Рекс Миллер

Голос

Здесь, в Далласе, я — Властелин Ночи, голос во тьме, шепот звездной пыли и лунного света, жаркий чарующий ритм босановы.

Заключительные аккорды. Хрустящие осколки джаза. Автоматический световой индикатор отсчитывает пять секунд до окончания очередной композиции. Я жду сигнала включаться. Режиссер выводит мой канал на полную громкость и убавляет музыку. Включается красная лампочка, и последняя нота ложится под мой мягкий голос, мое первое слово, обращенное к пастве «внимающих в благоговении»:

— Клайффи Браун. «Весна моей радости». Руку за ухо. Архаичный стиль. Я улыбаюсь лицу с той стороны звуконепроницаемого стекла. Мой режиссер Маквей жмет на кнопку и гнусавит в динамике нашего внутреннего переговорного устройства:

— Что-то я раньше не слышал об этом парне — Ты не слышал об этом парне, потому что его уже нет. Умер совсем молодым. Но на джазовых дудках он делал такое… сам Ритчи Валенс рыдал бы, как мальчик.

Я открываю наш маленький холодильник. Треть бутылки уже готова. Да, уважаемые радиослушатели, страшно подумать… но мы позволяем себе выпивать в эфире. Но вопреки всеобщим представлениям мы, ди-джеи на радио, личности явно психически неустойчивые. Проще сказать, мы законченные параноики. Вечно дрожим, опасаясь облажаться. Балансируем на ненадежном краю. Наши профессиональные качества измеряются не примерным или плохим поведением, а звучанием в эфире и рейтингом наших программ. Пей, кури, обкладывай матом портье в гостинице, если тебе очень хочется… но ты должен звучать. Полный контроль над вниманием радиослушателей — вот наш знак качества и показатель наивысшего мастерства. Я каждую ночь наливаюсь «Бифитером». Это мой допинг.

— Ты уже начинаешь свистеть на шипящий, приятель, — смеется Маквей. Еще пара-тройка глотков, и я сам начну ставить музычку! Будет шоу Роберта Маквея!

— Ничего, брат, прорвемся, — смеюсь я в ответ. У нас в студии два телефона. Один — открытый для всех желающих, а второй — только для тех, кто знает: подруг, нежных любовниц и прочих примкнувших. На второй линии загорается индикатор вызова. Снимаю трубку.

— Кому-то уже невтерпеж? — Сегодня я что-то игриво настроен.

— Может, тебе самому невтерпеж.

Это она. Моя богиня.

Мой Голос. Именно так — с большой буквы.

— Как замечательно, что ты звонишь. Мне тебя так не хватало сейчас.

— Как хорошо быть кому-то нужной, — выдыхает она.

Господи, что за голос у этой Патриции., божественный голос… я, когда его слышу, едва не кончаю.

— Да, пожалуй. Ты можешь пару секунд подождать?

— А что будет, если дождусь? — шепчет она сквозь пространство. Я готов воткнуть ручку в листы разблюдовки эфира. Сублимация называется.

Я склоняюсь над внутренним переговорным устройством.

— Ты меня не включай, пока я не скажу, — говорю я Маквею. — Давай сам веселись. Ты хотел порулить, вот и рули. Только не ставь откровенный отстой.

Я вырубаю эфирный канал.

— Сегодня ты в смене с Маквеем, — мурлычет она. Теперь она знает обо мне все. Столько всего было сказано за считанные часы. — Ты хотя бы немножко скучал по мне?

Господи, ее ГОЛОС… У меня мурашки бегут по коже.

— Да. — Больше я ничего не могу сказать. Она ТАКОЕ со мной творит. И, наверное, не только со мной, но и с каждым мужчиной. Она управляет своим голосом, как профессиональный певец, или диктор, или публичный оратор. Она владеет своим голосом.

— Я очень сильно скучал по тебе. Я долго не выдержу. Понимаешь?

— Да, я понимаю. — Она глухо смеется своим эротичным, влекущим смехом. Мы с ней общаемся по телефону уже не одну неделю, но ни разу не встретились лично Есть одна сложность. Патриция замужем. Ее муж — человек злой и жестокий, очень богатый и очень ревнивый, на несколько лет ее старше. Она говорит, что он держит ее в доме пленницей.

Я знаю, где она живет. Я столько раз проезжал мимо ее роскошного дома, надеясь хотя бы мельком увидеть ее в окне. Я понимаю, что мне до нее — как до неба… но вы же знаете, как это бывает.

