всегда будет мало. У меня сновидения козла, но гены праведника.

— Хорошо сказано!

Старик легко вскочил на ноги и стал прохаживаться взад-вперед, задирая бороду то в сторону Альфы Центавра, то к туманности в созвездии Ориона.

— Какое меню у нас сегодня, Уиллис? Может быть, начнем с предисловия к «Святой Иоанне»? Или же…

— Чак!

Голова Уиллиса непроизвольно дернулась. Морская раковинка шептала у него в ухе:

— Уиллис! Это Клайв. Ты опаздываешь на обед. Я знаю, где ты. Я сейчас спущусь. Слушай, Чак…

Уиллис хлопнул себя по уху. Голос оборвался.

— Быстро, мистер Шоу! Вы… бегать можете?

— Может ли упасть с солнца Икар? Вперед! А эти мои худые и длинные, как у кузнечика, ноги догонят и перегонят вас!

Они побежали.

Они бросились вверх по винтовой лестнице, а не воспользовались трубой, и уже с верхней площадки, оглянувшись назад, увидели, как в гробницу, где снова и снова оживал мертвый Шоу, нырнула тень Клайва.

— Уиллис! — донесся оттуда его голос.

— А пошел он в преисподнюю, — сказал Уиллис.

Шоу расцвел.

— В преисподнюю? О, ее я знаю. Пойдемте со мной. Я покажу вам все ее достопримечательности.

Смеясь, они прыгнули в трубу, и их понесло вверх, как два перышка.

Здесь были звезды.

Только отсюда ты мог, если у тебя было на то желание, видеть Вселенную и миллиард миллиардов звезд, льющихся и льющихся сквозь нее сливками с невероятных, бросающих вызов воображению молочных ферм богов. Или по-другому: наш Господь занемог и, ворочаясь во сне, опечаленный своим творением, выплескивает из себя эту повергающую в трепет красоту и рождает миры-динозавры, крутящиеся вокруг сатанинских солнц.

— Все это только у нас в голове, — заметил мистер Шоу, чуть покосившись на своего молодого спутника.

— Мистер Шоу! Вы читаете мысли?

— Чушь. Я читаю лица. Всего-навсего. На вашем ясно все написано. Я взглянул — и увидел Иова страждущего, Моисея перед Неопалимой Купиной. Подойдите сюда. Давайте заглянем в Бездну и посмотрим, чем занимался Бог десять миллиардов лет, прошедшие после того, как он столкнулся с самим собой и породил Пространство.

Они стояли и обозревали Вселенную, считали звезды до миллиарда и дальше.

— О-о! — простонал вдруг молодой человек, и из его глаз закапали слезы. — Почему я не жил, когда жили вы, сэр? Почему я не знал вас того, настоящего?

— Самый лучший Бернард Шоу — я, — возразил старик, — одна начинка, и никакой тебе подгорелой корочки. Фрак на человеке лучше самого человека. Держись за фалды, и ты не погибнешь.

Вокруг простирался Космос, огромный, как первая мысль Бога, глубокий, как его первый вздох.

Они стояли — один высокий, другой маленький — у обзорного окна, и когда им хотелось увидеть, во всем ее великолепии, туманность Андромеды, им достаточно было нажать кнопку, и электронный глаз, словно втянув туманность, мгновенно ее увеличивал и приближал.

Напившись звезд, молодой человек перевел дыхание.

— Мистер Шоу, вы можете сейчас? Скажите это. Ну вы сами знаете, что я люблю.

— Знаю, по-вашему, мой мальчик?

Глаза мистера Шоу весело сверкнули.

Весь Космос был вокруг них, вся Вселенная, вся ночь небесного Существа, все звезды и все провалы между звездами, и беззвучно несся своим курсом корабль, а экипаж был занят работой, развлечениями или своими любовными игрушками, и только эти двое стояли, вглядываясь в Тайну, и говорили то, что не могло не быть сказано.

— Скажите это, это мистер Шоу.

— Ну что ж…

Мистер Шоу остановил взгляд на звезде, отстоявшей от них примерно на двадцать световых лет.

