Сергеев Алексей Степанович

«СТЕРЕГУЩИЙ»

Глава 1

ЛЕЙТЕНАНТ СЕРГЕЕВ

Привычка осталась с детства: заболеешь — укрывайся сразу двумя шерстяными одеялами, подоткнувшись ими с боков.

Вестовой поставил на столик самое необходимое при морской простуде — бутылку рома. Так учил лейтенанта Сергеева его дедушка: «Сто лет не пей, а при болезни рому выпей».

Александр Семенович через силу, как лекарство, выпил одну за другой две рюмки крепкого напитка, подтянул одеяло до самых глаз и сразу же согрелся. Потом его бросило в жар, и стало казаться, что койку качает, как в мертвую зыбь. От выпитого ли рома, или от жара мысли слегка стали путаться, выхватывая из памяти отдельные штрихи прошлой жизни…

Давным-давно не был Сашутка в этих маленьких горенках с крашеными полами, с мебелью в чехлах из корабельной парусины, с незабываемыми запахами за десятки лет обжитого уюта и домовитости. Чем тут только не пахло! Тут и аромат сухих грибов, да не каких-нибудь, а отборнейших красных и белых, и разных ягод, которых в городе, как говорит бабушка, ни за какие деньги не сыщешь… Ну, а здесь, дома, ягод не продают, для себя собирают. Ешь на здоровье… А не съешь, можно варенье сварить, засушить или залить водкой, чтобы наливка на зиму была. Когда сам дедушка ее пригубит, а когда гости приедут чужого попробовать. «Гости, прости господи, — говорит бабушка, — разорение…»

«Ну вот и дома… Дома!» — думает Сашутка, пропуская мимо ушей бабушкин голос, и слышит, как в сонной тишине однообразно тикают часы, а откуда-то из подпола доносится песня сверчка, а вот, пугаясь собственных шорохов, выкатились на воровской промысел юркие мыши…

Спаленка у Сашутки маленькая, но сколько дорогих детскому сердцу, родных и значительных вещей вместила она!

Комод с пузатыми, как виолончель, наружными стенками притиснул к углу детскую кроватку с пологом и сеткой. Напротив комода книжный шкаф. Чуть отступя от него, ближе к окну, клеенчатое кресло с наброшенной бисерной вышивкой, с растопыренными налокотниками, на которые можно положить голову и даже вздремнуть полулежа.

А перед креслом, боком к окну, в промежутке между двумя полосами портьеры, связанной еще прабабушкой, письменный стол из персидского ореха с семью ящиками. Портьера на окне, как узор; в тонкие кружева ее любит заглядывать лунная голубая ночь.

Кроватка с сеткой и пологом родовая, знаменитая. В ней спит не только Сашутка, но когда-то спал и его отец, про которого матрос Никитин, оставшийся после флота вольнонаемным вестовым у дедушки, крикнул как-то, полвека назад, вбежав в дедушкину спальню: «Вставайте, ваше высокоблагородие! Их благородие мичман Сенечка из Севастополя приехали».

Дедушка тогда в первый раз увидел сына офицером, при всех «Георгиях», честно заслуженных на севастопольских бастионах, и только поэтому простил своего вестового. А то бы припомнил старый матрос, как вбегать в офицерскую спальню без стука! Знать надо: даже когда на палубе крикнут «Аврал! Свистать всех наверх!», и то сначала к офицеру в дверь постучать следует, прежде чем войти.

Дедушка знал и умел соблюдать морские порядки. Но еще строже относилась к соблюдению морских правил бабушка, истолковывая их всегда на свой лад.

— У кого форменка чистая, — поучала она внука, — на того и бог во все глаза смотрит, от морской болезни и от бури спасает. Видит, что моряк правильный, чего с него взыщешь? Кто неаккуратный, или фуражка на голове пнем надета, чисто, прости господи, как воронье гнездо, с того, конечно, можно и голову снять. Зачем такому моряку голова, если он сам как пугало на огороде: что ни надень, все ладно, а люди смеются.

Солнышко по утрам еще стояло невысоко, как в спаленку входила бабушка в черной кружевной наколке на серебряных волосах. Она заставляла Сашутку вставать, не шалить около медного рукомойника с ледяной, прямо из колодца, водой, помогала чистить зубы сыпучим порошком с прохладным запахом мяты; потом одевала в красную канаусовую[1] рубашечку с серебряным кавказским кушачком или в синюю форменку. И все это делала с наставительными присказками. Век их не переслушаешь — русские ведь, свои, лучшие в мире! В плавучей жизни потом, когда взгрустнется вдали от родины, куда как пригодятся!

Чай пили вдвоем с бабушкой за круглым столом. Это «по-нарочному» называлось «чаем». Прямо в самоваре был заварен кофе с цикорием с собственной грядки дедушки, к которой он никого не подпускал, пока не снимал всего цикория.

— Боже ж мой, — умильно вздыхала бабушка, — пей — не выпьешь, еще и другим добрым людям останется… да вот что-то добрых людей на свете мало.

Никитин чинно стоял у двери, — вдруг дедушка выйдет в столовую. Бабушка споласкивала Сашину чашечку в фарфоровой полоскательнице, на которой были нарисованы корабли с распущенными парусами, голубые берега с голубыми голландками, торопливо бегущими на берег встречать, кого бог пошлет: кому отца, кому мужа, кому жениха, а кому старый сундук с вещами, завещанными милым, умершим на чужбине.

Саша брал из рук бабушки чашечку и ставил на свою клеенку, где мама нарисовала для него лодочки, а папа — огромный черный пароход с красной каймой вокруг борта, уверяя, что это русский сторожевой корабль, дозорный, стерегущий родные берега, страшный для врагов родины. Врагов, правда, на папином рисунке пока не видно, потому что они боятся корабля, но они всегда есть кругом.

— Так уж мир построен, — говорит бабушка. — Везде есть враги.

— Смотри не разбей чашечку, — предупреждала она, оглядывая принесенные Никитиным топленые сливки в маленьком сливочнике. Щупала рукой, теплы ли калачики, гревшиеся на спиртовой машинке, смотрела, на месте ли масло, соль. Если чего не хватало, прикрикивала на старого матроса: принеси то, принеси другое. Сашутка сидел чинно, как в корабельной кают-компании, про которую папа не раз говорил: «Уметь надо держать себя в кают-компании. Оскандалишься — и-и, брат мой, на свет потом не смотри! На всю жизнь потерял лицо! И говорить с тобою никто не станет, не то что водиться. Вот оно что такое кают-компания!»

Видел Сашутка: все слушаются бабушку, даже Никитин. Что она ни скажет, что ни сделает, все хорошо. И сам слушался.

Дымится кофе со сливками, во рту хрустит поджаренная корочка калачика, а бабушка подвязывает ему салфетку приговаривая:

— Рот не набивай, не набивай. Это только на кораблях воры-ревизоры да в лавках купцы-удальцы карманы свои набивают. А ты стерегущий, вон дерзкий какой, либо в отца, либо в дедушку… Ну, наелся или еще будешь, пронзительный?

Сашутка, слезая со своего креслица с полным ртом, продолжал жевать.

— Я не пронзительный, я решительный, — наконец выговаривал он.

— Не торопись, не торопись, решительный, — предупреждала бабушка, обтирая ему губы салфеточкой и отвязывая клеенчатый передничек. Похлопывая рукой по животику, шутила:

— Ишь, как туго! Видать, серединочка полная. Ну, иди теперь на дворике погулять!

На крылечке холодок. Вылез на солнышко старый кот Мурзик, соображает, что было, чего нет. Полагавшееся ему молоко он уже выпил, второго могут дать и не дать. Забудут! Нет теперь у людей прежней доброты: холодный погреб с молоком и тот стали от своего кота запирать.

Посредине двора горластые петухи, наскакивая друг на друга, сводят свои вековые счеты. Поднимая переполох в птичьем царстве, щенок Рыжка гоняется за индюками и курами.

— Ну и глупыш! — кричит ему Сашутка.

На крыльцо выходит отец в морской тужурке с блестящими погонами и георгиевским крестиком в петлице.

— Как дела, моряк? — спрашивает он у сына.

Бабушка сидит за своим бесконечным вязанием, а Рыжка продолжает веселую собачью игру: облаивает и пугает все, что есть живого на дворе.

— Кушать подано, — степенно говорит Никитин, появляясь на крыльце.

После беготни с Рыжкой Сашутку заставляют вымыть руки. Теперь за столом к завтраку собралась вся семья. Дедушка, посапывая, берет графинчик и, наливая, говорит:

— Вот она, живая-мертвая вода, сказка народа о веселье…

А когда рюмка пустеет, крякает и продолжает потвердевшим голосом:

— Всегда пей, Сашок: и когда болен и когда здоров. Не верь бабьим разговорам, что это вред, — и иронически, с вызовом поглядывает на бабушку.

Та обиженно поджимает губы.

— Удивляюсь, Семен Семенович, всё-то вы ребенка плохому учите!

— Не я, а вы! — внезапно свирепеет дедушка. — Помешались на своем Сеченове с лягушками… Физиологички! Воспитательницы!

На дедушку не сердятся. Он кричит не от сердца, а любя всех. Он сам знает это и тут же старается деликатно извиниться перед бабушкой.

— Что за чудесные грибки вы в этом году насолили. Ешь, не нарадуешься, — говорит он, закусывая рыжиками.

— Кушайте на здоровье, — отвечает бабушка.

Дедушка отодвигает графинчик с водкой, пьет херес, аккуратно управляется с котлетою вилкой.

— Ешь, стремительный, котлету, — предлагает он внуку.

Но котлета Сашутке не нравится. После тарелки борща его уже разморило. Сидеть за столом не хочется, клонит ко сну.

Мама пристально смотрит на него, смеется.

— Вы его лучше принцем Сонулей зовите, дедушка, а стремительным назовем Рыжку. Тот моим птицам покоя не дает, гоняется за ними, как миноносец.

Сашутка заразительно хохочет, бросается к бабушке и, пряча свое лицо в ее платье, чтобы удержать смех, выкрикивает:

— Глупыш Рыжка, глупыш, а не миноносец!

Мама встает, кладет Сашутке на плечо душистую руку, хочет поцеловать, но сын еще глубже прячет лицо в складки бабушкиного платья. Тогда отец подхватывает его на руки и, счастливого, смеющегося, брыкающегося, передает в материнские объятия…

Александр Семенович проснулся, чувствуя себя совершенно здоровым, сильным и крепким. Воспоминания детства и привидевшийся сон освежили душу и тело.

Лейтенант с пренебрежением отодвинул подальше к стенке стоявшую на ночном столике ненужную сейчас бутылку с ромом и стал одеваться.

«Пожалуй, зря вчера послал за доктором Акинфиевым, — подумал он. — Приедет доктор, поднимет на смех. Скажет, насморка лейтенант испугался, и пропишет мятные капли, пять капель на ведро воды».

Пока приводил себя в порядок, взбудораженная светлыми сновидениями память снова вернула его мысли к детству.

Пройдя в кабинет, Сергеев вынул из письменного стола тетрадь в коричневом переплете. Это был его дневник, который он вел лет до двенадцати.

Нетвердой детской рукой, но тщательно и любовно на первой странице были записаны прочитанные или слышанные где-то чужие мысли, показавшиеся ему в те далекие годы яркими и нужными для жизни:

«Труд, труд, труд — вот три вечных сокровища…

Если есть мужество, дело тяжелым не будет…

Герой умирает однажды, трус — тысячу раз».

Следующую страницу занимал рисунок: солдат, идущий в атаку с ружьем наперевес, и внизу запись:

«Секрет военных успехов Румянцева — в его близости к армии. Даже состоя в высших военных званиях фельдмаршала и главнокомандующего, лучшей для себя похвалой он считал, что рядовые его войск называли его „прямым солдатом“».

Последние два слова были густо подчеркнуты синим карандашом. Должно быть, писавший и перечитывавший их мальчик глубоко задумался над этим солдатским отзывом, вникая в его смысл.

С третьей страницы почерк становится более мелким и торопливым:

«Все хвалят Белинского и советуют его читать, а я его не понимаю. Иногда мне кажется, что я просто глуп, а потом думаю: Белинский пишет не о том, чем я интересуюсь, но о вещах более серьезных. Иногда все же написанное Белинским кажется мне доступным и так и царапнет сердце. Например, написанное им о Ломоносове: „…вдруг на берегах Ледовитого моря, подобно северному сиянию, блеснул Ломоносов. Ослепительно и прекрасно было это явление! Оно доказывало собою, что человек есть человек во всяком состоянии и климате, что гений умеет торжествовать над всеми препятствиями, какие ни противопоставляет ему враждебная судьба, что, наконец, РУССКИЙ способен ко всему великому и прекрасному…“»

Рукою деда — рядом и ниже — было приписано: «Правильно, внучек: русские способны на все великое. Не уставай никогда защищать Россию словом и делом. Запомни, что думали и говорили русские о защите своей родины: „Кто с мечом к нам войдет, от меча и погибнет. На том стоит и стоять будет русская земля“. Не забывай, внучек, никогда, что ты русский, и береги наше доброе имя. Это про него сказал Александр Васильевич Суворов, когда написал: „Доброе имя должно быть у каждого честного человека. Лично я видел это доброе имя в славе своего отечества. Мои успехи имели исключительною целью его благоденствие“».

Дальше в тетрадь была вклеена нарисованная мамой акварель: сосновый лес, сбегающий с гористого берега к морю. Славянскою вязью она написала:

Уж и есть за что.

Русь могучая.

Полюбить тебя.

Назвать матерью.

Сергеев спрятал дневник в ящик письменного стола и достал оттуда альбом с пожелтевшими от времени домашними фотографиями. На карточках лица были чуть-чуть другими, не такими, как помнились в жизни, но мысли, цепляясь за них, вдруг опять широко развернули жизненный свиток прошлого…

Полукруглый главный подъезд университета всегда был закрыт. Входить надо было в боковую дверь. В обширном вестибюле, очень теплом и светлом, тянулся ряд студенческих шинельных. Прямо наверх поднималась широкая лестница с огромными часами на стене, расходившаяся с площадки вправо и влево. Парадная лестница вела в колонный актовый зал и в церковь. Налево ютилась высокая ясеневая дверь с медной дощечкой: «Дмитрий Иванович Менделеев».

Между дверью и лестницей величаво прохаживался представительный, степенный швейцар, державший себя с большим достоинством. Снисходительно взглянув сверху вниз, он спрашивал: «Вам кого, ваше благородие?» — и, получив ответ, показывал рукой: «Налево извольте!»

Саша звонил. Открывалась дверь. За нею стоял служитель при лаборатории Дмитрия Ивановича — Алексей, небольшого роста в казенном форменном сюртуке с синим воротником. Служитель мрачновато улыбался, чуть сторонился и, произнося «пожжалте», помогал снять пальто.

Пока Сергеев обдергивал перед зеркалом морскую курточку, из коридора вбегала в прихожую Оленька, бойкая девочка лет десяти. Саша чинно расшаркивался. Оленька грациозно протягивала ему обе руки и делала изумленные глаза.

— Неужели вы? А говорили, что вы на «Гайдамаке» в кругосветное плаванье ушли. Нет? Боже, как мы счастливы. Ну, идемте скорее, мама без вас соскучилась.

Потом Саша целовал душистую руку Феозвы Никитичны. Растягивая слова, она медленно спрашивала:

— Ну как, все благополучно? Не очень шалили у себя в училище?

Оленька игриво грозила ему пальцем.

Сергеев охотно ходил сюда. Здесь жила та, которую он втайне называл феей. Жизнь при ней казалась ему неизмеримо прекрасней, чем без нее, и так весело было ощущение многоцветного бытия.

Во втором этаже над квартирою Менделеева были расположены аудитории. Одна за другой они выходили в длинный коридор, верстой протянувшийся во всю длину университетского здания. Когда в коридор пробирались Саша Сергеев, Володя Менделеев, Алеша Крылов и Алеша Трирогов, аудитории были уже закрыты, и мальчики приподнимались на носках, чтобы заглянуть в дверь, за которой таилось знание.

В широкие окна коридора глядели сумерки. В физическом кабинете начинали зажигать лампы. В коридоре, как ночной мотылек, появлялась Оленька:

— Где вы пропали? Папа зовет чай пить.

Володя, заговорщицки подталкивая в бок Сашу, говорил, скашивая глаза на Трирогова:

— Ей-богу, без меня сестрица минуты прожить не может. Алешка, чуешь?

Трирогов краснел, но глаза его загорались радостью, а Сергеев, тоже влюбленный в Оленьку, мучился ревностью и тоскливо думал, как он одинок, невыносимо одинок и несчастлив.

Все свои симпатии к семье Менделеевых Саша перенес теперь на Володю. Их дружба крепла. Они дали друг другу слово не разлучаться и служить вместе на одном корабле.

В октябре 1889 года Оленька и Трирогов обвенчались.

После венчального обряда все спустились в актовый зал поздравлять молодых.

В толпе ловко и проворно засновала рать лакеев, разнося шампанское в бокалах, фрукты и конфеты, и все двинулись к Трироговым с приветственными возгласами. На Сергеева набежала печаль, как мгновенная белая пена, но не было ни больно, ни страшно, ни жаль решительно ничего. Издали взглянув еще раз на Олю, он мысленно прошептал: «Что ж, будь счастливой, любимая», — и ушел, не подойдя с поздравлением к Трироговым.

Но дружба с ее братом не порвалась, хотя в первые годы службы Владимиру Дмитриевичу повезло больше, чем его другу. Когда оба они в конце 1893 года получили назначение на один корабль, отправляемый на Дальний Восток, молодой Менделеев уже возвратился из кругосветного плавания, побывав в Индии, Японии, Китае, Корее и Владивостоке. И Дмитрий Иванович, давно имевший уже вторую семью, и Феозва Никитична, одиноко жившая на своей даче в Ораниенбауме, были одинаково рады тому, что Володя и Саша опять будут вместе.

Дмитрий Иванович так трогательно заботился о старшем сыне, что Сергеев перед отплытием на Дальний Восток особенно остро ощутил отсутствие родной семьи и снова стал думать о близких людях, ушедших из жизни навсегда. Особенно часто он вспоминал бабушку. Должно быть, это были отзвуки на впечатления, полученные в последние дни пребывания в отчем доме…

Страницы альбома подходили к концу. Сергеев видел себя уже офицером русского флота, но вот снова встретился маленький снимок веселого мальчугана в матросском костюмчике.

Отец, мать и он должны были ехать тогда в Архангельск. Папу переводили на новую службу. А с неделю назад над бабушкиным балконом поселились какие-то незнакомые, чистые, как мечты, птицы. Бабушка сказала, что они, наверное, летят с севера, может быть из того же Архангельска, что им нужно набраться сил для дальнего заморского пути, и кормила их, насыпая крупу и крошки на дощечку, специально прибитую для этого под окном. Когда на дощечке было пусто, птицы стучали клювиками в стекла окна, а иногда влетали на балкон и проносились через него с требовательным чириканьем.

Каждый день водила бабушка Сашутку в лес. Густая тень лежала на тропинке, на мягкой, в осеннем цветении траве. Солнце с трудом пробивалось в гущу, высвечивая листья лип и кленов. Упрямо поднимались кверху, расправляя могучие кроны, дубы и вязы, тополя и яворы. По-солдатски надежно загораживали вход в чащу вытянувшиеся во фронт сосны.

Бабушка знала в лесу все: и куда лучше идти и как называются различные травы, цветы, деревья…

В лесу они собирали сосновые шишки, и бабушка учила:

— Эти не бери, старые, пустые. Люди тоже есть такие. Живут, живут и не знают, для чего живут, для чего жили. Брось, брось, видишь пустая, прошлогодняя, семена из нее уже повысыпались.

Бабушка пренебрежительно отбрасывала в сторону не понравившуюся ей шелуху, и сама легко наклонялась, быстро собирая плотные, коричневые шишки.

— Эти хорошие. Видишь, семян сколько. Высокие сосны из них повырастут, как раз для мачт. А пока подрастать станут, будут шуметь, шептаться промеж себя о своем, о заветном, и не вспомнят, что ходили тут бабушка с внуком, и не загрустят, не поплачут, что обоих давно уж на свете нет. А придет время, и самих их срубят и мачтами на кораблях поставят. Всколыхнутся около них белые паруса, вздутые ветром, и помчат сосны корабль в сторону чужедальнюю, тоскуя о земле родной, навеки покинутой…

Последний раз приезжал Саша Сергеев погостить туда уже из корпуса. Все лето жил, как в чудесном сне, но перед самым отъездом в Питер простудился на рыбной ловле. Доктор сказал, что ехать пока и думать нельзя. Захолодало сразу же после успения. Ранняя осень давала переменчивые дождливые дни. То надвигались тучи, и лил густой теплый дождик, то они проплывали к морю, и небо делалось ясно-синим, словно летом. Днем через белые пушистые облака не раз и не два проглядывало солнце, освещая далекие горизонты, омытые дождем кусты и деревья, наново зеленевшие невспаханные поля и вытоптанный луг. К покрову снова приехал доктор, осмотрел Сашу, разрешил ехать. Остался ужинать. Пил с дедушкой ром и вспоминал с ним парусный флот, жалея об уходящей его красоте. Дедушка, грозно поглядывая на Сашу, говорил:

— Какие теперь моряки! Чего доброго, они через полсотни лет не по воде — по воздуху плавать начнут!

Никитин, подав Саше тарелку с голубцами, тяжело вздохнул:

— Ешьте, в вашем Питере таких не дают!

И Саша ощутил в его голосе ласку и грусть. После ужина бабушка играла на клавесинах «Уймитесь, волнения страсти» и марш из «Фауста», а потом прикладывала к глазам платок.

Когда надо было ложиться спать, половину окна у себя в комнате Саша оставил открытой. Всю ночь шел дождь, мелкий, неугомонный, и Саша под его звуки вписал в свой дневник, что ему жаль уезжать отсюда, но он едет, потому что нужен отчизне, которой готов отдать все, что имеет, даже жизнь.

День спозаранку выдался серый. Шумел ветер, сбивая с мокрых ветвей остатки желтых и красных листьев. Тепловатая сырость перенасытила воздух. Влага оседала на Сашином форменном пальто, на поднятом верхе экипажа, на лошадиных наглазниках. Над ожидающим экипажем с противным карканьем пролетали и кружились вороны, на кожаный верх с легким капельным стуком падали с соседней сосны намокшие шишки.

Лошади застоялись, кучер стал объезжать их вокруг двора. У ворот дорогу перебежала черная кошка. Кучер полоснул по воздуху кнутом, яростно выругался.

— Плохая примета — пути не будет!

Вышедший на крыльцо Никитин грозно нахмурил лицо, закричал на кучера:

— Ты что ж это при господах ругаешься? Линьков захотел? — И, обращаясь к Саше, другим, мягким голосом сказал: — Насчет кучеровой кошки не обращайте внимания. Суеверие сухопутной необразованности!

А когда все уже попрощались и оставалось только сесть в экипаж, бабушка еще раз обняла Сашу на крыльце и, прижимая его голову к шерстяной кофточке собственной вязки, опечаленно шептала:

— Ну вот и прощай, Саша, Сашуточка! Живи!.. Приди на могилку когда мою поклониться, родные ведь мы!

И долго, долго махала ему вслед…

Сергеев задумался: перед ним, едва умещаясь на странице альбома, блестел глянцем снимок красавца корабля.

Накануне ухода «Памяти Азова» из Кронштадта Сергеев был вахтенным начальником. С моря дул сильный ветер, на рейде качало. Стоявший над морем туман то рассеивался, то густел и оседал на лице, на руках, на одежде мелкими капельками воды. Деревянная палуба мостика, по которому взад и вперед расхаживал Сергеев, была мокрой, словно после дождя.

Володя Менделеев был свободен от вахты. Исполнилась, наконец, заветная мечта друзей вместе на одном корабле отправиться в дальнее плавание.

Неожиданно на корабль приехали проститься с Володей сначала Дмитрий Иванович из Петербурга, потом Феозва Никитична из Ораниенбаума. Они прошли в каюту сына и пробыли там часа два, но Сергеев не мог побыть с ними, потому что вахта его не кончилась.

И только когда Менделеевы уезжали, Сергееву удалось проводить их до трапа по палубе. Прощаясь, Феозва Никитична растроганно произнесла:

— Дайте, голубчик, и вас я благословлю на путь дальний, на жизнь новую, неизвестную…

И было в ее голосе столько затаенного горя и рвущейся наружу теплоты, что к горлу Сергеева подступил ком. Он растерянно взглянул на Дмитрия Ивановича, на Володю и, поспешно сдернув фуражку, припал к теплой женской руке.

— Ну, поцелуемся и мы, — сказал Дмитрий Иванович, придерживая рукою поднятый воротник пальто, отбиваемый назад резким ветром, и, когда целовал, прошептал Сергееву на ухо: — Прошу, поберегите Володю. Из-за девицы беспутной совсем полоумный стал.

Потом наступило молчание. Каждый из стоявших у трапа словно думал о чем-то своем, опустив глаза или смотря в сторону, и чувствовалось, что все ждут чего-то внешнего, постороннего, что помогло бы возвратить нарушенное душевное равновесие.

Ветер крепчал. Волны, подымавшиеся все выше и выше, с шумом разбивались о борта корабля. Остановившийся около Володи вестовой передал ему записку старшего штурмана: «Владимир Дмитриевич, по моим наблюдениям, надвигается шторм. Посоветуйте вашим многоуважаемым родителям переждать его в Кронштадте, иначе их на переходе от Котлина до устья Невы здорово потреплет».

Володя молча передал записку отцу. Дмитрий Иванович прочел, воскликнул:

— Феозва Никитична! Едем, едем скорее. Мы не посейдоны, чтобы укрощать бури, а люди еще не научились этого делать.

Менделеев ступил на трап. Там его подхватили под локти фалрепные[2] и, передавая с рук на руки, помогли перебраться на мотавшийся у трапа паровой катер. Володя сам помог матери спуститься вниз.

Потом отсвистали фалрепных наверх, и Сергеев долго смотрел в бинокль на прыгающий в волнах катерок, деловито попыхивавший то черным, то белым дымком.

Деликатное покашливание вестового заставило Сергеева оборвать свои воспоминания. Он отложил в сторону альбом с фотографиями и оглянулся на приоткрытую дверь.

— Якись адмирал с барыней до вашего благородия заихалы, — вполголоса доложил матрос.

Сергеев торопливо провел платком по глазам, одернул тужурку и вышел в гостиную.

— Михаил Павлович! — изумленно воскликнул он, увидев адмирала Моласа, приветливо улыбавшегося ему. — Вас ли я вижу?

— Если видите, то к вашему удовольствию не только меня, — ответил Молас, кивая на свою спутницу.

Рядом с ним стояла высокая, статная женщина с тонким, строгим лицом и таким же строгим выражением глаз. Александр Семенович почтительно и выжидающе поклонился ей.

— Знакомьтесь, — сказал адмирал, — Таисия Петровна Кадникова — ассистент доктора Акинфиева. Михал Михалыч просил передать, что вашу вчерашнюю цидулку получил, но сможет заехать лишь в конце дня. Половина Петербурга больна «испанкой», и он врачует теперь своих пациентов, имевших несчастье заболеть раньше вас. Чтобы не оставить вас без неотложной помощи, Михал Михалыч, пользуясь тем, что я от него направился прямо к вам, попросил Таисию Петровну пока заменить его.

— Бесконечно признателен, — еще раз поклонился лейтенант, пожимая протянутую ему узкую женскую руку в черной лайковой перчатке. — Боюсь только, что я уже совершенно здоров.

— Вчера были больны, а сегодня здоровы? Сомнительно. Болезнь в одну ночь не проходит, — чуть усмехнувшись, произнесла Таисия Петровна.

Голос ее, звучный, низковатого тембра, лейтенанту понравился, но тон позабавил: суховатая, назидательная солидность не вязалась со слишком моложавым, даже юным обликом говорившей.

— Сегодняшняя ночь была для меня подведением итогов очень долгого пути, — слегка подтрунивая над собой, оправдывался Сергеев.

— Пути-и, — неопределенно протянула Таисия Петровна, пристально оглядывая его чуть прищуренными глазами, и лейтенант вдруг заметил, как красив у молодой женщины извив черной брови, как чист и изящен рисунок ее лба и носа. — Откуда же и куда путь?

— От могил моих предков… в будущее.

— О боже мой, какой огромный конец! — засмеялся Молас. — Тут действительно хватит времени и заболеть и поправиться несколько раз.

— Александр Семенович, к вам можно? Примите старика в свою компанию! — послышался в дверях веселый возглас, и в гостиную быстро вошел лейтенант Семенов. — Вы что же это? Хворать вздумали? Следуете моде?.. Здравия желаю, Таисия Петровна, — с картинной учтивостью поклонился Семенов. — Боже мой! Ваше превосходительство! Какими судьбами?

— Самыми обыкновенными. Сел в Артуре в экспресс и через тринадцать суток в столице.

— Как доехали? — одновременно осведомились Сергеев и Семенов.

— Массу драгоценного времени потерял. Мне теперь каждая минута дорога, а тут вынужденное безделье. И все думалось: вот бы вместо этого сверхмощного паровоза ракетный двигатель. Сел в Артуре, скажем, в десять, а в двенадцать сходи в Петербурге.

— Нет еще такого ни в Европе, ни в Америке, — скривил губы в усмешке Семенов. — Мысли же из заграничных утопических романов — для ракетных двигателей сырье несовершенное.

— Зачем же оглядываться на заграницу? — возразил Сергеев. — Я, например, знаю человека здесь, в Петербурге, который уже разрабатывает идею ракетного двигателя…

— Кто именно? Какой-нибудь дилетант? Святой фантазер? У нас на Руси всегда так: кому не положено, тот и изобретает.

— А ведь почти угадал, — засмеялся Сергеев. — Действительно, фантазер в генеральских чинах… Профессор Артиллерийской академии Дмитрий Константинович Чернов.

— Ну, вот видите, — торжествующе проговорил Семенов и поправил у себя на груди адъютантские аксельбанты. — По должности этим бы следовало заняться, ну, скажем, командиру воздухоплавательной роты Кованько, а занялся почему-то артиллерист.

— Тем лучше. Чернов человек свежей, оригинальной мысли, с хорошим русским размахом… Нет, вы подумайте только, какой диапазон интересов: улучшение стали и ракетный двигатель!

— А это всегда так, — словно защищая Чернова от Семенова, заговорил Молас. — Уровень качества — уровень культуры. Кому же, как не людям глубокой мысли и незакисших мозгов искать и находить пути к повышению качества? Кому же, как не им, думать об улучшении всего существующего? Я вот в прошлом году был за границей и катался там в автоматических экипажах Даймлера и Бенца. Экипажи везут не лошади, а газовые и бензиновые моторы. Эти автомобили существуют там лет пятнадцать, а в России о них никто и не думает еще. Пора, пора готовиться к прогрессу. Если не самые предметы, то пусть хоть проекты на них будут готовы. Рожденная народной мудростью русская поговорка, применимая ко всему, говорит: готовь летом сани, а телегу зимой.

Молчавшая Таисия Петровна неожиданно подала голос:

— Ну хорошо. Допустим, накопится целая папка проектов таких салазок и тележек. А дальше что?

— Как что? — изумился адмирал. — Прогрессивные промышленные деятели организуют акционерное общество для эксплуатации изобретения, изобретение начнет распространяться среди населения и так далее. Люди науки почувствуют заинтересованность населения в их работе. Научные открытия будут следовать друг за другом все чаще и чаще.

— Ну, нет, — пылко возразила Таисия Петровна. — Жизнь показывает не то. Акционерные общества работают отнюдь не на благо народа. Умнейший человек, живший когда-либо в Англии, написал, что крупная промышленность окончательно отделяет от рабочего науку и заставляет ее служить капиталу.

— Долой прогресс и науку! — в комическом ужасе воскликнул Семенов, делая вид, что затыкает себе уши растопыренными пальцами.

Не обратив внимания на его восклицание, Таисия Петровна продолжала:

— Наука станет двигателем прогресса только в том случае, если ее перестанут отгораживать от народа, когда сам народ создаст материальные условия для претворения проектов в действительность.

— Браво, браво, Таисия Петровна! — иронически поклонился молодой женщине Молас. — Вижу, что вы в Медицинском институте не только трупы препарируете, но и политикой занимаетесь. Отойдите-ка лучше от этого в сторону. Ничего из ваших революционных устремлений не выйдет.

— И не читайте «Исторических писем» Лаврова, — издевательски посоветовал Семенов.

— А я уже прочла их, — тем же тоном ответила молодая женщина, — и вынесла из чтения много для себя поучительного. Но Лавров последнего, а главное, самого нужного слова не сказал. Нужные слова сказаны другими.

— Например? — заинтересованно спросил адмирал.

— Их сказал Маркс.

— О-о! Вы и его читали? — удивился Молас, сердито насупив брови.

Вошел вестовой Сергеева, о чем-то пошептался с ним. Сергеев утвердительно кивнул головой и, когда вестовой скрылся в дверях, радушно пригласил всех в столовую перекусить, чем бог послал.

Таисия Петровна стала отказываться. Ее едва уговорили остаться. Завтрак был непритязательный, но вкусный и сытный: судак в маринаде, яичница-глазунья каждому на отдельной сковородке, жареная украинская колбаса с тушеной капустой.

Молас ел молча, чуть посапывая. Семенов, пропуская под каждое блюдо по нескольку рюмок английской горькой, скоро воодушевился и стал весело рассказывать забавные случаи из своей адъютантской службы.

Пить кофе перешли в кабинет. Таисия Петровна с любопытством оглядывала небольшую комнату. По стенам, сплошь убранным коврами и драгоценными восточными вышивками, было развешано в продуманном беспорядке холодное оружие.

— Это ваша коллекция? — с легким изумлением спросила она. Ей в первый раз привелось видеть такое множество воинского снаряжения.

— Ну уж и коллекция! — усмехнулся Сергеев. — Коллекция предполагает разнообразие собранного в мировых просторах, а тут только клинки отечественного производства, и то не всего, а главным образом Златоуста.

— За что же такая честь Златоусту? — спросил Семенов, прихлебывая кофе.

— Дружба с ним долголетняя у Сергеевых. Эти сабли и шашки всем нашим родом проверены и опробованы. Обратите внимание вот на этот булат, на его высокосортную сталь, высококачественную отделку металла.

Сергеев снял с текинского паласа саблю с золотой рукояткой, потом с японской вышивки — палаш с узорным приспособлением из меди, в котором мог поместиться сжатый кулак, и передал оружие гостям.

Семенов потыкал в стены обнаженные клинки с видом понимающего человека, трижды сгибал их о пол и, наконец, заявил, что они отличаются необычайной прочностью и гибкостью. Потом, вглядевшись в палаш, нашел на его рукоятке дату выпуска — 1822 год, — а на клинке вытравленные кислотой названия городов от Москвы до Дрездена.

— Вот так географический справочник, — восхитился Семенов. — Зачем вам этот путеводитель?

Сергеев не без гордости пояснил:

— Это путь моего деда от Москвы до Дрездена, когда в тысяча восемьсот двенадцатом году он начал в рядах кутузовской армии гнать наполеоновские полчища, вколачивая непрошеным гостям здравые понятия о России. Этот кусок стали дед завещал своим внукам, чтобы мы сохраняли силу оружия, выкованного русскими для русских рук.

Пока он вешал палаш на место, Таисия Петровна сняла с узенького, похожего на турецкую шаль коврика саблю, поразившую ее красотой выгравированных на клинке орнаментов, насеченных золотом.

— Какой чудесный, причудливый узор. Что это?

Сергееву был приятен вопрос молодой женщины, серьезно интересовавшейся не только вопросами общественного строя, но и строгой красотой оружия.

— Узор необычный, — ответил он, — так как был вызван к жизни исключительными причинами. Видите: весь орнамент состоит из георгиевских крестов. Мой отец в Крымскую войну был юнкером флота, дрался за Севастополь с французами и англичанами и получил четыре георгиевских креста. Уже будучи полным кавалером, он продолжал сражаться, выполняя самые рискованные поручения. И тогда адмирал Нахимов сказал перед строем: «Орденский статут не дает мне возможности снова наградить юнкера флота Сергеева по заслугам, а то я украсил бы его грудь еще тремя бантами, чтобы у него был „бант бантов“…»

Эти слова Нахимова стали известны России. Златоустовский завод изготовил и торжественно поднес эту саблю моему отцу…

— А вот эти шашки и сабли, — повернулся он к простенку между окнами, — побывали в руках моих предков под Эрзерумом и Трапезундом. Кое-кому пришлось испытать на себе силу и страсть русского клинка. Без хвастовства скажу, — горделиво оглядел он висевшие шашки и сабли, — что в крепких руках холодное оружие становится горячим. У русских — это правило.

Семенов сочувственно и понимающе кивал головой. Таисия Петровна задумчиво переводила глаза со стены на стену.

— Но ближе всего мне, пожалуй, вот эти кортики, — продолжал Сергеев. — Кортики моего прадеда, деда, отца и мой первый — мичманский, надетый двадцать лет назад. Это все вехи нашей жизни во флоте. Мы ведь род старинный, морской. В ушкуйниках новогородских хаживали. На Балтийское да на Белое море в своих ладьях выплывали. С Петром Первым Азов у турок, Ниеншанц у шведов отбирали. В тысяча восемьсот девятнадцатом году на шлюпе «Восток» с Фаддеем Фаддеевичем Беллинсгаузеном в Антарктиду ходили. В тысяча восемьсот семьдесят седьмом году в экипаже «Константина» у Степана Осиповича Макарова состояли. С ним же, десять лет назад, по Тихому океану и Охотскому морю плавали на броненосцах, крейсерах, канонерских лодках, оберегая наш Дальний Восток от вражеских поползновений.

С интересом слушая пылкую, отрывистую речь Сергеева, Таисия Петровна рассматривала его все более внимательно и пытливо. Наружность морского офицера казалась ей привлекательной. Волевой взгляд, упрямая, тонкая линия рта над русой бородой, резко очерченные скулы и слишком ранние морщины на широком лбу. Энергичное, сосредоточенное лицо, говорящее о натуре мыслящей и незаурядной.

«Но неужели его удовлетворяет такая жизнь — жизнь военного моряка? — подумала она с грустью. — Неужели все эти кортики, сабли и палаши заслонили от него большой, живой мир?..»

К ее изумлению, Сергеев, точно прочтя ее мысли, сказал задумчиво:

— Портит нас море. Мечтателями делает. А ведь жизнь такова, что нашему брату, военному, учиться воевать надо, а не мечтать.

Взгляды их встретились, и Таисия Петровна невольно вся вспыхнула от странного совпадения его дум с ее безмолвным вопросом.

Когда Семенов и адмирал Молас поднялись, чтобы уходить, она, сама не зная почему, сказала:

— А ведь мне, как врачу, придется все же вас выслушать и прописать кое-какие лекарства, иначе доктор Акинфиев разбранит меня за невнимание к его пациенту.

— Согласен на все, если вы еще посидите со мной за чашкой кофе. Хоть и здоров, но приму все ваши лекарства, — шутливо отозвался Сергеев.

Когда остались вдвоем, он сам подогрел для нее на спиртовом кофейнике новую порцию кофе, и разговор их вдруг принял простой, задушевный, почти интимный характер, точно они были знакомы уже много лет, а не встретились в его холостой квартире первый раз в жизни.

— Давно вы замужем? — спросил он ее.

— Так давно, что успела уже разойтись… хотя не прожила с мужем и года, — ответила она полушутливо, полупечально, нисколько не рассердившись на его не совсем тактичный для первого знакомства вопрос.

— Гм-м… Грустная история! — пробормотал он растерянно, досадуя на свое неуместное любопытство.

— Почему грустная? — спросила она с легким вызовом. — Разве вы думаете, что люди, вступившие неудачно в брак, должны вечно жить вместе в наказание за глупость, которую они совершили?

— Напротив, развод в таких случаях — лучший выход, — ответил он мягко, точно не замечая ее колкости. — Но грустно то, что люди так часто и так жестоко ошибаются в своих лучших чувствах. Бесследно это не проходит для них.

— Такова жизнь, — вздохнула Таисия Петровна. — Метерлинк вот думает, что это оттого, что люди лишь случайные, слабо мерцающие искры, бесцельно брошенные на произвол равнодушной ночи. Но врачу, поклоннице Пирогова и Сеченова, подобная метафизика ничего не объясняет. Беда моя в том, что я была слишком неопытна и молода, чтобы верно разобраться в человеке. Сама во всем виновата.

Случайным резким движением она опрокинула свою чашечку с кофе. Сергеев вскочил, чтобы помочь, но она быстро подобрала черепки и, сконфуженно улыбаясь, положила их перед собой на столик.

— Видите, какая я неловкая!.. Хорошо еще, что я не хирург. Многих бы, наверное, зарезала, — рассмеялась она, справившись со смущением.

А он смотрел на ее ярко порозовевшее лицо, на ее блестящие, ставшие по-детски тревожными глаза и, невольно любуясь ею, подумал:

«Умная, милая женщина… Разведенная… может быть, даже обманутая. Но какая же она, в сущности, еще девочка! Сколько ей лет?»

И на этот раз мысли их странно совпали. Стирая с края стола салфеткой разлитый кофе, Таисия Петровна, смеясь, сказала:

— В двадцать четыре года я такой же увалень, как в первом классе гимназии. Простите меня.

— Со мной это тоже бывает. Конфликт человеческих чувств с бездушными вещами, — пошутил весело Сергеев.

Не желая звать вестового, он вышел из кабинета, принес новую, точно такую же чашечку с японским рисунком и налил в нее свежего кофе. Карие глаза Кадниковой следили за ним задумчиво и пытливо.

— Почему так бывает, — спросила она внезапно, — встретились мы с вами первый раз в жизни, а вы для меня уже почти родной человек?.. Скажите, может быть, вам неприятна моя излишняя откровенность?

— Напротив. Я сам человек достаточно искренний и радуюсь, если встречаю это в других.

— Да? — произнесла она с прежней задумчивостью. — Но ведь можно быть искренним и не быть откровенным. Разве это одно и то же?

— Пожалуй, что нет.

Таисия Петровна молча выпила кофе, слегка отодвинулась от стола и сидела так несколько минут, притихшая и взволнованная, охваченная противоречивыми чувствами, которые вызвал в ней этот короткий, прямой разговор с мало знакомым ей лейтенантом. Она упрекала себя за болтливость, за глупую доверчивость и в то же время была довольна, что держится с ним именно так.

Сергеев искоса смотрел на нее, по-прежнему любовался ею и тоже молчал. Внезапно она встала со стула, легким движением поправила платье и резко, по-мужски, протянула руку.

— Прощайте… Мне пора… Может быть, больше никогда не увидимся.

— Этого бы я не хотел, — сказал он просто. — И, кроме того, вы же должны прописать мне лекарства, иначе доктор Акинфиев вас разбранит за невнимание к его больному, — смеясь, повторил он ее слова.

Она ничего не ответила. Крепко пожала руку и вышла.

Глава 2

БЕСПОКОЙНЫЙ АДМИРАЛ

В кабинете адмирала Макарова сидел начальник штаба князь Ухтомский. Адъютант положил перед Степаном Осиповичем корректуру его «Морского сборника».

— Пойдет в ближайшем номере, ваше превосходительство, под названием «Броненосцы, или безбронные суда», — произнес он почтительно, с довольной улыбкой.

Макаров прочитал несколько строк.

— Воображаю, какой шум поднимется на Дворцовой площади!.. Но что ж делать? — сказал он, помедлив. — Долг наш смелее брать из жизни все новое.

— Все ли? — иронически спросил Ухтомский, относившийся в душе к своему начальнику как к удачливому выскочке из простонародья.

— Ну, конечно, то, что полезно, — ответил адмирал, продолжая внимательно просматривать корректуру. — Н-да, князь… для того чтобы чему-нибудь научиться, недостаточно присутствовать при событии, надо суметь извлечь из него нужное, основное. По этому поводу адмирал Лазарев так отозвался об одном много плававшем, но тупом офицере. Показав ему на свой сундук, он сказал: «Вот этот сундук сделал три кругосветных путешествия, а так сундуком и остался».

Порозовевший от такого ответа Ухтомский поспешил перевести разговор на другую тему.

— Привыкли мы уже к определенным типам кораблей, — отозвался он неуверенно, отводя глаза в сторону. — Да, пожалуй, для ваших новинок и конструкторов не найдем.

— Что-о? — живо переспросил Макаров. — Это в России-то не найдем конструкторов? Да ведь почти в каждом русском таится самобытная сила искания. Нет только подходящих условий, чтобы развернуться вовсю. А разворачиваться надо. Особенно в деле кораблестроения. Мы же прекрасно понимаем, что нас ожидает завтра. Сговор Японии с европейскими островитянами принимает весьма осязаемые формы.

— Значит, надо строить маленькие корабли? — произнес Ухтомский. — Миноносцы?..

— Обязательно. Быстрые, увертливые, стремительные.

Семенов одобрительно склонил голову.

Князь Ухтомский ядовито заметил:

— Да-а… но повоевать, Степан Осипович, за ваши легкие миноносцы вам все же придется. Около августейшего генерал-адмирала упорные люди сидят. Без боя не отступят.

— Что ж, повоюем! — ответил Макаров со спокойствием человека, уверенного в своей правоте.

— Желаю успеха! — откланялся с затаенной усмешкой начальник штаба, направляясь со своими бумагами к двери.

— Ну как, Владимир Иванович, есть еще кто? — спросил Макаров, когда Ухтомский вышел.

— Так точно. Какой-то очень настойчивый негоциант.[3]

— Ну, что делать, зовите.

Вошел плотный мужчина, небольшого роста, во фраке. Оглянулся неуверенно на пустое кресло и торопливо затараторил:

— Ваше превосходительство, я к вам за правдой. Нужно оградить граждан наших окраин от организованного произвола и грабежа.

— Да вы успокойтесь. Сядьте. В чем, собственно, дело?

Мужчина грузно сел в кресло, откашлялся.

— Дело мое и маленькое и большое. Под Юзовкою у меня были угольные копи. Не буду говорить как, но на них я потерял миллионное состояние и, по пословице «чем ушибся, тем и лечись», отправился в тысяча девятисотом году на Дальний Восток; посетил Порт-Артур, Дальний, Корею. Там, на далекой окраине, я убедился, что государство наше страдает многими вековыми болезнями, которые являются национальной катастрофой.

Он поперхнулся на трудном слове и взволнованно вытер платком вспотевший лоб.

— Болезни эти, — продолжал он после глубокого вздоха, — казнокрадство, хищения, продажность — охватывают всех, начиная от тайных советников до регистраторов, ибо каждый хочет питаться, но питаться не для удовлетворения голода, а в силу традиций — до пресыщения, до разврата. Ну, это дело пятое. Шут с ним. С этим мириться можно. Плохо то, что не дают хода лучшим силам государства, способным на частную инициативу, на деятельный, а не канцелярский патриотизм.

— Тэк-с, — протянул Макаров, подбирая бороду в руки и пряча в нее улыбающееся лицо.

А негоциант торопился выкладывать свои сумбурные, сбивчивые мысли:

— Корея и Манчжурия — это ведь не башкирские земли, не Черноморское побережье, которыми мы вольны распоряжаться у себя дома, разделывая их по-своему. Манчжурия как-никак все же часть — и очень большая — иностранной территории, а Корея — независимое государство.

— Как, кстати, в этих краях сейчас? Спокойно? — как бы невзначай перебил Макаров.

— На Ляодуне особых событий нет, ну, а в северной части Манчжурии китайское население неспокойно. Недовольство замечается во всех слоях.

Досужие люди уверяют, что для ведения весьма странных дел на Дальнем Востоке стихийно возник малый департамент, не значащийся в списках никакого министерства. Чиновников этого департамента, как и строителей железной дороги, китайцы называют «машинка-капитан», производя этот титул от слова «мошенник».

— Я вижу, золотые россыпи у вас там.

— Для некоторых — да. Все крупные строительные работы на железной дороге, в Дальнем и в Порт-Артуре сдаются за крупные взятки китайскому подрядчику Тифонтаю.

— А это что за фигура?

— Самая загадочная. Бывший китайский генерал. Несомненный японский шпион. Владелец на Ляодуне опиекурилен и публичных домов. Строит в Порт-Артуре все крепостные сооружения, а в Дальнем — и порт и доки. Самолично рубит головы китайцам. Закупает в России цемент, но русский цемент достигает Дальнего Востока с подменными коносаментами[4] и направляется в Японию, а японский низкопробный цемент сбывается нам под русскими этикетками…

— Тэк-с. Чем же, собственно, я могу быть вам полезным?

— Я, ваше превосходительство, прошу вас помочь мне стать вместо Гинзбурга поставщиком угля для Тихоокеанского флота. Гинзбург ведь поставляет флоту не английский и даже не русский, а японский уголь. Разве это терпимо? Разве это патриотично?

«Уголь, уголь… — подумал Макаров. — Темный хлеб машин, извлекаемый из пасти копей. Сколько людей около него копошится! Одни честно, по-трудовому, а другие жульнически».

— Подлец Гинзбург, — вслух проговорил он. — Презрение к нему осталось у меня навсегда еще с тысяча восемьсот девяносто пятого года, когда я имел честь командовать Тихоокеанской эскадрой. Насчет вашего предложения могу посоветовать пока одно. Вопросами угля у нас занимается Адмиралтейство. Обратитесь к нему. Оно потребует от вас докладной записки. Ознакомьте меня с нею, тогда я буду говорить с вами определенно.

— Интересный субъект, — сказал адмирал Семенову, когда за негоциантом захлопнулась дверь. — Жуликов, аферистов, казнокрадов клеймит. Но мне думается, что это тоже один из дальневосточных жучков-короедов, накинувшихся на лесные концессии на Ялу. Поставь его вместо Гинзбурга, таким же мерзавцем окажется, если не хуже.

Пожилой матрос в синей форменке с боцманскими лычками на покатых плечах принял тяжелое меховое пальто, пушистую бобровую шапку с бархатным верхом, почтительно покосился на офицерский георгиевский крест в петлице гражданского сюртука посетителя.

— Как прикажете доложить? — спросил он, открывая дверь в гостиную.

— Художник Верещагин.

— Василий Васильевич, боже мой, как я счастлива! — быстро вышла из соседней комнаты Макарова, сверкая белозубой улыбкой. — Садитесь сюда. Или нет, сюда, рядом со мной. Надолго к нам? Путешествуете? — Адмиральша сыпала словами, и было видно, что она искренне рада гостю.

Отвечая, Верещагин разглядывал Капитолину Николаевну глазами профессионала-художника. Изящна, грациозна, несмотря на начинающуюся полноту. Темная волна волос подобрана с нарочитой небрежностью. Высокий лоб и свободный разлет бровей. Конечно, не сверкающая юностью «розоперстая Эос»,[5] не «властительница Принцевых островов», но все же пленительная Капочка. Сколько ей сейчас? Замуж вышла в семьдесят девятом году, девятнадцати лет, выходит, ей сейчас…

Окончательных итогов Верещагин подвести не успел. Макарова со звонким восклицанием сорвалась с кресла и бросилась навстречу новому посетителю.

Верещагин сразу же узнал Галевича, хотя и не виделся с ним лет двадцать.

Галевич на ходу целовал протянутые ему Макаровой руки; движения его были изящны, как всегда.

Он тоже узнал художника. Оба дружески улыбнулись, сердечно обменялись крепким рукопожатием и приветствиями.

— Такой коротенький день, и так много радостей, совершенно неожиданных, — растроганно звучал около них голос хозяйки. — Прямо не верю… Василий Васильевич! Владислав Францевич!.. Сколько лет, сколько зим пролетело над Принцевыми островами уже без нас, и вот мы опять вместе! Так и кажется, что раскроется дверь и впустит нашу дорогую Ритушу…

— Вы ждете Маргариту Борисовну? — спросил Верещагин.

— Жди не жди, не дождемся — она умерла, — грустно промолвила адмиральша. — Владислав Францевич, что же вы Лелечку с собой в Петербург не привезли? — укоризненно пожурила она Галевича.

— Не захотела ехать. Увлечена порт-артурскими делами, — сдержанно ответил тот.

— Сердечными? — блеснула глазами адмиральша.

— Возраст такой, — неопределенно пожал он плечами.

— Лелечка, как я понимаю, Владислав Францевич, ваша дочь? Новое, неизвестное поколение? — вмешался в разговор художник.

— Ну, конечно, дочь, — ответила за него Капитолина Николаевна, — крестницей мне приходится. Если бы вы знали, какое очаровательное создание! Весною она была здесь, в Кронштадте, и обворожила решительно всех.

Владислав Францевич снисходительно улыбался. Расточаемые его дочери комплименты в какой-то мере льстили и ему.

— Я привез вам из Порт-Артура короб дружеских приветствий. От кого, ни за что не угадаете.

Капитолина Николаевна по-детски надула губы.

— Ну еще бы! Особенно, когда сами об этом предупреждаете… Все же рискну, погадаю. Лидия Александровна Сахарова? Мария Ивановна Старк? — полувопросительно протянула она.

— Само собой разумеется, и от них. Но наиболее интересные от других.

— Да не дразните меня, мучитель!

— Слушаюсь, не буду. Вам кланяется Александр Викторович Фок.

— Боже мой! — всплеснула руками Макарова. — «Сумасшедший мулла…» Что он там делает?

— Фок в Порт-Артуре? — в свою очередь, удивился Верещагин. — На каком же поприще он подвизается?

— Командует бригадой. Имеет в своем распоряжении четыре полка, с которыми не знает, как обращаться и чему учить их.

— Ну-ну, не злословьте. Вы всегда относились к нему пристрастно. Как он выглядит?

— Все так же. По-прежнему самоуверен и туп. Ведет себя не то буршем, не то фендриком, считается в Порт-Артуре завиднейшим женихом и нагло подчеркивает свои матримониальные[6] виды на Лелечку.

«Вот оно, где собака зарыта, отчего он Фока не любит», — подумал Верещагин.

Капитолина Николаевна, пропустив мимо ушей последние слова Галевича, мечтательно полуприкрыла глаза ресницами.

— Скажите, пожалуйста… Фок! Вот нашелся и еще один верноподданный властительницы Принцевых островов…

Галевич с любезной улыбкой перебил ее:

— Однако что же это мы все о знакомых да о знакомых, а насчет самого хозяина и не спросим. Как он поживает, как чувствует себя?

— Все тот же, — капризно произнесла Макарова. — Опять у нас новые увлечения. Степан Осипович сейчас поглощен разработкой наиболее питательных морских рационов, фантастическими опытами с кастрюлями, в которых все сваренное будет сохраняться горячим чуть ли не месяц. Вообразите, он устраивал уже несколько совещаний с хлебопеками из филипповских булочных и с достославными коками наших балтийских калош. Спрашиваю: к чему это? Оказывается, в матросском хлебе, щах и солонине он видит чуть ли не дело адмиральской чести!.. Смешно!

Капитолина Николаевна кокетливо поправила обеими руками прическу, с улыбкой спросила:

— Что в Москве? Говорят, на Пресне целый завод какого-то заводчика Шмидта взбунтовался? Революцию нам, что ли, Москва готовит?

— Мы, москвичи, провинциалы, — возразил Верещагин, поглаживая усы и бороду. — У нас самые ученые студенты и те толком не понимают, что такое революция. Нет, в нашей белокаменной тишь белостенная, китай-город. И, кажется, только я один думаю о том, что революция — это разрушение старого, отжившего, а потому мечтаю снести с Тверской улицы караван-сарай Фальц-Фейна, чтобы воздвигнуть на его месте архитектурное чудо.

— Так это и будет революция? — улыбчиво спросила Макарова. — Тогда совсем не страшно… Владислав Францевич! Господа! — перебрасывая разговор на другое, обратилась она к гостям. — Не угодно ли вам взглянуть на мой сюрприз Степану Осиповичу? Он так часто рассказывал мне, каким должен быть шкаф, где он мог бы хранить свой архив, свои дневники, чертежи и альбомы, что я, наконец, заказала подобное чудище петербургскому фабриканту и перевезла сегодня утром в Кронштадт… Как, хорош шкафик? — допытывалась она, раскрывая и закрывая дверцы и объясняя назначение многочисленных отделений, устроенных в шкафу по ее указанию.

Шкаф, когда его внесли в кабинет адмирала, оказался неожиданно широким. Пришлось перевешивать много правее большую карту России и другую, на которой разноцветными линиями был отмечен путь «Ермака» к острову Шпицберген и в полярные льды. Последнюю карту чертили выпускники Морского инженерного училища, поднесшие ее адмиралу несколько лет назад. В самом низу карты, где уже лохматились плохо подклеенные края, славянской вязью с красивыми заглавными буквами, выведенными зеленым с золотом, было написано:

«Покорена сама природа —

Всю Русь Макаров обошел,

И к сердцу русского народа

Ему не нужен ледокол».

А на другом краю карты рукою сына Макарова, Вадима, карандашом, чтобы легко можно было стереть, если отец не одобрит, была сделана надпись:

«„Ермак“ — счастливый ледолом:

С ним шел мой папа напролом».

Надпись эту адмирал, однако, не стер.

Помолчав, Галевич сказал, что «сюрприз» очень хорош и что в него можно упрятать целую жизнь. Верещагин нашел, что это великолепный переплет для дневников Степана Осиповича.

— Прекрасно, что шкаф такой большой: примета, что дневников будет впереди видимо-невидимо и жить адмиралу еще долго-долго.

Довольная похвалами, Капитолина Николаевна все же для порядка побранила фабриканта за полное отсутствие художественной фантазии.

— Здесь, например, — показала она, — могли бы быть вырезаны гирлянды дубовых листьев, обвивающие выпуклые медальоны с разными морскими эмблемами и орденскими знаками.

— Пыль, думаю, забивалась бы в листья, — хозяйственно заметил Верещагин, проводя пальцем по нестертой еще со стенок пыли и рисуя на ней голову индуса в чалме.

— Ну и что с этого! — чуть-чуть запальчиво промолвила адмиральша. — В шкафу ведь будет находиться не текущая жизнь, а прошедшая — история. Историю же всегда покрывает пыль, оседая на хартиях веками. Еще Пушкин об этом писал… Летописи Степана Осиповича тоже должны подчиняться законам природы.

В кабинете стало вдруг шумно. В комнату вбежали с отрывистыми выкриками Вадим и несколько его приятелей по Морскому корпусу, гостивших у него на рождественских каникулах. У мальчиков горели щеки и искрились глаза.

— Вадим, — укоризненно покачала головой мать, — ну, где это видано, чтобы так кричать!

— Мы все с катка, — торжественно выпалил Вадим, наскоро расшаркиваясь перед гостями. — Обогнали на коньках папины сани. Он едет домой, и с ним Семенов. Сейчас мы их встретим. Ребята, аврал! — закричал он. — Свистать всех в прихожую адмирала встречать!

Вадим бросился из комнаты, чуть не сбив с ног боцмана, появившегося в дверях с огромным подносом, покрытым до отказа телеграммами.

— Их превосходительство идут, — громко провозгласил боцман, поправляя на подносе телеграммы, сбившиеся в сторону от толчка Вадима.

Степан Осипович вошел быстро. Его лицо сияло радостной и приветливой улыбкой.

— Слышал, слышал о вашем прибытии и сам поспешил посмотреть дорогих гостей, — дружески пожимал он руки Верещагину и Галевичу. — Лучшего подарка в этот день, чем ваш приезд, вы и придумать не могли.

— Этот день? Подарок? — переспросил Верещагин. — Да вовремя ли мы попали? Какой день вы отмечаете сегодня?

— День своего рождения, милые мои друзья!

Во время поздравлений в кабинет вошла Аля, старшая дочь Макарова, хорошенькая шестнадцатилетняя девушка. Она еще не виделась с отцом и подставила ему для поцелуя щеку.

— Поздравляю, папа, — сказала она довольно равнодушно.

Адмирал нежно поцеловал ее в лоб.

Вслед за Алей появились морские кадеты. Они влюбленными глазами смотрели на адмирала, ловя каждое его движение. Пошептавшись с товарищами, один из них подошел к Степану Осиповичу и от имени всех поздравил с днем ангела.

Адмирал поблагодарил и, засмеявшись, сказал, что поздравление принимает, но по другому поводу: сегодня у него не именины, а день рождения.

Мальчик сконфузился, покраснел, в замешательстве пробормотал:

— Тогда позвольте поздравить, ваше превосходительство, с пятидесятилетним юбилеем…

— Опять промашка вышла, ваше будущее превосходительство, — покачал головой Макаров. — День рождения, как правило, не юбилей. Но если допустить здесь натяжку и считать его юбилеем, то сегодня, в какую сторону ни поверни, у меня пятидесятипятилетний юбилей. На свете я живу уже с тысяча восемьсот сорок восьмого года. А насчет того, что ты спутал именины с рождением, не беспокойся, — ободрил он совсем растерявшегося мальчугана. — Я сам доволен, что мои именины были вчера. Если бы сегодня, нарекли бы меня во святом крещении в честь сегодняшних святых или Мигдоний, или Горгонт, или Индис. И могло бы случиться, что ты, — юмористически мигнул он сыну, — именовался бы Вадим Мигдоньевич, а эта вертушка, — повернулся он к дочери, — Александра Индисовна или Горгонтовна.

Адмирал дружески потрепал по плечу кадета.

— Ну как, Василий Васильевич, — обратился он к Верещагину, — нравятся вам эти новые побеги морские? На вид, по-моему, ничего. Что-то из них вырастет, какими станут?

Макаров вдруг круто повернулся к боцману.

— Бондаренко! А ты что стоишь здесь?

— Телеграммы держу вашему превосходительству.

— Ну давай их сюда… Поздравительные все, — говорил адмирал бегло просматривая телеграфные бланки. — И охота людям утруждать телеграф разными глупостями! Проволока и без них перегружена… Постойте, постойте, вот штемпель «по беспроволочному». Батюшки! Да ведь это от Александра Степановича. Ишь, как заковыривает: «Поздравляю. Надеюсь будущем году мое поздравление примете Северном полюсе. Александр Попов». Ну, спасибо на добром слове. Вот гениальнейший человечище! Подумайте, что изобрел — связь со всем миром! И просто это, как колумбово яйцо. Взял, да и сотворил чудо.

Верещагин искоса разглядывал адмирала. Какой чисто русский красавец! Так и просится на полотно высоколобая голова на широких плечах, гладко лежащие волосы с проседью, окладистая, мягкая борода, а главное — лицо с выражением мужественности и силы, с глазами, в которых светится всеохватывающая внимательность и тонкая, необидная ирония человека, привыкшего к общению с тысячами людей самых различных положений и званий.

Адмирал заходил по кабинету, меряя его твердыми шагами, как ходят моряки по корабельным палубам.

— А это что же такое? — изумился адмирал, вдруг рассмотрев у стены неизвестно откуда взявшийся шкаф.

— Мой подарок тебе, дорогой друг, — кокетливо произнесла Капитолина Николаевна, ловя в глазах мужа восхищение и удовольствие.

— Ай, спасибо! Вот, умница! Подарок — лучшего и не найти! — шумно радовался Степан Осипович, целуя руки жены. — Ну, благодарю, дружок! Горю желанием перенести в шкаф и детство, и отрочество, и юность, чтобы они не загромождали мне настоящего и будущего. Впрочем, поспеется. Или, — промолвил адмирал с чуть застенчивой улыбкой, — уложу в него для хорошего почина несколько кусков прошлого, свидетелями которого были и вы, мои дорогие гости.

Не прерывая разговора, Макаров вынимал из письменного стола тяжелые, объемистые альбомы в темно-синих сафьяновых переплетах, раскрывал их, раскладывал на журнальном столе.

— Василий Васильевич, Владислав Францевич, — позвал он. — Сохранил ведь старину. Узнаете?

Склонившись над темно-синим томом, Верещагин и Галевич одновременно воскликнули: «Да ведь это Принцевы острова!..» Макаров удовлетворенно кивнул головой.

— А ведь этот этюдик я рисовал, — продолжал Верещагин. — Вот вид монастыря, где училась и плакала над хорошими книгами Капитолина Николаевна. Вот вид гавани, где ей довелось плавать на «Чесме» и доплыть до командира «Константина»…

— А вот и мы все, — перебил его Галевич, перелистав несколько картонных страниц с наклеенными фотографиями и акварельными рисунками. — Бог знает, какая старина!.. А вот Капочка и с ней моя Ритуша, — добавил он сорвавшимся голосом.

Все приумолкли.

Адмирал отошел к шкафу, с любопытством разглядывая в его стекле, задернутом изнутри синим шелком, свое изображение, маячившее расплывчатои неясно, и открыл дверцы.

«Добрый подарок, добрый!» — подумал Макаров, внимательно изучая затейливое устройство полок и соображая, как и в каком порядке расположить свои дневники. Их было множество, и они делились на «дневники событий» и «дневники мыслей». Первые представляли собою большие папки с матерчатыми карманами внутри, с вплетенными листами бумаги большого формата. Помимо коротких записей обо всем, что почему-нибудь привлекало к себе внимание Степана Осиповича, здесь же наклеивались или вкладывались в карман папки всевозможные документы, дававшие представление о прошлом: вырезки из газет, иллюстрации из журналов, интересные письма, фотографии, виды, заметки о примечательных встречах и разговорах. «Дневники мыслей» велись в записных книжках, альбомах и общих тетрадях. Особенно много было записных книжек. В них Степан Осипович намечал свои замыслы и планы, поверял им свои переживания и думы…

Семья Писаревских вошла в кабинет на правах старых, интимных друзей. Сначала впорхнула хорошенькая дочь Писаревских Тутушка, потом величаво прошумела платьем супруга контр-адмирала, а за ними появился и он сам, в сюртуке с пышными эполетами и распущенными по борту многочисленными орденами.

После приветствий и восклицаний, изъявлений восторга и признательности завязалась беседа.

Контр-адмирал Писаревский и сейчас, как всегда и на всех, производил впечатление грубой, тяжелой, неотразимой силы.

Что-то неприятное было в его сумрачных глазах, в его лице и фигуре. Ростом он был невысок, могучую выпуклую грудь держал колесом, ходил увальнем, вперевалку. На большой голове кудрявились черные волосы без единой сединки, такой же нетронутой чернотой отличались его бакенбарды и пышная борода веером. В ухе носил он серебряную серьгу, которую поминутно дергал то левой, то правой рукой.

Про черноморского флагмана ходила невеселая слава. Говорилось, что он крут с офицерами, жесток и неумолим к матросам, не имеет ни к кому жалости, не прощает никогда даже ничтожных проступков.

— А ты все такой же, — проговорил Макаров. — И годы тебя не берут. Не растешь и не стареешь, только волосами мало-мало поистратился. И серьгав ухе по-прежнему болтается и, кажется, та же, что и на «Константине».

— Точно так, твое превосходительство. Та же. Приросла к уху, должно быть. — Писаревский с улыбкой подергал серьгу. — А вот ты, Степан Осипович, поддаваться времени что-то стал. Виски вон совсем седые. Хорошо, что хоть борода черная.

— Это оттого, что она моложе меня на тридцать лет, — отшутился Макаров.

В эту минуту к столу с альбомами подошла Писаревская.

— Степан Осипович, — сказала она. — Я случайно приобрела в Севастополе картину моего брата Руфима. Мы с мужем решили, что владеть ею достойны только вы. Мы оставили картину в прихожей, чтобы она сразу не запотела в комнатах.

Гостей между тем прибывало все больше и больше.

Бондаренко сам провожал всех до кабинета, где шумели оживленные голоса, прислушивался, как они затихали, пока гости здоровались друг с другом, потом, втянув голову в плечи, степенно возвращался в прихожую.

— А что у тебя, Сергей Петрович, в Севастополе делается? — спросил черноморского флагмана Макаров.

— Земля у нас горит под ногами, — раздраженно ответил Писаревский. — И не только в Севастополе, а на всем Черноморском побережье. Во всех портах то вспыхивают, то потухают забастовки, словно ими кто-то дирижирует… Летом командующий флотом передал мне телеграммы от двух градоначальников — одесского и николаевского: выручайте, мол! Все забастовало, все стоит. На улицах и площадях демонстрации. Правительственные учреждения, банки, почту и телеграф охраняем войсками, настроение которых загадочно. Шлите миноносцы с надежными командами. Полицейских сил недостаточно… «Можете чем помочь?» — спрашивает командующий флотом. Отвечаю: «Ровным счетом ничем». — «Но почему?» Отвечаю: «Готов хоть сейчас делать, что прикажут: стрелять, сечь, вешать. Но один в поле не воин. Матросы за мной не пойдут. Теперь, — говорю, — моряки стали другого сорта, под линьки не положишь — зарежут. Со времени этой злосчастной всеобщей стачки матросня смотрит на офицеров зверем. Офицеры на кораблях спят в каютах не раздеваясь, с револьверами в карманах». Э, да что! — махнул рукой Писаревский, — говорить не хочется!

Макаров слушал контр-адмирала не перебивая.

Лицо его было задумчиво; серьезною строгою мыслью светились глаза.

— Барометр идет на бурю, — наконец произнес он. — Что ж, так оно и должно быть.

— Будет буря, говоришь ты? — Писаревский подергал себя за серьгу. — Что ж, померяемся с ней.

— Ах, Сергей, Сергей! — мягко заговорил Макаров. — Буря буре рознь. Помнишь, как мы делали анализы морской воды? Сейчас мне кажется, что как в капле морской воды отражается состав моря, так в каждой частице нашей флотской работы, во всех наших лучших помыслах и желаниях должна отражаться в какой-то мере наша общность с народом, от корней которого мы растем.

Под щелканье кастаньет, которыми орудовал толстячок, похожий на ежа, под звуки окарин[7] Вадима и его друзей, величественно важный Бондаренко внес картину и выжидательно поглядел на адмирала: куда поставить? Макаров показал на диван. К картине подошла Писаревская, носовым платком вытерла проступившие на холсте капли воды, а затем приблизились одновременно Макаров и Верещагин.

На них глядело большое полотно: прибрежный уголок моря, кусочек песчаного берега со вбитыми рогульками для просушки рыбачьих сетей, на пригорке белая хатка с плетнем, на котором сохли опрокинутые вверх дном кувшины. Верещагин по-профессиональному сложил руку трубочкой, чтобы удобнее было просматривать краски.

— Правдиво и поэтично, — сказал он. — Взгляните, какая на этом холсте игра воды, какие тона воздуха! Как передана прозрачность легкой волны у самого берега, как через нее просвечивают разноцветные камешки, играя переливами радостных красок. Такие полотна создаются с огромными затратами труда, таланта и лирической фантазии.

— Да, марина[8] чудесная, подарок царский. Спасибо! — поклонился Макаров.