— Мне уже надоели его идиотские подозрения… и ведет он себя как последний урод, — говорит она в трубку. — Я не ухожу от него только из-за детей.

— Послушай… — Я рассеянно чиркаю ручкой по листам разблюдовки. — Мы когда-нибудь увидимся или как? Давай просто встретимся, безо всяких претензий. Просто скажем «привет», глядя друг другу в глаза. — Она хочет что-то сказать, но я продолжаю:

— Пожалуйста… разреши мне приехать к тебе. Буквально на пару минут. Или давай встретимся где-нибудь в городе, выпьем чего-нибудь, поговорим. Я буду скромным и сдержанным. Я не буду к тебе приставать.

Я слышу долгий глубокий вздох на том конце линии.

— Только пообещай мне, что сразу уйдешь. Мы только… ну, знаешь… скажем «привет», глядя друг другу в глаза, а потом ты уйдешь. Я тоже очень хочу тебя видеть, только ты пообещай, что никогда не придешь ко мне без приглашения и не будешь звонить сюда и пытаться связаться со мной без предварительной договоренности.

— Да, я обещаю.

— Я понимаю, что это несправедливо. По отношению к тебе. Но ты знаешь мою ситуацию… Я не могу посвящать тебе много времени.

— Это уже мои трудности, хорошо? Все будет так, как ты скажешь. А я просто хочу быть с тобой. На любых условиях. Хорошо?

— Хорошо. Это безумие, правда. Но я так устала уже быть разумной. — Мы оба молчим и отчаянно дышим в трубку. Потом она продолжает:

— В пятницу вечером он уезжает из города. Но только на пару минут… хорошо?

— Да, я же тебе обещал. — Я согласен на все. Джин уже потихонечку ударяет в голову. Джин и кровь, взбудораженная предвкушением.

Я в жизни так не рулил эфир, как в ту ночь. Это был просто шедевр. Эпохальный шедевр.

В течение целого часа я вел программу, как будто это я изобрел радио. Это была моя песня. Песня любви для моей Патриции — для моей богини и госпожи телефонного мира.

* * *

Время прошло незаметно, дни промчались как будто в тумане, и вот уже пятница. Вечер. Я закончил эфир. Я еду к ней. Не помню, как я туда доехал, но вот я уже на крыльце. Звоню в дверь. Слышу голос в динамике домофона. Вся моя жизнь — это один сплошной разговор с голосами из переговорных устройств.

— Открыто.

Боже, какое прекрасное слово. Возбуждающее, эротичное. «Открыто». Я замираю на миг, потрясенный. Меня пробирает до самых глубин естества. Мне хочется тут же бежать домой и выстроить храм. Для нее. Зажечь свечи вокруг ее изваяния и молиться Пречистой Деве Безупречного Звука.

Я открываю тяжелую дверь и вхожу в мир Патриции — мир больших денег и безупречного вкуса. Спускаюсь по лестнице, выложенной толстым ковром, и попадаю в самую красивую комнату в мире.

Меня снова влечет этот чувственный голос. Только теперь он звучит не из трубки, а из мягкого сумрака в дальнем углу. Я поворачиваюсь туда и вижу ее. В первый раз.

— Ого, какой ты большой, — произносит она своим бархатистым гортанным контральто, который я бы узнал из тысячи.

У меня перехватывает дыхание.

— Ничего себе.

— Я оправдала твои ожидания?

Она сидит ко мне в профиль, на краешке кресла с высокой спинкой. Как актриса на съемочной площадке. Как принцесса на троне. Она потрясающе красива. Я даже не знаю, как описать ее ошеломляющую красоту. У меня просто нет слов. Блин, это действительно нечто. Умереть и не встать.

Белая кожа — как полупрозрачный фарфор. В точности такая, какую я представлял в самых безумных мечтах. Черные глаза и длинные темные волосы под ослепительно белой шалью из тончайшего кружева. Она стройна и изящна. Я в жизни не видел такой совершенной и ладной фигуры. На ней шикарное белое платье в обтяжку. То ли свадебное одеяние, то ли вечерний наряд для какого-нибудь жутко аристократического коктейля. Белые туфли на высоченных шпильках, дюймов на пять, если вообще не на семь. Длинные стройные ноги самые что ни на есть сексуальные ножки — скрещены в лодыжках и от этого кажутся еще сексуальнее. Если такое вообще возможно. Грациозная рука с длинными тонкими пальцами выплывает из сумрака и прикасается к моей руке, когда я подхожу и встаю рядом с ней.