— Что мы такое? — спросил он. — Да всего-навсего чудо энергии и вещества, претворяющих себя в воображение и волю. Невероятно. Жизненная Сила экспериментирует с разными формами. Одна из форм — вы. Еще одна — я. Вселенная собственными криками пробудила себя к жизни. Мы с вами — один из этих криков. Творение ворочается в своей бездне. Мы нарушили его покой, пока в своих грезах искали для себя форму. Пустота заполнена крепким сном, десятью миллиардами умноженных на миллиард и еще раз на миллиард столкновений света и вещества, не ведающих, что они существуют, спящих в движении и движущихся лишь для того, чтобы наконец-то открыть глаза и пробудиться к реальности собственного существования. Среди всего этого мельтешенья и неведенья мы — слепая сила, как Лазарь карабкающаяся из могилы в миллиард световых лет глубиной. Мы взываем к себе. Мы говорим Жизненной Силе: Лазарь, восстань из гроба. И вот так Вселенная, в бесконечности смертей, тянется неуклюже сквозь Время, чтобы нащупать свою плоть, и обнаруживает, что ее плоть — мы. Мы находим путь к ней, она — к нам, и оказывается, что она для нас так же прекрасна, как прекрасны для нее мы, потому что мы и она — Одно.

Мистер Шоу повернулся и посмотрел на своего молодого друга.

— Вот вам, пожалуйста. Теперь довольны?

— Еще бы. Я…

Молодой человек умолк.

Позади них, в дверях комнаты обзора, стоял Клайв. Издалека, из маленьких кают, где члены экипажа играли со своими огромными куклами в любовные игры, доносилась пульсирующая музыка.

— Так-с, — сказал Клайв, — что здесь происходит?

— Что происходит? — непринужденно подхватил Бернард Шоу. — Да всего-навсего столкновение двух энергий, вызванное смущающими недоумениями. Это вот хитроумное приспособление, — он дотронулся до своей груди, — выражает заложенные в компьютер мнения. А вон то генное скопление, — он кивнул на своего молодого друга, — откликается пылкими, милыми и искренними мнениями. Что, хотите вы знать, получается в итоге? Намазанный на сухое печенье и запиваемый морями чая пандемониум.

Как на шарнире, голова Клайва повернулась к Уиллису.

— Черт подери, да ты свихнулся! Ну и хохоту было за обедом, ты бы только слышал! Что вас со стариком водой не разольешь и все болтаете — вот над чем смеялись. Все болтаете и болтаете! Слушай, идиот, через десять минут твоя вахта. Смотри не опоздай! О, Боже!

И дверной проем опустел. Клайв исчез.

Молча Уиллис и мистер Шоу поплыли по трубе назад, к складу за огромными машинами.

Старик снова сел на пол.

— Мистер Шоу, — Уиллис тряхнул головой, негромко фыркнул, — черт знает что. Почему вы кажетесь мне более живым, чем все, кого я знаю?

— Ведь вас, мой дорогой юный друг, — ответил очень мягко старик, более всего, насколько я понимаю, согревает тепло Идей? А я — ходячий памятник понятиям, я — филигранные барельефы мысли, я — электронная одержимость загадками философии и бытия. Вы любите понятия. Я — их вместилище. Вы любите, когда в ваших снах есть движение. Я двигаюсь. Вы любите болтовню и краснобайство. Я — непревзойденный краснобай и болтун. Вместе мы разжевываем Альфу Центавра и выплевываем всечеловеческие мифы. Мы мусолим во рту хвост кометы Галлея и мучим Конскую Голову, пока она не закричит не своим голосом: «Дядя!» и не перестанет противиться нашей воле творить. Вы любите библиотеки. Я — библиотека. Пощекочите мне бока, и я изрыгну мелвилловского Кита, Призрачный Фонтан и все прочее. Пощекочите мне ухо, и своим языком я выстрою «Республику» Платона, вы будете управлять ею и в ней жить. Вы любите игрушки. Я — Игрушка с большой буквы, чудесная забава, заложенный в компьютер…

— …друг, — договорил тихо Уиллис.