— Руфим почти не рисовал людей, все природу и море, — тихо промолвила Писаревская, польщенная похвалами.

— Людей, мать-адмиральша, знать надо, а мы, в сущности, знакомы с ними самую малость, — вмешался в разговор ее муж, дергая свою серьгу. — Я, например, почти тридцать пять лет прожил с матросами бок о бок, а так и не знаю, кто они. В моем сознании они все сливаются в безликую массу.

В одном я, безусловно, уверен: рано или поздно, на учении или параде, вышагнет из строя вот такой серый, безликий и либо пырнет меня штыком, либо разрядит в лицо винтовку.

Капитолина Николаевна пригласила гостей к обеду. Как всегда, когда адмирал обедал дома, в меню преобладали блюда исконной русской кухни. За столом там и тут возникали разговоры, временами становившиеся общими.

После обильного обеда кофе, ликеры и сигары для мужчин были принесены в кабинет Степана Осиповича; кофе, ликеры и конфеты для дам поданы в большой зал. Там же решили потанцевать и зажечь елку.

Щеголеватый адъютант адмирала Семенов, поглаживая холеные усы, маленькими глотками пил кофе с ликером, внимательно слушая камер-юнкера Голубова. Камер-юнкеру было лет двадцать пять, он имел красивые карие глаза, округленный, убегающий назад лоб, нос, который принято называть римским, губы немного толстые, но хорошо очерченные.

Голубов тесно соприкасался с Особым комитетом по делам Дальнего Востока. В отведенной ему небольшой комнатке здания Министерства иностранных дел у Конюшенного моста стояло несколько несгораемых шкафов, где он хранил документы и дела Особого комитета, а также пишущая машинка «Ундервуд», на которой он собственноручно переписывал нужные копии.

С семьей Макаровых камер-юнкер был знаком года два. Аля Макарова ему нравилась. Девочка переставала быть ребенком, становилась на его глазах взрослой девушкой, почти невестой. Голубов стал ухаживать за ней и не скрывал своих намерений войти в адмиральскую семью зятем.

В кабинет, заполненный клубами сигарного дыма, из зала доносились оживленные голоса, смех, женские восклицания.

За столиком, у спиртового кофейника, сидели Галевич, Писаревский и Верещагин. Ближе к окну стояли с сигарами молодые офицеры.

Макаров подошел в ту самую минуту, когда Голубов рассказывал о новой афере Безобразова, создававшего в Манчжурии, при поддержке князя Эспера, Ухтомского и других влиятельных лиц, общество разработки каменноугольных копей.

Адмирал нервно зашагал по кабинету, затем налил себе чашечку кофе и залпом выпил одну за другой две рюмки ликера. Прихлебывая кофе, он продолжал слушать Голубова, говорившего сейчас, что лесную концессию в Корее на реке Ялу, принадлежащую владивостокскому купцу, решено превратить в анонимное акционерное общество с допущением акций общества на петербургскую и московскую фондовые биржи. Вопрос в принципе решен бесповоротно, но при распределении акций между учредителями вышла заминка, не устраненная до сих пор. Соискателями «контрольного пакета», то есть пятидесяти одного процента акций, дающих право решать все дела общества тем, в руках кого находится пресловутый «контрольный пакет», выступили известный французский банкир Госкье и порт-артурский коммерсант Гинзбург, монопольно поставляющий сейчас уголь Тихоокеанскому флоту. В особом совещании были высказаны мнения, что если «контрольный пакет» попадет в руки таких неустойчивых держателей, заинтересованных главным образом в своих барышах, то не исключена возможность продажи ими своих акций даже японскому правительству, особенно в момент биржевого ажиотажа, когда цена акций возрастет в несколько раз против номинальной.

— Оставляя в стороне биржу, — заметил хмуро Галевич, — я должен сказать, что концессия на реке Ялу — такая же закваска войны с Японией, как и наше проникновение в Манчжурию.

— Почему вы считаете, что это самое, как вы изволили выразиться, «проникновение» в Манчжурию — закваска войны? — спросил Писаревский, дергая серьгу. — Ведь распространение нашего влияния на Манчжурию было начато не путем ее завоевания, а экономическим: постройкой железной дороги, организацией крупного банка. От этого Китаю стало хорошо, да и нам не плохо: получили выход к открытому морю, к незамерзающим берегам Тихого океана.

— В Петербурге или вообще в европейской России высказываемый вами взгляд вполне обоснован, — возразил Галевич, — а вот на Дальнем Востоке правоты за ним не признают. Во время войны тысяча восемьсот девяносто пятого года Япония отняла от Китая Формозу и Пескадорские острова и потребовала от него Ляодунский полуостров с Порт-Артуром, в чем, как мы знаем, ей отказали. Но притязания остались. Притязания на Манчжурию, Корею и Сахалин.

— Вас просто страшат япошата, — с едкостью в голосе произнес Писаревский, — а вот мы и за неприятеля их не считаем. Просто шапками закидаем.

— Страшат? — переспросил Галевич. — Да, так. Но что же тут позорного? Вы ждете легкой победы, а мы там, на Дальнем Востоке, опасаемся серьезной войны. Вы поймите: для японцев великая честь победить Россию, а для нас разгромить государство, меньшее нас в пятьдесят семь раз, — никакой. Японцы будут драться как черти. Военный дух Японии — ее сила. Сейчас это военная держава. Ее правительство дисциплинированно. Весь народ — войско. Армия и флот готовы к выступлению каждую минуту.

Крылов, офицер в сюртуке морского образца, с глазами, в которых светился ум, с энергичным, приятным лицом, опушенным коротко подстриженной бородой, слушал Галевича сочувственно.

Пользуясь возникшей внезапно тишиной, он сказал:

— Позвольте и мне молвить словечко. Владимир Францевич во многом прав. Я только что вернулся из Порт-Артура, где по поручению морского министерства знакомился с состоянием судов порт-артурской эскадры. Но пока я скажу не о них, а о крепости. Там все не закончено и все недостроено. Сооружаются форты, а орудий для них не завозят. Строители крепостных укреплений — китайцы. Других рабочих в Порт-Артуре нет. Сколько среди настоящих китайцев находится поддельных — офицеров японского генерального штаба, один аллах ведает! Японию мы, конечно, недооцениваем, как и того факта, что она уже заключила договор с Англией и получила в Америке огромный заем. Об этом очень развязно пишут английские и американские газеты, валяющиеся, между прочим, в изобилии на столах библиотеки Морского собрания и никем, как водится, не читаемые. Поэтому в Порт-Артуре мы ходим, заломив шапки, и любуемся на свои кулаки: «сим победиша»… Ведь даже крепостные мужики в тысяча восемьсот двенадцатом году вооружались надежнее — рогатинами и вилами.

— Это оттого, что война никогда не была для русских ремеслом, — заметил Верещагин. — Мы вооружаемся, когда на нас нападают.

— Да… И попадаем нередко в тяжелое положение, из которого выцарапываемся с большим трудом, — с горечью проговорил Макаров. — К войне нужно быть готовым. «На земле мир и в человецех благоволение» — к этому идеалу еще не пришла наша планета. Мы должны помнить войну каждую минуту и иметь волю ее вести, если она станет необходимостью! — пылко заключил адмирал.

В двери кабинета вбежала Аля; остановилась, разыскивая глазами Голубова, затем подошла к нему грациозной, плавной походкой.

— С каких это пор дамы должны первые приглашать кавалеров на танцы? — с напускной строгостью упрекнула она камер-юнкера, поправляя прическу и чуть заметно улыбаясь чему-то, известному и понятному им одним. — Извольте встать, подать мне руку и отвести меня в зал.

— Правильно, правильно! — поддержал ее Писаревский. — Всю молодежь немедленно в зал: занимать девиц, танцевать… А мы, старики, пойдем полюбуемся на вас.

— Да, господа, это лучше, приятнее, чем заниматься здесь разговорами о войне, — подхватил Верещагин.

Елка, когда мужчины вошли в зал, уже сияла гирляндами разноцветных электрических огней. На хорах музыканты играли «Приглашение к танцам» Вебера.

Семенов подошел к хорам, похлопал в ладоши.

Сейчас же полились звуки модной «Лесной сказки», и по паркету одна за другой поплыли вальсирующие пары.

— Боже мой, смотрите, смотрите, — воскликнула одна из сидящих рядом с хозяйкой дам с сильным вырезом на обильно напудренной груди, — сам адмирал в пляс пустился!

Действительно, Степан Осипович кружился с Тутушкой Писаревской. Его движения были спокойны, полны грации. Он крепко держал за талию Тутушку и все ее повороты подчинял медленному ритму своих. Их пара вальсировала по-особому степенно и плавно, приковывая к себе взгляды всех не танцующих, особенно дам, расположившихся на канапе и банкетках.

После полуночи гости стали разъезжаться.

Степан Осипович вернулся в кабинет, взбил в маленьком алькове подушку на кровати, поправил простыни и одеяло. Видно было, что он привык делать все это сам, без помощи слуг и близких.

На письменном столе монотонно тикали часы. Адмирал прошелся по кабинету, потом принес из столовой спиртовый кофейник и заварил кофе. После стакана крепкого, горячего напитка, который всегда возвращал ему бодрость, он вдруг по-детски весело улыбнулся, подошел к шкафу и стал раскладывать свои папки, альбомы и дневники по новым полкам.

Глава 3

СОВЕТ

В Русско-Китайском банке операции закончились, но деловая жизнь продолжала бурлить. В главном двухсветном зале человек сто служащих подводили дневные итоги. Шуршали листы громадных бухгалтерских книг, над которыми склонились головы элегантных мужчин с безукоризненными проборами и модные прически женщин, в подавляющем большинстве молодых и миловидных. Часто и дробно щелкали счеты, резко трещали арифмометры. В кабинках кассиров звенели монеты, выбираемые из кассет, и солидно гудел перестук тяжелых мешков, в которые кассиры утрамбовывали пачки сосчитанных и обандероленных бумажных денег, подлежащих спуску в несгораемую кладовую. В изящно застекленных бюро-каютах солидные, вылощенные доверенные вместе с артельщиками придирчиво проверяли и вкладывали в плотные конверты груды векселей и кипы ценных бумаг, раскрашенных во все цвета радуги. В середине зала, отведенной для публики и отгороженной от служебных помещений добротными дубовыми барьерами с бронзовыми украшениями, сновали по всем направлениям, как муравьи, банковские мальчики в синей с серебряными пуговицами форме, разнося по назначению ордера, чеки, деловую корреспонденцию. Строго и требовательно поглядывая на мальчиков, тут же расхаживал степенными шагами «старший мальчик» — Захар, человек лет сорока, с окладистой черной бородой, под начало которого была отдана вся армия юных прислужников золотого мешка.

Главный зал вентилировали только по утрам до начала операций. Сейчасв нем было душно, накурено. Табачный дым, незаметная пыль от бумаг, книг, мешков с деньгами, воздух, сохранявший в себе дыхание сотен перебывавших здесь за день клиентов, превратились в движущийся туман, поднимавшийся вверх к стеклянному потолку зала. Свет восьми вычурно-нарядных люстр, в несколько десятков электрических лампочек каждая, едва пробивал наверху слоистую толщу тумана. Внизу становилось все темнее. На столах и пюпитрах служащих стали одна за другой зажигаться настольные лампы под зелеными абажурами.

Распахнув высокую дверь, легко двигавшуюся в обе стороны на массивных медных петлях, инспектор из управления филиалами сначала пропустил в зал немолодого мужчину, а потом быстро пошел впереди него.

— Прошу вас сюда, — сказал он клиенту, останавливаясь у первого застекленного бюро. — Максим Максимыч, — обратился он к сидевшему в бюро доверенному, — позвольте вас познакомить с только что прибывшим из Порт-Артура к министру финансов господином Галевичем. Завтра банк закрыт. Не найдете ли вы возможным помочь господину Галевичу получить тысячу рублей, хотя уже и поздно.

Галевич — высокого роста, сухой, подтянутый, с совершенно седой головой — и доверенный — маленький, лысенький, толстенький — обменялись церемонными поклонами.

— С удовольствием, — любезно улыбнулся доверенный. — У вас перевод, аккредитив?

— Аккредитив, — подал Галевич банковский документ на пятнадцать тысяч рублей.

«Ого», — подумал доверенный, и голос его сделался медовым.

— По торговым делам изволили прибыть?

— Господин Галевич, — торопливо заговорил инспектор, — один из крупнейших наших клиентов. Это южный участок Китайско-Восточной железной дороги, порт Дальний и даже город Дальний. Все вопросы кредитования и финансирования этих строительств обязательно сосредоточиваются у Владислава Францевича. Не так ли? — вопросительно посмотрел он на Галевича.

— Положим, не все, — возразил тот и, видимо желая прекратить разговор, суховато спросил: — Как вы полагаете, возможно ли точно узнать: примет меня послезавтра председатель правления или же свидание придется отложить?

— Князя, к сожалению, сейчас нет в банке, — ответил инспектор. — Впрочем, для пущей верности я сам поднимусь в правление и лично все выясню, пока вам оформят операцию.

Получив через некоторое время деньги и выяснив, что надежды на свидание в понедельник с председателем правления нет, Галевич вышел из банка. На улице его сразу же обступила толпа лихачей.

— Пожалуйте, на орловском прокачу!.. Ваше степенство, у меня призовой, наилучший в столице! Ко мне, ваша светлость. Удобнее саночек не найдете, и конь — огонь! — кричали наперебой извозчики. Галевич осмотрел критическим взглядом стоящий перед ним ряд саней. Внимание его привлекли высокие, узкие саночки с меховой полостью. Запряженная в них караковая[9] статная лошадь нетерпеливо прядала ушами, переминаясь с ноги на ногу.

— Это чья?

— Моя-с!

— В Европейскую гостиницу, — сказал Галевич, усаживаясь в сани. — Да побыстрее.

— Мигом домчу, ваша светлость!.. Побере-гись!

Караковая лошадь с места взяла крупной рысью. Легкий морозный ветерок приятно освежал лицо, меховая полость нежно согревала ноги. В воздухе мельтешил редкий колкий снежок…

Блестевший галунами широкоплечий, высокий швейцар со степенною быстротою распахнул перед Галевичем дверь гостиницы.

В занятом Верещагиным большом двухкомнатном номере уже сидели Макаров, Чернов, Менделеев и Попов. Люстра под потолком была потушена, лишь на письменном столе горела под белым абажуром настольная лампа. Мягкий свет мерцавших в камине углей придавал комнате семейный уют.

Когда Галевич торопливо вошел туда, неловко стукнувшись о косяк двери, навстречу раздался веселый голос хозяина.

— Милости просим, милости просим… Заждались мы вас, Владислав Францевич.

Галевич сконфуженно извинился за опоздание, поздоровался и селв кресло, стоявшее недалеко от камина. Утомленный событиями дня, он, точно в дремоте, прислушивался к оживленному голосу Верещагина.

— Вот мы и собрались, наконец, люди одного поколения, почти погодки…

— Не объявляйте моих годов, — усмехнулся Менделеев. — Могут дать отставку по старости.

— Слушаюсь, Дмитрий Иванович. Но бояться вам нечего. От науки вас не отставят, а сами вы ее не оставите. Хотя вот мне, например, давно уж хочется сказать себе, как художнику: «сатис суперкве»,[10] поставив крест на все творческие замыслы. Когда-то я очень хотел создать несколько серий картин об Индии. Мало кто в нашем народе знает, как «просвещенные мореплаватели» на протяжении столетий то рублем, то ружьем покоряли богатейшую мирную страну с высокой, своеобразной культурой. У меня об этом свыше сотни этюдов. Не удалось выполнить задуманного. Выдохся, очевидно.

Он сдвинул густые брови, провел по ним пальцами, словно пытаясь унять охватившую его скорбь, помолчал немного и усталым голосом продолжал:

— Еще гнетет меня то, что множество моих картин навсегда останутся вне России, и вернуть их под родное небо невозможно. Там же, где они застряли, на них будут смотреть чужие глаза.

Гостей поразило изменившееся лицо художника, скованное каким-то внутренним оцепенением.

— «Сатис суперкве»? — с оттенком возмущения воскликнул Менделеев. — Нет, Василий Васильевич!.. Человеку простительно сказать это только тогда, когда его гроб уже внесен в соседнюю комнату и он знает, что к вечеру будет лежать в нем. Пока же мы ходим, даже опираясь на старческий посох, а главное — пока мыслим, «сатис суперкве» говорить рано. Это недостойно не только человека со знаниями и талантом, но и вообще человека дела. Нам, русским, надо особенно сопротивляться таким настроениям, ибо у нас все министры, вся знать заражены этим. Мне вот уже под семьдесят… — Дмитрий Иванович гордо тряхнул своей пушистой седой шевелюрой и вдруг раскатисто засмеялся. — Эх, вот и расшифровал свои годы!.. Но и на старости лет, завоевав себе научное имя, я не боюсь его посрамить, пускаясь в неведомое. Новые лавры тянут меня на Северный полюс, что ли? Нет, желание поработать там, где, на мой взгляд, есть пробелы. Я даже просил дать мне для этой экспедиции детище Степана Осиповича «Ермака».

Верно, я не моряк, но и Норденшельд и Нансен не были моряками… А вы говорите «суперкве сатис»!

— Ну и отчитали же вы меня, Дмитрий Иванович, — с некоторой натугой в голосе произнес Верещагин, отводя глаза от Менделеева, вызывающе смотревшего на него. — Но я ведь всего еще не сказал. Вы к слову придрались.

Макаров слушал обоих и молчал. Все, что говорилось его друзьями, он воспринимал остро и проникновенно.

Менделеев вставил в сильно обкуренный мундштучок из слоновой кости папиросу, закурил и продолжал, не глядя на Верещагина:

— Вовсе не придрался. Последнее время вы совсем развинтились и кисть из рук выпустили. Что, хвалить вас за это? Старая гвардия умирает на отведенном ей месте, но не сдается…

Морской путь от мурманских берегов в Берингов пролив — это не только моя заветная мысль, но и Степана Осиповича Макарова. Ссориться с ним за приоритет, надеюсь, не будем. Завоевание Ледовитого океана имеет не только научное и военное значение. Около тех льдов немало и золота и всякого иного добра.

Менделеев сделал глубокую затяжку. Воспользовавшись ею, Попов сказал:

— Дмитрий Иванович человек, влюбленный в горизонты, как бы далеки они от него ни были.

Поспешно отведя от себя мундштук с папиросой и отмахивая рукой дым, Менделеев живо отозвался:

— Что ж? Это не плохое дело — приближать к себе все прекрасное и далекое. Кстати, в каком положении находится ваш беспроволочный телеграф?

Вопрос Менделеева привел Попова в большое волнение. Левая щека его слегка задрожала, лицо покрылось ярким румянцем. Вся его жизнь, устремленная к одной цели, предстала вдруг перед ним в мрачном освещении: постоянная занятость, нужда, интриги завистников… и никакой поддержки от государства.

— Что же о нем говорить! — вздохнул он. — Чиновники из морского ведомства утверждают, что идеи беспроволочной связи давно уже предвосхищены заграничной наукой.

Попов виновато улыбнулся и, переводя глаза на окружающих, встретил их сочувственные, понимающие взгляды.

Глядя на него в упор, Чернов, пожилой человек в форме артиллерийского генерала, сказал тихо:

— Александр Степанович, дорогой!.. Быть может, мне удастся сосватать ваше открытие с артиллерийским ведомством. Мне кажется, что его содействие будет более ощутимо, чем призрачное внимание Адмиралтейства.

Попов хорошо знал труды генерала, но с самим Черновым ему довелось говорить впервые. В судьбе Чернова и своей он находил много общего. Двадцативосьмилетним инженером Чернов оказал ценные услуги военному ведомству в деле развития отечественной металлургии и металлообработки. Он установил особые критические точки, характеризующиеся внутренними превращениями в стали при нагревании, известные под названием «точек Чернова». Практическое значение черновского открытия было исключительно велико и впоследствии получило мировое признание. Но в момент его опубликования идеи Чернова были встречены недоверчиво, даже враждебно. Однако это не смутило тогда еще молодого инженера.

— Ваше превосходительство, — сказал Попов. — Сейчас в Кронштадте стоит первая в мире мачта, через которую я передаю сигналы кораблям, находящимся на Кронштадтском рейде. Правда, все это лишь робкие опыты, а не решение проблемы в целом, но если бы морское ведомство не ограничивало мои работы весьма узкими рамками деятельности, масштабы применения моего изобретения могли бы стать мировыми.

— Мужайтесь, дорогой мой, — сочувственно кивнул ему Чернов. — Путь, который вы сейчас проходите, путь общий для всех изобретателей и ученых в России, начиная с Михайлы Ломоносова. Я тоже шел по этой Владимирке энтузиастов и мучеников науки.

Попов понимающе улыбнулся. Теперь о том, что мешало ему работать и мучило его, он стал говорить иронически, слегка подшучивая над собой.

Макаров слушал Попова, принимая каждое его слово близко к сердцу. Разве не встречал он сам в морском министерстве такое же равнодушное отношение к своим проектам, как и Попов? Внезапно озлобясь на тупость и косность великого князя и его министерских ставленников, он едко бросил:

— К сожалению, действительно, надо признать, что под адмиралтейской иглой засели и плотно сидят умственные паралитики. Но вы, Александр Степанович, не отчаивайтесь. Припомните, что ваше изобретение уже сыграло огромную роль, когда помогло спасти рыбаков с оторвавшейся льдины, облегчить положение «Апраксина». Ведь это же факты, а сила фактов вообще такова, что они пробивают путь даже сквозь толщу невежества. Продолжайте, дорогой, ваши работы. Изучайте природу открытых вами искр. Экспериментируйте, аргументируйте, совершенствуйте ваши расчеты, и, уверяю вас, вы будете признаны не только всем миром, но даже и морским министерством, — закончил Макаров, уже смеясь.

— Дело вовсе не в теоретических аргументах и практических расчетах, — суховато возразил Верещагин, — а в привлечении к ответственности лиц, пренебрегающих интересами страны.

— Ну вот, мы с вами и до ответственного министерства договорились, — улыбнулся Менделеев, разглаживая свою бороду. — Удивительная вещь: стоит только заговорить о чем-нибудь жизненно-существенном, как обязательно договоришься до ниспровержения основ.

Осторожный стук в дверь прекратил их разговор.

— Войдите, — крикнул Верещагин.

Вошли два лакея. Ловко и быстро принялись сервировать стол.

— Чайку попьем по-московски, — объявил Верещагин. — Смерть люблю китайским чайком на родине побаловаться. Прошу, господа, прошу, — пригласил Верещагин к столу с большим кипящим самоваром. Между вазами с вареньем, пирожными и конфетами были расставлены тарелки с бутербродами, графины с ромом и красным вином.

Менделеев медленно опустился в удобное и глубокое кресло. Принимая от Верещагина стакан чаю, он сказал, обращаясь к Попову:

— Да, голубчик, рук опускать не стоит. Ваше открытие потрясло весь культурный мир. Как бы ни было тяжело вам добиваться признания, но ведь дело уже сделано.

— Спасибо на добром слове, дорогой Дмитрий Иванович.

Верещагин торопливо подвинул Попову графин.

— Александр Степанович, рому, рому в китайца.

— Спасибо, возьму, — поблагодарил тот, подливая в чай душистый крепкий напиток, — Кстати, Василий Васильевич, что вы сейчас предполагаете делать? Наверное, опять из России куда-нибудь за сюжетами подадитесь? Вы ведь вечный путешественник.

— Не скрою, угадали. Путешествия — это лучший способ образования. Особенно для художника. После пейзажей и бытовых зарисовок, сделанных мною недавно в Японии, мне хочется дать ряд картин из недавних ее войн с Китаем и Кореей. Пусть все увидят, что сделали японцы в тысяча восемьсот девяносто пятом году, взяв штурмом китайский Порт-Артур. Пусть запомнят подвешенных за ребра на крюки мирных китайских кули и крестьян, привязанных к стволам деревьев, замученных женщин с детьми, возле которых стоят самураи с дымящимися от крови мечами… Хочется мне яркими красками изобразить подобные «подвиги» японцев и в Корее. Например, убийство корейской императрицы, изрубленной на куски японскими солдатами, ворвавшимися ночью в ее спальню. Представьте себе низенькие, восточные комнаты, озаренные пламенем факелов, сверканье в их свете сабельных клинков, кровавые шрамы на обнаженном теле застигнутой во время сна женщины. Да, да, мне хочется, чтобы мир содрогнулся, увидев, во что выливаются столкновения народов, решивших, что им нельзя вместе дышать одним воздухом, если один из них не будет порабощен другим, более сильным. Тысячи образов встают у меня перед глазами, и все они просятся на полотна.

— Ну, дай вам боже успеха в ваших делах, — произнес Чернов. — Но неужели японцы так жестоки? А вот мы со Степаном Осиповичем беседовали — и не раз — о Японии, ведь он долго там жил, и он всегда высказывался о ней положительно.

— Нет, ваше превосходительство, — покачал головою Макаров, — я не из тех людей, которые видят все только в розовом свете.

В Японии меня восхитила чудеснейшая природа и резкие контрасты обычаев и нравов — европейских и японских. Многое в Японии мне казалось и проще и чище, чем, скажем, в соседней с нею Америке, в которой мне приходилось бывать еще кадетом морского училища. К слову сказать, я не против японского народа, деятельного, веселого, но не терплю их чиновников и военщину. Хочется им верховодить не только у себя дома, но и в Корее, и в Китае, и даже у нас в Сибири.

— Так, так, — покачал головой Чернов. — Но скажите теперь мне вот что: Порт-Артур, как известно, передан нам Китаем в арендное пользование, зачем же нам этот город Дальний, о котором так хлопочет Витте?

Макаров беспомощно развел руками.

— Ума не приложу. Я бы лично не стал строить новый город, а принялся бы совершенствовать и укреплять порт-артурские крепости и порт. Люди сведущие говорили мне, что Витте обманули мнимыми неудобствами последнего. Иногда у меня появляется страшная мысль. А что, если кто-нибудь из представителей наших правящих кругов, плывя в фарватере прояпонской политики, отдал распоряжение строить этот ненужный нам город с заднею мыслью помочь Японии утвердиться впоследствии на Ляодуне? Ведь Дальний уже и сейчас представляет собою первоклассный порт, оборудованный по последнему слову техники. Его портовые сооружения позволяют перегружать из морских транспортов на рельсовые пути составы товарных поездов. Короче: мы собственными руками создали базу для высадки вражеских десантов, ибо Дальний не крепость, а мирный коммерческий город. Против двенадцатидюймовых пушек вражеских броненосцев, которые будут сопровождать свои транспорты с войсками, мы сможем выставить только полевую артиллерию, ружья и штыки наших пехотных частей. Как подумаешь об этом, волосы дыбом становятся! Остается одна надежда на наш Тихоокеанский флот. На его долю ляжет обязанность разгромить вражеский десант в море, не подпустив его к бухте Виктории, на берегах которой построен Дальний.

Все невольно переглянулись.

— Во-от оно что! — многозначительно протянул Менделеев.

— Для того чтобы строить для России, Россию нужно любить, — хмуро произнес Попов.

— Россию нужно стеречь! — прозвучал твердо голос Макарова. — И на Дальнем Востоке об этом должны думать прежде всего моряки.

— О России нужно позаботиться, ее надо предостеречь, — сказал Верещагин. — Да, именно предостеречь, — повторил он с нажимом, — от военных авантюр, в которые ее тянут сановные аферисты в интересах наживы и колониальных захватов в Корее и Китае. Международные хищники ищут новых рабов, грызутся из-за богатой добычи на чужих территориях. Но знает ли об этом что-нибудь русский народ? Никто и ничего, а между тем он втягивается правительством в какую-то игру, ни правила, ни цели которой ему неизвестны…

Верещагин сделал паузу. Потом, приподнявшись и опершись обеими руками о стол, взволнованно продолжал:

— Дорогие друзья, позвольте высказаться перед вами совершенно откровенно. Никто из нас не сторонник военных авантюр, но служить родине, защищать ее интересы всеми силами — долг каждого русского человека. Степан Осипович сказал, что судьбу России в ее возможном столкновении с Японией будет решать флот. По воспитанию я также моряк и в некоторых вопросах морского дела разбираюсь. По моему разумению, наш теперешний флот, по сравнению с флотами других государств, плох. Конструкции кораблей — заграничных марок. А чужеземные фирмы, конечно, не заинтересованы создавать для нас совершенные образцы. Мне думается, что нам, русским, надлежит создать собственную кораблестроительную промышленность. Один богатейший человек, любящий Россию, правда по-своему, но, безусловно, желающий ей пользы, предложил мне позондировать почву: не возьмет ли на себя передовое русское общество организацию крупного кораблестроительного завода?..

Верещагин умолк и вопросительно посмотрел на Макарова, как бы передавая ему слово.

— В моей поддержке этого ценного начинания можете не сомневаться, — сказал адмирал. — Но обстановка на Дальнем Востоке и особенно в Порт-Артуре сейчас такова, что вопрос о «Русском Кораблестроительном Товариществе» придется решать, очевидно, уже после войны. А общественной инициативе прежде всего надо проявить себя в угольном деле. Необходимо как можно скорее устранить Гинзбурга, снабжающего японцев английским углем, а нас скверным формозским. Если само государство не хочет взять в свои руки угольные копи, то хозяином их должно стать русское общество.

Макаров говорил, не напрягая голоса, но в словах его выражалось то главное, над чем не раз серьезно задумывались все честные русские люди, знавшие обстановку на Дальнем Востоке.

Галевич выпрямился, слегка подался грудью вперед и, обведя всех тревожно-внимательным взглядом, сказал негромко:

— Так как война неизбежна и, по-моему, разразится не позже, чем через месяц-два, вопрос об угле, поставленный Степаном Осиповичем, приобретает для нашего флота особое значение.

Менделеев, прикрывая глаза рукой, что было его привычкой, когда он серьезно над чем-нибудь думал, внезапно спросил глуховатым баском:

— А какие у вас основания, батенька, говорить так уверенно, что война с Японией неизбежна? Дипломаты, насколько я знаю, уладили уже все вопросы.

— Нам в Порт-Артуре виднее, — спокойно возразил Галевич. — Но есть косвенные симптомы и здесь, в Петербурге. Сегодня мне, например, сообщили, что японский морской атташе Хиросо экстренно выехал за границу через Гельсингфорс. Должно быть, повез в Японию нужные сведения.

— Такео Хиросо? — переспросил Макаров. — Знаю такого. Давно. Офицер умный и талантливый. Воображаю, какую блестящую информацию составил он для японского генерального штаба о нашей военной готовности.

— О-о господи! — почти простонал Менделеев, вздыхая и тряся головой. — С нищетой, темнотой, безграмотностью народной надо бы воевать правительству нашему, а не с японцами. В своем государстве порядок не можем навести, куцых реформ боимся, а лезем на другой конец света, бряцаем оружием… Какая глупость!

Стрелки стенных часов показывали полночь.

Глава 4

ЦАРЬ РЕШАЕТ…

Заседание особого совещания по делам Дальнего Востока было назначено на два часа. До начала его царь считал нужным переговорить с военным министром, как следует относиться к домогательствам Японии к корейскому правительству об открытии для иностранной торговли портов Фуцзяна и Мозампо, которые когда-то посетил он сам; и нельзя ли на гнусный тон самураев ответить переброскою одной-двух наиболее крепких русских дивизий в Манчжурию, чтобы японцы поняли, что самодержавное правительство России, которым так пренебрегает Япония, готово ко всяким неожиданностям. Этими единственными соображениями руководствовался царь, когда он вызвал генерала Куропаткина к двенадцатичасовому завтраку.

Но вчерашний вечер спутал все расчеты Николая. Несколько дней назад в российскую столицу прибыл из Парижа французский финансист господин Госкье, в банкирском доме которого держала свои собственные капиталы мать царя.

Француз приехал с отчетом, из которого усматривалось прекрасное и вполне успешное ведение порученных ему денежных дел. Вдовствующая императрица приняла его как личного гостя, с истинно царским радушием. Госкье привез новые советы по размещению денежных средств российского царствующего дома в надвигающемся 1904 году. Самым выгодным делом банкир считал вложение нескольких миллионов рублей в золотом исчислении в корейские предприятия, которые легко создать в форме анонимных акционерных обществ для эксплуатации лесных массивов Кореи и ее горных богатств. Особые выгоды от таких предприятий Госкье видел в том, что в их основные средства можно было переместить по очень высокой оценке все устаревшее оборудование русских фабрик и заводов, которое в течение всего двух-трех лет было бы оплачено корейским промышленным сырьем по чрезвычайно низким ценам. Вместо вывезенного в Корею старого оборудования Россия сможет тогда закупить новое, первоклассное, на лучших машиностроительных заводах Франции и Бельгии, с рассрочкою платежа на 10–15 лет. Экономический эффект этих мероприятий, по заверениям банкира, будет поразительным не только для России, ноив международном масштабе. Поднимется курс русского рубля, повсеместно оживится обрабатывающая промышленность, повысится покупательная способность населения, появится спрос на предметы широкого потребления, торговля предъявит требования на кредит и банковские услуги.

Все эти блестящие прогнозы царь лично выслушивал вчера от Госкье, сидя у царицы-матери в Аничковом дворце. Госкье, высокий элегантный старик с изысканными манерами человека, привыкшего держать себя во всех кругах общества так, чтобы всем служить недосягаемым образцом сверхлюбезного обращения, говорил интересно и убедительно. На благосклонный вопрос царя, бывал ли он когда-нибудь в Корее, ответил, что никогда не стал бы столь убежденным деловым другом Кореи, если бы не побывал в ней этим летом сам. Обаятельно улыбаясь, банкир рассказал о своих впечатлениях от Кореи, в самых восторженных выражениях хваля ее природу, красоту ландшафта, климат, естественные богатства, население, обычаи и нравы.

Царь милостиво слушал его не прерывая. То, что говорил француз, соответствовало и его мыслям об этой стране, и он думал, что тысячу раз был прав статс-секретарь Безобразов, настойчиво советовавший ему включить Корею в состав империи, как отваливающийся обломок разрушающегося богдыханского Китая. Поэтому Николай решил перед приемом Куропаткина повидаться еще раз с Безобразовым и сегодня же окончательно сформулировать свое отношение к корейскому вопросу.

Безобразов был вызван в Зимний дворец к одиннадцати часам; царь не хотел частной встречи своего статс-секретаря и военного министра, зная, что за последнее время отношения этих двух людей дошли до взаимной ненависти на почве различного понимания интересов России на Дальнем Востоке.

День царя, как всегда, начался с посещения «примерочной». Этим словом, так странно звучавшим в стенах дворца, называлась просторная комната, где в шкафах, тянувшихся вдоль длинных стен, находились формы различных русскихи иностранных полков, в списках которых числился царь. Каждое утро Николай, долго колеблясь, решал, какой мундир ему сегодня надеть, вкладывая в этот пустяковый вопрос политическое содержание. Ему казалось, что надетая форма — выражение царского благоволения к подданным, а оно должно быть умеренным. Помимо того, некоторые полки, по той или иной причине, нередко попадали в опалу.

С утра Николай был не в духе. Алисе опять показалось, что она беременна, и поэтому она просила отменить все высочайшие приемы и придворные балы. Кроме того, министр двора барон Фредерикс вручил ему вчера письмо балерины Кшесинской. Прекапризная особа!.. Дай ей обязательно особняк на одной из набережных, лучше всего на Английской. А где его взять, когда на набережных ни одного свободного места?..

От всех этих мыслей настроение его еще больше ухудшилось. Но в «примерочной» царя ожидала приятная неожиданность: его встретил подобострастным поклоном «дядюшка» — не то камердинер, не то доверенное лицо германского императора. Вильгельм прислал «дядюшку» с ответственными почетным заданием: обучить самодержца всероссийского, «дорогого кузена», надевать медные доспехи, лосины и вообще всю кирасирскую форму немецкого полка имени русского царя Николая II.

Дядюшка Штрюмпель был известен при всех императорских дворах Европы и пользовался расположением многих императоров, особенно связанных родственными узами с германским царствующим домом. Обучение этих монархов умению носить формы германских полков, шефами которых назначал их Вильгельм Гогенцоллерн, было специальной обязанностью дядюшки Штрюмпеля. Выполнял он ее блестяще. Об этом свидетельствовали многочисленные ордена, пожалованные ему благодарными учениками, правителями Австро-Венгрии, Греции, Португалии, Румынии и Болгарии.

Русскому монарху бывалый Штрюмпель с первой же встречи понравился своей расторопностью, ловкостью, готовностью подать в одну минуту при одевании как раз то, что нужно. Оказалось, что с ним можно приятно поболтать, не выбирая слова, не думая о необходимости держать язык за зубами — так он, по мнению царя, был прост и душевно наивен.

Сегодня пожилой немец с ласковым добродушием помогал Николаю облачаться в малиновую, русского покроя рубаху с золотыми пуговками по вороту и груди и поверх нее в просторный темно-зеленый кафтан с золотым галуном — форму лейб-гвардии стрелкового императорской фамилии батальона, сегодняшний выбор самодержца. На хорошем английском языке дядюшка Штрюмпель рассказывал царю последние новости, вычитанные им вчера в заграничных газетах, полученных без просмотра русской цензурой через германское посольство.

— Между прочим, «Таймс» сообщают, — ровно звучал ничего не выражающий голос, — что в Токио состоялась демонстрация против России в связи с расширением сферы деятельности Восточно-Китайской железной дороги. Японию возмущает, что общество намерено построить ветку к реке Ялу и с разрешения корейского правительства продолжить ее до столицы Кореи Сеула и даже до порта Чемульпо.

— Демонстрация?.. Против России? — удивленно насторожился царь. — Не верится что-то. Вероятно, несколько горячих студенческих голов собралось против дома барона Розена в Токио и показывали ему кукиши в карманах…

— Метко сказано! Ах, как метко!.. — восхитился Штрюмпель. — Конечно, так и было на самом деле… Но вот несколькими строками ниже есть сообщение, что против России выступает единодушно и полностью вся японская печать, льющая на государство вашего величества сплошной поток ругательств, инсинуаций и клеветы. Просто непонятно, для чего это она делает!..

— Наоборот, вполне понятно. Япония шумит, чтобы склонить Вилли[11] на союз с нею. Недавно все это точь-в-точь — до смешного похоже — она выделывала против Англии, пока не добилась от нее сокращения английских аппетитов в Китае и присоединения к английским владениям только порта Вэй-Хай-Вей, а не всего Шаньдуня.

— Какое мудрое объяснение! Я преклоняюсь перед вашим величеством, — продолжал восхищаться дядюшка.

Застегивая крючки кафтана царя и выправляя на груди золоченые клюшки, он неожиданно добавил:

— Помню, как раз в день взятия Киао-Чао германским флотом я имел честь одевать в такой же мундир моего государя. Император очень любит русские формы и этим особенно хотел отметить знаменательный для Германии день. Когда его величество был уже в русском мундире, он милостиво изволил сказать мне, что был бы очень рад увидеть ваше величество соседом его величества не только в Европе, но и в Китае.

— Значит, Вилли был доволен приобретением Киао-Чао?

— Вполне. Настолько, что спустя несколько времени после завоевания этого порта поднес его как подарок своей супруге императрице в день ее рождения, пошутив, что это не совсем обычный именинный крендель. За парадным обедом в присутствии дипломатических особ император еще раз высказался в том смысле, что, поскольку ваше величество изволит становиться твердой ногой на берегах Тихого океана, флот вашего величества делается старшим братом германского флота в китайских водах.

— Так Вилли этого хочет? — спросил Николай, оглядывая себя в зеркало.

— О, да. Император любит повторять, что ваше величество — великий адмирал Тихоокеанского флота и что истории только и остается утвердить это мнение.

— Интересно, думал ли когда-нибудь Вилли о Корее? — сказал Николай, отходя от зеркала и вдыхая в себя воздух примерочной — смесь плохо проветренных запахов сукна, кожи и нежилого помещения, какой бывает на складах готового платья.

— Много раз. Император говорит, что это варварская страна и что она должна быть еще наказана за свои преступления перед богом, совершенные ею тридцать пять лет назад, когда она зверски умертвила всех европейских миссионеров. Помню, когда «Дейтше банк» и «Дисконтогезельшафт банк» ходатайствовали перед германским правительством об открытии своих отделений в Корее, император ответил, что немцам нечего делать в Корее до тех пор, пока провидение не покарает преступников. Император остался непреклонным в своем мнении и тогда, когда ему стало известно, что французские финансисты и особенно банкирский дом Госкье бросают в Корею огромные инвестиции.

Николай задумчиво молчал. Направление его мыслей в какой-то мере совпадало со смыслом болтовни Штрюмпеля. Ему больше и больше начинал нравиться этот благообразный старик, произносивший английские слова с каким-то приятным немецким акцентом, весьма гармонировавшим со всем обликом «дядюшки». И царь решил вдруг пожаловать Штрюмпелю к Новому году нашейный орден Анны в знак монаршего благоволения.

Болтовня со Штрюмпелем развлекла и успокоила царя. В условленный час он принял Безобразова, уже позабыв свои мысли о жене и Кшесинской, но слегка возбужденный неожиданным напоминанием о Корее, сорвавшимся с языка дядюшки.

Николай ходил по ковру, останавливался, дотрагивался до разных вещиц, лежавших на волнистых бархатных скатертях, покрывавших круглые столы. Взял статуэтку датского фарфора, изображавшую тигра, лежащего со скрещенными лапами; тигр зевал, ему, видимо, было очень скучно.

— Госкье сказал мне вчера, что в Корее тигры своего рода божество. Пожалуй, этот мог бы сойти у них за идола, — произнес царь внимательно вглядываясь в изящную безделушку и осторожно кладя ее на место.

Статс-секретарь Безобразов держался с достоинством; только лукавый блеск глаз выдавал в нем человека, любившего весело пожить, наслаждаясь всем, что есть в жизни заманчивого.

— Корейцы верят в существование души у тигров, ваше величество. Тигр у них символ мужества и доблести, они стремятся подражать тиграм. В мою бытность в Сеуле я обратил внимание на то, что на многих домах кричащими красками были намалеваны тигры необыкновенно яростного вида. Но их почитатели на них не похожи. Корейцы добродушны и мягки характером. Они законопослушны. И я готов поклясться чем угодно, что никакие революции в этой стране невозможны, какие бы агитаторы там ни появились. Корейцы уважают силу и охотно подчиняются ей. Такой порядок издавна поддерживается их сановниками.

— Именно на это и рассчитывает Япония?

— Так точно, ваше величество. Именно на это. Хотя нет. Пожалуй, еще и на некоторые слабости корейского императорского двора и высших сановников. Позволю себе утрудить внимание вашего величества характерной сценкой. На приеме у корейского императора в Сеуле разговорился я с каким-то придворным, усиленно расхваливавшим мне японцев. Мне показалось это странным. «Вы много чем обязаны японцам?» — спросил я его в упор, «Мы обязаны им буквально всем, — ответил он мне. — Они привозят нам по дешевке товары, дарят чиновникам подарки. Под их благодетельным руководством и управлением Корея скоро станет великой и богатой провинцией славной японской империи. Но самое важное благодеяние в том, что японцы первые научили нас парадно сервировать обеденный стол и приготовлять кушанья на европейский манер. Благодаря японцам мы стали европейцами».

Безобразов замолчал и выжидательно посмотрел на царя. Николай беззвучно засмеялся. Потом, как будто совершенно некстати, спросил:

— Александр Михайлович, за что вы не любите генерала Куропаткина?

— Мне не за что его любить, ваше величество. Я ненавижу Японию, а он готов ей мирволить. Я помню варварское нападение японского преступника на ваше величество, а он забыл. Я говорю, двинуть в Манчжурию и в Корею один только корпус под командою, скажем, генералов Сандецкого или Сухомлинова, и с притязаниями Японии на какое-то место в концерте европейских держав навсегда будет покончено. А генерал Куропаткин бубнит что-то о выводе наших войск из Манчжурии, о необходимости соблюдения каких-то договоров, заключенных в мифологические времена с давно умершим китайским правительством. Не военный министр, а протестантский проповедник! Простите меня, ваше величество, но я не могу молчать. Я должен везде кричать о вреде уступок по отношению к Японии, которые проповедует Куропаткин и которые повлекут за собою необходимость безосновательных новых уступок.

— Кричать везде не следует, — снова беззвучно засмеялся царь. — Достаточно, если вы скажете мне одному об этом, хотя бы вполголоса. Итак, насколько я понимаю, вы безоговорочно за то, чтобы Корея вошла в состав русской короны?

— Ваше величество! — Безобразов актерски запнулся, как будто бы ему не хватило воздуха, и молитвенно поднял глаза кверху. — Цель моей жизни вижу я в этом. Все мои скромные силы, всю мою многотрудную жизнь готов я принести на алтарь отечества. Если только корейский самоцвет засверкает в короне вашего величества, я буду знать, что моя жертва угодна богу, что я прожил не напрасно.

— Быть по сему! — пошутил царь. — Александр Михайлович, сегодня мы будем слушать еще одну записку графа Ламсдорфа. Должен сказать, что меня не удовлетворяет ни часть описательная, где граф как-то слишком объективно излагает историю наших дипломатических отношений с Японией тысяча восемьсот девяносто пятого года, ни заключительная, в которой нет никаких практических выводов, подлежащих осуществлению. Мне хотелось бы встретить в вас сегодня решительного оппонента слишком мягкой политике моего министра иностранных дел, не оправдываемой никакими деловыми соображениями. Мне кажется, что я начинаю уже любить Корею. Я уверен, что проведу на южном побережье Кореи не одно славное лето. Представляю себе, как буду гулять в приморских парках в мундире германского адмирала и ко мне будет приезжать завтракать из Киао-Чао германский император, чтобы позавидовать моему новому приобретению… А в отношении Японии следует быть беспощадным: не только вы, я сам не забыл еще попытки японцев убить меня в их стране только за то, что рано или поздноя должен был стать русским самодержцем и что интересы русского императора и микадо в Корее и Китае не совпадали и никогда не совпадут.

Куропаткин ожидал аудиенции в «пикетной» комнате, где, по преданиям, любила играть в мушку Екатерина II. Двухсветная «пикетная» окнами выходила на Неву. По ее внутренним стенам, на высоте вторых окон, тянулись хоры для музыки в мраморной с позолотой балюстраде. Из того, что свидание с царем должно произойти в этой совершенно изолированной комнате, Куропаткин понял, что разговор будет строго конфиденциальный.

Николай вошел быстро, поздоровался суховато. Сейчас же, словно продолжая только что прерванный разговор, отрывисто спросил:

— Алексей Николаевич, почему вы так упорно боитесь войны с Японией? Есть ли для этого действительно веские основания? Или ваша позиция исходит только из естественных колебаний, столь понятных при принятии решения о начале военных действий?

Волнуясь и заметно комкая слова, Куропаткин принялся излагать царю свои доводы. Николай отвернулся к окну и стал смотреть на бугристую поверхность замерзшей Невы. Через всю ширину реки на Петербургскую сторону, прямо к Петропавловской крепости, был устроен перевоз — расчищенная от снега дорога, усаженная по бокам пушистыми елками. По ней взад и вперед скользили зеленые сани-кресла, подталкиваемые сзади мужиками в красных рубахах, с коньками на валенках.

— Почему они в красном? — вдруг громко возмутился царь. — Ведь знают же… Да еще около дворца!.. Надо сказать генералу Гессе, чтобы распорядился. Не могу же я сам вникать во все мелочи, есть дела и поважнее.

Рассерженный и все же заинтересованный тем, что происходило на перевозе, царь слушал Куропаткина рассеянно, пропуская мимо сознания подсчеты военного министра, что война с Японией обойдется России по крайней мере в миллиард рублей золотом и не меньше пятидесяти тысяч солдатских жизней. Хотел было возразить, что это пустяки: и деньги и человеческие жизни в России найдутся. Но в этот момент его внимание привлекло то обстоятельство, что один из мужиков, бежавших по перевозу, потерял сорвавшийся с ноги конек. Стараясь удержать равновесие, мужик потянул на себя сани. Они качнулись, полозья их приподнялись вверх, сидевшая в кресле женщина в бархатной шубе накренилась в сторону.

«Уронит ведь! — весь напрягся острым ожиданием Николай и как-то мгновенно решил про себя: — Если уронит, Корея будет моя!»

И вслед за тем, как упали сани, раскатисто захохотал.

— Опрокинул-таки, шельма! Смотрите, генерал, — весело показывал царь на ледовую дорогу, на которой лежали свалившиеся набок сани с женщиной в бархатной шубе.

Куропаткин недоуменно замолк, беспомощно огляделся вокруг, поднял глаза кверху и в это мгновение увидел появившуюся на хорах Александру Федоровну. Царица делала в сторону мужа какие-то знаки, но Николай не замечал их, увлеченный происходившим на Неве зрелищем.

Тогда Куропаткин, молодцевато вытягиваясь во фронт перед молодой женщиной, громко произнес:

— А вот и солнышко взошло, ваше величество!

Теперь пришла очередь удивляться царю: никакого солнца на улице не было, день стоял по-прежнему сумрачный, прижатый к Неве тяжелым свинцовым небом. Царь повернулся к министру. По направлению взгляда Куропаткина увидел Алису, радостно улыбнулся, быстро пошел на хоры.

Царица, коротко поцеловав стоявшего перед нею ступенькой ниже Николая, весело сказала:

— У нас радость, Ники. Из Москвы приехали дядя Сергий и Элиз. Будем завтракать у меня — я так соскучилась по сестре. Бедная, она опять сильно изменилась, ее гнетут мрачные предчувствия, опять говорит о монастыре… Относительно нас она видела замечательный сон: ей приснился святой Серафим. Он подошел к ней вместе со своим медведем такой радостный, благословил ее и предсказал, что если японцы осмелятся воевать с нами, они будут сокрушены, а медведь кротко лег у ног Элиз… Скорей кончай разговор и приходи к нам.

— Идите, генерал, водку пить, — проговорил Николай, спустившись к насупившемуся Куропаткину. — Хозяйка на стол собрала, — щегольнул он фразою, неоднократно слышанной им еще в детстве в Гатчинском дворце, когда его отец, Александр III, звал к обеду своего неизменного телохранителя и собутыльника генерала Черевина. — Идите, идите, — с любезным простодушием повторил он. — У меня есть еще свои дела, более важные, чем ваша Япония и всё к ней относящееся.

Глава 5

МИЧМАН КУДРЕВИЧ

Мичман Кудревич проснулся самостоятельно. Оттого что никто не тряс его за плечо и над ухом не скрипел настойчивый голос вестового, как это всегда бывало по будням в часы пробуждения, мичман вспомнил, что сегодня воскресенье и день можно провести, как заблагорассудится.

Машинально поднес к губам руку — разгладить и подкрутить усы, но пальцы наткнулись на наложенный с вечера бинт, чтобы к утру усы приняли лихой вид.

— Больших-Шапок! — негромко позвал мичман, пряча руку под одеяло.

Сейчас же послышался топот босых ног по коридору, дверь тоненько пискнула, и у порога встал денщик подпоручика Алгасова Родион, которого офицеры прозвали в шутку Рондиньон.

— Чего изволите, ваш-бродь? — спросил круглолицый, румяный парень, скаля в добродушной улыбке великолепные зубы.

— А где же мой?

— С барином Семен Иванычем на базар ушел. За провизией.

— А подпоручик встал?

— Никак нет. Письма читают.

— От дамы сердца, наверно!.. Дай-ка со стола папиросу, зажги спичку и проваливай.

Сделав две-три затяжки, Кудревич лениво поднялся, всунул ноги в китайские войлочные туфли и, напевая мотив модной шансонетки, подошел к окну.

В Порт-Артуре уже начиналось оживление. По улице с замерзшими за ночь лужами тянулись с хворостом и гаоляном китайские волокуши, запряженные в одну лошадь. Лошади, все бесхвостые, шли ленивым, медленным шагом, опустив головы. Возчики-китайцы с длинными косами лежали поверх хвороста, наваленного охапками, устало вытянув вперед руки, на которые были намотаны вожжи.

Мичман по привычке взглянул на Золотую гору. На мачте висел знак шторма.

«Потреплет сегодня кого-то в море», — подумал Кудревич. Отошел от окна и выкатил ногой из-под кровати гимнастические гири. Взяв гантели в руки, он проделал тридцать движений вверх, вперед, вбок и вниз. Затем несколько раз присел, поднялся. По правилу, установленному для себя, он проделывал все эти упражнения ежедневно — утром и перед сном.

Облекшись на время умывания в изрядно потрепанные тужурку и брюки, Кудревич вышел в коридор. Соседняя дверь была полуоткрыта.

— Алгасик, к вам можно? — крикнул он.

— Входите, входите, мичман, — послышалось оттуда.

В комнате на кровати лежал совсем юный стрелковый офицер. На верхней его губе красовались едва заметные, точно тушью проведенные усики.

— Здравия желаю, господин подпоручик. Хорошо почивали? — шутливо козырнул Кудревич.

— Великолепно! — откликнулся Алгасов. — Пришел домой, а здесь сюрприз: письмо от отца. Одобряет папаша мою думку об академии. Даже деньги перевел, чтобы я иностранными языками занялся по-настоящему. Буду заниматься с баронессой Франк.

Лицо подпоручика дышало юношеским здоровьем. В светло-серых добрых глазах светилось что-то наивное, нежное и чуть грустное.

— Не хитрите, дитя мое! Уроки уроками, а сердечко?.. — спросил мичман, скрывая под усами легкую усмешку. — Знаете, золотко, любовь — дело темное. По-всякому обернуться может. Это каждый профессор вам скажет.

Алгасов густо порозовел. Казалось, что юноша уже начинает сердиться на грубоватые насмешки товарища, но вместо резкой отповеди мичману он дружелюбно сообщил:

— У баронессы Франк сегодня воскресные пироги. Мы званы вместе. Надеюсь, помните?

— Можете не надеяться, золотко, — ответил Кудревич. — За каким псом мне идти к вашей Франк на ее шмандкухен? Вас, я понимаю, влечет туда некий предмет. А мне зачем? Да я лучше к Люсе Боровской пойду. Вместе с ее лошадками овса пожую. Для меня ведь цирк — дом родной.

— Неудобно, мичман. Зовут от всей души. Помузицируете с барышнями. Баронесса около вас стариной тряхнет. Споете с ней вместе.

— А вы с кем дуэты будете петь на восточной тахте? С Лелечкой Галевич?.. Нет, дорогуша! Если уж вы принимаете меня за психически тронутого, я лучше у Семена Ивановича полечусь.

— Ай! К чему Семен Иванович? Вот он, люпус ин фабуля[12] — собственной персоной! — послышался голос доктора, и в дверях показался Сеницкий.

— Господа офицеры! — командно крикнул Кудревич, вытягивая руки по швам.

Быстро откинув одеяло, Алгасов пружинисто соскочил с кровати и, в свою очередь, вытянулся во фронт, прижимая ладони к голым ногам, едва прикрытым ночной рубашкой.

— Ну и чучела! — громко произнес Сеницкий. Голос у него был раскатистый, басовитый. Доктор перевел взгляд с забинтованных усов мичмана на полуголого Алгасова и так загрохотал смехом, что даже закашлялся. — Один другого лучше! Ложитесь скорее, фендрик, простудитесь. Сейчас вам новости расскажу.

Подпоручик юркнул под одеяло. Сеницкий присел на кровать.

— Люблю по-походному присесть на койку, — пробасил он певуче. — Григорий Андреевич, что мы сегодня так расшалились?

— Любовь у их благородия объявилась, — съязвил Кудревич. — Их благородие сейчас в состоянии телячьего восторга. Так, Гри-Гри, так? — затормошил он Алгасова.

Подпоручик отбивался от него со смехом. Немало было у него причин для веселья: письмо и деньги отца, мечты об академии, но главное — вчерашняя улыбка Лелечки, подавшая ему надежду на что-то такое, о чем прежде он даже не смел думать.

— Любовь да стихи, мечты и хи-хи — это куроедам, вот что, — презрительно поморщился Сеницкий. — Слушайте мои новости. Первая: через две недели приезжает ко мне богоданная законновенчанная супруга. Есть телеграмма из Питера — катит экспрессом, соскучилась, мол, по мне. Вторая: покрутился сейчас по базару, вижу, краб… огромнейший! — Сеницкий развел руками. — Черт его знает, где его поймали, сейчас крабам не сезон. Потом подвернулся китаец с уткой, потом еще два — с лососиной и с куропатками. А так как должен я вам отвальную сделать по поводу приезда супруги и освобождения вами комнат, то и купил я все, что мне предлагали. Погрузил на китайскую козу, поставил около нее в почетный караул Больших-Шапок.

— В редакцию по пути не зашли почитать утренние телеграммы? — спросил подпоручик.

— Об этом, Гри-Гри, потом. Есть еще новость. Из Питера пришло предписание собирать в Порт-Артуре миноносцы из частей, изготовленныхв столице. Приняли к исполнению. Отвели место на Тигровом полуострове. Стали прибывать части. Ужас! Лом! Ржавое железо! Труха… Приемщик, командир «Петропавловска», возмутился. Взял весь груз, прибывающий для миноносцев по железной дороге, на проверку на самой станции назначения. Что же вышло? Груз шел не из Питера, а из Барнаула. Наряды из Питера подписывал контр-адмирал Абаза, а накладные из Барнаула — директор общества сибирского пароходства, сплавлявший сюда для порт-артурской эскадры части развалившихся судов с Енисея и Оби. Наместник приказал барону Франку произвести следствие, но в дело вмешался всеядный Гинзбург, заявивший, что все, что не нужно нам, он перепродаст Японии или Китаю.

— Мерзавцы все: и Гинзбург и Абаза! — нервно воскликнул Кудревич. — Больших-Шапок! Где ты?

— Же сюи иси,[13] — стал на пороге Рондиньон.

— О вездесущий, опять ты! Где же мой?

— Только что упредили краба варить и утку щипать, — мешая французские слова с русскими, тоном строевого рапорта произнес денщик.

— А ну, Родион, выдь на минутку! — прикрикнул Сеницкий. И, глядя вслед уходившему денщику, сказал:

— Гри-Гри, честное слово, это нехорошо.

— Что именно? — искренне удивился Алгасов.

— Да вот французите с денщиком. Имя ему Родион, а вы Рондиньоном каким-то его называете, французским словам, как попугая, учите. Э, да что мне с вами зря говорить! — махнул рукой Сеницкий. — Мне краба преодолеть надо. — И с встревоженным видом вышел, волоча ногу.

— Эпикуреец! — сказал Кудревич, когда доктор захлопнул за собой дверь. — Так вы, Гри-Гри, сегодня у Франков?.. Не забудьте тогда ногти почистить, а то оскандалитесь. Лелечка нерях не любит.

— А, так вот почему у вас с ней разлад, — отпарировал подпоручик ревнивый выпад товарища. — Учту… Явлюсь во всем блеске… Рондиньон, где ты?

— Же сюи иси, — послышалось из-за двери, и в комнату вошел Родион с каким-то свертком под мышкой.

— Умы-умы-ваться! — протрубил Алгасов, как ротный горнист в свой рожок.

— Белье чистое взденьте, ваш-бродь, — суровя брови, сказал денщик. — Суббота сегодня. Теплое оно. С-под подушки.

— Ладно, вздену. Вижу, вы с мичманом заодно. Давай, давай воду.

— Зубной порошок подай его благородию. На свидание идет. Улыбка его должна ослеплять любимую девушку, — продолжал издеваться Кудревич.

Казалось, он ищет ссоры, но Алгасов и на этот раз дружески улыбнулся и весело подтвердил:

— Да, да. Порошок и теплой воды.

— Э, черт, ничем тебя не проймешь! Вот что значит любовь, — вздохнул горестно мичман. — Пришла, видно, пора влюбиться и мне… в Боровскую или в Горскую. Авось исправят характер.

— Советую от души, — засмеялся Алгасов, подходя к табуретке, на которую Родион поставил кувшин с водою.

Обнажившись до пояса, подпоручик быстро, но тщательно помылся, насухо вытер себя мохнатым полотенцем и надел чистую, новую рубашку.

Кудревич мрачно посмотрел на него, отвернулся и молча вышел из комнаты.

— Злобится он на вас, ваш-бродь, — неожиданно произнес денщик.

— За что?

— За барышню Лелечку, — широко улыбнулся Родион. — Больших-Шапок мне говорил: любовь у них вроде налаживалась, а вы помешали, значит.

Алгасов смутился, хотел даже строго прикрикнуть на денщика, но, обезоруженный его добродушным, открытым взглядом, сказал просто и тихо:

— Нет, Рондиньон, не такой он человек, чтобы злобиться на товарища. Не понять тебе наших дел, гениальный оруженосец.

Шоколадные конфеты в магазине Соловья, по мнению порт-артурских дам, были изумительны. Мичман Кудревич купил их два фунта в нарядной, цветной коробке для Лидии Александровны Горской, председательницы местного театрального общества. За этой дамой, несмотря на затаенную от всех влюбленность в Лелечку Галевич, он ухаживал от скуки уже четвертый месяц подряд, с того дня, как «Ретвизан» прочно стал на якорях на внутреннем рейде Порт-Артура. Командир «Ретвизана» капитан первого ранга Щенснович даже пошутил как-то в кают-компании.

— Мичман Кудревич резко изменился в Порт-Артуре. В Кронштадте он съезжал с корабля осенью, чтобы поохотиться за зайцами, а весною — за девушками. Здесь же с осени начал охотиться за всеми особами прекрасного пола, а что будет делать весной, неизвестно.

— Буду пожинать плоды труда своего, — под громкий смех кают-компании ответил мичман.

Но Кудревич ухаживал за Горской лишь потому, что никак не хотел признать своей неудачи у Лелечки, которая явно предпочла ему застенчивого подпоручика Алгасова. Успех у капризной красавицы Горской, хотя бы и показной, льстил самолюбию мичмана. Лидия Александровна была не только красива, кокетлива, но и своеобразно умна. Она считала себя артисткой и человеком без предрассудков, так как имела небольшой голос и охотно выступала в любительских спектаклях. Порт-артурские дамы недолюбливали Горскую и злословили по ее адресу, хотя втайне завидовали ее эффектной наружности, умению одеваться, но больше всего поголовному поклонению офицерской молодежи ее сценическим талантам.

Подъезжая к ее квартире, Кудревич увидел, что по тротуару одиноко прогуливается сама Лидия Александровна.

Он обогнал ее, остановил рикшу и пошел навстречу.

— Вы? — приятно удивилась она, бросив на мичмана взгляд, показавшийся ему долгим и необычно нежным.

Мичман увидел перед собой смеющееся лицо Горской и всю ее, нарядную, в большой шляпе, оживленную и словно сверкающую. Обаяние женской красоты вдруг захватило его. Тонкий и нежный запах ее духов кружил ему голову и щекотал нервы.

— Обязательно приходите сегодня в цирк, — нараспев заговорила Лидия Александровна. — Будет бороться, наконец, Мюллер с каким-то японцем сверхъестественной силы. Мы идем целой компанией.

— Есть, быть сегодня в цирке на борьбе, — с шутливой почтительностью козырнул мичман. — Но предупреждаю: смотреть буду не на борьбу, а на вас.

— На меня-а? — игриво протянула Горская. — Совершенно напрасно. Все мои помыслы сегодня заняты борцами. Я обожаю борцов, как вы шансонеток. Я все глаза прогляжу на их богатырские торсы, на бицепсы, на связки мускулов, играющих под атласной кожей…

— Тысячу извинений, Лидия Александровна. Но неделю назад вы уверяли, что обожаете только опереточных премьеров.

— Разве?.. Забыла. Знаете ли, на меня тело и мышцы влияют непосредственнее, примитивнее, чем голос. — Она вызывающе, бесцеремонно разглядывала мичмана, забавляясь быстрой сменой переживаний, легко читавшихся на его лице. — Держу пари, что вы ни за что не угадаете, где я только что была.

— Так точно, не угадал. Считаю пари проигранным.

— Как скоро! Даже потешиться не дали вашей недогадливостью! Завтракала с мужем в «Саратове». Но, кроме мужа, там были князь Микеладзе и трое борцов. Вы не ревнуете? По вашему торжественному виду и коробке конфет я вижу, что вы решили нанести мне визит. Не так ли?

— Когда идешь к женщине, не забудь подарки и плеть, — несколько невпопад произнес мичман, слегка опьяненный этой встречей и вместе с тем уязвленный оказанным приемом.

— Глупенький, глупенький, — с искренней и от этого особенно обидной насмешкой ответила Горская. — Когда вы и подобные вам мужчины идете к женщине, вы прежде всего несете самих себя. Вспомните замечательный миф о Самсоне и Далиле. Что остается от мужской силы, если женщина захочет изничтожить ее? Головы Олоферна и Иоанна Крестителя тоже не плохенькие побрякушки у женского кушака.

— Чтобы я потерял из-за женщин голову?.. Никогда! — воскликнул Кудревич.

— Посмотрим! — вызывающе сверкнула она глазами, в зрачках которых еще таился насмешливый огонек.

— Посмотрим! — в тон ей ответил мичман и стал вдруг откланиваться.

Горская протянула ему руку. Кудревич, стоя, поднес ее к губам.

— Не забудьте про сегодняшний цирк, — напомнила она.

И, когда мичман был уже далеко, крикнула вдогонку:

— Вам надо многое позабыть и многому научиться, мальчик!

Кудревич явился в цирк к концу первого отделения. В центральной шестиместной ложе он увидел Горскую и Галевич в обществе генерала Фока и супругов Франк. Ускорив шаг, он направился к входу в конюшню, у которого в свободной ложе сидела улыбавшаяся наездница Люся Боровская, дочь директора цирка.

— Смотрите, какой мичман подсел к нашей директрисе, — на ломаном английском языке сказал гимнаст на бамбуке Кабаяси Ону чемпиону двух стран Мюллеру. — Красивый юноша и усы красивые. Мадемуазель Люся улыбается ему так же ласково, как вам. Настоящая женщина.

— Я накормлю этого мичмана постным обедом, — зловеще пообещал чемпион.

— Следует, — сказал японец. — Пусть поглодает крабий панцирь, если мясо краба не для него предназначено.

Щеголеватый арбитр с ровным пробором на лоснившейся голове вышел на арену. Объявив звонким голосом о начале борьбы, он скомандовал: «Парад, алле!» Борцы под звуки марша с фанфарами гуськом обошли арену и остановились вдоль барьера. «Бокеруан — Франция, Рацциони — Италия, Мюллер — Германия и Соединенные штаты Америки», — представлял арбитр борцов одного за другим.

Пересевший на свое место Кудревич видел, как Горская и Галевич вслед за галеркой оживленно аплодировали наполовину обнаженным борцам. И то, что Лелечка была в это время чем-то похожа на свою многоопытную в любовных делах соседку, показалось мичману оскорбительным.

— Смотрите, каким безумным успехом пользуются борцы! Не только у дам, но и у скромных девушек, — сказал он своему соседу лейтенанту.

Бессрочная борьба Мюллер — Таваками стояла последней в отделении. В ноги Кудревича, обутые в шевровые легкие ботинки, несло холодом. Он решил пренебречь схваткой Италии с Францией и выкурить папиросу в буфете. Там готовились к антракту: расставляли на стойке крабы в горчичном соусе, бутерброды с паюсной и свежей икрой, с увесистыми ломтями ветчины. Выставленная снедь заслуживала внимания.

Бокал токайского показался мичману тоже совершенно необходимым. Он пил его не торопясь, маленькими глотками, когда влетевший в буфет лакей восторженно заорал:

— Ну и валяет японец Таваками американского немца, сейчас кончит! — и немедленно скрылся.

Кудревич поспешил на свое место. Вино бросилось в голову, согрело. В манеже все показалось ему более ярким, нарядным. Лелечка Галевич в каракулевом саке, в черном бархатном токе с белым султанчиком выглядела такой обаятельной, так живо напомнила ему мимолетный его успех у нее, что взбудораженное сердце мичмана зажглось снова ревностью к Алгасову. Мичман не мог оторвать от Лелечки глаз, пока гром аплодисментов не привел его в себя. Опустив взгляд на арену, он увидел, как Мюллер, зверски выкатив глаза, прижимал к ковру обеими лопатками распластанного и безвольного Таваками.

Музыка замолкла, было слышно шипение углей в дуговых лампах. Таваками, свесив руки вдоль туловища, шел в конюшню, понурившись. Арбитр торжественным голосом объявил, в какое время и каким приемом чемпион Америки и Германии Мюллер победил непобедимого чемпиона Японии Таваками.

Мюллер раскланивался, тяжело и возбужденно дыша. Его ноги, похожие на уличные чугунные тумбы, обтянутые нежно-розовым трико, заметно дрожали. Отдав последний поклон, он требовательно посмотрел на арбитра. Поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, арбитр объявил, что непобедимый чемпион двух материков, борец тяжелого веса господин Мюллер вызывает на борьбу всех и каждого, кто желает померяться с ним силами сегодня, завтра, когда угодно.

«Непобедимый чемпион» держался заносчиво, презрительно посматривая вокруг заплывшими жиром глазами. Его взгляд упал на Кудревича и несколько мгновений с вызовом задержался на нем. Нагло уставившись на мичмана, Мюллер сделал приглашающее движение на арену. Кудревич остался невозмутимым. Борец пренебрежительно отвернулся в сторону. Ни к кому не обращаясь в отдельности, намеренно громко, чтобы слышали все в манеже, пролаял еще срывавшимся после борьбы голосом:

— Смелый, сильный джентльмен нет в русский флот… Шэйм![14]

Сорвавшись с места и не глядя на Мюллера, мичман стремительно направился в конюшню. Ему сразу же попался навстречу директор цирка. Схватив его за лацкан фрака, Кудревич притянул к себе голову Боровского и зашептал ему что-то на ухо часто-часто. Директор внезапно заулыбался. Через несколько мгновений выйдя в манеж, он громогласно объявил публике, что дирекцией цирка только что принят вызов «чемпиону двух материков» от неизвестного джентльмена на вольную русскую борьбу с любыми иностранными вариациями. Борьба состоится завтра. Джентльмен будет бороться в маске, которую снимет только в случае поражения.

Мюллер удивленно слушал. А разобрав, повернулся к директорской ложе, где все еще продолжала сидеть Люся Боровская, и высокомерно сказал сквозь зубы:

— Очень карашо! Посмотреть будем, как трещаль, его кости. — И, повернувшись в сторону Кудревича, сделал рукою вращательное движение, показывавшее, что он хватает его за шиворот, крутит со страшной быстротой в воздухе и затем бросает оземь.

В день борьбы мичман Кудревич приехал в цирк в черной маске, сшитой из шелка по особому фасону. Маска скрывала его волосы и лицо до самой шеи.