— Привет, — говорит она, и я вдруг понимаю, что люблю эту женщину. Люблю безумно и страстно. Всепоглощающей жгучей любовью, которая ошеломляет и сводит с ума. Я не могу ничего говорить. Я лишь повторяю это идиотское «ничего себе» и выдыхаю воздух. Только теперь до меня доходит, что я не дышал с того самого мига, как увидел ее в первый раз.

Момент наивысшего драматического напряжения. Во всей этой сцене действительно было что-то театральное. Освещение в комнате было явно продумано. Мягкий рассеянный свет падает так, чтобы выгодно подчеркнуть все ее достоинства, но в то же время она остается в тени, что придает ей некую вкрадчивую загадочность. Принцесса на грани света и тьмы, она привлекает меня к себе и шепчет с неистовой страстью:

— Я хочу тебя поцеловать. Я так долго этого ждала.

Ее голос, исполненный смелой и откровенной чувственности, обдает меня жаром. Она припадает губами к моим губам. Как робкий подросток, я закрываю глаза и целую эту невозможную красоту, и мне кажется, что мое сердце сейчас разорвется. Время замирает, и окружающий мир отступает куда-то вдаль.

Легкая проворная рука из тончайшего фарфора находит молнию у меня на брюках. Она сжимает мой мужской агрегат в своих тонких пальцах, она наклоняется вперед, и в это мгновение шаль соскальзывает, и я в первый раз вижу ее лицо целиком.

Лицо как кошмарная маска. Лишь половина лица. Вторая половина уродливый череп… отчаянный липкий кошмар, когда ты просыпаешься с криком в холодном поту. Сморщенная резиновая маска… изжеванный череп… крик, рвущий горло… измятая кожа, туго натянутая на кость… оскал волка-оборотня… кровь израненного гладиатора… подыхающая река, огненный ад… резиновая оболочка, растянутая на пределе разрыва… страшно и отвратительно… Боже Правый… прости меня, маленькая… запредельное нечеловеческое безобразие, сырое кровоточащее мясо… Отче наш, иже еси на небеси… череп, кожа натянутая на кость… Иисус Милосердный… все хорошо, моя сладкая, правда, все будет хорошо, расскажи папочке, что случилось, и пугающая маска черепа, и половина женского лица улыбается мне, как, наверное, улыбалась и та — другая — половина, и шепчет эти обжигающие, ледяные слова, от которых так невыносимо больно, слова, которые так не подходят для этого голоса, сотканного из мерцающего бархата ночи, голоса, созданного, чтобы шептать слова любви, мягкой чувственности и красоты. И исступленного вожделения, от которого твой инструмент затвердевает в мгновение ока.

— Я обгорела в пожаре, — говорит она. Да, я сам это вижу. И где, интересно, моя бесшабашная смелость и пофигизм?! Я пячусь назад, мелко-мелко перебирая ногами, как идиот. Я отворачиваюсь. Я хочу кричать. Я хочу бежать прочь.

Я не знаю, что она говорит. Может быть, «не уходи». Или «давай выпьем кофе». Или рассказывает о том, сколько раз ей пересаживали кожу, пока врачи не сотворили эту растянутую резиновую нашлепку на половину лица, пока они не разукрасили эту кошмарную половину алыми сморщенными рубцами, пока она не превратилась в крик обезображенной плоти на белой кости.

Или, быть может, она говорит: «Мне еще повезло, что я вообще осталась жива». Но я ухожу… моя маленькая, прости, мне безумно жаль, но я все-таки УХОЖУ. Знаешь, я этого просто не вынесу. Не могу. И, быть может, она говорит, что у нее все такое на левой стороне… или на правой… и не хотелось бы мне «ПОСМОТРЕТЬ САМОМУ, ТРУС ПРОКЛЯТЫЙ, ДЕРЬМО ЦЫПЛЯЧЬЕ!».

Ее голос хлещет меня как хлыст, пока я бегу до машины.

— Вернись, сукин сын! — кричит она из домофона. — ВЕРНИСЬ, И Я ПОКАЖУ ТЕБЕ ВСЕ, ЖАЛКИЙ ТЫ ЧЛЕНОСОС.

Горькие, едкие слова обжигают меня.

— СЛАВНУЮ ШУТКУ СЫГРАЛА НАД НАМИ СУДЬБА! — кричит она со своего трона. Потому что она меня тоже видела.

Вот так я и расстаюсь с ней — в ее неземной благодати, дарованной безжалостным Богом, чьи деяния неоспоримы. Я еду домой, чтобы молиться за нас обоих. За себя и за Владычицу нашу. Пречистую Деву Патрицию.

Content

Рекс Миллер
Голос