Не пламя, а тепло было во взгляде, которым ответил ему мистер Шоу.

— Друг, — повторил за Уиллисом он.

Уиллис повернулся, собираясь уйти, но остановился и посмотрел снова на странную старческую фигуру, сидевшую в полутьме, прислонившись к стене склада.

— Я… боюсь уходить. Иногда мне кажется, будто с вами может что-то случиться.

— Я уцелею, — задиристо сказал Шоу, — если вы предупредите своего капитана, что приближается огромный метеорный рой. Нужно, чтобы он изменил курс на несколько сот тысяч миль. Договорились?

— Договорились.

Но все равно Уиллис не уходил.

— Мистер Шоу, — проговорил он наконец, — чем вы заняты, когда мы, остальные, спим?

— Чем занят? Ну и вопрос! Слушаю камертон. Потом пишу симфонии, которые слышу только я.

Уиллис исчез.

В темноте, один, старик уронил голову на грудь. Улей темных пчел ласково загудел под его сладким, как мед, дыханием.

Четырьмя часами позднее Уиллис, уже после вахты, вошел на цыпочках в свою каюту.

Там, в полумраке, его ждал рот.

Рот Клайва. Этот рот облизал языком губы и зашептал:

— Говорят все до единого, что ты ведешь себя как дурак, ходишь к интеллектуальным мощам, которым уже двести лет, — ты ходишь, ты. Господи, да ведь завтра придет психомедик и сделает рентгеновский снимок твоей глупой башки!

— Лучше это, чем то, что делаете вы каждую ночь с вечера до утра.

— Мы занимаемся собой.

— Тогда почему вы мешаете заниматься собою мне?

— Потому что твое поведение противоестественно. — Язык обежал губы. — Нам тебя не хватает. Вчера вечером мы свалили посреди бесильни в кучу все роскошные игрушки и…

— Я не хочу этого слушать!

— Тогда, — сказал рот, — не спуститься ли мне к твоему другу, старому джентльмену, и не рассказать ли все ему?

— Не смей даже подходить к нему!

— Может, и подойду, — губы в полумраке двигались. — Стоять все время около него ты не будешь. А что если в одну из ближайших ночей, когда ты будешь крепко спать, кто-нибудь с ним… что-нибудь сделает? Сделает из его электронного мозга яичницу-болтунью, и тогда вместе «Святой Иоанны» ты услышишь от него водевили. Вот так-то. Подумай. Дорога длинная. Людям скучно. Такая шутка — да они миллион дадут, только бы увидеть, как ты лезешь на стенку. Поразмысли, Чарли. Давай играть с нами.

Закрытые глаза Уиллиса метнули пламя.

— Если хоть кто-нибудь дотронется до мистера Шоу, пусть пеняет на себя — убью!

Впившись зубами в свою сжатую в кулак руку, он резко повернулся на бок.

Рот Клайва все еще двигался в полутьме.

— Убьешь? Ну-ну. Жаль. Приятных снов.

Через час, оглушив себя двумя таблетками, Уиллис провалился в сон.

Среди ночи ему приснилось, что сжигают на костре добрую святую Иоанну, а потом охваченная пламенем девушка вдруг превратилась в старика, крепко связанного веревками и лозами, но стоически переносящего муки. Борода старика была огненно-красной еще до того, как пламя ее достигло, а ясные голубые глаза, не видя огня, неотступно и яростно смотрели в Вечность.

— Отрекись! — закричал чей-то голос. — Признайся и отрекись!

— Признаваться не в чем, следовательно, нет нужды в отречении, — негромко сказал старик.

Языки пламени, подобно обезумевшим горящим мышам, прыгали вверх по его телу.

— Мистер Шоу! — не своим голосом закричал Уиллис.

Миг — и он проснулся.

Мистер Шоу!

В каюте царило молчание. Клайв спал.

На лице его была улыбка.

Такая, что Уиллис вскрикнул и отпрянул назад. Оделся. Бросился вон из каюты.

Как осенний лист, плавно падал он по трубе, старея и тяжелея с каждым невыносимо долгим мгновением.