Протолкаться через манеж было трудно из-за большого скопления публики, которая толпилась в проходах, разыскивая свои места. Число их Боровский предусмотрительно увеличил, наклеив на скамейках дополнительные ярлычки. Зрители рассаживались, поругивая тесноту, уминаясь, пристраиваясь поудобнее.

Кудревичу пришлось пройти через конюшню. Его провели в кабинет директора, маленькое помещение с кислым запахом, сплошь увешанное афишами и литографиями, изображавшими артистов и цирковые номера. В углах «кабинета» стояли козлы с разложенными на них дамскими седлами.

Довольный дополнительным сбором, Боровский был необычайно любезен. Все лучшие билеты были распроданы еще до обеда, оставшиеся брали с боя, у кассы была давка. Приезд Кудревича директор от Мюллера скрыл. Борец целый день был в грозном настроении и все стращал кого-то на ломаном английском языке с немецким акцентом:

— Я накормлю его постным обедом!

В кабинет вошла Люся Боровская. Увидев Кудревича в маске, всплеснула руками, звонко расхохоталась:

— Иезус-Мария, какой смешной чертушка!

Потом ее поразили его странно сверкавшие в прорезях маски глаза, настороженные, ушедшие в себя.

«Трусит», — решила она и громко спросила:

— Как вы решились? Мюллер ведь очень сильный. И тяжелый. В нем шесть пудов веса.

— Что же, я свиные туши и по семь пудов в трюм бросал, — усмехнулся под маской мичман.

Голос Кудревича звучал глуховато, но уверенно.

«Нет, не боится», — подумала Боровская и тут же решила держать крупное пари за мичмана. Послав ему воздушный поцелуй и обещающую улыбку, шаловливо спросила:

— После победы ужинаем вместе, не правда ли? — И упорхнула легко и грациозно, как делала это ежедневно, выбегая в манеж на вызовы публики, не отпускавшей ее с арены.

Перед началом борьбы Мюллер распорядился вынести на арену свои гири и гимнастические снаряды. Известие об этом сейчас же распространилось по всей труппе, хорошо знавшей, что это значит. В тихие дни, когда на представлениях народу бывало маловато и надо было разжечь интерес к будущим, Мюллер демонстрировал на арене свою силу. Сломав пальцами несколько пятаков и пожонглировав немного двухпудовыми гирями в каждой руке, он объявлял, что завтра будет рвать мышцами цепи, а затем вызывал на борьбу с собой всех желающих.

Видя сейчас Мюллера в подобном настроении, все в труппе были убеждены, что разгневанный «янки-дудл», как его звали борцы-соперники, быстро сломит неизвестного смельчака.

И все, начиная от арбитра и кончая конюхами, резавшими морковь для продажи посетителям, угощавшим лошадей, охотно шли на пари с Люсей Боровской, азартно ставившей за неизвестного джентльмена трешки, пятерки и даже десятки, будучи уверенными, что Мюллер не подкачает и директрисина монетка перекочует в их пустоватые карманы.

Борца знали все, ему аплодировали. Кудревича в черной маске и черном трико встретили холодновато. Пока Мюллер раскланивался с публикой, мичман окидывал глазами зрителей. Как и вчера, в центральной ложе сидели Горская и Галевич, которых сегодня ему только и хотелось видеть.

Кто хоть немного был знаком с мичманом, тот не мог не признать его даже в сегодняшнем необычном наряде.

Пропорционально сложенный, он весь состоял из мышц. По всему его телу каменными желваками вздымались и громоздились мускулы.

Капельмейстер поднял дирижерскую палочку, взмахнул, словно разрушая какую-то преграду в воздухе. Покрывая нескладный гомон толпы, в манеже блестящим каскадом звуков разлился рубинштейновский вальс-каприс.

Мюллер и мичман сошлись. Противники были осторожны. Сблизившись лбами, они топтались на месте, стараясь захватить друг у друга руки.

Толстый борец дышал Кудревичу прямо в лицо, обдавал его запахом сигары и лука. Так они топтались с четверть часа, пока с галерки не понеслись крики:

— А ну, Мюллер, поддай черному огонька!

— Черный, шевелись!

Зрители не только смотрели на борцов, они оценивали их движения, опекали, хвалили, порицали.

Неожиданно для противника Мюллер упал на колени, больно ударив мичмана в живот. Тот перегнулся к затылку Мюллера. В это мгновение борец выпрямился. Отбивая макушкой подбородок Кудревича назад, он прижал мичмана к своей могучей груди. Арбитр подбежал к борцам, его свисток неистово заверещал. Сразу же, словно захлебнувшись, умолк оркестр, и наступившая тишина подчеркнула остроту момента.

Кудревич быстро спохватился, напряг все мускулы тела. Пространство между ним и противником на одно мгновение стало шире. Мичману этого было достаточно, чтобы скользнуть ногами к ковру и твердо стать на нем. Нажим на его руки ослабел. Рывком он высвободил их, забросил за спину Мюллера, сплел в железное запястье. Теперь противники уже не топтались, а неподвижно стояли в тесном обхвате, который Кудревич рвал, выгибая назад спину. Затем мичман быстро пригнулся в коленях, схватил руки Мюллера, дернул их в разные стороны, вверх и вниз так сильно, что они безвольно разомкнулись, а его подбородок неожиданно лязгнул о маковку мичмана, да так и прилип к ней. Стальные объятия Кудревича не давали партнеру пошевелиться. Не выпуская обессиленного борца из рук, мичман понес свой груз к ложам, где, привстав со стульев, ему бешено аплодировали женщины, которых он сегодня хотел видеть. Под звуки гремевшего туша он положил Мюллера на барьер у ложи Галевич и Горской…

Мичман был вызван к адмиралу Алексееву на другой же день. Подъезжая к его резиденции, Кудревич улыбался едко и независимо, но на душе было неприятно.

В приемной наместника, у внутренней двери в кабинет, стоял жандарм с обнаженной саблей.

Флаг-офицер с преувеличенной веселостью поздоровался с Кудревичем.

— Н-да, хорош мальчик уродился!.. Туда, — кивнул он на дверь кабинета, — приказано не пускать. Там сейчас фитилят начальство первых рангов: читают нотации и директивы, а командиры оправдываются и дают обещания. Мне приказано от имени наместника объявить вам неудовольствие и вручить вот эту цидулку.

Приказом наместника мичман списывался с «Ретвизана» на берег и направлялся впредь до особого распоряжения в город Дальний.

Зеркало в желтой ясеневой раме, висевшее в прихожей, было небольшое, но верное. В нем Лелечка Галевич увидела прежде всего себя: овальное, немного бледное сегодня лицо, темно-серые глаза под чуть приподнятыми, как бы удивленными бровями, небольшой, прекрасно обрисованный рот и русые шелковистые волосы.

Затем в зеркале за ее спиной отразился старый китаец Фу Эр-цай, домоправитель отчего дома, со сморщенным бесстрастным лицом. Он держал в прижатых к груди руках каракулевый сак, готовый подать его в нужную минуту.

Лелечка не спеша пристраивала к волосам бархатную шляпку с белым султанчиком-эспри. Лишь с помощью второй длинной булавки удалось приладить ее надлежащим образом. Китаец привычно ловко встряхнул красиво подобранными и сшитыми каракулевыми шкурками, помог надеть их на покатые девичьи плечи.

— Твоя куда ходи? Моя папа что пиши? — спросил он у девушки, выпуская ее в дверь.

— Твоя Петербург пиши, моя баронессе Франк ходи, свою судьбу ищи, — игриво помахала она ему перчаткой.

Постукивая фетровыми ботиками по тротуару, выложенному кирпичом в елочку, Лелечка быстро шла по Морской, запруженной толпою, в которой слышалась многоязычная европейская речь. Вдоль тротуара у ящиков с японскими мандаринами и американскими консервами из ананасов сидели на корточках китайцы-торговцы. Пренебрежительно и косо поглядывая на европейцев, они время от времени монотонно выкрикивали гортанными голосами: «Микана!», «Ананаса!» Торговцев было много. Они виднелись до самого конца улицы, упиравшейся в блестевшее под оранжевым солнцем море, где сейчас густо дымил уходивший из Порт-Артура английский пароход «Фули».

Ближе к дворцу наместника все чаще и чаще стали попадаться знакомые. Лелечка то и дело наклоняла голову, охотно отвечая на приветствия козырявших ей офицеров и снимавших котелки штатских, но думала только о подпоручике Алгасове. Внезапно появившееся чувство к этому юному, застенчивому офицеру открыло ей какой-то неведомый мир, резко отличный от всего, что она знала с детства. И то, что в этом волшебном мире было нечто запретное, не вполне ясное, значение чего она еще не могла себе полностью объяснить, наполняло ее безотчетной радостью жизни, делало тело легким, как облако, уносимое ветром, и, как это эфирное облако, она теперь вся словно парила в воздухе. Углубляясь в новые свои переживания, Лелечка скользила по тротуару, будто танцуя мазурку, темпы которой только начинает набирать требовательный партнер.

Но вместо Гри-Гри она увидела направлявшегося к ней генерала Фока. Небрежно-снисходительно козыряя отдававшим ему честь офицерам, он мрачно покрикивал нижним чинам, становившимся ему во фронт:

— Тверже печатай! — а шедшей в строю команде бросил: — Шире шаг! Левофланговый, прижми плечо, не лови ворон!

Лелечка коснулась рукой холодного лба, словно у нее закружилась голова, и зажмурила глаза. А когда открыла их, Фок стоял уже рядом. Папаха из меха тибетской козы была низко надвинута на ушедшие под густые брови небольшие глаза, смотревшие надменно и строго. Резкими тенями синели на щеках впадины под угловатыми монгольскими скулами. Жесткие волосы бакенбард, побритых на прусский образец, казались продолжением папахи.

Генерал протянул девушке руку театрально-величественным жестом человека, уверенного в своем превосходстве.

Прошло уже несколько месяцев с того дня, как он высказал ей на «Боярине» свои сокровенные намерения, а дело не подвинулось ни на шаг. Он не мог сделать ей и формального предложения: внезапный отъезд Галевича в Петербург спутал его планы. Однако генерал нисколько не сомневался в согласии на брак и отца и дочери.

Сейчас он решил поразить ее воображение внезапностью.

— Я долго думал, Елена Владиславовна, прежде чем сказать вам это. Сегодня вы должны обязательно дать мне ответ, — сурово промолвил Фок, упрямо нахмурив брови и отводя от девушки глаза, внезапно блеснувшие хищным, звериным огоньком.

Лелечка засмеялась. Смех ее был кокетлив и для генерала загадочен. Надменно-самоуверенный Фок был ей смешон и даже чуть жалок, и все же она потаенно гордилась, что вызывает в нем смятение чувств, радостно ощущая свою девичью привлекательность, очарование своей юной прелести.

— Так как же ответ? — не унимался Фок.

— Я… я подумаю, — нерешительно произнесла девушка, обрывая свой смех.

— Опять думать? Еще думать? Да что вы можете придумать, кроме единственного слова «да»?

— Я все-таки подумаю, — упрямо и несколько тверже повторила она, боясь оскорбить его прямым, резким отказом, который давно уже вертелся на языке.

— Наш разговор напоминает мне костер из сырых осиновых дров, — рассердился генерал, — сколько ни дуй, ничего, кроме дыма, не выдуешь.

Лелечка промолчала и вдруг увидела, что по улице прямо к ней торопливо идет Алгасов.

— Простите, мой генерал, — зазвеневшим от радости голосом бросила она Фоку, — я должна вас оставить. Спешу.

— А как же ответ?

— Быть может, кому-нибудь скажу «да»! — звонко воскликнула Лелечка. Она повернулась и посмотрела куда-то вбок сияющими глазами. Фок понял, что этот взгляд не для него. Девушка быстро пошла, почти побежала навстречу приближавшемуся офицеру, и каблучки ее ботиков весело застучали по тротуару, выложенному кирпичом в елочку.

Глава 6

НАЧАЛО ВОЙНЫ

В первых числах января все японские пароходы, курсировавшие вдоль портов Тихоокеанского побережья, прекратили свои рейсы. Зато в корейский порт Чемульпо стали прибывать огромные винтовые корабли, на гафелях которых трепыхались американские и английские флаги. Пароходы один за другим привозили зашитые в добротные циновки грузы в адрес китайского купца Тифонтая, японской фирмы Мицуями и «Русского лесопромышленного товарищества на Дальнем Востоке». Торопливость, с которой разгружались прибывшие суда, была для Чемульпо необычайной и потому казалась подозрительной. Бросалась в глаза настороженная тревожность наблюдавших за выгрузкой капитанов и их помощников, опасливо озиравшихся по сторонам. Зато, когда разгрузившиеся пароходы уходили с высоко поднятыми над водой бортами, показывавшими, что вместительные трюмы совсем пусты, капитаны стояли на своих мостиках с бесстрастными лицами, и в глазах их читалось спокойное удовлетворение.

23 января капитан английского парохода «Фули» подходил к Чемульпо с обоснованными опасениями. В потаенных гаванях Бенгальского залива, Яванского и Южно-Китайского морей, у странно пустых, будто нарочно освобожденных от посторонних наблюдателей причалов Суматры и Борнео, грузил он длинные, похожие на гробы ящики, тяжелые, как слитки металла. Минуя Формозский пролив, чтобы не встретиться там с любопытными до чужих грузов военными кораблями всех национальностей, «Фули» воровато проскользнул между Формозой и Филиппинскими островами в Тихий океан. Тут вливавшиеся в океан бирюзовые волны Формозского пролива изменили свою окраску и сделались зелеными. Дальше зеленый цвет сменился серым, а в Тихом океане вода стала совсем черной: ударил норд-ост. Тихий океан неистово раскачивал «Фули», стремясь его опрокинуть; огромные волны наваливались на одряхлевший от времени железный корпус и с грохотом отбегали, обнажая винты, яростно дробившие воздух. Но английский пароход шел уверенно и быстро. Мерно стучал его лаг, миля за милей ложилась за его кормой: груз Тифонтая нужно было доставить к сроку, иначе капитану грозила крупная неустойка.

Одновременно с «Фули» в гавань Чемульпо уверенно и нагло вскочил чумазый, весь в черном дыму японский миноносец с двузначным номером на носу вместо наименования.

У миноносца был высокий полубак, затянутый по леерному заграждению грязноватым брезентом, и это делало военный корабль похожим на коммерческое судно. Полуминоносец-полукупец быстро причалил к пристани, и, пока «Фули» пришвартовывался, японские матросы уже расхаживали по молу и набережной. Матросы были вооружены, держали себя развязно и, скаля, зубы, вызывающе покрикивали на сбегавшиеся отовсюду к прибывшему английскому пароходу толпы корейцев и китайских кули, спешивших наняться на разгрузку.

Капитан «Фули» пережил несколько неприятных минут. Уж не его ли пароход вызвал неожиданное прибытие вооруженных японцев? Но первоначальное чувство испуга скоро прошло. Он увидел, как начали проявляться признаки жизни на русском крейсере «Варяг», стоявшем на рейде между военными кораблями других национальностей. Среди всех других судов он выделялся орудийными установками, грозным профилем белых бортов и казался самым большим и красивым. Красавец «Варяг» медленно разворачивался по ветру, словно хотел что-то предпринять. На японском миноносце раздались трели боцманских дудок, отрывистые слова команды на непонятном языке, и, подчиняясь им, японские матросы быстро покидали набережную, перепрыгивая на миноносец прямо через борт.

— То-то, — удовлетворенно сжал кулаки в карманах меховой куртки капитан «Фули» и приступил к разгрузке своих трюмов.

Вечером на «Фули» стало известно, что миноносец привез японского консула из Чифу. Консул отыскивал во всех близлежащих к Японии портах свободные иностранные пароходы и немедленно фрахтовал их в русские гавани Порт-Артур и Владивосток.

Японский консул Мидзуно Кокичи явился на «Фули» на следующее утро. Его провели к капитану. За иллюминатором капитанской каюты тихо плескалась волна, сквозь толстое стекло было видно, как с моря в залив со стороны острова Иодольми то и дело входили и выходили неуклюжие рыболовецкие суда корейцев с четырехугольными парусами, тяжелые грузовые джонки и шаланды, как сновали по рейду юркие военные баркасы и паровые катера, тоненькими гудками требовавшие себе дорогу и уважения к национальным флагам.

Над «Фули» в свободном и гордом полете пролетали вездесущие чайки; ветер колыхал над ним флаг старой Англии. Английский капитан, подвигая к Мидзуно Кокичи уже початую бутылку рома, рассказывал японскому консулу о своих скитаниях по свету.

Мидзуно Кокичи, то придвигая к себе, то отодвигая стакан с недопитым ромом, казалось, внимательно слушал и вежливо кивал головой. Через иллюминатор он видел стоявший на рейде «Варяг». Окидывая крейсер опытным глазом человека, выросшего у моря, консул с огорчением думал, что в русском корабле удачно сочетались не только радующая глаз красота, но и поразительная мощность, с которой японской эскадре придется побороться всерьез.

Капитан говорил, умолкал, снова начинал говорить, не задавая консулу никаких вопросов. Чувствуя вежливое нетерпение капитана, Мидзуно Кокичи решил, наконец, открыть карты. Не пойдет ли «Фули» в Порт-Артур? Идти нужно экстренно и самым быстрым ходом, чтобы немедленно взять из русского города всех японцев, которым вдруг неожиданно захотелось выбраться оттуда к себе на родину с семьями и всем скарбом. Чтобы своевременно вывезти мирных японцев из Порт-Артура, консул не постоит за ценой. Вопрос о фрахте должен быть решен сию минуту. Время не ждет.

— Конечно, я не политик, точнее говоря, я не силен в политике, но привык наблюдать жизнь и думать о ней. В жизни я кое-что понимаю. Раз вы платите, я согласен. Вопрос в цене, — сказал англичанин японцу.

Фрахт состоялся. Консул был необычайно щедр. Вопреки известной всем привычке японцев торговаться, он сразу же согласился на заломленную английским капитаном цену.

— Но имейте в виду, — повелительно сказал консул, — я тоже еду с вами в Артур… И со мной мой лакей. Запомните: мой лакей.

— Есть, сэр. С вами едет ваш лакей. Из уважения к вам ему будет предоставлена отдельная каюта. Мои помощники потеснятся.

— И, кроме того, отдельная гичка в Порт-Артуре. Лакей поедет на ней собирать мои вещи, разбросанные в разных местах.

— Есть, сэр. И отдельная гичка для ваших дел.

Через час на английский пароход явились Мидзуно Кокичи и его лакей. У лакея была небольшая, изящно подстриженная бородка и воинская выправка.

Сейчас же на «Фули» звякнул машинный телеграф, и его машины пришли в движение; за кормою забурлила вода, вздрогнул нос парохода, столкнувшись со льдиной.

«Фули» приспустил свой флаг, проходя мимо «Варяга» и салютуя ему.

Над рейдом Чемульпо метался ветер, срывая пену с гребней волн, и лаг «Фули» в мерной поспешности, соответствовавшей условленной плате, стал отсчитывать одну милю за другой.

Утро 26 января только-только занималось, когда Мидзуно Кокичи вошел в каюту своего «лакея».

— Хиросо, — сказал он лакею, — мы подходим к Порт-Артуру.

— Я не сплю, — ответил Хиросо. — Я перечитываю «Ници-ници». Вы читали это воззвание? — Возвысив голос, Хиросо прочел: — «Вперед же, пехотинцы Ниппона, вперед, кавалеристы страны Восходящего солнца, бейте и гоните дикую орду, пусть наше знамя водрузится на вершинах Урала!»

— Пусть наше знамя водрузится на вершинах Урала! — торжественно повторил Мидзуно Кокичи. — Японская нация сознает свою силу и перешагнет через Манчжурию и Сибирь до Европы.

Японцы вышли на палубу. Рыжие берега Порт-Артура уже открывались на горизонте. «Фули» быстро приближался к маяку, стоявшему в проходе между двумя рейдами.

Капитан «Фули» козырнул японцам, они ответили тем же. Хиросо отвернулся в сторону. С капитанского мостика ему хорошо была видна грязноватая палуба, покрывшаяся за ночь тоненьким слоем льда; по палубе лениво двигались фигуры матросов.

— Ваш экипаж плохо работает, — сказал Хиросо капитану. — Матросы даже не радуются Порт-Артуру.

— Вы правы, сэр, — почтительно ответил капитан. — Экипаж — шотландцы и индусы, и те и другие бездельники. Индусы привыкли только фантазировать о свободе, но не работать.

— Когда Индия будет наша, мы научим индусов работать на нас, — зло процедил сквозь зубы Хиросо.

Маяк остался позади, водное пространство рейдов сузилось, скалистые берега Порт-Артура все больше и больше сжимали водный простор Желтого моря.

— Беда, если тут затонет какой-нибудь пароход, — произнес англичанин. — Тогда в Порт-Артур никому не войти и не выйти оттуда.

Хиросо и Мидзуно Кокичи быстро переглянулись.

Англичанин поднес к глазам бинокль. Все рельефнее и рельефнее выделялись давно привычные капитану контуры Золотой горы, крепостные сооружения, знакомые корабли русской эскадры, здания. Уже стало видно, как на широкой улице, где помещался лучший в Порт-Артуре ресторан «Саратов», хорошо известный капитану, поднялось и рассеялось ржавое облако пыли, взбитой кверху быстро проехавшей коляской.

— Вот русская эскадра, — обращаясь к японцам, махнул биноклем англичанин.

Но японцы уже сами глядели на нее во все глаза. Эскадра стояла на внешнем рейде без паров по диспозиции мирного времени. Броненосцы и крейсеры были расположены в шахматном порядке по четыре корабля в линии, всего шестнадцать вымпелов. Миноносцы стояли на внутреннем рейде.

— Здесь ничто не изменилось, — облегченно вздохнув, произнес Мидзуно Кокичи, обращаясь к Хиросо.

Экстренный рейс «Фули» был окончен. Медленно разворачиваясь, входил на внутренний рейд огромный пустой корабль, его протяжный гудок разнесся над бухтой. На мачте взлетели четыре цветистых флага. Английский пароход, становясь на причал, называл свое имя по международному коду. Потом на «Фули» раздались свистки командира и его помощников, и матросы стремительно рванулись на палубу. Заработала лебедка, загремела якорная цепь. Японцы спустились в свои каюты.

Около шести утра командир итальянского крейсера «Эльба» проснулся, бросил взгляд на часы. Укутав обнаженное смуглое тело японским халатом, прошел в ванную комнату. Он еще не кончил купания, когда послышался легкий стук, и в дверь просунулась голова вестового, несшего на серебряном подносе пакетик.

— Синьор, простите, чрезвычайно важное дело. Вахтенный начальник приказал мне вручить немедленно.

Бореа торопливо вышел из ванной, вскрыл пакет. На чудесной корейской бумаге, единственной по своему качеству во всем мире, каллиграфическим почерком иссиня-черной китайской тушью было написано следующее письмо японского адмирала:

«ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

КОРАБЛЬ „НАНИВА“.

РЕЙД ЧЕМУЛЬПО 26 января (8 февраля) 1904 г.

Сэр,

Имею честь уведомить Вас, что ввиду существующих в настоящее время враждебных действий между Японской и Российской Империями я должен атаковать военные суда Русского Правительства, стоящие в порту Чемульпо, силами, состоящими под моим командованием, в случае отказа старшего из русских морских офицеров, находящихся в Чемульпо, на мою просьбу покинуть порт Чемульпо до полудня 27 января (9 февраля) 1904 г. Я почтительно прошу Вас удалиться от места сражения настолько, чтобы для корабля, состоящего под Вашей командой, не представлялось никакой опасности от сражения. Вышеуказанная атака не будет иметь места до 4 час. пополудни 27 января (9 февраля) чтобы дать время привести в исполнение вышеупомянутую просьбу. Если в порту Чемульпо находится в настоящее время какой-нибудь транспорт или купеческие суда Вашей нации, то я прошу Вас передать им настоящее уведомление. Имею честь, Сэр, быть Вашим покорным слугой.

С. УРИУ, контр-адмирал, командующий эскадрою

Императорского Японского флота.

Старшему из итальянских морских офицеров.

P.S. Это уведомление будет доставлено Вам до 7 или в 7 часов пополуночи 27 января (9 февраля) 1904 г.»

— Джузеппе, самый полный вперед! В один момент — парадный мундир! Спустить на воду четверку!

Бореа не кончил своих восклицаний, когда на французском крейсере разыгралась такая же сцена.

— На шлюпке! Кто гребет? — окликнул французский часовой с «Паскаля» подходивший ял.

— Письмо вашему командиру от японского адмирала. Началась война!

— Ах, канальи, канальи! — возмущался командир «Паскаля», читая письмо Уриу.

— Паровой катер! Живо! — крикнул он вбежавшему на звонок матросу.

Приказав старшине катера держать курс на английский крейсер «Толбот», Сэнэс бросил взгляд на то место рейда, где стояли русские суда.

Еще только брезжил слабый рассвет, но очертания «Варяга» были хорошо видны. Он стоял, сурово и неприступно выделяясь в сумрачном воздухе своими горделивыми линиями. Прямо против русского корабля расположились японские миноносцы, слабо освещенные электрическими лампами. Сэнэс поднялся на палубу «Толбота», когда там вызванный в ружье караул оказывал воинские почести командиру итальянской «Эльбы».

— Читали письмецо? — запальчиво крикнул Сэнэс, протягивая англичанину письмо Уриу, как только все командиры вошли в салон Бэйли.

— Я имел честь получить письмо японского адмирала, — выжидательно ответил тот.

— Как это вам понравится? — кипятился Сэнэс. — Корея только что объявила нейтралитет, а японцы вдруг начинают распоряжаться здесь, как дома. Я предлагаю сию же минуту протестовать против неожиданного и наглого нарушения японцами международного права.

— Я также, — горячо поддержал Бореа. — Ведь этим письмом Азия послала вызов Европе.

— Да, да, джентльмены, — согласился, наконец, командир «Толбота», — как представители наших государств, престиж которых мы здесь оберегаем, мы должны немедленно рассмотреть содержание письма адмирала Уриу, чтобы прийти к общему решению. Но я не вижу здесь командиров «Варяга» и «Виксбурга», заинтересованных в данной ситуации не менее нас.

— О-ля-ля! Мы их сейчас притащим! — воскликнул Сэнэс. — Я еду за Рудневым, а вы, дорогой друг, — обратился он к Бореа, — соблаговолите взять на себя труд доставить сюда американца. Идет?

Через несколько минут катер «Паскаля» и четверка «Эльбы» вновь запрыгали по воде рейда.

Командир американского стационера «Виксбурга» капитан второго ранга Маршалл сделал вид, что он очень удивлен приездом Бореа, который с места в карьер забросал его вопросами: получил ли капитан письмо Уриу, каков его взгляд на нейтралитет Кореи и известна ли ему жалоба русских командиру «Толбота» о японской стрельбе минами по «Корейцу».

— Беспомощная жалоба русских на японские мины достойна удивления, — холодно ответил Маршалл. Голос его был суров и недружелюбен. — Если японские мины действовали, почему русские орудия бездействовали? На востоке о войне русских с японцами говорили столько, что все перестали ей верить. Но раз она вспыхнула, ничего не поделаешь, надо воевать. Однако за войну отвечают те, кто воюет, а не те, кто ее созерцает.

Бореа помедлил немного, потом спросил:

— Значит, вы со мною не едете?

— Нет.

Бэйли принял командиров в салоне. Он был в парадном мундире с золотым шитьем, при орденах, и это как-то особенно подчеркивало важность, необычность беседы, которую вели собравшиеся. Руднев внимательно прочитал переданное ему английским капитаном уведомление Уриу, вникая в каждое слово.

— Могу сказать одно, — произнес он, возвращая письмо, — японцы поступают нечестно, скрывая от меня, что война объявлена. Ведь всем вам известно, что телеграф в Чемульпо и Сеуле находится под японским контролем. Но с двадцатого января они не пропустили ко мне ни одной депеши, хотят захватить врасплох. Та информация о войне, которую я имел честь получить от вас, является для меня совершенно неожиданной.

Дверь в салон все время открывалась, в нее входил командирский вестовой, устанавливая на столе тарелки с сандвичами и бокалы.

— Уокер, — раздраженно заметил ему Бэйли, — вы сделаете мне большое одолжение, если сразу внесете сюда сода-виски и перестанете появляться здесь до той поры, пока я не позову вас.

Подождав, когда вестовой вышел, Бэйли как будто с усилием оторвал свой взгляд от закрывшейся двери.

— Что вы намерены предпринять, господин капитан? — повернулся он к Рудневу.

— Защищаться до последнего человека.

— Здесь, на нейтральном рейде?

— Там, где на меня нападут…

В дверях вновь вынырнула фигура Уокера.

— Сэр, прошу меня простить, но пришло экстренное письмо для командира русского крейсера «Варяг». Мичман, с которым оно прибыло, просит разрешения повидать своего командира.

— Попросите господина офицера сюда, — приказал Бэйли.

Мичман, войдя в салон, быстро оглядел всех, подошел к Бэйли и взял руку под козырек. Все командиры встали, вытянулись во фронт.

— Господин капитан, — щеголяя прекрасным английским языком, произнес мичман. — Имею честь доложить вам, что я, офицер русского крейсера «Варяг», прибыл на корабль его величества короля Англии «Толбот», чтобы донести находящемуся здесь моему командиру о прибытии на его имя экстренного пакета. Прошу вас разрешить мне выполнить эту обязанность.

Четким шагом, продолжая держать руку у козырька, мичман подошел к Рудневу.

— Господин капитан первого ранга. По распоряжению старшего офицера крейсера спешно и без всяких чрезвычайных происшествий доставил вам экстренное письмо консула в Чемульпо.

Руднев торопливо вскрыл пакет и пробежал глазами препроводительное письмо консула, немного дивясь его нескладности:

«Императорский вице-консул в Чемульпо, командиру крейсера „Варяг“, № 23, 27 января 1904 года. По просьбе японского консула в Чемульпо препровождаю к вашему высокоблагородию письмо японского контр-адмирала Уриу.

Вице-консул Поляновский».

Руднев нетерпеливо разорвал желтоватый конверт из плотной добротной бумаги, на которой не было написано никакого адреса. Письмо адмирала было коротким:

«ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

КОРАБЛЬ „НАНИВА“.

26 января (8феврая)1904 г.

Сэр,

Ввиду существующих в настоящее время враждебных действий между правительствами Японии и России, я почтительнейше прошу Вас покинуть порт Чемульпо с силами, состоящими под Вашей командой, до полдня 27 января (9 февраля) 1904 г. В противном случае я буду обязан открыть против Вас огонь в порту.

Имею честь быть Вашим покорнейшим слугой.

С. УРИУ, контр-адмирал, командующий эскадрой

Императорского Японского флота.

Старшему из русских офицеров».

Руднев прочел письмо несколько раз про себя, потом громко огласил его. Командир «Варяга» имел совсем спокойный вид, и только неожиданно забившаяся жилка на виске говорила о его волнении. Посмотрев на свои часы, он сказал:

— Сейчас половина десятого. Письмо датировано вчерашним днем. Трудно предположить, чтобы Уриу не имел возможности доставить мне свое уведомление если не вчера, то хотя бы сегодня, но значительно раньше. Вызов более чем дерзок, но я принимаю его.

— Живы славные традиции великого русского народа! — экзальтированно воскликнул Бореа, с глубокой внезапно вспыхнувшей симпатией поглядывая на Руднева и мичмана.

— Перед мужеством и бесстрашием русских моряков приходится лишь преклониться, — сверкая глазами, поддержал итальянца Сэнэс.

— Благодарю вас, милостивые государи, за сочувствие, — поклонился Руднев. — Но позвольте предупредить вас о следующем. Сконцентрированные в Чемульпо японские суда имеют около сорока минных аппаратов. Ясно, что они в первую очередь используют против меня это грозное оружие, особенно имея в виду, что у меня таких аппаратов только шесть. Чтобы предупредить минные атаки, я вынужден немедленно открыть огонь против японцев или же прошу проводить русские корабли вашими судами до выхода из нейтральных вод, тем более, что японский транспорт все еще находится на рейде.

Командиры иностранных судов ничего не ответили, вопросительно поглядывая друг на друга. Затем, пошептавшись о чем-то с французом и итальянцем, Бэйли сказал Рудневу:

— Командиры иностранных судов считают, сэр, что они должны послать контр-адмиралу Уриу свой мотивированный протест по поводу происходящего, но во имя столь строго соблюдаемого нами всеми нейтралитета обмен мнений и окончательная формулировка протеста должны произойти в секретном, без участия воюющих сторон, совещании. Вследствие изложенного, сэр, мы покидаем вас на некоторое время, по истечении которого я буду иметь честь ознакомить вас с содержанием нашего протеста.

Бэйли говорил с виноватым видом человека, ясно сознающего ненужность и нелепость совершаемого, но не имеющего мужества открыто признаться в этом.

Оставшись в салоне один, Руднев вдруг почувствовал, что он голоден, и вспомнил, что ничего не ел еще со вчерашнего обеда. Фужер сода-виски и несколько сандвичей утолили его голод и прогнали усталость. Он принялся мерить шагами каюту от стены до стены, нетерпеливо ожидая, когда выйдут командиры.

Никчемность этого совещания была ему сейчас совершенно ясна, и каждая минута казалась напрасно потерянной. Ему хотелось сейчас быть на «Варяге», он представлял себе, как, выйдя отсюда, с полным отрешением от всего личного поднимется на палубу своего корабля. Теперь в Рудневе не оставалось ничего от той мучительной напряженности мыслей, во власти которых он находился вчера и в этот день утром. Все стало ясным. Война! Нервная напряженность сменилась приливом холодной силы, упругостью тела, мускулов. Уверенно и точно работало сердце, разнося кровь, которую Руднев готовился отдать всю, до последней капли, за честь командовать «Варягом».

— Простите, сэр, мы задержались, — услышал он голос Бэйли. — Нами составлен следующий протест, соблаговолите его выслушать:

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

КОРАБЛЬ «ТОЛБОТ».

ЧЕМУЛЬПО 27 января (9 февраля) 1904 г.

Сэр,

Мы, нижеподписавшиеся, командующие тремя нейтральными военными судами Англии, Франции и Италии, узнав из полученного от Вас письма от 26 января (8 февраля) о предполагаемой Вами сегодня в 4 часа дня атаке русских военных судов, стоящих на рейде Чемульпо, имеем честь обратить Ваше внимание на следующее обстоятельство. Мы признаем, что так как на основании общепризнанных положений международного права порт Чемульпо является нейтральным, то никакая нация не имеет права атаковать суда других наций, находящихся в этом порту, и держава, которая преступает этот закон, является вполне ответственной за всякий вред, причиненный жизни или собственности в этом порту. Поэтому настоящим письмом мы энергично протестуем против такого нарушения нейтралитета и будем рады слышать Ваше мнение по этому предмету.

БЭЙЛИ, командир корабля его Величества «Толбот»

БОРЕА, командир корабля «Эльба»

СЭНЭС, командир корабля «Паскаль»

Сотокичи УРИУ, контр-адмиралу, командующему эскадрой

Императорского Японского флота.

— Как вы находите наш протест? Достаточно он энергичен?

— Вполне, сэр, — ответил Руднев, скрывая едкую иронию. — Несомненно, ваш голос дойдет до слуха адмирала Уриу, и вы услышите его мнение по этому предмету. Что же касается моего мнения, то я его передам адмиралу Уриу на языке моих пушек и буду очень рад, если в громе их утонут все возражения японцев.

Сигнал семафором о съемке с якоря «Кореец» принял от «Варяга» в одиннадцать часов двадцать минут. Над морем нависла дымка, солнце тускло просвечивало сквозь нее, как через немытое стекло, но погода обещала быть ясной. «Кореец» снялся при полном штиле.

«Варяг» выбирал якорную цепь, и «Кореец» на некоторое время опередил его. Но «Варяг» быстро управился с якорем, настиг «Корейца». Несколько минут оба корабля шли рядом мимо иностранных судов. Оркестр на «Варяге» заиграл «Преображенский марш». На палубе иностранных судов построились во фронт их командиры, офицеры, караулы и все матросы. Командир «Эльбы» приказал своему оркестру играть русский гимн. Командир «Паскаля» крикнул своим морякам:

— Салют героям, так гордо идущим на смерть!

Командир американского «Виксбурга» Маршалл, поглядывая на проплывавшего мимо «Варяга», сухо сказал судовому врачу:

— Отдаю должное и «Варягу» и «Корейцу». Команда их в полной мере демонстрирует мужество, хладнокровие, выдержку и даже настойчивость. Ведь они могли бы предпочесть сдачу. Но в конце концов все моральные свойства бессильны против техники. Японский крейсер «Асама» один имеет восемнадцать тяжелых орудий против пятнадцати орудий русских. Мораль ясна.

Проходя мимо иностранных кораблей, «Варяг» быстро обогнал «Корейца», потом уменьшил ход. Судовой штурман, находившийся на мостике, напряженно следил за курсом. Нависшая над водой сероватая дымка скоро разошлась. Спокойное море чуть переливало светлыми тонами, будто на поверхности его тут и там лежали целые поля перламутра. Изредка вдали, среди колыхания воздуха, возникало что-то вроде марева. И вдруг в этом колыхании далекого горизонта штурман уловил своим биноклем следы дыма. Вскоре стало ясно, что это целое собрание дымов, множество их. Несомненно, двигалась неприятельская эскадра. Руднев тоже прикинул к глазам бинокль, тщетно пытаясь разобрать, с каким врагом и в какой последовательности предстояла встреча. Через некоторое время он оглянулся назад. «Кореец» уже намного отстал. Руднев недовольно застопорил крейсер. Остановились мощные машины, могучий корабль замер на месте, ритмично покачиваясь на легкой зыби взбудораженного моря. Поджидая своего соратника, он словно всматривался в неприятеля, оценивал его.

Когда «Кореец» и «Варяг» снова сблизились, японская эскадра уже отлично проектировалась вся целиком. Русские суда снова вместе тронулись навстречу ей. Пройдя остров Иодольми, они могли уточнить наблюдения: их поджидала японская эскадра из шести крейсеров, шедших в строе пеленга. Восемь миноносцев держались за эскадрой. Далее к югу виднелось еще несколько судов.

«Варяг» продолжал бесстрашно идти вперед. Очертания японских крейсеров росли, все выше, все ближе становились их борта.

Вдруг с одного из них сорвалось белое облачко, с другого — беленький клубочек. Затем со всех бортов, перегоняя друг друга, побежали языки белесого пламени в клубах горчично-желтого и черного, как тушь, дыма. Над головой загудело. Перелет. Страшный взрыв где-то там, в воде, позади «Варяга». Совсем внезапно пламя переродилось в звуки, в оглушительный гром канонады. Ее сплошной неразборчивый рокот прорезал холодный свист. Вражеский снаряд ударил в борт. «Варяг» ухнул, осел, потом выпрямился.

Канонада разрасталась. Со стороны японцев полыхали, вздрагивали и пропадали жидкие по цвету, бледные под солнечным светом мазки огня, вспухали желто-бурые, охряные и черные кусты дыма. И все это имело свой голос: рычало, ревело, клокотало.

Командир «Корейца» Беляев подал первые команды стрельбы внешне спокойно, словно он выключил из своего внимания все бушевавшее вокруг канонерской лодки, но все увидели, что лицо его побледнело, и поняли, что для него секунды ожидания результатов первого выстрела самые трудные. Все разделяли это волнение, так как знали, что орудий, которыми можно разрушить броню японских крейсеров только два, и оба они на «Корейце». Потопить броненосные вражеские корабли мог только «Кореец». Но в то же время Беляев мужественно смотрел правде в лицо, не обманывая себя особыми надеждами. «Задавят нас японцы своей численностью, — думал он. — Если бы нас одних, еще полгоря, а вот зачем „Варяг“ с нами гибнет? Если бы не мы, прорвался бы „Варяг“, раскидал насевших шавок, порастряс кое-кому душу… У-у-у, тихоходина старосветская!» — неожиданно озлился он на «Корейца».

Понимая, что недолеты снарядов «Корейца», даже вполне оправданные, только поднимают дух у японцев, Беляев приказал временно прекратить стрельбу вовсе и идти навстречу неприятелю до пределов полной эффективности огня. Для этого «Корейцу» надлежало пройти порядочное расстояние под огнем дальнобойных японских орудий.

На «Варяге» офицеры и матросы держались с таким же мужеством. Машинально взглянув на часы и вовсе не запомнив, который час, Руднев отметил, однако, что вот уже полчаса идет неравный бой, а люди ведут себя, несмотря на потери, как герои. Если все будет так дальше и «Варяг» не потеряет хода, пожалуй, удастся добраться до японских кораблей, не имеющих на себе брони, и пустить кое-кого из них ко дну, хотя бы и ценою собственной гибели. В голове его блеснул смелый замысел: притянуть к себе ближе японскую эскадру, хотя бы даже за счет учащения вражеских попаданий в «Варяг». Тогда в бой смогут вступить восьмидюймовые орудия «Корейца».

В эту минуту на боевую рубку торопливо поднялся старший офицер. Он доложил, что не менее пятой доли людей уже вышло из строя — убиты или ранены, — но что хуже всего: «Варяг» почти лишился возможности управляться, так как рулевые приводы порваны, румбовое полузатоплено…

— Эх, Всеволод Федорович, — продолжал он. — Сокровенная мысль у меня такая: повернуть бы нам обратно в Чемульпо, перегрузить там на «Варяга» всю артиллерию «Корейца», весь его экипаж, заштопаться, исправить по возможности рулевые приводы. Часам бы к четырем управились. Потом бы взорвали «Корейца», а сами — на прорыв. Ход у нас замечательный, ни один из японских крейсеров не нагонит. По дороге постреляли бы из восьмидюймовок «Корейца», смотришь и пустили бы ракам на съедение «Асаму» или «Наниву»… Что вы на это скажете?

— Скажу, что рассудили вы совершенно правильно, — ответил, подумав, Руднев.

Сейчас он с особенной силой ощущал в себе чувство глубочайшей ответственности за крейсер, за находившихся на крейсере людей. Среди грохота сражений в нем не умолкал голос воинской мудрости: истина в том, что твердость духа при неудачах необходима не меньше, чем смелость при успехах. Сознание этой истины он берег, как величайший дар своего разума, сохранившего для него опыт минувших поколений. Этот же разум подсказывал ему, что спасение «Варяга» и «Корейца» в огромной степени будет зависеть от него, Руднева, от его умения, находчивости, хладнокровия. Его воля к победе должна первенствовать над всем, его власть командира должна подчинить себе все, стать более, чем всегда, сосредоточенной, убежденной, охваченной единым порывом — победить.

Руднев принял окончательное решение. Он приказал поворачивать обратно в Чемульпо и, отдавая приказ, был глубоко убежден, что его решение единственно верное.

«Варяг», разворачиваясь машинами, стал поворачивать вправо, сделав об этом сигнал «Корейцу». Сильное течение около острова Иодольми несло крейсер прямо на огромную отмель, на которой отчетливо были видны неровные края камней. Совсем близко от острова пришлось дать задний ход обеими машинами.

Пока «Варяг», прекратив движение вперед, производил свои эволюции на одном месте, расстояние между ним и неприятелем значительно уменьшилось. Огонь всех вражеских крейсеров усилился, и попадания их участились. Напряжение боя еще более возросло, хотя пять минут назад казалось, что достигнут предел, за которым человек лишается способности дышать, думать, противодействовать давящей его неравной силе.

Наконец «Варяг» повернулся, получил возможность стрелять левым бортом, орудия которого были менее повреждены. Навстречу «Варягу» шел полным ходом «Кореец», приближаясь к японской эскадре. Он все еще не открывал огня из своих восьмидюймовок, и это нервировало Руднева. И вдруг с «Корейца» слетело темное облако дыма. У четвертого, шедшего в строю пеленга, японского крейсера поднялся огромный столб воды. Руднев смотрел на «Корейца», то и дело закрывавшегося черным дымом. Сердце его колотилось.

— Молодец Беляев! — услышал Руднев за собою голос старшего офицера. — Стреляют не бездымным, а обыкновенным порохом. Догадался, что клубы дыма скрывают его от японского прицела.

Выстрелы «Корейца» по четвертому японскому крейсеру давали то недолет, то перелет. Но один из снарядов упал на самый крейсер. С «Варяга» было видно, как там взметнулось пламя взрыва…

Громовое «ура» всего экипажа «Корейца», восторженно встретившего это удачное попадание, до Руднева, конечно, не долетело, но Беляев, увидев, как на японском корабле вспыхнул огромный пожар, сразу почувствовал себя счастливым. Наконец-то сократилось пространство, делавшее для него японцев недосягаемыми.

Тактика неприятеля, сосредоточившего весь свой огонь на «Варяге», казалась командиру «Корейца» оскорбительным пренебрежением и в какой-то мере унижала его корабль. С яростью подсчитывал он жестокие удары японцев по «Варягу», с гордостью отмечал геройское поведение русского крейсера, непрерывно стрелявшего, не подпускавшего к себе врага. Но в то же время Беляеву страстно хотелось, чтобы и орудия «Корейца» всей своей мощью ворвались в этот горячий бой, а между тем медлительность корабля вынуждала к молчанию, к бездействию. В течение первого получаса боя фарватер около «Варяга» кипел от разрывов вражеских снарядов, около же «Корейца» было совсем тихо, как в пруду. Теперь положение изменилось.

С новым выстрелом, сделанным рукою бывалого артиллериста, на «Корейце» вновь загремело русское «ура», приветствуя взрыв и огонь у кормовой башни «Асамы». Командир канонерской лодки был счастлив: он знал, что пробить шестидюймовые плиты из лучшей закаленной стали, защищавшей башни японского крейсера, — это значит вывести «Асаму» из строя надолго, если не навсегда.

Матросы смотрели на горевшие японские корабли как зачарованные. Следы вялости, упадка настроения как водой смыло. Опять все подтянулись, глаза стали зорче смотреть, руки увереннее действовать. Комендоры целились особенно тщательно, и не прошло пяти минут, как палуба «Корейца» вновь огласилась победными криками: на поверхности воды не стало одного вражеского миноносца, нашедшего себе место на дне моря.

Отвлекшись боем, Беляев на несколько минут забыл о «Варяге». Он навел на крейсер бинокль, когда там одновременно вспыхнули два пожара. «Варяг» вдруг остановился и, имея заметный крен, стал поворачивать вправо.

Сигнал Руднева «Изменяю курс вправо» Беляев увидел, уже пройдя остров Иодольми. Мелькнуло предположение, что «Варяг» получил повреждения в руле. Беляев хорошо знал, что на любом корабле, от гички до броненосца, надо молниеподобно, но спокойно отвечать на любое явление в море. Избегая соствориться с «Варягом» по отношению к неприятелю, командир «Корейца» положил руля вправо на борт и, уменьшив ход до малого, описал циркуляцию в двести семьдесят градусов в левую сторону. Затем он снова вступил в кильватер «Варяга», повернувшего на рейд, и дал полный ход. Следуя таким образом, он продолжал стрелять по наседавшей японской эскадре, прикрывая крейсер сначала огнем орудий левого восьмидюймового и кормового шестидюймового, а потом только кормовым огнем.

Японцы продолжали бой, застопорив машины. Уходивших на рейд Чемульпо и продолжавших отстреливаться «Варяга» и «Корейца» теперь преследовали лишь два броненосных крейсера, которые по сигналу Уриу бросились в погоню и все время вели жестокую стрельбу…

Но потопить русские корабли или хотя бы заставить их отклониться от взятого курса на рейд не удалось, хотя на палубе «Варяга» творилось что-то ужасное. Японская шрапнель поражала русскую команду. Ядра рвали людей на части. Треск стоял оглушительный. А русские среди этого кровавого побоища продолжали действовать, маневрировать, прицеливаться, стрелять из орудий, как на учении. По «Корейцу» почти не били. Все внимание было обращено на «Варяга», по уничтожении которого предполагали быстро покончить и с канонерской лодкой…

И все же без четверти час русские корабли приблизились к нейтральным судам и стали подходить к якорному месту. Японские крейсеры прекратили огонь, так как их стрельба могла быть опасной для судов международной эскадры.

Испросив разрешение старшего, «Кореец» стал на якорь близ острова Обсерватории, имея за собою Чемульпо, а вслед за ним в час дня отдал якорь вблизи «Толбота» полуразрушенный вражескими снарядами, почернелый от копоти «Варяг».

Вскоре командирский ординарец передал офицерам приказание Руднева собраться на совещание в чудом уцелевшей кают-компании кондукторов. Когда все офицеры собрались, старший инженер-механик доложил офицерскому совету о результатах осмотра корпуса и механизмов корабля. Состояние крейсера после жестокого боя было таково, что всем стало ясно одно: «Варяг» уже не являлся боеспособным кораблем.

Руднев внимательно выслушал разноречивые, сбивчивые мнения своих офицеров по поводу того, как действовать дальше. Горячие, смелые, но мало реальные речи их были ему понятны. Но Руднев смотрел на них, и ему казалось бессмысленным, невозможным предположить, что через несколько часов все они почему-то должны будут умереть, вновь схваченные чужою, заранее подготовленной и хорошо рассчитанной на безнаказанность силой. Чувство протеста и возмущения охватило его. Он резко поднялся:

— Итак, господа офицеры, пора нам сказать последнее слово. Утром мы говорили: если не удастся прорваться — взорвемся. Сейчас выяснилось: первая попытка прорваться не удалась, вторая обречена на полный провал. Мы имеем полную непригодность «Варяга» к дальнейшему действию, постепенное наполнение корабля водою через пробоины, заделать которые нельзя, порчу рулевых приводов и большую убыль в людях. Вступить при таких условиях в бой с японцами — значит дать им слишком легкую возможность одержать победу над полуразрушенным крейсером. Моя душа возмущается против этого. Нам остается одно — затопить родной корабль, а самим высадиться на берег… Теперь нужно решить вопрос, как произвести эту высадку…

Сказав, что он снова соберет офицеров, когда все выяснит с командирами иностранных судов, Руднев круто оборвал совещание и заторопился на «Толбот».

Через короткое время к спущенному трапу «Варяга» стали подваливать одна за другой шлюпки, вельботы и катера иностранных кораблей. На всех иностранных кораблях были уже подняты пары, дымили трубы: суда готовились на всякий случай к выходу в море, их командиры торопились снять с «Варяга» всех раненых и команду. Спотыкаясь на развороченных палубах крейсера, доктора и санитары разбрелись по кораблю. Все было обуглено, перевернуто, везде были лужи крови.

Содрогаясь перед тем, что видели, санитары поднимали раненых, переносили их в шлюпки. Матросы укладывали вещи. Крейсер постепенно пустел.

— Лихо управились, — сказал старший офицер, подойдя к стоявшему у самого трапа Рудневу. — Без десяти четыре, а на «Варяге» хоть шаром покати. Спасибо все-таки иностранцам, всех разместили, и довольно сносно.

Руднев не отвечал. Совсем по-детски он влез на поручни перил и сидел на них, неотрывно глядя на рейд. Его поза, весь нахохлившийся вид чем-то смутно напоминали птицу, посаженную в клетку.

— Что это?.. Никак с «Корейца» последняя четверка отвалила?.. — продолжал старший офицер и, посмотрев на часы, добавил: — Не пора ли и нам, Всеволод Федорович? Все судовые документы уложены, лежат у часового. Старший и трюмный механики и все хозяева отсеков на местах, ждут.

Руднев продолжал сидеть, нервно попыхивая папиросой, прилагая все усилия, чтобы скрыть овладевшее им волнение. Со стороны «Корейца» один за другим с промежутками в две-три секунды прогремели два взрыва. Руднев соскочил, взял под козырек. Его примеру последовал старший офицер.

Когда все было кончено, командир сказал:

— Отжил свое «Кореец», вечная ему память! Хорошая была канонерская лодка. Кабы не тихоходность, узлов побольше — и помирать не надо. Видали, как ее корпус распался на три части?.. Пора и нам! Приказывайте открывать кингстоны. Флаги оставить на месте: «Варяг» погиб в бою!.. Снимите с поста часового.

Последние боевые сборы к походу на Порт-Артур были закончены. В течение всего 26 января японские военные суда одно за другим выходили в море. Японская эскадра готовилась к внезапному открытию военных действий против России.

В пять часов вечера главные силы адмирала Того подошли к острову Роунд в сорока пяти милях от Артура. Здесь Того просемафорил миноносцам первого, второго и третьего отрядов истребителей: «Согласно полученным указаниям, атакуйте врага. Желаю полного успеха!»

Миноносцы, отделившись от эскадры, полным ходом пошли к Порт-Артуру.

Стоя в тесной застекленной рулевой рубке, Масадзиро, начальник 1-го отряда истребителей, покашливая, мужественно преодолевал приступы возобновившейся с утра малярии. На посеревшем от внутреннего напряжения лице натужно играли желваки, жестко хмурились брови. Масадзиро был недоволен, что быстроходных крейсеров «Ниссин» и «Кассуга», только что приобретенных при посредстве Италии у Аргентины, в составе эскадры пока еще не было. За последние дни между японскими моряками только и было разговоров об этой покупке. Говорили, что она состоялась по явно повышенным ценам с особого разрешения парламента. Передавали за достоверное, что Россия тоже торговала у Аргентины эти суда и за такую же точно сумму, но великий князь Алексей требовал от фирм, производивших продажу, крупного куртажа в свою личную пользу, вследствие чего сделка не состоялась. По последним сведениям, «Ниссин» и «Кассуга», обслуживаемые командами, составленными из английских моряков, еще в середине января ушли из Сингапура прямо в Иокосоко, где и ожидались со дня на день. Следовательно, сейчас они могли быть уже здесь.

Несмотря на то, что эскадра Того основательно и тщательно подготовилась к внезапному налету на базу русского Тихоокеанского флота и сконцентрировала для этого превосходящие силы, Масадзиро не особенно верил в успех затеянного предприятия. Он давно знал русских моряков — их неустрашимость, самоотверженность, выдержку — и боялся, что перед лицом надвинувшейся на них опасности они организуют уничтожающий отпор и сами начнут преследование японской эскадры в море. Именно здесь и понадобились бы для победоносного единоборства быстроходные «Ниссин» и «Кассуга».

Сигнальщик заметил, что навстречу миноносцам со стороны Порт-Артура движется какое-то судно.

Масадзиро отдал нужные распоряжения. Скоро миноносцы окружили и осветили боевыми фонарями судно, оказавшееся большим коммерческим пароходом «Фули». Пароход остановился, опустил трап, с его палубы понеслись приветственные возгласы и крики «банзай». Масадзиро вплотную пристал к пароходу. По трапу быстро сбежал вниз бородатый японец.

— Хэ! Хиросо! — окликнул Масадзиро.

— Я самый! — сказал японец, ловко вскарабкавшись на миноносец.

Озабоченно и торопливо они прошли вместе в каюту, откуда Масадзиро минут через двадцать вернулся в рубку. Тогда замелькали сигнальные огни, которыми начальник отряда вызывал к себе всех командиров флотилии. Каюта, где оставался Хиросо, заполнялась настороженными сосредоточенными людьми. Беря со стола одну за другой карты рейда и гавани Порт-Артура, штабной офицер поспешно размечал на них общее расположение русской эскадры и место каждого корабля, поминутно сверяясь с находившейся в его руках дислокацией, начерченной Хиросо еще в Порт-Артуре.

Пока штабной офицер занимался своим делом, собравшиеся в каютах командиры вполголоса беседовали между собой.

— Беру на себя уничтожить «Севастополь», — хищно блеснул золотом сплошь пломбированных зубов коренастый пожилой командир «Усугомо». — Заранее радуюсь смертям, которые настигнут сегодня множество русских.

— Моя душа тоже искренне радуется этому, — поддержал его Такео Хиросо. — Еще недавно я опасался: удастся ли нам быстро проникнуть в секреты и чудеса европейской техники? Но теперь вижу, боязнь оказалась напрасной. Священное происхождение японского народа предопределило его несравненное превосходство в смысле ума и воли над народами других стран.

— Ребенок воина является на свет при звоне оружия, ребенок нищего — при звоне милостыни о тарелку, — провел рукою по жестким волосам Асаи Масадзиро. — Япония выполнит свое священное назначение. Но задачи будущего не должны затемнять настоящих… — И он стал излагать присутствующим заранее и подробно разработанный адмиралом Того план внезапного нападения на Порт-Артур.

Штабной офицер дочертил последнюю карту, опустил ее на груду уже лежавших на столе. Четырьмя линиями обозначались на карте стоявшие в шахматном порядке русские суда в составе шестнадцати вымпелов: на внешнем рейде эскадренные броненосцы и крейсеры, в гавани миноносцы и прочие корабли.

Держа перед собой привезенный Хиросо план, Масадзиро стал давать командирам указания. Миноносцы должны все вместе прибыть к внешнему рейду и там рассыпаться. Каждый командир обязан направить свой миноносец к определенному для него русскому кораблю, указанному на карте, и выпустить в него мину. Нападение должно быть одновременным на все суда русской эскадры…

— Интересно знать: русские надели на суда минные сети? — сделал озабоченное лицо командир «Акебоно».

Масадзиро вопросительно посмотрел на Хиросо.

— Едва ли! — пренебрежительно махнул тот рукой. — Лично я несколько часов тому назад заграждений не заметил.

Однако, несмотря на его уверения, Масадзиро распорядился, чтобы все мины, выпускаемые в русскую эскадру, были снабжены режущими сетку аппаратами.

После этого он вручил каждому командиру карту.

Когда все уяснили себе план Того и получили дополнительные к карте устные разъяснения и советы Хиросо, Масадзиро торжественно сказал:

— Война — это высшее и благороднейшее занятие самурая. Я думаю, русские и в мыслях не имеют, что мы уже начинаем. И хорошо! Совсем не нужно заранее объявлять войну. Это совершенно непонятный, глупый обычай. Я уверен, что сегодня вы уничтожите весь их флот. Отдайте все силы святому делу. Уходя отсюда, оставьте мысли о своих личных делах, о своих семьях. Умирая за родину, вы прибавите новый цветок к своему семейному дереву… Пусть каждый из нас будет готов превратиться в прах во славу божественного тэнно.

Глава 7

КОВАРСТВО И БЕСПЕЧНОСТЬ

Командир истребителя «Ассасиво» совместно с «Оборо» должен был напасть на «Цесаревича». Нисколько не сомневаясь в успехе, он обошел свой миноносец, оглядывая людей. Все были спокойны. Сигнальщик на носу зорко всматривался в неясные дали, время от времени докладывая стоявшему рядом младшему офицеру, что на море все спокойно.

Начальник второго отряда истребителей, очутившись в каюте «Икадзучи», разрешил себе всего только две чашечки подогретой саке. Он знал ей меру и цену, но в том, что было необходимо для его организма, никогда и ни при каких условиях себе не отказывал. Сразу повеселев, он пошел проведать экипаж. Его встретили обветренные довольные лица, блестящие глаза. Ему без слов было ясно, что ответственное поручение божественного тэнно будет образцово выполнено каждым моряком экипажа. Довольный всем виденным, он поднялся на палубу. Мимо, обгоняя «Икадзучи», проходил «Инадзума».

«„Инадзума“ первый должен напасть на „Диану“, а затем я, — размышлял начальник второго отряда. — Справиться с „Дианой“ будет не трудно. На ней дрянной офицерский состав, самый распущенный во всей порт-артурской эскадре».

И, совершенно потеряв всякое чувство страха, он решил выпить еще две чашечки саке.

После этого умиленно вспомнил, что дней десять назад барон Шибузава, выступая на собрании в клубе банкиров, сказал:

«Если Россия будет упорствовать в нежелании идти на уступки, если она заденет честь нашей страны, тогда даже мы, миролюбивые банкиры, не будем в силах дальше сохранить терпение. Мы выступим с мечом в руке».

И сейчас, словно отвечая барону, начальник второго отряда горделиво бросил в пространство:

— Занимайтесь своим мирным трудом. Мы, военные, сами справимся с Россией.

Десять больших японских миноносцев, принадлежавших к первому, второму и третьему отрядам истребителей, держали курс на северо-запад. Двигаясь средним ходом, они шли вместе, с открытыми ходовыми огнями, все ближе и ближе подходя к Порт-Артуру.

С головного истребителя «Сиракумо» в десять часов двадцать минут по носу с правого борта увидели луч света. Он то появлялся, то исчезал, прорезывая темноту в разных направлениях, словно играл с нею.

Масадзиро решил, что это прожекторы русских судов из Порт-Артура просматривают море, и продолжал идти тем же курсом. Спустя двадцать минут в небе вновь заиграли два луча света. Чуть замедлив скорость, чтобы определить, что за лучи, с «Сиракумо» разглядели два русских сторожевых миноносца, быстро двигавшихся навстречу японской флотилии. Уклонившись от них вправо, японцы частью закрыли, частью погасили кормовые огни, и шедшие в кильватер друг другу миноносцы второго отряда, лишившись ориентировки, сразу же потеряли свое место, и строй их нарушился. Нескольких секунд было достаточно, чтобы истребитель «Оборо» столкнулся со своим головным «Икадзучи» и получил повреждение носовой части корабля.

Потеряв ориентацию, японская флотилия двигалась медленно, словно вслепую, на ощупь. Только около одиннадцати часов ночи удалось открыть огонь Ляотешаньского маяка, по которому флотилия и определила свое местонахождение. Японцы стали перестраиваться.

Неожиданно в небе выросли огромные голубые столбы прожекторных огней. Сверкнули четыре раскаленных глаза, настойчиво оглядывавших море. Бродя по волнам, лучи шарили, ощупывали. Два из них неслись прямо к «Сиракумо». Казалось, они сейчас схватят его. Но нет, световые клещи их захлопнулись далеко сзади; только на миг прожекторный луч ударил по трубам, чуть осветив их. «Сиракумо» резко рванул влево, скользнул в темноту.

Прожекторные лучи продолжали рыскать по морю. Минутами они бывали совсем рядом с миноносцами, которые с трудом прорывались сквозь их световую сеть. Казалось, русские играют с японской флотилией, заманивают ее в засаду. Командиры миноносцев совсем изнемогали от непрерывных резких поворотов то вправо, то влево, когда прожекторы внезапно прекратили свою работу.

Тьма снова сгустилась. Истребители осторожно пробирались вдоль ляотешаньских берегов. Здесь при малейшей ошибке рулевых можно было легко сесть на мель или зайти в пространство, простреливаемое русскими береговыми орудиями. Только четкая светлая полоска, отделявшая море от суши, помогала Масадзиро разбираться в непроглядной темноте. Напрягая зрение, он каким-то внутренним чутьем все явственнее угадывал берег. Ежесекундно он направлял на него бинокль, и ему уже начинало казаться, что на невидимой земле еле различимым силуэтом возникает Порт-Артур. Волнуясь и сомневаясь, он опустил бинокль и поглядывал на чуть светившийся циферблат часов, потом через определенные промежутки времени поворачивал «Сиракумо» на несколько градусов влево или вправо и зажигал кормовые огни. И тогда вслед за «Сиракумо» все миноносцы разом меняли свой курс.

Порт-Артур открылся для Масадзиро совсем не в том месте, где он ожидал. В чернильной тьме сверкнул, потом исчез огонек. За ним другой, третий. Быстро стал приближаться ярко светивший огонь маяка, стоявшего в проходе с одного рейда на другой. Слева растянулась сеть сверкающих крапинок. Это был порт. Блестевшие, словно светлячки, точки указывали местонахождение русской эскадры. Огни маяка, города, эскадры становились все заметнее, крупнее, переливчато дрожали, щедро дробились на морской глади. Масадзиро побаивался, что японскую флотилию встретят сокрушительные залпы береговых батарей. Но русские орудия молчали. В порту, точно напоказ выставившем обилие огней, продолжалась привычная мирная жизнь с непрекращавшейся даже ночью работой угольных шаланд у военных судов. За судами ленточкой ацетиленовых фонарей обозначилась набережная.

Тогда Масадзиро, покашливая и хмурясь от волнения, нащупал ручки машинного телеграфа, передвинул их на «самый полный». «Сиракумо» порывисто задрожал. Под форштевнем, шипя, встал высокий пенистый бурун.

Следуя примеру «Сиракумо», остальные миноносцы также перешли на полный ход. Взволнованные инженер-механики и кочегары старались выжать из котлов всю мощность, развивая в машинах огромную скорость. Выскальзывая из кипевших бурунов, истребители бешено мчались вперед. Слепящий поток брызг бил в лица строившихся на палубах матросов.

Через несколько минут исступленного движения вперед десять больших миноносцев соединенного отряда, держа направление на маячившие перед ними огни эскадры, бросились в атаку на русские корабли. Наступил момент, когда каждый командир должен был обнаружить ожидаемую от него смелость, быстроту ориентировки.

Беспрепятственно проскочив на внешний рейд, «Сиракумо» остановился. Масадзиро несколько побаивался за молодых командиров, впервые участвовавших в боевых действиях и не имевших должной тренировки. Надо было лично убедиться, все ли истребители прорвались в порт-артурский бассейн и вошли в соприкосновение с неприятелем. Он успокоился лишь после того, как приложил к глазам бинокль, узнавая свои суда одно за другим. Вот вынесся вперед «Акацуки», быстро приближавшийся к какому-то трехтрубному броненосцу. Пробирался к «Цесаревичу» юркий «Ассасиво». Со всех сторон окружали «Ретвизана», словно закутавшегося в темноту, «Икадзучи», «Усугомо», «Сазанами» и «Синонимо».

Но его наблюдения были прерваны русским пушечным выстрелом. За первым последовал другой, третий. На крейсерах, стоявших концевыми, вспыхнули боевые фонари, как бы помогая врагу лучше увидеть цель. Масадзиро ощутил непередаваемое волнение. Зашелестело дыхание войны. Он стал лицом к лицу со своей судьбой.

Японец с ненавистью глядел на черный корпус «Ретвизана», похожий на огромное здание. Внезапно заплясало ослепительное сияние и его боевых фонарей. Как выхваченный из ножен клинок, оно разрубило сверкающим блеском ночную тьму, замахнулось над «Сиракумо». Предназначенные «Ретвизану» две мины «Сиракумо» пустил на авось.

В ответ, гулко шлепая по воде, совсем близко начали рваться снаряды. «Сиракумо» вздрогнул всем корпусом, с трудом выпрямился. Вслед за взрывом сейчас же послышался настойчиво-назойливый звук воды, упорно заливавшей палубу. Он делался все слышнее и слышнее.

Командир «Сиракумо» пришел в себя после того, как ему облили голову холодной водой и дали понюхать какую-то едкую соль. Первым делом он взглянул на часы. Они показывали четверть первого. Значит, он был без сознания минут двадцать. Что же за это время произошло?

— Что со мной? — спросил он у хлопотавшего около него фельдшера.

— Должно быть, сильная контузия, — ответил тот.

Когда Масадзиро поднялся на ноги, от головы до пят его пронизал острый зигзаг боли. Преодолевая ее, он сделал несколько шагов. Он никогда не думал, что это может быть так трудно. Едва разогнувшись, он застыл на месте, вытер рукавом пальто выступивший на лице обильный пот. Так простоял он несколько мгновений и только сейчас по-настоящему оценил происходившее вокруг. Истребители делали совсем не то, что было предусмотрено инструкцией. Их командиры портили хорошо задуманный план: вместо согласованного его осуществления каждый командир действовал порознь, вразброд, по-волчьи…

Масадзиро обошел свой корабль. Палуба была исковеркана снарядами.

Машина «Сиракумо» едва работала, его скорость была очень мала. Он тяжело осел, накренившись на левый борт. Как боевая единица «Сиракумо» уже не существовал. Он оставался на воде только для того, чтобы кто-нибудь из русских прикончил его, так как вымпел японского флота все еще развевался над грот-мачтой истребителя.

Невдалеке Масадзиро увидел «Синонимо», плывшего с «Сиракумо» в одном направлении. «Синонимо» шел малой скоростью, заставлявшей думать, что он тоже серьезно поврежден. Обходя «Синонимо» и обгоняя «Сиракумо», на всех парах неслись обратно от Порт-Артура японские миноносцы. Они поспешно уходили от предательски раненного ими противника, ужасного сейчас в своей ответной ярости, которая, казалось, все нарастала и нарастала.

Дежуривший на «Петропавловске» Леонтий Иванов считался одним из лучших сигнальщиков Тихоокеанской эскадры. Про него говорили, что он на двадцать верст кругом видит. Был он из той породы приморской молодежи, что выросла среди портовых грузов, у бортов огромных пароходов, степенно и важно стоявших на причалах Одессы, Херсона, Николаева. Звуки моря были для него колыбельной песнью, шум гаваней — музыкой детства. Ребенком прятался он в катакомбы смоленых канатов, тугими «бухтами» наваленных у одесской эстакады, деля там с другими такими же сорванцами только что добытые из полуразбитых ящиков кокосовые орехи, апельсины, бананы и коринку. Подростком рыбачил он на плоскодонной неуклюжей шаланде, потом коптил и солил «баламут» в Очакове. Черное море с детства просолило и прокоптило и его самого насквозь морскими брызгами, запахами, ветрами и солнцем; наделило удалью, смекалкой и выносливостью. И когда пришел Леонтию положенный срок, забрали его в Балтийский флот, ибо был он моряк от рождения и создан для службы только на море.

Но скоро из пасмурного Кронштадта жизнь перебросила его по двенадцати морям и двум океанам к проливу Ляотешань, в Порт-Артур. Здесь-то и получил Иванов свою специальность сигнальщика. В совершенстве изучил он это нелегкое дело, овладев безошибочно всем, что было потребно для сигналов. Красиво и быстро орудовал он флагами, флажками и фонарями, стремительно и верно передавая смысл приказов с обычного языка на условный морской. Но подлинную славу Леонтию доставили его поразительное внимание и исключительная зоркость, ценившиеся во флоте очень высоко, так как сигнальщик — глаза военного корабля и должен видеть сквозь ночную темь, пелену тумана, завесу ярких солнечных лучей. Этим редким даром природы он был наделен со всей щедростью. Неоднократно было проверено: стоит появиться на горизонте самой крошечной точке — Иванов мгновенно ее разглядит и доложит.

Сам командующий эскадрой адмирал Старк знал Иванова в лицо и даже сегодня, всего с полчаса назад, отбывая с «Петропавловска» на Адмиральскую пристань, как-то непонятно сказал вытянувшемуся у трапа сигнальщику:

— А, это ты, черт остроглазый! Ну смотри, смотри в оба, как бы преждевременно чего не случилось.

И пока адмирал спускался по трапу к своему катеру, Иванов слышал, как тот вполголоса повторял:

— Преждевременно, преждевременно… Ах ты, путаник!