В том углу склада, где «спал» старик, царила мертвая тишина.

Уиллис наклонился. Его руки дрожали. Наконец он дотронулся до старика.

— Сэр?..

Тот не пошевельнулся. Не ощетинилась борода. Не зажглись голубым пламенем глаза. И не открылся извергнуть благопристойные кощунства рот…

— О, мистер Шоу! — простонал Уиллис. — Вы мертвы, о Боже, на самом деле мертвы!

О машине говорили, что она мертва, когда она не могла вымолвить ни слова, когда у нее не рождались электрические мысли, когда она не двигалась. Грезы и философские системы, леденея, покоились теперь в сомкнутых устах старика.

Уиллис перевернул тело на одну сторону, потом на другую: нет ли где пореза, раны, ушиба?

Впереди годы, долгие годы пути, но уже без мистера Шоу — не с кем теперь прохаживаться, не с кем болтать взахлеб, не с кем посмеяться. Куклы на полках склада, о да, на койках поздней ночью — те будут смеяться странным, записанным на пленку смехом, и странно, механически двигаться, и повторять глупые слова, произносившиеся в тысячу ночей в тысяче миров.

Он будет один. Он пропадет.

— О, мистер Шоу, — сказал он наконец негромко. — Кто с вами это сделал?

— Глупый мальчик, — прошептал голос мистера Шоу в его памяти. — Ведь ты знаешь, кто.

— Да, знаю, — подумал Уиллис.

Он прошептал чье-то имя и бросился из склада.

— Это ты убил его, будь ты проклят!

Уиллис сорвал с Клайва одеяло, и мгновенно Клайв, как робот, открыл широко глаза. Улыбка оставалась прежней.

— Нельзя убить неживое, — сказал Клайв.

— Сукин сын!

Он ударил Клайва в лицо, и Клайв, вскочив на ноги, как-то странно, истерически хохоча, стал вытирать с губ кровь.

— Что ты с ним сделал? — закричал Уиллис.

— Ничего особенного, только…

Но тут их разговор прервался.

— Все по местам! — раздалась команда. — Грозит столкновение!

Послышались звонки. Завыли сирены.

Оторванные от взаимной ненависти, Уиллис и Клайв, ругаясь, бросились снимать со стен каюты аварийные шлемы и скафандры.

— Ч-черт, о, ч-черт, о, ч-ч…

Внезапно рот у Клайва широко открылся, и кончить последнее ругательство ему так и не удалось. Он исчез в дыре, вдруг появившейся в боку корабля.

Метеор пронесся сквозь корабль за миллиардную долю секунды. За ним, в образовавшуюся большую дыру, из корабля хлынул воздух.

— О, Боже, — подумал Уиллис, — Клайву уже не вернуться никогда.

Уиллиса спасла лестница, возле которой он стоял: стремительный поток воздуха, вытекая в Космос, намертво его к ней прижал. Несколько мгновений он не мог ни пошевельнуться, ни вздохнуть. Потом воздуха в корабле не осталось совсем. Уиллис только и успел, что отрегулировать давление в скафандре и в шлеме и дико оглядеться вокруг. В корабле, отклонявшемся теперь от курса, появлялись, как в космическом бою, все новые и новые пробоины. Кругом, куда ни посмотри, бегали вопя и барахтались в невесомости люди.

— Шоу, — подумал Уиллис и рассмеялся своей мысли — настолько она была не ко времени, — Шоу.

Последний из налетевшей орды метеоров ударил в двигательный отсек, и от этого удара корабль развалился на куски. «Шоу, Шоу, о, Шоу», — снова подумал Уиллис.

Он увидел снаружи, как разорвалась, словно лопнул воздушный шар, двигательная часть корабля со сжатыми внутри нее газами. Вместе с обломками полетели в разные стороны обезумевшими стаями люди, освобожденные от ученья, от жизни, от всего на свете, чтобы никогда уже друг с другом не встретиться, даже не попрощавшись, — так внезапно освободились они и так мгновенны и неожиданны стали смерть и изоляция каждого.

— Прощайте, — подумал Уиллис.