После командующего эскадрой Леонтий проводил с «Петропавловска» еще трех адмиралов и человек пять старших офицеров.

И опять слышал, как командир порта Греве, ожидая своей очереди ступить на трап, громко сказал:

— Н-да!.. Для наместника это последняя новость, а кое-кто об этом «преждевременно» уже прочирикал повсюду. В Порт-Артуре все дамы знают.

Когда все присутствовавшие на заседании съехали с «Петропавловска» на берег, Иванов снова принялся внимательно всматриваться в горизонт. У входа на рейд мелькали какие-то неясные тени, мерцали слабые огоньки. Потом чуткое ухо Леонтия уловило ряд знакомых звуков. Сначала он услышал вкрадчивую скороговорку миноносцев, резавших воду на полном ходу, потом всплески и бормотанье воды, бурлившей за их кормою, и, наконец, ему удалось разглядеть позывные огни.

«Наши! — решил Иванов. — Не иначе, как „Стерегущий“ и „Беспощадный“ домой сыпят».

Он продолжал поглядывать то на горизонт, то на рейд, исполосованный серебристой паутиной, сотканной из света корабельных фонарей. Сонная вода отражала легкие снопы электрических лучей. Чуть колеблясь, как разнежившаяся кошка, она играла с ними, то зажимая в сгибах волны, то снова отпуская на простор.

От Адмиральской пристани, ритмично шлепая веслами, плыла шестерка. С соседнего «Севастополя» донесся резкий окрик недремлющего сигнальщика: «Кто гребет?»

— Мимо! «Решительный»! — прокричали с шестерки, и снова стало тихо.

Вскоре на створах рейда блеснули позывные огни — белый с красным.

— Что за черт? Когда же это «Стерегущий» с моря успел вертануться? — удивился он. Его удивление еще больше возросло, когда вслед за юркнувшими на рейд двумя миноносцами через несколько минут полным ходом промчалась еще пара.

Леонтий поспешил доложить о виденном вахтенному начальнику.

— У тебя, часом, в глазах не двоится?.. В околотке давно был? — спросил вахтенный, намекая на известное ему пристрастие Иванова к посещению корабельного лазарета. А ведь там, не секрет, санитары-дружки и манерку спирту поднесут и припрятанной жареной картошечкой из офицерского камбуза угостят в знак уважения к заслугам прославленного сигнальщика.

С обидой в голосе на неуместное подозрение Иванов повторил:

— На рейд вошло несколько миноносцев.

— Ну ладно, — примирительным тоном произнес лейтенант. — Посматривай дальше, а мы примем меры.

То, что на рейде творится что-то неладное, скоро сделалось очевидным, но сегодня на кораблях отсутствовали почти все господа офицеры, за исключением некоторых инженер-механиков и артиллеристов. Со слов всезнающих офицерских вестовых матросам было известно, что «Старчиха», супруга командующего эскадрой, праздновала свои именины. За ее именинным пирогом, должно быть, сейчас и сидело все морское начальство: от взысканных царскими милостями и чинами адмиралов, уже отягченных годами, до жизнерадостных молодых лейтенантов и мичманов. Что ж, пусть себе сидят!.. Не схожи пути матросские и офицерские, мало что по ним ходят люди, которых народ одинаково называет моряками.

И хотя не было в эту ночь на боевых кораблях высшего начальства, не прекращалась на них жизнь военная, жизнь морская.

Зорко следили сигнальщики за темным горизонтом, зорко стерегли свои корабли, добросовестно делились сомнениями с вахтенными начальниками.

«Паллада» первая осветила рейд своими шестью прожекторами. Прямо на крейсер неслось несколько миноносцев. Вахтенный начальник приказал бить боевую тревогу, хотя приближавшиеся корабли несли на себе открытые ходовые огни русских миноносцев и по своему типу и окраске труб были сходны с русскими. Лейтенант решил, что это, наверное, происходит последний этап «учения отражения минной атаки», затеянного с утра командующим эскадрой, и крепко подосадовал, что ему самостоятельно приходится что-то предпринимать. В эту минуту у башенного орудия послышался тревожный оклик комендора:

— Ваш-бродь! Японцы! Надо стрелять!

— Отставить! Миноносцы свои, — спокойно ответил лейтенант. Но тут же услышал грохот выстрела, произведенного комендором вопреки его приказанию, и заметил в воде след мины. Страшный удар встряхнул «Палладу». Это шедшая почти по поверхности воды мина попала в левый борт крейсера и взорвалась где-то внизу, в двухъярусной угольной яме.

Рядом с угольной ямой находился погреб семидесятимиллиметровых патронов. Лейтенант и матросы бросились к месту взрыва. Через сорванную с петель дверь элеватора вырывалось пламя, обжигавшее лицо и глаза. Мысли всех были заняты одним — сбить огонь, не дать ему распространиться по крейсеру.

Пожар разгорался. «Паллада» все больше и больше окутывалась клубами дыма.

— Давай воду качай! — послышался оглушительный бас боцмана.

Матрос Голованов, ловко направляя водяную струю из пожарного шланга в центр огня, смело полез в едкую гущу дыма. Боцман все увереннее и быстрее бросал отрывистые команды:

— А ну, дать воду из второго рожка! Пускай оба шланга!

После того как пожар был ликвидирован, несколько минных кондукторов и квартирмейстеров по приказу лейтенанта бросились в трюмы разыскивать повреждения, сделанные японской миной.

Помимо огромной пробоины, в подводной части обнаружились глубокие вмятины, расхождения швов и разрывы, дававшие течь. Во многих местах выскочили заклепки: оттуда высокими фонтанчиками била чернильно-черная вода. Перемешавшись с намытым из всех уголков мусором, она катилась по изуродованному днищу крейсера грязным бурливым потоком.

Прибежали из своих кают младшие инженер-механики. В трюмные помещения вызвали матросов.

Минный машинист Тонкий работал наряду со всеми, слегка досадуя, что ему, специалисту минного дела, пришлось стать на тяжелую матросскую работу. Однако ложное самолюбие скоро покинуло его. Чувство общей ответственности за жизнь родного корабля заставило всех моряков, находившихся на дне «Паллады», работать с непостижимой готовностью и удивительной слаженностью. Сизые от стужи, стоя по колено в ледяной воде, они спешно заделывали иззябшими, посиневшими руками повреждения, причиненные миной. Знакомые, озабоченные лица их с крепко стиснутыми зубами выглядели буднично-просто, но в движениях и позах чувствовалось нечеловеческое напряжение.

Эта картина матросского труда в минуты общей опасности была потрясающа, и Тонкий, уже не думая о себе, стараясь не отставать в быстрых, ритмичных движениях от других, с любовью и восхищением поглядывал на своих товарищей, ставших ему теперь как-то по-новому близкими и понятными. Кто-то опять привел в действие все прожекторы «Паллады». Их феерические, яркие лучи стремительно выхватывали из мрака японские миноносцы. Ослепленные неприятельские суда беспорядочно чертили по рейду ажурно-кружевные полосы бурунов, мешая один другому и грозя врезаться в борт друг друга.

Вахтенный начальник «Ретвизана» лейтенант Развозов был в явной немилости у командующего эскадрой и, в свою очередь, недолюбливал его. Чтобы сегодня не приносить лично поздравлений «Старчихе», как непочтительно окрестили матросы жену адмирала, Развозов нарочно сменился очередью на вахту с другим офицером, стремившимся к адмиральскому пирогу. Январская ночь была холодна и неуютна, лейтенант часто и не по-уставному прикладывался к походной фляжке с коньяком, вспоминая стоянку «Боярина» в Насеи-Бэ, знакомство там с французской актрисой Лодо, свои встречи с нею. Потом его мысли перебежали к адмиралу Старку, теперешнему покровителю актрисы, и он насмешливо и самодовольно ухмыльнулся. Всего несколько дней назад ему снова удалось добиться минутной благосклонности Лодо. Правда, это стоило ему целого месячного жалования плюс несколько сот карточного выигрыша, зато принесло какое-то странное и немного злорадное удовлетворение. Быть удачливым соперником самого командующего эскадрой — это выпадает на долю не всем! Но актриса в своем новом положении явно зазналась! Интересуется больше монетами, чем поцелуями. Японский консул — азиат, а тоже увлекся ею. Сколько раз видели его выходящим из квартиры француженки. Жандармский ротмистр князь Микеладзе даже пошутил как-то, что, если бы Лодо не была так красива, он бы заподозрил ее в шпионаже в пользу Японии.

Внезапно лейтенант услышал взрыв, громыхнувший где-то вблизи. Взрыв как бы прошел снизу через толщу воды и рассыпался по всему рейду с таким скрежетом и лязгом, словно обвалилась гора железа.

Лейтенант инстинктивно схватился за поручни.

На соседней «Палладе» вспыхнули прожекторы. В их свете стоявшие на палубе «Ретвизана» люди заметили два японских миноносца, мчавшихся прямо на броненосец. Через несколько мгновений к гулу первого взрыва примешался грохот еще одного, но иного типа и другой силы. Новый взрыв подбросил кверху водяные пласты, спокойно лежавшие вокруг корабля. Низвергаясь каскадами с высоты, они тяжело обрушивались на «Ретвизан», заставляя огромный броненосец трястись и скрипеть. И странно было слышать этот металлический скрип, слабый и необычный, как будто великан вдруг стал разговаривать жалким, писклявым голоском. В сравнении с этим скрипом поминутный треск лопавшихся электрических лампочек казался оглушительным.

Прибежавшие со шкафута матросы доложили, что японская мина взорвалась в левой носовой части, в помещении подводных аппаратов.

Пока Развозов слушал не совсем связный доклад растерявшихся матросов, на всем корабле, мигнув несколько раз, погасло электрическое освещение. «Ретвизан» начал быстро крениться на левую сторону. В наступившей темноте стал слышен шум воды, вливавшейся в броненосец через сделанную миной пробоину.

Овладев собою, Развозов приказал бить водяную тревогу. С каждой минутой обнаруживались повреждения, одно опаснее другого. От взрыва борт прогнулся внутрь на полтора фута. Шпангоуты[15] в местах прорыва были помяты, скручены в сторону. Минный аппарат и его привод переломаны в куски, аппарат правого борта погнут, его фундамент срезан. Турбина повреждена, мотор затоплен.

Инженер-механики ввели в строй аварийное оборудование, бросились спешно восстанавливать электричество, разводить пары.

Вода все прибывала, заполняя неповрежденные взрывом отделения. От вливавшейся воды нос броненосца садился ниже и ниже. Пустили в ход керосиновые помпы, чадившие синим дымом, но откачка воды шла слабо. Тогда инженер-механики приступили к затоплению правых патронных погребов. «Ретвизан», уже накренившийся до одиннадцати градусов, медленно стал выпрямляться.

Как только было достигнуто относительное равновесие корабля, комендоры «Ретзизана», не дожидаясь офицерских приказаний, по собственной инициативе открыли по неприятельским миноносцам огонь всех орудий.

Работа экипажа была успешной, жизнь корабля восстанавливалась. Снова вспыхнуло электричество. При его свете под пробоину стали подводить подкильный парус. Матросы подводили пластырь с исключительным упорством и находчивостью.

Молчаливые, черные от копоти люди упорно возились, что-то пригоняя, часто и сильно стуча молотками и зубилами. Они выжимали из своих мускулов всю энергию, все силы. Люди боролись за свой броненосец, за жизнь и честь корабля, — ему предстояло сражаться, — и не было шва и заклепки, которых не ощупали бы заботливо-внимательные руки.

К Развозову прибежал матрос: только что на китайской шампуньке приехал командир «Ретвизана» и требует вахтенного начальника к себе.

Лейтенант нашел командира на юте.

Лицо Щенсновича было спокойно и холодно; только едва заметное напряжение голоса выдавало его волнение да глаза растерянно бегали по сторонам.

— Что тут у вас стряслось? — хмуро спросил командир у вахтенного начальника, остановив, наконец, на нем глаза.

Развозов пространно и сбивчиво доложил ему.

— Тэк-с… Сюрприз! — протянул Щенснович и нарочито медленным шагом отправился осматривать повреждения, полученные кораблем.

Навстречу командиру поспешил с рапортом инженер-механик. Он доложил, что при взрыве в помещении подводных аппаратов из шести человек находившейся там минной прислуги погибло пять. К удивлению всех, спасся минно-машинный унтер-офицер, спавший на подвесной койке против входного люка. При затоплении отделения он был вынесен водой на жилую палубу…

Внезапно заработала машина, под кормою корабля дрогнул винт. Появившийся сигнальщик отрапортовал, что подкильный парус подведен. Не глядя на офицеров, Щенснович резко, но не особенно твердым голосом приказал идти на внутренний рейд.

Инженер-механик и Развозов переглянулись. До полной воды оставалось еще часа три. Плыть по мелководью было рискованно, можно было застрять на мели.

Выполняя приказание, «Ретвизан» медленно двинулся. Не прошло и получаса, как он остановился, плотно сев на мель. Капризное и сильное течение завернуло ему корму к Тигровому полуострову.

Командир «Цесаревича» Григорович, покинув свой броненосец ради семейного торжества у Марии Ивановны Старк, во все время пребывания у высокопоставленной именинницы ощущал внутреннее недовольство собою. Его томило предчувствие какой-то беды. Оно было назойливо и упорно. Поздравив именинницу и побыв в гостиной, сколько было нужно для соблюдения приличий, Григорович заторопился на броненосец.

Выйдя из подъезда, он сел в колясочку первого же бросившегося к нему рикши. Потом подосадовал: будет медленно везти, надо было взять извозчичий экипаж. Но рикша бежал не хуже извозчичьей лошади. До Адмиральской пристани он докатил за десять минут. Между тем, съезжая с «Цесаревича», Григорович распорядился выслать вельбот к половине двенадцатого. Теперь надо было ждать, — вельбот еще не пришел.

Кругом стояла та береговая ночная тишина, когда различаешь каждый звук отдельно, как бы много их ни было. Чуткое ухо моряка ловило беспрерывные шумы корабельных машин, словно где-то шло множество пароходов. Эти далекие шумы, оставляемые в обычной обстановке без внимания, казались сейчас подозрительными. В подплывший, наконец, вельбот Григорович перепрыгнул прежде, чем тот остановился у причала.

— Поторапливайся, поторапливайся! — понукал он гребцов. Возраставшее нетерпение поднимало голос Григоровича до сердитого крика.

В одиннадцать часов тридцать три минуты вахтенный начальник «Цесаревича», увидев возвращавшийся командирский вельбот, приказал спустить правый трап, осветить его электричеством. В это же время он вдруг заметил два миноносца, приближавшихся к «Цесаревичу» с левой стороны без огней.

— Черт их знает! — пробормотал он досадливо. — Значит, минное учение не отменили. Берут нас адмиралы на пушку! Ну, нет, меня не проведешь!

И мичман пробил сигнал отражения атаки, открыл боевое освещение. Артиллеристы бросились к орудиям, застыли у них в настороженной готовности.

Шагнувший на площадку трапа командир при первых звуках тревоги бегом бросился наверх, но у самого борта вынужден был остановиться. Сердце билось неровными толчками. Едва отдышавшись, вытирая вспотевшее лицо перчаткой, Григорович увидел в воде приближавшуюся мину. Стиснув зубы, чтобы криком не выдать волнения, Григорович в одну долю мгновения пережил столько, что иному, казалось бы хватило на всю жизнь…

Хорошо освещенный вспыхнувшими прожекторами, японский истребитель «Акацуки» стремительно удалялся, но его мина уже сделала свое дело, подорвав броненосец у левых кормовых башен. Григорович отдал приказ стрелять.

Засвистали дудки, заскрежетал металл поворачиваемых орудийных башен. Грозно загремели пушки.

Освещаемый боевыми фонарями «Ретвизана», от него круто оторвался и неожиданно бросился в атаку на «Цесаревича» «Сиракумо». Попытка оказалась для него роковой. «Цесаревич» зорко сторожил все движения неприятеля. «Сиракумо» был пойман его прожектором, выведен из строя несколькими выстрелами.

Подорванный броненосец кренило из стороны в сторону. Вода, властелином которой он был до взрыва, теперь становилась подлинным хозяином «Цесаревича». Она деловито затопляла поочередно отделения: рулевое, кормовое, минные аппараты, лазарет, кают-компанию. Накал электричества стал слабеть. Помигав несколько секунд, оно погасло совсем.

Звуки боевой тревоги застали трюмного инженер-механика Федорова, когда он уже засыпал в своей каюте. Они не сразу достигли сознания: начало сна было сладостно, крепко. Инженер-механик вскочил с койки только после того, как страшный удар потряс корпус «Цесаревича». Поспешно одеваясь, Федоров уже чувствовал необычный крен броненосца, но, только поднявшись на палубу, увидел, насколько серьезно положение. Кренометр показывал четырнадцать градусов, но его стрелка поднималась выше и выше.

Командира инженер-механик нашел у орудийной башни. Григорович стоял с бледным и встревоженным лицом.

— Японцы, кажется, испортили нам канализацию, — попробовал он пошутить, но когда Федоров мрачно заявил, что броненосец вот-вот перевернется, безнадежно развел руками и разрешил инженер-механику действовать, как тот найдет нужным, лишь бы спасти корабль.

Для машиниста «Цесаревича» Афиногена Жукова сегодняшний день мало чем отличался от других. Служба, да еще матросская, известно, всегда нелегкая, тяжести ее лучше не замечать. Прошел день — и ладно. Но все же в сегодняшнем дне было и необычное. Пока шла его вахта, Жуков видел, как на внутренний рейд вошел и стал, независимо попыхивая все уменьшавшимся дымком, английский пароход «Фули», тот самый, что не раз привозил наместнику разное добро, какое матросам и в снах не снилось. Но на этот раз «Фули» ничего не привез. К нему вереницей потянулись бесчисленные шампуньки, перегруженные до отказа японцами и японским барахлом.

Позже, у «Фитиля», где собрались покурить свободные от вахты матросы, все видевшие отъезд японцев пришли к общему мнению, что генерал Стессель выселяет из крепости чужих, ненужных людей. На том команда и успокоилась. Но Афиноген Жуков такого простого решения не принял. Стессель Стесселем, он генерал сухопутный и всякую фантазию произвести себе может, а вот почему гичка с «Фули» катала по рейду какого-то бородатого японца, который, словно балуясь, чесал себе палочкой ладонь?.. Чего искал бородатый, Жуков уразуметь так и не мог, и это его беспокоило. С этим беспокойством он ходил до самого вечера.

Пробитая на «Цесаревиче» ночью боевая тревога особого волнения у Жукова не вызвала: звонят и звонят, должно быть, учение. Но когда он выбежал на палубу, освещенную лучами прожекторов, пересекавшимися по всем направлениям, и корпус броненосца содрогнулся от взрыва мины, ему почему-то вдруг снова вспомнилась гичка с японцем.

Прожекторы работали на всех судах эскадры. В призрачных их лучах по палубе «Цесаревича» бегал инженер-механик Федоров, торопливо отдавая резкие распоряжения. Его бледное, ставшее необычно строгим лицо мелькало то там, то здесь, и всюду слышался его надорванный, сбиваемый быстрым движением голос.

Федоров перехватил Жукова, когда тот приближался к группе матросов, толпившихся у двенадцатидюймовой башни. Инженер приказал Жукову пробраться в носовой коридор, задраить там, если окажутся открытыми, горловины и быстро выйти на палубу, так как единственный шанс на спасение корабля — немедленно затопить эту часть броненосца.

Жуков был человек толковый, он сразу схватил, что от него требуется.

«Что же? Если народу нужно, можно и пострадать», — решил он.

Откозырнув инженер-механику, он по дороге скрутил толстую цигарку, ничего не оставив в папиросной коробке с картинкой Кармен, под которой лежал последний запас махорки. Чтобы не потерять созданную ценность, он засунул ее за ухо. «Выкурю контрабандой за работой. Стенки коридора надежные — не прогорят».

Железное помещение коридора показалось ему похожим на склеп. Тускло мерцали электрические лампочки. При слабом их свете машинист с трудом рассмотрел скоб-трап и узкую горловину, которыми ему предстояло выбраться обратно. Соображая, как приступить к выполнению приказа, Жуков не сразу понял, что произошло, когда погасло электричество.

— Выключили зачем-то, балбесы, — решил он, закуривая цигарку, но не приступая к работе в надежде, что шалости электричества — пустяк и оно вот-вот зажжется опять.

Но свет медлил. Переждав несколько бесконечно долгих напрасных минут, Жуков в полной темноте стал ощупывать пальцами шершавые железные стенки броненосца. Он и не подозревал, как много на них заклепок то с круглыми, то с шестигранными головками.

Затем внимание Жукова привлек шум воды. Она появилась бурливыми потоками и сразу же стала заливать ноги до колен. Звуки воды были похожи сначала на лепет ручья, вливавшегося в речку у Колокны, родной его деревни, а потом на захлебывания лопнувшего водопровода. Жуков мог двигаться только вдоль стенки, шаря по ней руками, чтобы не сбиться с направления к незадраенным горловинам. Идти стало трудно. Напор воды усиливался. Жуков с трудом держался на ногах. В темноте он ничего не мог делать и начал беспокоиться. Инстинкт самосохранения заставил его повернуть назад, чтобы отыскать ранее подмеченный им скоб-трап, но он не находил его. Вода стала уже по горло. Собрав все силы, разгребая руками воду, он брел, придерживаясь стенки, отыскивая на ней спасительную лесенку скоб-трапа. Скоро он смертельно устал. Тело его застывало от холода. В ногах и на лице начались судороги.

— Вот так и помрешь здесь, — подумал вслух Жуков. Нечаянно сорвавшееся тревожное слово загасло в журчании воды, и человек вдруг почувствовал себя обреченным. Невыразимых усилий стоило не закричать от тоски и ужаса. Беззвучно шевеля губами, он то и дело повторял:

— Никола-угодник, где же скоб-трап? — Но чрезмерного напряжения нервов хватило ненадолго, и тогда Афиноген закричал пронзительно и громко: — Братва!.. Выручай!..

Это был крик о помощи, чтобы сверху открыли люки. Прокричав раза два, машинист подождал немного. Ответа не было. Вода словно подмыла его ноги. Он уже не стоял, а плыл, работая руками и барахтаясь в воде. Намокшая одежда тянула книзу. Жуков, с трудом загребая одной рукой, другой бил по воде, поддерживая равновесие. Попытался, но не смог сбросить сапоги, ставшие вдруг стопудовыми. Онемевшие руки гребли и гребли, но порой уже отказывались служить. Тогда Жуков с внезапно вернувшимся хладнокровием поплыл к месту, где, по его расчетам, должен был находиться скоб-трап.

Невероятная усталость тягуче сковывала мускулы, гасила мысли. Жуков изнемогал.

Тогда он, полный злого презрения к надвинувшейся гибели, перестал грести. Ледяная вода коснулась губ…

Незаметно, бесцельно ушла жизнь Афиногена Жукова, но под стремительным натиском напряженного общего труда вновь заработали все машины, опять появился свет. Хлопотливые матросские руки отклепали якорный канат. «Цесаревич» дал ход и, управляясь машинами, так как рулевые приводы не действовали, пошел в обход эскадры, к западу. Крен, дойдя до восемнадцати градусов, некоторое время застыл на них, а затем начал медленно уменьшаться.

Мария Ивановна Старк неоднократно говорила мужу, что Грамматчиков, командир крейсера первого ранга «Аскольд», далеко не аристократ по происхождению, но в нем есть благородство любимца муз. Она утверждала, что для Грамматчикова служба во флоте — случайное занятие, настоящее же его призвание — музыка.

В день своего ангела адмиральша была уверена, что протежируемый ею капитан блеснет перед гостями обычной для него виртуозностью. Но ожидания ее сбылись не вполне. Грамматчиков сыграл лишь вторую рапсодию Листа, порядочно уже всем надоевшую. В поведении командира «Аскольда» сквозила явная озабоченность, которую он плохо скрывал, несмотря на сдержанность светского человека, привыкшего управлять своим лицом.

Находясь у Марии Ивановны, Грамматчиков действительно чувствовал себя не в своей тарелке. Весь сегодняшний день казался ему насквозь фальшивым. Поспешная поголовная эвакуация из Порт-Артура японского населения представлялась преддверием серьезных событий. Он решил незаметно покинуть гостиную, не оставаясь на именинный пирог.

На Адмиральской пристани шлюпка, поджидавшая возвращения от Старков загулявших офицеров, была наготове. Грамматчиков прыгнул в нее.

— Быстрей!.. Получишь на чай! — крикнул он, шаря в карманах, где после картежной игры уже второй день звенели легко доставшиеся золотые монеты.

Лодочник поднял парус. Легкий ялик, плавно раскачиваясь по зыби, ходко пошел к «Аскольду».

На палубе «Аскольда» Грамматчиков нашел все в порядке. Вахтенный офицер был на месте, сигнальщики внимательно и настороженно оглядывали морские просторы. На флагманском броненосце пробило шесть склянок. Такой же гармоничный перезвон послышался и на других судах.

— Вот и конец вашей вахте, — произнес Грамматчиков, любезно обращаясь к вахтенному начальнику. — Как раз ко второй кадрили к ее высокопревосходительству поспеете. Так и быть, как только сменитесь с вахты, отпущу вас на берег ввиду сегодняшних исключительных обстоятельств. Только это строго между нами, — шутливо добавил он.

Слева внезапно раздался шум корабельных машин. Вынырнув из темноты, прямо к «Аскольду» на большой скорости мчалось несколько миноносцев.

Вахтенный начальник недоуменно взглянул на Грамматчикова.

— Что за катавасия! — озабоченно промолвил командир крейсера. — Ведь учение минной атаки сегодня отменили. Позвольте-ка мне на минутку бинокль…

Приближавшиеся к «Аскольду» четырехтрубные военные корабли с кожухом посредине показались ему русскими миноносцами обычного типа.

— Наши, — облегченно вздохнул Грамматчиков, возвращая бинокль. — Крайний правый две капли воды — наш «Стерегущий». Должно быть, адмирал Витгефт решил проверить знания строевой службы, воспользовавшись тем, что сейчас на кораблях одни молодые офицеры. Действуйте, как полагается при отражении минных атак, а я посмотрю, что вы за человек в кулаке, как любил говаривать вечной памяти Тарас Бульба.

Лейтенант подтянулся, приложил руку к козырьку. Его привыкшие к темноте глаза уже без бинокля различали эволюции миноносцев, подходивших к эскадре все ближе и ближе.

— Спросить у миноносцев позывные! — скомандовал он.

— Есть спросить у миноносцев позывные, — откликнулся сигнальщик. И сейчас же послышался его испуганный голос: — Мина с левого борта!

«Кассуми» первый пустил мину в «Аскольда». Она шла в корму. Стоявший у флага часовой ясно видел, как она прошла под кормою саженях в двух.

— Вижу! — предостерегающе крикнул он, давая тревожный свисток.

Офицеры на мостике уже сами увидели красные взблески минных выстрелов и разглядели в темной ночной воде светящиеся полоски мин, быстро двигающихся в разных направлениях к русским кораблям.

— Да это не шутка! — встревоженно воскликнул Грамматчиков. — Это японцы!

В том, что это действительно были японцы, сейчас уже ни у кого не оставалось сомнений. Хотя выпустивший торпеду миноносец был до странности похож своими очертаниями на русский, зоркие глаза сигнальщиков рассмотрели у него на носу нерусские буквы. Затем, когда миноносец, повернув после выстрела, стал уходить, с него понеслись крики «банзай».

Тогда, стараясь сохранить хладнокровие, Грамматчиков отдал приказ стрелять по вражеским кораблям.

Но энергично начатый огонь пришлось прекратить через несколько минут.

Прямо на «Аскольд» надвигалась темная громада без огней. С нее отчетливо слышались звонки машинного телеграфа, резкие выкрики команды на русском языке. При пляшущем свете прожекторов в громаде узнали «Цесаревича». Сразу было видно, что у броненосца поврежден руль и что он управляется машинами. С «Аскольда» молчаливо и напряженно смотрели на медленные, затрудненные движения «Цесаревича», имевшего огромный крен. Казалось, корабль вот-вот перевернется, и все взволнованно ожидали момента, когда это произойдет.

Грамматчиков решил немедленно идти на помощь подорванному броненосцу. Стали сниматься с якоря. С томительной медленностью выходил из воды тяжелый якорь, когда японцы вновь торпедировали «Аскольд».

Мина скользнула вдоль правого борта «Аскольда» саженях в четырех от него и прошла под носом крейсера. На «Аскольде» раздалось громкое, восторженное «ура!». В то же время на глазах у всего экипажа стал выравниваться «Цесаревич».

— Должно быть, Федоров затопил отсеки и носовые коридоры, — вслух предположил Грамматчиков. — А все-таки давайте готовить вельботы на всякий случай.

Глава 8

ИНЖЕНЕР АНАСТАСОВ

Принять миноносцы в том виде, как предлагали заправилы Невского завода, инженер Анастасов не мог. Явившись к капитану первого ранга Яковлеву, командиру броненосца «Петропавловск», председателю комиссии по приемке миноносцев, молодой механик возмущенно заявил, что лучше пойдет в дисциплинарный батальон, чем подпишет акт о приемке того, что прибыло в Порт-Артур.

— Миноносцы, — угрюмо пояснил Анастасов, — двух категорий. Более крупные, как видно английской постройки, привезены из Кронштадта. Вторые, так называемые русские, постройки Альберта и Гиппиуса, доставлены из Петербурга. Но те и другие — позор для военной промышленности: испорчены котлы, текут трубки. Из четырнадцати миноносцев Невского завода два — просто железный лом. Удастся ли что-нибудь собрать из остальных, соответствуют ли они кондициям, сказать невозможно, так как чертежи отсутствуют.

По предложению председателя комиссии наместник распорядился послать инженер-механика Анастасова в Петербург для получения в Адмиралтействе чертежей и проверки кондиций. За два дня до отъезда Владимир Спиридонович получил от матери письмо, из которого он узнал ее новый адрес в столице.

«Голубчик мой милый, — писала мать. — Я снова в Петербурге, но уже одна; не знаю, надолго ли?.. С другими сейчас „брожу вдоль улиц шумных и в храм многолюдный вхожу“. И мне кажется, что пришло время исповедаться. А если не писать так парадно, то просто всплакнуть на жизнь. Но, может быть, это и лишнее: ведь ты начинаешь жизнь, а не я. Моя жизнь вся в прошлом. Вспоминаю ее в свои шестнадцать лет, когда я не ходила, а „шествовала“ с гордо поднятой головой по этим же самым улицам. Я шла по Невскому проспекту, по Литейному, по Екатерининскому каналу, шла уверенно, с развевающимися косами, словно на этих плохо мощенных улицах с пышными названиями меня ожидал трон. И разве думала я тогда, что в мире есть пароход, называющийся „Сперанца“, который надолго убьет во мне надежду на всякое счастье, несмотря на любовь к тебе, моему Вовочке?..»

Да, двадцать лет назад инженер Анастасов, тогда просто Вовочка, жил вместе с ней в приморском городке Очакове. Хотя мама и говорила, что их семья состоит из трех человек, на самом деле во всем мире их было только двое: мама и он. Вместо третьего — папы — была только фотографическая карточка. С нее на Вовочку смотрел молодой человек в форме моряка коммерческого флота, как будто знакомый и незнакомый. У моряка красивое, гордое лицо с подкрученными кверху усами, со строгим даже на портрете взглядом слегка прищуренных глаз, устремленных вдаль. Фуражка с гербом плотно, по-морскому надвинута на лоб, от этого вид у отца суровый, решительный.

Мать рассказывала Вовочке, что его папа был помощником капитана на пароходе Добровольного флота и утонул в каком-то Малаккском проливе около Сингапура, спасая гибнувших женщин с разбитой пироги, которую потопил английский пароход «Фули». Англичане не пожелали спасать туземцев, и это пришлось делать русским. О подвиге отца писали немецкие и французские газеты, и сама английская королева Виктория прислала вдове моряка двадцать пять фунтов стерлингов, вместо которых ей выдали в государственном банке, на Екатерининском канале, двести пятьдесят рублей золотом.

— Смотри, смотри — это герой, — говорила мама, снимая со стены папину фотографию. Целуя ее, горько плакала. Папа глядел на них со своей карточки невозмутимо, словно то, что говорилось о нем, никак его не касалось. Он стоял на командирском мостике, на поручнях которого висели спасательные круги с надписями: по-русски — «Надежда» и латинскими буквами — «SPERANZA», что по-русски означало тоже «надежда».

Потом как-то случилось, что Володю взяли в пансион, в Симферопольскую гимназию, а маме нужно было обязательно ехать в Курск. По дороге туда она завезла его в Симферополь. Ехали по Черному морю. На минутку остановились в Одессе. А потом пароход «Пушкин» шесть часов стоял в Евпатории. И, прижимаясь к маме, лежавшей с края нар третьего класса, Володя всячески сдерживал себя, чтобы не разрыдаться.

— Уедем, мамусенька, из этой Евпатории в море, — шептал он с мольбою. — Знаешь, какое оно? Кругом. А мы в море на «Надежде» посредине. И «Надежда» — наш дом, и там твоя плиточка, и ты делаешь на ней что хочешь: крымские чебуреки или очаковскую камбалу.

Мама заплакала, потом, улыбнувшись сквозь слезы, сказала, что обязательно возьмет Володю на каникулы на следующую пасху, а если разживется деньгами, то и в это рождество, до которого уже совсем близко. Чтобы убедиться в этом, Володя сам может взять календарь и каждый раз, как прошел день, сейчас же вычеркнуть его. Красным карандашом: чирк — и готово.

Володя лег около мамы. Она подвинулась и обняла его. Они заснули обнявшись. Володя слышал у самого своего уха ее горячее дыхание. Он чувствовал себя снова счастливым, и то, что будет завтра, перестало казаться страшным.

Поезд, с которым мама должна была ехать в Курск, уходил из Симферополя точно в три десять, минута в минуту. Пора было собираться.

— Гимназистик ты мой, гимназистик, — со странным дрожанием звучал мамин голос, пока она вынимала из саквояжа и оделяла Володю прощальными очаковскими гостинцами. Варенье из абрикосов в пузатенькой баночке, рябиновая пастила в плоской полосатой коробочке казались родными, домодельными, и не замечалось, что на лакомствах были этикетки эйнемовских фабрик: Москва — Симферополь. Мама избегала взгляда Володи. Он тоже понимал, что им нельзя сейчас встретиться глазами, иначе оба расплачутся, и внимательно рассматривал нарисованные на этикетках гроздья винограда, ломтики лимонов, золотые медали и надпись славянской вязью: «Поставщик двора его императорского величества».

Внезапно оторвав от гостинца взгляд, Володя уловил на себе пытливые взоры опечаленных маминых глаз, в которых стыли слезинки, и мужественно улыбнулся.

— Ну вот, маленький, я уезжаю. Как странно. Возьми еще вот эту коробочку, — протянула она руку. — Тут леденцы «Не кашляй». Если заболит горлышко, ешь по штучке, только не сразу глотай, пусть растают во рту.

Из ресторанного зала гостиницы «Лиссабон», приютившей на ночлег Володю с мамой, гудела органная музыка. Коридорный поднял мамин чемоданчикс привязанным к ручке портпледом и понес на улицу.

Извозчичий экипаж был сплетен из лозы, как плетут корзинку, над ним возвышался белый, подбитый красным кумачом балдахин с фестонами.

«У нас в Очакове таких нет», — подумал Володя.

Поезда ждали на платформе. Зеленые, желтые и синие вагоны подкатили внезапно. Мама стала смотреть на Володю испуганно и грустно, губы под вуалькой с мушками дрожали. Порывисто откинув вуальку, она поцеловала будущего инженера-кораблестроителя, круто повернулась на каблучках, схватилась за вагонные поручни, на мгновение задержалась на ступеньках, потом, отстранив поднимавшегося за нею носильщика, спрыгнула на перрон и снова обняла сына, покрывая поцелуями его лицо.

Паровоз загудел и дернул вагоны. Мама вспрыгнула на ступеньку. Поезд пошел быстрее и быстрее.

Отлично учился Володя Анастасов в гимназии, но знаний приобрел мало: слабоваты были педагоги и нажимали больше на латинский и греческий языки. Любознательность и врожденное влечение к изобретательству заставили мальчика самостоятельно заниматься геометрией, физикой, основами высшей математики. Накопленные знания искали применения. Володя задумал построить универсальный измерительный прибор. Понимая, что в каждом деле залог успеха — упорный труд, он снова и снова перелистывал учебники физики, читал энциклопедические словари, что-то постоянно исправлял и перечеркивал в своих объемистых записных книжках.

Универсальный прибор, однако, не был изобретен. Основных знаний у гимназиста оказалось маловато. Зато подросток узнал непреодолимую власть неотвязной идеи, благородную лихорадку упрямых исканий.

Анастасов был в последнем классе гимназии, когда старый приятель его отца навел юношу на мысль поступить в Морское инженерное училище в Кронштадте.

За год до окончания училища Анастасов, совсем готовый корабельный инженер, занялся разработкой большой темы, подсказанной ему одним из выступлений адмирала Макарова. Ему захотелось сконструировать новый, небольшой по размерам и весу, но весьма мощный двигатель, который можно было бы ставить даже на деревянные лодки без страха проломить их. Макаров как-то сказал, что если бы на его миноносках «Чесме» и «Синопе» были менее тяжелые и более надежные котлы, через Босфор в Черное море не вошел бы ни один вражеский корабль.

Анастасов принялся одевать в прочную ткань чертежа свой конструкторский замысел о торпедоносцах, новом грозном оружии нового русского флота. Работал мечтая и в мечтах видел, как во всех русских портах на морской глади стоят малые по размерам, но сильные своим оружием «торпедоносцы Анастасова». Над палубой невысокие рубки, на носу и на корме сверкающие под солнцем стальные стволы торпедометных аппаратов. Сила этих корабликов в их исключительной скорости и увертливости, в ужасающем торпедном ударе.

Когда в конференц-зале Морского инженерного училища адъютант прочел приказ о производстве, а начальник пожелал всем окончившим счастливой службы во флоте, потребовалось очень немного времени, чтобы новоиспеченные офицеры явились в дежурную комнату преобразившимися. На всех теперь были серебряные погоны и фуражки с бархатным околышком. Всем было весело и немного грустно перед расставанием с училищем и друзьями.

Большинство тут же решило проехать из Кронштадта в Петербург, чтобы кутнуть напоследок в «Буффе». Но у Анастасова были другие планы. В этот же день он явился к преподавателю Морской академии Алексею Николаевичу Крылову и показал ему свой проект нового корабля-торпедоносца.

— Идея хороша, но только идея, — сказал Крылов, ознакомившись с проектом. — Обратите внимание главным образом на двигатель. Подумайте, нельзя ли здесь применить электричество. За границей оно теперь двигает уже целые поезда.

Молодой инженер-механик взялся за работу с явной энергией. О проектах Анастасова было доложено великому князю Алексею. «Семь пудов августейшего мяса» соизволил сказать, что приятно, когда молодые люди занимаются полезными делами, но вряд ли по их проектам можно построить корабль лучше, чем заграничные. Тогда Адмиралтейство решило: для приобретения необходимого опыта и в поощрение рачения в делах службы назначить Владимира Спиридоновича Анастасова младшим инженер-механиком на броненосец «Петропавловск», направляемый в Порт-Артур.

Телеграмму с дороги о своем приезде в Петербург Анастасов матери не послал.

Курьерский поезд пришел на Николаевский вокзал в восемь вечера.

Извозчик, взятый без торга, быстро помчал инженер-механика по Невскому и Екатерининскому каналу. Красавец проспект, весь залитый ярким светом электрических фонарей, казался после порт-артурских улиц величественным, а Екатерининский канал с газовыми фонарями, мягко горевшими зеленоватым огнем, — родным и уютным, как воспоминания ранней юности.

В новой квартире матери Анастасов еще не бывал. Сани остановились на углу Офицерской и Английского проспекта, у большого дома Общества дешевых квартир. Узковатая лестница со стенами, выкрашенными серой краской, тускло освещенная керосиновой лампочкой, запертой в стеклянный ящик, подвела егок квартире № 169.

На двери висела записка, написанная рукой матери:

«ПРОШУ СТУЧАТЬ. ЗВОНОК НЕ ДЕЙСТВУЕТ».

Анастасов постучал.

— Кто там? — откликнулись из-за двери.

Инженер-механик ответил:

— Я… я… Володя.

Его впустила изумленно смотревшая на него незнакомая девочка лет четырнадцати, и сейчас же из комнаты послышался родной голос:

— Феклуша, кто пришел?

— Офицер к вам, — ответила девочка.

В дверях комнаты показалась сутулая женщина с морщинистым лицом, в пенсне, с карандашом в руках.

— Какой офицер? Зачем? — спросила она испуганно и поправила пенсне.

Анастасов рванулся к ней, стукнулся коленом о сундук, стоявший в тесной прихожей.

— Мама! Не узнала?

Он увидел, как мать качнулась от его возгласа, выпустила из рук пенсне, повисшее на коротком черном шнурке. Порывисто обняла его, прильнув к груди; радостно целовала в лоб, глаза, щеки.

— Господи, откуда ты взялся, сынок? Вот не думала, не гадала! Ну, раздевайся, входи. Феклуша, помоги барину пальто снять и поставь чайник.

Через несколько минут Анастасов сидел на знакомом с детства пестром диванчике. Мать суетилась, накрывала стол белой скатертью, гремела посудой, расставляла дорожные припасы сына, доставала свои. Владимир Спиридонович оглядывал комнату, видел на стенах, оклеенных белыми обоями, милые сердцу старые фотографии, потускневшие акварели под стеклом.

Выгибая спину и потягиваясь, к нему подошла кошка, посмотрела зелеными глазами, потом вспрыгнула на колени, повозилась, устраиваясь удобнее, и свернулась живым теплым клубком. Поглаживая ее, Анастасов сказал:

— Ну, рассказывай, мам, как ты живешь.

— Сейчас хорошо. Как начал ты присылать мне деньги, видишь, какими хоромами обзавелась? Две комнатки, почти центр. Восемнадцать рублей в месяц с дровами… По совету Крылова я недавно на арифмометре считать выучилась, редкую специальность приобрела, — похвасталась мать. — Теперь и он и Дмитрий Иванович Менделеев заваливают меня работой. Всяческих вычислений для формул у них ведь тьма-тьмущая, вот и зовут меня. Рублей шестьдесят от их учености в месяц набегает, а то и больше.

— А девочка кто?

— Феклуша?.. Дворника нашего родственница. Полы мыла в комнатах… Что это? Мурка к тебе на колени забралась? Почувствовала хозяина? Гони ее. Сейчас пить чай будем.

Мать разливала чай, угощала, расспрашивала и сама говорила, говорила без конца. На часах было уже половина третьего, когда она, спохватившись, что сын с дороги утомился, постелила ему постель.

Война свалилась на Анастасова через несколько дней по приезде в столицу как снег на голову. Выполнить поручение за это время он еще не сумел. В Адмиралтействе его посылали из отделения в отделение, от стола к столу, а на Невском заводе, хотя и приняли вежливо, но от выдачи каких-либо чертежей наотрез отказались, ссылаясь на то, что имеют дело исключительно с Адмиралтейством.

Утром 27 января он только собрался вставать, как в прихожей грохнули дрова, принесенные дворником, послышались какие-то слова, а затем приглушенный вопль Феклуши. Через мгновение она вбежала в комнату. Лицо ее было испуганно.

— Японцы на нас напали… Манихвест от царя! — закричала она, чуть не плача. — Об этом газеты на улицах продают.

Анастасов сунул ей в руку гривенник и через десять минут уже читал встревоженной матери высокопарные слова царского манифеста о начале военных действий с Японией и телеграммы наместника, о вероломном нападении японской эскадры на русские корабли.

— Выведены из строя лучшие броненосцы: «Цесаревич», «Ретвизан», — возмущался инженер-механик. — А ведь исправить их теперь в Порт-Артуре страшно трудно, почти невозможно. Нет доков, а главное — людей. И я вот тоже зачем-то торчу в Петербурге, хотя там присутствие мое было бы в тысячу раз полезнее.

Мать тщетно пыталась сдержать волнение.

— Но разве ты сейчас тоже должен вернуться в Порт-Артур? — спросила она побелевшими губами.

— Мамочка! Неужели это не понятно? — лицо его пылало, глаза искрились. — Сейчас у всех нас должна быть одна цель — беззаветно служить отечеству!

— Когда же ты едешь?

— Сегодня узнаю в Адмиралтействе.

В Адмиралтействе на этот раз Анастасова встретили приветливо. Начальник отделения капитан первого ранга сказал, что о чертежах заботиться уже нечего. Пусть миноносцы воюют такими, какими их застала война. Сейчас есть дела поважнее. В Порт-Артур направляется эшелон квалифицированных рабочих с корабельных и орудийных заводов — Балтийского, Обуховского и Ижорского. Эшелон поведут морские офицеры, к ним причислен и Анастасов. Выезжать завтра. Организация отправки поручена адмиралу Макарову. Его адъютант, лейтенант Семенов, находится сейчас здесь. К нему и следует явиться.

Представившись Семенову, Анастасов получил от него назначение, прогонные деньги и совет немедленно явиться к командиру эшелона, который жил в конце Гороховой улицы.

Доехать на извозчике удалось только до Садовой. Уже от Апраксина рынка пришлось свернуть влево, так как отовсюду густыми толпами шли манифестации. Сани Анастасова тянулись за ними, как в похоронной процессии, пока на Невском, около Публичной библиотеки, не застряли совсем. От арок Гостиного двора во всю ширину Садовой толпились люди. Все они кричали «ура», несшееся к затянутому тучами небу, как несмолкаемый раскат грома. Извозчик подъехал к тротуару, остановил лошадь:

— Не проехать дале, ваше благородие, — беспомощно сказал он поворачиваясь.

Анастасов отбросил полость, вылез из саней, стал расплачиваться.

— Да здравствует русский флот! — раздался около него звонкий голос. Офицер повернул голову, едва не задев девичью барашковую шапочку. Завитки русых волос выбивались из-под спущенных наушников, серо-голубые глаза ярко и весело искрились. На их восторженный взгляд инженер-механик невольно ответил таким же и, тепло улыбнувшись, отдал честь.

Но тут к нему совсем близко придвинулся пожилой чиновник с седоватой квадратной бородой.

— Вы моряк, господин офицер, — громко заговорил он жестикулируя. — Мстите япошкам-самураям за их вероломство! Научите их рыцарству в бранном деле. Вы слышите мои слова?

Ветер движения пронесся по толпе.

Студенты, шумливая группа которых стояла поблизости от Анастасова, распознав его форму, стали дружно кричать:

— Да здравствует наш флот!

— Да здравствуют морские инженеры!

— Русскому флоту ура!

От Сенной площади к Невскому медленно двигался крестный ход с хоругвями и иконами. Толпа на проспекте росла, грудилась тысячью живых тел. Она задерживалась у Аничкова дворца, ею были залиты тротуары Невского, набережной Фонтанки, Аничков мост со вздыбленными конями. У дворца сменяли караул: вместо солдат Павловского полка в остроконечных медных киверах становились кавалергарды, огромные солдаты в медных касках, увенчанных серебряными орлами с распластанными крыльями. Толпа кричала и уходившим павловцам и пришедшим кавалергардам: «Да здравствует русская гвардия!» — и любовалась их молодцеватостью, выправкой и картинной парадностью.

У чугунных ворот появились околоточные дворцовой полиции. Осмотрев толпу, один из них сказал другому:

— Чистая толпа, без мастеровни. Господские сынки и попы с бабами. Ничего страшного!..

Домой Анастасов вернулся уже в сумерки.

— Завтра, мамочка, завтра еду. В девять вечера, — сказал он с радостным возбуждением, не замечая, как мать отводит от него взгляд, чтобы не показать скопившихся в глазах слез.

Смахнув их украдкой ребром ладони, она подошла к буфету, достала посуду, и опять они сидели вместе за чайным столом, и опять разговаривали, вспоминая совместную жизнь. А когда уже около полуночи сын лег, наконец, на пестрый диванчик и, по-детски свернувшись калачиком, сразу же крепко заснул, мать несколько раз поправляла ему одеяло, подушку; чуть касаясь, чтобы не разбудить, целовала в лоб; неслышными, легкими шагами бродила по комнате и шептала, шептала, то отходя от дивана, то приближаясь:

— Володя! Мальчик любимый мой!.. Услышу ли я еще твои шаги рядом с моими?.. Знаешь ли ты, что я живу твоей жизнью, дышу твоим воздухом, что все, что сохранилось у меня дорогого на свете, — один ты!.. Ты для меня мое настоящее, мое прошлое и все, что останется после меня на земле… Куда же ты уходишь от меня, родной?..

И осторожно крестя и целуя сына, с надеждой оглядывалась на темную икону:

— Владыка всемилостивый, спаси и сохрани!..

Провожать себя на вокзал Анастасов матери не позволил, зная, что его ожидают серьезные хлопоты по эшелону. Уже одетый в шинель, по обычаю, на минуту присел перед дальней дорогой.

— Ну, мама, — мужественно улыбнулся он и встал, нежно обняв ее на прощанье. — Не скучай без меня. Еще поживем вместе. Кончится через полгода война, и ты приедешь ко мне в Порт-Артур.

И снова извозчик, приведенный Феклушей, повез инженер-механика по заснеженной набережной Екатерининского канала. Была она пустынна, тиха и не очень ярко освещена. Анастасов грустно смотрел на нее и вспоминал заплаканные глаза своей матери.

Таисия Петровна находилась в гостях у доктора Акинфиева, когда тот прочел вслух сообщение из вечерней «Биржевки» о разрыве дипломатических отношений с Японией. Сообщение было короткое, туманное и особенного впечатления на сидевших за чайным столом не произвело: уехал какой-то барон Курино.

— Что ж, скатертью дорога! Сам из породы макак, а фамилия куриная, — пошутил старик. — Не думаю все-таки я, чтобы японцы осмелились начать войну с нами. Нет, это народ не воинственный. На Дальнем Востоке, как мне рассказывали, они все больше в прачках да парикмахерах ходят.

— Ну и пусть, господь с ними. Должны же люди чем-нибудь себе хлеб зарабатывать, — отозвалась жена. — Стричь да стирать лучше, чем бряцать оружием.

Кадникова весело согласилась с ней, но когда шла домой, в ее голове возникли и перемешались друг с другом десятки вопросов, сводившихся, в сущности, к одному: «А если война все же вспыхнет… что тогда она, женщина-врач, должна делать?.. В чем ее долг перед своей родиной, перед народом?»

Дома она попробовала читать, но глаза только скользили по книжным строчкам, не улавливая смысла. Вспомнились разговоры с лейтенантом Сергеевым перед его отъездом на Дальний Восток.

— Сила людей, — сказал он, — в сопротивлении случайностям, которые мешают им жить, как им кажется правильным, нужным. А для этого следует с детства воспитывать в себе волю. Воля — это свойство характера, ищущего настоящего дела, настоящего места в жизни. Без этого человеку остается одно: смиренно, без сопротивления и ропота подчиняться неумолимой судьбе. Вы же идете сквозь жизнь отнюдь не пассивно.

Таисия Петровна вскинула на него опечаленные предстоящей разлукой глаза, но осталась безмолвной.

— Да, характер у вас волевой, — повторил он, целуя на прощание ее руку. — Вот и молчите вы сейчас умно и хорошо. Это тоже свойство души глубокой и искренной. Но если вы захотите, то мы еще встретимся, Тася.

В первый раз назвал он ее так дружески-просто и ласково, и это было для нее больше, чем все сказанное им при последнем свидании…

Двадцать седьмого января Кадникова явилась в Главное управление Красного Креста с просьбой послать ее в Порт-Артур вместе с отрядом сестер милосердия.

— Но можете ли вы завтра выехать? — спросил ее седой генерал в золотых очках.

— Хоть сегодня, — ответила Кадникова.

— Прекрасно, — одобрительно сказал генерал, просмотрев ее документы. — Завтра к пяти часам явитесь сюда с личными вещами. Весь отряд уже будет здесь. Отслужим напутственный молебен — и с богом!

Порт-артурский отряд сестер милосердия должен был выехать вечером с тем же экстренным поездом, на котором отправляли рабочих для ремонта тихоокеанских кораблей. На Знаменской площади у Николаевского вокзала стояли толпы провожающих. Вокзал и перроны были забиты людьми и багажом. Рослые жандармы едва справлялись, наводя порядок. Всюду слышались крики и брань, везде толкались и давили друг друга. Станционное начальство не знало, что делать.

Двадцать четыре сестры милосердия и сопровождавшие их начальствующие лица приехали в девяти каретах и застряли у Знаменской церкви. Проехать к вокзалу не было никакой возможности. Полицейский офицер, к которому обратились за содействием, любезно улыбался и беспомощно разводил руками:

— Не имею права кричать на людей. Патриотическая манифестация. С утра толкутся. Придется подождать. Сейчас конные городовые проездку будут делать.

На дебаркадер пробрались с отчаянным трудом как раз в ту минуту, когда брякнул первый звонок. Цепь жандармов, взявшись за руки, изо всех сил сдерживала толпу, стремившуюся на перрон.

Когда сестры милосердия показались на перроне, послышались крики:

— Покачать бы их следовало!

— Ура, сестрицы!

— В час добрый, сестрицы!

Наконец все как-то кончилось, все нашли свои вагоны и места, уложили вещи, поблагодарили провожавших, пожали им руки. Поезд отошел под прощальные крики сотен людей и приглушенные звуки военного духового оркестра.

Таисия Петровна чувствовала себя усталой и разбитой. Она взобралась на верхний диван и, лежа на нем, прислушивалась к равномерному грохоту вагонных колес. Каждый их поворот уносил ее все дальше и дальше от Петербурга, от всего того, что вчера еще было для нее жизнью, а сейчас становилось уже только воспоминанием.

Через распахнувшиеся занавески светила круглая зеленоватая луна, и в ее лучах купе казалось наполненным искрящейся пылью. Несмотря на то, что свечи погасли, в купе было светло.

Немного отдохнув, Таисия Петровна отодвинула занавеску, заглянула в вагонное стекло, прислушалась. Поезд замедлял ход. Подошел к станции и остановился. Но вокруг продолжалась кипучая жизнь с беспокойными шумами и звуками. Коротко и глухо вскрикивали маневрировавшие паровозы, гремели, толкая друг друга, передвигаемые ими вагоны. Изредка на паровозах открывали поддувала, из которых с натугой вырывался пар. С другой стороны вагона тоже шла своя жизнь. По рельсам двигались огромные тяжести, угадывавшиеся по дрожанию земли, по глухому, грозному стуку. Стояли долго. Когда поезд тронулся снова, Таисия Петровна утомленно закрыла глаза и скоро уснула.

Но в тех вагонах, где ехали рабочие, которые должны были срочно устранить все повреждения на военных судах, пострадавших от вероломной атаки японцев, спали немногие. Балтийцы, обуховцы и ижорцы вели между собою нескончаемые разговоры о войне, о ее причинах, о будущих судьбах России. Многие из них знали друг друга давно и не стеснялись говорить откровенно и прямо.

— Не пойдет у нас эта война, — говорил рабочий Обуховского завода оружейному мастеру Ижорского. — Сердца к ней у народа нет. Видали в Питере манифестации, когда царь про войну объявил? Кто их делал да «боже царя храни» пел? Чиновники, лавочники, студенты в мундирах. А простой народ где был?.. Не было его, простого народа, — ни мастеровых, ни мужиков. Рабочему люду от этой войны один прок: либо перст пополам, либо ноздря надвое.

— Правильно, — соглашался ижорец, — кашу-то царь с министрами заварил, а вот расхлебывать ее мы едем.

— Мне сдается, — сказал обуховец, — если мы эту дрянную кашу и расхлебаем, то, как говорится, кашку-то слопал, а чашку-то об пол. Для себя-то в другой посудине варить станем.

В соседнем отделении послышался взрыв хохота. Ижорец заглянул туда. На обеих продольных скамейках, тесно сжавшись, сидели рабочие. Втиснувшись между ними, на толстом березовом обрубке примостился чертежник, пожилой, лысый со лба брюнет с негромким, вкрадчивым голосом. Ему явно хотелось показать, что он разбирается в политике лучше рабочих.

— Государственную думу нам надо, — назидательно поучал он ласковым тенорком. — Ученые люди съедутся, поговорят да что-нибудь умное и надумают. Вот мы и перестанем из стороны в сторону метаться.

— Толкуй, толкуй. Не больно нам нужна твоя дума. Такие же господа лысые с козлиными бородками съедутся, как и ты. Где господа да наемные чиновники с царским жалованием, там мастеровому и мужику хорошего нечего ждать, — резко возразил слесарь Лифанов, отрезая себе кусок колбасы, лежавшей на столике.

Алексея Лифанова товарищи по заводу любили за его острый ум и правдивость, но еще больше за то, что видели в нем прекрасные черты русского человека, искренне болеющего за общее дело. Даже в спокойных, дружеских спорах Лифанов всегда называл себя «мы», а не «я». Чувствовалось, что они думает так: не только о себе, но обо всех, и это располагало к нему, внушало доверие. В открытом взгляде его, как и в словах, было что-то надежное, крепкое, честное, отчего все неясное и запутанное начинало казаться простым и понятным.

Лысый чертежник на мгновение опешил от язвительной его реплики, но тут же запальчиво крикнул:

— Спорить с доказательством надо, по-деловому, а ты на народных выборных, как пень безголовый, клепаешь. Кто ты, мастеровой или чурка с глазами?

— Нет, господин хороший, не чурка и не клепальщик, а слесарь и сварщик, — полушутливо отозвался Лифанов и, обведя веселым взглядом рабочих, дружески продолжал, обращаясь уже не к чертежнику, а ко всем: — В думе кто сидеть будет?.. Господа помещики, купчики да попы. Хотели бы они спать спокойно, да крестьянские блохи мешают. Мужику земля для трудов нужна, для устройства всей жизни народной, а господам — для плутней, чтобы эту самую землю в банке за рупь заложить да в свой кошель положить. У нас вон полгубернии пустой земли стоит, ткни в нее лопатой — сама сок пустит, да вот работать на ней не дают. Монастырская, казенная да помещичья!

Сбившиеся в тесный полукруг рабочие, внимательно следившие за спором, сочувственно и тревожно зашумели, выражая согласие с Лифановым.

— С землей везде горе. Это-то так, — со вздохом произнес ижорец, устало присаживаясь на корточки около нар. — Ну, а насчет думы ты все-таки зря толкуешь.

— Опять двадцать пять, — досадливо протянул Лифанов. — Мы, брат, не против думы, а против тех, кто в ней сидеть будет да заместо нас решать станет, как рабочему или крестьянину жить по правде… А правда-то у насс ними разная… Слыхал, может, в Питере был такой на все руки мастер Иван Васильевич Бабушкин?.. В юных летах мы с ним на Семянниковском заводе работали. Ну и зимой девятьсот второго пришлось встречаться… Так у него завсегда газета с собой была, «Искра» называлась. Вот где правда-то наша полностью пропечатана, не по-господски, а по-рабочему. Прочтет он, бывало, на тайной сходке статью, и ясно станет: каким людям веру давать, каких под зад пинком гнать.

— Это какой же Бабушкин? — оживляясь, спросил ижорец. — Которого в прошлом году арестовали?

— Он самый. Мудрый человек. Голова! А ты за хозяйского прихлебателя стоишь, — кивнул Лифанов в сторону чертежника.

— Смотри, мастеровой, доболтаешься! — сокрушенно, со скрытой угрозой покачал головой чертежник. — И откуда в тебе злость эта самая развелась?

— Ветром надуло на заводе, — отозвался насмешливо Лифанов. И, помолчав, добавил с суровыми нотками в голосе: — У твоих-то, которых ты в думу прочишь, руки-то будут белые, а наша работа черная. Цвет на цвет не выходит!

День проходил за днем. Поезд то набирал, то сбавлял скорость, уходя все дальше на восток. В Харбине стояли утомительно долго. Таисия Петровна нехотя набросила на себя пальто и вышла на платформу. Длинный зал первого класса был набит беженцами из Порт-Артура, ожидавшими поездов на Россию. Кадникова прислушивалась к разноголосому говору. Больше всего говорили о двадцать седьмом января. Все возмущались, что на рейдах не была выставлена надлежащая охрана, пары в котлах не были разведены, а минные сети спущены только на нескольких кораблях.

Какой-то подпоручик, сидя в буфете за столом и беспрерывно требуя водки, графинчик за графинчиком, с пафосом говорил, что героями во время внезапной атаки японцев на Тихоокеанскую эскадру оказались только «Варяг» и «Кореец», погибшие в порту Чемульпо.

— А что было в Порт-Артуре? — свирепо спрашивал подпоручик. — Безобразие, одно только безобразие!

Таисия Петровна отпила глоток из своего стакана и отставила его в сторону. Чай был холодный и невкусный. Просить у буфетчика свежего не захотелось. Она расплатилась и вышла на вокзальную площадь. Вокруг сквера, распластавшегося перед вокзалом, сидели торговцы — китайцы с бритыми черепами и длинными косами. Там и тут стояли китайские полицейские, тоже длиннокосые, в фуражках русского образца, с длинными бамбуковыми палками, которые они то и дело опускали на головы, плечи и спины своих соплеменников. Таисии Петровне стало грустно от этого зрелища. Она уже собиралась пойти назад, на платформу, когда услышала за спиной чей-то взволнованный, приглушенный уличным шумом голос:

— Видно, везде, как у нас… И кому это только надо — натравливать простой народ друг на друга?.. Цепных собак из людей делают. Срам!

Кадникова оглянулась. Около нее стоял широкоплечий, статный мужчина в замасленной одежде рабочего, с короткими густыми усами, прямым крупным носом и гневно прищуренными светлыми глазами, отливавшими синевой.

— Да, безрадостная картина, — откликнулась она невольно. — Кто палку взял, тот и капрал.

— Ну, палка-то тоже о двух концах, — засмеялся Лифанов. — Погуляет она когда-нибудь и по начальственным спинам. В иных странах, сказывали, уже бывало такое. Обида да горе всему человека научат.

Таисия Петровна посмотрела на мастерового в упор. Негромкий смех его прозвучал добродушно, но слова были жесткие, почти злые, и во взгляде холодным огнем горела угроза кому-то.

«А ведь я его где-то видела, — вспомнила Кадникова. — Очевидно, он едет с нами в одном из соседних вагонов».

Лицо мастерового понравилось ей, а смелая речь возбудила желание узнать его ближе, глубже. Перебрасываясь короткими фразами, они пошли вместе назад, к вокзалу, но Лифанов теперь больше спрашивал, чем отвечал, пытливо всматриваясь в нее своими большими, продолговатыми, проницательными глазами.

А над вокзалом и городом по ясному, голубому небу по-прежнему плыли рассыпчатые, мелкие облака; плыли легко и плавно, как лебединые стаи по озеру, и казалось — нет им конца.

Глава 9

«СТЕРЕГУЩИЙ» ПОЛУЧАЕТ ЗАДАНИЕ

«Личное словесное предупреждение» о том, что вновь назначенный командующий флотом выразил желание видеть его немедленно, лейтенант Сергеев получил от флаг-адъютанта наместника, который, в свою очередь, получил его на словах от дежурного флаг-капитана адмирала Макарова.

Немного подивившись сложному порядку передачи приказаний, установленному в Порт-Артуре, лейтенант отправился в морской штаб к адмиралу.

— Одну минуточку, — остановил Сергеева в приемной капитан второго ранга в адъютантских аксельбантах. — Должен обратить ваше внимание, лейтенант: командующий флотом ждет вас, а вы…

Трель электрического звонка оборвала капитана. Он шмыгнул в дверь и, сейчас же вернувшись, объявил тоном человека, хорошо натасканного на обслуживании начальнических кабинетов:

— Адмирал просит!

— Лейтенант Сергеев. Прибыл по приказанию вашего превосходительства, — почтительно застыл Сергеев, не доходя нескольких шагов до письменного стола, за которым сидел Макаров.

— Ну вот и хорошо, что не задержали, — дружески приподнялся навстречу адмирал. Тон голоса был теплым, но лейтенант видел, как глаза Макарова придирчиво обежали его с ног до головы. Адмиральской требовательности Сергеев не боялся, он сам был требователен к себе, и внешний облик его, как морского офицера, был безупречен.

— Рад вас видеть, Александр Семенович, лишний раз, — удовлетворенно продолжал Макаров. — Приказ о назначении вас командиром «Стерегущего» мною утвержден. Присутствующие здесь господа офицеры — командный состав вашего миноносца: лейтенант Головизнин-второй, мичман Кудревич, инженер-механик Анастасов.

Николай Семенович — балтиец, штурманский офицер, три года тому назад плавал на «Корейце», получил на нем боевое крещение. Это, конечно, не все, но много. Мичман Кудревич, мне уже насплетничали, забияка, охотно кладет иностранцев на обе лопатки. Последнее неплохо в нашей стране, где прослыть заграничным умником многие считают счастьем.

И что забияка — ничего. Забияки — сквернословы, пустельги нам не нужны, а забияки со светлой головой и большими мыслями куда как России требуются.

«Ах, умница, милый!» — растроганно подумал Кудревич, чувствуя, как в душе его всколыхнулось от слов адмирала что-то большое и светлое. Макаров повел широкими плечами и медленно оглядел офицеров дружелюбным, внимательным взором.

— Теперь речь пойдет о вас, инженер-механик. Я уже слышал о вас от профессора Алексея Николаевича Крылова. Он показывал мне последние чертежи ваших «мух-торпедоносцев». Да, на ваших корабликах можно разгромить флот любого неприятеля. К сожалению, реализация ваших чертежей отложена до конца войны. Но во мне вы всегда найдете горячего защитника ваших идей.

Анастасов краснел от гордости и смущения. Похвалы боевого адмирала, признанного авторитета в вопросах кораблестроения, не только льстили его самолюбию, в них он слышал одобрение своих творческих планов конструктора и был счастлив.

Макаров торжественно продолжал:

— Поздравляю вас, господа офицеры, с назначением на миноносец. Вручая вам «Стерегущего», я не только таю надежду, но уверен, что вы блистательно проявите все великолепные качества русского человека. Создайте на «Стерегущем» железную дисциплину, воспитывайте в команде храбрость и самоотверженность, отвагу и разумную инициативу, основанную на знании порученного каждому дела.

Еще посоветую вам, господа офицеры, неустанно учиться в условиях, максимально приближенных к боевой обстановке. Меньше отстаиваться на внутреннем рейде, меньше торчать на внешнем рейде, больше плавать, плавать при всякой погоде.

Сейчас мы вынуждены бездействовать, пока «Цесаревич», «Ретвизан» и «Паллада» не возвратятся в строй. Это время мы должны использовать для выяснения, где находится японская эскадра, чтобы затем, по мере возможности, взять в свои руки инициативу и выиграть бой за обладание морем.

Макаров внимательно вглядывался своими умными, совсем молодыми глазами в лица офицеров, точно пытаясь прочесть в них ответ на свои слова.

И когда Кудревич поймал на себе его взгляд, он почувствовал, как легкий холодок восторга вдруг снова пробежал по его коже, заставив зябко поежиться.

— Вернемтесь теперь к ближайшей задаче. На «Стерегущего» возлагается подробный осмотр побережья и островов Эллиот и Блонд с бухтой Торнтон. Цель разведки — выяснить местонахождение неприятельской миноносной базы в девяностомильном районе от Порт-Артура.

С неприятельскими миноносцами без особой нужды в артиллерийский бой не вступайте, старайтесь избегать столкновений.

Не забывайте, что вы и «Решительный» отправляетесь в поиск, чтобы доставить нужные сведения о враге. Сегодня вы только глаза эскадры.

Анастасов, держа в руках записную книжку, заносил в нее коротко смысл наставлений адмирала. Когда Макаров подчеркнул голосом запрещение ввязываться в бой, инженер-механик быстро и в то же время почтительно спросил:

— Как нам понять ваш приказ: «Без особой нужды в бой не вступать»? Насколько я помню ваши труды, вы были всегда сторонником наступательной тактики. В одной из ваших статей прямо сказано «Мое правило: если вы встретите слабейшее судно, нападайте, если равное себе — нападайте, и если сильнейшее себя — тоже нападайте».

Макаров спокойно произнес:

— Инициатива в бою нужна, но все зависит от обстановки. Имейте в виду: корабль, отправляющийся в разведку, должен все видеть и в то же время оставаться незамеченным.

Адмирал встал, поднялись и все офицеры. Прощаясь с Сергеевым, Макаров сказал вполголоса:

— Очень прошу вас, Александр Семенович, возьмите к себе на «Стерегущего» лаборанта Менделеева Лемешко. И будьте помягче с ним. Надо приласкать несчастного человека.

Из штаба новый командир и офицеры «Стерегущего» вышли на улицу вместе.

— Придется спешно разыскивать Кузьмина-Караваева, — озабоченно произнес Сергеев. — Где он сейчас может быть?

— В Морском собрании. Наслаждается выпивкой и едой, — уверенно ответил Кудревич. — Честно говоря, и у меня под ложечкой засосало.

— Что ж, в четыре часа пообедаем и мы в «Саратове». Позвольте мне, как новому начальнику, пригласить вас.

— А как же с приемкой «Стерегущего»?..

— Оттуда и отправимся принимать. Пока же займемся неотложными делами, — ответил Сергеев, на ходу отдавая распоряжения, что надлежало выполнить каждому офицеру.

Кузьмина-Караваева он действительно нашел в столовой Морского собрания. К предстоящей сдаче миноносца бывший командир «Стерегущего» отнесся безразлично.

— Черт с ним, — заявил капитан. — Одна морока с таким кораблем, а экипаж на нем и того хуже.

Отставив бокал с вином, он пожаловался Сергееву на неопытность молодых офицеров, на расхлябанность матросов, которые на всякую власть зверьем смотрят, и пожалел, что во время войны нельзя таких явных бунтовщиков закатать в дисциплинарный батальон.

Сергеев спокойно выслушал его, выпил с ним несколько рюмок марсалы и, условившись о встрече на «Стерегущем», поехал на рикше в штаб.

Покачиваясь на рессорах игрушечной колясочки, лейтенант раздумывал о полученном назначении. Через каких-нибудь три-четыре часа он вступит в командование боевым кораблем; пятьдесят пар незнакомых любопытных матросских глаз выжидающе взглянут на него в упор. Куда и к чему поведет он свой корабль и своих людей?..

В эту минуту навстречу ему прошагал по панели матрос, четко и лихо отдавший морскому офицеру честь, по уставу отбросив в сторону локоть.

«Кто он? — подумал Сергеев. — Мой?.. Чужой?..» — И, задержав рикшу, окликнул:

— Со «Стерегущего»?

— Никак нет. Со «Страшного», — последовал звонкий, молодцеватый ответ.

«Со „Страшного“, со „Стерегущего“ ли — все равно матрос! Вместе завтра с японцами биться будем», — горделиво и радостно улыбнулся лейтенант и тут же решил попросить Головизнина доложить к вечеру о личном составе миноносца, чтобы разобраться в каждом отдельном матросе, попытаться представить себе сильные и слабые стороны каждого. Эта мысль взволновала Сергеева. Он хорошо понимал, как важно для командира с первых же шагов взять правильный тон, установить контакт с экипажем, заставить поверить в свои силы и опыт, в свое знание морского военного дела.

«Конечно, с первых же дней надо будет не только связаться, но и слиться с матросами, увлечь их, вызвать в сердце готовность на любой подвиг, — думал он возбужденно. — При постоянной заботе о людях, об их питании, обмундировании и отдыхе нельзя, однако, ни в чем допускать ослабления дисциплины, которая должна быть разумной и крепкой. Привычка к дисциплине — первый признак военной зрелости и культуры, а у моряков она включает в себя и гордость своим кораблем. Нельзя идти по стопам Кузьмина-Караваева».

Четверть пятого весь новый офицерский состав «Стерегущего» уже сидел за обеденным столом в ресторане «Саратов».

— Вот уж не думал, что в Артуре так чудесно кормят! — сказал Сергеев, накладывая себе на тарелку вторую порцию осетрины по-русски.

— Хозяин «Саратова» волжанин, повар с волжских пароходов. Рыбные блюда ему особенно удаются, — степенно отозвался Головизнин. — А рыба здесь нежная, сочная. В знающих руках это пища богов.

Офицеры чокнулись, поздравили друг друга с неожиданным назначением на «Стерегущий», пожелали счастливых плаваний.

В Порт-Артур Сергеев прибыл уже знающим, зрелым моряком, успевшим накопить солидный опыт в Балтийском и Черном морях. Понимая, что здесь, в Желтом море, плавание будет много труднее и опаснее, он принимал «Стерегущего» придирчиво, особенно машинное отделение.

Анастасов оказался на высоте. Командир видел, что инженер-механик прекрасно знает корабельные механизмы, верит в них и умеет с ними обращаться. Его замечания были коротки, деловиты, исчерпывающи.

Обходя миноносец, Сергеев хмурился. Все сложное хозяйство «Стерегущего» его не радовало: миноносец был грязен, запущен. От шедшего рядом Кузьмина-Караваева разило водкой, он много болтал и смеялся.

Анастасов первый заметил и обратил внимание своего командира на погнутый нос корабля.

Кузьмин-Караваев принялся объяснять, что несчастье произошло в ту же злополучную ночь 26 января, когда «Стерегущий», входя на рейд, черкнул тараном по борту какой-то портовый катер, возившийся с «Ретвизаном». От столкновения таран сильно погнулся вправо.

— Впрочем, я полагаю, — закончил бывший командир «Стерегущего», — что большого влияния на ход это иметь не будет. — И он вопросительно посмотрел на Анастасова.

Болея душой за миноносец, тот промолчал, резко подернув плечами, но с озлоблением подумал: «Испоганил, пьянчуга, корабль. Создавать что-нибудь — так „не можу“, а ломать — так мастак».

Окончив официальную часть сдачи, Кузьмин-Караваев пригласил всех к себе вниз, где в маленьком, тесном помещении, носившем громкое название кают-компании, жили офицеры.

Потолок, обитый белой клеенкой, можно было достать рукой; четыре койки, скрытые занавесками, заменяли при надобности диваны. Освещение кают-компании было скудное: круглые иллюминаторы диаметром вершка в три; главным источником света служил палубный люк.

— Каюта без уюта, — негромко сострил Кудревич.

— Представляю себе, что делается тут во время качки, когда все кругом герметически закрыто. Какой тут должен быть воздух, — хмурясь, произнес Сергеев.

— И не говорите, — охотно отозвался Кузьмин-Караваев, улавливая на лице Сергеева выражение брезгливости. — Не умеет Невский завод миноносцы строить. Посадить вот в эту каюту во время шторма заводских заправил Альберта да Гиппиуса и запереть часов на двенадцать, живо бы научились строить. А то смотрите, пожалуйста, офицерам на миноносце жить негде. Спать и то должны почти на виду, — ткнул он рукою на занавески, скрывавшие койки.

Явно довольный, что он расстается с таким кораблем, Кузьмин-Караваев предложил распить бутылку шампанского.

Пока вестовые хлопотали с фужерами и бутылкой, Кудревич поставил в стойку привезенные им винчестеры, — личное офицерское оружие, — уложил в настенный шкаф пачки патронов.

— Готово! — торжественно объявил он. — Винтовочки у моей койки стоять будут. Пускай теперь «Миказа» покажется. Живо его продырявлю.

— В час добрый, мичман, — торжественно поднял свой бокал Кузьмин-Караваев.

Прибежавший сигнальщик торопливо доложил о прибытии новой команды. Офицеры вышли принимать ее.

Стоявшая на набережной команда была весела, оживленна. Уже по первому взгляду на нее Сергеев сразу почувствовал, что экипаж ему дали хороший, люди, как видно, подобрались в нем разбитные, смелые и находчивые, и офицерам сжиться с ними будет нетрудно. Приняв от офицера, приведшего команду, поименные списки, Головизнин начал пропускать на «Стерегущий» людей, делая перекличку. Когда все сорок восемь человек прошли по трапу и распределились по местам, старший офицер вернулся в кают-компанию и занялся статистикой. Он любил размышлять над предсказаниями цифр. Его влекли к себе обобщения, аналогии, выводы. Когда он читал величавые сводки цифр народонаселения, территорий, народных богатств, то ощущал в себе порой умиление, порой задумчивость и сомнения. Все это давало ему познание бытия, намечало перспективы действий, расширяло кругозор мышления.

Сейчас ему хотелось обобщить поступившие сведения о матросах, узнать, из каких мест России явились они на миноносец. Это не было праздным любопытством: статистическая сводка должна была приобщить его к жизни этих людей.

Приготовив все для работы, Головизнин тщательно разлиновал листы бумаги, тонкими двойными чертами наметил рубрики, в которых должен был разместиться экипаж «Стерегущего».

Он слышал, как за бортом плескалась вода, как по палубе наверху двигались люди, но постепенно так увлекся своей статистикой, что уже не отвлекался ничем, пока не закончил работы и не отодвинул от себя разлинованные листы.

К этому времени в кают-компании собрались все офицеры.

— Ну, как наш ноев ковчег? — добродушно засмеялся командир.

Головизнин почувствовал в тоне голоса расположение к себе. Это порадовало его. Сдержанный и немногословный, Сергеев был тем образцом офицера, которому он хотел подражать.

— Списки готовы, — протянул он командиру свою статистику. — Двадцать пять губерний России прислали на «Стерегущий» своих представителей. Новгородские ушкуйники, победители шведа — полтавцы, сибиряки-ермаки… Есть кому защищать отчизну.

Поименный список пошел по рукам.

Зоркие глаза инженер-механика уже разглядели в списке матросов знакомые еще по «Петропавловску» фамилии: машинного содержателя Алексеева, замечательного слесаря кочегара Батманова и глазастого сигнальщика Леонтия Иванова. После его одобрительной реплики по адресу этих людей Кудревич, в свою очередь, сообщил, что Гаврилюк с «Боярина» имеет не то пять, не то шесть значков «за отличную стрельбу», и, между прочим, отлично мечет ножи по любой цели, даже корабельных крыс бьет напополам.

Сергеев в хозяине трюмного отсека Булдакове тоже признал своего знакомца по плаванию на крейсере первого ранга «Память Азова».

— Если это тот самый Булдаков, — задумчиво сказал командир, — из которого мой друг Владимир Дмитриевич Менделеев лет десять назад хотел сделать стоящего человека, рад буду повидаться. В общем, мне кажется, команда собралась приличная. Будем поддерживать с нею дружбу.

— Позвольте доложить, — привстал со своего места старший офицер, — что в отношении Лемешко и минного машиниста Тонкого присланы сомнения со стороны жандармского управления по поводу политической благонадежности. Предложением начальника жандармского управления Квантунской области князя Микеладзе признается необходимым иметь за их поведением неослабное наблюдение. Тонкий взят под подозрение за участие в батумской политической стачке рабочих в феврале тысяча девятьсот второго года, а Лемешко направлен в Квантунский экипаж по личному указанию августейшего генерал-адмирала. Князь Микеладзе обращает внимание, что против Лемешко еще не закончено следствие, начатое в 1901 году по поводу вооруженного сопротивления рабочих Обуховского завода полиции и войскам, в котором Лемешко, по-видимому, принимал участие.

— История матроса второй статьи Лемешко адмиралу Степану Осиповичу известна, — ответил Сергеев. — Командующий флотом не находит в ней ничего предосудительного для Лемешко. Марк Григорьевич — ученик и последователь профессора Менделеева. Что же до Тонкого, то в отношении его тоже одни подозрения… Да ведь сейчас вся Россия взята под подозрение… Не будем говорить об этом. Моряки не жандармы!

В день своего назначения командиром «Стерегущего» лейтенант Сергеев получил рано утром записку от Таисии Петровны. В Порт-Артуре он встречался с ней уже дважды, но обе встречи были очень короткие, и по-настоящему поговорить не удалось. Читая ее дружеское приглашение, Александр Семенович ясно представил себе ее лицо и голос, и почувствовал от этого глубокую, тихую радость. Эта радость усилилась после встречи с Макаровым, не покидала она лейтенанта и в штабе, и в ресторане «Саратов», и даже во время приемки миноносца, где мысли его были поглощены только делом.

Таисия Петровна ждала его с нетерпением, читая книгу и поминутно заглядывая в окно. Как только она увидела колясочку рикши, остановившуюся под электрическим фонарем, сейчас же бросилась открывать дверь.

Лейтенант вошел бледный, усталый, с резко обозначившимися морщинками на лбу и в уголках около глаз, но взгляд его светился удовлетворением. Вечерняя поездка по улицам города отвлекла его от забот и погасила на время тревогу. За месяц военного времени Порт-Артур почти нисколько не изменился. Так же ярко горели на главных улицах фонари, сверкали зазывным светом раскрытые двери кафе и ресторанов, спокойно сияли витрины магазинов, еще звучней и гортаннее разносились в вечернем воздухе голоса китайцев — торговцев сигарами, папиросами, американскими и японскими консервами.

— Как поздно. Я уже стала бояться, что вы совсем не приедете! — воскликнула Таисия Петровна, протягивая гостю руку.

— Занят был, — ответил Сергеев, радостно перехватывая ее пристальный взгляд.

Она была в новой форме сестры милосердия. Белый апостольник скрывал ее волосы и уши, от этого лицо ее стало печальнее и строже и как-то особенно привлекательно. Комната была небольшая, уютная, но довольно холодная. Когда они сели за стол, сервированный для легкого ужина, Сергеев рассказал о своем назначении на «Стерегущий», о встрече с адмиралом Макаровым, о том, как принимал миноносец. Он вспоминал мельчайшие подробности, а Таисия Петровна, то радостно улыбаясь, то озабоченно хмурясь, требовала все новых и новых пояснений. Она хотела ясно представить себе, что изменилось в судьбе Сергеева, какова теперь его роль на корабле, какие опасности могут грозить ему при встрече с японской эскадрой. Александр Семенович, смеясь, уверял, что для страхов пока нет никаких оснований.

Она налила лейтенанту бокал виноградного вина, чокнулась с ним, медленно выпила и выжидательно улыбнулась.

— Экипаж у меня хорош, да и корабль не плохой, — добавил Сергеев.

Он обратил внимание на книгу, оставшуюся на столе, и стал ее машинально перелистывать.

— Начинаете интересоваться военной наукой? — произнес он, быстро пробегая глазами подчеркнутые синим карандашом строчки.

Таисия Петровна задумчиво следила за его лицом. Строгий и ясный профиль его казался молодой женщине воплощением воли и мужества.

— По-моему, о нравственной силе, которая заставляет людей приносить величайшие жертвы во имя победы, сказано верно и хорошо, — произнесла она, чуть-чуть кося глаза в его сторону. — Вы не согласны?

— Напротив, Тася, согласен вполне. Новый командир «Стерегущего» примет это от вас как боевое напутствие, — ответил Сергеев, откладывая книгу.

Серьезно-ласковый тон его голоса и то, что он снова, как при последнем прощании в Петербурге, называл ее Тасей, взволновали Кадникову. Она молча встала, прошлась по комнате, остановилась у окна и отдернула занавеску. Улицы уже погрузились в темноту. За ними, над морем, темнота превращалась в чернильную, мрачную муть, которую изредка прорезали ослепительные лучи прожектора. Ощупывая горизонт, гигантские снопы света медленно двигались из стороны в сторону. Сверкающее око их изредка останавливалось, будто что-то пристально рассматривало. Задержавшись на одном месте несколько мгновений, снопы меняли направление и продолжали по-прежнему важно и степенно бороздить небо и море. Сергеев допил свой бокал и тоже подошел к окну. В глубоком мраке море сливалось с небом. Везде была плотная, беспросветная тьма, в которой настороженному взгляду невольно чудились какие-то неясные, призрачные тени. Хотелось, чтобы прожекторы осветили их, сделали из теней реальность, понимаемую рассудком. Но лучи блуждавших по морю прожекторов становились все более бледными, немощными. Теперь это были уже не огромные снопы, а узенькие язычки света, словно лизавшие рябую поверхность моря. Скоро погасли и они.

— Хорошую вы квартирку выбрали. Далеко видно, — улыбнулся Сергеев.

— Да, когда смотришь отсюда, хочется блуждать по морям, посмотреть все: и Нагасаки, и Гонолулу, и Нью-Йорк, — мечтательно отозвалась Таисия Петровна.

— Только не Нью-Йорк, — возразил лейтенант. — По-моему, это один из скучнейших городов мира, лишенный желания быть красивым.

— Ну, тогда хоть статую Свободы, — полушутливо сказала Кадникова. В глазах лейтенанта блеснули лукавые огоньки.

— Английский острослов Бернард Шоу назвал ее великим покойником, — засмеялся он, отходя от окна к столу. — Давайте лучше помянем ее отсюда и выпьем еще по бокалу.

— Вы пейте… пожалуйста… А я… мне достаточно, — ответила она, наливая ему поспешно вино.

Сказала и вдруг почувствовала, что вот именно сейчас к ней вплотную придвинулись переживания, которые, в сущности, и представляют ее подлинную жизнь. Ведь то, что тревожило и согревало сейчас ее сердце, она всегда считала единственно полным счастьем женщины, хотя никогда, даже в мыслях, не признавалась в этом открыто.

«Родной мой!..» — подумала она с нежностью и волнением, протягивая Сергееву полный до краев бокал. А вслух сказала:

— У меня ведь тоже сегодня новости. С завтрашнего дня я работаю в госпитале Красного Креста… Хирургической сестрой.

Опустошив бокал, он ответил:

— Буду иметь в виду. Когда меня ранят, попрошусь в вашу палату.

— Не прогадаете. Я стану лечить вас тибетской медициной, которой уже начала увлекаться здесь. Ручаюсь, что после каждого ранения вы будете здоровы не позже, чем через неделю.

— А если мне оторвут голову?

— Тогда моя голова будет думать за вас. Устраивает вас это?

Слегка прищуренный взгляд лейтенанта скользнул по ее лицу и фигуре.

— Не совсем. Ведь тогда скажут, что я потерял голову из-за вас.

Она смущенно рассмеялась, но брови ее высоко взметнулись, точно испугавшись чего-то. Жгучая и радостная тревога снова охватила ее. Чтобы прервать томительное для обоих молчание, она сказала с наигранным безразличием:

— Никогда не думала, что в Красном Кресте такая роскошь. Блестящие палаты, белоснежные постели, везде стекло, фарфор, никель. А на двери одной палаты медная доска с надписью: «Дар фирмы Гинзбург». Говорят, здешний миллионер?

— Поставщик угля для нашей эскадры.

— Вот как!.. Что же он только на четыре койки расщедрился? Небольшая жертва на алтарь отечества для такого туза.

Она говорила о Красном Кресте и о Гинзбурге, а сама все больше и больше волновалась, чувствуя, что и сердце и мысли ее все безраздельнее тянутся к этому человеку, который пришел к ней сейчас, может быть, последний раз в жизни. От этой мысли глаза ее увлажнились и руки стали дрожать.

«Вот и пришла любовь… пусть пока безответная, но все же любовь», — подумала она с радостной болью в сердце, захваченная этим чувством врасплох.

Сергеев смотрел на нее с застенчивой, вопросительной улыбкой. Он видел слезинки в уголках ее полуопущенных глаз, и у него все сильнее нарастало желание властно привлечь молодую женщину к себе и после страстного, молчаливого поцелуя сказать ей, как много тепла и света внесла она в его жизнь.

«Послезавтра, когда выполню поручение адмирала и вернусь в Порт-Артур, приду и скажу ей все», — решил он, понимая и разумом и всем своим существом, что не ошибся ни в ней, ни в себе, что приблизилось то настоящее, глубокое и большое, о чем он мечтал.

Часы пробили полночь. Он посмотрел на них, хотел встать, попрощаться, но в это мгновение Таисия Петровна сказала тихо:

— Простите, что я так некстати молчу. Хоть я и моложе вас, но мне в своем неудачном замужестве пришлось видеть так много пошлого, что с трудом верится в чистого человека. И так мучительно ощущать в себе эту ненужную накипь прошлого… Не знаю, поймете ли вы меня?

Она говорила, волнуясь, с каким-то надрывом, но мягкий свет ее глаз говорил о другом: о том, что она видит в нем свое счастье, ждет от него ответа и обещает ему ни в чем никогда не обмануть его ожиданий.

Сергеев встал и, отводя взгляд от ее пылающего, взволнованного лица, помолчав, сказал:

— Тася… милая!.. Ждите меня послезавтра… в это же время!

Бережно взял ее руку, поцеловал, торопливо оделся и вышел на улицу.

Глава 10

СЫНЫ РОССИИ

В небольшом душном помещении, рядом с машинным отделением, было жарко и тесно. Пахло разогревшимся маслом, краской, лаком. Матросы, кто сидя вдоль узенького стола на узеньких, в одну доску, скамейках, кто примостившись на корточках вдоль железных стен, вполголоса переговаривались. Кое-кто закусывал черным хлебом, запивая его кипятком из жестяных кружек.

Команда «Стерегущего», переукомплектованная новыми матросами, еще только приглядывалась друг к другу. Но на миноносце в числе новых людей появились два матроса, настолько приметных, что уже через день решительно все знали их и дружески окликали по имени: Платон и Федя. Оба были балагуры, весельчаки, с ясными открытыми лицами, быстрыми глазами. В их проворных руках горело всякое дело, и оба с величайшей старательностью несли свою службу.

Сейчас Платон Николаев тихонько вытренькивал на балалайке немудрящий мотив, а Федя Апришко тоненьким голосом подпевал ему частушки:

Шли япошки на Тигровку, батюшки,

Но нарвались на дюймовку, матушки…

Лезет Того прямо в драку, батюшки,

Бьет матросик наш макаку, матушки…

— С чего бы это японец так залютовал на нас? — произнес кочегар второй статьи Батманов. — Жили, казалось, мирно, японец к себе в порта на зимовку наши военные корабли пускал, а тут на вот тебе: бац! бац! — и война.

— Неправильная эта война, вот что, — раздумчиво сказал Платон, прекращая свою игру на балалайке. — Жили были здесь китаёзы. Весь народ кто чем занимался. Скажем, здешние свинцовщики: лили из свинца своим рыбакам грузила, охотникам дробь, бабам из того же свинца делали для души божественное: бурханчики там, будды разные, ровно наши богомазы суздальские — иконы. Ну и пущай бы жили. Кому какое дело? Ихняя земля. Ан нам понадобилась!.. Не вы, мол, сами делать будете, что вам желательно, а мы вам. Ситец наш лучше, чугун крепче, сахар слаще. И пошло, и пошло. Вон из Питера господинчик такой прикатил, инженер Гиппиус по фамилии. Ему миноносцы, которые из Питера пришли, собирать надо, а он слесарно-литейную мастерскую сразу открыл, из чугуна-железа то же, что здешние свинцовщики, стал делать только в два раза дешевше, потому что машина у него и разные приспособления, так что людей ему почти и не надо. В Питере, говорят, у него заводишко тоже есть, и все ему мало! Сколько мастеровых китайских без дела оставил, сколько хлеба у них изо рта вынул! Разве все это правильно? А теперь японскому купцу самому приспичило сесть на шею китайцам заместо Гиппиуса. Вот и война!.. Паны дерутся, а у хлопцев чубы трещат.

— Зря не бреши, языком не греши, — хмуро произнес хозяин трюмных отсеков Булдаков. — Япошек ты, что ли, перепугался?

Пренебрежительно пожав плечами, он принялся степенно прихлебывать чай.

— Нет, не боюсь я японцев, — возразил Булдакову Платон. — Японец супротив нас не выстоит. В силу нашу я верю. А думку, верно, имею. Чего мне с им драться? Заграбастали наши баре чужое, другие баре у них хотят отнять. Выходит, в укрыватели краденого мне идти надо? Попер бы японец или кто другой ко мне в Новгородскую губернию за моей избой-имуществом, я бы ему показал кузькину мать. А так почто воюешь? Не за правду. Нет веры в это дело. А присягу свою я сполню, ты не бойсь. Не бойсь, — задумчиво и словно угрожая кому-то, повторил он.

Сигнальщик Кружко сидел среди группы матросов. Гордый общим вниманием, он рассказывал, как познакомился в Народном доме с приглянувшейся ему девушкой.

— Стоит у стенки, из бачка воду пьет, а сама беленькая, аккуратненькая, глазки синие, щечки алые, поцелуйные. Сразу закинула мне якорь в самое сердце. Ну я, конечно, не выдержал, развел пары…

— Эй, кто это там заливает? — послышался озорной голос кочегара второй статьи Коростина. — Васька Кружко?.. Ладно, у меня на берегу тоже одна поцелуйная осталась. Только ничего у нас с ею не шьется.

— Да брось, дай досказать, — набросились на Коростина.

Примолкший было Кружко снова стал рассказывать:

— Двинул я прямо к девушке. Дивится на меня весь народ в зале и она в том числе. А мне жалко? Смотрите, пожалуйста! Говорю беленькой: «Нам с вами на один курс лечь не приходится?.. А то будем знакомы. Меня зовут Вася. А вас?» — «Нюра», — отвечает и почала болтать…

Кружко замолчал на полуслове и досадливо дернул плечом. Даже себе не хотелось признаться, что на самом деле все было не так. Когда он заговорил с беленькой, слабая улыбка осветила ее лицо, но вместо ответа девушка только переметнула косу с одного плеча на другое и быстро ушла. Так и остался он стоять у холодного железного столба, пунцовый от выказанного ему пренебрежения.

— Ну, дальше что сболтнешь? — заинтересовались минный машинист Тонкий и матрос первой статьи Гаврилюк.

— Дальше, дальше! — засмеялся Кружко. — Известно, что дальше.

Тонкий насмешливо улыбнулся, Гаврилюк сказал:

— Припечатано. Только девки, брат, товар дорогой. Если не заплатишь, как надо, из лавки задарма не вынесешь.

— Эх, Кружко, Кружко, — как-то обидно засмеялся Тонкий. — Не Кружко ты, а кружка дырявая.

Матросы громко захохотали. Кружко покраснел, ответил не сразу. Было видно, что он немного опешил. Он вынул кисет и, переложив его с руки на руку, достал оттуда маленькую костяную трубку, набил табаком, закурил.

— Каркала одна ворона, а другая перекаркала, — наконец нерешительно сказал он.

— Тебя, черта, перекаркаешь, — с укоризной в голосе произнес Гаврилюк. — Не бреши зря на девушек.

Гаврилюк не любил пустой болтовни. Он был невысок, но мускулист и широкоплеч, выделяясь среди матросов какой-то особенной легкостью и веселой подвижностью. Полтора года назад пригнали его в Кронштадт, в 8-й Балтийский флотский экипаж, и оттуда — на Дальний Восток. Но крепкая невидимая нить все еще связывала его с далекой, любимой Украиной, с ее Днепром, с ее приднепровскими городами, степями, с веселым селом Бровары, где он родился и вырос. И было похоже, что здесь, в Порт-Артуре, находится только какая-то часть его, а весь он продолжает жить в необъятной России, не забывая ни Киева, ни Кронштадта, ни Петербурга, где он впервые ощутил свою связь со всей родиной и где через полгода службы у молодого матроса стали возникать неведомые ему прежде мысли и чувства.

Первые месяцы своей жизни во флоте он принимал легко, без кручины и опасений, пока вдруг из неведомой глубины души не стало подниматься наверх ощущение какого-то беспокойства, какой-то обиды.

Внешне спокойный и жизнерадостный, он выполнял свои матросские обязанности по-прежнему, покорно и терпеливо, перенося незаслуженные оскорбления от боцмана и офицеров, но, оставаясь один и размышляя о жизни, все чаще и чаще думал, что «многое на свете устроено не так, как бы нужно, — неверно, неправильно».

В чем именно эта неправильность, Гаврилюк еще ясно не понимал, хотя из смутного беспокойства уже вырастало настойчивое желание, чтобы с ним обращались, как с человеком, без ненужных грубостей и обид, чтобы у него было больше досуга, лучше пища, чтобы за свой честный матросский труд он мог иметь отдых и развлечения, когда сходил на берег. Желание эго росло и крепло, и постепенно отдельные недочеты и трудности матросской жизни стали связываться в его голове с недостатками всей государственной машины.

На «Стерегущий» он пришел уже с прочным мировоззрением. Он все яснее и яснее понимал, что интересы царя, его крупных и мелких чиновников, его помещиков и купцов не сходятся и не могут сойтись с интересами трудового народа.

…Наверху пробили склянки.

— Братцы, кто знает, откуда склянки завелись? — спросил матрос Повалихин, с глубоким вниманием подкручивая про запас толстую козью ножку.

— Часы такие раньше были, — наставительно сказал Аксионенко, — песочные. Из одного края стеклянной банки в другой песок в них пересыпался. Как ссыпется весь вниз, тут тебе вахтенный и ударит в колокол, а часы опять перевернет песком вверх, чтобы опять песок обратно сыпался. Вот тебе и все склянки.

— А красиво бьют, — мечтательно произнес Повалихин.

— Для того и бьют, что красиво, — снисходительно бросил Аксионенко. — Матросу без красоты жить невозможно.

— А вот, братцы, в Корее водяные часы есть, — торопливо заговорил минный машинист Сапожников, — тоже красиво бьют. Наслушался их, когда в Сеуле наше посольство охранял. Эх, и пышно в Корее посольства живут! Королева у корейцев, жена короля, значит, — американка, Эмилия Браун, дочь миссионера, и около нее все послы вертятся: американский, английский, французский, германский. А наш Павлов — нет. Не любит его американская королева. Несколько лет назад, видишь, когда король был еще императором, у него была первая жена, корейка. Ее японские солдаты во дворце зарубили, а наши русские, которые к дворцовой охране были прикомандированы, защищали ее, и самого императора от японцев отбили. Ну вот, американская королева и злится, что русские про Корею много настоящего знают. И про то знают, что не настоящая она королева, а просто так — американская девица… Эх, братцы, до чего же Корея хороша! А какие там женщины красивые! — потянулся он своим могучим телом. — Вот бы нам себе Корею забрать…

— Еще чего захотел, лешак вятский? — послышался резкий голос кочегара Хиринского. — Пойдешь ее забирать, а корейские мужики на тебя с вилами! Пропорют тебе живот — и за дело: не суйся в чужую землю! — Хиринский покачал головой и наотмашь махнул рукой, словно отстраняя кого-то. — Земля к земле идет, когда сами народы ихние этого хочут, — решительно закончил он.

— Ну, вот и видать, что ты музыкант, — с насмешливым осуждением, но явно не к месту произнес кочегар Игнатий Игнатов. — Привык на дудке своей тянуть похоронную.

— Ты мой кларнет оставь, — резко оборвал его Хиринский. — Ну скажи, к чему об этом приплел? Я про что говорю?.. Зачем нам лезть в чужую страну, помирать на чужой земле?

— А я о чем? — простодушно удивился Игнатов. — Нет лучше, как помереть дома, — воодушевился он. — Пожил, прожил, сколько полагается, сделал все, чтобы тебе и людям хорошо было, и помер на своем месте. Где родился, тами пригодился. Правду я сказал или нет?

— Игнат, иди-ка чайку хлебни с нами. Горяченький, — позвал кочегара Федя Апришко, протягивая своему другу по вахтам ванильную сушку. — Заместо сахара, — пояснил он.

— Полтавцам везде сладко жить, — подшутил над Апришко минер Ситков. — У нас в Оренбурге когда есть пшеница, когда и нет, а у них в Полтаве у всех: и блины, и галушки, и сало, и кавуны.

— У всех, да не у каждого, — вступился в разговор Новиков, к спокойному звучному голосу которого прислушались почти все матросы.

Трюмный машинист был не очень словоохотлив, но когда говорил, пустых шуток или хвастливых фраз в пылу спора от него еще не слышал никто. Слова его всегда были серьезны, приятны своей простотой и обилием мыслей и чувств, одинаково близких всем этим людям, бывшим крестьянам и рабочим, еще не забывшим своей прежней жизни в различных краях необъятной России.

— Кабы было по-твоему, — продолжал Новиков, смотря в упор на минера, — не стали бы крестьяне в их губернии бунтовать против помещиков. Работал там мой земляк, из-под Томска, в экономии герцога Мекленбург-Стрелецкого. Скотником туда нанялся. Всего нагляделся.

— Знаю ту экономию. Богатейшая. Ейный хозяин — свояк царский, чи шо, — кивнул Апришко. — И заводы там у него винокуренные да сахарные.

— У таких людей всего вдоволь, — хмуро усмехнулся Новиков. — Коров в экономии, рассказывал мне земляк, было поболее сотни. Сытые, породистые, по два, по три ведра молока в день давали. Только что же вы думаете? Не допустили моего земляка до них, а дали ему десятка два коровенок, самых захудалых и тощих.

— Соврал тот парень тебе, — перебил трюмного машиниста Игнатов. — Откуда у богатея такие коровы. У справного крестьянина и то таких не бывает. Искать — не найти.

Новиков обвел внимательным взглядом матросов и, выдержав небольшую паузу, спокойно ответил:

— Богатство, браток, через бедноту наживается. Землишки-то ведь у наших крестьян, что в Полтавщине, что в прочих губерниях, — курицы выпустить некуда. Вся, почитай, у помещиков. Ну и вот, как земский да податной начальники станут по деревням с бедняков недоимки взыскивать, всю худобу-скотину на разживу казне ведут со дворов. А управляющий экономии тут как тут. Скупит таких коровенок да на нагул поставит. Зимой их бардой да жомом с заводов кормит, а весной выпас на зеленях.

— Зеленя — это, брат, великое дело, — согласился оживленно земляк Апришко кочегар Коростин. — Корова до зеленей, как баба до цветов, рвется. А в нашей Полтавской губернии зеленя рано подымаются, особливо ежели под кустиком снежку накопилось. Одна беда — села у нас агромадные, дворов на триста и более, а всю наилучшую землю кругом помещики захватили. Обижаются мужички. Оттого и бунты там были. И отец и братья мои в них участвовали. Обо всем мне в Кронштадт писали. В великом посту, на четвертой, кажись, неделе, крестьяне все экономии помещичьи миром порушили: и земли их захватили и коров к себе на дворы угнали. Да разве с богатыми сладишь?.. Нагнали вскорости в села казаков да драгун и давай пороть подряд всех крестьян. К нам в экономию аж из самого Екатеринослава пригнали две роты.

— В иных уездах и того хуже вышло: из винтовок по мужичкам стреляли, многих на месте уложили, — хрипло откашлявшись, добавил сигнальщик Иванов.

Разговор о земле и крестьянских бунтах, видимо, взволновал всех матросов. Минер Ситков нервно одергивал ворот форменки, точно борясь с внезапным приступом удушья. Апришко опустил низко голову и, сжав мословатые пальцы в кулак, злобно стучал по скамье, словно угрожая кому-то. Все чаще и громче слышались возгласы кочегаров:

— Везде с землей непорядок. Замучили мужиков…

— Ежели бы по справедливости жить, отдать бы фабричным все фабрики, а землю мужикам. Платили бы в казну подати, сколько нужно, а остальное себе. А так от помещиков и царю мало выгоды: пустой земли везде много, а бедноте работать на ней не дают.

— Н-да, без мужицкой сохи какая в ней польза? Разве только для кладбища.

— Да, не с япошками бы нам воевать, а с крестьянскими мироедами, сподручней бы вышло дело, — внезапно сказал Гаврилюк, все это время мрачно молчавший.

Между густыми бровями его залегла глубокая складка, придав лицу несвойственную ему угрюмость, но глаза смотрели на товарищей с уверенностью в своей правоте, с бесстрашным вызовом, как будто ожидая их общего согласия с невольно сорвавшейся, давно продуманной и прочувствованной дерзкой фразой.

Новиков пытливо оглядел его, задумчиво усмехнулся и, покосившись исподлобья на приумолкнувших моряков, спокойно возразил:

— А может, после этой войны народу вольготнее будет? Тогда ведь, пожалуй, народу стоит и муку принять. В одной умной книжке ясно было написано: отцов война сгубит, а детям и внукам новые, светлые времена уготовит.

— Что верно, то верно. Оружие-то после войны в руках народа останется, — радостно поддержал минного машиниста Апришко. — Хоть и вконец обнищает мужик, а умней, сильней станет.

— Ну, разболтались. Грозилась мышь океан переплыть, да потопла, — насмешливо оборвал их Игнатий Игнатов.

— Все. Припечатано, — беззлобно засмеялся Гаврилюк и, оглянувшись на вошедшего в кубрик Лемешко, дружелюбно позвал его: — Марк Григорьевич, подь сода. Чаю хочешь?

Лемешко отрицательно мотнул головой, напился воды и снова вышел.

— Что за человек? — спросил Апришко, провожая его глазами.

— Лемешко-то? — понизив голос, переспросил Гаврилюк. — Ученый человек, в Кронштадте инженер-механиков наукам разным обучал. Насчет вольной личности у него забота была, так вокруг его квартиры в Кронштадте каждый день то городовой, то жандарм гулял. А потом дознались, что он с царскими порядками не согласен. Конечно, сам августейший да князь Ухтомский из кронштадтского штаба дунули на него — и попал Лемешко на «Стерегущий».

— Н-да, дела, — неопределенно промолвил Апришко.

За рабочий день все устали, глаза слипались. Матросы, позевывая, все чаще и чаще принимались тереть их своими заскорузлыми руками. Но разговоры кое-где все еще не затихли. Подвесив койку и аккуратно устраивая на ней байковое одеяло, матрос первой статьи Красников вполголоса говорил сигнальщику Кружко:

— Слушай, браток, откуда у тебя такая фамилия — Кружко? Молдаванская или другая?.. Ты кто?

— Хохол я, малоросс, что ли, как исправники украинцев кличут, — поправился Кружко. — Весь наш род в Таврии жил, от запорожцев пошел, которые на Крым подались, своих сродственников из султанского плена выручать. А родился я в Старой Руссе Новгородской губернии; родители там своими занятиями года на три задержались. Вот и уродился я по паспорту «старорусский», по происхождению «малорусский», а по естеству своему просто русский, как, скажем, окрест нас люди, которые по-русски говорят.

— Слушай, браток, — спросил Красников, — ты про беленькую-то зря сболтнул, или правда есть?

— Про свои-то дела сболтнул, Константин Михалыч, — чистосердечно признался Кружко. — А девушка одна есть — настоящая, всамомделишная. Нюрой звать. За нею два минера наших, Ливицкий и Тонкий, ухаживают, замужества добиваются, а она от них обоих отмахивается. И без мужиков, говорит, хорошо на свете жить. Не нашла я еще в вас судьбы своей.

— Ты тоже к ней присватался, что ли?

— Нет, — продолжал откровенничать Кружко, — нравится она мне, нравится — это верно, потому что тяжело на свете человеку без привязанности жить, а жениться мне еще рано. Хочу по белу свету погулять, по синю морю поплавать, и выходит, что у меня с девушками курсы разные и фарватеры не одни. Ну ладно, спи. Мне на вахту скоро.

Выйдя на палубу, Лемешко не сразу освоился с темнотой. Он подошел к борту и, придерживаясь за поручни, наклонился к воде. Она была похожа на черный мрамор, отливала каким-то ровным блеском. На душе было смутно и беспокойно. В тишине, пронизанной свистом ветра, до боли в ушах колотилось сердце. Тишина, опять тишина, мрачная и угнетающая… А дома, в Кронштадте, наверное, шум, поднятый Верусей, звонкий смех и выкрики Лемешко-второго, радующегося своему купанию. Жена, конечно, и не подозревает, что ее Марк, талантливый химик, подающий надежды молодой ученый, стоит, неизвестно зачем, на верхней части железной коробки, именуемой «Стерегущим», и плывет, неизвестно куда, выполняя чьи-то решения, ни смысл, ни цели которых ему неведомы; что ему, взрослому человеку, хочется плакать, как горько обиженному ребенку, от острой душевной боли… Сиротливо стучало сердце, тоскуя о любимой работе и еще больше того — о жене и сыне…

Вспомнилось, как после работы с Менделеевым над пироколлодием Дмитрий Иванович посоветовал ему заняться проблемой газификации угля.

— Будущность угля, без сомнения, громадна, — сказал Менделеев. — К нему еще должны обратиться людская изобретательность и наука.

Тут же престарелый ученый вспомнил о своем родном городе — Тобольске.

— Замечательный город, — похвалил он, вздохнув. — А главное — теплый. Спишь — и жарко. А вот сейчас топим, топим наши петербургские хоромы, и все холодно. Напрасно жжем дрова и уголь… Со временем, я надеюсь, угля из земли вынимать не будут, а там же, в земле, сумеют превратить его в горючие газы и сразу же по трубам станут распределять на далекие расстояния. Вот бы пожить и нам в это светлое время!.. Недурно бы, а?.. — и Дмитрий Иванович задумчиво усмехнулся.

Возникли в памяти Марка Григорьевича и другие слова Менделеева, острием своим направленные против войны и военных захватов.

— Для чего России новые завоевания, новые территории за тридевять земель, когда и свои старые, близкие, толком не изучены, не освоены? — сказал он как-то Лемешко в своем кабинете, рассматривая новую карту Российской империи. — Взгляните на эту карту: какие бескрайные просторы! Разве не тянет узнать, какие сокровища скрывают их недра?.. А вот эти желтые пятна — пустыни, стоялые коричневые болота… Разве не следует приложить к ним руку, пропустив болотную воду в пески, чтобы были там не бесплодные пустыри, а цветущие сады, хлебородные, тучные нивы?.. Иногда мне страшно смотреть на карту, столько фантазий и фантастических видений порождает она во мне. И я молча злюсь на себя, да заодно и на других людей, за нежелание и бессилие переустроить землю и водные вместилища — реки и болота, как этого требуют сегодняшние интересы русского человека. Но верю я, верю твердо: найдутся со временем в России титаны, способные покорить природу человеческой воле. Рано или поздно расселятся люди на преображенных землях, не помышляя ни о каких чужих территориях, занимаясь лишь мирным трудом, науками и искусствами у себя дома, в своей отчизне!

Стоя на палубе, Лемешко поеживался от свежего ветра и поминутно протирал глаза от летевших прямо в лицо ледяных брызг. «Стерегущий» развивал ход, и временами казалось, что он несется прямо на огромные горы, внезапно возникавшие из моря.

«Да, глупо все получилось. Заниматься бы мне наукой, не думать ни о какой политике, и все было бы хорошо, — подумал Лемешко. — Не пришлось бы мне теперь мучиться страхом перед неведомым, перед ожиданием встречи с японской эскадрой, в битве с которой может погибнуть все».

Тоска становилась все глубже, все острее.

— Что со мной? Неужели я трушу? — внезапно сорвался с его сухих губ отрывистый шепот. Но тут же он мысленно ответил себе: «Нет, не опасность близких боев гнетет меня, а их бессмысленность, ненужность народу… И все-таки это подлое чувство. Оно отделяет меня от них, от матросов, единственных здесь друзей моих… Я должен быть с ними, с народом, иначе мне грош цена».

Он отошел от борта и спустился в машинное отделение. После свежего морского воздуха здесь казалось невыносимо душно. Стояли какие-то кислые, едкие запахи; внизу вдоль железных стенок и в полутемных углах прятались густые враждебные тени.

У котлов работали Хасанов и Пономарев. В этом, втором, кочегаре Лемешко чувствовал «своего» и кое о чем уже разговаривал с ним. Пономарев тоже любил «занимательные беседы с образованным человеком», но говорил точно нехотя, тщательно обдумывая каждое слово. Скупости разговора соответствовала и внешность Пономарева. Его походка и движения были неторопливы, почти медлительны, ничем не обнаруживая скрытого в нем кипучего темперамента. В невысокой, крепко скроенной фигуре и во всем облике кочегара чувствовалась, однако, подтянутость и собранность, всегда отличающая людей, привыкших смотреть прямо в глаза правде и опасности.

Присев на кучу угля около бункера, Лемешко приглядывался к работе кочегаров, рассеянно слушая, что они говорили. Пономарев и Хасанов поспешно подбрасывали в топки уголь. Вспышки пламени играли на их чумазых лицах, накладывая неровные тени.

— Совсем негры мы с тобой стали, ровно в Сенегамбии, — подтолкнул Хасанова локтем Пономарев.

— А негр разве не человек? — вопросом ответил Хасанов.

— Опять двадцать пять. Конечно, он человек рабочий, раз собственными руками пропитание на себя и семью добывает. А нам, кочегарам, с черной рожей за бачки садиться нельзя: квартирмейстер отгонит. А где здесь в котельной помыться, когда испить и того нету. Ух, и жарко же! Душа без водицы истомилась.

— У негров в Сенегамбии воды совсем нет. Сам видел, когда плыл на «Боярине».

— Что говорить! Народ долготерпеливый, как мы, русские. Эх, и тряхнет он когда-нибудь своими хозяевами в пробковых шлемах. Ей-ей, правда!

— Смотри, как бы раньше тебя не тряхнули, — произнес Хасанов, опасливо поглядев за спину. Потом наставительно сказал: — Ты, брат, правду про себя побереги. Правда сама себя покажет, когда придет время. А загодя лезть на рожон тоже без толку… Можешь вот у дружка спросить. Человек письменный.

— Письменность на войне ни к чему. Здесь смелость нужна, — возразил Пономарев, отбросив лопату. И, шагнув к Лемешко, дружелюбно добавил: — Ученые люди, конечно, через книги до правды доходят, а вот наш брат — через жизнь горькую. Но которая правда крепче, еще неясно мне. Нет.

Он замолчал и выжидательно посмотрел на Лемешко воспаленными от работы у топки глазами, точно требуя от него решительного и быстрого ответа.

Тот тихо, но твердо сказал:

— Самая крепкая правда та, Александр Васильевич, от которой народу жить лучше.

— Народу?.. То исть, значит, рабочему и крестьянину?.. Согласен на это. Выходит, что мысли одни у нас.

Хасанов, шуруя у топки, громко пробормотал:

— Не мысли, а справедливый порядок должен быть в жизни — и в городе и в деревне. Мужик-то наш живет с землей, как с женой венчанной, а для барина земля — гулящая девка: хочет — продал, хочет — арендателю сдал, лишь бы удовольствие себе получить. То же и с купцом, и с чиновником, и с заводчиком: народу от них одна нищета да обида. Неправильно господа живут.

Есть у меня про них такие слова, как молотки. Лучше бы их господам и не слушать. Мешку золотому служат, а не народу.

— Ага, и тебя, псковской, проняло. То-то! — лукаво усмехнулся Пономарев, блеснув крепкими, белыми зубами. И, наклонившись к Лемешко, негромко спросил: — Говорят, книжки есть запрещенные: простой народ уму-разуму учат. Читал их, поди?

— Читал, — ответил Лемешко, ответно улыбнувшись.

— Расскажешь, про что там написано?

— Поговорим при случае, если придется.

Пономарев поднял лежавшую около кучи угля тяжелую кочергу и, открыв поддувало, приготовился выгребать шлак, заслышав шаги машинного квартирмейстера Аксионенко.

— Хорошие люди на любом месте себя хорошо покажут, — проговорил он громко и весело, и от его слов, а еще больше того от бодрого тона, в котором звучали решимость и дружелюбие, недавняя тоска Лемешко рассеялась, как от солнца и ветра туман.

Глава 11

НАВСТРЕЧУ ВРАГУ

Около девяти часов вечера «Стерегущий» на траверсе острова Кеп заметил неподвижно стоявший большой японский корабль, освещавший боевым фонарем вход в Дальнинскую бухту.

— Пожалуйте, приехали, — прошептал про себя Сергеев. И громко добавил, обращаясь к находившимся с ним на мостике офицерам: — Не обойдется без боя. Положение таково, что инициативу атаки выгоднее взять на себя… Распорядитесь приготовить рулевые закладки, — обратился он к Головизнину. — Если японцы станут удобно, ударьте минами по поверхности. А вы, Владимир Спиридонович, подготовьте машины на самый полный в любую секунду. Мы с вами, мичман, командуем здесь. В случае боя драться до последнего человека… Прошу по местам, господа офицеры.

— Есть по местам, — одновременно подтянулись все трое, чувствуя важность момента и свою ответственность.

— Действуйте быстро. «Решительный» пошел в атаку, — крикнул вдогонку Сергеев, заметив, что напарник «Стерегущего» полным ходом двинулся вперед.

Но едва скорость «Решительного» была увеличена, как из труб, вследствие усилившейся тяги, стали показываться уже не случайные небольшие выброски пламени, а настоящие факелы. Это начало проявляться плохое качество подбрасываемого в топки угля.

Предательские факелы сразу же были замечены японской флотилией, укрывавшейся под Дальним.

Пять миноносцев немедленно открыли боевое освещение, отыскивая своими прожекторами появившиеся в море корабли. Свет прожекторов блуждал по морю так торопливо и трусливо, что Головизнин сравнил их с глазами воришек, застигнутых на месте вернувшимся хозяином и ожидающих сурового возмездия.

Но «Решительный», видимо, собирался возможно дольше скрывать от японцев свое присутствие. Пользуясь тем, что основные силы врага были далеко позади, он продолжал идти прямо к японскому большому кораблю.

Шум прибрежных бурунов и плеск волн скрадывали шум машин русского миноносца. Он двигался вперед плавно и настойчиво.

Чтобы предотвратить выкидывание пламени из труб, он даже несколько уменьшил ход, но зарево над ним не исчезло, и следившему за ним Кудревичу казалось, что к неприятелю с неумолимой решительностью крадется неведомое морское чудище. Прижимая к глазам бинокль, мичман восторженно думал, что «Решительный», отваживаясь напасть на корабль во много раз больший, оправдывает свое название, но Кудревич завидовал, что инициативу нападения взял на себя не «Стерегущий».

Японские прожекторы продолжали воровато и нервно обшаривать волны. И, словно подбадривая себя тем, что их много, с правой стороны открыли боевое освещение еще пять неприятельских миноносцев.

Обе флотилии, определив по факелам из труб местонахождение русских кораблей, тронулись с места. Одна, забежав под берегом, стала теснить «Решительного» и «Стерегущего» назад в море; другая же шла на пересечение их курса с намерением обойти и окружить их со всех сторон превосходящими силами.

Разгадав намерение японцев, «Решительный» и «Стерегущий» одновременно изменили курс к острову Южный Чаншаньдао с тем, чтобы немного переждать там, а затем возвращаться в Артур с донесением о результатах поиска.

Обстановка пока складывалась в их пользу. Большой японский корабль вскоре прекратил освещение и затерялся во мраке. Японские же миноносцы, пройдя траверс Южного Чаншаньдао и не сумев обнаружить укрывшегося у берега неприятеля, также закрыли свои огни и скрылись из виду, уйдя к Дальнинской бухте.

Русские миноносцы сблизились. Боссэ и Сергеев стали переговариваться между собою голосом. Сообща решили отстояться у Чаншаньдао с застопоренными машинами еще часа два.

— Константин Владимирович, сдайте вахту старшему офицеру и пойдите немного отдохнуть. Следующая ваша вахта в пять утра, — приказал Сергеев Кудревичу.

— Есть в пять утра, — откозырял мичман и весело сбежал в кают-компанию, чуть освещенную электрической лампочкой, затененной синим абажуром. Наскоро сорвав с себя шинель и фуражку, Кудревич с размаху бросился в кресло и сейчас же забылся в полудремоте. Охотно отдаваясь ей, он слышал со стороны машинного отделения какие-то таинственные шорохи, равномерный шум, точно чье-то тяжелое дыхание; слышал, как стучал руль под ударами зыби, как над головой шуршали чьи-то шаги. Как ни хотелось, уснуть не удавалось. Стоило дремоте лишь на мгновение перебороть сознание, как сейчас же, словно нарочно, сердито и неестественно громко начинал стучать руль, усиливались неизвестные шорохи. Мичман открывал слипающиеся глаза, смотрел на часы, снова впадал в дрему. Ему казалось, что он совсем не спал, когда стрелка подошла к пяти. Он надел валявшиеся рядом шинель и фуражку и вышел наверх.

— Вижу предмет! — делая сильное ударение на первом «е», крикнул в пространство сигнальщик Кружко. И вслед за ним тем же самым возгласом откликнулся с правого борта сигнальщик Леонтий Иванов; а через секунду с бака донеслось восклицание Воронцова:

— Вижу, дымит!..

Это в белесоватой мгле едва забрезжившего рассвета всевидящие глаза сигнальщиков заприметили какие-то корабли.

Сергеев навел бинокль, сразу нашел дымы. Их было так много, что сомнениям места не оставалось: отыскалась, наконец, японская эскадра, которую Того так упорно и искусно прятал не то у Эллиота, не то у Бицзыво.

«Вижу неприятеля!» — немедленно просемафорил Сергеев «Решительному».

Лейтенант почувствовал себя довольным. Поставленная перед ним Макаровым задача — во что бы то ни стало открыть местопребывание врага — успешно выполнена.

«Ясно вижу!» — сию же минуту ответил «Решительный». Потом на нем один за другим набрали сигналы: «Иду в Артур!.. Следовать за мной…»

Оба миноносца круто повернули.

«Решительный», увеличивая скорость, стремительно вырвался вперед.

Сергеев увеличил скорость своего миноносца несколько неохотно. Ему хотелось подпустить японскую эскадру поближе, чтобы основательнее рассмотреть ее силы.

Через несколько минут оба корабля вошли в маслянистую сетку тумана, широким косяком нависшую над всем видимым пространством моря. Туман скрывал все. Изредка «Стерегущий» терял из виду «Решительного».

— Вот навязалась погодка на нашу голову! — сердито сказал Сергеев мичману.

— Сейчас ветер разгонит, — отозвался Кудревич.

Действительно, сильный западный ветер резкими порывами рвал слоившиеся столбы тумана в клочья. Туман редел, рассеивался, мало-помалу сменялся молочными тенями, за которыми начинали угадываться массивы Ляотешаня и Золотой горы. Затем и эти призрачные тени стали быстро таять по мере того, как поздний рассвет уверенно переходил в синее раннее утро. Оно крепло и расцветало на глазах, весело боролось с туманом и, насквозь просвечивая его, не оставляло на море ни одного темного пятна.

— Те-те-те! Смотрите-ка, пожалуйста! — воскликнул вдруг Кудревич.

В уползавшей дымке тумана острые глаза мичмана увидели недалеко от «Стерегущего» пять японских эскадренных истребителей, торопившихся от Порт-Артура в море. Истребители шли на большой скорости; их трубы то и дело обволакивались густыми, ржаво-темными клубами дыма, мгновенно уносимого ветром. Открывшаяся неприятельская флотилия, видимо, спешила. То были японские истребители: «Усугомо», «Синонимо», «Сазанами», «Акебоно». На носу пятого, двухтрубного, плывшего головным, вместо названия был виден только знак «№», но относящиеся к номеру цифры были закрашены неровными мазками извести.

Значение этого Сергеев знал еще со времен Иносы: если какой-нибудь японский корабль во время боевой операции не выполнил безукоризненно и полностью полученного от штаба задания, он «терял свое лицо», и его лишали имени. Вернуть потерянное имя он мог только подвигом, который должен был искать… Должно быть, пятый японец был из таких несчастливцев.

Корабль без имени Сергеев в первую минуту окрестил «Номер без цифр», а затем «Замазанный нос». Сорвавшееся с языка наименование было забавно, и лейтенант с улыбкой и чуть пренебрежительно, как вообще глядят на признанных неудачников, приглядывался к двухтрубному кораблю. Последний казался на вид гораздо большим, чем был на самом деле. Сразу было трудно понять, отчего это происходило. Лейтенанту потребовалось несколько мгновений, пока он сообразил, что дело в слишком высоком полубаке, увеличивавшем контуры миноносца. Сначала это пустячное открытие словно сняло с плеч Сергеева какую-то тяжесть, мешавшую ему сосредоточиться. Но ощущение легкости было недолгим. Оно исчезло, как только Сергеев с нарастающим вниманием стал присматриваться к остальным японским судам. Они тоже чем-то смущали его, в их очертаниях было что-то неестественное и ложное. С чувством беспричинного затруднения, как человек ставший в тупик при решении легчайшей задачи, Сергеев поглядывал то на истребители, то на море, словно отыскивал в своем постоянном друге разрешения неожиданно вставших вопросов.

Истребители, кроме «Номера без цифр», все четырехтрубные, все копия в копию похожие на русские миноносцы, построенные в Порт-Артуре Невским заводом, сильно дымили. Море, все более светлевшее под лучами солнца, отражало в своих волнах косматые клочья их дымов длинными полосами, зловеще похожими на черный траурный креп.

И вдруг по этим полосам лейтенант заметил, что на японских истребителях дымили не все четыре трубы, а только две средние. Сергееву сразу стало понятно все.

— Ну, нет! Нас фальшивыми трубами не возьмешь! — гневно воскликнул он, сопоставляя увиденное с рассказами очевидцев о гриме японцев под «Стерегущего» в памятную ночь их разбойничьего нападения на порт-артурскую эскадру.

Чувствуя себя хозяином будущего, Сергеев ощутил неодолимую потребность действовать немедленно. Подчиняясь ей, он не спеша, как бы подчеркивая, что нет оснований ни для торопливости, ни для беспокойства, обошел весь миноносец, удовлетворенно убеждаясь в его полной боевой готовности. Чехлы с орудий и минных аппаратов были уже сняты. Вся команда — комендоры, минеры, кочегары — выглядела бодро, держалась молодцевато, но без того наигранного молодечества, которое всегда режет глаз своей фальшью. Все они как-то ушли в себя; у всех были одухотворенные лица, как у людей, приготовившихся к серьезному, смертельно опасному делу.

Сергеев не умом — сердцем понял все это. Горделивое чувство невольного уважения к экипажу «Стерегущего» овладело им. Именно таким он и представлял еще юношей в своих думах экипаж «своего» корабля, где каждый человек на месте, где никого не надо побуждать выполнять свой долг, поднимать дух, устранять замешательство. Это были люди Ушакова и Нахимова, русские орлы с бестрепетными и бесстрашными сердцами. Это была русская сила, испытанная, уверенная в себе.

Опытное ухо, командира отмечало размеренно-отчетливый ритм безукоризненно работавших машин. Находившийся при них Анастасов был знатоком своего дела. «С ним можно доплыть и до бессмертия», — тепло и шутливо подумал командир об инженер-механике.

«Пришел час!» спокойно и бодро подвел итоги командир «Стерегущего» и снова приложил бинокль к глазам.

«Замазанный нос» искал подвига. Он круто сделал циркуляцию и, развернувшись, стремительно пошел за «Стерегущим». Имея значительное преимущество в ходе, он заметно нагонял его. Вслед за «Замазанным носом» в сторону русских стали поворачивать и другие истребители. Пользуясь своим численным превосходством, они навязывали «Стерегущему» сражение.

Лейтенант решил первые выстрелы всадить в «Замазанный нос» в ту самую минуту, когда последний станет параллельно борту «Стерегущего».

— Живей заряжать! — властно прорезал настороженную тишину голос командира.

— Есть живей заряжать! — по-юношески звонко и задорно отозвался голос Кудревича. Мичман с подчеркнутой торопливостью вынул часы и так, чтобы видел Сергеев, проверял по ним, сколько времени заряжают орудие. «Непременно вечером в Морском собрании расскажу, как во время боя стоял с часами в руках, — подумал он. — Тонный номер…»

Улыбаясь возникавшим в его фантазии представлениям о всеобщем удивлении офицеров, он с видом авторитетного ценителя любовался, как комендоры быстро, с отменной ловкостью справлялись со своим делом. Беззвучно открывалась смазанная маслом казенная часть, ее стальной зев тут же захлопывался, глотнув изящный, похожий на сигару снаряд в блестящих, словно только что начищенных медных ободках.

Нетерпеливое ожидание, когда орудия пустят врага на дно, все больше и больше овладевало им. Он жадно перебегал глазами с одного истребителя на другой, отыскивая жертву, которой первой надлежало погрузиться в морскую пучину. Подплывавший «Усугомо» показался ему подходящим.

Мичман отдал приказ взять этот корабль на прицел.

— Далече, ваше благородие, — не сразу и с сомнением в голосе отозвался Астахов, примеряя расстояние между собою и назначенной целью. — Трудно!

— Молчать! Выполняй приказ! Смотри мне, чтобы быстро! — нетерпеливо прикрикнул на него мичман.

Астахов с легкой досадой принялся переводить целик. Вместо «Усугомо» ему очень хотелось угробить наседавшего на борт «Стерегущего» японца с замазанным носом.

Этот двухтрубный корабль с высоким полубаком с момента его неожиданного появления из тумана почему-то стал особенно ненавистным команде. У всех вызывал недоумение именно высокий полубак, как-то буднично и прозаично затянутый вдоль леерного ограждения, от которого боевой корабль терял воинский вид и походил на невзрачный купеческий пароход. В данную минуту, когда начинался бой, комендорам такая будничность казалась просто издевкой над тем необычным и страшным, что начинало совершаться вокруг них.

Когда Астахов скрепя сердце занялся «Усугомо», комендор Васильев решил, что разделаться с ненавистным полукупцом без номера должен он. Мичман одобрил его решение.

В памяти Васильева навсегда засели рассказы сигнальщиков с «Паллады» и «Ретвизана», что, подкрадываясь ночью 26 января к русским, японцы понаставили у себя на миноносцах фальшивые трубы и борта лишь для того, чтобы внешне походить на «Стерегущего». Наши сдуру и приняли вражеские миноносцы за свои, а то никогда бы японцам на порт-артурский рейд не попасть. Комендоры с «Петропавловска» разнесли бы врага в пух и прах, даже не допустив до фарватера. Ребята там отменные, дружные, все одной соленой водою крапленые!

Обманной истории со «Стерегущим» Васильев забыть не мог. Поэтому он особенно тщательно целился в брезент полукупца, полуминоносца, сильно подозревая в этом брезенте какую-то новую японскую каверзу.

— Взяли тогда нас, ворюги, своими увертками, теперь не возьмете, — цедил он сквозь зубы, наводя на врага орудие.

Неприятель все еще продолжал производить какие-то эволюции. Затем, перестроившись в кильватерную колонну, пошел курсом, параллельным курсу обоих русских миноносцев. В бинокль было видно, как по палубам взад и вперед носились малорослые фигуры. Их суетливая беготня казалась Сергееву нарочитой и вынужденной, будто японцы излишней порывистостью преодолевали страх.

Особенно торопились на «Синонимо», развившем скорость не менее тридцати узлов. Он шел в каких-нибудь пятнадцати кабельтовых от «Стерегущего», стараясь забежать вперед с очевидной целью выпустить мину. Но мешал «Замазанный нос», выполнявший маневр, явно несогласованный с другими японскими судами. Те сердились на него: то на одном, то на другом взвивались сигналы, после чего истребители перестраивались и изменяли скорость своего хода.

«Замазанный нос», опередив «Стерегущего», вдруг застопорил машины. Васильев выстрелил, но снаряд упал ближе цели. Сергеев стремительно повернул «Стерегущего» и полным ходом пошел вперед на «Номер без цифр».

Его предприимчивость заставила неприятельскую флотилию перестроитьсяв строй фронта.

— Стреляют! — предостерегающе закричали на баке Кружко и Иванов.

Вслед за предупреждением Сергеев увидел и тут же услышал, как на «Замазанном носе» взвилось облако дыма, сразу же сорванное ветром в сторону, как молниеносно сверкнуло пламя, мгновенно потушенное тяжелым, раскатистым звуком выстрела. С жужжанием и свистом примчался первый снаряд. Он не достиг цели: перелетел «Стерегущего» и упал за ним далеко в море. В пенистой струе, оставленной за собою русским миноносцем, поднялся громадный водяной столб и рассыпался мелким дождем.

За первым вражеским выстрелом опять взметнулось вверх пламя, свернулось и развернулось полотнище дыма, грохнул второй выстрел… третий… и за ними еще и еще.

Минный машинист Тонкий выбежал на палубу при первых же звуках боевой тревоги. Он занял свое место с уверенностью человека, твердо знающего, что ему предстоит делать. Сцена с часами его позабавила, настроила на смешливый лад. Он понимал, что мичман рисуется если не перед экипажем «Стерегущего», то перед самим собой. В то же время он видел, что Кудревич и сам чрезвычайно взволнован и поэтому зря покрикивает на комендоров, которые не хуже молодого офицера понимали, что нужно делать, в кого стрелять. Было досадно, что об этом нельзя сказать мичману, а ведь тому не мешало бы знать, что офицер в бою должен служить примером поведения для нижних чинов и что умение владеть собою в решительные моменты для него обязательно.

Настроение Тонкого было нервное, но решительное. Он понял, что пришло время действовать в обстоятельствах исключительных, о каких и представления не имеешь в обычной житейской обстановке, когда живешь впечатлениями знакомыми и привычными, как воздух, которым дышишь не замечая. Сейчас же вокруг было неизведанное, опасное, быть может, смертельное, и это будоражило. Тонкий мысленно убеждал себя быть холодно и рассудительно спокойным, но самовнушение не действовало, его глушила особая нервная деятельность мозга, какой в себе он никогда прежде не ощущал. Минный машинист подчинился ей, как неодолимой силе. Она пронизывала все его существо, утончала и обостряла все его переживания, все движения ума и воли. Он остро подмечал все и по-новому понимал.

Головной японский корабль с замазанным носом, имевший явное преимущество в ходе и артиллерии, заметно сокращал расстояние. Два других японских истребителя, погнавшихся было за «Решительным», вдруг прекратили свое преследование и также подтягивались к «Стерегущему». «Решительный» между тем, вместо того чтобы держаться вблизи «Стерегущего», положил право на борт и резко и круто повернул к берегу.

Шевельнувшееся в душе Тонкого чувство обиды против уходившего напарника неожиданно сменилось догадкой: наверное, «Решительный» заманивает неприятеля под обстрел крепостных батарей, где музыка будет уже не та.

Эта догадка перешла в уверенность. По команде Сергеева «Стерегущий» повторил маневр «Решительного» и стал ему в кильватер. Тонкий удовлетворенно мотнул головой: так оно и должно быть, так скомандовал бы и он сам.

— Командир свое дело понимает, — произнес он, поворачиваясь к старшему минеру Ливицкому.

Ливицкий ничего не ответил. Со стороны Ляотешаня он видел какие-то корабли и соображал, не русские ли это.

Но от порт-артурских берегов на пересечение курса «Решительного» и «Стерегущего» шли два японских минных крейсера. Суда, развивая предельную скорость, густо дымили. Чувствовалось, что японцы выжимают из своих машин все, чтобы поскорее сблизиться с русскими.

— Сволочи! Вас только не хватало! — вслух выругался Ливицкий. — Виноват, вашескобродь, — сконфузился минер, увидев проходившего мимо старшего офицера.

— Ничего, я тоже так думаю, — миролюбиво произнес Головизнин, торопливо прикидывавший, сможет ли «Стерегущий» не только отбиться от наседавшей на него первой колонны миноносцев, но и уйти от приближавшихся к нему минных крейсеров.

Неуклюжие серо-стальные крейсеры проявляли неожиданные быстроту и юркость, совершенно не вязавшиеся с их внешним видом. Они до смешного и как-то слишком по-домашнему походили на огромные утюги. Такими же, только миниатюрных размеров, Головизнин играл в детстве, беспощадно обрушивая их на расставленные по полу лодочки и спичечные коробки с оловянными солдатиками, изображавшие вражеские эскадры и транспорты. Только сейчас в бока чужих утюгов были врезаны стволы настоящих орудий, нацеленных по линии борта «Стерегущего».

— Не иначе, как мины ходили разбрасывать под Артуром, — не то вопросительно, не то утвердительно произнес Ливицкий, довольный случаем поговорить со старшим офицером в столь необычную минуту. — А может, прямо из Японии плывут?.. Не знают еще, что адмирал Макаров здесь, вот и шляются.

— Как аппарат? Готов? — сухо оборвал его лейтенант.

— Так точно, — по-казенному подтянулся Ливицкий, понимая, что наступил момент, когда люди неодинаковых положений и званий переходят от частных разговоров к неотложным служебным делам, в которых один начальник, а другой подчиненный.

— Тогда сделай, чтобы японцы никогда больше к Порт-Артуру не ходили. Понятно? — произнес старший офицер, смягчая тон.

— Понятно! Есть японцам никогда больше к Артуру не ходить, — повторил Ливицкий, преувеличенно поспешно делая одновременно шаг к минному аппарату, чтобы служебной исполнительностью показать, в свою очередь, лейтенанту, что неофициальные разговоры кончены.

— Нашел с кем болты болтать, — пренебрежительно бросил Тонкий, провожая глазами уходившего к мостику Головизнина.

— И то верно! Офицера, брат, сразу не раскусишь, — ответил Ливицкий.

Сейчас уже всему экипажу было не трудно разгадать намерение японских кораблей. Сближавшиеся со «Стерегущим» минные крейсеры отрезали путь к Порт-Артуру.

В этих замыслах врага Сергеева особенно раздражало подчеркнуто вызывающее поведение двухтрубного «Замазанного носа», явно искавшего своей гибели. Он с глупой самоуверенностью недооценивал русских. Этот нелепый корабль с высоким полубаком, на котором мелькали фигуры японцев, беспрестанно бросался наперерез курса «Стерегущего», стараясь подвести его под перекрестный огонь крейсеров и миноносцев, постепенно сжимавшихся вокруг «Стерегущего» полукольцом.

— Окружают, вашескоблагородие! — стараясь заглушить шум машины, прокричал рулевой Шумаров, тоже начинавший понимать намерения японцев.

— Прорвемся! — уверенно ответил Сергеев.

Перевес навалившихся на «Стерегущего» вражеских сил глубокого беспокойства у рулевого, впрочем, не вызвал. Шумаров, проводивший еще в Дальнем ходовые испытания «Стерегущего», был глубоко убежден в отличном состоянии материальной части миноносца. Он думал не столько об опасности положения, сколько о том, что японцы вообще нечестно ведут военные действия.

Кроме того, Шумаров, безусловно, верил находившемуся бок о бок с ним Сергееву. Спокойствие, с которым тот распоряжался, и уравновешенность его командования внушали рулевому полную уверенность в успешном исходе боя. Ив поведении экипажа «Стерегущего» и в спокойных, решительных действиях его командиров Шумаров находил явное превосходство русских над японцами, несмотря на грозную многочисленность вражеских кораблей.

Но мало-помалу приподнятое состояние духа стало сменяться чувством тревоги.

Вслед за двухтрубным кораблем с высоким полубаком, первым начавшим стрельбу, по русскому миноносцу открыли одновременно огонь «Синонимо» и «Акебоно». С неравномерными короткими интервалами в «Стерегущего» сразу с трех сторон летело несколько снарядов. Их полет сопровождался неприятным резким звуком, от которого хотелось пригнуться к палубе и неподвижно застыть на ней. Впервые в жизни Шумаров слышал такой противный визг. Он страшил его, как всякая смертельная опасность, когда с ней сталкиваешься внезапно. Несколько секунд его держало в своей власти душевное смятение, которое он всячески старался подавить, нажимая на ручки штурвала и поминутно встряхивая головой, словно отбиваясь ею от звуков боя. И было мучительно стыдно от мысли, что эту непроизвольную слабость заметит командир и примет за трусость, в то время как рулевой был полон решимости и готовности умереть за отчизну, не выпуская из рук штурвала.

Беспрестанно посматривая в ожидании распоряжений на Сергеева, Шумаров постепенно приободрился. Командир держался прямо и твердо. Глаза Сергеева не бегали по сторонам, как у Сарычева или Альбриховича, столь памятных Шумарову по «Боярину». Те обычно смотрели куда-то вбок, мимо людей. Пристальный взгляд Сергеева, казалось, проникал в самое сердце рулевого, и от его светлых, спокойных и вместе с тем строгих глаз, от коротких и понятных его приказаний Шумарову самому становилось легко и спокойно.

Снаряды, которыми палили «Синонимо» и «Акебоно», плохо рвались. В большинстве они целиком бултыхались в воду и тонули, не разорвавшись. Наоборот, снаряды минных крейсеров, падавшие уже в непосредственной близости от «Стерегущего», рвались легко и быстро не только в воздухе, но и при соприкосновении с водою. Их разрывы давали массу пламени, мелких осколков и особенно газов самого удушливого свойства. Об этих новых, только что изобретенных японцами специально для войны с русскими «шимозах» Шумаров еще ничего не знал.

Первые попадания в «Стерегущего» начались после того, как крейсеры, еще издали отыскав прицел, зашли с правого борта и одновременно открыли огонь крупной артиллерии. Оба корабля очень картинно опоясывались разноцветными вспышками пламени, от темно-коричневых до ярко-желтых, но стреляли крейсеры почти так же плохо, как и миноносцы.

Кудревич, злорадствуя, находил огонь японцев «малодейственным». Он именно так и думал, словно давал оценку стрельбы на офицерских занятиях. Он решил сегодня же донести адмиралу Макарову рапортом о своих наблюдениях. Хотя с каждого миноносца снарядов сыпалось без счета, все первые, как правило, не рвались. Лопались только седьмые или восьмые. Можно было подумать, что в первые выстрелы японцы спихивали негодную заваль на радость своим арсенальным снабженцам. Кроме того, какая же это стрельба, если что ни выстрел, то недолет или перелет! Грохнет — и бултых в воду!