Но по-настоящему проститься ни с кем не пришлось. Ничьего плача и ничьих стонов не слышал он по радио. Из всего экипажа он один-единственный остался в живых, потому что только его скафандр, только его шлем, только его кислород каким-то чудом уцелели. Зачем? Чтобы ему быть одному и пропасть?

— О, мистер Шоу, о, сэр, — подумал он.

— А я уж тут как тут, — прошептал голос.

Этого не могло быть, однако…

Медленно переворачиваясь, древняя кукла с ее всклокоченной рыжей бородой и сверкающими голубыми глазами падала сквозь мрак, словно подгоняемая дыханьем поддавшегося своему капризу Бога.

Уиллис сам не заметил, как открыл ей свои объятия.

И старикан лег в них, улыбаясь, тяжело дыша или просто, к чему у него была склонность, притворяясь, что он тяжело дышит.

— Прекрасно, прекрасно, Уиллис! Приятная неожиданность, не так ли?

— Мистер Шоу! Ведь вы были мертвы!

— Чушь! Просто во мне отогнули несколько проволочек. А от удара они стали на свои места. Разъединили вот здесь, под подбородком. Негодяй ткнул туда ножом. Так что если я снова сделаюсь мертвым, прижмите вот здесь, под нижней челюстью, и контакт восстановится!

— Будет сделано!

— Сколько продовольствия у вас с собой, Уиллис?

— На двести дней в Космосе.

— Да это просто отлично! И блок регенерации кислорода, его тоже хватит на двести дней?

— Да, сэр. Ну а на сколько времени хватит ваших батарей, мистер Шоу?

— На десять тысяч лет! — радостно пропел старик. — Ручаюсь, клянусь! Фотоэлементы, которыми я оснащен, будут собирать во Вселенной свет Божий до тех пор, пока не износятся мои электронные цепи и контуры.

— Что означает: вы будете говорить и говорить еще долго после того, как я перестану дышать и есть.

— Из чего следует, что вам придется обедать предложениями, а дышать причастиями прошедшего времени. Но… мысль о спасении должна остаться главной. Разве надежды нет?

— Да, корабли и вправду пролетают мимо время от времени. А радиомаяк, вмонтированный в мой скафандр…

— …уже сейчас кричит в ночи кромешной: «Я здесь, и здесь, со мною, старый Шоу!» — так?

— Со мною старый Шоу, — подумал Уиллис, и словно теплом в трескучий зимний мороз дохнуло на него.

— Что ж, тогда, пока мы ждем спасения, Чарлз Уиллис, что следующее?

— Следующее? М-м, пожалуй…

Они падали сквозь Космос в одиночестве, но не одинокие, полные страха, но исполненные восторга, и теперь они вдруг умолкли.

— Скажите это, мистер Шоу.

— Сказать что?

— Вы знаете. Скажите снова.

— Ну что ж… — они лениво переворачивались, держась друг за друга. Разве не чудо — жизнь? Энергия и вещество, да, вещество и энергия, претворяющиеся в ум и волю.

— Именно это мы и есть, сэр?

— Именно это, готов поспорить на десять тысяч блестящих жестяных свистулек, именно это. Сказать еще, юный Уиллис?

— Конечно, сэр, — рассмеялся Уиллис, — еще, если можно!

И старик заговорил, и молодой человек стал слушать, и молодой человек заговорил, и старик захохотал шутовски, и, падая, они обогнули угол Вселенной и скрылись из виду, занятые едой и разговорами, разговорами и едой, и молодой жевал питательные таблетки, а старый фотоэлементами своих глаз пожирал солнечный свет, и когда их видели в последний раз, они жестикулировали и разговаривали, размахивали руками и смеялись, а потом голоса их расстаяли в далях Времени; и Солнечная система, повернувшись во сне, накрыла их одеялом, сотканным из тьмы и света, а подобрал ли их, детей, спасательный корабль — Рахиль, потерявшая своих детей, — кто скажет, да и кому, говоря по сути, это интересно?

Content

Рэй Брэдбери
Дж. Б. Ш., модель 5