Мичман то и дело вытирал тыловой стороной ладони свое лицо, мокрое от всплесков воды, вспененной неразорвавшимися снарядами.

— Только-то? Одни лишь брызги? Плохо же вы стреляете, господа японцы, — иронически пожимал он плечами.

В эти минуты ему хотелось, чтобы его видел кто-нибудь из друзей детства, игравших с ним в «казаки-разбойники». Ведь с этих самых «казаков» и пошло начало его боевого пути. И сейчас он тоже «морской казак» — страж и защитник достоинства и чести Тихоокеанской эскадры. Да! Хорошо бы вот сейчас вместе с теми, с кем начинал он жить и мечтать, подраться плечом к плечу с настоящими морскими разбойниками, пиратами с флагами восходящего солнца на гафелях… Долговременны и сильны воспоминания детства, и часто в них черпают люди и мужество и надежду!

Пальба с крейсеров усиливалась. Стреляла вся их артиллерия сразу. Такой пальбы Кудревич никогда еще не слышал. Снаряды со страшным визгом и лязгом проносились над «Стерегущим» то по одному, то целой пачкой, как хоровод ведьм. Их разрывы сопровождались тяжелым, зловещим грохотом и сотрясали воздух с такой силой, словно задира-драчун непрерывно толкал мичмана в грудь согнутым локтем.

Воздушной волной Кудревича отбросило в сторону. Сильно ударившись головой и рукой о металлическую сетку ограждения, он вскрикнул от неожиданности и боли, но очень быстро овладел собою. Вспомнилась вдруг борьба с Мюллером: ковер цирковой арены, полное тело борца, страшные усилия, с которыми он клал надменного чемпиона Америки на обе лопатки, ложа с аплодирующими ему женщинами, восхищенная улыбка Горской. Припомнились в один миг все мельчайшие переживания: горделивое сознание молодости и силы, упоение достигнутым превосходством над первоклассным борцом и новое, только что зародившееся, неясное стремление к иным подвигам, к другой, более прочной славе.

Это воспоминание доставило мичману глубокое удовлетворение. Теперь он гордился уже не физической своей силой, а сознанием победы своего духовного «я» — мысли, разума, воли. Открытие в себе способности стоять перед чудовищным, не изведанным еще огнем и не испытывать от этого ни страха, ни малейшей растерянности подняло его в собственных глазах на новую высоту. Перед ним как бы внезапно открылись возможности настоящего подвига, который совершаешь лишь оттого, что прислушиваешься не к голосу инстинкта, а к велениям своей совести; подвига, которого ты искренно хочешь, но вовсе не ради славы, а потому, что его давно уже ждет от тебя все лучшее, бескорыстное, чистое, что сохраняется в твоей душе с детства.

Все эти мысли проскользнули в голове очень быстро. Ныла ушибленная рука. Как-то безотчетно Кудревич подул на то место, где болело сильнее всего. Это была тоже привычка детства. Сейчас она рассмешила его. Улыбаясь, он плотнее запахнул на себе шинель, глубже натянул фуражку и продолжал руководить артиллерией «Стерегущего» с азартом, все увеличивавшимся по мере того, как японцы усиливали интенсивность своего огня.

Убедившись в надлежащем порядке у правого носового орудия, где Майоров стрелял, а Гаврилюк подносил снаряды, мичман побежал к Астахову.

— Промазал, пудель рязанский? — крикнул он, приближаясь к Астахову, который что-то говорил в это время подносчику Игнатову, недоуменно разводившему руками. Матросы вытянулись и стояли перед Кудревичем, переминаясь с ноги на ногу, со сконфуженным видом, точно они совершили какую-то непристойность, о которой следовало молчать.

Только вблизи мичман сообразил: его окрик был напрасен — Астахов еще не стрелял, а только наводил орудие на «Усугомо», выбирая момент для выстрела. Чтобы скрыть смущение, мичман с сосредоточенным видом принялся тщательно проверять прицел. Потом буркнул:

— Правильно, так держать! — Отходя от орудия, замурлыкал: — «…Кто нас венчал, скажи?..» — Под напевный штраусовский мотив он думал, как интересно будет рассказать вечером собравшимся у Сидорских гостям все, что сейчас происходит, и как в особо сильных местах Лелечка патетически будет всплескивать руками от ужаса и весь вечер смотреть на него, как на героя. А вот Гри-Гри, еще ни разу не бывший в серьезном бою, рассказать за столом что-нибудь подобное не сможет.

— Эх, Лелечка, Лелечка! — мечтательно бросил мичман в пространство, поглядывая на воду, где поднимались пенистые завитки и сейчас же пропадали в волнах. — Как мало прожито, как много пережито!.. Ведь не мне, а вам захотелось, чтобы поток обыденщины отшвырнул нас в разные стороны. Но разве он отбросил нас уж так далеко? Можно и окликнуть друг друга.

Ушибленная рука, напоминая о себе, заныла. Мичман нервно дернул пуговицу шинели.

«Можно! Но стоит ли?.. Нет! — Эта девушка решительно не господствовала больше над его жизнью. — Пусть лучше поручик Алгасов вьет с этой горлинкой свое гнездышко. У мичмана русского флота Кудревича в жизни другие цели».

Он перестал додумывать до конца свои претензии к Лелечке и Гри-Гри и, круто повернувшись на каблуках, снова поспешил к орудию Астахова. Уперев руки в бока, насмешливо бросил:

— Молчим? Все молчим? Так и домолчимся до царствия небесного?

Астахов смущенно улыбался. Он понимал, что мичман сердится больше для порядка и винит, в сущности, не его, Астахова, а неудачи первых выстрелов «Стерегущего». Всякому, конечно, обидно, когда снарядами рыб кормят.

«Взялся стрелять, так стреляй. Понятие в этом деле надо иметь правильное!»

Думая о своем, Астахов нет-нет, да и поглядывал на японцев. Никак нельзя было терять результатов длительной выдержки. «Усугомо» сейчас становился под выстрел так удачно, что не пальнуть в него было просто невозможно. Мичман тоже заметил это и бешено взмахнул ушибленной рукой:

— Пли!

От меткого выстрела на «Усугомо» свалилась труба и заполыхал пожар.

— Ай, молодчага, вот так молодчага! — искренно и восхищенно воскликнул мичман, почувствовав глубокое уважение к Астахову. Сам он так удачно не выстрелил бы. А комендор смотрел на офицера снисходительно и даже чуть-чуть свысока хитроватым взглядом опытного артиллериста.

— Как крысы боярские полегли. И не повставают, — подытожил удачный выстрел подошедший Гаврилюк.

Сложив снаряды, матрос ушел с видом страшно занятого человека, независимо поглядывая на злополучный японский миноносец, на котором высоким столбом стояло пламя.

У семидесятипятимиллиметрового орудия тщательно целился комендор Лкузин.

Придя со вчерашнего дня на «Стерегущий» прямо из экипажа, он не успел по-настоящему поесть и был зол и голоден. Ветер донес до него выкрик Кудревича насчет «пуделя».

«Завсегда так с молодыми офицерами, — отчужденно подумал Лкузин. — На грош амуниции, на трешку амбиции. На месте Кузьмы Иваныча я сказал бы мичману: „Спрашивать с комендора надо что полагается, а не дурака валять…“ Здоров как бык парень, а, видно, сдрейфил в бою-то».

Частые выстрелы японских крейсеров, однако, отвлекли его мысли от мичмана. Скоро Лкузин с удивлением обнаружил, что когда рядом со «Стерегущим» падает снаряд, он инстинктивно съеживается, напрягая всю волю, чтобы не пригнуться и не застыть на палубе неподвижно, пока тот не разорвется. Комендор злился, поносил себя подлецом, трусом, бабой, всеми позорными прозвищами, какие мог припомнить, но ругательства не помогали. Пришла та стадия напряжения, когда разум сам по себе, тело само по себе.

— Не лови, Селиверст, ворон, — услышал он за собою добродушный и густой голос Гаврилюка. — Дал бы гапонцам покрепче!

От стыда, не подметил ли матрос его дрожь, Лкузин закусил губу и стал напряженно всматриваться в японские борта, выискивая место, в которое он мог бы, в присутствии Гаврилюка, ударить без промаха. Тогда тот поймет и поверит, что его знобит не от страха за свою шкуру, а оттого, что он голоден со вчерашнего дня. Лкузин вприщур примеривался к слетавшим с крейсера дымкам, и ему чудилось, что он видит и самые снаряды, один за другим летящие в его сторону, — узкие, длинные, с заостренным концом, похожие на маленькую акулу, которую в августе прошлого года он с матросами поймал во время купанья у Ляотешаня. Но у ляотешаньской акулы глаза были крошечные, неморгающие, тупо смотревшие на людей: должно быть, на суше они плохо видели. У японских акул — глаза всевидящие, нацеливающие. Вот-вот они заприметят его и Гаврилюка и грохнут уничтожающим ударом.

Лкузин с волнением прислушивался к разрывам. Бывалые люди говорили: если их слышишь — значит, не про тебя были заказаны. Жди следующего.

Несколько шлепнувшихся снарядов разорвалось в воде отвратительно громко. Они не причинили никакого вреда, но поднятые ими смерчи тяжелыми водопадами обрушились на палубу, обдав Лкузина и Гаврилюка холодным душем. Гаврилюк, подтрунивая, вытер рукавами шинели, как полотенцем, забрызганное лицо.

— С расчетом палит гапонец. На все у него поправка: на ветер, на расстояние, только на свою дурость поправку взять не может.

Невозмутимость Гаврилюка помогла Лкузину вернуть нужное хладнокровие. Самообладание, доставшееся с таким трудом, больше не покидало его.

Все орудия «Стерегущего» быстро, почти безостановочно, били одно за другим. Их интенсивность, нарастая с каждой минутой, достигла предела. Кудревич без бинокля, простым глазом, видел урон, наносимый «Стерегущим» врагу. Не прошло и десяти минут с открытия огня, как японские истребители начали получать непрерывные повреждения в корпусах, котлах и артиллерии. Неприятель, должно быть, нес также большие потери в людях, потому что матросы на вражеских палубах суетливо бегали взад и вперед, напряженно наклонялись, с усилием выпрямлялись, по-видимому, сносили раненых в лазареты.

«Будь, гейша, вечно весела», — стал насвистывать Кудревич и, радуясь работе своих комендоров, тут же попытался подыскать слова, какими следовало оценить ее в вахтенном журнале, умно похвалив и в то же время отметив ошибки каждого комендора в отдельности. Слова не подбирались, потому что все комендоры были, безусловно, хороши, хотя каждый работал на свой образец.

Майоров, например, явно решил специализироваться на неприятельских корпусах и бил по ним почти без промаха. Коренастый, плотный, он работал у своего орудия с красивой и точной скоростью, закладывая снаряды так быстро, что ему не успевали их подносить.

Астахов, на которого мичман сегодня напрасно напал, сейчас так разошелся, что просто держись! Лицо у него стало грозным. Он спешил наверстать упущенное время, торопился и поэтому иногда промазывал. Тогда на его лице отражались такие страдания и боль обиды, что Кудревичу самому становилось неловко. Сочувствуя Астахову и одновременно злясь за недостигший цели выстрел, мичман свирепо грозил кулаком и орал: «Опять пропуделял!» Астахов обиженно отворачивался. Плечи его делали движение вверх и вниз, словно он сотрясался от скорби, и сейчас же все дальнейшие его действия показывали, что он не только признает вину, но и старается ее исправить.

По-прежнему любимцем мичмана оставался комендор Васильев, знакомый еще по совместной службе на «Ретвизане». Комендор был человек веселый и хорошей души, на «Ретвизане» славился своею начитанностью, неутомимостью, смекалкой и мирным мастерством — слесарным искусством. «На воле» был тульский слесарь; во флоте в свободное время мастерил чудесные матросские и боцманские ножи, а во время учебных стрельб показывал и отменное боевое мастерство, кроша мишени в щепы.

И все же Майорова, Астахова и Васильева, безусловно, превосходил комендор большого орудия Лкузин. Его неподвижный волевой взгляд зорко всматривался во вражеские корабли, ловя момент, когда те выгодно станут под выстрел. Движения Лкузина были скупы и расчетливы. Как человек бывалый, он действовал у орудия со строгим расчетом, основанным на боевом опыте, и бил японцев только наверняка.

Да, все это были ребята отборные, знаменитые! Таких дай бог всякому!

А с каким проворством подносили снаряды, с какою предельной скоростью заряжали! Такой быстроты невозможно достигнуть ни на каком учении. Все же, чего уж скрывать, на учениях люди работали нехотя, с прохладцей, словно барщину отбывая, а тут каждый из них был самим собой, знал, что и для чего делает.

Последний выстрел, сделанный Лкузиным, попал в заднее орудие «Акебоно» и, должно быть, взорвал на воздух ящик с зарядами. Со «Стерегущего» видели, как несколько фигур с истребителя, подброшенные вверх взрывом, полетели в воду.

Васильев после выстрела, нацеленного им в самую середину «Синонимо», увидел, как в кормовых помещениях японцев вспыхнул пожар.

— Забыл поправку на скорость сделать, голова еловая, — упрекнул сам себя комендор.

Астахов, бивший в миноносец, обстреливавший «Стерегущего» слева, заметил, как тот накренился на правый борт. Астахов радостно покосился на мичмана. Горделиво подумал про себя: «Не все ты, Кузьма Иванович, гусь рязанский. Ан лебедя-птицы не хуже!»

Старавшийся поспеть всюду сигнальщик Ворожцов сейчас же определил, что японец кренит не иначе, как от подводной дыры в машинное отделение.

— Взяло кота поперек живота, — поощрительно добавил он.

— Видать, что так, — степенно согласился Кузьма Иванович. — Пущай теперь поплавает с гусиными потрохами.

Снова появился Гаврилюк со снарядами. За ним прихрамывал Максименко.

— Обратно промазал гапонец, — повернувшись к Максименко, громко рассмеялся Гаврилюк, услышавший над собою японский перелет. — Будь здоров, кланяйся на дне вашим. Бойчей стреляй, Лкузин, — сказал он, обращаясь к комендору, — а мы с Максименко провиант для него живо спроворим, — похлопал он ствол орудия и сейчас же отдернул руку: — Горячий, черт! Обозлился, поди, на гапонцев! Ну и злись, злись! Дело хорошее!

В кормовую струю «Стерегущего» продолжали падать снаряды. Соприкасаясь с водой, они рвались и быстро шли ко дну. Подозвав Иванова, Сергеев приказал:

— Позови ко мне старшего офицера и вахтенного начальника!

Откозырнув, сигнальщик побежал выполнять приказ.

Явившиеся офицеры, подтянувшись, вопросительно глядели на командира.

— Прошу приготовить оба минных аппарата по тому красавцу, — показал он на крейсер «Акаси».

Через несколько минут заждавшиеся минеры были готовы. Ливицкий нажал рукоятку одного аппарата, Степанов рукоятку другого.

Два пенных следа от мин отметили их движение. На командирском мостике с нетерпением ждали результатов.

— Не вышло! Далеко! — с гневной обидой в голосе воскликнул Сергеев, досадливо морщась от неудавшегося маневра. Оставаясь внешне спокойным, он произнес: — Ну что ж! Займемся уничтожением миноносцев. «Синонимо», конечно, угробить необходимо, но ведь и «Акебоно» почти разбит…

Немного поколебавшись, он приказал:

— Откроете по «Акебоно» самый сильный. Надо доконать его сейчас же после «Синонимо»… Если нельзя раньше, — совсем развеселившись, добавил он.

— Есть немедленно доконать «Акебоно» и «Синонимо»!..

— По мерзавцам — гранатой! — взмахнул рукой Кудревич, давая знак Лкузину и Майорову стрелять.

Звуки двух одновременных выстрелов показались ему музыкой, но почти в тот же момент мичман услышал за собою непонятный возглас командира и повернулся.

Сергеев, бледный, держался рукою за щеку, по которой текла кровь, обильно смачивая русую бороду.

— Александр Семенович! — бросился мичман к нему. — Вы ранены?

— Мичман Кудревич! Почему отошли от орудий? Добивать «Акебоно!» Считайте, сколько снарядов попадет в него. Когда утопите, доложите. У меня пустяки, только царапнуло. Продолжайте стрелять.

— Есть стрелять! — отрапортовал мичман и, отходя к орудиям, подумал: «Еще посмотрим, кто выйдет победителем! Посмотрим!»

Глава 12

В БОЮ…

Увидев густо дымившую японскую флотилию, машинный содержатель Алексеев немного замешкался у светлых люков.

«Эх, хорош уголек! Нам небось Гинзбург такого кардифа не дает», — с чувством зависти думал он, спускаясь в машинное отделение. Потом зависть превратилась в тревогу: значит, уголь у японцев лучше, чем у «Стерегущего»? Значит, по милости Гинзбурга «Стерегущему» созданы для боя невыгодные условия?

Его растерянный взгляд упал на кочегара Пономарева. Тот стоял у котла, не сводя глаз с манометра. Время от времени он открывал топку и, озаряемый багровым пламенем, подбрасывал в котел новые порции угля. По движениям кочегара было видно, что особого рвения к своему занятию он не проявлял.

— Неладно ты уголь ложишь, — сердито пожурил его Алексеев, — поаккуратнее надо бы.

— Чего там аккуратнее! Кладу как умею, — равнодушно отозвался тот. — По-твоему, что? Руки я себе отмотать должен? Дело простое!

— Опять язык чешешь: отмотать… простое! — вскипел Алексеев. — Уголь, брат, любит, чтобы его аппетитно ложили, по-настоящему. Кардиф, скажем, ложи пореже и потоньше, а гинзбургский — он ведь с Формозы, он любит, чтобы его клали потолще, пожирнее. Он привык за собою чужие рубли в трубу таскать. На нем да на дурости нашей Гинзбург и живет. А уголь, брат, кажный любит вкусно гореть, вот ты ему на его вкус и потрафляй.

Пономарев соображал, как бы ему поядовитее ответить Алексееву, — и чего только, шкура драконья, суется не в свое дело? — но не успел.

Раздирающие душу звуки боевой тревоги и шум приготовлений к бою здесь, внизу, были еще грознее, чем наверху. Там по крайней мере люди видели, что делается, смотрели опасности в глаза, могли уберечься, а здесь, у котлов, смотри не смотри, только смерть свою увидишь, какою она пожелает к тебе прийти.

Боевая тревога застала в машинном отделении тринадцать человек.

— Ну вот, ребята, и стали мы «боевой командой»! — возбужденно воскликнул Осинин.

— Чего там «стали»! — ворчливо передразнил его Пономарев. — Как были «чумазыми», так и остались ими.

В соответствии с боевым расписанием часть машинной команды, застигнутая начавшимся сражением у котлов и машин, получала наименование «боевой» и должна была бессменно находиться на своих местах до завершения боя или до возвращения миноносца на мирную стоянку. Остальные же кочегары, готовые сменить отработавших свою вахту людей, спешно вызывались наверх, чтобы находиться при орудиях или минных аппаратах.

Алексеев призыв к бою воспринял как специально для него предназначенное веление судьбы. Для него, привыкшего за последнее время к пассажирским пароходам, служба в царском военном флоте была такой же постылой, как и для Пономарева, но в эту трагическую минуту Алексеев восторженно, всем своим сердцем почувствовал, что представляют теперь, в бою, эти машины, котлы, механизмы — словом, вся техника «Стерегущего». Впервые машинный содержатель получил возможность наглядно убедиться, как велика и важна для жизни эта, созданная разумом и трудом сотен людских поколений, неутомимая, покорная человеку и в то же время нередко враждебная ему сила.

Как коротко ни было знакомство, но Сергеев не мог нахвалиться рулевым Шумаровым. Сейчас, конечно, об этом нельзя было сказать вслух (во-первых, некогда, во-вторых, возгордится не вовремя), но про себя командир «Стерегущего» уже решил в реляции о бое отметить безукоризненную работу рулевого с представлением его к награждению «Георгием».

Шумаров не только понимал командира с полуслова; казалось, он додумывает вместе с ним его мысли. Быстрота его соображения облегчала маневрирование миноносца. Рулевой сам понимал, что, как только японцы пристрелялись, надо дать полный вперед на всплески снарядов. Когда же всплески ложились по корме, показывая, что японцы берут «Стерегущего» в вилку, он взглядывал на командира, — не будет ли запрещения? — и лавировал так умело, что японцы, выпустив «Стерегущего» из вилки, начинали пристрелку заново.

Однако, когда в бой вступили минные крейсеры, стрелявшие из орудий крупного калибра с целью не выпустить «Стерегущего» из определенного радиуса, лавировать стало трудно, почти невозможно. И тут еще прибежал присланный Анастасовым страшно возбужденный кочегар первой статьи Пономарев с сообщением, что в машине лопнул теплый ящик и котлы приходится питать из-за борта морской водой.

Голос кочегара прервался, глаза смотрели с недоумением и тревожно, словно спрашивая: что же теперь делать?

— Хорошо! — машинально воскликнул Сергеев и рывком повернулся на каблуках к морю. Через мгновение больше для себя, чем для Пономарева, произнес: — Скажешь инженер-механику: пусть сделает все возможное и невозможное, но чтобы машина исправно работала!

Сказал и сейчас же услышал, — хотя еще за секунду эти звуки не доходили до сознания, — что машина страшно стучит, совсем как портовая землечерпалка, и понял, что в машине плохо держится пар, что она стала сдавать.

С чувством озабоченности он посмотрел вниз, на палубу, словно именно с нее вычерпывала грунт выбывавшая из строя машина, стучавшая с перебоями. И вдруг этот натужный стук до того живо напомнил ему Петербург, что он даже зажмурился от яркости воспоминания. Машина «Стерегущего» сейчас стучала, как стучал каждое лето паровой копер, со скрипом и лязгом вбивавший бревна в илистое дно вечно ремонтировавшегося Крюкова канала, вблизи квартиры Сергеева.

Этой ассоциации у него, пожалуй, и не возникло бы, если бы она как-то подсознательно не связывалась с мыслью о Тасе, о первой памятной встрече с ней в Петербурге и о последней — здесь, в Порт-Артуре, когда молчанием и взглядами сказано было друг другу больше, чем самыми искренними словами.

Внезапно запахло гарью. Из-под палубы повалил густой дым. Должно быть, в кочегарке от попадания снаряда начался пожар. Через какую-нибудь секунду пожары стали вспыхивать всюду. У входа в жилую палубу неожиданно выросла высокая елка дыма. У носового орудия маленькие язычки огня, ползая змейками, вкрадчиво подбирались к снарядам, вынесенным из пороховых погребов на палубу. У семидесятипятимиллиметрового пламя полыхало совсем откровенно. Пожар буйно разгорался. Еще секунды — и весь миноносец будет во власти огня!

— Бей пожарную! — коротко распорядился Сергеев.

Сигнальщик подбросил к губам висевший на груди горн. Завыли душераздирающие звуки. Команда метнулась к шлангам. Люди поспешно надевали пожарные каски, расхватывали на бегу багры, топоры, железные и брезентовые ведра. Пламя отсвечивало на полированной меди их касок багровыми блестками. Трое матросов топтали ногами подбиравшиеся к ящикам струйки огня. Казалось, они исполняют боевой танец. Подносчики Бондарь и Максименко, полусогнувшись, отталкивали ящики в сторону: не дай бог взорвутся!

Пожар усиливался. На палубе стало трудно дышать. Пламя перебрасывало через мостик. С треском занималась и вспыхивала деревянная обшивка.

Борьба с пожаром затягивалась из-за беспрестанного маневрирования «Стерегущего», уклонявшегося от неприятельских снарядов. Каждый поворот корабля менял его положение в отношении ветра, а ветер, словно шаля, издевательски перебрасывал пламя с одной стороны миноносца на другую, разносил искры и копоть. Огонь поминутно вспыхивал в тех местах, где он только что был потушен.

Война с огнем заставила «Стерегущего» почти прекратить артиллерийский бой.

Пойдя на риск, Сергеев распорядился пустить в ход все пожарные насосы, остановив на время помпы, откачивавшие воду из трюмов.

Действия «Замазанного носа» становились все решительнее. Разглядев затруднительное из-за пожаров положение «Стерегущего», он пошел вдоль него, непрерывно стреляя с правого борта. Обогнав «Стерегущего», он круто повернул и, продолжая стрелять, но уже с левого борта, полным ходом прошел мимо русского корабля в обратном направлении так близко, что Головизнин разрядил в него все пули своего кольта, а матросы свободно обстреляли его из ружей.

«Замазанный нос» орудийным выстрелом перебил на «Стерегущем» отростки пожарной магистрали. Шланги перестали работать, моментально опустели. Тогда воду для тушения пожара стали доставать ведрами. Минеры Ливицкий, Степанов и Денежкин черпали ее из-за борта. Бондарь, Красинков и еще человек пять матросов, построившихся цепочкой, хватали у минеров ведра и, поспешно передавая из рук в руки, заливали горевшую еще местами палубу.

— Угробили все-таки пожарик, — облегченно вздохнул Черемухин, подходя к минеру Степанову, у которого работал подручным.

— А что, Константин Евстафьевич, пальнуть бы нам теперь в эту стервозу. Главное, близко стал. Мина по нему давно плачет, вот она, вся тут, — любовно похлопал Черемухин по стволу минного аппарата.

— Пальнуть-то пальнуть, дело подходящее, да не выйдет оно без старшего офицера, — с сомнением в голосе откликнулся Степанов, тоже уже прикинувший, что такой, как сейчас, удобный случай выпустить мину с верным успехом редко может представиться.

— А я в момент до него заявлюсь, — предложил Черемухин.

— Добро! Валяй! — сказал Степанов, колыхнув широкими, грузными плечами.

Головизнин отыскался в двух шагах, у помпы, снова откачивавшей воду из трюма. Выслушав доклад минера, он определил на глаз расстояние до японского корабля. Положение для минной атаки действительно было выигрышное.

— Стреляйте, — сказал Головизнин.

Мина Черемухина была выпущена надежной и верной рукой.

«Японец», остановленный непреодолимою силою, сразу осел на корму. Потом густо заволокся облаками пара, непроницаемой завесой скрывшего все, что делалось на корабле. Через мгновение раздался оглушительный взрыв, кверху выплеснулся столб ярко-желтого пламени с малиновым основанием. Взрыв мины сопровождался другим, более сильным: стали взрываться котлы. Размеренный стук машин сразу прекратился. Взлетели к небу какие-то предметы самых различных очертаний, падая вниз в водовороты, бешено закрутившиеся вокруг японского корабля.

Сквозь рассеивавшиеся по воде клубы дыма и пара стало видно, как корабль разломился на две неравные части, и каждая из них быстро пошла ко дну под восторженный гул матросских голосов на «Стерегущем».

— Пошел крабов ловить, — сказал Степанов.

— Отплавался! — степенно отозвался Черемухин, скрывая за малозначащим словом гордое чувство победителя.

Бой смыкался вокруг «Стерегущего» плотным кольцом. Огни на неприятельских бортах вспыхивали так часто, что образовывали одну непрерывную линию, выстрелы сливались в сплошные залпы. Миноносец получал жестокие удары. Каждая минута боя вырывала новые жертвы, палуба покрывалась ранеными и убитыми.

— Эти морские разбойники пытаются во что бы то ни стало оставить сегодня наших жен вдовами, — хмуро пошутил Сергеев.

— Попытка с негодными средствами, — хотел было, в свою очередь, отшутиться Головизнин, но успел произнести только половину фразы. Снаряд «Акаси» снес на «Стерегущем» прожектор, убил на месте матроса Карпухина и старшего минера Денежкина. Головизнин побледнел, начатая шутка показалась ему сейчас кощунством.

Огромный, отвалившийся при ударе об орудие осколок, уже видимый на излете простым глазом, рикошетом ввалился в рубку, сшиб с ног рулевого и швырнул к ларю с флагами. Шумаров раскинулся на крышке, из его раздробленной ноги бежала на палубу кровь.

В ту же минуту сбило верхушку грот-мачты. Реявший на ней флаг оторвался и, подержавшись минуту в воздухе, как парящая в полете птица, опустился в море и утонул. Сигнальщик Иванов встревоженно взглянул на командира.

— Подними другой стеньговый флаг! — отрывисто приказал Сергеев.

Иванов приподнял крышку, пугливо и жалостливо косясь на стонавшего на ней Шумарова, достал из ларя новое полотнище. Пока осторожно опускал крышку, стараясь излишне не беспокоить раненого, кровь рулевого оросила свернутый флаг.

«Вон оно дело какое! — озабоченно подумал Иванов, ловя на себе нетерпеливые командирские взгляды. — Флаг остатний, а я его в крови искупал. Как поднимешь теперь?!»

К удивлению сигнальщика, гневного командирского окрика не последовало.

— Поднимай! — с тихой твердостью приказал Сергеев. — Все русские флаги окроплены кровью русских. Без нашей крови в них не было бы славы. Поднимешь и прибьешь гвоздями к мачте. Видишь, что кругом делается, какие вихри кружат!

Иванов бросился выполнять приказание. Он ловко взбирался на мачту и глаза всего экипажа неотрывно следили за каждым его движением. Когда же поднятый и прибитый гвоздями флаг развернулся и заполоскался по воздуху, раздалось громовое «ура» экипажа.

Мичман Кудревич стоял, вытянувшись во фронт, приложив руку к фуражке.

Неожиданно вспомнились слова: «Где раз был поднят русский флаг, там он никогда не опускается…» Кто их сказал именно так или почти так? Ну, конечно, Петр Великий на заре нашего флота.

Восторженное состояние мичмана требовало поступков и слов задушевных, небудничных. Он посчитал нужным воздать должное Астахову, перед которым все еще чувствовал себя слегка виновным.

— Молодец, что стреляешь метко! — дружелюбно произнес он.

— Попривыкло ко мне орудие, — скромно ответил комендор, — хотя первый раз я сегодня с него стреляю. А оно с характером, его понимать надо, а не фыркать на него — фрр да брр!..

Кудревич почувствовал, что разговор переносится на личную почву. В голосе комендора прозвучали простодушные, почти интимные нотки, как в разговоре с близким товарищем.

— Ну-ну, в час добрый, — весело сказал мичман и заторопился отойти.

— Не нравится, — проводил его насмешливыми глазами Максименко.

— Нет, он парень хороший, — с убеждением произнес Астахов. — Снять бы с него офицерские погоны, надеть наши лычки, справный бы с него матрос вышел.

Взрывы около и на самом миноносце раздавались чаще и чаще. В узких помещениях машинного отделения стало трудно держаться на ногах. Ежеминутно «Стерегущий» со страшным креном валился то на один, то на другой борт. Это падавшие близко снаряды обрушивали на него с грохотом огромные пласты воды. Она низвергалась на миноносец со всех сторон с такою яростью и силой, что корпус его беспомощно трещал, как ореховая скорлупа. У котлов стоял невообразимый шум, словно тысячи кувалд били по чугунным наковальням. Стрелки приборов прыгали неверно и без толку, со стен сыпалась краска. То и дело с треском разлетались электрические лампочки и гасло освещение. Наконец, в довершение зол, лопнул водопровод.

Быстро распространяясь повсюду, по отпотевшим стенам пополз смрадный дым неохлаждаемых угольных газов. Один за другим, надышавшиеся дымом, выбывали кочегары. Первым свалился в обмороке Зацепилин, за ним Пономарев. Они долго не приходили в сознание. У Комарова и Коростина начались судороги, такие сильные, что нельзя было держать лопат. Коростин, прислонившиськ стенке, ругался. Алексеев, исправлявший водопровод, чувствовал, что вот-вот упадет.

Шальной осколок сбил стопорный клапан котла. Кочегарка стала быстро наполняться паром.

Анастасов приказал всем выходить. Распоряжение выполняли под страшные стоны Пономарева. Осколок, сбивший стопорный клапан, имел еще силу оторвать руку у лежавшего в беспамятстве кочегара. Зимин и Алексеев подняли Пономарева, чтобы вынести на палубу. Зацепилин остался лежать, где упал, и густое облако пара быстро покрыло его туманом от головы до пят.

Пропустив вперед кочегаров, очумело выскакивавших из котельной, инженер-механик поднялся наверх. Воздух как-то особенно пахнул морем и вместе с тем пороховой гарью. Смесь этих запахов не мешала ему оставаться живительным. Кочегары втягивали его в легкие с такой жадностью, что Анастасов даже взволновался: удастся ли ему заставить людей вернуться вниз к котлам?

Сам он тоже дышал часто и ненасытно, тревожно озираясь вокруг. Он никак не ожидал, что здесь, наверху, так страшно. Непривычными и ужасными были нестерпимый визг летевших снарядов, завывающий гул разрываемого ими воздуха, причудливые султаны дыма, всплески взбудораженной воды, лопающийся треск тонувшего в море металла.

Казалось, чья-то дьявольская рука прочертила непреодолимую преграду между «Стерегущим» и крепостью, мешая ему идти в Порт-Артур.

Анастасов на момент прикрыл глаза, как вдруг услышал озорной голос мичмана:

— Как ваши тылы, инженер-механик? Не подведут ваши милые трубки?

Насмешливое ухарство мичмана задело Анастасова. Захотелось ответить в таком же тоне, но инженер не успел вымолвить слова, как Кудревич уже снова затараторил:

— Вы что здесь, наверху, делаете? Проветриваетесь после своего подземелья? Как? Понравилось вам мое приглашение к танцам?

Анастасов улыбнулся. «Приглашением к танцам» флотская молодежь окрестила боевую тревогу.

— Еще бы не понравилось… С пробоинами идем. Будет что заделывать.

Инженер-механик оглядывался вокруг, словно отыскивал для себя работу. И вдруг жарко, озабоченно покраснел. Сейчас наверху самым уязвимым местом был командный мостик, усиленно обстреливаемый японцами. И на нем стояли командир и вахта, совершенно беззащитные против бушевавших здесь вихрей осколков.

«Как же это я позабыл устроить вокруг мостика защиту из пенькового перлиня? Конструктор называется!» — упрекнул себя инженер-механик.

Досадуя на свою оплошность, он поманил к себе пальцем минера Ситкова, скороговоркою объяснил, что надо делать. На помощь ему послал кочегара Кобеля, все еще жадно глотавшего у трубы свежий воздух. Кобель и Ситков стремглав бросились к мостику, но не добежали еще до второй трубы, как послышался взрыв. Оба покачнулись, окутанные черным дымом, и рухнули на палубу мертвыми.

Спотыкаясь и скользя по палубе, загроможденной массой обломков, Анастасов побежал в машинное отделение. В глубине души, таясь от себя самого, он заранее ужасался тому, что здесь все разбито, уничтожено, исковеркано.

К его удивлению, первым, кого он увидел в отделении, был Зацепилин. За ним виднелись фигуры машинного содержателя Алексеева, машинного квартирмейстера Бухарева, хозяина трюмного отсека Булдакова и нескольких кочегаров, фамилии которых в его голове прочно не задержались, но лица были хорошо знакомы.

В кочегарке было еще дымно, в углах и под потолком клубились облака пара, как в деревенской бане, но главнейшие повреждения были уже устранены.

Зацепилин встретил инженер-механика радостно. Он был изумлен счастливым концом своего обморока и поэтому словоохотлив. Он доложил Анастасову, что старший офицер, прибежавший в кочегарку вместе с несколькими матросами на звуки взрыва, здорово ругал его и обещал вздрючить.

— За что ругал?

— Как их благородие вошли, я уже прочухался. Хочу встать, ан не могу, а пар жгет лицо, жгет, силов нету! Пополз к двери, слышу ветром оттуда тянет. А навстречу их благородие. Споткнулись на меня и закричали: «Кто здесь, что здесь?..» Говорю: «Кочегар второй статьи Зацепилин». А они: «Зацепа ты, вот кто! Зачем пару напустили? Париться вздумали?» Я им все объяснил, а тут они уже сами без меня около котлов справились. Иван Семенович да Иван Михайлович, — повел он глазами на Алексеева и Бухарева, — тоже им подмогнули.

Зацепилин повернулся к топке, подбросил несколько лопат угля. В его движениях проявлялась лихорадочная торопливость, неизбежная при сильном возбуждении.

Такое же возбуждение ощущал сейчас и сам Анастасов.

Принимаясь за осмотр повреждений «Стерегущего», он по давней привычке вынул записную книжку, чтобы занести в нее все, что нужно немедленно выполнить.

Алексеев искоса поглядывал на инженер-механика.

«Ровно дитя малое, — думал он. — И без книжки видать, чего японцы натворили. Чего писать? Дай бог без писанины до Артура дотопать».

Анастасов уловил на себе почтительно-иронический взгляд машинного содержателя, сразу догадался, чем он вызван. Улыбаясь, повертел в руках книжку и невольно подивился автоматизму памяти, в самой необычной обстановке подсказывавшей обыкновенные привычные действия, так не вязавшиеся сейчас со всем, что происходило вокруг.

Все-таки записную книжку он не спрятал. С нею в руках он проходил медленной походкой раздумывающего и все замечающего человека по своим владениям. Он осматривал повреждения одно за другим со спокойной сосредоточенностью инженера, который верит в свой ум и знания, и быстро отмечал что-то в книжке. Это была понятная ему одному регистрация наблюдений. Записывая их, он не только соображал, что надо делать немедленно, чтобы восстановить нарушенную жизнеспособность «Стерегущего».

«Безусловно, прав адмирал Макаров, — проносилось в его мозгу. — Флот должен иметь достаточное число маленьких, как моя „Муха“, суденышек, быстрых, увертливых, удобных для нападения. Вот когда жизнь подтверждает теорию. Да, будь мои кораблики тут сейчас, от японцев и следа не осталось бы!»

Эти горделивые мысли окончательно вернули Анастасову полное самообладание. Инженер-механик пришел к заключению, что нанесенные «Стерегущему» повреждения, пожалуй, уж и не так страшны.

— Алексеев, — распорядился он. — Сейчас же пустить вторую динамку через машинное отделение. Подожди, — остановил он машинного содержателя, двинувшегося выполнять его приказание. — Пустишь динамку, отыщи Булдакова. Возьмешь двух-трех квартирмейстеров, которые побойчее. У правого борта пробита и заполнена водой средняя угольная яма! Поставите помпу, быстренько подведете пластырь. Чтобы быстро мне! А то вместе купаться будем, — пошутил он.

«Э, да ты дошлый!» — с уважением покосился Алексеев на записную книжку. И, отдавая честь, громко сказал:

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие.

— Не извольте!.. — машинально повторил Анастасов, глядя вслед уходившему Алексееву. — А кто же беспокоиться будет? Вот в первом котле перебиты трубки, и котел выведен из строя. Думай не думай, а сделать ничего нельзя. Говорил ведь всем в Дальнем, что трубки ни к черту не годятся, хоть и английские, но старые, ненадежные. Надо свои делать. А мне Гиппиус в ответ: «Молоды еще и учить и делать. Англия обладает самой старой морской культурой в мире. Ее трубками пользуется даже японский флот…»

Инженер-механик окликнул Батманова, показавшего себя на работе прекрасным слесарем.

Грохот орудий наверху усилился до сплошного заглушенного воя, изредка распадаясь на отдельные группы взрывов. Оттого, что картина боя тут оставалась незримой, казалось, что скрежещет, свистит и шипит верхняя палуба «Стерегущего», и находившаяся внизу команда поглядывала вверх с опаской: а вдруг эта видимая твердь, сейчас закопченная и запотевшая и от этого привычно успокоительная, развалится?

Батманов, также то и дело поглядывая вверх, внимательно слушал Анастасова, кричавшего ему в ухо во всю мочь, что нужно делать в затопленном погребе. Кочегар держал в руках железный ящик с инструментами и зажженный аварийный фонарь. Из слов Анастасова он понимал, что на его долю выпала тяжелая судьба. Но свойственное ему чувство ответственности побуждало его безропотно браться за все, что ему поручали.

В это мгновение новый снаряд с минного крейсера разорвался во второй кочегарке. Против котла появилась огромная пробоина, сквозь которую в миноносец хлынула вода.

— Готовь помпу! — гаркнул Анастасов, обрывая на полуслове свои наставления Батманову.

— Ничего, вашбродь, мы его законопатим, конопатого! — стремглав бросился Батманов в пробитое отделение. Он на минуту остановился перед дышавшей оттуда на него холодом морской водой, сердце екнуло от страха спуститься в нее, но он переборол себя и отважно шагнул в закрутившийся перед ним мрачный водоворот.

Тощий фитиль масляной лампы едва-едва освещал железные стенки кочегарки, усеянные серыми заклепками и гайками. Жиденькие желтые блики огня слабо скользили по воде, совсем черной от темноты. Батманов брел в ней, сжав зубы. Здесь, на дне «Стерегущего», была последняя частица русской земли, крайняя межа. За ней уже не было ничего и никого. Эту конечную черту русской земли нужно было защитить, отбить от японских миноносцев.

Цепенея от мертвящего холода, Батманов, привыкший к людям, работавшим с ним локоть о локоть, чувствовал заброшенность и одиночество. Мысли об этом были тем более ощутимы, что холод, мрак, хлюпающая вода внезапно вызвали в памяти совсем близкие и в то же время страшно далекие дни «вольной» жизни на Одесщине. Солнечные улички прибрежного села Дофиновки, сбегавшие к морю по глиняным кручам в пахучей пене белых акаций. На одной из уличек, в зелени молодых фруктовых деревьев, недавно собственноручно построенная им веселенькая низенькая хата под черепичною крышею. Солнце, врывающееся в только что остекленные небольшие оконца и растекающееся прозрачным лаком по новому, чисто оструганному полу. Нежные и лукавые от молодости и беспричинной радости глаза жены, веселые крики и смешной топот малютки-сына, начинающего самостоятельно ходить на толстых ножках со складочками, точно перетянутыми невидимыми ниточками!..

Бороться против нахлынувшего личного было трудно, но это не помешало работе Батманова. Он вдруг подумал, что от спасения «Стерегущего» теперь зависит спасение родной земли, на которой стояла его хата, где жили его Наташа и сын.

Побуждаемый этой высокой мыслью Батманов умело и ловко пустил в ход ключи, отвертки, щипцы…

Из воды он вылез весь синий, но пробоина была заделана. Он дрожал и не мог владеть собою, чувствовал, что промерз до мозга костей. Все тело онемело, пальцы не сгибались, ноги болели от колен до ступней.

— Ну и зябко! — ляская зубами, бросил он встретившемуся Лемешко. — Инженер-механик где? Доложиться надо.

— У минеров хлопочет.

Шурша заледеневшей одеждой, Батманов пошел отыскивать Анастасова.

То, что Шумаров выбыл из строя, достигло сознания Кудревича не сразу. Но когда он увидел его, лежащего без движения на рундуке с флагами, в памяти вспыхнул параграф морского устава: «В случае выбытия рулевого вахтенный начальник обязан заменить его». Мичман сейчас же побежал на командирский мостик к штурвалу.

Рядом с бортом тяжело шлепнулся в воду заряд мелинита.[16] Желтым дымом он почти отравил мичмана. Его глаза закрылись, словно кто с силой нажал на веки. Кудревич едва держался на ногах, судорожно вцепившись в медную решетку задраенного люка. Снова заныла рука и заломило голову. Немного отдышавшись, он с трудом открыл глаза. Матросы устало размазывали по запачканным от дыма и копоти лицам сердито-холодные брызги моря.

«Вот молодцы, не то что мы, неженки», — подивился мичман.

Он оборвал свою мысль, с удовлетворением увидев, что на мостик заменить Шумарова уже прибежал второй рулевой Худяков и уверенно взялся за мокрый и липкий штурвал.

Внезапно около мичмана появился Гаврилюк, прибежавший доложить, что нет снарядов.

Мичман побежал к орудиям. Приуставший Гаврилюк едва поспевал за ним.

У семидесятипятимиллиметрового Кудревич остановился.

— Ну как?.. Опять молчим? — набросился он на Лкузина.

— Да уж так! Пропали снарядные погреба: вода залила.

Покорность, звучавшая в голосе Лкузина, никак не вязалась с выражением его лица.

Мичман мельком посмотрел на комендора.

— Спасать снаряды! — коротко приказал Кудревич.

От орудия молча отошли Бондарь и Максименко. Оба попросту, по-русски, понимали, что именно они, а не кто-нибудь другой должны это сделать, раз они к орудию приставлены.

Мальчишкой Бондарь боялся ходить в погреб за молоком. И сейчас, при виде затопленного погреба, сердце его сжалось, как в детстве.

— Нырнем, что ли, в иордань, Тихон Порфирьевич? — со скорбным юмором спросил он у Максименко, показывая глазами на закипавшую воронками темную воду.

— С превеликим удовольствием, Николай Осипович. Я ж мастак дно ногами щупать. С реки Оки… Кто из нас поперед батьки в пекло: ты или я?

— Хоть я. Бушлат только сниму! — Бондарь протяжно вздохнул и с величественным спокойствием, неожиданным после недвусмысленного вздоха, сказал: — Положить надо бушлат, где посуше. Обогреемся ужо в Порт-Артуре! Ух! У нас вода в Буге потепльше.

Бондарь и Максименко стали по очереди опускаться с головой в воду и подавать снаряды Гаврилюку.

Отойдя к погребу, от завершения судьбы своей ушли на некоторое время Бондарь и Максименко, но нашло судьбу свою само орудие. Снаряд крейсера повредил его, разбросал в стороны Лкузина и прислугу. Орудие, охнув, как человек, нагнулось вниз, перестало действовать.

Когда Лкузин пришел в себя, он не сразу сообразил, что лежит около борта. Когда же вспомнил все происшедшее с ним, то порывисто вскочил и бросился к своему орудию. Он заботливо осматривал его, надеясь на чудо: может, только заклепалось на минутку? Надеясь, знал, что чудес не бывает, но все-таки ждал, вот-вот орудие возвратится к жизни. Он даже стал протирать на стволе царапину, словно это она мешала орудию стрелять.

Новый японский залп сбил орудие со станины, а газы взрыва снова отбросили от орудия комендора, опять раненного осколками.

Вскоре что-то грохнуло сбоку, а потом впереди «Стерегущего», и над его кормою встали гигантские столбы огня, пара, воды, пены. Раздался визг разрываемой стали, послышалось змеиное шипение лопнувших где-то паропроводных труб. Совершенно неожиданно Кудревича словно толкнула в грудь могучая рука, а затем такая же другая ударила изо всех сил по затылку. Мичман почувствовал, как по лицу потекла кровь. Он попробовал унять ее платком, но не удалось, тонкая ткань сразу промокла насквозь, набухла. Кровь текла и текла из раны, заливая оба глаза, мешая видеть.

— Есть тут кто? — крикнул он. — А ну, помогите!

Астахов, услышав странно изменившийся голос вахтенного начальника, оторвался от орудия. Кудревич без фуражки, снесенной вихрями разрывов, поминутно прикладывал к голове взмокшие от крови комья платков. Кровь красной лужицей натекала у его ног на палубу.

— Ваше благородие, я тут, — остановился около него Астахов.

— Кто это? Астахов? Принеси-ка, братец, мне из каюты графин с водой, глаза промыть.

Вместо каюты Астахов бросился в камбуз. Здесь был полный беспорядок. От затушенной плиты еще струилось тепло, но котлы с нее свалились и валялись неподобранными рядом с рассыпавшимися эмалированными кружками. Астахов подобрал с полу чистую кастрюлю, нацедил в нее воды из вделанного в плиту бака, понес Кудревичу, стал сливать на руки:

— Ни черта не бачу! — шумно возмущался мичман, видевший окружающее только в те моменты, пока промывал глаза.

Помог Алексеев, игравший сейчас роль фельдшера. Он принес банку с йодом и несколько бинтов.

«Черт! — негодовал Кудревич. — Как же я сегодня Лелечке покажусь?.. Ничего, — быстро решил он, — сойду на берег, сейчас же в околоток. Забинтуюсь так, что чалма у меня на голове станет, как у раджи сингапурского. А потом к Лелечке… Видали такие украшения?..»

От этих мыслей мичману стало весело. Особенно радовало, что глаза целы, что он опять видит. Это было дивное чувство. До сих пор он и не думал, как это ужасно — быть слепым. И, радуясь вновь обретенному зрению, мичман отправился поглядеть, что произошло на миноносце. Но опять быстро, какими-то рывками, замечал упущения комендоров, беззлобно ругался и говорил, что надо делать. Он передвигался от орудия к орудию, с места на место, а мысли его возвращались то к Лелечке, то к Горской. Лелечка стояла перед его глазами. Он видел себя на берегу под фортом номер пять рядом с нею, у самой воды; видел ее милые, весело смотрящие на него глаза. Он целовал ее пахнущее свежестью лицо, чувствовал, как ее локоны щекотали ему лоб.

«Но, пожалуй, прежде чем ехать к Франкам, я заверну к Горской. Вот удивится моей чалме! „Что у вас?“ — спросит. А я ей: „Как всегда, одно настоящее. Настоящее — это миг, но правы и вы, Лидушенька: мгновения превращаются в воспоминания. Сегодня я расшил свою жизнь множеством ярких воспоминаний. Это отзвучавшие выстрелы и разрывы, все голоса моря и боя. И жаль мне только, что ваши радостные шаги мне навстречу пройдут мимо жизни моей так же безвозвратно, как шаги Лелечки Галевич…“»

Мичман остановился у кормового орудия, как будто лишь для того, чтобы услышать над своей головой оглушительный взрыв. Что-то ударило его в грудь. Он удивился, ибо ощущение было такое, словно на него обрушилось что-то страшно тяжелое и широкое, не похожее ни на осколок, ни вообще ни на что из того, что могло быть на «Стерегущем». Скорее всего это было толстое дерево или пятипудовая штанга. Она сбила его с ног, как былинку. Он упал на орудие и потом уже медленно свалился с его ствола на палубу лицом вниз.

Глава 13

СМЕРТЬ КОМАНДИРА

По мере того как японские корабли, пользуясь превосходством сил, все безнаказаннее обстреливали «Стерегущего», к Сергееву со всех сторон начали стекаться донесения о повреждениях, причиненных врагом. Они были очень тяжелы. Артиллерия наполовину вышла из строя. Оставшаяся в строю команда несла потери убитыми и тяжело раненными. Легко раненные продолжали сражаться, пренебрегая своими ранами и даже не перевязывая их.

Сведения, поминутно поступавшие через наряжаемых офицерами ординарцев, уже не только тревожили, но прямо таки угнетали командира, досадно отвлекая его от ведения боя, заставляя переключать внимание на устранение и ликвидацию повреждений.

От быстрых и порывистых движений Сергеева у него из-под повязки снова закапала кровь, не успел он туже завязать бинт, как после взрыва, раздавшегося над мостиком, его ударило по ногам. Он взмахнул руками и рухнул на палубу.

Когда пришел в себя, стал медленно подниматься, мучительно напрягая мышцы, но встать не мог. Он был ранен в оба колена, из них обильно лилась кровь.

К командиру бросился минно-машинный квартирмейстер Юрьев. Он стал оказывать первую помощь: разрезал голенища, перевязал одну рану, на вторую не хватило бинтов.

Сергеев, закусив губы, глухо стонал. От этих звуков, свидетельствовавших, помимо его воли, о телесной слабости, ему было стыдно перед квартирмейстером. Вдруг подумалось: полегчает, если облить ноги студеной водой. Он сказал об этом Юрьеву, сейчас же опустившему за борт два брезентовых ведра. Соль и холод морской воды жгуче обожгли неперевязанную рану, но показалось, что стало лучше. Сергеев снова сделал попытку встать и снова упал. И тогда в его встревоженную душу вдруг проникло сознание близкого конца. Мысль, что он, командир своего первого корабля, ничем не может помочь ему, была невероятно тягостной. Сергеев чувствовал себя виноватым перед «Стерегущим», как перед живым существом, доверившимся и обманутым в своем доверии.

Лежа на мостике, он видел миноносец по всем направлениям. Зрелище разрушения было ужасно. «Стерегущий» не был кораблем, за которым ежечасно любовно ухаживают. От его строгой красоты и воинского щегольства ничего не осталось. Палуба, еще утром настолько чисто прибранная — хоть хлеб клади, сейчас представляла груду безобразно разорванного, разбитого и расщепленного хлама. Всюду по засмоленным пазам палубы маленькими ручейками стекала за борт кровь.

Сергеев взглянул на часы: половина восьмого — значит, сражение тянется полтора часа. «Решительный», наверное, уже добрался до Порт-Артура и доложил адмиралу Макарову, что происходит в море. Вероятно, Макаров уже выводит эскадру. Необходимо продержаться до ее появления.

Потеря крови обессиливала Сергеева, мысли его обрывались и путались, пока их вдруг не заслонила одна, простая и страшная: он уже не мог командовать «Стерегущим». Это потрясло его больше, чем все случившееся с ним за последние четверть часа. Теперь ему казалось, что боль, рвавшая его тело, происходит не от полученных ран, а именно оттого, что он лишился возможности выполнить до конца лежавшие на нем командирские обязанности.

Он долго не мог решиться приказать Головизнину остаться на мостике и руководить боем. Когда он, наконец, сказал:

— Лейтенант Головизнин, принимайте на себя командование, — его голос едва шелестел.

Головизнин вынужден был наклониться над ним, чтобы выслушать последние приказания. Командир говорил медленно, с паузами, которых не замечал:

— По состоянию «Стерегущего» можно ожидать, что враги сделают попытку взять его корпус на буксир как трофей. Если умру, «Стерегущего» врагу не отдавать. Пусть последний из людей, оставшихся в живых, откроет кингстоны. Русский флаг можно сбить выстрелами, можно вырвать из рук убитого, но добровольно русский флаг там, где поднят, врагу не сдается.

Сила этих простых слов как бы воодушевляла Сергеева. Он говорил, и с каждым словом голос его креп, все больше звучал решительностью и убежденностью.

— Скажите это каждому матросу… Юрьев, Кружко! Слышали, что я сказал? «Стерегущего» врагу не сдавать!

— Есть врагу не сдавать! — Юрьев старался говорить отрывисто и твердо, как навсегда было положено разговаривать матросам с офицерами, но голос его дрожал от жалости к командиру.

— Александр Семенович, мы перенесли бы вас в безопасное место? — переглянулся Головизнин с Юрьевым, сам страдая при виде мучений раненого.

Но Сергеев отказался. Он хотел быть здесь: на боевой рубке, на своем командирском посту. Вынужденный снять с себя командирскую власть, он словно перестал воспринимать ощущения и темпы боя, обязывавшие к быстроте, решениям, действиям. Зато сейчас в нем возникла настоятельная потребность внушить всему экипажу уверенность в конечном торжестве «Стерегущего» над врагом, добытом хотя бы ценою жизни. В том, что это торжество придет, у него не было ни колебаний, ни сомнений. Была лишь теплая человеческая жалость к защитникам «Стерегущего», из которых, конечно, уцелеют немногие, если к месту боя не подоспеет вовремя русская подмога.

Приподнявшись на локтях и повернув голову к неприятелю, Сергеев смотрел на продолжавшийся бой, оценивая шансы «Стерегущего» продержаться до прибытия русских кораблей. Матросы, с обветренными лицами, воспаленными глазами, бледные, но решительные, зорко вглядывались в японские суда, беспрерывно стреляли по ним из винтовок. Ожесточившийся враг отвечал неослабевающей артиллерийской пальбой. Вражеские борта вспыхивали огнем, обволакивались клубами дыма, доносился зловещий вой разодранного в клочья воздуха — и через мгновение грохот разрыва. Весь корпус «Стерегущего» сотрясался от неприятельских ударов. На палубе слышался треск чего-то рушащегося, чей-то страшный крик от неожиданной боли, протяжный стон, близкий и хватающий за душу. То там, то здесь падали люди. Одни поднимались, другие оставались лежать неподвижно. Кто же защитит «Стерегущего», когда упадет последний матрос?

Боль и потеря крови обессиливали Сергеева. Им овладела боязнь, что он не скажет последнего слова матросам, если будет медлить.

— Юрьев! — слабо позвал он из последних сил. — Пришли мне хозяина трюмных отсеков.

— Их нет. Даве только убило, — как бы нехотя ответил Юрьев, отворачиваясь в сторону.

— Алексея Иваныча? — произнес Сергеев со вздохом. — Ну прощай, Иваныч, а я хотел тебе «Стерегущего» доверить.

Он приказал взять его на руки и пронести вдоль всего миноносца; обнял шеи пригнувшихся к нему моряков. Юрьев и Кружко, сплетя руки, осторожно подняли его и понесли.

Сергеев чувствовал себя обязанным сказать каждому из оставшихся в строю людей: «Нет ничего позорнее и ужаснее, как допустить на родной корабль врага-победителя. Родина доверила миноносец командиру и экипажу, их доблести и мужеству. Оправдаем доверие нашей великой отчизны!»

Сергеев хотел, чтобы все прониклись его мыслями, как проникся ими он сам. Каждому матросу, встречавшему его на пути, командир говорил кратко:

— Спасибо за службу… Умри, но «Стерегущего» врагу не отдавай!

Сергеев не дожидался ответа, но у всех он видел понимающие, сочувствующие глаза, суровые и решительные.

Лкузин, когда мимо него пронесли командира, посмотрел на Гаврилюка и быстро сказал:

— Если бы мое большое стреляло, «Стерегущего» ни в жизнь бы не взять. Ну, да и так, однако, не одолеют.

— Спасибо, братцы, за службу, — обратился к ним Сергеев. — Знаю, что будете биться до конца.

К носовому отделению из-за неразобранных обломков пробраться не было возможности, а там открылись свежезаделанные пробоины. Кочегары Игнатов и Осинин сами перелезли через обломки навстречу Сергееву и, разом обратившись к нему, сказали, что вода хлещет и хлещет и совсем затопила патронные погреба.

Эта новость обезоружила лейтенанта, отняла у него последние силы. Когда его поднесли к заряжавшим винтовки Ливицкому и Майорову, он едва мог коротко и трудно вымолвить:

— Старший минер, «Стерегущего» не сдавать!

Ливицкий молча отдал честь. Майоров поглядел на Сергеева.

«Не будет у врага отечества русского верха над нами, не будет, и никогда тому не бывать!» — мысленно воскликнул он вслед лейтенанту.

Юрьев устал нести командира. Кроме того, их группа обращала на себя внимание японцев. По ним с неприятельских бортов стреляли уже из ружей, и Юрьев начинал тревожиться, как бы их не зацепила шальная пуля. Но тревога быстро прошла. Юрьеву казалось, что обнимавшая его шею командирская рука защищает его от вражеских пуль и снарядов. Теперь беспокойство было не о себе, о командире, и оно все возрастало. Он слышал, как слабел голос лейтенанта, по его движениям чувствовал, как угасала в нем едва тлевшая жизнь.

Обход миноносца заканчивался.

Сергеев устало откинулся на руках Юрьева и Кружко, сознавая, что его жизненный и морской путь пройден, и приказал отнести себя к дымовым трубам. Его все сильнее и сильнее охватывала темная, бездумная усталость, преддверье смертного забытья, оскорбляемого сейчас лишь нечеловеческими страданиями. Последним усилием угасающей воли он заставил себя забыть о ранениях и несколько мгновений смотрел вокруг нежно и спокойно, ясно сознавая, что навсегда прощается с тем, что недавно было «его» кораблем. Он смотрел и ввысь слегка прищуренными глазами, но не видел, чего искал, — родных цветов русского неба.

С моря назойливо дул в лицо холодный, пронзительный ветер. Сергеев ежился и чувствовал, как по спине между лопатками струится кровь. Должно быть, в спине засел осколок. Колебавшийся у борта горизонт то вскакивал кверху, то уходил вниз. Дымки неприятельских орудий вспыхивали ломаной линией. Потеряв над собой волю, Сергеев застонал протяжно и безнадежно. Стоны рвались один за другим, и не было сил остановить их. Он сжимал зубы, когда боль пронизывала все его существо.

И тут на помощь ему пришла память. Она увела его от настоящего в прошлое. Он увидел себя четырехлетним ребенком, горько плачущим от неожиданной царапины, чуть сочившей кровь, страшную, как все необычное. С ним рядом стояла бабушка. Она заговаривала ему кровь, окуная пораненную ручонку в лесной ручеек, и ее слова журчали, как маленькие каскады воды, задержанной в своем беге детскими пальцами.

Сейчас Сергеев никак не мог вспомнить слов бабушкиных целительных заговоров, но нежное звучание ручейка ожило с потрясающей силой, словно он слышал его только несколько минут назад. Прислушиваясь к нему, Сергеев неотрывно глядел на метавшихся у бортов «Стерегущего» чаек, напуганных пальбою, и вдруг стал повторять: «Вьются и падают белые птицы, вьются и падают белые птицы…» И эти внезапно пришедшие на ум слова казались как раз бабушкиными. И от этих слов, в которые он вкладывал особый смысл, важный и понятный только ему одному, Сергееву становилось легче. Боль затихала, но беспамятство овладевало все чаще и чаще…

— Бабушка, передай Тасе, что я не могу прийти к ней, — прошептал он в предсмертном бреду. — Мой «Стерегущий»…

В этот миг корабль сильно качнуло. Пенные гребешки волн неожиданно подобрались так высоко, что мимолетная струйка змеисто пролилась по палубе, подбежала, играючи, к Сергееву, вильнула в сторону и сейчас же исчезла, как испуганный уж, в журчавшей в пазах воде. Холодная ласка родной стихии потрясла очнувшегося Сергеева, как прощальный привет. Он поднял руку, чтобы поймать струйку, но рука с мягким стуком упала бессильно.

Глава 14

ЛЕЙТЕНАНТ ГОЛОВИЗНИН

Командование «Стерегущим» лейтенант Головизнин принял с сознанием огромной ответственности. Он был готов к ней и не боялся ее, но сейчас, когда враг действовал количественно превосходящими силами, лейтенант ощущал недостаток боевого опыта, отсутствие умения сражаться так, чтобы с малыми средствами добиться победы. Правда, ему довелось уже побывать в боях, но то была не война, а нечто вроде карательной экспедиции, производившейся десантным корпусом европейских и японских войск. Флот и армия европейцев почти не встречали сопротивления регулярных войск Китая.

Готовясь к военной службе, Головизнин даже не предполагал, что армия и флот могут быть использованы для грабительских низменных целей, ради которых, несомненно, и была проведена «китайская кампания». Он любил море, как любят его все русские, хотел быть и стал моряком, но смысл морской службы для себя видел не в морских боях: своею специальностью он избрал штурманское дело. Его влекли величавые просторы морей, стихия одинаково великая и в покое и в возмущении, уклад морской жизни, счастливая возможность жить в себе самом, принося в то же время пользу отечеству. Он мечтал о плаваниях в Антарктику, о новых открытиях.

Ни в своем боевом опыте, ни в своих мирных устремлениях не мог он почерпнуть никаких указаний, что должен делать командир корабля в таких условиях, как сейчас.

Сам же он делал то, что знал: вел «Стерегущего», израненного, со вмятыми, изрешеченными снарядами бортами, со сбитыми, исковерканными трубами, в Порт-Артур верным курсом и кратчайшим направлением.

Японские миноносцы шли параллельно «Стерегущему». Обладая более быстрым ходом, они поочередно забегали вперед и, останавливаясь, поджидали «Стерегущего», чтобы пропустить его сквозь огненный строй перекрестных выстрелов. Русский миноносец плыл в адском коридоре среди огня и дыма идущей рядом японской флотилии, непрерывно поблескивавшей орудийными вспышками.

Теперь все донесения о ходе боя и состоянии материальной части получал Головизнин. Он принимал их молча, с сумрачным и решительным видом человека, приготовившегося ко всему худшему.

Без четверти девять из артиллерии миноносца действовали только две сорокасемимиллиметровки, но комендоры при них были ранены. Каждый из них достреливал последний десяток снарядов.

Еще до того, как на мостик явился Кружко, лейтенант знал, что скоро стрелять будет нечем. Он слухом уловил, что одно из орудий стало стрелять реже и реже. Вскоре, сделав, должно быть, последний выстрел, замолкло и второе. Находившийся при орудии Астахов озабоченно оглядывался по сторонам и что-то говорил Бондарю, сердито жестикулируя.

Но Кружко пришел сказать не то, что уже знал Головизнин, а доложить, что резко обозначился крен на левый борт.

Старший офицер видел, что сложность обстановки понятна всей команде. Все чаще и чаще ловил он на себе напряженные, спрашивающие взгляды матросов и хорошо сознавал, что если у матросов будет уверенность в счастливом исходе боя, то все препятствия, встававшие на пути «Стерегущего», будут ими преодолены. Но как внушить им эту уверенность?

— Узнай у минеров, есть мины? — распорядился Головизнин.

Ворожцов со всех ног бросился к старшему минеру. Останавливаясь около Ливицкого и едва переводя дыхание, он прерывисто заговорил:

— Сколько мин у вас осталось, старший офицер спрашивает?

— Две! — сердито буркнул Ливицкий.

— Ну-у? — с деланой веселостью удивился Ворожцов. — Значит, на всю японскую шпану не хватит?

— Если тебя вместо мины послать, тогда хватит, — хмуро пошутил Тонкий.

Вернувшемуся Ворожцову стыдно было докладывать, что мин только две.

— Может, и найдутся еще где, — нерешительно сказал он.

— А ты сначала узнай досконально, сколько их, а потом и лезь докладывать! — вскипел рулевой Худяков. Он уже давно заметил, что остававшиеся позади «Стерегущего» минные крейсеры «Акаси» и «Сума» остановились и били по нему не с ходу, а стоя, что повышало эффективность их огня и позволяло брать все более и более верный прицел. Опытный Худяков не хуже Головизнина разбирался в обстановке и тоже находил, что японцев следовало бы шугануть минами, а тут на тебе: их только две! И он гневно смотрел на Ворожцова, словно тот был виноват в этом.

Головизнин приказал Ливицкому зарядить оба аппарата.

— Слушай, парень, христом-богом тебя прошу, стреляй аккуратней, — сказал Ливицкий Степанову, вкладывая в свою простую фразу ласку и угрозу. — Сам видишь: мины две, а японских бандур тьма-тьмущая!

— А разве мне вовсе жить не завидно? — вполголоса огрызнулся Степанов, нагибаясь к своему аппарату.

Астахов, прекративший стрельбу, потому что у него действительно кончились снаряды, решил сам поразведать, нельзя ли выудить что-либо из натронных погребов.

По дороге к ним он задержался у правого носового орудия, вокруг которого все еще суетился Васильев. Шагнув к нему, Астахов увидел лицо, не похожее на то, которое привык видеть. Оно словно осунулось и постарело.

— Васильев! — воскликнул он заискивающе и вместе с тем повелительно, как человек, имеющий заднюю мысль. — У тебя, часом, с пяток снарядов не осталось? Будь друг, займи. Ей-ей, отдам!

— На том свете угольками? — съязвил Васильев и послал в воздух хлесткое ругательство.

По тону его и оттого, что Васильев сразу не отказал, Астахов понял, что снаряды у него есть.

— Васильев, — горячо заговорил он, — не будь жадюга, будь человек. Я заслужу перед тобой. Только в Артур дотопаем, сейчас тебе полбутылки. Пей в свое удовольствие. Мое слово верное.

— А пропади ты пропадом, анафема! — плачущим голосом закричал Васильев. — Что мне твоя полбутылка, когда я, может, сам забил бы японские крейсеры, кабы орудие мое не заело! Бери остатний ящик, бери, пользуйся горем чужим, каторжник. Бондарь, помоги их полублагородию кровь-кровиночку мою к себе перекачать.

И Васильев демонстративно отвернулся в сторону, делая вид, что его больше ничего не интересует и говорить больше не о чем.

— Беда как расстроился человек, — сочувственно сказал Бондарь, поднимая вместе с Астаховым тяжелый ящик со снарядами.

— Как тут не расстроиться! — так же сочувственно пособолезновал Астахов. — У его, сердечного, все равно что у голодного изо рта кусок хлеба вынули. Ты, Бондарь, пока я заряжать буду, доложи старшему офицеру насчет стрельбы. Мичмана-то Кудревича убило, командовать некому. А хороший человек был, царствие ему небесное. Только молодой и горячий.

— Вечная ему память, — проникновенно и грустно произнес Бондарь. — Астахов, знаешь что?.. Ты сам доложись старшему, а я пойду в пороховые. Может, потралю чего. Я же нырял туда. Ящики там есть, сам видел.

Между тем Головизнин приказал передать Анастасову свое решение идти в атаку, чтобы инженер-механик, когда будет сигнал, выжал из машин все, что они могут дать. Потом послал Ворожцова предупредить минеров и Астахова, чтобы они стреляли лишь по его приказу.

По взволнованно-напряженным матросским лицам Головизнин видел, что все матросы понимают, что другого решения быть не может. Когда после сигнала в машину «Стерегущий» ринулся вперед, многие сняли бескозырки и держали их в руках, как на молитве.

Расстояние между «Стерегущим» и крейсером «Сума» быстро сокращалось. Все слышнее журчала вода впереди. Нельзя было терять ни мгновения. Ливицкий припал к минному аппарату, точно обнял его. Астахов замер у заряженного орудия, прикидывая глазом дистанцию. Кружко и Ворожцов застыли в натужном внимании.

В томительном ожидании промчалось несколько секунд.

— Астахов, пли! — высоким, сорвавшимся от неожиданности и волнения тоном скомандовал Головизнин.

У орудия Астахова ярко вспыхнул огненный язык, бурое облако вихрем закрутилось перед дулом. Звонким выстрелом подал голос оживший «Стерегущий».

В свою очередь, борта японских кораблей замигали вспышками орудий. Наверху над «Стерегущим» оглушительно лопнуло. Мелким градом посыпались вниз осколки, поднимая на волне задорно подскакивавшие фонтанчики.

Неожиданно мокрый Бондарь притащил еще ящик снарядов. У орудия Астахова стало весело. Собравшиеся тут Васильев, Майоров, Бондарь, Максименко помогали Астахову заряжать и стрелять. Матросские лица разгорелись, языки развязались. Каждый снаряд они провожали шутками.

— Торопись, Астахов, пока япошка от нас не сбежал! Поддай ему пару! Вот это работа, будет помнить! — кричали вошедшие в азарт комендоры.

Между тем японцы, убедившись, что правый борт молчит, обнаглели. «Сазанами» подошел совсем близко, его снаряды все чаще впивались в «Стерегущего», разворачивали обшивку корпуса, разбивали палубные надстройки.

Назойливый натиск «Сазанами» приводил Головизнина в бешенство. Расстояние до «Сазанами» было незначительно, «Сума» тоже, должно быть, не подозревал, что у «Стерегущего» сохранились мины. Момент действовать ими показался Головизнину весьма удобным. Он приказал Кружко передать на правый минный аппарат, чтобы приготовились к стрельбе по «Сазанами». Вторую мину он решил пустить в крейсер.

— На правом! — окликнул он и, дождавшись ответного «есть на правом», скомандовал: — Правый, готовьсь! — Потом быстро придвинулся к машинному телефону и поставил «самый полный вперед». Худяков налег на рулевое колесо, направляя «Стерегущего» на крейсер «Сума».

Грозный, но необычный вид имел «Стерегущий», устремившийся в атаку. Черный дым валил из единственной уцелевшей трубы.

Исковерканные борта зияли пробоинами, в трюмах булькала вода, палуба курилась копотью притушенных пожаров, машина стучала натужно и громко.

Почувствовав рывок «Стерегущего» вперед, Ливицкий и Степанов с захолонувшим сердцем ожидали команды «пли». Они задерживали даже дыхание, чтобы оно не мешало им слушать.

И в это мгновение крейсер произвел по «Стерегущему» несколько выстрелов, перебив на русском миноносце рулевое управление. «Стерегущий» покатился влево.

То, что произошло, Головизнин осознал только через несколько секунд, в течение которых он увидел выражение отчаяния на лицах минеров, испуга и непонимания на лице Худякова. Как раз в тот момент, когда снаряды «Сума» разрушили рулевое управление, Ливицкий и Степанов выполнили его команду «пли». Взрыв, тряхнувший «Стерегущего», дал неверное направление обеим минам. Они проскользнули мимо вражеских бортов, не причинив им вреда. Головизнин судорожно взялся за ручку машинного телеграфа. Она поддалась легко, непривычно легко, но звонка не последовало: связь была прервана. Испуганный возглас Ворожцова, а затем оглушительный взрыв заставили Головизнина повернуться назад. Заволакивая небо, из машинного люка валил густой белый дым, пронизанный искрами плохо сгоревшего угля. Потом «Стерегущий» окутался паром, с размаху лишился хода, зарылся носом в жемчужную пену. Газы шимозы заполнили помещение кочегарки… Упали Комаров и еще два кочегара. Остальные едва стояли на ногах. Алексеев и Артамонов поочередно обливали друг другу головы из ведра и, видимо, освежались, так как выглядели бодрее и лучше других.

Новый разорвавшийся в кочегарном отделении снаряд разбил два смежных котла и перебил все паровые трубы, ведущие в машину. Миноносец вздрогнул, остановился. Белый горячий пар стал быстро распространяться во все стороны.

Матросы бросились к выходу.

Послышался резкий крик Зимина:

— Братцы, выходи наверх, будем сражаться вместе со строевыми. Погибать — так погибать геройской смертью!

Очутившись на палубе, машинная команда сбилась вместе.

Все жадно дышали свежим воздухом.

— Дыши, дыши, братцы, — мрачно шутил Зимин. — Все равно перед смертью не надышишься.

Поднявшись последним, Анастасов пошел к команде, размахнув широкие руки, как бы желая всех охватить ими.

— Братцы, ну чего вы тут стоите? Идите назад к машине. Сейчас исправлять будем!

— Исправлять?! — истерически воскликнул Хиринский. — Чего исправлять, когда нет больше машины, одни заклепки остались.

— Ваш-бродь, дайте людям немного отдышаться, — сказал Алексеев. — Вот отдышимся и пойдем на место. Сам за этим погляжу.

— Ну, дышите, дышите, — согласился инженер-механик и пошел к старшему офицеру.

Около передней трубы он увидел Сергеева. Командир лежал лицом кверху. Кто-то прикрыл ему глаза и лоб офицерской фуражкой. Анастасов поднес руку к козырьку, отдавая честь своему командиру, и грустно понурился, опуская глаза. Низовой ветер крутил и разносил по палубе искры и хлопья жирной, глянцевито поблескивавшей на солнце сажи.

«Ну, вот и траур по вас, Александр Семенович», — грустно подумал Анастасов.

Поднявшись на мостик, инженер-механик коротко, скупыми словами доложил старшему офицеру о выбытии из строя машины и свои соображения, что исправить ее на плаву едва ли возможно. Конечно, попытка будет сделана, но… Анастасов беспомощно развел руками.

Головизнин смотрел мимо Анастасова и прислушивался, не застучит ли вновь машина. Она молчала. И старший офицер вдруг с ненавистью подумал, что именно из-за нее всем придется погибнуть. В эту минуту он ненавидел, как личных врагов, отказавшиеся работать котлы и механизмы, словно издевавшиеся сейчас над его беспомощностью. Именно эта беспомощность, ставившая его, живого, мыслящего человека, в полную зависимость от мертвой машины, приводила лейтенанта в бешенство. Машина оказалась нужнее для спасения «Стерегущего», чем он.

Но это были уже мысли о поражении, от них нужно было избавиться. Головизнин стал стрелять в копошившихся на палубе «Сазанами» людей из своего кольта и был рад, когда оттуда немедленно ответили артиллерийским огнем. Ему казалось, что стреляют по нему, и он был доволен, что, несмотря на ливень пуль и осколков, находится на самом опасном месте, где и подобает быть командиру.

К стрельбе «Сазанами» присоединился «Акебоно». Они били с близкой дистанции. Снаряды были так горячи, что их осколки летели к «Стерегущему», окруженные облачками пара, и оттого, что этих облачков было неисчислимое количество, Головизнину казалось, что осколки скоро засыплют «Стерегущего» от ватерлинии до стеньги.[17]

«Ну вот и конец, вот и конец», — мысленно шептал себе Головизнин, перебирая и не находя на миноносце ничего, что позволило бы считать его по-прежнему боевым кораблем. Все, что было у «Стерегущего», все его жизненные нервы: артиллерия, подвижность, устойчивость, маневренность — все было поражено насмерть. Его беспомощно колыхавшийся на морской волне корпус, изрешеченный вражескими снарядами, остались защищать от всей японской эскадры с тяжелыми орудиями два десятка русских людей с ружьями. Миноносец был обречен на гибель вместе с защищавшими, его моряками.

И вместе с тем Головизнин видел, что люди «Стерегущего» этой обреченности не ощущают, что дух их непоколеблен.

«Мы не побеждены, — говорил себе старший офицер. — Наши сигнальщики видят зорче японских, наши минеры лучше их, наши комендоры стреляют более метко. У нас плохое материальное оснащение, котлы и машины, никуда не годится уголь, который я сам грузил, вместо того чтобы выбросить его за борт. Но мы не побеждены, а раздавлены силой, организованной лучше нашей, превосходящей нас количественно. Живые будут сражаться, а раненых нужно спасать», — решил Головизнин, отрываясь от своих мыслей, и приказал подобрать тяжело раненных, которые не в состоянии были сами двигаться.

Старший офицер лично осмотрел единственный уцелевший от пожара вельбот. Но и он оказался полуразбитым, к спуску на воду непригодным; сносить в него раненых нечего было и думать. Тогда, поднеся мегафон к губам, Головизнин скомандовал во всю силу своего голоса, чтобы раненым надели пояса.

— Разобрать пояса! Спасаться! — кричал он. — Помогай, кто может, раненым!

А когда новый взрыв качнул «Стерегущего» так, что с палубы покатились в воду и тяжело и легко раненные, Головизнин скомандовал:

— Всем оставить судно!

Его голос зазвенел, как хрусталь, готовый разбиться. Старший офицер сам поймал себя на этом, и ему стало неловко за потерю самообладания. Он оправдал себя тем, что подумал: если уйдут матросы, на «Стерегущем» останется его временный командир.

На раненых пояса надели, но уцелевшая команда явно пренебрегала ими.

— Чего уж там, вашскобродь, — с укоризной в голосе произнес Батманов. — Где это видано, раненых за борт бросать? Живыми вместе жили и ранеными вместе помрем.

Мокрый, с черным от угольной пыли и пороховой копоти лицом, по которому была размазана кровь, кочегар сутулился, хватался за ногу, говорил неохотно. Видно было, что думал он сейчас не о том, чтобы поддерживать разговор со старшим офицером, но о чем-то своем, более важном.

— Верно, верно, — поддержали Батманова минер Черемухин и кочегар Коростин. Они тоже были без спасательных поясов и держали в руках винтовки с примкнутыми штыками.

Коростин, горя волнением юности и желанием сказать, что он на все готов, так сильно отодвинул в сторону Черемухина, что звякнули их столкнувшиеся винтовки. Ломким голосом он произнес:

— Вы, ваше благородие, не сомневайтесь. Зачем нам пояса одевать? На «Стерегущем» до Артура доплывем. А нет, так вчера еще в Артуре в чистые рубахи переоделись. Сами понимаем, что в море разное случается. Не маленькие чать.

Подошел квартирмейстер Бабкин. Перебив Коростина, он сказал:

— Я так своим умом располагаю: адмирал Макаров японцам «Стерегущего» на поругание не оставит.

Головизнин пасмурно улыбнулся.

— Ну, братцы, — сказал он, — давайте тогда в целях предосторожности уничтожим все, что может быть полезным японцам.

Он отдал нужные распоряжения. Сигнальщик Иванов принес денежный ящик. Головизнин открыл его. Сверх тощей кипы ассигнаций и грудки золота и серебра положил шифры и другие секретные документы, со стуком прихлопнул крышку, запер, бросил в море сначала ящик, потом ключ.

Ворожцов выбросил сигнальную карту. Она не тонула. Кружко вытащил ее багром. Ругаясь на излишние, по их мнению, предосторожности, Кружко и Коростин принялись привязывать к сигнальным картам и книгам попадавшиеся под руку грузы.

Сигнальщик Иванов, все еще по привычке зорко следивший за морем, неожиданно прокричал:

— Вижу катер с японца! И шлюпки. К нам гребут!

И тотчас все увидели, как, сверкая лопастями весел, к «Стерегущему» потянулись от японских кораблей шлюпки с вооруженными людьми, а между ними, ловко лавируя, несся паровой катер.

С дистанции, превосходившей досягаемость ружейного обстрела, катер открыл стрельбу. С носа его шла непрерывная трескотня, будто там залегла добрая сотня стрелков.

— Чем он стреляет? — недоуменно спросил лейтенант у Анастасова.

— Должно быть, пулемет, — ответил инженер-механик.

Катер, проворно метавшийся между шлюпками, напомнил Головизнину увертливую ящерицу. Но эта ящерица была вредна, она несла смерть. Стоявший на носу катера пулемет напряженно бил по русскому кораблю с короткими передышками. Его низкий и хлесткий огонь то обстреливал бак «Стерегущего», то строчил по его палубе.

Пулемет на носу катера был новшеством. Старший офицер оценил его по достоинству. Своим огнем пулемет расчищал путь шлюпкам. По их курсу Головизнин понял, что японцы собираются пристать к носу «Стерегущего».

Лейтенант сделал попытку самолично унять неистовавшего пулеметчика и несколько раз выстрелил по нему из кольта. Пулемет не умолкал. Головизнин подумал, что ему надо взять винтовку, и в это время услышал, что кто-то стреляет рядом с ним.

Это был Гаврилюк. Прикрывшись трупом Лкузина, как за валом, он выпускал по катеру пулю за пулей. Потом к Гаврилюку примостился комендор Майоров, тоже державший в руках дымившуюся винтовку.

Старший офицер слышал, как Майоров сказал Гаврилюку:

— Давай в минуту снимать японца, а то забьет совсем «Стерегущего».

— Припечатано, — ответил Гаврилюк, ведя мушку на пулемет.

Матрос и комендор выстрелили одновременно. Пулемет затих. Катер вильнул, сделал циркуляцию и оказался позади шлюпок.

Головизнин нагнулся, поднял выпавшую из чьих-то рук винтовку и пошел на бак. Он не успел дойти. Содрогнувшись от боли, он упал с винтовкой в руках. Его мертвое тело мгновение поддерживали дубовые поручни борта, потом оно съехало на палубу. Из простреленного виска старшего офицера струилась кровь, и уже привыкшие к ней в этом бою матросы, тоже торопившиеся с винтовками на бак, вылили на нее несколько ведер морской воды, чтобы не скользить в рукопашной схватке.

Из четырех офицеров на «Стерегущем» в живых остался только один — Анастасов. После взрыва машины он чувствовал себя, как человек, внезапно отрешенный от дел и потерявший точку опоры. Первым, кого он увидел, очутившись на палубе, был кочегар первой статьи Хиринский.

Иван Хиринский был послан старшиной Хасановым из кочегарки доложить старшему офицеру, что перебиты трубки котлов, но на верхней палубе кочегара ранило в спину и ноги.

Теперь Иван упрямо двигался к мостику, где подтягиваясь руками, где ползя на четвереньках, но влезть на мостик по разбитому трапу не мог. Уцепившись за нижнюю ступеньку, он неистово кричал:

— Человек за бортом!.. Живо пары!.. Чего ждете?

У развороченной снарядом, но еще дымившейся трубы Анастасов заметил Тонкого. Минный машинист, взглянув на дико кричавшего Хиринского, вяло спросил у инженер-механика каким-то тусклым, усталым голосом:

— Не помрем, ваше благородие? А?..

— Иногда, братец, лучше умереть, чем остаться в живых, — спокойно ответил Анастасов.

Впервые в жизни инженер-механик почувствовал себя освобожденным от всех забот, кроме заботы подороже отдать свою жизнь. Все необычное теперь стало казаться естественным: и то, что у клюза ничком лежит Головизнин, раскинув белые, сведенные судорогой руки, и что палуба покрыта трупами вперемежку с исковерканным железом, и что сейчас в том маленьком особом мире, какой представлял собою «Стерегущий», вместо порядка и созидания, к которым привык инженер, царили хаос и разрушение. И вслед за пришедшим безразличием Анастасов перестал ощущать всякий страх перед возможным, близким концом.

С чувством ненависти к врагу он смотрел на «Акебоно», тихим ходом приближавшегося к «Стерегущему». На японском корабле командирский мостик и задняя мачта были искромсаны, борта пробиты, на палубе валялись кучи убитых, но «Акебоно» двигался, у него был ход, жизнь. Он шел медленно, словно крадучись; непрерывно стреляя, подплывал ближе и ближе. Простым глазом был виден у большого орудия пожилой офицер, в упор расстреливавший стоявшего на месте «Стерегущего» и его команду, ружьями отбивавшуюся от пушек.

Шли только короткие секунды, но инженер-механик уже чувствовал, как становился воином. Он разрядил в японца весь свой кольт, пулю за пулей, и бросил оружие за борт. Оно было не нужно: ни одного патрона для него не осталось.

— Не ждал гостинца. Обмяк, — подмигнул Апришко, когда стрелявший японец упал.

— Найдем для них и получше подарки, — мотнул головой Кружко.

Нагнувшись, он поднял с палубы винтовку, перезарядил, подал Анастасову.

— Берите, ваш-бродь… Против кольта она куда дюжее и бьет способнее.

Винтовка показалась тяжелой. Ложе ее было мокрым и липким. Анастасов протер его рукавом шинели. Сзади хлопнул выстрел так близко, что инженер повернулся посмотреть, кто стреляет. Это был Гаврилюк. Примостившись за трупом Лкузина, он едва уловимым движением наводил винтовку на каждого, кто показывался у борта «Акебоно», потом тщательно и уверенно вел мушку по намеченной цели. Все его ухватки свидетельствовали, что он отборный стрелок. Казалось, что Гаврилюк стреляет, как в тире, для своего удовольствия, забавляясь и перед кем-то рисуясь. Выстрелив, громко говорил мертвому комендору, словно тот слышал его:

— Припечатано, Селиверст! Не повставают!

Лемешко, контуженный во время взрыва машины, через какое-то время пришел в себя, открыл глаза и поднялся на ноги. С трудом отдавая себе отчет, что случилось, он вылез на палубу и сначала не узнал «Стерегущего». Мостика уже не было. На его месте был исковерканный металл: железо, медь, бронза. Расплавившиеся поручни, компас, рупоры превратились в чудовищную паутину каких-то ниток, еще красных, в иных местах от жары, в других черных от дыма и невесть откуда взявшейся золы. Меткий вражеский залп все снес, все превратил в прах, словно само небо свалилось на эту маленькую палубу миноносца.

С трудом владея руками, висевшими словно плети, Лемешко потянулся к винтовке, лежавшей около убитого матроса. В сознании внезапно промелькнул образ сына, потом жены и самых близких друзей. Эти короткие проблески прошлого вернули ему часть сил, помогли взять себя в руки. Лемешко почувствовал, что он должен драться за жизнь — свою и товарищей, за право вернуться к своей семье. Он поднял винтовку, усилием воли переборол в руках слабость и, подбежав к борту, стал посылать в приближавшегося врага пулю за пулей.

Когда за спиной его что-то грохнуло, он увидел желтый, блестящий туман, яркий, как заходящее солнце; хотел закричать «ура» и, не чувствуя ни боли, ни страха, сделал последний выстрел, после чего камнем упал на палубу и машинально пополз по ней ближе к товарищам. Жесткая и липкая, она обдирала ему локти, пачкала руки. Глаза Лемешко были закрыты, он тщательно старался приподнять веки, они не размыкались как это бывало с ним в детстве, когда он видел страшные сны, хотел и не мог проснуться.

Рядом снова раздался грохот. Волна горячего воздуха подхватила Лемешко с палубы и, перенеся через борт, бросила вместе с осколками чугуна и железа в море.

Узлы боя стягивались все туже. Смерть грозила теперь защитникам «Стерегущего» на каждом шагу. Когда Анастасова поразил осколок снаряда, инженер-механик упал и несколько секунд лежал без движения. И в эти мгновения он вспомнил мать. Чувство нежности к ней затопило его. Отзвуком прошлого промчались в памяти задушевные разговоры с нею, ничего-то в жизни не знавшей и все же пытавшейся учить его жизни, опираясь на собственный опыт, короткий, ненужный и грустный.

«Страданье — учитель людей… Счастье в покорности…»

«Нет, мама, не так! В жизни надо идти напролом, наперекор всем стихиям… Но разве могла это делать ты, мечтавшая о всеобщем счастье, желавшая его другим и забывавшая о нем для себя?»

Сознание постепенно затуманивалось. Но вот показалось, что к горячему лбу прикоснулась знакомая, ласковая рука, не раз утешавшая Володю в его детских и юношеских печалях.

— Мама, — сказал он тихо, едва шевеля губами, — ты не сердишься, что я оставляю тебя одну? Нет?..

Ответа Анастасов не дождался. Вдруг стало темно. Должно быть, мать погасила лампу, чтобы не мешать сыновнему сну…

Увидев свалившегося на палубу последнего офицера, Тонкий бросился было к нему на помощь, но сейчас же отошел прочь.

— Ну вот, отвоевался наш инженер-механик, — произнес минный машинист прыгающими губами, поворачиваясь к Гаврилюку, прекратившему на минуту стрельбу. — Не повезло ему: целый флот по своим чертежам построить мог, а видишь, как дело повернулось.

— Японцы гребут! — вдруг неистово заорал Кружко.

Матросы увидели, как от японских кораблей отваливали шлюпки, наполненные вооруженными людьми. Взмахивая веслами, они ходко шли к «Стерегущему».

На приближающихся японцев Тонкий смотрел сторожко, прицеливающимся взглядом, и в его глазах загорался мрачный огонь окончательного решения.

Ливицкого он нашел у правого крыла мостика.

— Ну, старший минер, — сказал Тонкий, — офицеров всех поубивало, а япошки, видишь, плывут… Взберутся к нам с носа и кормы — и пропал «Стерегущий».

Подняв глаза, старший минер увидел, что Тонкий дрожит от усталости и контузий мелкой, непрекращающейся дрожью. Сердито буркнул:

— Что ты от меня хочешь?

— Насчет командования будем решать, минер. «Стерегущего» спасать надо, — ответил Тонкий. — Сделаем с тобой так: ребят, которые живы, с целыми руками, подберем и ударим по япошатам с обоих бортов. Я буду щитить палубу от кормы, а ты с носа. Отобьем врага, сбросим в море, можно будет и о машине подумать. Авось как-никак и налажу.

Минный машинист отошел.

На палубе в этот момент кое-где занимались, а кое-где и горели выброшенные взрывами куски угля, и ярко пылали обрывки машинной обтирки, пропитанной маслом.

Пожар заливался водой из ведер, которыми орудовал настолько задымленный матрос, что лица его Ливицкий признать не мог. Матрос работал с трудом: воды не хватало, огонь разгорался сильнее и сильнее.

Вдруг на тушение пожара самоотверженно поднялись, поддерживая друг друга, тяжело раненные Зацепилин и Повалихин. С трудом наклоняясь, они растаскивали голыми руками полыхавшее пламя и сбрасывали его в воду.

— Ай, молодцы, вот молодцы! — восхитился Ливицкий. — И дерутся весело, и на смерть идут бойко.

Неожиданно Повалихин упал лицом прямо в огонь. Зацепилин нагнулся к товарищу, пытаясь поднять, но силы изменили ему и он свалился рядом.

— Держись, братцы! Держись, пензяки! — закричал Ливицкий, бросаясь на помощь.

Он не добежал до них. Опять что-то рухнуло и упало ему на голову. Силу удара Ливицкий ощутил чуть позднее, когда заныла рваная рана на лбу, около виска, у которого бешено, оглушительными толчками билась кровь. И стоило лишь минеру схватиться за висок, как кровь немедленно побежала вниз, к подбородку, слепя и обессиливая. Он стирал ее с лица, ужасаясь обилию и тягостно думая, зачем людям война, для чего они на войне дерутся: только ли для того, чтобы друг другу кровь пускать, или для чего большего?..

Ответа он себе не дал: сознание покинуло его раньше, чем он успел собрать свои мысли.

Глава 15

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Плывя к «Стерегущему» на шлюпке, Кабаяси Ону с улыбкой сказал своему соседу, морскому пехотинцу:

— Сегодня я накормлю русских постным обедом. Они будут довольны.

Но тут же он досадливо вспомнил, что сказанное не его собственные слова. Их произнес янки-борец в конюшне порт-артурского цирка перед своей борьбой с неизвестным русским мичманом. Глупо вел себя тогда янки. Если не хватило сил против русского, можно было дать ему подножку, незаметную, с подрезом, как в джиу-джитсу.

Суеверно поморщившись оттого, что так неудачно вспомнил американца, потерпевшего от русского поражение, Кабаяси Ону успокаивался по мере приближения к русскому миноносцу. Не корабль, а исковерканное железо, пригодное, разве лишь для того, чтобы его сфотографировать газетному корреспонденту.

Тем не менее со «Стерегущего» шлюпку с Кабаяси Ону встретили ружейными выстрелами. Трое морских пехотинцев на шлюпке были убиты; унтер-офицер ранен.

Показывая образец ловкости, Кабаяси Ону по багру, зацепленному за поручни, влез на «Стерегущий» прежде всех. Он сразу же бросился к фок-мачте и стал перебирать руками спускавшиеся с нее концы. Он тянул их то вверх, то вниз, но флаг не спускался. Задрав голову, он увидел, что флаг прибит гвоздями. Но разве Кабаяси Ону не поклялся, что снимет его?

Привычно ловкими змеиными движениями, которыми он так недавно восхищал в цирке Боровского порт-артурскую публику, японец полез на мачту.

Но не было на мачте ни сочленений, как на бамбуке, ни упоров, на которые можно было опереться. Ноги скользили, срывались. Кабаяси Ону полез к флагу «Стерегущего» медленно, как паук, проверяющий щупальцами незнакомую и от этого страшную поверхность.

За карабкавшимся к флагу японцем уже давно следили тревожные глаза Игнатия Игнатова и Ворожцова.

— Подожди, я срежу его! — гневно схватился за винтовку Игнатов. — Храбрый, сволочь. Наперед всех залез.

— Ты-ы? — пренебрежительно протянул Ворожцов. — Отставить! По уставу за флаги сигнальщики отвечают.

Смерив глазами расстояние между собою и Кабаяси Ону, Ворожцов вихрем бросился к японцу:

— Ты что же, гад, делаешь!

Бросив винтовку и высоко подскочив, Ворожцов ухватил японца за ногу и принялся стаскивать его. Кабаяси Ону свалился с мачты и сейчас же упруго вскочил. С уверенной точностью, которой его тщательно и настойчиво обучали мастера джиу-джитсу, он пригнулся, готовясь к прыжку, и увертливо достал нож.

Потом, выпрямившись, как взметывается кверху внезапно потревоженная змея, Кабаяси Ону сделал неожиданный прыжок и всей своей тяжестью упал на Ворожцова. Сигнальщик пошатнулся, но устоял. Ударом кулака он отбросил нож японца, направленный ему в грудь, и зажал врага между локтями. Не выпуская его из железных тисков, он подошел вместе с ним к борту и со страшною силою швырнул в море. В тот же миг тяжелый удар обрушился ему на голову, и сразу же все завертелось, окуталось тьмой. Видать, пришла «Стерегущему» смертельная опасность, надо было сигналить аврал. Он быстро схватился за дудку и почувствовал, как падает куда-то вниз, чему не видно ни дна, ни края.

«Никак, клеть сорвалась», — забеспокоился он, вспомнив родные донецкие штольни, памятные ему на всю жизнь. От стремительного движения клети у Ворожцова шумело в ушах, останавливалось сердце.

— Как глубоко… пожалуй, не долетишь до дна, — зашептал он уже в предсмертном бреду и, теряя последнюю искру жизни, умолк навеки.

Цепляясь за борта баграми и абордажными топорами с крючьями на концах, которые забрасывали всюду, где крюки могли за что-нибудь зацепиться, японские матросы и морские пехотинцы лезли на носовую часть палубы.

Тонкий, два Игнатовых, Харламов и Апришко частым огнем сбили в воду японцев, пытавшихся взобраться на «Стерегущий» с кормы.

Стреляя, Тонкий нет-нет, да и оглядывался, что делается на носу. Он видел, как с носа «Стерегущего» враг стал просачиваться вдоль бортов миноносца направо и налево. И хоть схватки с врагом закипали всюду, где одновременно могли задержаться пять-шесть человек, ожесточенно размахивавших во все стороны оружием, все же матросы «Стерегущего» пятились под неприятельским натиском.

— Теснят что-то наших, — озабоченно сказал Тонкий стоявшему рядом с ним Майорову. — А Ливицкий куда-то пропал.

Майоров уловил в его словах гнетущую тревогу за судьбу «Стерегущего» и сам беспокойно оглянулся назад. В это мгновение Тонкий схватил его за рукав:

— Смотри, что делается! Неужели сдрейфили!

Майоров тоже увидел, как часть матросов с винтовками в руках бросилась к баку и стала скрываться в машинном отделении. Но он сказал:

— Не такие люди, чтобы дрейфить. Чести матросской не порушат. Свое что-нибудь удумали.

— Ладно, пускай оттуда бьют, лишь бы били! — жестко бросил Тонкий. — А япошат в море, видно, мне сунуть придется. Негоже им на «Стерегущем» быть, пока на нем хоть один живой русский есть!

Майоров, подняв голову, с удивлением поглядел на Тонкого, а когда увидел его глаза, сразу почувствовал, что человек говорит не на ветер. Тонкий круто повернулся и пошел на бак.

— Держи левее, а то скосят! — крикнул ему вдогонку Майоров.

Тонкий слышал, что ему крикнули, но пошел прямо. Всем существом своим он ощущал сейчас необходимость навести на миноносце боевой порядок, объединить остававшихся в живых людей для беспощадного отпора врагу в рукопашном бою, где каждый дерется и сам за себя и за каждого локтевого с ним.

Он шел выпрямившись. Жужжавшие вокруг пули не могли заставить его ни пригнуть голову, ни вобрать ее в плечи. Между второй и третьей трубой навстречу ему стали высовываться в самых неожиданных местах фигурки японцев в коротеньких шубейках с меховыми воротниками.

Он первым бросился на вставшего перед ним японца, пытавшегося выстрелить в него. Страшным ударом приклада отбросил врага на леерное ограждение. Потом выстрелил в одну из японских фигурок и быстро прицелился в другую. В этот миг он услышал за собой крики и в пол-оборота увидел, как на помощь ему с винтовками наперевес спешили Майоров, Бондарь и еще несколько матросов. Тогда неистово закричав: «Бей их до одного!» — он перехватил ружье на руку и пырнул штыком морского пехотинца, только что швырнувшего мимо него абордажный топор.

Продолжая кричать «бей их до одного», — других слов Тонкий сейчас сыскать не мог, — он поспешил туда, где виднелись спины своих матросов, то нагибавшихся вперед, то отскакивавших назад, то взбрасывавших высоко вверх руки с зажатыми в ник винтовками. Эти люди яростно отбивались штыками и прикладами, сокрушая лезших на «Стерегущего» врагов.

Число их таяло. Упоение успехом несло Тонкого на высокой и стремительной волне, подстегивало в нем решительность, отвагу и удаль. Время для него спуталось: минуты то мелькали мгновениями, то тянулись часами. То он долго не мог поймать на мушку ни одного японца, то вмиг выпускал всю обойму, снимая выстрелами по нескольку человек, срывавшихся в воду вместе со своими баграми и абордажными крючьями.

В кормовой кочегарке, после того как один из японских снарядов разорвался в угольной яме, образовалась пробоина против котла № 3. Кочегары Хасанов и Осинин быстро задраили пробоину, но в угольной яме, где, кроме угля, были дрова и пакля, вспыхнул пожар. Трюмному машинисту Василию Новикову, подоспевшему на помощь товарищам, удалось пустить в дело помпу, и огонь своевременно был потушен. Машинные квартирмейстеры Бухарев и Бабкин сейчас же отправились осматривать повреждения котлов: не удастся ли возвратить жизнь кораблю? Бухарева особенно беспокоила вода, кое-где уже подступавшая через мелкие пробоины к топкам. Закончив осмотр, оба они сошлись вместе и безнадежно посмотрели друг на друга.

— Э-эх, Рассеюшка наша, сколько муки за тебя народ принимает! — вполголоса произнес Бухарев. Отводя от товарища глаза в сторону, он говорил, понижая голос, все тише и тише: — Грусть берет, Михал Федорыч, в рассуждении будущего. Семейный я, мальчонки у меня подрастают. Трое. Глаз отцовский во как им нужен. Мать, она что! Мальчишке, скажем, оплеуху надо влепить за баловство, а она приголубит. «Дитятко, мол, мое…» Мальчонке доблесть внушать нужно, а мать ему сайки печет… Смотришь, вместо заправского матроса какая-нибудь цибулька и выросла.

Бабкин поглядел на Бухарева с сомнением.

— В резон не возьму, Иван Михайлович, почему такая забота вас одолела. Мальчонки мальчонками, им своя мысль дадена, живи и действуй. Казна им обязательно способие за вас отпустит, возьмут их в фельдшерскую или пиротехническую школу, и амба. Тут дело ясное. А вот насчет «Стерегущего» к какому мы с вами рассуждению придем?.. Если не сейчас, так через час японцы нас на буксир возьмут.

Бухареву казалось, что Бабкин говорит не то, что ему, Бухареву, в данный момент нужно. «Стерегущего», конечно, из головы не выкинешь, только племя свое в смертный час тоже не забудешь. Жена моря не любит, сыновей обязательно из морского в штатское сословие произведет. Где это Бабкину понять, если в роду у него и духа морского не было, а Бухаревы — все военные моряки: дед в Севастополе на Малаховом кургане убит вместе с Нахимовым, отец вместе с Макаровым турецкие мониторы взрывал. И сам он, Бухарев, от своей морской судьбы не отказывается, хоть и не рядовым матросом числится, а в звании машинного квартирмейстера первой статьи состоит. Чего уж тут с Бабкиным о семейных делах рассуждать, если моряка только моряк понимает. И Бухарев замолчал, притаил свои мысли, но они уже шли по другому курсу: «Если даже японцы и возьмут „Стерегущего“ на буксир, далеко не уйдут. Нагонит их Макаров и отобьет „Стерегущего“. Не такой человек адмирал, чтобы на третий день своего приезда позволить японцам похвастаться хоть самым малым успехом над русскими. Надо, значит, додержаться до прихода Макарова, отбиваясь от неприятеля ружьями… Ну, а если бог попустит несчастье, часто он, старикан, чудит, то…»

— Мое рассуждение насчет «Стерегущего» такое: в остатную минуту, если она придет, откроем в машинном кингстоны. Слово мое свято.

— Это уж, конечно, — согласился Бабкин, крепче сжимая винтовку, на которую опирался, и посмотрел на Бухарева внимательно, приязненно и даже весело, всем сердцем ощущая, что нашел в нем единомышленника, одинаково с ним понимающего необходимость предстоящего шага.

Батманов, только что возвратившийся в машинное отделение с верхней палубы, возился у плохо захлопнутой двери, поминутно хватаясь за раненую ногу. Звеня железом, он громоздил друг на друга бесформенные обломки металла, складывая из них баррикаду. Кочегары Осинин и Кузьма Игнатов, которого в отличие от другого Игнатова команда звала не по фамилии, а просто Кузьмой, безразлично присматривались к его работе и, осторожно придерживая заряженные винтовки, отрывисто разговаривали между собой. От холодного металла руки Батманова застывали, пальцы сводило судорогой. Он с самого утра работал с металлом: давеча заделывал пробоину, сейчас закладывал дверь. Работа у него не спорилась. Иззябшее, израненное тело настоятельно требовало покоя. Кузьма, приглядевшись к морщившемуся от боли Батманову, вдруг крикнул, вытаскивая из кармана смятое и мокрое полотенце:

— Эй ты, башкир уфимский, на, завяжись! У тебя кровь из ноги хлещет!

Батманов недоуменно посмотрел на него, провел рукой по своему мокрому насквозь бушлату, потрогал набрякшую кровью штанину.

— Верно, — удивился он. — Где это меня наградили? Должно, у вельбота, когда со старшим офицером стоял. То-то я смотрю, мне вдруг на японцев наступать несподручно сделалось, сюда стрелять потянуло.

В его голосе слышалась явная досада. Он отодвинулся в сторону от неоконченной баррикады и ловко поймал брошенное ему Кузьмой полотенце.

— Утиральник? — удивился он, рассматривая полотенце, вышитое узорами из петухов, клюющих зерна, инициалами «И. К.» и украшенное кружевом. — Откеда взял такое?

— В Уфе мне зазнобушка одна вышивала, когда на службу шел. Наказывала: «Вытирайте свое светлое личико, Кузьма Захарыч, если заплачете когда, меня вспоминаючи. А вернетесь, над иконой венчальной повесим. Буквы на нем наши одинаковые…» Ирина Коновалова ее зовут, а меня Кузьма Игнатов. Значит, что вышитое «К. И.» одинаково нам с нею приходится.

— Ну, спасибо, земляк, — дрогнувшим голосом сказал Батманов, перетягивая на ноге полотенце мертвым матросским узлом. — Видать, крепко я ранен, силенок у меня что-то не стало. — И Батманов улыбнулся Кузьме слабой, извиняющейся улыбкой, словно ему было стыдно, что он растерял свои силы.

— Ничего, ничего, — ободряюще сказал Кузьма. — Ты покрепче перетяни ногу-то утиральником, тогда обойдется. Кость в тебе, видать, цела.

Осинин строго и осуждающе поглядел на них: «Нашли время лясы точить, словно в лазарете сидят! Какие тут разговоры, если „Стерегущему“ конец приходит!»

Всего несколько минут назад пронзила его горячая пуля в ногу и от взрыва шимозы лопнула барабанная перепонка уха. От сверлящей боли в голове, от недоуменного ожидания, что будет дальше, хотелось кричать о помощи, бежать к Алексееву, у которого были йод и бинты, вообще делать, что делают люди, попавшие в бедственное состояние, а вот он молчит и, стиснув зубы, сидит с винтовкой в руках.

И, гордый своим терпением, выносливостью, он выжидающе оглянулся на возвратившихся из обхода Бабкина и Бухарева.

— Эка чего нагородил! — усмехнулся Бухарев, увидев баррикаду Батманова. — Помрешь тут, так и душе вылететь некуда.

— Через котлы душа ваша в рай попадет, — буркнул Хасанов.

— А твоя через что?

— Мне рай без надобности, грехов много — не пускают.

— Ну, братцы-кочегарцы, что делать будем? — спросил Бабкин.

— Кто его знает, — ответил один только Кузьма, недоуменно пожав плечом.

Разговор не клеился. Его вели просто так, для видимости. Произносимое слово никак не вязалось с тем, что прочно уже засело у всех в мыслях: умереть вместе со «Стерегущим».

Глава 16

БЕЗ ОФИЦЕРОВ

Приняв участие в тушении пожара, трюмный машинист Новиков поднялся на верхнюю палубу, чтобы доложить о положении в машинном отделении Анастасову, но инженер-механика в живых уже не было. На палубе в это время шел бой с японцами, сумевшими в разных местах взобраться с помощью абордажных крючьев и багров на корабль. Заметив, как поредели ряды защитников «Стерегущего», Новиков вспомнил, что в машинном отделении есть еще люди, и, свалив ударами приклада двух преградивших ему дорогу морских пехотинцев, заторопился назад.

— Открыть дверь! — гаркнул он, как только очутился у машинного отделения.

Повелительный возглас был так решителен, что Кузьма Игнатов поспешил выполнить приказание.

— Гузки себе у котлов греете? Думаете, офицеров поубивало, и начальства на вас нет? — разъяренно выкрикнул Новиков, останавливаясь у входа. — Живо на палубу!

— Ты что… сказился? Небось думаешь, струсили, спрятались? — спокойно спросил Батманов.

— А то нет? — запальчиво возразил Новиков. — Вон сколько железа вокруг себя наворотили, — откинул он сапогом в сторону какие-то обломки.

— Ты, дядя, насчет трусов полегче, а то и по маковке заработать можно, — сердито шагнул к нему Бухарев.

— Не меня бей, японца бей! — зло закричал Новиков. — Чего тут разговаривать! Марш на палубу!

Сквозившая в нем решительность подействовала на всех. Каждый из находившихся здесь не уклонялся от боя, нужно было только позвать их, а Василия Новикова нельзя было не слушать, сам его вид звал вперед. Его фуражка была разодрана пулей, по правой щеке бежала струйка крови, руки, державшие за дуло винтовку, прикладом которой он только что сбил двух врагов, дрожали от возбуждения. Этот человек знал цену жизни!

Бабкин наскоро рассказал, почему они с Бухаревым задержались здесь. Батманов заявил, что отсюда ему сподручнее бить японцев, но если это надо делать на палубе, пусть на палубе, ему все равно. Осинин, Хасанов и Кузьма, ни слова не говоря, взялись за винтовки.

Новиков понял, что все подозрения были напрасны. Его окружали люди, не прятавшиеся от опасности, но отыскивавшие выход, как бы лучше справиться с нею. Вместе с тем он видел, что они верят ему и готовы подражать его поведению и примеру. Он торопливо соображал, не нужно ли крикнуть им «вперед», «за мною» или что-нибудь подобное, но их полная готовность и решимость идти в бой остановила его от этого. Он просто выскочил из машинного отделения, даже не повернувшись посмотреть, идут они за ним или нет. Но он слышал за собой их напряженное дыхание и лязг железа разбрасываемой ими баррикады.

Первым за Новиковым двинулся Бухарев. Отставив к стенке винтовку и привычным движением послав вперед голову и ноги, он протолкнул себя в узенькую дверь и быстро выскользнул на палубу.

Навстречу выскакивавшим из машинного отделения со стороны кормы по железу зашаркали пули. Квартирмейстер понял, что стреляют в него. Стало не по себе. Не то от возбуждения, не то от холода застучали зубы. Он на мгновение приостановился, ожидая следующих выстрелов, но они переместились куда-то в сторону. Потом как-то вскользь, необычайно быстро, Бухарев увидел, как в него целится морской пехотинец, чуть-чуть передвигая мушку карабина, и как проворно нагнулся, словно споткнулся Новиков, чтобы поднять с палубы винтовку. К этим стремительным, едва уловимым, обгонявшим бег времени впечатлениям у Бухарева еще добавилось удивление перед Новиковым. Движения трюмного машиниста были подобны колебаниям сгибавшейся и распрямлявшейся пружины, и весь он был какой-то порывистый и упругий.

— Не бойся, не бойся! — ободряюще закричал Новиков. — Из укрытия бей! — И, приостановившись, ткнул, почти бросил квартирмейстеру заряженную винтовку.

«Да я и не боюсь вовсе», — мысленно запротестовал Бухарев, инстинктивно падая за груду обломков; и только сейчас, зажав в руке принятую от Новикова винтовку, сообразил, что выскочил на палубу безоружным. И вновь подивился быстроте восприятий и находчивости трюмного машиниста.

Стоявший невдалеке японец все еще продолжал целиться, ожидая, когда квартирмейстер поднимется из-за прикрытия.

— Врешь! Не твоя возьмет! — бешено воскликнул Бухарев, укладывая его выстрелом.

Алексей Осинин оттого, что болела раненая нога и сверлило в контуженном ухе, с выходом на палубу несколько замешкался. Ему сейчас очень хотелось жить. Жизнь была слишком заманчива, слишком хороша, и Осинин никак не мог согласиться, что она исчезнет, растворившись в вонючем дыме японских снарядов.

Как только он вышел на палубу, прямо в лицо ему блеснул огонь. Потом в глаза бросился маленький японец в короткой, до поясницы, хлопчатобумажной кофте цвета хаки, с воротником собачьего меха, с металлическими застежками, поднятым до ушей. Враг стоял, прислонившись спиной к исковерканному борту со сбитыми поручнями, и, почти не целясь, стрелял из револьвера, должно быть, для большего устрашения русских и для собственного успокоения.

Осинин понял: пришло время действовать. К сердцу его подкатывал зловещий холодок. Рядом с собой он увидел Бухарева. Движения квартирмейстера стали вдруг неуклюжими, мешковатыми; выплюнув сгусток крови, он отступил за прикрытие, которое неосторожно покинул в азарте боя.

— Кажись, помираю я, Алексей. Одолевают япошки… Скажи Василию Новикову, чтобы кингстоны открыл. Нельзя отдавать врагу «Стерегущего», — тихим, но твердым голосом произнес Бухарев и навсегда смолк, свалившись боком на палубу.

Осинин уставился на собачий воротник ненавидящими глазами, собираясь выстрелить.

— Погоди! — услышал он за собою. И тут же словно кто-то всхлипнул протяжно и горько, как отплакавшийся ребенок.

Осинин повернулся, не сразу признал шедшего ему в затылок матроса: бескозырка свалилась, по всему лицу струилась кровь, волосы слиплись. Внезапно, припав на колено, матрос прицелился, выстрелил, громко вскрикнул: «Припечатано!» И только по обычному словцу Осинин узнал Гаврилюка.

Револьвер японца выпал из простреленной руки, но сам стрелок не свалился.

— Упрямый черт! — пришел в бешенство Осинин, в свою очередь стреляя в него, и удовлетворенно тряхнул головой, когда тот скатился за борт.

На корму, где на «Стерегущего» с борта лезла новая партия врагов, Осинин пошел напрямик, стреляя налево и направо. Из-за сбитой первой трубы на него неожиданно бросился тщедушный офицер, взъерошенный, как озлобившаяся собака. Офицер, нелепо подскакивавший кверху с обнаженной саблей в руках, казался каким-то ненастоящим. Широко раскрывая рот с реденькими жесткими усами над вывороченными, мясистыми, почти лиловыми губами, он угрожающе и дико что-то кричал.

Осинин, вобрав голову в плечи, пошел на офицера, на ходу перехватывая винтовку. Как на учении, наставился штыком на противника, примерился глазами, куда колоть… Прошло несколько мгновений, сердце отстучало несколько ударов… Офицер взмахнул и ударил саблей, но она с лязгом скользнула по дулу винтовки и не отбила его. Офицер опять что-то крикнул, тараща глаза, налитые злобой, и в тот же миг трехгранное жало русского штыка проникло в его сердце.

— Припечатано! — яростно выдохнул Осинин, подражая поговорке Гаврилюка. С силою откидываясь назад, он пытался вытащить штык и не мог: в ноге невыносимо заныла рана, рука онемела, налилась огнем. Осинин даже зубами заскрипел от страшной боли.

Неожиданный огонь выстрела, произведенного в упор, опалил ему лицо. Не выпуская из рук винтовки, Осинин порывисто запрокинулся навзничь. Штык оторвался от японца. Упершийся во что-то приклад на мгновение поддержал Осинина… Качнувшись вперед и снова назад вместе с солнцем, скользнувшим в глазах выщербленным и черным, как при затмении, диском, кочегар грудью рухнул на палубу. Пришел в себя от раздражающего запаха: палуба пахла кровью. На корме стоял сплошной рев, это подбадривали себя японцы. Слабеющими руками Осинин снова поднял винтовку. Зрение уже изменяло ему, он не различал отдельных людей. Наседавшие враги казались сплошной черной стеной, из которой то и дело вырывались язычки пламени. Он тушил их выстрелами…

Ливицкий тем временем постепенно приходил в себя. Боль, сжимавшая голову клещами, потихоньку стихала, рассеивался стоявший перед глазами туман. Возвращалось то состояние, когда не ощущая физических страданий, чувствуешь себя здоровым.

«Живем, — удовлетворенно подумал старший минер, — можно и курнуть».

Но кисет в суматохе боя потерялся, и Ливицкий смачно выругался. Неподалеку от него лежал японский офицер с колотыми ранами. Он тяжело дышал, непрерывные судороги сводили в сторону его исковерканный рот с крупными желтыми зубами. В его направленных на минера ненавидящих глазах ясно читалось желание убить русского. Ливицкий несколько мгновений смотрел на него с чувством разгоравшегося гнева, потом с усилием отвернулся в сторону: не пришибить бы гада из-за своего горячего, справедливого матросского сердца. Уйти подальше от греха, хотя бы и оправданного. Еще злые люди скажут, что добил врага раненого. И Ливицкий поспешно отодвинулся от ставшего вдруг безразличным человека в чужой военной форме.

Сделав по палубе несколько шагов, минер вдруг вспомнил о главном. Ведь он же условился с Тонким, что будет защищать нос, а тот — корму «Стерегущего». А что вышло? Корабль кишмя кишит япошатами, а он, Ливицкий, зыркает глазами по сторонам, где бы куревом раздобыться.

Нет, медлить было больше нельзя. «Уничтожить японца — уничтожить смерть», — подсказывал ему разум.

Ливицкий двинулся вперед, и сразу все определилось. На палубе были еще живые, сражавшиеся русские. Совсем рядом в нелепой позе — не то сидя на корточках, не то полулежа на локтях — стрелял кочегар Рогулин. Когда Ливицкий обходил его, их взгляды встретились. В глазах Рогулина он увидел азарт боя, неистовый блеск решимости. У труб в таких же полулежачих позах притаились Сапожников и другие матросы.

— Чего разлеглись, ребята? — окликнул он их. — Вставайте!

Они быстро стали подниматься, черные от копоти, опьяневшие от кислых пороховых газов, забрызганные кровью. Ливицкий понял, что люди собрались в победный путь. Он никогда в жизни не ходил впереди людей, ведя их за собой на смерть, но ему казалось, если это случится, он крикнет им, как седоусый казачий атаман: «А ну хлопцы, за мной!»

Так он и крикнул. Вытянувшись во весь рост, он шагал, прижимая к боку винтовку, далеко вынося ее штык. Он колол и стрелял, желая быть примером для других.

Это поняли и японцы. Их пули рассекли ему грудь и щеку. Он упал, обливаясь кровью и хрипя. Японский боцман, быстро присев около него на корточки, ударил старшего минера по голове абордажным топором, но и сам уже встать не мог: набежавший Хасанов раздробил ему череп прикладом.

Тесная кучка русских и японцев сбилась вместе. Над головами поднимались и опускались приклады и сабли. Слышались отрывистые возгласы и глухие удары, будто кого-то втаптывали в землю, а тот сопротивлялся и протяжно стонал.

Предоставив сгрудившихся людей своей судьбе и обойдя труп Ливицкого, японский офицер с поднятым в руке револьвером попытался пробраться на середину «Стерегущего», но путь ему преградил Хасанов. Краткую долю секунды смотрели они друг другу в глаза. Грозным был этот миг. Знать, смерть свою увидел японец, видно, понял, что развороченный трюмный вентилятор станет его могилой. Закричав дико и пронзительно, взмахнул он револьвером, но выстрелить не успел: по самую шейку вонзил в него штык Хасанов.

На выручку своему офицеру кинулись морские пехотинцы. Верным русским штыком хотел отбиваться от них старшина, но простреленные руки не повиновались.

Слезы поползли по его лицу, когда он понял бессилие рук своих, но это была лишь мгновенная вспышка слабости.

Ударом ноги сшиб Хасанов японца и бил его каблуками, пока горячая пуля не вывела его самого из строя навсегда.

Отступая от наседавшего с обеих сторон врага, горсточка израненных моряков скрылась в офицерской кают-компании; шесть человек во главе с Василием Новиковым заперлись в машинном отделении.

Сигнальщик Леонтий Иванов как пришел в кают-компанию, так и махнул на все рукой. Был «Стерегущий» справный корабль, поискать такого другого надо, а сейчас чисто склад старого железа… До чего изменчива жизнь! Еще вчера она была ясной, как море в штилевую погоду, когда на далеком горизонте небо спокойно сливается с водою, и все, что есть на воде, в бинокле и дальномере проектируется выпукло и отчетливо. А сейчас и посмотреть некуда, сиди, как зверь в клетке!

Сигнальщик тоскливо поднимал глаза к потолку. Оттуда время от времени отваливалась задымленная белая краска. Она падала кусками, похожими на кору, свернувшуюся от огня. Между металлическими перекладинами потолка проглядывало черное железо, и сигнальщику чудилось, что именно эти обнажившиеся места жалобно позванивали оттого, что происходило наверху.

Вся кают-компания представлялась сейчас Иванову металлической коробкой: железо на потолке, бронза в иллюминаторах и ручках дверей, медь на пороге. И, помимо желания Иванова, все в этой металлической коробке привлекало его внимание, внушало тревогу: пустячный шорох в углу, незамечаемый в обыкновенных условиях; перемещавшиеся в стеклах светлых люков тени. Даже медные прутья, перехватывавшие ковровую дорожку на ступеньках лестницы, казались насторожившимися, чего-то ожидавшими.

Потом через люки и лестницу стали влетать пули. Они били по настланному в кают-компании половику. Иванову казалось, что кто-то строгий и требовательный выбивает из ковров облачка пыли, оставленной в ковровых складках ленивыми руками вестовых.

Солнце, нет-нет, да и врывавшееся в иллюминатор, словно заигрывало с Ивановым, перекидывая свои зайчики то на графин в деревянной подставке, то на медь порога, то на лицо. Встав, он подошел ближе к иллюминатору и прильнул к стеклу, заделанному в медный ободок с винтами и кольцами, и сейчас же от фигуры Иванова в кают-компании протянулась громоздкая тень, дрожавшая в пляске пылинок. Тогда, встав на диван, он стал смотреть через светлый люк.

Глаза Иванова зорко и строго смотрели на палубу, обнимали предмет за предметом, отмечали непорядок, разрушения. Мимо люка мелькали ноги в желтых кожаных крагах и матерчатых гетрах с металлическими пуговицами. Под ногами суетившихся наверху людей змеились струйки пламени, курился дым. Время от времени обильно текла вода. Должно быть, на огонь опрокидывали ведра воды, но огонь не сдавался, распухал на глазах, и тогда сигнальщик предупреждающе крикнул:

— Братцы, палуба горит!

Матросы недоумевающе смотрели на Иванова. Никто не понимал, почему вдруг снова загорелась палуба, пожар на которой был ими так тщательно затушен.

Испуганный голос разорвал тишину:

— Братцы, а где же цинки с патронами?

Кричал минер Черемухин. У него было встревоженное лицо, и он недоуменно разводил руками.

Тотчас все стали осматривать свои подсумки.

— У меня пять обойм, — подсчитал Харламов.

— У меня три, — горестно покачал головою Аксионенко, держа их у себя на руке.

— А я свои все расстрелял, — хриплым шепотом выпалил Батманов, мокрый, закопченный, весь в крови. — Мне сегодня досталось больше всех, — сердито добавил он, но в этих словах сквозила не жалоба, а гордость, которую все поняли и оценили по достоинству.

— На тебе две мои, — великодушно предложил Харламов. — В Артуре сочтемся.

Черемухин смущенно смотрел на товарищей. Он только что обнаружил у себя в кармане четыре обоймы и теперь досадовал на себя за сорвавшийся крик об отсутствии патронов. Ему было стыдно за свое малодушие и сейчас хотелось доказать всем, что он ничего не боится. Он беспокоился только, как бы не потерять сознания, так как руки становились вялыми и глаза застилало туманом.

— Ладно, этими обоймами япошат тоже можно набить, как мух, — словно извиняясь, сказал он и с удовлетворением заметил в глазах товарищей молчаливое одобрение.

Опустившись на одно колено и прислонившись к полуобгоревшему дивану, он стал тянуть зубами бинт, перевязывая себе рану. Отсюда ему хорошо были видны все находившиеся в каюте. Какие сильные, неустрашимые люди: все изранены, все истекают кровью, ни один не поддался не только панике, но даже унынию!

Аксионенко от страшной боли в плече и боку не мог двигаться, но сознания не терял. Он видел, как кровь все шла и шла, но унять ее не мог. Батманов, оставив винтовку, стал хлопотать около него. Он нервно покрикивал на квартирмейстера осипшим, сорванным голосом, приказывая то повернуться, то не стонать. А когда увидел, что его крик только раздражает Аксионенко, успокоительно похлопал его по колену.

— Ничего, ничего. В тебе только две пули сидят, в Артуре живо выковыряют.

Страдающий от ран Аксионенко смотрел на измученные лица товарищей и завидовал им: все же они держались на ногах, тогда как он вот-вот упадет и уже больше не встанет.

Он передвинулся ближе к лестнице, откуда обычно тянуло свежим воздухом, и в изнеможении прижался к ее ступенькам. И время вдруг для него застыло, словно перековалось в металл, на котором он лежал. Минуты текли медленно, томительно, бесконечно. Но с палубы, вместо свежего воздуха, несло теперь тем же запахом, который стоял в кают-компании: знакомым запахом крови и смерти.

Максименко к тому, что нет патронов и горит палуба, отнесся спокойно. В эти минуты его мысль работала с отчетливой ясностью, отыскивая пути к спасению. Он не привык теряться ни в какой обстановке, жизнь приучила ко всему. Он был потомственный тульский оружейник и с малых лет привык к оружию. Его отец, оружейный мастер-кустарь, приносил на дом получаемые от владельцев маленьких заводиков оружейные детали и части, и вся семья была занята сборкой из них дешевых охотничьих берданок и револьверов «бульдогов», обладать которыми являлось мечтой каждого мальчишки в России. Семья была большая: со вдовыми и незамужними тетками и сестрами, с двоюродными холостыми и женатыми братьями. Работали в одной общей комнате. Дружно стучали молотки, визжали ножовки, скрипели напильники. Иногда тетка и сестры заводили песню, и отец подтягивал им сиплым баском. А иногда сам отец напевал что-нибудь духовное. Когда кончал, ему шутливо хлопали в ладоши, как в театре, а он добродушно посмеивался. Атмосфера товарищества и родственной душевной теплоты была в этой комнате. Зримо ощущаемы оказывались здесь узы кровного родства, скрепленного общими интересами и работой. Глядя сейчас на людей, находившихся в кают-компании, Максименко, если не думал, то чувствовал, что и здесь была общая мастерская, где весь экипаж «Стерегущего» творил нужное России дело, где крепость своего духа и одинаковое понимание долга они перековывали в величие родины.

Иванов, видя сумрачные и озабоченные лица матросов, снова прильнул к иллюминатору. Сначала он ничего не мог рассмотреть в сверкающей дали, слепившей ему глаза.

Когда попривык к солнцу, ему показалось, что со стороны Порт-Артура появились дымы.

«Дым. Серый… У японцев — черный… Наши плывут, — быстро подвел он итоги виденному. — Дым тянет к Ляотешаню, плывут от берега, а не к берегу», — подыскивал он подкрепление своим сокровенным мыслям, и по мере того как убеждался, что норд относил растрепанный дым к Ляотешаню, губы его раздвигались в радостной улыбке.

Скоро в каюте послышался его негромкий, сдержанный, как бы успокаивающий товарищей голос:

— Сдается, Макаров вышел из Артура. Дымит кто-то здорово.

И хотя после этого сообщения патронов в подсумках не прибавилось и количество мелькавших на палубе японских теней не уменьшилось, еще более окреп у матросов боевой дух.

Не изменила и Максименко его выдержка. Оглядывая каюту, заметил он в углу ружейную стойку. А когда отдернул скрывавшую ее занавеску, увидел личное оружие офицеров — четыре винчестера и четыре пачки патронов.

— Не одолеть нас японцу! — торжественно закричал он. — Братцы, держись до Макарова. Вот они, патроны!

Его голос потонул в матросском «ура». В том, что судьба неожиданно послала им четыреста патронов, все увидели предвестие победы.

— Пускай теперь они сунутся! — грозно потряс Батманов своей трехлинейкой. — На выручку идет Макаров! Может быть, со всем флотом!

Батманову и Иванову оставили трехлинейки. Максименко, Аксионенко, Черемухин и Харламов взяли винчестеры. Максименко первым зарядил свой, показал другим, как надо заряжать. Взволнованный, со сбившимися усами, он был весел и возбужден. Хлопая ладонью по стволу винчестера, он радостно говорил:

— Вот он, коханый мой, попался. Ну, держись теперь, вражья сила! Наделаем мы с тобой делов, чертям жутко станет.

Глава 17

«НОВИК» ИДЕТ НА ПОМОЩЬ

Заснуть в ночь на 26 февраля адмиралу Макарову не удалось. Мозг будоражили впечатления последних двух дней, требовавшие немедленного решения и выводов на будущее. Впечатления были довольно противоречивы. Экипажи рвались в бой, хотя первые неудачи эскадры вызвали у матросов недоверие к некоторым офицерам, у многих же офицеров нетрудно было заметить чувство растерянности.

О недоверии к офицерам, честно и не боясь, признались адмиралу опрошенные им порознь у себя в каюте несколько специалистов и матросов сверхсрочной службы.

Выслушав моряков, искренно возмущавшихся невежеством некоторых своих командиров, адмирал нашел необходимым в ближайшие же дни проверить не только боевые качества офицеров, но и уровень их теоретических знаний и практических навыков. В то же время он чувствовал неловкость и раздражение: и за то, что ему предстоит произвести эту работу, и за то, что находятся люди, считающие для себя возможным служить во флоте офицерами без любви к делу, без знания дела.

Потом мысли перешли на другое: удастся ли «Стерегущему» и «Решительному» отыскать местопребывание японской эскадры?

Тревожное раздумье мешало сну. Скоро он понял, что не уснет сейчас, и встал. Перед тем как сесть за стол, взглянул в окно. Лунная ночь шла тихою поступью, не спеша. С неполным еще лунным светом соперничали лучи прожекторов с Золотой горы и Тигрового полуострова, освещавшие то рейды, то море.

В дверь постучали. Мичман Пилсудский, прибывший из штаба адмирала Витгефта, привез экстренное сообщение, что с наблюдательных постов замечены вражеские корабли, направляющиеся к рейду.

Макаров отправил Пилсудского на квартиру к капитану первого ранга Матусевичу с требованием явиться в штаб и сам отправился туда же.

Адмирал подъезжал к штабу, когда береговые батареи открыли огонь по появившимся на внешнем рейде японским истребителям.

Явившемуся капитану Матусевичу адмирал приказал выйти с миноносцами «Выносливый», «Властный», «Бесстрашный» и «Внимательный» и отогнать в море корабли противника.

Остаток ночи Степан Осипович провел в штабе.

До рассвета никаких сообщений о судьбе ушедших в море шести миноносцев не поступало. Чтобы быть готовым ко всяким случайностям, адмирал решил находиться при эскадре, подняв свой флаг на крейсере «Новик».

Солнце едва-едва золотило верхушки гор, когда адмирал приехал на Адмиралтейскую пристань. К его удивлению, он нашел на ней Верещагина и полковника Агапеева, одного из своих ближайших помощников.

— Василий Васильевич, — искренне изумился Макаров, — что вы тут делаете в такую рань?

— Наблюдаю за ходом истории. Слушал ночную пальбу береговых батарей. Просидел у окна до рассвета, ожидая, не повторится ли двадцать шестое января. А рано утром увиделся с Александром Петровичем, и полковник мне любезно разъяснил, что японцы действительно делали попытку прорваться на рейд, а наши миноносцы пошли их отгонять. Вот я и решил ввернуться в самую гущу событий.

— И пришли в такую рань? Небось и кофе не пили?

— Да ведь и вы явились не поздно, — в тон Макарову произнес Верещагин. — А что до кофе, то в Порт-Артуре я очутился, чтобы не в кофейнях сидеть, а быть участником боев.

Верещагин и Макаров дружески посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— В порту боев много не увидите, — пошутил Макаров. — В порту больше драки происходят. Сражаются в море.

— То-то вы в море все выходите…

— Не иронизируйте, Василий Васильевич. С завтрашнего дня, ей-ей, каждодневно выходить будем.

— Почему с завтрашнего, а не с сегодняшнего? Лучше сегодня, чем завтра, — это ведь старая истина.

— Врага никак не нащупаем. Черт его знает, где Того прячется? Если «Стерегущий» мне сегодня сведений о Того не привезет, сам пойду в разведку на «Новике».

— Один?

— Нет, с матросами.

— А сейчас вы куда?

— Туда же. На «Новик».

— Ну, если вы на «Новик», то и я с вами. Возьмете?

— Ну, что мне с вами делать? — развел руками Макаров. — Имейте только в виду, что я намерен произвести дальнюю разведку с боем. Смотрите, как бы вам на «Новике» не пришлось пережить чего-нибудь неожиданного.

— Эх, Степан Осипович, знаем мы с вами друг друга лет тридцать, а вы все такими вещами шутите. Мой «крестик» георгиевская дума мне за что-нибудь присудила?.. И разве нам с вами в Средней Азии у ворот столицы Тамерлана или Хивы, безопаснее было?.. Мне опасности не под стать бояться — я русский.

— Василий Васильевич, — мягко сказал Макаров, — я вовсе не шучу. Я действительно боюсь за вас. Вы не просто русский, вы талантливый русский художник. Ваше бранное поле — жизнь, тогда как для нас, военных, бранное поле всегда либо жизнь, либо смерть. Для меня мой долг — бой, для вас ваш долг — кисть. Я обязан предупредить вас, что пойду на рискованное дело. Где начинается море, там может кончиться жизнь.

— Благодарю вас. Я давно знаю, что для вас, где кончается море, там кончается и жизнь. Но ведь и моя работа художника немыслима без знания жизни народа: его труда, его радостей, его страданий и его подвигов.

— Так на «Новик»? — весело блеснул глазами Макаров.

— На «Новик», — ответил Верещагин. — Какое чудесное наименование для корабля! Насколько мне помнится, так назывались в старину люди, вносившие в военное и другие дела новые начала, новые умения. Быть может, порт-артурский «Новик» тоже символ обновления Тихоокеанского флота, и ваш флаг на нем — флаг борьбы со всеми гнилыми традициями, со всем тем, на что ропщут сейчас порт-артурские моряки.

— Спасибо на добром слове, — растроганно ответил адмирал. — Беру на себя смелость сказать, что из «Новика» я постараюсь сделать корабль, свято чтущий памятные заветы Гангута, Чесмы и Синопа.

— И корабль, действующий, как «Константин», — подсказал полковник Агапеев.

Адмирал промолчал.

На «Новике» уже давно не спали. Крейсер сверкал ослепительной чистотой, палубы были выскоблены до блеска, просмоленные пазы их тщательно промыты, все медные части надраены.

У парадного трапа Макарова встретил командир крейсера капитан первого ранга Эссен. На шканцах построилась команда. Горнисты протрубили «поход», матросы вскинули винтовки на караул, офицеры, салютуя, взмахнули обнаженными палашами. Адмирал, поздоровавшись с командой, стал обходить фронт, внимательно вглядываясь в матросские лица.

Матросы в безупречно пригнанном обмундировании выглядели молодцевато.

Пройдя по фронту, адмирал отправился в командирский салон, где для него было приготовлено помещение.

— Немного прилягу, — сказал он флаг-офицеру. — Распорядитесь, чтобы командиры всех шести миноносцев, находящихся в море, немедленно по прибытии явились ко мне на «Новик» для доклада. По явке их разбудить меня сейчас же. Будите также при первой необходимости.

Верещагину и Агапееву офицеры крейсера предложили чай в кают-компании. Молодежь с живым любопытством оглядывала знаменитого живописца, которого впервые имела возможность видеть так близко.

Художник и Агапеев приняли приглашение. Верещагин извинился, что одет по-походному, в кожаную тужурку. Его извинения были приняты с добродушным смехом.

— A la guerre, comme a la guerre![18] — любезно сказал старший офицер.

За столом разговор шел главным образом о подробностях вероломного нападения японцев месяц тому назад.

Инженер-механик с моложавым лицом, но совершенно седыми волосами пил чай, в который подливал какую-то жидкость, похожую на коньяк, принесенную с собой в аптекарской бутылке темного цвета. Сосредоточенно глядя в стакан на свою недопитую целебную микстуру, он витиевато произнес:

— Первые неудачи наши произошли оттого, что люди оказались не на высоте. Большим аршином питерское начальство и те, кто над ним, наших вельмож порт-артурских мерили. А на практике аршин оказался несоответствующим масштабу ожиданий, и, выражаясь фигурально, сатрапы наши и вице-короли предстали перед судом истории недомерками. Вот и побили их японцы. Но матросам и солдатам это не стыдно. Они еще и не начинали воевать…

Сидевший рядом с Агапеевым мичман Андреев сказал:

— Знаете, полковник, наша морская офицерская молодежь буквально ожила с приездом адмирала Макарова. Но удивительнее всего то, что в него сразу поверили и все матросы. Интереснейшее психологическое явление — это влияние личности командира на подчиненных. Особенно у нас, моряков. Уж если мы влюбляемся в кого-нибудь, так безоговорочно и до конца. В армии это происходит реже.

— Совершенно понятно, — ответил Агапеев. — Если в сухопутной войне личность главного начальника, морально действуя на подчиненных, оказывает большое влияние на общий ход военных действий, то в морской войне личность начальника имеет несравненно большее значение. И вот почему: в сухопутной войне войска не видят главнокомандующего, он где-то далеко, вне всяких выстрелов и управляет действиями отдельных частей при помощи телефонов, телеграфов и других способов. Иное дело в морской войне. Адмирал находится на корабле в условиях, одинаковых со всеми, и это известно каждому матросу. Даже больше. Там, где адмирал, неприятель всегда сосредоточивает свой огонь, и, значит, риск для адмирала гораздо значительнее, чем для простого матроса, а это, конечно, оказывает свое влияние на нижних чинов. Ну, а слава адмирала Макарова тянется со времен корабля «Константина». Много раз показывал Степан Осипович, как нужно уметь рисковать жизнью.

Полковник Агапеев излагал свои мысли не спеша, изредка останавливаясь, чтобы хлебнуть чаю.

— Ну, знаете, полковник, — снова вмешался в разговор инженер-механик, — версия о том, что адмиралам грозят большие опасности, чем другим чинам экипажа, уже устарела. Адмирал Того, например, держит свой флаг на «Миказе», на котором рубка закрыта четырнадцатидюймовой броней, совершенно неуязвимой в боях на дальних и средних дистанциях. На наших кораблях адмиралов защищают боевые рубки у передней мачты: на крейсерах с броней от трех до шести дюймов, на броненосцах — от девяти до двенадцати.

— Штабс-капитан, — полусердито, полушутливо обратилсяк инженер-механику старший офицер, — мне кажется, что аптекарский чай приносит вам больше вреда, чем пользы. К чему вы пытаетесь нас пугать? Мы все прекрасно знаем, что броня наших рубок тоньше, чем у японцев. Значит, Степан Осипович будет нести большую, чем адмирал Того, опасность и, во всяком случае, равную с нами всеми. Чего вы спорите?

— Я и не спорю вовсе, — обиженно возразил инженер-механик. — Я хотел сказать, что броня на крейсерах может быть снесена снарядами от восьми дюймов, но у японцев орудий восьмидюймового и выше калибра не так уж много.

— Чтоб наделать нам массу неприятностей, хватит, — сердито проворчал старший офицер.

Вошедший в кают-компанию флаг-офицер от имени адмирала пригласил к нему Верещагина и Агапеева. На ходу он сообщил, что у адмирала сейчас командир миноносца «Властный», лейтенант Карцев.

Вошедшие Верещагин и Агапеев обменялись поклонами с лейтенантом Карцевым, человеком с большой черной бородой и насмешливыми глазами. Макаров просил сесть и предложил Карцеву продолжать доклад, еще раз повторив, как миноносцы встретились с японцами.

— Слушаюсь. Так вот, как я уже докладывал, мы вышли. Допуская возможность ежесекундного столкновения с неприятелем, миноносцы имели заряженными все пушки и минные аппараты. Но неприятель исчез, словно растворился. Должно быть, напугался крепостной артиллерии. Только под самое утро южнее Ляотешаня мы обнаружили четыре вражеских истребителя и завязали бой. «Выносливый» на полном ходу открыл огонь по головному миноносцу неприятеля, но очень быстро сам получил снаряд в машинное отделение и потерял ход. Воспользовавшись этим, противник прошел, стреляя, под кормою «Выносливого». Осколками вражеских снарядов ранены командир отряда капитан первого ранга Матусевич, мичман Заев и девять матросов. Второй миноносец противника, ведя огонь, видимо, решил таранить «Выносливого», но проскочил мимо. «Выносливый» в это время исправлял машину и энергично отстреливался, а через четверть часа присоединился к нашему отряду. Мой «Властный» в начале боя вслед за «Выносливым» атаковал четырехтрубный неприятельский миноносец, намереваясь его таранить, но маневр не удался. «Властный» проскочил за кормой противника в нескольких саженях. В те мгновения, когда мы скользили мимо врага, инженер-механик Воробьев с расстояния двадцати саженей выпустил в него две мины: миноносец был утоплен. Остальные японские миноносцы обратились в бегство, а мы до рассвета держались в море. Полагаю, что враг имеет еще потери, так как…

— Ваше превосходительство, — быстро появился в салоне флаг-офицер, — прибыл раненый капитан второго ранга Боссэ с «Решительного». Просит принять, пока он в состоянии держаться на ногах.

— Просите, просите, — воскликнул адмирал и, встав из-за стола, пошел навстречу командиру «Решительного».

Боссэ вели под руки двое матросов. Лицо его было смертельно бледно, он едва держался на ногах. Слабым, срывающимся голосом он доложил:

— Имел бой с японцами. Ранен в голову, оглох. «Стерегущий» дерется с неприятелем. Не менее шести вымпелов. Кажется, тонет… Там же поблизости эскадра Того…

Боссэ поник головой, замолчал и повис без сознания на руках у подхватившего его матроса.

— Распорядитесь, — бросил адмирал короткое, отрывистое приказание флаг-офицеру, — «Новику» и «Баяну» немедленно выйти в море на помощь «Стерегущему». На «Новике» остаюсь я сам… Благодарю за службу, — поклонился он Карцеву. — Беседу мы возобновим по возвращении «Новика»… Что у вас случилось на «Решительном»? — спросил адмирал у одного из матросов, приведших Боссэ.

Матрос вытянулся в струнку, покраснел. Ему никогда в жизни не приходилось говорить с адмиралом, и он забеспокоился. Но адмирал улыбнулся ему и просто сказал:

— Только поскорее говори. Видишь, мне на помощь «Стерегущему» торопиться надо.

Ободренный ласковым голосом Макарова, матрос, волнуясь, но все же складно рассказал, как «Решительный» на рассвете внезапно натолкнулся на японские миноносцы и крейсеры, шедшие, по-видимому, с уже заряженными орудиями. Неприятель немедленно открыл огонь, стреляя залпами. Первым же залпом на «Решительном» были повреждены паровые трубы, ранен командир. Вся машинная команда бросилась исправлять повреждения. Управлялись быстро. «Решительный» даже скорости не потерял. Так полным ходом и дошел до Порт-Артура.

— Ну, а «Стерегущий» что? — спросил адмирал.

— Не могу знать, ваше превосходительство, — смутился матрос.

— В «Стерегущего» японец тоже дюже палил, ваше превосходительство, — сказал второй матрос. — Сначала «Стерегущий» отстал от нас. Потом сам стал сильно стрелять и потопил японский миноносец. А тут японец опять его своей артиллерией накрыл, сбил зараз ему три трубы и флаг…

— Нет, зачем флаг? — перебил его первый матрос. — Флаг на месте остался.

— Так то на «Стерегущем» второй подняли. А первый в воду упал. Сам видел, — настаивал матрос. — Со вторым флагом «Стерегущий» и в атаку два раза ходил.

В дверях появился командир «Новика».

— Ваше превосходительство, «Новик» к выходу в море готов, — отрапортовал он, вытягиваясь по-строевому.

— Ну, спасибо, братцы, за службу, — сказал адмирал матросам, — спасибо за то, что сохранили «Решительный». Ну-с, Николай Оттович, будем двигаться, — повернулся адмирал к Эссену.

— Ваше превосходительство, разрешите доложить, — начал Эссен. — Из опросов экипажа «Решительного» выясняется, что на море сейчас едва ли не вся эскадра Того. Не сочли ли бы вы более удобным, в целях безопасности, перейти на бронированный «Баян», чем подвергать себя риску на небронированном «Новике»?

— Капитан! — вспыхнул Макаров. — Кто дал вам право давать мне подобные советы?

Разгневанный Макаров поднялся на мостик. Эссен сконфуженно следовал за ним, досадливо думая:

«Черт меня дернул за язык. Хочется деду быть храбрее меня, пусть будет».

Поглаживая свою густую бороду, адмирал задумчиво глядел на оставшуюся на внутреннем рейде густо дымившую эскадру, на сумрачную, неприветливую панораму Порт-Артура, как бы дрожавшую в задымленном воздухе.

«Как неожиданно и причудливо изменилась жизнь за какой-нибудь месяц! — подумал Макаров. — Ровно месяц тому назад был в Кронштадте, завтракал дома в семейной обстановке, собирался к Авелану, а вечером к Менделееву поздравить с семидесятилетием со дня рождения, и вот сейчас уже в Порт-Артуре… Воюем, идем выручать миноносец; свистит в ушах ветер, летят морские брызги, и маятник жизни отмеривает новые, неведомые часы. Какими-то они будут?»

Расторопный сигнальщик, сверкая в радостной улыбке белозубым ртом и поглядывая на адмирала преданными глазами, подал записку Верещагина. Художник просил разрешения подняться на мостик. Адмирал приказал просить.

— Жалуйте, жалуйте, Василий Васильевич, — приветствовал Макаров появление художника на мостике.

Верещагин, в меховом пальто и шапке, нес в руках большой альбом для рисования.

— Какое величие, какая красота! — восхищенно проговорил он, любуясь морским простором.

— Неправда ли? А вот мы, моряки, часто не замечаем этой красоты. Привыкли к ней, как к домашнему уюту, на который тоже не всегда обращаешь внимания. Впрочем, для моряка в море — значит, дома, — усмехнулся адмирал.

Они замолчали, думая каждый о своем.

Глазом художника оглядывал Верещагин морские просторы, по которым нес его «Новик». Вот они, моря-океаны, сказочные пути человечества, где люди, стремясь уйти от самих себя, ищут нового. Вот они, водные глади, спокойствие и бури, далекое и близкое, знакомое и неизведанное.

— «Нелюдимо наше море…», — шутливо, на мотив известного романса пропел Макаров и вдруг помрачнел. — Да, нелюдимо. А вот сейчас обогнем Ляотешань и, наверное, увидим обратное. — Неожиданно зычным голосом он крикнул вахтенному начальнику: — Посматривать на дальномере!

— Есть посматривать на дальномере! — отозвался вахтенный, и сейчас же лейтенант Порембский побежал взбираться на фок-марс, чтобы лично следить за горизонтом.

Глава 18

ПОСЛЕДНИЕ МИНУТЫ «СТЕРЕГУЩЕГО»

Японцы, убедившись, что на палубе «Стерегущего» не осталось ни одного русского, способного оказывать сопротивление, рассыпались по всем закоулкам миноносца.

С десяток их сунулось к двери кают-компании. После безуспешных попыток открыть ее говоривший по-русски унтер-офицер морской пехоты застучал в дверь прикладом и громко прокричал:

— Хэ! В каюте! Скоропоспешно сдавайтесь!

Слова эти Максименко с товарищами встретили буйными и резкими насмешками. Уверенность в торжестве над японцами поднимала и возбуждала людей. В них разрастался неукротимый задор. Обидные выкрики по адресу японцев становились хлестче и громче, насмешки резче и злее.

— Хэ! Скоропостижно кончайтесь! — крикнул Максименко, нацелившись в дверь снизу вверх.

— Тихон, не стреляй, — остановил его Батманов. — Больше чем двум сразу по лестнице не пройти. Тогда и возьмем их на мушку.

У самого порога послышались шаги. Кто-то сердито сбил топором расщепленную клепку двери, она со стуком упала на ступеньки. Потом сверху вслепую выстрелили несколько раз.

Максименко предупреждающе поднял руку, матросы, взяв ружья наизготовку, подтянулись.

Вдруг на лестнице вспыхнуло пламя и быстро покатилось вниз… В каюту хлынули дым и раскаленный воздух. Пламя упало на пол. Стало душно.

— Японская работа, — презрительно скривил лицо Харламов. — Обтирочную паклю бросили.

Пакля горела вонюче, трещала. Харламов и забывший про свои раны Аксионенко стали затаптывать ее ногами.

Снаружи опять выстрелили.

Из каюты не доносилось ни вздоха, ни стона. Тогда японцы решили, что в каюте способных к обороне никого не осталось. У входа появился японец с зажатым в зубах ножом, с револьвером в каждой руке. В огне горевшей пакли сталь оружия зловеще отливала красным. Спускавшийся по ступенькам японец нагло наводил дула револьверов то на одного, то на другого русского.

Примерившись взглядом к целившемуся в него врагу, Черемухин мгновенно упал на колени, схватил его за щиколотки, обтянутые замшевыми гетрами, и дернул к себе в каюту, заставив выстрелить в воздух и сильно удариться затылком о ступеньку.

Максименко подхватил японца, вырвал у него зажатый в зубах нож.

— Знакомиться с нами пришел? Что ж, знакомиться так знакомиться! — И он с силой пронзил ножом грудь врага.

И сейчас же раздался легкий вскрик Леонтия Иванова. Пуля сверху ударила ему в грудь…

Лестница заполнилась новыми врагами. Тяжело дыша от возбуждения, Максименко выстрелил в них из карабина один и другой раз. С раздробленным черепом скатился вниз унтер-офицер, с пулей в груди откинулся назад к порогу другой.

Аксионенко совсем обессилел от потери крови, винчестер валился из его рук.

— Ладно, — сказал ему Максименко, — сиди на диване, заряжай нам ружья. Без тебя набьем чертову кучу. Ты, Батманов, бей вправо, мы в центру, ты, Харламов, держи по левой руке. Так они, дьяволы, ни в жизнь к нам не пролезут.

Когда японцы, толкая друг друга, снова бросились вниз с ножами и револьверами наготове, Батманов и Харламов уложили их всех, не дав никому продвинуться ниже первой ступеньки.

Тогда японский лейтенант приказал пробить палубу, служившую крышей кают-компании.

У русских от раздававшихся над головами резких ударов и треска ломило в ушах.

— Ты как, Аксионенко, может, постреляешь с нами? — жалостливо спросил Харламов, отводя глаза от его бледного, бескровного лица. — Видать, японцы что-то серьезное удумали.

Аксионенко утвердительно кивнул. Голова его безжизненно клонилась набок. Откинувшись к стенке дивана, он дрожащими руками взял только что заряженный винчестер и поднес к щеке.

Но с потолка внезапно посыпались обломки дерева, а через пробитую сверху широкую брешь затрещали частые выстрелы. Укрыться от них было некуда…

Через две-три минуты японцы осторожно спустились по лесенке в полуразрушенную кают-компанию, и в это же время туда откуда-то хлынула забортная морская вода.

В машинном отделении к концу боя тоже наглухо заперлись от японцев обессиленные, израненные моряки.

Неостывшая еще машина излучала тепло и тонкий аромат разогретого масла, и от этого здесь было как дома: все свое, привычное, родное.

Василий Новиков настороженно прислушивался к неясно доносившимся сверху выкрикам на чужом языке и топоту ног. Машинный содержатель Алексеев привалился устало к машине, искалеченные ноги не держали. У котла он увидел записную книжку Анастасова. Перелистав ее, пробежал глазами последние записи — карандашные, торопливые.

«В первом котле перебиты трубки. Котел выведен из строя. Машина пробита, парит, не держит огня, дымит. Угольная яма разворочена, наполняется водою. Турбина от динамо-машины не успевает откачивать. Вода залила пороховые погреба, подачи снарядов нет. Обе 47-мм выведены из строя. Посмотреть, что с минным кормовым…»

«Довоевались, значит, до ручки, — закрыл книжку Алексеев. — Э-эх, машина, машина!»

Множество мыслей теснилось сейчас в его голове. «Светлый ум человека, его гений изобрел машину, чтобы облегчить труд человека. А вышло вон что. На убойные надобности машину приспособили. А машина не хочет такого употребления. Вот и отомстила за себя». Чуткое ухо уловило за бортом «Стерегущего» какие-то звуки. Насторожившийся Алексеев сразу признал вкрадчивую скороговорку миноносцев, подходивших к «Стерегущему». Было слышно, как за их винтами бурлила вода.

«На буксир хотят, что ли, взять?» — мелькнула в голове страшная догадка, и, уходя от нее, он изнеможенно откинулся к машине.

Василий Новиков и Бабкин, с трудом держась на ногах, прислушивались, как за железной дверью стучали и орали японцы, тщетно стараясь проникнуть в машинное отделение. Потом на верхнем покрытии прошуршали шаги, осторожные, опасливые. Еще через мгновение по крыше машинного отделения пробежало несколько человек, легко, вприпрыжку, как обыкновенно бегают матросы под требовательным офицерским взглядом. С потолка на Василия Новикова посыпалась обгоревшая краска. Звуки шагов переместились к двери и там заглохли.

В дверь забили прикладами. Когда грохот ударов прекратился, гортанный голос прокричал:

— Матлозы, отклейтесь! Есть сдацца! Плениться есть холосо!

Закусив губу, Новиков достал из подсумка новую обойму, вложил в винтовку. Бабкин, со штыком наперевес, подвинулся ближе к двери. Было слышно, как за нею трусливо топтались на одном месте; потом возня прекратилась, громко прозвучала резкая команда. Бабкин взглянул на Новикова.

— Я открою и закрою, а ты зараз бей всю обойму.

Бабкин с силою, чтобы сбить стоявших у входа, рывком раскрыл дверь, повременил, пока Новиков выстрелил шесть раз подряд, снова захлопнул дверь и быстро заложил ее куском железа. За дверью громко и болезненно закричало сразу несколько голосов.

Новиков стремительно перезарядил трехлинейку. Им владела необычайная ярость. Он снова придвинулся к двери и стал рядом с Бабкиным, готовый стрелять, колоть, бить прикладом.

В то же самое время нарастающий шум над головой заставил Игнатия Игнатова прислушаться. Должно быть, японцы чем-то занялись у люка. Гулко отдавались удары прикладов и топоров, неприятно скрипела и пищала металлическая обшивка, будто ее перепиливали ножовкой. Затем раздался звон разбиваемого стекла, и вниз полетела решетка из медных прутьев. Решетка ударила Игнатова по лбу, рассекла бровь, залила лицо кровью.

Переложив винтовку в левую руку, Игнатов правою начал вытирать глаза. Грубое сукно бушлата крови не впитывало, а размазывало по лицу.

Сверху раздался ружейный залп. Выронив из руки винтовку, Игнатов схватился за голову и поник с простреленным виском.

Другие неприятельские пули впились в шланги. Из шлангов закапала вода. В углу загорелась промасленная пакля, заготовленная для протирки машин. Затлелся чей-то бушлат. Машинное отделение заполнилось едким, щекочущим ноздри дымом; запахло жжеными тряпками и шерстью. Сверху прогрохотало еще два-три залпа.

Василий Новиков вспомнил вдруг предсмертные слова Бухарева, переданные ему Осининым на верхней палубе в разгар боя. И почти в ту же минуту, словно угадав его мысли, Алексеев решительно промолвил:

— Однако, богатыри-еруслановичи, и нам, видать, пора действовать!

Машинный содержатель подобрал с пола ставшую ненужной Игнатову винтовку и, тяжело опираясь на нее, поднялся на ноги. Но от боли, ломившей бок, сдвинуться с места не мог. Он едва нашел в себе силы распорядиться, чтобы Апришко и Николаев задраили в машинном трюме с внутренней стороны все горловины.

— Ты откуда родом? — спросил Апришко матроса, когда оба они торопливо принялись за работу.

— Мы-то? Старорусские… А вы? — неожиданно перешел Николаев на «вы», словно подчеркивая важность происходившего.

— С реки Ворсклы. Слыхали, поди? Знаменитая река.

— Нет. Малограмотные мы.

— Ну, а про Полтаву слыхали, где русские аминь шведу сделали?

— Это конечно.

— Так вот, из-под самой я Полтавы. Вот, братец, город! Лучше его в России нету. Может, только Севастополь… В честь их и броненосцы в Порт-Артуре названы: «Севастополь» да «Полтава».

Апришко грустно задумался, наворачивая болты. Николаев пристально, с тревогой поглядел на него. Апришко был бледен, в глазах стояли слезы.

— Ты что, Апришко?.. Ай, сомлел?

— Нет. Не про то я. России жаль. Корабль какой зря пропадает. Головизнин говорил, тысяч триста стоит.

— А ну к ляду тысячи эти! Россия, что ли, нового не построит, когда надо будет?!

Василий Новиков медленным шагом подошел к Бабкину.

— Ну, Михаил Федорыч, прощай. Топить пора, — сказал он спокойно, как о простом, понятном всем деле. — Недолго мы с тобой знакомство вели. Ничего! На том свете вместе погуляем, к апостолу Петру-Павлу в чайную когда сходим, — пошутил он, и голос его слегка дрогнул.

— Прощай, Василий Николаевич, — серьезно и печально ответил Бабкин. — Знаешь, чего боюсь? Не обсудили бы нас земляки за «Стерегущего». Какое, скажут, имели вы право казенный корабль на дно пускать?

— Обсудят, да не засудят, — с затаенной грустью произнес Алексеев. Лицо его было озабоченно, он к чему-то прислушивался. — Не засудят, — повторил он. — Не-ет! Миром судить будут, а у мира не одна глупая голова, как у мирового судьи. Общество не обманешь, оно все до кровиночки разберет… Ну, с богом, братишки!

Алексеев снял фуражку и набожно перекрестился. Бабкин и Новиков поспешно разошлись к кингстонам[19] машинного и кормового кочегарного отделения.

С трудом отвернув первые тяжелые болты, Василий Новиков вспомнил вдруг об Осинине, упавшем без сознания на палубе.

— Алешу забыли. Вместе мы с ним хотели проводить «Стерегущего» в последний путь. Попрощаться с ним надо, — пробормотал машинист, кивнув Бабкину, и, перерубив топором трубы, тянувшиеся по стенкам, побежал к выходу из машинного отделения.

— Вторые болты отвертывай, Михаил! — крикнул он на бегу квартирмейстеру и скрылся за дверью.

Алексеев поспешно прикрыл за ним дверь и заложил все тем же куском железа. Бабкин взялся за вторые болты. Они поддавались с трудом. Апришко и Николаев сбили клинкеты[20] проточных труб холодильников, подбежали на помощь к Бабкину. Но сила давившей снаружи морской воды уже помогла ему. Оттолкнув квартирмейстера от кингстонов, вода плеснула в глубь «Стерегущего» мутно-зелеными струйками. Они лились и лились, заполняя до отказа металлический отсек и покрывая собою горевшие решимостью и мужеством матросские лица.

Честь взять «Стерегущего» на буксир была предоставлена родственнику адмирала Того — барону Ямазаки Хирота. Барон должен был составить трофейный акт, останавливаясь в нем лишь на тех описаниях, которые льстили японскому оружию, и обходя молчанием щекотливые моменты, например результаты боя, количество раненых и убитых японцев, подобранных на самом «Стерегущем» и на воде.

Ямазаки Хирота сопровождал десантный отряд в составе пятнадцати матросов.

Барон был встречен с надлежащими почестями командирами миноносцев «Акебоно» и «Сазанами», ожидавшими именитого посланца адмирала на палубе «Стерегущего».

Оба миноносца были основательно потрепаны «Стерегущим». Каждый из командиров мечтал, что именно на его долю выпадет честь отбуксировать русский корабль как трофей в Сасебо и там подштопаться, привести себя в порядок. Поэтому оба командира держали себя с бароном подобострастно и заискивающе. Они рассказали о ходе боя, как им подсказывала фантазия: хвастались тем, что их матросы поголовно истребили весь экипаж «Стерегущего», но особенно нажимали на свою распорядительность, благодаря которой все раненые и убитые японцы были подобраны и развезены по своим кораблям. Сейчас на палубе миноносца лежали лишь трупы русских.

— А где же живые русские? — спросил барон.

— Я уже докладывал, — ответил командир «Акебоно», — живых русских на «Стерегущем» нет. Мы предложили уцелевшим от нашего огня сдаться, но русские отвергли наше предложение. Мы вынуждены были умертвить их всех, чтобы не нести дальнейших потерь.

Капитан-лейтенант Кондо, командир «Сазанами», спокойно возразил:

— Живые русские есть. Мне только что сообщили, что с воды подобраны нашими моряками трое, и, кроме того, здесь, среди трупов, был обнаружен тяжело раненный, которого я уже приказал переправить на «Сазанами», чтобы оказать медицинскую помощь.

Ямазаки Хирота удовлетворенно кивнул головой и принялся деловито осматривать «Стерегущего».

У машинного отделения пришлось задержаться из-за запертого наглухо входа. Барон приказал открыть, но унтер-офицер доложил, что сделать это невозможно, так как дверь задраена изнутри.

— Тогда открывать не надо, — снисходительно бросил Ямазаки. — Мы прибуксируем тех, кто там сидит, в Сасебо вместе с трофейным кораблем. Поставьте у входа часового, чтобы из отделения никто не выскочил.

Присев на разрушенный трап командирского мостика, барон принялся за составление акта.

«Констатирую, — писал он в своем блокноте, — точное попадание наших снарядов, число которых определить невозможно. Палубы полуразрушены; с обоих бортов снаружи следы попаданий больших и малых снарядов. На стволе погонного орудия след нашего снаряда крупного калибра. Близ орудия трупы мичмана и комендора с оторванной правой ногой. Мостик разбит в куски. Вся передняя часть миноносца в полном разрушении с разбросанными осколками различных предметов. В пространстве до передней трубы около двадцати обезображенных трупов. В их числе бородатый офицер, должно быть командир: на шее бинокль. В средней части миноносца с правого борта одно 47-миллиметровое орудие сброшено со станины, исковеркана палуба. Число попавших снарядов в кожухи трубы очень велико. Имеются следы большого пожара. Жилая палуба, носовая кочегарка, камбуз разбиты и полны водой…»

Ямазаки Хирота озабоченно потер карандашом переносицу: что бы еще написать, дабы оттенить грандиозность одержанной победы?

Блокнот он держал перед собою. Высоко в небе появилась с северо-запада тучка. Легкой тенью проскользнула она над блокнотом, словно читая, что там написано, потом рассыпалась мелкими каплями и поспешно умчалась, точно испугавшись того, что увидела на «Стерегущем».

Сильно подул внезапно взвихренный ветер; неожиданная волна наклонила «Стерегущего», поколыхала на своем гребне.

— Черт возьми, — сердито промолвил барон, — я нахожу в конце концов, что мы слишком дорого заплатили за эту продырявленную жестянку, которая и в трофеи-то попала к нам по какому-то недоразумению.

«Сазанами» подошел совсем близко, с него стали заводить стальной трос. Шурша, он полз по палубе «Стерегущего».

Продолжая перебрасываться незначительными репликами, Ямазаки Хирота и Кондо Цунемацу смотрели, как возятся с тросом матросы.

— Прочный, кажется, — пошутил Кондо, кладя руку на стальной трос, уже натянувшийся между «Сазанами» и «Стерегущим». И через несколько секунд тревожно вскрикнул: — Что?.. Что такое?..

— Хэ! Да мы тонем! — растерянно ответил барон, внезапно ощущая, как палуба «Стерегущего» уходит у него из-под ног.

— Бросать «Стерегущего», садиться по шлюпкам! — заорал Кондо, видя, как веселая зеленая вода в белых бурунных завитках покрывает палубу русского миноносца.

По пояс в воде, придерживаясь за переброшенный с «Сазанами» трос, японцы расползлись по своим шлюпкам и расселись в них, как мокрые нахохлившиеся куры.

— Безумцы со «Стерегущего», кажется, открыли кингстоны, — сказал командир «Сазанами», усаживаясь рядом с бароном. — Они умерли в воде. Какая почетная смерть для моряка! Я хотел бы так умереть.

— Ну, нет, — зло отозвался Ямазаки Хирота, выжимая руками воду из своих брюк. — Я бы не хотел. В воде холодно и, кроме того, мокро. Два обстоятельства, которых я не переношу.

К месту, где тонул «Стерегущий», подтягивались корабли японской флотилии. Тысячи человеческих глаз глядели, как с палубы «Стерегущего» всплывали кверху тела его защитников. Они, покачиваясь, держались на воде несколько мгновений; потом их одежда пропитывалась насквозь водой, стремительно увлекавшей их в глубь моря.

Вот показался русобородый лейтенант с биноклем на шее. Пока он опускался в свою подводную могилу, волна ласково поиграла прядью его волос и бородою и солнце скользнуло по нему величавым своим оком.

Упруго оторвался от палубы мичман. Он всплыл затылком кверху, и лицо его было спрятано в воде. Казалось, он всматривался во что-то, открывшееся ему там, на дне моря. Мичман задержался на волнах дольше, чем другие. Он тонул медленно, словно манило его побыть еще здесь, на верху морских просторов.

«Сазанами», бурля воду бешено вертящимися винтами, двигался рывками, дергая то напрягавшийся, то слабевший трос, еще привязывавший покинутого своими защитниками мертвого «Стерегущего» к живому миру. С каждым рывком «Сазанами» качалась сбитая стеньга и трепетал, распластываясь по ветру, флаг «Стерегущего», навечно прибитый к его мачте.

Внезапно по всей японской флотилии понеслись крики беспокойства, оторопи, даже ужаса. Забыв воинскую субординацию, один из боцманов поднес к лицу мегафон и неистово заорал:

— Руби трос! Самый полный вперед!

«Стерегущий» быстро тонул. Его палуба уже скрылась под водой, над нею вертелся водоворот. Корпус миноносца, до отказа наполненный водой, кренил «Сазанами» и тащил его за собою в морскую пучину. «Сазанами» уже черпал воду бортом. Растерянные инженер-механик и вахтенный начальник бегали по палубе, размахивая руками. Кондо Цунемацу вместе с матросами бешено рубили трос, стараясь не задеть друг друга в месиве сгрудившихся на корме тел. Наконец раскромсанный абордажными топорами трос лопнул. Путы, насильно соединявшие «Стерегущего» и «Сазанами», были разрублены. «Сазанами» выпрямился под крики «банзай».

«Стерегущий», взмахнув флагом, качнулся на волнах и быстро скрылся в глубине моря…

С борта «Сазанами» вместе с японцами за уходящим в морскую пучину «Стерегущим» следил со слезами на глазах и его бывший защитник, трюмный машинист Василий Новиков. Выскочив из машинного отделения, чтобы проститься с тяжело раненным Осининым и напоследок шепнуть ему, что «Стерегущего» врагу не сдадут, что кингстоны уже открыты, Новиков был окружен японцами, пытавшимися захватить его в плен по приказу офицера. Тогда машинист, собрав последние силы, рванулся от врагов к борту и прыгнул в море. Когда пришел в чувство, то оказалось, что он уже находится на неприятельском корабле. Около него стоял японец в очках и, дружелюбно улыбаясь, совал ему под нос какую-то склянку с пахучей жидкостью.

Минуты через две Новиков встал с циновки, на которой лежал, и, оглядевшись, увидел тут же, в каюте, кочегара Хиринского, завернутого в теплые одеяла. Кочегар был без сознания, все тело его сотрясалось от сильной дрожи, изо рта проступала пена.

Японец в очках, пробормотав что-то на своем языке, тревожно прислушался к шуму и крикам, доносившимся с кормы миноносца и быстро вышел, оставив открытой дверь. Новиков, еще не вполне сознавая, где он находится, вышел тоже.

На баке, недалеко от фок-мачты, он вдруг заметил Алексея Осинина, сидевшего около распростертого на циновке раненого моряка: это был минный машинист Юрьев; перебитые ноги его были уже перевязаны японцами, голова закутана марлей.

Новиков и Осинин радостно вскрикнули, увидев друг друга, обнялись и, не сдержавшись, заплакали, вспомнив о погибших товарищах.

С кормы в это время донесся ликующий крик «банзай». Многоголосый крик этот ударил по сердцу Новикова острой болью. Трюмный машинист понял все. Он бросился на корму к галдящей толпе японцев и застыл как окаменелый: «Стерегущий» погружался в свою морскую могилу…

Мимо русского моряка, даже не взглянув на него, быстро прошел к своей каюте командир «Сазанами». Здесь он вынул из шкафчика «Справочник русского военного флота», изданный в Токио морским штабом, и отыскал под буквою «С» нужное:

«СТЕРЕГУЩИЙ». Эскадренный миноносец. Собран в Порт-Артуре Товариществом Невского судостроительного и механического заводов. Длина 190 футов, ширина 18 футов 6 дюймов, осадка 8 футов 3 дюйма, водоизмещение 240. Машины тройного расширения, винтов два, котлов восемь водотрубных Ярроу; топок восемь, индикаторных сил 3 800. Вооружение: одно орудие 75-миллиметровое, три орудия 47-миллиметровых и два поворотных минных аппарата. Стоимость корпуса, машин с котлами и электрического освещения 330 тысяч рублей, вооружения артиллерийского 21 203 рубля, минного и прожекторного 17945 рублей. Численность экипажа: офицеров четыре, матросов сорок восемь. Командир неизвестен. По своим техническим данным превосходит «Стерегущего» каждый в отдельности истребители: «Акебоно», «Сазанами», «Акацуки», вполне пригодные для единоборства с ним.

Красным карандашом капитан-лейтенант Кондо вычеркнул из справочника наименование «Стерегущий». В эту минуту в дверь каюты отрывисто постучали. Кондо не спеша открыл дверь.

— Принят сигнал командующего эскадрой уходить к Эллиоту, — сказал ему инженер-механик. — Из Порт-Артура видны дымы, должно быть, русские вышли. Мне кажется, адмирал хочет оттянуть их подальше от базы.

Кондо неопределенно пожал плечами и вышел на палубу. Подняв бинокль, он впился глазами в неясную синюю полосу, где море, около самого Порт-Артура, сливалось с небом. Там, у маячивших скалистых берегов, похожих на собравшиеся на горизонте темные тучи, поднимались черноватые столбы дыма.

Они быстро приближались; под ними стали вырисовываться контуры двух боевых кораблей. Контуры росли, обозначались яснее и яснее, и, наконец, Кондо признал в них грозные силуэты «Баяна» и «Новика».

«Теперь удирать, — решил он, становясь в кильватер поспешно уходившей флотилии. — Наверное, на „Баяне“ вышел сам бородатый Макаров. Его не страшит рискнуть всем, мы же на карту не будем ставить ничего. Найдем другие средства убрать с нашего пути беспокойного адмирала».

Он скверно улыбнулся, как улыбаются люди, знающие и носящие в себе что-то постыдное, и его наполовину опущенные веки почти закрыли глаза, превратив их в две узкие, косые и черные щелки.

Глава 19

НАД ПРАХОМ ТОВАРИЩЕЙ

Стояла ясная солнечная погода, видимость была отличная. Удаляясь от Порт-Артура, в море маячили многочисленные дымы, постепенно уменьшавшиеся.

— Была вода, а теперь поле бранное, арена единоборства людей, мера их мужества и воли! — задумчиво сказал адмирал Верещагину. — Кое для кого ристалище кораблей, а кое-кому славная могила матросская. — Потом стал внимательно оглядывать в бинокль море и горизонт. — Дымков-то многовато. Пожалуй, вся японская эскадра к Артуру подходила. Мудрит Того, не поймешь сразу, что он думает… Ага, вот еще что-то вижу, а что — не разберу.

— Вижу предмет, — крикнули одновременно сигнальщики на фок-марсе и на баке.

Рулевой на ходовом мостике вопросительно взглянул на стоявшего рядом с ним Эссена.

— Держи поправее, — ответил командир, и «Новик» пошел навстречу тому, что пока различали только зоркие глаза сигнальщиков.

Через несколько минут все увидели на зеленоватой лазури моря плывшие предметы. Впереди плыла морская фуражка, черная с белыми кантами и офицерской кокардой. Фуражка была перевернута голубою подкладкой кверху, и на ней золотом были вытиснены инициалы «А. С.». Вслед за головным убором плыл спасательный круг с надписью «Стерегущий».

— Ну вот, Василий Васильевич, — произнес Макаров, безуспешно стараясь скрыть охватившее его волнение, — по-видимому, это все, что осталось под солнцем от лейтенанта Сергеева и «Стерегущего». Верю и знаю, что он погиб героем.

— Однажды под Самаркандом, — отозвался художник, — наши войска овладели каким-то кишлаком. Там осталось лишь несколько женщин. Среди них одна знала русский язык. Посмотрев на тела павших в бою, она сказала мне: «Когда гибнет герой, падает с неба и гаснет его звезда, но память о герое не погаснет и не погибнет…» Утром я узнал, что рядом с нашими убитыми, в соседней балахане, лежали ее два сына… Слова этой женщины я запомнил навсегда.

— Она права, эта несчастная мать и мудрая женщина, — быстро произнес адмирал. — Великое и героическое не умирает… в делах, думах и песнях народа.

Замедляя ход, «Баян» и «Новик» подошли к месту, где недавно толпились японские корабли. Ничто не указывало, что здесь только что произошло сражение. Море плескалось зеленое и глубокое, над ним носились белые чайки, изредка бросавшиеся, покрикивая, в воду, чтобы выхватить оттуда мелкую рыбешку.

Лейтенант Порембский первый на фок-марсе увидел, как на горизонте стали вырисовываться многочисленные суда японской эскадры. Он спустился лично доложить об этом адмиралу.

Противники увидели друг друга на расстоянии ста двадцати кабельтовых. Отряд броненосных крейсеров ходко шел к «Баяну» и «Новику».

— Чуть ли не вся эскадра, — сказал Макаров Агапееву. — Ну что ж, Александр Петрович, дело ясное. Сопоставляя все сегодняшние события, можно прийти к выводу, что японцы надеялись прошлой ночью повторить нам двадцать шестое января, но мы сегодня уже не те, что были вчера. Выслал Того миноносцы — сорвалось, не прошли ни тайком, ни силой. Кроме того, «Стерегущий» и «Властный» потопили каждый по одному миноносцу. Пытался Того незаметно подобраться к Порт-Артуру этой ночью, не вышло: уследили его «Стерегущий» и «Решительный». И вот японцы навязывают сейчас нам бой, прекрасно зная, что я не могу вывести против них всю эскадру, так как броненосцы могут выходить в море только во время прилива. Ничего, дождутся своего, получат от русских все сполна. Завтра выйдем в четыре утра, с утренней полной водой, и вернемся в Артур с вечерней полной водой. Теперь я знаю, где прячутся японцы, и сумею выкурить их из ихней норы.

Уже отчетливо видимые японские крейсеры быстро приближались.

— Николай Оттович, — повернулся адмирал к Эссену. — Распорядитесь «Баяну», чтобы он шуганул этих церемониймейстеров из своих восьмидюймовок. Да и нам не мешает отдать салют «Стерегущему». Прошу приготовиться.

На «Баяне» к стрельбе изготовились сейчас же, как были приняты сигналы адмирала. Артиллерист-лейтенант повернул свою носовую восьмидюймовую башню в сторону японцев, наблюдая в щель за их приближением.

— Смотри, братцы, не оскандалься, — бросал он торопливые слова комендорам, проверявшим действия механизмов. — В первый раз стреляем перед адмиралом. А он ведь сам артиллерист. Засмеет, если мешкать будем.

— Не извольте сомневаться, васкбродь, — степенно ответил один из комендоров. — Мы ведь балтийцы. Не подкачаем.

По «Баяну» разнеслись звуки боевой тревоги. С моря послышался раскатистый гул выстрела из тяжелого орудия. Слева по носу встал и рассыпался брызгами столб воды.

— Ну, спаси, господи, люди твоя, — сняв бескозырки, набожно закрестились матросы.

Эссен между тем разглядывал в бинокль приближавшиеся крейсеры. Изредка отрываясь от него, он писал что-то в записной книжке.

— Николай Оттович, что вы там рисуете? — окликнул Макаров. — Лавры у Василия Васильевича собрались отбивать?

— Никак нет. Тактико-технические данные крейсеров, идущих на нас. Не угодно ли взглянуть? — И Эссен протянул ему свою записную книжку.

— Значит, сто восемьдесят четыре японских орудия против пятидесяти восьми наших, — резюмировал адмирал его цифры и записи. — Да, в атаку не пойдешь. Не подпустят, разобьют на ходу.

— А я все-таки рискнул бы! — пылко сказал Эссен. — Что-то не верится мне, чтобы у японцев были хорошие комендоры.

— Конечно, лучше наших нет, — согласился адмирал. — Но рисковать сегодня я не позволю. Рискнем завтра, когда у нас с японцами будут относительно равные силы.

И адмирал отдал распоряжение ложиться на обратный курс.

Приближавшиеся японцы начали сильную стрельбу, но никак не могли пристреляться. Их снаряды все время давали значительные перелеты, вскидывая высоко к небу столбы воды.

Эссен быстро бросил на Макарова выжидающий взгляд.

— И не думайте, Николай Оттович, — замахал руками адмирал. — Сказал, что не позволю сегодня рисковать, и не позволю. Смотрите, вся японская эскадра подваливает… Завтра, завтра обязательно сразимся!

Полковник Агапеев внимательно смотрел в бинокль, разглядывая серые скалистые берега, на вершинах которых там и тут высились береговые батареи.

— Удивительно, ваше превосходительство, — сказал он, наконец, Макарову. — На Ляотешане нет ни одной батареи. Между тем немецкая военная мысль — профессора фон Меккель, Зауэр и другие — уже указывает на возможность перекидной стрельбы через горы по невидимой цели. Мне кажется, что японцы, если они не дураки, могли бы испробовать теоретические положения на практике…

— Вы полагаете, — быстро перебил его адмирал, — что японцы из-за Ляотешаня будут в состоянии безнаказанно обстреливать нашу эскадру на внутреннем и внешнем рейде?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Черт возьми! Нужно тогда сегодня же подумать об организации на вершине Ляотешаня наблюдательного пункта с надежной связью по семафору или еще лучше по телефону. Я так понимаю: если японцы смогут палить в нас из-за Ляотешаня этим самым перекидным огнем, то и мы можем палить в них с рейдов таким же образом. Не так ли?

— Совершенно верно.

— Так вот, полковник, я и попрошу вас заняться организацией этого дела немедленно.

«Баян» и «Новик» приблизились к «Белому Волку», начался Тигровый полуостров.

Японская эскадра продолжала двигаться к Порт-Артуру. Береговые батареи открыли по ней огонь. Сделав несколько ответных выстрелов и послав в «Баян» и «Новик» прощальные снаряды, эскадра отвернула и скрылась за Ляотешанем.

«Новик», войдя на внутренний рейд, направился непосредственно к причалу у Адмиральской пристани. Этот легкий трехтрубный красавец шел под флагом командующего эскадрой, сбавив свой быстрый ход, равного которому на Тихом океане не имел ни один корабль. О том, что на этом небольшом крейсере, вывести который из строя мог один шестидюймовый снаряд, Макаров лично ходил отбивать от врага «Стерегущего», знал уже весь Порт-Артур. Возвращение на «Новике» стало триумфом адмирала — не только со стороны эскадры, прекрасно понимавшей, на что шел ее командующий, какой опасности он подвергал себя, — весь гарнизон береговых фортов и батарей высыпал на брустверы. Население толпилось на Набережной, чтобы видеть и приветствовать Макарова.

Верещагин спешно зарисовывал отдельные сцены и лица. С чувством собственного достоинства застыл на палубе «Пересвета» седоусый боцман, стоя навытяжку с рукою у козырька; понимание и полное одобрение светились в его глазах. Размахивая фуражками, рукоплескали и возбужденно кричали что-то восторженное молодые офицеры: морские, артиллерийские, стрелковые. Во всю мощь своих богатырских легких гремели несмолкающим, переливчатым «ура-а» матросы, солдаты, толпа на берегу.

Неожиданно раздался звук взрыва. Невдалеке от «Новика» бултыхнулся в воду снаряд. Следующий разорвался за Набережной. Бывшая там толпа бросилась врассыпную с возгласами ужаса.

— Откуда это стреляют? — встревоженно спросил Эссен. — Я вижу против Артура только два японских крейсера. Но они стоят спокойно и только что-то сигнализируют.

— Японцы стреляют из-за Ляотешаня перекидным огнем, — спокойно сказал Макаров. — Александр Петрович прав: неприятель превращает немецкую теорию в японскую практику.

Грохот канонады из-за Ляотешаня все нарастал. Снаряды падали в порту, рвались в воде. Несколько из них легли около «Пересвета», «Ретвизана» и «Петропавловска».

Адмирал немедленно отправился на «Петропавловск». Около «Ретвизана» его обдало водой от близкого взрыва, у самого «Петропавловска» его накрыло второй волной. Адмирал поднялся на шканцы, словно не замечая, что вода течет с него ручьем, принял рапорт командира, капитана первого ранга Яковлева, вахтенного начальника, поздоровался с офицерами и прошел по фронту команды.

С кораблей понеслись звуки боевой тревоги. Корабли приготовились к принятию боя, стоя на якоре. Но сражаться было не с кем: противник, прикрывавшийся массивами Ляотешаня, был невидим. Его броненосцы «Хацусе», «Шикишима» и «Яшима» стреляли по внутреннему рейду и городу из своих двенадцатидюймовых орудий.

Огонь их корректировали крейсеры, находившиеся в море против входа в гавань. И броненосцы и крейсеры были вне досягаемости крепостной и корабельной артиллерии. Между тем на «Ретвизане» и «Аскольде» появились уже убитые и раненые.

— Хорошенькое дело, — раздраженно сказал адмирал Агапееву. — В море выйти нельзя — отливы. Стрелять нельзя — не видно. В молчании крепости и флота для нас много унизительного. Но эти унижения особенно оскорбительны тем, что мы сами уготовили их себе. Значит, вы завтра же, а еще лучше, если сегодня, займетесь наблюдательным пунктом на Ляотешане, а пока что давайте прятать наши корабли за Золотой горой и Тигровым полуостровом.

По распоряжению адмирала корабли ушли со своих стоянок под укрытие береговых скал. Теперь японцы вели стрельбу вслепую, наугад. Снаряды падали на пустом месте.

Обстреляв рейд, японцы перенесли огонь на город. В Старом и Новом городе стали вздыматься огромнейшие столбы песка и дыма. В бинокль было видно, как загорелись два-три деревянных дома и рухнуло несколько каменных зданий.

— В морское управление палит, — сказал на «Петропавловске» один сигнальщик.

— Нет, зачем… В Русско-Китайский банк, — возразил другой.

— Ну, в банк ничего. Там самые расподлющие люди засели. От них вся буза и в Японии и у нас. Ворюги!

Подпоручик Алгасов в фуражке и пальто, при шашке и револьвере, расхаживал по казарме злой и раздраженный. Японская бомбардировка прекратилась, неприятельская эскадра исчезла из виду, назначенный час блинов у Франков давно прошел, а вызванная в ружье его рота продолжала бесцельно томиться в казарме, сидя в фуражках и шинелях, с подсумками у поясов и с винтовками в руках.

Рука офицера машинально играла темляком шашки, и солдаты, неподвижно сидевшие на койках, сонно смотрели, как между его пальцами моталась серебряная кисть на черном ремешке, простроченном стежками серебряной нитки.

Подпоручик думал, как уютно сейчас в столовой Франков. Его, конечно, уже перестали ждать, и воспользовавшийся его отсутствием Кудревич, наверное, уселся рядом с Лелечкой.

— Пожалуйста, пожалуйста, — прошептал Алгасов, чувствуя приступ ревности, и кисть темляка еще сильнее замоталась в его руке. — Как только выберусь из этой дурацкой казармы, отправлюсь к Франкам и назло всем буду весь вечер ухаживать за Инночкой Франк. А вы любезничайте себе, сколько хотите, со своим балетных дел мастером, лучшим вальсёром Порт-Артура, — с разгорающейся злобой передразнил он кого-то.

Но злиться надоело, и подпоручик принялся перебирать в памяти свои встречи с Лелечкой. Сколько незабываемых чистых мгновений дала она ему, в особенности когда подпоручик находился в Дальнем. Он даже зажмурился — так ярко и свежо встало перед ним воспоминание о том августовском дне, который он провел с Лелечкой. Вечерело, когда они отправились к морю немного пройтись. Порывистый ветер развел в бухте Виктория довольно сильную волну. Брызги воды долетали до камней, на которые Лелечка собиралась сесть. Она так и не решилась на это, с сомнением осматривая каждый камень, мокрый от воды. Так и не присев, они дошли до берега. Чуть отступая от него, тянулась гряда камней — естественная небольшая плотина, в которую со стороны моря били волны. Их огромные зеленоватые гребни закипали далеко в море, откуда невидимое крыло ветра размашисто гнало их к берегу. Не достигнув его в этом месте, они разбивались о плотину в водяную пыль, падали вниз белой накипью и, усмиренные, отступали назад в море. Зато с другой стороны плотины — между нею и береговой галькой — прозрачная вода лежала тихо, как застывший пруд.

Вдоль берега, неуклюже валясь с борта на борт, медленно шел китайский сампан. Его грязный коричневый парус был так наполнен ветром, что мачта гнулась, как молодое деревце, и, казалось, вот-вот разлетится в куски. А справа от сампана, обгоняя его и неся на носу белопенный бурун, ходко мчал со стороны Бицзыво изящный миноносец, густо дымя из всех своих четырех труб.

— «Стерегущий», — зоркими глазами прочел подпоручик название военного корабля.

— Счастливые люди моряки, — мечтательно произнесла Лелечка. — Каждый день у них что-нибудь новое. Как я жалею, что не могу стать моряком! Я завидую даже китайцам, плывущим на этом сампане. Когда я смотрю на море, мне хочется переплыть его или еще лучше — перелететь, чтобы взглянуть с высоты, что делается на белом свете, чем живут люди в других краях. Я выбрала бы все, что есть лучшего, сравнила, примерила и построила себе собственный кодекс жизни. Морякам это легко сделать, а мне невозможно. Верь тому, что читаешь. А ведь я по натуре Фома неверующий, и до всего мне требуется прикоснуться собственными руками. Я знаю, что счастье есть на земле, но не пойму, где оно, — серьезно закончила она свою краткую исповедь.

— Счастье — это любовь! — пылко воскликнул Алгасов. — Самое трудное в жизни, — несколько тише и задушевнее сказал он, думая о своей спутнице, — это найти и сохранить около себя человека, который понимает и разделяет твою любовь.

— Может быть, это и так, — раздумчиво согласилась Лелечка. — Но что такое любовь?..

Алгасов быстро взглянул на ее строгий профиль: зачем она задала ему этот вопрос?

А она полушутливо, полусерьезно добавила:

— Не отвечайте только, пожалуйста, иначе скажете пошлость. О любви лучше всего молчать… Смотрите, смотрите, Гри-Гри!

Она коснулась его руки, заинтересованно глядя в пространство между каменною грядою и берегом. Алгасов посмотрел туда же.

В тихую заводь заплыла стая мелкой рыбешки, осторожно подошла к водорослям, покачалась на них в прозрачной воде и серебряными брызгами бросилась в стороны. Из водорослей неожиданно выскочил и как-то боком побежал по прибрежной гальке сердитый краб с выпученными глазами.

— Совсем генерал Фок, — звонко рассмеялась девушка. — Ну, не будьте букой. Запрет мой относится только к одной теме.

Прикосновение ее теплых пальцев к его руке было невинной, дружеской лаской, но Алгасов почувствовал, как между ними протянулась вдруг тонкая неразрывная нить взаимного понимания. Слова о любви, которые он хотел ей сегодня сказать, действительно стали ненужными.

Солнце почти закатилось. Пожаром вспыхнула заря. Черными птицами с обагренными пламенем крыльями потянулись вверх одна за другой сумеречные тени.

— Пойдемте домой, мой милый мечтатель. Мне холодно, — зябко подернула Лелечка плечами.

Уходя, они бросили прощальный взгляд на море. Сначала они увидели двигавшиеся к ним огни — красный и зеленый, потом услышали мерный угрожающий гул, и, наконец, мимо берега пронесся огромный пароход, шумный, сверкающий и прекрасный…

Очарование воспоминаний прервал вестовой, явившийся с вызовом Алгасова в канцелярию к ротному командиру.

— Григорий Андреевич, — сказал ротный командир, отводя глаза от молодого офицера в сторону. — Из штаба полка мне передали, что у вас дома что-то стряслось. Идите-ка, голубчик, домой. Если вы нужны будете в роте, я пришлю за вами вестового, — и ротный командир торопливо пожал Алгасову руку.

В воротах казармы подпоручик увидел Родиона в одном мундире с криво надетым поясом. У солдата был вид чрезвычайно взволнованный.

— Ты чего здесь болтаешься? — удивился Алгасов. — Что за вид у тебя? Напился на блинах, что ли?

— Никак нет! Несчастье у нас. Так что мичман Кудревич вместе со «Стерегущим» нонича утром утопли…

— Как?! Что ты говоришь? — воскликнул подпоручик, останавливаясь и хватая денщика за плечо.

— Так точно, потоп. Их вестовой, Больших-Шапок, все мне в точности рассказал: как японец артиллерией «Стерегущего» разбил, и он пошел ко дну, а «Решительный» в Артур прорвался.

— Какое несчастье, какое несчастье! — быстро зашагав от казармы, говорил Алгасов. Тоска сдавила ему грудь. Он думал, как опечалит Лелечку известие о гибели мичмана, и, все еще не веря, что его соседа по комнате уже нет на свете, скорбно повторял: — Бедный, бедный Константин Владимирович!

— А им голову оторвало, и они лежат теперь в Сводном госпитале, — продолжал Родион, стараясь идти в ногу с офицером.

— Что ты путаешь? — снова остановился Алгасов. — Только что говорил — мичман утонул, а теперь в госпитале лежит.

— Никак нет! Это не им голову оторвало, а барыне Франк. Как наша барышня вместях с ней пошли в гости к барину Сидорскому, японская эскадра и возьмись палить. Всех и поубивало.

— Всех? — переспросил Алгасов, бледнея, срывающимся голосом. — Что это за «наша барышня»… Елена Владиславовна? — и сердце захолонуло в ожидании ответа.

— Так точно. Но барышню только ранило. Давеча еще были живы.

— Жива? — хрипло выдохнул Алгасов, напряженно глядя перед собою.

— Так точно, — не решился сказать Родион сразу всей правды.

Охваченный тревожным волнением, Алгасов круто повернул, почти побежал к госпиталю. Он не мог поверить в возможность несчастья. Ему хотелось надеяться, что оно прошло мимо. Чувство надежды никогда не покидает человека. Родион едва поспевал за ним.

В комнате врача, с надписью на черной железной дощечке «Дежурная», Алгасов нашел Сеницкого и по лицу его понял, что все кончено.

— Нет в живых? — вымученно спросил он неповиновавшимся голосом.

Сеницкий молча кивнул.

— Как же это произошло? — бессвязно и даже как-то бездушно, словно поддерживая ненужный разговор, спрашивал Алгасов. — Очень мучилась?.. Что вы знаете?

— Очень мало… Принесли едва живой. Осмотрел ее, сделал перевязку. Больше помочь ничем нельзя было.

— Дальше! — нетерпеливо перебил Алгасов. — Когда ее принесли… она…

— Дальше, голубчик, пришло то, что с каждым из нас неминуемо приключится… мгновением раньше, мгновением позже.

— Дайте мне посмотреть на нее, — с дрожью в голосе попросил Алгасов.

— Пойдем, — коротко ответил Сеницкий, нахлобучивая фуражку.

Сеницкий и Алгасов вышли из дежурной, Родион поплелся за ними.

Алгасов встал в углу так, чтобы ему была видна Лелечка. Вытянув голову, он настороженно вглядывался в лицо девушки: не откроет ли глаза, не улыбнется ли?.. В памяти оживали видения прошлого, и все вокруг было, как смутный сон, разорванный на части.

Входили и уходили люди, сменялись их лица, слышались голоса. Вошел полковник Агапеев, пропуская вперед сестру милосердия. В ногах у Лелечки они положили по большому букету. От электрического света на золотой парче то загорались блестящие искорки, то бегали тихие ласковые тени, прячась в цветах. Недавно срезанные цветы напомнили о благоуханной, радостной, вечно живой природе…

В сестре милосердия, повернувшейся от стола, подпоручик узнал Таисию Петровну. Она первая поклонилась, глядя на него с сочувственным испугом.

Алгасов не ответил ей, безразлично отвернулся в сторону.

Она снова подошла к Агапееву и сейчас же услышала его шепот:

— Смотрите, какая красота погибла! И за что?

Взволнованная молодая женщина промолчала, искоса наблюдая за Алгасовым. Откуда брать силы человеческому сердцу? Подпоручик как бы качался от свалившегося на него горя, и рука его, нервно скользя то вверх, то вниз, оглаживала кобуру револьвера… В кого собирался стрелять он? В себя? В японцев? Для чего ему это оружие, которым он не мог защитить свое счастье?..

Адмирал Макаров появился неожиданно: твердой поступью прошел к столу, сам окаймил гирляндой из роз изголовье усопшей, скорбно и низко склонил над ней голову.

— Вечный покой и вечная память тебе, дорогое дитя!

Выпрямляясь, увидел в ногах Лелечки солдата с заплаканными глазами и скорбную фигуру молодого офицера в походной форме. Адмирал много раз видел смерть. Он знал, что скорбь и печаль у всех различны: у кого мужественны, как готовность побороться с предстоящими новыми испытаниями, у кого безвольны и жалки, как отчаяние, от которого никнет голова и опускаются руки.

Макаров круто повернулся, увидел стоявшую рядом с полковником Агапеевым Таисию Петровну. Глаза ее встретились со взглядом Макарова, тревожно о чем-то спрашивая.

Степан Осипович был далек от мысли встретить ее в мертвецкой солдатского госпиталя. И то, что именно здесь, в этой страшной обстановке, предстояло сказать ей о гибели Сергеева, ужаснуло адмирала. «Быть может, отодвинуть этот момент?»

Но тут же Макаров устыдился своих колебаний. Взгляд Кадниковой был настойчиво-выжидающий, и адмирал решил сказать то, что она должна была знать.

— Таисия Петровна! — произнес он. — У меня тоже горе. Сегодня в десять часов пятнадцать минут японская эскадра, которую мы недавно отогнали, разбила «Стерегущего», он затонул. Нашим крейсерам подобрать никого не удалось. Следует полагать, что на «Стерегущем» доблестно погибли смертью храбрых все офицеры и матросы. Вечная память героям!

Таисия Петровна втянула в грудь судорожными глотками воздух, так сильно было ощущение, будто она сорвалась с горы и летит в какую-то пропасть, и через миг в мертвецкой раздался ее безумный вопль:

— Са-аша-а!

На помощь ей стремглав бросился доктор Сеницкий, стремясь подхватить на руки падающее тело…

Выйдя из мертвецкой, Макаров не спеша зашагал по выложенной из кирпичей дорожке, посыпанной песком. От мысли, что лейтенанта Сергеева, которого он давно знал и любил, уже нет в живых, сердце адмирала заполнялось болью. Оно болело за весь экипаж «Стерегущего», за всех этих смелых русских людей, до конца показавших себя героями. Но он жалел их не только сердцем, как чувствительный человек, а и разумом, как рассудительный начальник, неожиданно потерявший опытных, знающих моряков, на которых можно было положиться в любом трудном деле. Смерти, как у них, — в доблестном, горячем бою — он желал и себе самому, как наиболее почетного завершения жизни воина, и все-таки было тоскливо. Чтобы избыть тоску и утешить себя, адмирал вымолвил громко свое излюбленное: «В море — значит, дома…» Но слова прозвучали сейчас как-то тускло, и сухой шелест голоса утонул в вечернем ветре.

Глава 20

ИХ ПОДВИГА НЕ ЗАБУДЕТ РОССИЯ

Портартурцы стекались к Сводному госпиталю, но туда никого не пропускали, народ толпился у ограды.

Солдат, моряков и рабочих оттесняли полицейские и крепостные жандармы. Рослый и по-картинному представительный полицмейстер задерживал офицеров.

— Странно, — обиженно возражали ему молодые поручики и лейтенанты, стремившиеся попасть за ограду.

— И вовсе не странно. Дело полиции охранять не только живых, но и мертвых. Во всем должен быть благоустроенный порядок, — снисходительно разъяснял полицмейстер, обращаясь к толпе. И тут же свирепо и повелительно замахал руками. — Не загораживать проходы!.. А ну, осади! Сидоров, отодвинь-ка вот этого! — орал он в полный свой голос хриплым баритоном.

— Гляди, сколько в Порт-Артуре фараонов с селедками, — сказал один из портовых рабочих Лифанову, останавливаясь, чтобы дать пройти обгонявшему их наряду городовых с несколькими околоточными.

— На белом свете только хорошего мало, а дряни везде сколько хошь, — отозвался Лифанов. — Что приключилось тут?

Шагавший рядом с полковником Агапеевым адъютант адмирала Семенов говорил возбужденно:

— Но разве бы другой адмирал кинулся на выручку «Стерегущего», гибель которого была очевидна? Что побудило его поступить так? Лишь призрачная надежда спасти остатки экипажа от смерти или плена. За таким адмиралом матросы пойдут в огонь и воду, потому что он сам идет с ними туда же.

— Простите, господин офицер, — обратился к Семенову Лифанов. — По вашему разговору выходит, что наш «Стерегущий» навовсе пропал?

— Пропал, братец, пропал, — ответил Семенов, проходя мимо.

— Ну вот и узнали новости, — горестно прошептал Лифанов. — Раз нету с нами сейчас «Стерегущего» — значит, не стало на свете одного знаменитого человека…

— Какого это?

— Лемешко Марка Григорьевича. Не знаешь ты его. В девятьсот первом году бастовали мы с ним на нашем заводе. В мае акурат дело было…

— Стойкий был человек, образованный… а самое главное — к правде рабочей крепко приверженный. Без страха за нашу правду стоял.

— Земляк, значит, твой?

— Да. С Балтики.

Лифанов собирался еще что-то сказать, но со стороны госпитальных ворот яростным грохотом понеслись крики: «Ура, ура, Макаров!»

Лифанов с товарищем подошли к воротам госпиталя в тот момент, когда в калитке показался командующий эскадрой. Десятки рук подхватили его с восторженными криками и, высоко подняв, бережно понесли к паперти Отрядной церкви, у которой стояла адмиральская коляска.

Там Макарова без фуражки, утерянной, пока его несли, осторожно поставили на самую верхнюю ступеньку. Сделав это, люди не расходились, а только немного раздались, словно для того, чтобы адмирал стал виден всем и сам мог видеть всех находившихся на площади.

Смятые было народом рослые жандармы пришли в себя. Выбиваясь из сил, они стремились навести подобие порядка и подальше оттеснить людей, пробивавшихся ближе к адмиралу.

Особо ретиво старался молодой, черноусый, высокого роста и, видимо, непомерной физической силы. Подходя то к одному, то к другому, он как бы легонько брал его под руку, и люди сейчас же безвольно и с оторопью передвигались в ту сторону, куда направлял их жандарм.

Приглядываясь к ретивому черноусому, пожилой штабс-капитан в погонах тринадцатого восточно-сибирского стрелкового полка не выдержал и укоризненно заметил:

— Экой ты, братец, право, непонятливый! Может, вот здесь люди хотят единственного разумного в России адмирала послушать, а ты из всех сил стараешься помешать им. Вон как фигуряешь! Нехорошо у тебя получается.

— Необразованность тут одна, ваше благородие, — словоохотливо возразил жандарм, сохраняя на лице озабоченное выражение. — Это же все обуховская мастерня прет, а ей, известное дело, завсегда поперек властей идти надо.

Но, несмотря на усилия жандармов, народ не расходился.

Толпа колыхалась, бурлила.

По площади распространялось от человека к человеку известие о гибели «Стерегущего» со всем экипажем. Там и тут вскипали огневые возгласы: «Отомстим за „Стерегущего“! Смерть японцам!»

Над площадью стоял сплошной гул, в котором слова возмущения и гнева перемежались с приветственными выкриками в честь Макарова.

Глядя на людей, ожидавших от него мудрых и смелых действий, адмирал понимал, что решение, пришедшее к нему утром на мостике «Новика», — решение единственно правильное.

— Сражаться, сражаться! — повторял он вполголоса. Конечно, выход эскадры на бой с хорошо подготовленным и оснащенным врагом — дело нелегкое. Но разве на палубах, в кочегарках и кубриках «Новика», «Пересвета», «Баяна», «Севастополя», «Петропавловска» мало людей, которые легко и охотно творят самые трудные дела?.. Разве не знал он русских матросов?.. Разве в течение сорока лет своих мирных и боевых плаваний не сроднился с ними, не полюбил навек, не научился гордиться ими в чужих и русских землях и водах?..

От всех этих мыслей в Макарове крепла решимость завтра же стать на мостик «Петропавловска», чтобы идти на нем впереди эскадры.

К госпиталю подошли корабельные подмастера и рабочие с Тигрового Хвоста. Остановились у фонаря, осмотрелись по сторонам.

— Кажись, Алексей Поликарпович?.. Он и есть! — услышал радостный оклик Лифанов.

Высокий, широкоплечий рабочий с размаху протянул ему правую руку, и когда он подал свою, дружески прихлопнул ее левой.

— На «Тигровке» как? Спокойно? Насчет «Стерегущего» слыхал?

— Затем и пришли сюда, чтобы узнать полностью. Видишь, сколько нас!.. У каждого на «Стерегущем» свои дружки были. Да и миноносец свой: собирали, а потом ремонтировали.

— Здесь тоже не у всех толку добьешься. Разве у самого адмирала?.. Айда к нему, поспрошаем!..

— У кого? У адмирала? Больно ты прыткий!

— Небось, — торопливо проговорил Лифанов. — Адмирал адмиралу рознь. Этот наших кровей!

Макаров, стоявший на возвышении под электрическим фонарем, был хорошо виден рабочим. В строгой морской форме, сосредоточенный и сурово-серьезный, он стоял, слегка подавшись вперед, словно всматриваясь в будущее России, которая доверила ему защиту своих рубежей.

— И в самом деле, братцы, чего нам робеть? — пылко воскликнул один из монтеров. — Нешто Анастасов, Тонкий и Бабкин такие люди, что про них стыдно спросить у адмирала? Да я у самого царя спрошу, где они.

— Правильно! — поддержал его товарищ.

— Разошелся! У царя спрошу! — раздался голос в толпе. — Поди, поди, сунься к нему! Царь, он в Зимнем дворце, а ты в России в конце. До Зимнего в восемьсот двадцать пятом году князей да дворян не допустили. Прямо с Дворцовой площади в Сибирь сволокли… А тебя, рабочего человека, ныне чай пить к царю позовут?.. Не мастеровой, а младенчик!

— Пошли, пошли, братцы, — заторопил Лифанов. — Риску мало. Один умный человек давно сказал про мастеровых, что терять им нечего, кроме цепей да нужды.

— Верно! — поддержали монтеры-монтажники. — Нажимай, Алексей. Делай тропку.

Толпа расступалась неохотно. Все хотели быть ближе к Макарову, и задние напирали на передних.

Энергично действуя плечами и локтями, Лифанов и «тигровцы» все же добрались, наконец, до церковной паперти.

— Ваше превосходительство! — срывающимся голосом закричал Лифанов. — Правду говорят, «Стерегущий» погиб?

Обернувшись на крик, адмирал утвердительно кивнул. Стоящие вокруг засыпали его тревожными вопросами:

— А инженер-механик Анастасов и машинные квартирмейстеры?.. А минеры?.. А Селиверст Лкузин?..

— Скрывать не буду, — твердо и звучно произнес адмирал. — Сегодня утром японцы потопили «Стерегущего»… На «Стерегущем» было пятьдесят два моряка: офицеры, кочегары, минеры, матросы, служившие родине, как подсказало им сердце.

В порывистом жесте, в голосе, в сверкающем взоре его народ почувствовал и гнев и боль.

Люди придвинулись к нему еще ближе, ожидая дальнейших слов. Вся площадь взволнованно загудела.

Адмирал поднял руку, требуя тишины. Но когда молчание, наконец, наступило и Макаров взглянул на затихшую тысячную толпу, у него захватило дыхание, не сразу нашлись слова.

— Друзья!.. Родные русские люди! — громко произнес он после длительной паузы. — Война только началась, но уже показали свое бесстрашие такие герои, как весь экипаж «Стерегущего», мужественно и яростно защищавший народную честь. Кто лишен этой чести, тот не имеет права называться сыном России. Русский народ никогда еще не был побежденным! Мы, его дети, его защитники, верим в неодолимую свою силу, в свое великое будущее!.. Клянусь вам, отныне каждый из нас, моряков, станет таким же дерзко-отважным, страшным для врагов нашей родины, каким был экипаж «Стерегущего».

Макаров остановился, глубоко передохнул и, весь подавшись вперед, словно всматриваясь в грядущее, маячившее ему вдали, чеканным голосом продолжал:

— Слава и вечная память погибшим героям! Смертью они попрали смерть! Подвиг их не забудет Россия!..

Адмирал говорил, а на далеком морском горизонте уже снова темнели дымки японской флотилии.

Лифанов, надвинув на лоб фуражку, внезапно опустил голову, искоса поглядел на товарища и тихо сказал ему:

— Эх, на что силы тратим! Людей каких губим зря!.. Хоть и не след сейчас каркать, а знаю: пропадет и наш адмирал… Не будет у нас в России добра, пока сам народ за ум не возьмется. — Он помолчал и добавил: — Что ж… может, война научит!.. Было бы за что муку принять.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Много славных страниц в боевой летописи русского флота, но подвиг эсминца «Стерегущий», его матросов и офицеров остался в народной памяти как один из наиболее волнующих и героических.

О мужественной команде «Стерегущего» слагаются еще до сих пор в народе легенды, из уст в уста передаются рассказы. В память бессмертных героев был установлен по общественной подписке гранитный памятник в Ленинграде (тогда Петербурге), являющийся и сейчас украшением сквера вблизи Петропавловской крепости. Эскадренный миноносец «Стерегущий» стал как бы символом неувядаемой славы и доблести русских военных моряков.

Алексей Степанович Сергеев, автор романа, родился в 1886 году в городе Очакове Херсонской губернии в семье артиллерийского офицера. Отец его умер, когда мальчику было семь лет. Через два с половиной года его как сироту приняли на казенный счет в Симферопольскую гимназию, в интернат. По окончании гимназии он поступил в Петербургский университет на филологический факультет, но так как смерть матери лишила его последней моральной и материальной поддержки, Алексей Степанович вынужден был оставить учение и уехал работать мелким банковским служащим на Дальний Восток в Порт-Артур. Здесь, восемнадцатилетним юношей, он оказался свидетелем героических и трагических событий русско-японской войны 1904–1905 годов.

После Октябрьской революции в течение двадцати лет А. С. Сергеев занимал ряд ответственных должностей в советских учреждениях.

В 1937 году, выйдя на пенсию, А. С. Сергеев решил написать книгу на близких ему исторических материалах русско-японской войны, используя свои знания Дальнего Востока того периода и юношеские впечатления от пребывания в осажденном героическом Порт-Артуре.

Воплотить эти замыслы в жизнь оказалось, однако, делом не легким. «Став на путь писателя, — пишет А. С. Сергеев в автобиографии, — я стал на путь хождения по мукам». Первую книгу — роман «Варяг» — писателю удалось закончить уже в шестидесятилетнем возрасте. Второй роман — «Стерегущий» — остался незавершенным: внезапная смерть в 1954 году помешала Сергееву завершить свой труд. Но перед смертью, уже будучи тяжело больным, он все же договорился с литературным редактором о внесении в новую книгу всех необходимых поправок и дополнений. Согласно его завещанию, некоторые из неотработанных писателем глав были доработаны, в частности, сделаны уточнения там, где содержались исторические неточности.

При подготовке книги к изданию в фондах Государственного центрального архива Военно-Морского Флота были внимательно изучены подлинные записи и письма оставшихся в живых членов экипажа миноносца «Стерегущий». Это позволило выяснить имена героев, которые открыли клинкеты и кингстоны и затопили русский эсминец, когда противник предпринял попытку взять израненный корабль как военный трофей.

Вице-адмирала С. О. Макарова, как указывает писатель в своей автобиографии, он «имел честь знать лично». Лейтенант Александр Семенович Сергеев приходился ему двоюродным братом.

Посмертный труд А. С. Сергеева освещает в основном исторически точно и предвоенную обстановку и первый месяц русско-японской войны 1904–1905 годов, но это все-таки не документальная повесть, а литературно-художественное полотно, что оставляет за автором известное право на творческий домысел в рамках исторической вероятности. В военно-художественной литературе, посвященной началу нашего века, книга о «Стерегущем», по нашему мнению, займет свое надлежащее место даже после выхода таких получивших всеобщее признание произведений, как «Цусима» А. Новикова-Прибоя и «Порт-Артур» А. Степанова.

Книги из славного прошлого нашей страны сближают героизм предков с героизмом потомков. В них мы находим примеры отваги, мужества, беззаветной преданности своей Родине.

Редакторы

Примечания

1

Канаус — плотная шелковая ткань.

2

Фалреп — трос, заменяющий поручни у выходного трапа; фалрепный — матрос, посылаемый с вахты подать фалреп.

3

Негоциант — оптовый купец, коммерсант.

4

Коносамент — накладная с обозначением количества, рода и веса груза.

5

Эос — в греческой мифологии — богиня, обоготворенная утренняя заря; у римлян — Аврора.

6

Матримониальный — относящийся к женитьбе, к браку.

7

Окарина — итальянский музыкальный народный инструмент, металлическая или глиняная дудка, звуком напоминающая флейту.

8

Марина — морской пейзаж.

9

Караковая — вороная с подпалинами лошадь.

10

Более чем достаточно (лат.).

11

Вильгельм II.

12

Волк в басне (лат.). Соответствует нашему, — «легок на помине».

13

Я здесь (франц.).

14

Позор! (англ.).

15

Шпангоут — ребро корпуса корабля.

16

Мелинит (или по-японски шимоза) — сплавленная пикриновая кислота, употребляющаяся для артиллерийских снарядов.

17

Стеньга — дерево, служащее продолжением мачты.

18

На войне как на войне.

19

Кингстон — всякий клапан в подводной части, служащий для доступа забортной воды внутрь корабля.

20

Клинкет — задвижной клапан; служит для перепускания воды в трюме из одного отделения в другое.

Content

Сергеев Алексей Степанович
«СТЕРЕГУЩИЙ»

Глава 1 ЛЕЙТЕНАНТ СЕРГЕЕВ

Глава 2 БЕСПОКОЙНЫЙ АДМИРАЛ

Глава 3 СОВЕТ

Глава 4 ЦАРЬ РЕШАЕТ…

Глава 5 МИЧМАН КУДРЕВИЧ

Глава 6 НАЧАЛО ВОЙНЫ

Глава 7 КОВАРСТВО И БЕСПЕЧНОСТЬ

Глава 8 ИНЖЕНЕР АНАСТАСОВ

Глава 9 «СТЕРЕГУЩИЙ» ПОЛУЧАЕТ ЗАДАНИЕ

Глава 10 СЫНЫ РОССИИ

Глава 11 НАВСТРЕЧУ ВРАГУ

Глава 12 В БОЮ…

Глава 13 СМЕРТЬ КОМАНДИРА

Глава 14 ЛЕЙТЕНАНТ ГОЛОВИЗНИН

Глава 15 ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Глава 16 БЕЗ ОФИЦЕРОВ

Глава 17 «НОВИК» ИДЕТ НА ПОМОЩЬ

Глава 18 ПОСЛЕДНИЕ МИНУТЫ «СТЕРЕГУЩЕГО»

Глава 19 НАД ПРАХОМ ТОВАРИЩЕЙ

Глава 20 ИХ ПОДВИГА НЕ ЗАБУДЕТ РОССИЯ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания