Апраксина Татьяна, Оуэн Анна

НАЗНАЧЕНЬЕ ГРАНИЦ

Часть первая: Вкус борьбы

У каждого мгновенья свой резон,

Свои колокола, своя отметина.

Мгновенья раздают — кому позор,

Кому бесславье, а кому бессмертие.

Р. Рождественский

Пепел падал с неба подобно снегу.

Ветер поднимал его в воздух, потом швырял на влажную от крови землю.

Человек, забывший свое имя, стоял посреди поля из пепла. В руке он держал розу. Ее тоже опалило всепожирающее пламя, вытянуло из лепестков и листьев весь цвет, сделало их черными и хрупкими.

Очередной порыв ветра хлестнул пеплом по глазам. На зубах скрипнули горькие крошки. Человек сделал шаг, и под ногами захрустели легкие, как хворост, кости.

От горизонта до горизонта — только угли и кости, остывающее пожарище, ничего больше.

Тогда родился первый вопрос — «Что здесь произошло?»

Вторым стал — «Кто я?»

По костям, дюнам пепла, по горячим еще оплавкам металла человек пошел на запад, к алому излому заходящего в дальний лес солнца.

16 мая 1451 года, Орлеан, ранний вечер

Если бы в зале находился художник, возможно, он оценил бы композицию, игру оттенков, видимое напряжение… В кресле — прекрасная женщина в белом и золотом, платье будто источает свет, но жесткие нити парчи не могут сравниться с золотом волос, живая драгоценность много превосходит добытую из глубин земли… Вся эта роскошь — на виду. Королева-регентша не носит чепца, только маленькую, тем же золотом вышитую шапочку. Головной убор на женщине — знак подчинения, Ее Величество вдовствующая королева Хуана подчиняется только Богу, а больше никому. К сожалению.

Чуть наискосок от женщины в кресле — невысокий сухощавый человек неопределенного возраста. Может быть, ему сорок, может, пятьдесят, а может — сто. Он затерялся бы в великолепии помещения — шпалеры, ковры, цветные павлиньи изразцы — если бы не фиолетовая епископская мантия. Насыщенный цвет, мягкие складки — там, где королева сияет, канцлер поглощает свет. Приходи и рисуй. Может быть, тогда у сцены появится какой-то смысл.

Для смысла нужен живописец, который запечатлеет происходящее без звука. Музыкант уже не сгодится: если он отразит в партитуре то, что услышит, то выйдет чудовищный диссонанс, а если подправит партию каждого инструмента — все переврет.

Смысла нет. Есть ежедневная обязанность канцлера Аурелии докладывать королеве-регентше обо всем, что случается в стране.

Желательно — с опозданием. Чтобы все необходимые меры уже были приняты. Но с небольшим — чтобы с докладом не опередили другие. Человек помоложе мог бы счесть игру увлекательной. У канцлера, Филиппа д'Анже, епископа Ангулемского, слишком много других забот. Подумать только, когда-то он стал священником вместо младшего брата, полагая, что призван к церковному служению…

— Мы удивлены. — вещает Ее Величество. Только перепады интонации выдают, что аурелианский для нее — не родной. — Мы приятно удивлены. Наконец-то вы, Ваше Преосвященство, согласились с тем, что дело Христово на севере нуждается в защите.

Епископ думает, что ученые лексикографы в университете Святого Эньяна занимаются глупостями. Как можно составить единый толковый словарь языка, если такие простые слова «дело Христово», «север», «защита» могут обозначать настолько разные, несовместимые вещи? Для королевы север, о котором идет речь, это север ее страны, Аурелии, а защита дела Христова — искоренение пагубной ереси. Вместе с еретиками, раз уж за дело берется армия. Для канцлера север — граница с соседним государством, Франконией. Государством и правда еретическим, отвергшим и церковь, и часть Писания… но защищаться от него нужно не столько по этой причине, сколько потому, что оно просто-напросто собирается напасть. А дело Христово удастся отстоять только в том случае, если люди перестанут убивать друг друга за то, как в Него верить… и для того, чтобы это произошло в ближайшие сто лет, потребуется чудо.

— Ваше Величество, проповедь является обязанностью священника, но как канцлер и слуга Вашего сына я руководствовался мирскими причинами.

— Ну разумеется, — благосклонно кивает Хуана Толедская. — Мы верим, что вы защитите нашего короля и сына от угрозы, которая исходит от еретиков.

От еретиков и правда исходит угроза. Не та, не так, не там, но серьезней некуда.

— Ваше Величество, я прошу милости. То, что я сейчас скажу, до сих пор было тайной для всех, кроме десятка человек, непосредственно вовлеченных в дело. Наши враги на севере — и я говорю не о подданных Вашего Величества, а о франконцах — последние два года готовили вторжение, намереваясь захватить ряд приграничных областей.

Лицо королевы белей платья. И не потому, что она злоупотребляет краской.

— Желая действовать наверняка и сберечь свои силы, они потратили очень много времени и средств на подкуп офицеров — и даже солдат — северной армии. Я узнал об этом из надежного источника, мои люди следили за негодяями. Генерал де ла Валле был отправлен на север, чтобы арестовать предателей, подчинить остальных — и заменить ненадежные части своими.

— Граф де ла Валле… — Ее Величество слегка улыбается, румянец возвращается на лицо. — Мы рады, что о нашем процветании заботится столь достойный дворянин. Наш король и сын к нему весьма благосклонны, а ведь детское сердце невинно и умеет различать добрых и злых.

Детское сердце в данном случае тянется к большому, красивому, блестящему и тяжело вооруженному. Верность к списку прилагается далеко не всегда. Хотя и такое бывает. А вот достойным дворянином Марка де ла Валле могут назвать лишь те, кто знает его очень плохо… или те, кто знает его очень хорошо.

К счастью, Ее Величество тоже любит большое, красивое и блестящее. И заранее одобрит любые действия генерала.

— Ваше Величество, я также осмелюсь полагать, что под такой защитой мы можем спать спокойно.

— Мы сможем спать спокойно, когда генерал де ла Валле наведет на севере порядок и там не останется еретиков, замышляющих измену. Мы надеемся, что день этот близок.

— Я могу вам обещать, Ваше Величество, что на севере не останется еретиков, замышляющих измену. — Потому как замышлять ее они теперь поостерегутся. Надолго. Ее Величество не понимает, что поклонников расстриги Вильгельма, читающих собственную Библию, в ее государстве попросту слишком много. То, чего она хочет, не только преступление, но и глупость. Но разве что очень плохой царедворец станет спорить с монархом без причины. Проще переставить ударение — и затем сделать по сказанному.

— Мы благодарим вас от лица нашего короля и сына.

Канцлер Аурелии склоняется перед королевой.

16 мая 1451 года, окрестности Рагоне, ранний вечер

За краем пожарища нашелся солдатский котелок с оплавленным краем, дальше — мятая кружка. В дровах недостатка не было: край леса тоже прихватило огнем, и ветви поваленных деревьев стали сухими и хрупкими — ломай голыми руками. В глубине леса Марк — имя пришло само, пока мужчина ударами ноги превращал обгорелую сосенку в три бревнышка, — отыскал ручей, набрал воды, через шарф процедил ее от все того же пепла.

Марк вылил в котелок херес из фляжки, вздохнул: «Pedro Ximenes», гордость королевства Толедского, тридцать лет протомился в солере, чтобы бездарно сгинуть в почти кипятке, утратить густоту и цвет. Остались только сладость да аромат, что сбивал с ног и отчасти заглушал адскую вонь.

На шее висел золотой медальон. Марк открыл его и при свете костра рассмотрел. Одна створка хранила русый локон, другая — портрет девочки лет двенадцати. Тонкие золотые буквы по кругу: Антуанетта д'Анже. Дочь? Сестра? Мужчина покатал на языке «Марк д'Анже» и поморщился. Нет, не его имя — но чье, и чей портрет он носил на шее?

Марк пошарил под рубахой — вспомнилось, что на кресте выгравировано его имя. Рука нашла лишь пустоту.

Медальон с неведомой девочкой был, а креста — не было.

Потеря наполнила душу страхом и острой тоской, натолкнувшейся на преграду беспамятства.

Ночь опустилась по-летнему быстро; впрочем, лето ли сейчас — сырой туман крался по поляне, забирался в прорези пурпуэна… Плащ потерялся там же, где и память, где и сумка с приказами. Остались только непривычная пустота под правой рукой, да вытертая полоса на черном бархате.

В сумке Марк носил бумаги, которые нельзя доверить и адъютанту. Приказы касательно судьбы Северной армии, охранявшей границу с Франконией. Северян перебрасывали на самый юг, на границу с дружественным королевством Толедским, но не всех: кое-кому предстояло под арестом вернуться в Орлеан «для наитщательнейшего расследования». Филипп д'Анже, епископ Ангулемский, получил достоверные сведения о том, что армия скуплена агентами Франконии на корню.

Д'Анже… старший родич девочки с медальона. Канцлер Аурелии. Марк опустил веки, собирая из цветных пятен картинку. Сухое невыразительное лицо с короткой черной бородкой и ровно постриженными усами, и неожиданно живые, яркие голубые глаза в вечном прищуре…

Девочка же — племянница канцлера и невеста Марка, до наступления брачного возраста воспитывавшаяся в монастыре.

Все это казалось какой-то ерундой, праздной мелочью, и, главное, плохо отвечало на вопрос «Что здесь произошло?». Пламя вылизывало сухие смолистые дрова, золотые искорки бесшумно взлетали к небу. Тишина пугала едва ли не больше, чем пепелище, с которого ушел Марк. Ни уханья совы, ни возни мелких зверушек в подлеске. Словно остался единственным выжившим после неведомой, невообразимой беды.

— И пошлю огонь на землю Магог и на жителей островов, живущих беспечно, и узнают, что Я Господь…[1] — проговорил себе под нос Марк.

Вокруг была не земля Магог, а север Аурелии, окрестности Реймса.

Память возвращалась слишком медленно, кружила вокруг главного, словно трусливая сука, опасавшаяся подобраться к кабану.

16 мая 1451 года, Орлеан, вечер

— Пророчество о Вавилоне, которое изрек Исаия, сын Амосов, — читает, почти не глядя в томик Писания, шевалье де Сен-Омер.

Принцесса Урсула благосклонно кивает. На прошлой неделе она уже слушала чтение Книги Пророчеств о языческих народах, и на следующей придется — у шевалье де Сен-Омера есть свои излюбленные места в Ветхом Завете, и когда наступает его очередь читать Ее Высочеству, он не утруждает себя разнообразием. Ведь чем больше повторений — тем лучше дойдут слова, верно?

Чтец он хороший, отличный чтец, лучший из всех, что есть в свите принцессы Урсулы и ее супруга. Звучный голос богат обертонами, как хорошая вышивка — оттенками, шевалье не частит и не мямлит, как многие прочие.

Баритон шевалье де Сен-Омера, сидящего неподалеку от принцессы Урсулы, отдается у нее в хребте. Еще от него почему-то ноет поясница, мерзко тянет в низу живота. Урсула Франконская кладет вышивку на колени, протягивает руку и фрейлина подает ей шаль. Женщина повязывает теплую шерсть вокруг поясницы. Шевалье не прерывается, он, кажется, и вовсе не здесь. Там, где на Вавилон идет войско. Для Сен-Омера Орлеан и есть тот ветхозаветный Вавилон, языческий непокорный град…

Шевалье де Сен-Омер — ревностный вильгельмианин, набожный дворянин и верный слуга ее мужа. Урсула склоняет голову, прислушиваясь к чтению.

— Поднимите знамя на открытой горе, возвысьте голос; махните им рукою, чтобы шли в ворота властелинов. Я дал повеление избранным Моим и призвал для совершения гнева Моего сильных Моих, торжествующих в величии Моем…

Будь у принцессы такая возможность, она бы выгнала в шею Сен-Омера, отправила по комнатам фрейлин и легла в постель, попросив нагреть мешочек с солью. Прижать к животу горячее, свернуться клубочком и спать… но у Урсулы Франконской, супруги герцога де Немюра, такой возможности нет. Вечер расписан по часам. А прерывать чтение Писания она не может себе позволить. Это неприлично и немыслимо… и разве не исцелит слово Господне любой недуг?

— Большой шум на горах, как бы от многолюдного народа, мятежный шум царств и народов, собравшихся вместе: Господь Саваоф обозревает боевое войско. Идут из отдаленной страны, от края неба, Господь и орудия гнева Его, чтобы сокрушить всю землю.

Урсула выпрямляет ноющую спину, раскладывает на коленях клубки с шелком, выбирает иголку. Пальцы чуть отекли, почти и незаметно, только когда пытаешься попасть иглой по переплетениям канвы, понимаешь, что руки утратили былую сноровку. От чтения слегка мутит, и от чтеца, и от вышивки.

Принцесса не опирается на спинку кресла, принцесса впитывает голос шевалье, и пытается разделить воодушевление. Вдруг на глаза наворачиваются слезы. Их можно не скрывать, никто не удивится: Ее Высочество внимает чтению Писания и расчувствовалась. Удивляется только сама Урсула. Про себя. Что с ней третий день такое творится?..

— Рыдайте, ибо день Господа близок, идет как разрушительная сила от Всемогущего…

16 мая 1451 года, окрестности Рагоне, ночь

Поленья догорали. Марк притащил бревно посолиднее, пристроил его на углях. Нарубил шпагой мелкую поросль в подлеске, улегся на ворохе спиной к огню. Сон не шел, да и нельзя засыпать, не разобравшись. К утру, если конец света все-таки не настал, на поле боя явятся зеваки из соседних деревень, и хорошо, если только они. Марк еще не представлял себе, что именно случилось — значит, мог ждать худшего. Вражеской армии, например.

Почему-то именно ее Марк не боялся. Страх вызывала только возможность увидеть знакомое лицо.

В темноте под веками мельтешили пестрые картинки. Марк пытался выбрать из них те, что прикидывались важными, хватался то за одну, то за другую, но все они оказывались мусором, хворостом.

…присыпанный опилками задний двор, седой мужчина с грубым шрамом через все лицо, деревянный меч, казавшийся таким тяжелым, когда время подходило к полудню. Одинокое дерево во дворе не давало тени, и пот заливал глаза.

— Сьер де Саррет, вас зовет к себе господин граф!

Отца Марк мог бы описать одним словом — яркий. Словно рождественская ярмарка, словно пожар в осеннем лесу. Высокий, заставлявший почти всех глядеть на него снизу вверх, статный, со звучным голосом. Коннетабль… граф де ла Валле, вспомнилось вместе с небрежным, неодобрительным прикосновением тяжелой руки к затылку.

— Я вами недоволен, сын. Вы до сих пор не знаете счета. — Красивое лицо отца исказилось гневной гримасой. — Вы мой наследник, и вы будете знать все, что подобает.

— Простите, господин граф, — поклон.

Цифры — противные путаные крючочки, непонятно, кому и зачем нужные, но отец сказал, что Марк будет их знать, и — пришлось. Коннетабля де ла Валле слушались все, и Марк, и трое братьев. Потом братьев осталось двое, малыша Люка забрала скарлатина.

Двое родных братьев — и без счета двоюродных и троюродных, прочей дальней родни. Странно, но воспоминания о большой семье не вызвали радости. Вереница лиц: рыжие, в отца, Жан и Матье, черноволосые кузены Никола и Жоффре, громкоголосые и требовательные, шипевшие за спиной, а то и в лицо: «Предатель!». Почему — предатель?..

Между тем, первым воспоминанием о возвращении отца и совсем близкими, где были младшие братья, располагалась темная полоса. Плотный забор, и через щели удавалось разглядеть слишком мало.

Далекий южный город, нищее поместье — после орлеанской роскоши. Королевская опала, скоропостижная смерть отца. Сорок пять — еще не возраст, отец был силен, но ссылка с лишением титулов и владений подкосила его. Чем провинилось перед короной семейство коннетабля?

Вместо ответа на вопрос память подсунула совсем другое.

Ожидая приглашения, Марк старался не глядеть в мутное высокое зеркало в гостиной. Не на что там было смотреть — латаный-перелатаный суконный колет, штопаная рубаха. Как все дворяне, свои доходы граф де ла Валле носил на плечах, и каждому делалось ясно, каковы эти доходы — у актеров, что надевают чужое платье, оно и то побогаче будет. Но почти все деньги ушли на дорогу из Нарбона, а еще пришлось три недели добиваться приема. О достойном костюме оставалось лишь помечтать.

Не это было важно, а фразы, с которых предстояло начать. Марка предупредили, что епископ очень, очень занят, и на сына заговорщика у него едва ли найдется и пара минут. Время аудиенции приближалось, но слова так и не сложились.

Они пришли позже, когда холодный усталый взгляд канцлера Аурелии скользнул по вошедшему в кабинет де ла Валле. Сами.

— Ваше Преосвященство, у меня нет ничего, кроме чести и шпаги, но я хочу служить вам… потому что знаю, что вы правы.

Епископ Ангулемский склонил голову к плечу, еще раз смерил Марка взглядом. Тот стоял, чувствуя, как на щеки наползает румянец: собственная речь показалась слишком уж высокопарной. Впору пятнадцатилетнему юнцу, а не зрелому мужчине.

— Садитесь, граф, — епископ кивнул на кресло. — Вы меня удивили. Вы же не питаете иллюзий…

— Я знаю, что отец не участвовал в заговоре, — прямо сказал де ла Валле. — Знаю. Но я знаю, почему вы так поступили.

— Да неужели? — канцлер, кажется, развеселился. — Продолжайте, это любопытно…

— Мой почтенный отец ошибался. Мы не должны уподобляться вильгельмианам в упрямстве и жестокости, — тут стало легче, Марк просто повторял то, о чем говорил сам с собой весь последний год. Д'Анже слушал внимательно, не перебивая. — Война разоряет Аурелию, а преследования заставляют еретиков чувствовать себя мучениками.

— Вы умеете говорить не хуже, чем покойный коннетабль, — задумчиво отметил епископ. — Посмотрим, какие еще таланты вы унаследовали.

Марк повернулся на другой бок, досадуя на узловатые жесткие ветки. Перед лицом оказалась давешняя роза. То, что уцелело: кучка невесомого пепла, еще хранившая очертания лепестков, листьев, стебля. Преодолевая брезгливость, генерал де ла Валле все же коснулся праха — и не осталось ничего, черные пушинки впитались в землю.

Несколько часов назад он очнулся, держа сгоревший цветок в руке. Словно проснулся, но до сих пор Марку не приходилось засыпать стоя. Отер ладонью с лица горячие капли, невольно провел языком по губам, и тут же сплюнул: соленый привкус железа, кровь. Кровавый дождь хлестал по земле, усмиряя последние островки пламени, превращал холмы пепла в вязкую грязь.

Через несколько минут дождь прекратился.

Вспомнилось, что еще недавно — поутру? накануне ночью? — проклятый цветок был живым, ярким. Такие крупные розы с тяжелыми соцветиями Марк видел лишь в Барселоне, ни в Орлеане, ни на севере Аурелии они не росли.

Запястье под манжетой рубахи саднило: порез, и глубокий. Де ла Валле сковырнул грязную корку, слизнул выступившую кровь, удивленно качнул головой.

…кровь капала на землю.

Из земли прорастал саженец. Вытянулся за считанные минуты, выкинул листья, набрал глянцевую зелень, выпустил бутон. Замер на мгновение — и бутон раскрылся. Белая роза, королевская роза Аурелии. В свете полной луны она сияла холодным голубоватым светом, напоминала о болотных огнях.

Мужчина поднес к губам запястье, оперся на замшелый кромлех: закружилась голова. Впереди горели костры, сотни чужих костров. Возле каждого суетились муравьиные полчища. Вражеская армия…

— Марк, мне нужно тебе кое-что показать…

На правах будущего шурина Ренье Дювивье, племянник канцлера, тыкал Марку при первой возможности, хотя адъютанту это и не позволялось. Хорошо еще, при остальных мальчишка держался — старался держаться — солидно.

Впрочем, сейчас Ренье изо всех сил пытался выглядеть обыденно. Улыбка до ушей, барет набекрень, вот только губы дрожали, а через залихватскую ухмылку просвечивал страх. Марк нахмурился. Вид адъютанта настораживал. Что могло случиться? Офицеры штаба перепились и устроили поножовщину… благородную дуэль? Солдаты набедокурили в деревне?

Ренье зачем-то повел генерала вверх по склону. Дорога петляла, была скользкой, и добравшись до вершины среднего из холмов, Марк уже хорошенько разозлился. Если все это очередная шутка сьера Дювивье — не миновать ему хорошей нахлобучки!.. Видит Бог, у генерала де ла Валле хватало дел поважнее, чем прогулки в темноте. Например, выслушать рапорты разведчиков, которых мальчишка попросту оттеснил от входа в палатку.

— Вот, — показал на север адъютант.

Марк взглянул туда — и поперхнулся бранью. Он ожидал увидеть костры армии Франконии. Знал, что они там есть. Не думал только, что их будет столько. Сотни, тысячи. Из низины, где стояли палатки арьергарда армии Марка, их не было видно, но с холма… Казалось, что сама ночь поджаривается на огне, словно туша быка.

Перехваченные с утра гонцы и пойманные дезертиры говорили о вторжении двадцатитысячной армии. Генерал де да Валле увидел, что они ошиблись минимум вчетверо. Восемьдесят тысяч франконских еретиков, фанатичных вильгельмиан, двигались на Реймс и Суассон, а Северная армия разгромлена, захвачены все пограничные форты…

— Идите вниз, — качнул головой Марк.

— Мой генерал?

— Идите, сьер! — рявкнул де ла Валле уже в полный голос. — Я вернусь… позже.

Ренье действительно ушел — не доверяя взбалмошному юнцу, генерал еще долго прислушивался, не выдаст ли себя адъютант, решивший притаиться за кустом. Нет, на подобное наглости у Дювивье все-таки не хватило. Сколько племянник епископа Ангулемского ни шутил, что ему, как соглядатаю Его Преосвященства, полагается непрестанно наблюдать за генералом де ла Валле, слушаться он умел. Иногда.

Ветер с севера нес запах гари. Марку не нравились земли, что лежали за правым берегом Сены, пусть когда-то именно тут и жили первые де ла Валле. Север был слишком холодным, неуютным и чужим. Каждый второй здесь — явный или тайный вильгельмианин, каждый третий на ночь выставляет за порог молоко в блюдечке — «для кошек, только для кошек, добрый господин!». Земля народа фей. Земля, щедро политая кровью солдат Аурелии. Отец воевал здесь двадцать лет, но упрямый север так и не смирился. Только затих ненадолго под бременем двойных и тройных налогов, запретов, постоянного надзора церковных орденов.

«Восемьдесят тысяч, — подумал Марк. — Или девяносто? Или сто?»

Генерал де ла Валле поспешил вниз — выслушивать разведчиков, собирать офицеров, пытаться вместе понять, что делать, и как же подобное вообще могло случиться.

Все происшедшее воняло похуже, чем сточные канавы Орлеана. Слишком уж удачно было выбрано время для атаки. Нападавшие прекрасно знали, что на смену Северной армии движется Западная. Знали — и ударили ровно в тот момент, когда Западная еще была беспомощна: пять тысяч человек в авангарде, и еще пятнадцать на марше, только переправляются через Сену.

Готовящееся нападение для столицы сюрпризом не было. Канцлер д'Анже получал копии каждого тайного письма герцогу де Немюру. Назначено выступление армии Франконии было на сентябрь, о численности тоже знали заранее: тридцать пять тысяч.

Как франконцы собрали подобное полчище? Почему герцогу де Немюру из Трира писали совсем о другом?..

Вспомнив герцога де Немюра, Марк невольно опустил ладонь на рукоять шпаги. Увы, о том, чтобы свести в одной точке острие клинка и горло де Немюра, можно было лишь мечтать: в жилах мерзавца текла кровь королей Аурелии. Поплатиться же жизнью за подобное счастье граф де ла Валле себе позволить не мог.

За главу партии «длиннобородых» расплачивалась его свита. Ревностные вильгельмиане, считавшие куаферов служителями Сатаны, ибо те, якобы, уродовали образ Господень, следовали Писанию как-то… выборочно, с пятого на десятое. Марк навсегда заткнул рты двум десяткам юнцов и зрелых мужей, и успел бесконечно устать от петушиного задора, от брошенных в лицо оскорблений, за которые нужно требовать удовлетворения… Столица вспоминалась как череда поединков, и — проклятье! — едва ли не каждый назначался на раннее утро.

Порой Марку казалось, что «длиннобородые» составили против него надежный, разумный заговор, упорно мешая выспаться и уповая на то, что рано или поздно граф де ла Валле совершит ошибку и пропустит удар. Пока что удача была на его стороне, но сколько это еще могло продолжаться?

Сам вечно опальный герцог, женатый на франконской принцессе, рук своих шпагой не отягощал. Вокруг де Немюра хватало преданных соратничков, готовых раз за разом тявкать на Марка, служившего заклятому врагу де Немюра — канцлеру Аурелии. Они не оставляли надежды избавиться от «епископского пса».

Герцога де Немюра, дважды обойденного, несмотря на старшинство, в престолонаследии, во Франконии почитали законным королем, а земли Аурелии — по праву принадлежащими Франконии. Слава Богу, Папа Ромский думал несколько иначе, а в Равенне при дворе короля Тидрека говорили, что скорее Ад замерзнет, чем еретик займет престол Аурелии. Один раз это оказалось весьма кстати: двенадцать лет назад, когда король Генрих умирал, не оставив наследника, у сына его старшей сестры уже всерьез собирались поинтересоваться, стоит ли Орлеан мессы. Не пришлось: на престол при поддержке Толедо взошел сын младшей, Людовик, отец нынешнего короля. Брак с толедской принцессой семь лет не приносил плодов, и наследником считался де Немюр, что могло стоить ему жизни — но козлобородый герцог выкрутился и на сей раз, женившись на Урсуле Франконской. Теперь, случись с ним что, северные соседи потребуют для начала его земли, а потом и трон Аурелии.

Партию «длиннобородых» противостояние католических держав только убеждало в своей правоте. Марк не один десяток раз успел пожалеть, что не разделял отцовской твердости в вере. Коннетабль поговаривал, что единственно надлежащий для всякого вильгельмианина надел — могила за оградой церкви, а лучшее горячительное — адская смола. Отправляя в Ад очередного оскорбителя, граф де ла Валле и про себя, и вслух вспоминал эти слова.

Выловив еще одну мелочь, генерал усмехнулся. Пожалуй, только вильгельмиане не считали, что епископ Ангулемский и его «пес» недостаточно набожны. Архиепископ Тулузский думал иначе. Младший брат покойного короля, преданный слуга Церкви и некогда соратник коннетабля не раз громко сокрушался о том, что из всех отцовских качеств Марк унаследовал только пороки. «Дуэлянт и распутник», честил графа де ла Валле архиепископ. Подразумевал — «безбожник и слуга безбожника».

Безбожниками архиепископ Тулузский почитал всех, кто не требовал, скрежеща зубами, крови вильгельмиан. Всех, кто считал, что бесконечная резня на собственной земле — вовсе не то, что требуется Аурелии. Марка печалило лишь одно: и младшие братья, и прочие члены семьи по большей части разделяли убеждения Его Высокопреосвященства. Только строжайший запрет мешал им нашить на плащи белые кресты. Родной дом давно и прочно был домом, разделенным в основе своей.

Граф де ла Валле давно устал досадовать о том, что вера без фанатичного блеска в глазах, без бряцания оружием и кровожадных речей больше не признается в Аурелии за веру. Он, наверное, лучше прочих знал о том, что «безбожник» епископ Ангулемский почитает Господа вернее и ревностнее, чем крикливые «длиннобородые» де Немюра и не менее горластые «крестоносцы» архиепископа. Просто у д'Анже получалось помнить, вопреки всему, что творилось в стране, о милосердии Господнем. И не получалось — разглагольствовать о нем всуе.

На этот раз герцог де Немюр зарвался окончательно и подвел соратников под топор палача, а себя — под ссылку на юг. Как раз в епархию архиепископа Тулузского. «Длиннобородых» долго пытались поймать за руку, но они ухитрялись как-то выкручиваться, однако ж франконская армия — не письмо, ее не сожжешь и поддельной не назовешь. С переписки де Немюра уже который год снимали копии, но вторжение — куда лучшая улика…

Марк коротко хохотнул. Судя по недавно увиденному и обрывкам воспоминаний, кто-то неподобающим образом обошелся со столь нужными д'Анже уликами. Канцлер будет разгневан, узнав о том, что армия Франконии обратилась в пепел и прах.

Хотел бы генерал увидеть лицо де Немюра, которому доложат об этом печальном событии…

Еще больше он хотел знать, как тридцать пять тысяч в сентябре, обещанные герцогу, превратились в сотню в мае.

Память упиралась, но Марк был упрямее. Он прихлебывал из кружки уже остывшую воду, смотрел в ночное небо, усыпанное крупными звездами, прислушивался к тишине — и тянул, тянул сеть в надежде на улов. Откидывал водоросли — воспоминания детства, детали поединков. Тщательно выбирал рыбку недавних событий.

Мысли вертелись вокруг холма. Ладони помнили замшелую сырость камня, крошечные капельки осевшего тумана; ноздри — запах воды и палой листвы. Странные, вовсе не весенние запахи. Тело помнило страх: холодный пот на спине, тяжесть в висках, боль в стиснутых пальцах. И — пустоту на груди, на том месте, где раньше он носил крест. Все это было связано с кромлехами, с видением тысяч костров.

Но еще он знал — накопившейся усталостью, темными омутами памяти, — что еще до пустоты на месте креста случилось много важного. Похоже, прошлая ночь была битком набита событиями.

…канцлер не ошибся: в Северной армии и впрямь были подкупленные офицеры. Канцлер промахнулся, и промахнулся весьма чувствительно: истинное число предателей оказалось едва ли не в полтора раза больше того, о чем предупреждали Марка. Все, кого д'Анже велел арестовать и препроводить в Орлеан, предали, но помимо них нашлось еще два десятка офицеров, за золото или ради ереси перешедших на сторону Франконии. Из семи пограничных крепостей без боя сдались пять. Четыре из них сами открыли ворота врагу. Оставшихся верными королю Аурелии убивали свои же однополчане. Резали спящих, ночью. Чудом уцелевшие после резни и сумевшие сбежать в одиночку или с остатками полков теперь стягивались к деревушке Рагоне. Нескольких таких офицеров привели с собой вернувшиеся разведчики.

Ничего нового тщательные расспросы не выявили. На рассвете началась каша, часовых сняли загодя, в разъезды уже третий день отправлялись только продавшиеся солдаты. Армия Франконии свалилась как снег на голову, и только после нападения уцелевшие поняли, как все вышло. Задним умом все они были крепки, но вот заговор у себя под носом проморгали. К списку имен добавились новые, но все это Марк слушал вполуха.

Самый важный вопрос, с которого следовало бы начать, генерал де ла Валле оставил напоследок. Численность нападавших.

— Двадцать тысяч. Может быть, двадцать три. Ну, двадцать пять, — хором сказали разведчики.

Офицеры разгромленных крепостей подтвердили. Расчеты сверили, проверили и перепроверили. Марк не смотрел на писаря, в очередной раз подводившего итоговую черту. Он смотрел на Ренье. Физиономия у адъютанта обычно была круглая, а улыбка и вовсе делала ее шире, чем длиннее. Тут же лицо вытягивалось и бледнело, бледнело и вытягивалось. Мальчишка ерзал на табурете, но, слава Господу, молчал. Спорить с десятком людей, которые, не сговариваясь, называли одно и то же число, генерал не рискнул: запишут в умалишенные, а сейчас это весьма некстати.

Двадцать пять тысяч вильгельмиан — не такая уж великая беда. Можно дождаться подхода основной части армии и выбить франконцев из захваченных крепостей обратно через границу. Солдаты Франконии фанатичны, но относительно дурно обучены, плохо вооружены и слишком охотно заменяют дисциплину энтузиазмом. Марк не побоялся бы сразиться с ними и при двукратном преимуществе противника. Только он видел другое, и Ренье видел тоже.

Двадцать пять тысяч означали, что вместо чинной рокировки и подготовки к сентябрьскому нападению им предстоит воевать сейчас. Сто — что не пройдет и двух недель, как земли до самой Сены перейдут к Франконии, скорее всего — раз и навсегда, а после этого вильгельмиане раззявят пасть на Нормандию. Тут же в игру «раздери Аурелию на части» вступит Арелат. Когда армия Арелата подойдет к стенам Орлеана и Буржа… тут Марк досадливо махнул рукой, запрещая себе думать о подобном.

Даже если при содействии Ромы удастся отбить нападение Арелата, если король Родриго поможет удержать центральную часть Аурелии, потери будут слишком велики. Не только для страны. Для епископа Ангулемского — изгнание с должности канцлера. Д'Анже не простят, что он проморгал нападение. Для самого Марка — отставка и ссылка, из которой он уже не сможет вернуться. В лучшем случае — так. Но скорее уж, именно он и окажется виновным в утрате северных земель. Никто не вспомнит о том, что с пятью тысячами под рукой и пятнадцатью — далеко за спиной, нельзя сотворить чудо, разгромив стотысячную вражескую армию.

Только дело не в этом, и даже не в том, что семья де ла Валле второй раз за десять лет лишится всего. А в том, что нынешние деревни севера превратятся в «богоугодные поселения», которыми уже покрыта земля Франконии. Марк дважды бывал в Трире и успел вдосталь налюбоваться порядками вильгельмиан. Из недолгих визитов он вынес страх, и впервые смог не принять, но прочувствовать то, что двигало отцом и архиепископом Тулузским. Один вид благочестивых праведников, живущих по законам, выдуманным безумным монахом Вильгельмом, вызывал содрогание.

Нелепые мешковатые балахоны с крестьянскими передниками и низкие холщовые чепцы, считавшиеся единственно подобающей женской одеждой, напугали его едва ли не больше, чем дух кислой капусты и всеобщего серого равенства, витавший над поселениями. В людях, веривших, что женское тело — лишь сосуд греха, который нужно надежно прикрыть страшной тряпкой, Марку чудилось нечто бесконечно уродливое, болезненное и злое.

Тощие, с лихорадочным блеском в глазах, землепашцы распевали нелепые нескладные гимны, работали такими орудиями, словно времена стояли древние и сказочные, и напоминали не то каторжников, не то рабов. Рабов, влюбленных в свое рабство…

— Благодарю, — Марк кивком подвел итог совету, жестом приказал Ренье остаться.

Адъютант продолжил вертеться на табурете так, словно столяр забыл в сиденье лишний гвоздь. Когда палатка опустела, генерал не спросил — сказал утвердительно:

— Ты видел.

Ренье закивал, попытался что-то ответить, Марк оборвал его, резким движением руки отметая прочь все, чем так хотел поделиться сьер Дювивье. Они оба видели, и этого достаточно.

Отогнать видение резни — куда сложнее, чем унять адъютанта. Де ла Валле повидал обе: и Суассонскую, которую устроили вильгельмиане, и Тулузскую, которой добрые христиане ответили на первую; обе Марку не понравились. Полуголые мертвецы, зарезанные или забитые камнями, упавшие с крыш и сгоревшие в домах, казались совершенно одинаковыми.

После захвата севера неизбежно случится еще одна. Орлеанская? Ангулемская? Неважно, в каком городе взлетит в воздух первый камень. Важно, что камней будет много. Слишком много.

Все это и так очевидно, не стоит тратить время на страх и потакание воображению. Нужно понять другое: чем Марк и Ренье отличались от всех прочих? Почему они увидели то, что не увидели разведчики?

Генерал прикрыл глаза, вспоминая огоньки костров на горизонте. Слишком уж их много, слишком. Столько солдат на дальних полях попросту не поместится. Наваждение? Наваждение, которое увидели двое одновременно, но больше никто?

Да были ли они вовсе, эти сто тысяч?..

Костер почти догорел, пришлось вставать и двигать бревно, прогоревшее в середине. Треск, с которым искры взлетели к небу, поначалу испугал; потом Марк понял, что все дело в тишине: можно расслышать собственное сердце.

Сосна горела легко и жарко, золотые угли потихоньку шевелились, по ним скользили багровые тени, а в них проступали новые картинки.

Выуженное из глубин собственной памяти показалось генералу де ла Валле слишком плоским. Пару лет назад он едва не лишился глаза — поблизости взорвалась кулеврина, по брови чиркнуло осколком. Пришлось почти месяц ходить с повязкой. Тогда мир тоже утратил глубину, стал нарисованным.

Помимо вильгельмианского Трира Марку доводилось бывать и в христианнейшей Равенне, и в оплоте Церкви Христовой — городе Роме. Может быть, там дела обстояли и лучше, чем во Франконии. Только по возвращении де ла Валле жадно вдыхал воздух доселе нелюбимого Орлеана и, казалось, впервые за многие месяцы чувствовал себя свободным.

От канцлера д'Анже не укрылась унылая тоска, привезенная Марком с юга.

— Мы стоим между чумой и черной оспой, — словно невзначай бросил он, пригубив вино.

Тогда генерал де ла Валле в первую очередь обратил внимание на слово «мы». Покровитель раньше не баловал его подобным. Всегда было иначе: всемогущий временщик, епископ Ангулемский, и его верные слуги — лица и имена сменялись, кто-то погибал, кто-то отходил от дел. Смысл негромкой реплики дошел чуть позже. Так и есть: на севере — алчная, неудержимо рвущаяся вперед Франкония. На востоке — Арелат, в котором пять лет назад на престол взошел король-вильгельмианин. На юге — королевство Толедское, с каждым годом ужесточавшее законы о ереси. На юго-востоке — Рома и Папа Ромский, диктовавший свою волю всем христианским державам.

Континент раскалывался надвое, и Аурелия оказалась на разломе. Север тяготел к вильгельмианству, юг оставался ортодоксальным. Двадцать пять лет войны с «еретической заразой» сделали свое дело: нити, которыми короли династии Меровингов стянули земли, трещали, рвались по-живому, разделяя членов семьи, заставляя брата подниматься на брата, а сына — на отца. Сбывались сказанные на горе Елеонской слова.[2]

Костры на севере, костры на юге, и никакого милосердия, словно и впрямь настали последние дни. Кажется, и в Аурелии почти уж не осталось тех, кто не мечтал бросить камнем в еретика, намалевать на воротах соседа белый крест или подняться по кличу «Бей!».

— Рано или поздно Франкония подавится очередным куском, — добавил епископ. — Долго они не продержатся. Еще лет двадцать пять, не больше…

Марк понимающе улыбнулся. Оба не рассчитывали дожить до этого славного дня. Значит, нужно противостоять и вильгельмианам, и их не менее фанатичным противникам. На рубежах и во дворце, на улицах Орлеана и у себя дома.

Франконии же было чем похвастаться перед остальным миром. Да, страна казалась одной большой богадельней, но когда проповедники говорили, что во всей земле не сыскать бездомного сироты и голодающей вдовы, они не врали. Бездомных, нищих, выгнанных со своей земли, проигравших суд богачу — не было. Их пастыри не щеголяли королевской роскошью убранств и не загоняли крестьян в долговую яму, не увлекались симонией и не давали поводов к сомнительным сплетням.

Граф де ла Валле знал только одно: он не хочет, чтобы Аурелия сменила белые розы на золотого льва. Голодных можно накормить, несправедливо обиженных — восстановить в правах, но нет той силы, что вернет жизнь казненному за верность «ромской блуднице». Он не хочет, чтобы знание грамоты делало человека подозрительным, а нежелание отращивать бороду — изгоем.

Еще он не хотел, чтобы по всей Аурелии запылали костры с еретиками.

Увы, королева-регентша Хуана, сестра короля Родриго, с каждым годом склонялась к тому, что костры — хорошая мера, а убийство — лучший способ смирить непокорных. Каждая выходка аурелианских вильгельмиан подливала масла в огонь, а деверь Ее Величества, архиепископ Тулузский, был способен поднять переполох даже вокруг пустячного слуха. Любая кража, в которой замешан вильгельмианин, превращалась в преступление против короны, молитвенное собрание — в собрание злоумышленников, непременно покушавшихся на жизнь малолетнего Людовика.

Играть на материнских чувствах неумной и недальновидной регентши было легко. Куда труднее — заглянуть хотя бы на год-другой в будущее. Если четверть жителей страны так или иначе склоняется к ереси, преследовать их — все равно, что надежно укупоривать горшок с порохом, а потом поджигать фитиль.

Герцог де Немюр же радовался любому поводу объявить себя мучеником за истинную веру. Свора мучеников не так уж сильно походила на своих франконских собратьев, и даже принцесса Урсула то и дело появлялась при дворе в кокетливо разрезанном спереди робе, а вовсе не в предписанных монахом Вильгельмом балахоне и чепце до бровей.

Не чуждо франконской принцессе было и кокетство иного рода. Одна из бесед, которой она удостоила Марка, стоила тому дуэли — герцог крайне возмутился и немедленно натравил на оскорбителя очередного сопляка. На поединок де ла Валле отправлялся не без злорадства: ревностная вильгельмианка, дочь франконского короля, мало чем отличалась от своих сестер-католичек. Так же стреляла глазками и говорила о том, что супруг скоро уедет, а она хотела бы доказать господину графу, что он заблуждается, упорствуя в ложной вере…

У де Немюра не хватило ума оставить без внимания проповедническое рвение своей супруги. Дуэль привлекла к невинной, по сути, беседе внимание и сделала ее предметом сплетен. К репутации Марка, и без того отвратной, прибавилась новая деталь — дескать, граф де ла Валле пользуется покровительством самого Сатаны, а то как бы ему удалось почти совратить воплощение благонравия и почти святую Урсулу?

Совратитель мог бы прилюдно поклясться, что ему не досталось даже платка с вензелем принцессы, но кто бы ему поверил? Разъяренный муж негодовал, жена изображала оскорбленную невинность, все это только подогревало пересуды.

Впрочем, «великомученику» нужно было отдать должное — в сравнении с трирскими собратьями по ереси он мог считаться человеком весьма свободных взглядов, и даже длинная нелепая борода, справедливо признанная козлиной, его не слишком отягощала. Самозваный «король» Аурелии ни разу не признался в том, что хотел бы видеть страну покрытой богоугодными поселениями. Кажется, он удовлетворился бы изгнанием всех иерархов Ромской Церкви и разрушением храмов.

— Между чумой и черной оспой, — повторил Марк, вороша угли в костре.

Услышь эти слова канцлера кто-то чужой, разгадай он нехитрые сравнения, реплика могла бы стоить д'Анже должности. Сравнить Ромскую Церковь с заразой — уподобиться еретикам, вот только даже распоследний дурак знал, что епископ Ангулемский отродясь не симпатизировал оным.

Пожалуй, первую загадку можно считать решенной.

При дворе франконского короля всегда хватало советчиков, способных помериться хитростью с канцлером Аурелии. На этот раз д'Анже сумели обойти, разыграв втемную герцога де Немюра. Должно быть, в Трире ему не слишком-то доверяли, а уж на тайну переписки и вовсе не полагались: знали, с кем имеют дело, знали, что всякое письмо, предназначенное герцогу, будет прочитано д'Анже.

Должно быть, герцог де Немюр сейчас в большом удивлении, доказывает свою невиновность, вопит о том, что не ведал о планах собратьев по вере, что он — невинная жертва очередного навета и клеветы…

Увы, доказать свою неосведомленность он сможет единственным способом: предъявив подлинную переписку с трирскими заговорщиками. Это равносильно добровольному признанию, так что ссылки господину герцогу не миновать, а партия «длиннобородых» рискует сократиться вполовину.

Герцогу де Немюру стоило бы раньше задуматься о том, насколько можно доверять родственникам жены.

22 мая 1451 года, Орлеан, день

Колокол церкви святого Эньяна отбил третий час, гул затих, в кабинете снова можно разговаривать.

— Меня поставили в дурацкое положение, — раздраженный голос слегка оттягивал в скрип и, будто этого было мало, еще и подпрыгивал на каждом сочетании согласных, будто телега, груженая булыжником. — У меня даже нет возможности сказать, что я ничего не понимаю. Произнести это вслух — значит присоединиться к половине обитателей столицы. К той половине, которая не онемела от изумления.

В такт словесной телеге подпрыгивала и длинная острая борода — у многих тонкорунных копытных она и гуще, и приятней на вид. Лицо говорящего не меняется — давно уже сведено в маску вечного брюзгливого недовольства. Только глаза сейчас портят картину. Обычно это два плоских зеленых камешка. Или, наоборот, два зеленых болотца, наполненных мировой скорбью. Теперь пленка убрана, мигательная перепонка ушла под веко и на собеседника глядит сама змея. Спокойно, твердо и весело. Бывают веселые змеи? В королевских домах — сколько угодно.

— Но я несколько отличаюсь от большинства жителей столицы… — обладатель скрипучего голоса, принц крови и первый человек в линии наследования, не улыбается, — мне есть кого попросить разъяснить хотя бы часть моих недоумений. Хотя бы сегодняшнюю часть.

Филипп д'Анже, епископ Ангулемский, канцлер Аурелии, кивает собеседнику.

— С величайшим удовольствием, Ваше Высочество.

Накануне ночью в столицу пришло официальное известие о вражеском вторжении — и мгновенном, невероятном его разгроме. Армии трех еретических государств — Франконии, Алемании, Арелата — пересекли границу (почему в одной точке? неудобно же, и бессмысленно), за несколько суток снесли с лица земли северную армию (что не так уж сложно, если достаточно долго водить ослов с золотом по нужным дорогам) и в какой-то дыре за Реймсом (как ее? Рагоне?) в полном составе столкнулись с пятитысячным авангардом западной армии Аурелии под командой, естественно, графа де ла Валле. Авангард с каких-то чертей принял бой, даже вел его какое-то время, а потом над противником разверзлось небо, или под ним разверзлась земля — тут очевидцы расходились. Вот в чем они не расходились, так это в описании результата. Противник перестал существовать. Весь, какой был.

Канцлер получил эти сведения на сутки раньше: курьер (его собственный племянник) выехал за несколько часов до событий, картину «гнев небесный поражает еретиков» видел с дороги, и потом очень торопился. Что делать с полученным, д'Анже (редкий случай) не понимал. Как добрый христианин, он был обязан верить, что чудеса бывают. Как «адвокат дьявола», он точно знал, что они бывают. Как политик, он сталкивался с таким впервые. И был очень благодарен Богу, генералу де ла Валле и сумасшедшему мальчишке за сутки форы. И, конечно же, не только за это. «От восьмидесяти до ста тысяч», сказал племянник. От восьмидесяти до ста. Если бы не чудо, север можно было бы считать потерянным… А вслед за этим непременно началась бы смута. Смута, которую д'Анже уже не сумел бы остановить, потому что канцлер, прозевавший такое вторжение, может считать себя политическим трупом. Мог бы.

Утром собрался регентский совет. На совете, конечно, произошел скандал. Звенели в рамах треугольники цветного стекла, нежные дамы синели лицом и пытались скрыться с гобеленов, а рыбы в давно уже декоративном рву затыкали уши малькам… Ее Величество вдовствующая королева-регентша Хуана обвиняла еретиков в измене и пособничестве врагу и требовала объявить всех вильгельмиан королевства вне закона. Формального повода к тому у нее не было — север попросту не успел поддержать единоверцев, а для остальных еретиков Аурелии вторжение стало не меньшим сюрпризом, чем для добрых католиков. Однако, нежная «любовь» Ее Величества к последователям ереси Вильгельма была общеизвестна, и сейчас Хуана всерьез намеревалась взыскать со своих подданных за деяния их собратьев по вере.

Его Высочество герцог де Немюр, отрада и надежда всей ереси сея земли, дважды обойденный короной, весьма громко возражал, что верен своему незаконно коронованному малолетнему племяннику — да, именно в этих выражениях — и в очередной раз стал жертвой козней Ромской блудницы. На слове «блудница» стало совсем не продохнуть. Однако, когда поднялся канцлер, партия королевы как-то резко умолкла. Вероятно, предполагая, что д'Анже, напуганный вторжением (правда) и все еще реальной угрозой смещения (правда), с удовольствием посчитается с источником своих страхов (правда), а уж его самого можно будет оставить на сладкое. Сначала покончить с еретиками внутри страны… ну а потом поинтересоваться, чьей силой и при каких обстоятельствах воспользовался любимый полководец канцлера.

— Ваше Величество, Ваши Высочества, господа… три года назад Его Высочество герцог Немюрский вступил в тайную переписку с Триром, — пауза. Теперь молчат уже все. Никому не нужно объяснять, с кем де Немюр мог обмениваться письмами в столице Франконии. Секретная связь с вражеским государством сама по себе образует измену. А для еретика, женатого на франконской принцессе — вдвойне. — Я получал копию каждого письма. — Взрыв. Очень тихий. Бесшумный, можно сказать. «Получал» — хорошее слово. Может значить «крал, копировал и расшифровывал». А может совсем иное. — Когда из Трира сообщили, что нужная часть руководства северной армии подкуплена или перевербована и что следующей осенью франконские войска перейдут границу, мы решили, что риск слишком велик. Ее Величество помнит, я имел честь докладывать об этом.

«Мы решили». Мы. Адресат сообщения уже все понял и вовсю кивает. Остальные еще оглушены.

— Возможность узнавать планы врага заранее и подробно стоит дорого, но ненадежные войска на севере в виду скорой войны могли обойтись много дороже, — спокойно пояснил епископ Ангулемский. — Тогда и было принято решение заменить северную армию надежной западной прямо сейчас, весной, пусть даже ценой того, что Его Высочеству перестанут верить в Трире. Я благодарю Бога за это решение, — (правда), — ибо только из-за него генерал де ла Валле успел вовремя. Ваше Величество, ваш кузен действительно — верный слуга Вашего сына. Не его вина, что противник оказался хитрей и вероломней, чем мы оба предполагали. Но все же мы сделали, что могли, а Бог помог правому делу.

Безусловно помог. Даже если де ла Валле и вправду продал душу дьяволу за способ успешно сыграть пятью тысячами против восьмидесяти (или сколько их там было?) произойти без Божьего попущения это не могло. И дьяволу, если это был дьявол, осталось только облизнуться — в этом епископ был уверен. «Maiorem hac dilectionem nemo habet ut animam suam quis ponat pro amicis suis». Нет большей любви… от Иоанна, 15 стих 13… а генерал де ла Валле, Марк, спас их всех. От катастрофы на севере и от резни на юге. Потому что резня началась бы обязательно. Сторонники чистоты веры кинулись бы искоренять ересь и измену, ответ не заставил бы себя ждать, а потом… Нет, дурак был дьявол, заключивший такую сделку, и добычи ему не видать, как основания хвоста без зеркала.

Ее Величество думает. Ее Величество понимает, что в этом месте нужно что-то сказать. Как-то ответить. Ее Величество — вздорная дура, и откуда только взялась в такой разумной семье? — но учили ее хорошо. Будь Хуана умнее — увидела бы в происходящем свой шанс, возможность стать независимой от юга. От Папы. От старшего брата, который правит в Толедо. Получить под руку многочисленную и сплоченную группу людей, которая будет зависеть только от короны, потому что север их предал, а юг не потерпит ереси. Но на это надеяться не стоит. Надеяться стоит на то, что королева поймет: приверженцы учения Вильгельма и сочувствующие — это четверть населения страны. А партия самого канцлера… еще четверть, может быть чуть меньше. Но по стране. А вот в столице у него большинство. Неустойчивое, но большинство. Очень, все-таки, красивая женщина, когда не кричит.

— От имени моего сына я благодарю всех, кто сдержал свою клятву… — нет, Ваше Величество, вы не умеете маневрировать на ходу, оставляя себе лазейки. Лучше бы и не пробовали.

Канцлер Аурелии кланяется королеве.

— Ваше Величество, зная ваши щедрость и благородство, я взял на себя смелость подготовить вот этот документ. Рескрипт об отмене штрафных налогов.

— Вы поддерживаете еретиков! Вы!

Еретики за столом молчат, спасибо им. Архиепископ Тулузский тоже молчит. Партия королевы делает его работу, а это именно то, чего он хочет — чтобы светская власть сама взяла на себя обязанности защитницы веры.

— Святая Церковь никогда не откажется от надежды вернуть Господу даже самых заблудших Его овец. И никогда не примирится с пагубным заблуждением, которое выпустил в этот мир ересиарх Вильгельм, — именно так и никак иначе. — Однако, как служитель Божий, я считаю необходимым действовать любовью и убеждением, пока отступники не поднимают руку на Церковь… — и только в этом случае, только в этом. — А как слуга Вашего сына, я полагаю, что верность короне не должна быть наказуема.

Королева будто ощупывает взглядом зал. Ищет помощи. Она пытается следовать примеру брата, связывать интересы подданных с интересами короны. И теперь она в ловушке — сейчас ей придется либо вознаградить проклятых богоотступников, либо вслух признать, что правило относится не ко всем.

— Господин канцлер, Ваше Преосвященство, вы полагаете, что победа на севере позволит нам сократить расходы на армию? — казначей. Решил помочь Ее Величеству.

На самом деле сокращать расходы вовсе не требуется, иначе, несмотря на все выгоды, д'Анже оставил бы налоги на месте. Но сама постановка вопроса заставит совет подумать, что придется ужиматься…

Ответить канцлер не успевает.

— Мне, — насмешливо скрипит бывший изменник, а ныне вернейший из верных слуг короля и по-прежнему от головы до пят вильгельмианин, — кажется, что сокращать расходы на армию сейчас — несколько преждевременно. Мне всегда представлялось, что Дижон стоит не по ту сторону границы.

На этот раз взрыв проходит не бесшумно: один из советников королевы громко втягивает воздух, архиепископ кашляет, летят со стола бумаги… и если кто-то из присутствующих еще сомневался, что епископ Ангулемский и глава еретиков страны — давние и прочные союзники, то сейчас этот кто-то сомневаться перестал.

А ход замечательный, великий. Во всех отношениях.

Если говорить о военной стороне, то франконцы только что потеряли не меньше сорока тысяч человек… и еще половину от этого потерял Арелат. Это не все, что у них есть, но это много. Достаточно, чтобы Аурелия могла двинуться на восток, не опасаясь удара с севера. Другая такая возможность появится нескоро. Только не отравлено ли яблоко? В Арелате от границы до границы не осталось никого, кроме еретиков. Это не война с чужой армией на своей земле, а с населением на чужой. А население будет драться и за веру, и за жизнь — это известно точно, были случаи проверить. Так стоит ли овчинка выделки? Но что если на эти земли придут не с огнем — придут собратья по вере? А налоги в Аурелии, обычные налоги, ниже, чем у соседей. А северо-запад Арелата до сих пор оплакивает былое величие и порушенную торговлю. Местные жители довольны новой верой, но далеко не всеми новыми порядками. Если подойти к делу разумно, этот кусок можно взять, да не как стратегическое предполье, а совсем. Навсегда.

Но для этого потребуется открыто признать за ересью право на существование. Надолго. На годы.

Но Дижон… но выгода. Но меч коннетабля, который уже столько лет лежит без хозяина — коннетабль де ла Валле умер в ссылке, поговаривают, от разбитого сердца, а его старший сын пошел служить врагам отца и не взял ничего из наследства. А ведь де Немюру не дадут возглавить армию, этого не потерпят ни Толедо, ни Равенна, да и никто не потерпит, нет, командовать должен добрый христианин, а маршал стар, он и жезл уже не поднимет… приз может достаться любому.

— Это замечательная идея, Ваше Высочество, — говорит казначей. И за столом кивают.

Встретились через два часа после окончания совета, открыто — зачем скрываться? Официально с сегодняшнего дня Его Высочество Гастон, герцог де Немюр, и Ее Высочество Урсула — верные слуги короля и лучшие друзья епископа Ангулемского. Беседу вели прямо во дворце, в одном из рабочих кабинетов канцлера. Он специально выбрал жемчужно-серый, чтобы никого не задеть, и теперь только белая отделка на робе принцессы Урсулы позволяла отличить ее от предметов обстановки. Ну и еще то, что предметы обстановки смотрелись несколько более живо. Д'Анже скользнул взглядом по кабинету, сравнивая франконскую принцессу с благонравными молельщицами на шпалерах, скромными весталками, поддерживавшими подсвечники и кроткими пастушками с гобеленов. Тусклая длинноносая женщина в подчеркнуто старомодном чепце на армориканский манер выглядела благонравнее и скромнее.

Оба «хвоста» остались в приемной — сочинять себе новую стратегию поведения. А мы оказывается в союзе с проклятыми ер… вильгельмианами, тьфу, с нашими вильгельмианами, тьфу, мы оказывается всегда с ними союзничали, тьфу, последние три года самое меньшее… тьфу… Что думали сами ер… вильгельмиане, д'Анже даже представлять боялся. И если они все друг друга не поубивают просто от удивления, это будет замечательное начало.

Его Высочество тоже в недоумении, но, как он сам только что заметил, в отличие от прочих жителей столицы, он может себе позволить его выразить. И получить ответ.

Заполошно всплеснул, догоняя звон колокола церкви Святого Эньяна, какой-то из меньших колоколов. Торопясь, стыдливо напомнил всем: третий час, третий час — и поспешно замолк. Епископ Ангулемский слегка поморщился.

— Я попытался бы защитить ваших единоверцев в любом случае, — говорит канцлер. — Наша нынешняя победа на севере была слишком быстрой, слишком определенной, слишком неожиданной и произошла чудом. Ветхозаветным чудом. «Меч Господа и меч Гедеона»… Ее очень легко истолковать как приказ обрушить на еретиков гнев Господень, — оба гостя и не думают морщиться. — А вильгельмиан, сочувствующих и тех, кого можно принять за сочувствующих, в стране слишком много. Мы утонули бы в этой крови. — Слава Богу, что их слишком много, слава Богу, что это решение даже не приходится рассматривать. — Я вмешался бы в любом случае, но я уверен, что на совете я говорил только правду.

Два удивленных взгляда, поднятая бровь…

— Вашу переписку с провинциями, Ваши Высочества, мы перехватывали с пятого на десятое. Ваша переписка с Триром попадала к нам полностью, как нарочно. В какой-то момент это меня обеспокоило, я рискнул своими людьми по ту сторону границы и убедился, что иных каналов связи у вас нет. Впрочем, в виду последних событий, я не уверен, что моим людям в Трире можно доверять.

— Не судите их строго, господин канцлер, — у Ее Высочества не по возрасту звонкий и чистый, девичий голос. — Мои люди в Трире тоже ничего не знали о тройственном союзе. Или не сочли нужным мне сообщить.

Не сочли. Может быть, рассчитывали, что королевская кровь защитит «святую Урсулу». А, может быть, в качестве мученицы она им подходила больше…

— Последнее меня бы не удивило, — добавила Урсула, — Многие у меня на родине не видят в убийстве и предательстве греха, ведь праведник будет только рад послужить Божьему делу, а неправедный и так обречен, ибо «возмездие за грехи — смерть».

«Послание к ромеям», глава 6, стих 23, - механически отметил д`Анже; что ж это за день такой…

— Если Господь решит поразить огнем город Трир, — нежно улыбнулась принцесса, — он не найдет в нем даже такого праведника, каким был Лот — пьяница, согрешивший с собственными дочерьми.

Что на это отвечать?

— Когда я понял, что вы фактически открыли для меня свою трирскую почту, я просто не знал, что думать, — продолжил канцлер, — но тут граф де ла Валле обратил мое внимание на то, что за все эти годы ни вы, Ваше Высочество, ни Ваша досточтимая супруга ни разу, нигде, ни при каких обстоятельствах не сказали доброго слова о порядках наших соседей. Не ставили в пример даже ревность в вере.

Два кивка. Одинаковых, одновременных.

— Я стал следить за тем, кто и когда… покидал ваш круг. И понял, что за последние три года при разных обстоятельствах погибло поразительно много поклонников… франконского образа мыслей. И, если бы у меня были сомнения, последний инцидент с флиртом, скандалом и последующей дуэлью развеял бы их окончательно. Простите меня, принцесса, но пятно на вашей репутации было бы мне полезно, поэтому вас не выпускали из виду ни на минуту. И я точно знаю, что до попытки пригласить к себе Марка де ла Валле вы не интересовались ни одним мужчиной, кроме вашего мужа, а ваш муж проявлял поразительное отсутствие чего бы то ни было, напоминающего ревность. Когда он вдруг углядел в сравнительно невинном разговоре покушение на вашу честь, поднял шум и натравил на де ла Валле очередного северянина из числа особо ревностных, я был вынужден сделать выводы.

— Нас беспокоила ситуация с северной армией, я поторопилась и проявила неосторожность, — вздохнула принцесса, — а граф де ла Валле оказался чрезвычайно тактичным человеком. С его стороны было очень любезно представить дело как неудачную попытку соблазнить меня — все эти цветы и записки, которыми он меня потом засыпал, пришлись очень кстати. Связь с практикующим чернокнижником…

— Ваше Высочество, граф де ла Валле не чернокнижник.

— Безусловно, Ваше Преосвященство. Так вот, связь с практикующим чернокнижником повредила бы мне в глазах… слишком многих. Когда западная армия выступила, мы уверились, что нас поняли правильно.

Кажется, эти двое счастливы в браке. Говорят, большие ядовитые змеи образуют пары на всю жизнь, как добрые христиане… наверное, даже ядовитым змеям нужно, чтобы их кто-то любил — а кто полюбит их, кроме другой ядовитой змеи?

— Тогда я не поняла причин осторожности графа, но сейчас я благодарна. И не только за это.

Привычка к придворной жизни — хорошая привычка. Слушая эту тираду, епископ Ангулемский и бровью не повел. Вряд ли Ее Высочество Урсула когда-либо узнает, какими словами проклинал Марк де ла Валле случайный разговор, детскую попытку флирта со стороны принцессы и дурацкую вспыльчивость ее супруга. И что букеты и стихи были всего лишь маленькой местью за очередное испорченное поединком утро.

Зачем ей? Епископ глядит на серое на сером, нарезанное ромбиками стекло. Солнце уже на этой стороне, но пасмурно, небо словно затянуто молоком — и кажется, что унылая липкая хмарь, пригнанная ветром с севера, проползла уже в кабинет, угнездилась в углах, и теперь ее не выгонишь ни теплом от жаровен, ни свежим воздухом из раскрытого окна.

Только что он солгал в вещи куда более важной. Он не знал. Подозревал, что с ним делятся информацией, что помогают понемногу, что не так уж торопятся воевать. Подозревал, но не знал точно — до сегодняшнего утра, когда бессмысленно самолюбивый, громогласный и бестолковый светоч всея ереси перехватил контроль над советом так, будто всю жизнь только этим и занимался. Рискнул, раскрылся. Прежний де Немюр был удобнее, нынешний может оказаться страшным противником. И сейчас разговор пойдет об этом.

— Я могу еще чем-либо помочь Вашим Высочествам?

— Ваше Преосвященство, кто будет командовать армией? — и на самом деле этот вопрос значит «Кого мы будем поддерживать? Право выбора — ваше.»

— Д'Амбли, если у вас нет возражений.

— Ди Кастильоне погиб?

— Пропал, скорее всего погиб. Почему вы предпочитаете его, Ваше Высочество?

— Я предпочел бы де ла Валле, но Кастильоне иностранец, романец с самого юга, почти вне подозрений в вопросах… вашей веры — и умеет, умел ладить с людьми. Но если он был с авангардом… — де Немюр пожал плечами, — тогда вы правы и он не подходит, даже если уцелел.

Я бы тоже предпочел де ла Валле, подумал епископ. Я бы предпочел, чтобы будущий, не желаю думать — «несостоявшийся», муж моей племянницы был здесь, засыпал, едва опустившись в кресло, шлялся неизвестно где, ночевал у половины столицы, переведывался с другой половиной, приносил на подпись дикие проекты, рассчитанные до последнего гвоздя и последней медной монетки, проходил через лабиринты столичных интриг с грацией слепого носорога… я бы знал, что мне есть на кого оставить и город, и страну, и дело. Я, наверное, схожу с ума, но почему-то я совершенно уверен, что Марк жив.

— Вы, Ваше Высочество, будете настаивать на том, чтобы решающее слово в вопросе об управлении новыми землями принадлежало вам?

— Да, Ваше Преосвященство. И я предпочел бы стать королевским представителем.

— Дижон… лежит неудобно близко к вашим собственным владениям. Неосторожные люди могут подумать, что вместе ваше герцогство и эта часть Бургундии способны образовать государство в государстве, — если не просто государство. А есть еще север, начисто проеденный ересью север, который не восстал в этот раз, только потому что не успел.

— Мы надеемся, — сказала принцесса, — мы молим Бога, чтобы до этого не дошло.

— Почему же, Ваше Высочество? — удивился канцлер. — Я думаю, что в этом случае даже ваша франконская родня поспешит компенсировать вам… едва не нанесенный ущерб. — то, что вы, благодаря их действиям, чудом не оказались в ссылке, если не в могиле.

— В первое время — да, — «святая Урсула» снова улыбнулась. Лучше бы она этого не делала, этой улыбкой можно было колоть лед. — Но не думаю, что это государство просуществовало бы долго. И мы с ним. Для северян Ромская… церковь, Ваше Преосвященство, это внешняя угроза. Ее можно какое-то время терпеть, тем более, что Бог обещал верным победу, а неверные рано или поздно окажутся в геенне огненной. А вот реформы изнутри они не потерпят, она для них слишком опасна.

— Реформы, Ваше Высочество? Вы считаете, что… учение Вильгельма нуждается в поправках?

— Вильгельм… — принцесса с почтением наклонила голову. — Когда я читаю книги о его времени и смотрю на наше, мне легко его понять. Он очень многое видел правильно — но не верил, что люди способны противостоять искушениям. И решил, что если убрать источники — все, сразу, то люди увидят Бога… и тогда уже, конечно, доброй волей не отвернутся от Него, а слабым поможет община.

Епископ Ангулемский кивнул. По этому пути уже пытались когда-то пойти, валуны на дороге обнаружились очень быстро. Вильгельму незнакомство с церковной историей было простительно, куда хуже, что ее, кажется, забыли и в Роме.

— Но похоть не заключена в женщине, а продажность в деньгах. Всех дверей не закроешь. Плоды этой смоковницы — нищета, предательство, бесконечная война… и забвение Бога. Вильгельм начинал с права читать Книгу без посредства священника — его последователи закончили запретом на грамотность… Нужно зайти с другого конца. С Писания, с общины, с подхода. И не надеяться, что все придет сразу.

Дальше можно не продолжать, источник известен.

— «Для того, чтобы освятить труд, не нужно ограничивать трудящегося в орудиях или сроках — достаточно сделать работу частью молитвы, вложить в нее душу.» — я не знал, что вы читали псевдо-Валерия Севильского.

Работа «Против тюремщиков», приписываемая знаменитому теологу шестого века, была «обнаружена» всего 20 лет назад, автор неплохо имитировал строй мыслей настоящего Валерия, и еще лучше — его иберийскую латынь, но все же недостаточно хорошо. Да и объект атаки был слишком близок к нашим дням, чтобы не заподозрить подделку. Епископу Ангулемскому всегда казалось странным, что псевдо-Валерий обращал свои инвективы на практику вильгельмиан, ни словом не касаясь самих положений веры.

— Приходится, Ваше Преосвященство, — теперь принцесса улыбается совсем по-другому. — «К Ефесянам» пять, двадцать два.

«Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу»… Мужьям, как Господу… Если это правда, если это правда, а не очередной маневр, что, впрочем, легко проверить… Ну что ж, он и сам сочиняет пьесы под псевдонимом — и они неплохо идут, ведь год-два для пьесы это неплохо — почему бы Его Высочеству не писать богословские трактаты?

Боже мой… если так пойдет дальше, не грозит ли мне узнать, что Ее Величество Хуана — не сумасшедшая курица, а дальновидный государственный деятель?

— Каких только глупостей, — вздохнул герцог де Немюр, — не сделаешь в девятнадцать, когда тебе кажется, что достаточно объяснить людям очевидные вещи… Однако теперь, когда вопрос о намерениях ясен, может быть, мы вернемся к обсуждению кампании?

Вопрос ясен, ясней некуда. В делах веры псевдо-Валерий опасней франконцев, эти выдохнутся лет за двадцать, а вот реформированное вильгельмианство может вообще не умереть само по себе. Но… но когда мы начинаем предпочитать предателей и убийц тем, кто пытается жить в мире — разве можно увидеть руку сатаны яснее? И стоит порадоваться тому, что правый путь так полезен для государства.

— Конечно, Ваши Высочества.

17 мая 1451 года, окрестности Рагоне, ночь

Полночь наверняка уже миновала. От холода разнылся рубец на голени. Достаточно свежий, может, месячной давности — отметил Марк, проведя пальцами по чулку. Он попытался вспомнить, где разжился подобным украшением. Очередная дуэль? Нет…

Ночное нападение, и — если ощущение усталой скуки не обманывало, — уже не первое. За день до отъезда из Орлеана, когда генерал де ла Валле уже получил все распоряжения от канцлера и готовился к отбытию в бывшую Западную армию, которую отзывали с границы с Арморикой. Тогда он не стал слишком задумываться, кому именно перешел дорогу, оставил это д'Анже. Сейчас казалось, что покушение было отнюдь не случайным, и подстроил его не очередной разгневанный муж или не преуспевший на дуэли «длиннобородый», и даже не кто-то из возлюбленных родственников, а тот, кто знал, с чем предстоит столкнуться армии генерала де ла Валле. Задержать графа, который получил только легкую рану, не удалось, как не получилось и убить. Зато он раскрыл маленькую хитрость д'Анже: оказывается, по пятам за Марком ходило целых четверо романских наемников, переодетых простыми горожанами. Впору обидеться за такое неверие в силы подчиненного, но Марк уже несколько лет больше ценил не шанс щегольнуть храбростью и мастерством, а возможность побыстрее покончить с очередной утомительной возней.

Марк задумался, почему кто-то счел его костью в горле. Он был не единственным в Аурелии генералом, не единственным сторонником канцлера. Кому могло взбрести в голову, что армия, лишенная де ла Валле, не сможет противостоять вторжению тридцати пяти тысяч франконцев? Изысканный комплимент, который стоил даже очередного шрама!..

Вот только рядом с де ла Валле были еще минимум трое, готовые принять руководство армией на время болезни или даже в случае гибели генерала. Все трое — его ставленники, равно верные ему, канцлеру и короне. Увы, именно в такой последовательности, как Марк ни старался убедить подчиненных в том, что служить нужно Аурелии и только Аурелии. Короли и королевы смертны, канцлеры приходят и уходят, но страна должна существовать до труб Судного Дня.

Может быть, из Трира все это выглядело несколько иначе? Победы считались победами генерала де ла Валле, а де Фретель, д'Амбли и ди Кастильоне пока оставались в тени.

«Где они сейчас?» — задался вопросом Марк.

Де Фретель и д'Амбли должны были сопровождать основную часть армии. Пьетро ди Кастильоне Марк взял с собой, решив, что куртуазный и рассудительный романец пригодится в таком нелегком деле, как арест офицеров по списку д'Анже.

Вспомнилось, как по дороге Пьетро захотел свернуть чуть южнее, к Каталаунским полям. Всего-то пару дней назад это было, а казалось — многие годы назад. С ди Кастильоне всегда так получалось, он был легким на подъем, скорым на улыбку и шутку. Тогда еще оба не знали об опасности, поджидающей впереди, и смогли себе позволить сделать небольшой крюк. Ренье увязался следом, и оба старших получили немалое удовольствие, по памяти пересказывая «неучу» описание битвы по Иордану.[3]

Адъютант не остался в долгу и засыпал наставников десятком вопросов, ответить на которые ни Марк, ни ди Кастильоне не смогли.

— Я не сомневаюсь в исходе — вот поле, которое сулили нам все наши удачи! И я первый пущу стрелу во врага. Кто может пребывать в покое, если Аттила сражается, тот уже похоронен! — процитировал речь Аттилы Пьетро.

— И кто же за ним записывал? — ухмыльнулся во всю физиономию сьер Дювивье. — Я вот думаю, что он попроще выразился. Ну, например, так — эй, гунны! Надерем-ка…

— Молчите, съер! — с притворной суровостью рявкнул Марк. — Не оскверняйте своими невежественными выдумками…

— По сути юноша прав, — ди Кастильоне улыбнулся. — Однако ж, древней истории надлежит нести в себе величие. Смотрите, а вот и холм!

Легендарный холм, за который сражались две армии, оказался весьма невыразительным. То ли за тысячу лет — осознав этот срок, Марк поежился — его размыло дождями, то ли он всегда был таким, не слишком большим. Удобная позиция, за нее стоило бороться.

Ренье холмом не проникся, а вот ди Кастильоне он слушал, жадно впитывая каждое слово, и даже от насмешек за то, что сам не удосужился к семнадцати годам прочесть повествование Иордана, не отбивался. Зато потом он потребовал показать ему, где чьи войска располагались, как происходила битва, и Марк едва не вывихнул себе голову, ориентируясь по солнцу и соотнося описание с пейзажем.

— Я бы на их месте Аттиле уйти не дал, — заявил под конец адъютант. — А вы?

Марк и Пьетро дружно пожали плечами. Не всегда можно понять, прав или ошибался любой полководец, принимая решение. Человек предполагает, и предполагает порой не так уж плохо, но Бог — располагает, и свершится лишь то, что в Его воле. По молитве святого Эньяна, епископа Орлеанского Господь позволил Аэцию и королю Теодору спасти город в самый последний момент, когда стены уже трещали под натиском таранов. Могло случиться иначе — промедли войско лишь на час, кто знает, как все обернулось бы…

Господь не попустил «бичу Божьему» разрушить город и победить армию готов и ромеев. В последний миг он сменил гнев на милость; увы, так случалось не всегда. Когда-то Аурелия потеряла Марсель лишь потому, что ветер помешал сборной эскадре Аурелии и королевства Толедского успеть вовремя.

Теперь же… Марк покосился в сторону гигантского пепелища. Кто победил? На чью сторону встал Господь в этой битве?

Даже этого не поймешь: де ла Валле был единственным живым на поле боя. Все остальное превратилось в прах. Неужто на армию еретиков пролился огненный дождь? Сперва огненный, затем кровавый. Библейское чудо.

Память встопорщилась ершом, споря со словом «чудо».

То ли холодный ветерок скользнул по спине, то ли страх облил ее потом: может, и не чудо вовсе, а худшее из деяний Нечистого? То, за которое и в Роме, и в Трире без лишних слов, после недолгого расследования предают смерти, как продавших душу Сатане?

Когда-то отец велел выпороть Марка лишь за то, что тот слушал рассказ старухи, кормилицы коннетабля де ла Валле. Кормилицу не наказали — какой спрос с неграмотной северянки, но семилетнему наследнику коннетабля уже полагалось отличать назидательные истории от богохульных. Согласно той сказке, далекий предок коннетабля, франк Дагоберт, был самым настоящим подменышем, младшим сыном короля фей.

— Глаза у него были зеленые, как у тебя, проказник, — смеялась кормилица. — Не знал он поражения, не ведал ни в чем отказа, прожил девяносто девять лет, а потом феи забрали его назад в холмы. От него-то и порода ваша такая удачливая…

— Я не из народа фей! Я… христианин! — обиделся маленький Марк, вытаскивая из-под рубахи крест.

— Так жена-то его, добрая госпожа Радегунда, была человечьего роду-племени…

Марк сдуру поинтересовался у воспитателей, правду ли говорила кормилица. Единственное, чего добился — вдвое более суровой, чем обычно, порки. Отец, вопреки обыкновению, собственноручно взялся за розги, пообещав вложить в наследника страх Божий и надлежащее разумение. Впрочем, историю он не опроверг. Он вообще ничего не сказал на этот счет, и Марк заподозрил, что семейная легенда содержала в себе немало правды. В конце концов, сестра короля Артура тоже была феей!..

Марк де ла Валле уже много лет слышал о себе то, за что отец своими руками удавил бы порождение своих чресл. Военные успехи и благосклонность столичных дам, упрямую живучесть и богатство ему, разумеется, подарил Сатана. Разве верная служба, владение шпагой и те самые зеленые глаза сказочного предка могут помочь добиться подобного успеха? Странное дело, коннетабль тоже был удачлив на поле боя и в альковных делах, до ссылки в Нарбон его состоянию завидовали многие и многие, вышел без единой царапины из двух десятков дуэлей — а сплетен подобного сорта о нем не ходило.

Генерал вздохнул и пожал плечами. Слухи давно уже не казались даже забавными. Вот пользу они порой приносили — и франконские вояки больше, чем следовало, остерегались «слуги Дьявола», да и в армии любили пошутить, что сам Сатана сражается на стороне Аурелии, а, значит, победа достанется солдатам генерала де ла Валле если не с Божьей помощью, так трудами Нечистого.

Тревожная пустота на груди заставляла предполагать, что количество шуток на сей счет переполнило чашу терпения небесных сил, и сплетня обернулась сущей правдой.

— Вы хорошо все обдумали? — ди Кастильоне встал напротив, словно намереваясь не пустить Марка к выходу из палатки.

— Хотите знать, не спятил ли я? — прямо спросил Марк. — Нет, не спятил.

Романец досадливо вздохнул, откинул со лба волосы. Де ла Валле знал, что смутил его подобной прямотой. Пьетро предпочитал быть обходительным там, где это возможно, и не любил положений, в которых приходится становиться грубым.

— Это франконцы подумают, что спятили, да и прочие с ними заодно, — улыбкой сглаживая неловкость, пояснил Марк. — Когда поутру обнаружат себя не там, куда шли.

— Но как?

— Кознями дьявола, конечно, — подмигнул де ла Валле.

— Мой генерал, чтобы выполнить задачу, я должен ее понимать. Мне кажется, я имею на это право.

Ди Кастильоне, конечно, имел — право отправляющегося на смерть. Решение разделить авангард армии на четыре отряда, которые должны втянуть противника в бой, не сулило ничего другого всем пяти тысячам аурелианской армии. Всем. От солдат до командующего. Сообщению, что Арелат и Алемания тоже выступили, в штабе не удивились, удивились отданным распоряжениям.

Пять тысяч против ста. Нелепый, безумный приказ. Марк прекрасно понимал, как воспримут его остальные, не только ди Кастильоне. Генерал де ла Валле сошел с ума, решил погубить авангард армии и погибнуть сам, чтобы замедлить продвижение франконцев. Ему же нужно было не замедлить, а сделать так, чтобы за часы от рассвета, когда вражеские армии обнаружат себя и черт не знает, где, до полудня, противник хотя бы попытался собраться, перестроиться и дать бой. Меньше всего надежды было на франконцев. Им нужно помочь… всем, но франконцам сильнее прочих.

Объяснить, в чем именно дело, Марк не мог. Этому надлежало оставаться тайной до последней минуты.

«Ты должен дать бой, иначе ничего не выйдет. Связать боем основную часть войска — только после того, как будут очерчены границы…»

Все же приказ будет выполнен. Де ла Валле недаром столько сил вложил в подвластную ему армию. Не только в дисциплину и доверие офицеров, не только в обеспечение должного — и небывалого для Аурелии — снабжения.

Пять лет назад Марк получил назначение в Западную армию, стоявшую на границах Арморики, и, вернувшись с отчетом к д'Анже, покачал головой: «Делайте со мной что хотите, но при нынешних порядках я отказываюсь! Я так просто не умею…». Канцлер поинтересовался, чего же не хватает де ла Валле для того, чтобы принять командование, получил список необходимого и с улыбкой сказал, что семейству де ла Валле пора возвращать некогда конфискованное у коннетабля, ибо в те славные времена коннетабль закупал оружие и провиант на свои доходы. Марк тоже посмеялся: он предпочел бы остаться без поместий и доходов, но платить за все должна казна, а не полководцы.

Половину из требуемого он получил сразу, половину — в течение года. Легче де ла Валле не стало: хоть Западная армия и прослыла чудом, где платят — и вовремя! — жалованье, интенданты если и воруют, но мало и стыдливо, и не приходится закупать амуницию за свой счет, но тут же обнаружилось, сколь многих устраивали прежние порядки. Нет жалованья — значит, можно украсть, ограбить, отнять и чувствовать себя правым. Не хватает припасов — можно продать на сторону или своим же остатки, а крупу в котле заменить лебедой, все равно ведь разница уже незаметна.

Обиженных оказалось едва ли не вровень с довольными, но Марк равнялся только на мнение вторых, и пресловутое семейное упрямство де ла Валле победило, а служба в Западной армии стала считаться лучшим началом карьеры для юнца благородного семейства. Даже некоторые вильгельмиане, скрипя зубами, отдавали сюда своих сыновей. Многие вылетали прочь с треском или тихо, но многие и оставались. Сейчас те, с кем Марк начинал, в ком он опознал родственные души, уже служили на юге и востоке. На смену им пришли другие — и они тоже выполнили бы любой приказ своего генерала.

— К утру все армии выйдут сюда, к Рагоне. Они будут огорошены этим, и нападение их удивит. И если они к полудню все, все окажутся здесь в долине, наше дело — сделано. После этого нам не о чем беспокоиться. Этих армий больше не будет.

— Как? — настойчиво повторил Пьетро, потом уставился на приколотую к пурпуэну пышную белую розу. — Вот это нам поможет? Цветок?

Марк молча кивнул, глядя романцу в глаза. От розы исходило голубоватое сияние и тянуло холодом. Ди Кастильоне осторожно повел над ней ладонью, тряхнул головой.

— Это какой-то патриотический дьявол…

— Вы почти правы, Пьетро, — усмехнулся Марк. — И он на нашей стороне.

Может быть, стоило рассказать именно романцу о том, что на самом деле произошло несколько часов назад. Он бы понял, понял и гордился бы. Однажды его предки уже стояли на этой земле, историю их подвигов ди Кастильоне помнил наизусть. Но Марк поклялся хранить тайну. Ни о происхождении цветка, ни об остальном говорить нельзя. Да и как перескажешь ночной разговор? Слишком мало укладывалось в слова.

«Это — моя земля. Скоро она будет твоей…» — но дальше-то шел рассказ о рубежах и о том, что кто-то должен становиться землей, на которой живут люди. Как говорить об этом?

Пьетро улыбнулся привычной теплой улыбкой, откинул полог, пропуская генерала вперед. Де ла Валле вышел в рассветные алые сумерки, глубоко вздохнул.

Марку предстояло нанести этой земле жестокую рану. Видит Бог, не окажись он в безнадежном положении — не решился бы поступить так. Обратить плодородную землю в пустыню уже грех, но беда даже не в том. По ту сторону будут стоять люди, обычные живые люди, пусть они ошибаются, пусть несут на земли Аурелии разрушение и ненависть, но вильгельмиане верят в того же Бога, пьют вино и едят хлеб.

Дело не в них самих, а в том, что следует за ними по пятам. В крови невинных, которая прольется в землю и во тьме, что опустится следом.

И что подумают в Орлеане? Не приучит ли их случившееся ждать чуда вместо того, чтобы точить саблю и подковывать коня? Не покажется ли им, что всесожжение — лучший способ борьбы с врагом?

Никакого счастья полученная возможность остановить нашествие не принесла, только тоску и прорву опасений. Он знал, что поступает правильно, но предчувствовал и цену, которую придется заплатить. Не только ему, не только тем, кто погибнет в бою — всем. Даже тем, кого он спасет, оборвав с цветка первый лепесток.

Другого выхода нет, но этот тоже отвратителен.

— Сьер Дювивье, вам пора отправляться! — адъютант топтался у палатки, теребя в руках запечатанный пакет. Марк сунул ему еще и сумку с приказами канцлера. — Я хочу, чтоб через сутки вы уже были у д'Амбли!

Племянник канцлера обиженно хлопал глазами — ну как же, что-то затевается, а его генерал отправляет в тыл, с пакетом, который может отвезти любой вестовой. Марку очень хотелось надрать Ренье уши. Публично, чтобы обиделся и умчался галопом, не оглядываясь.

Дювивье почувствовал намерение и, надув губы, отправился к уже оседланному жеребцу. На прощание скорчил сердитую рожу, явно обещая пожаловаться на такое обращение дядюшке. Марк помахал ему рукой, от сердца отлегло: мальчишка уцелеет.

Труднее всего оказалось ждать. Смотреть из седла через зрительную трубу, как гибнут люди, как четыре ошалелые армии, вышедшие с рассветом невесть куда, слишком медленно, неохотно принимают навязанные им стычки. Следить за сумятицей во вражеском лагере. Надеяться на то, что хоть кто-то из своих уцелеет. Молчать в ответ на вопросы «зачем?», «для чего?», «на что вы надеетесь?!».

Потом настало время расстегнуть булавку и стиснуть в ладони колючий стебель. Шипы впились в ладонь. Белый лепесток полетел к земле, и когда он упал, над полем начали сгущаться гневные черные тучи.

Пламя хлестало с неба упругими ливневыми струями, алая волна накрыла поле от горизонта до горизонта. Люди кричали, умирая, падали на землю, превращались в черных скрюченных букашек. Вокруг Марка образовалось кольцо сухого, раскаленного воздуха, но его огонь щадил, и это казалось страшнее смерти. Генерал принужден был сидеть на коне, смотреть, слышать и ждать, что обрушенному им огненному дождю все же придет конец. Ждать и бояться, что не выдержит.

«Что будет на твоей земле — зависит от тебя…» — так чем же он стал, если позволил свершиться подобному?

Конь взбрыкнул, выкинув Марка из седла, умчался туда, в огонь, и тогда де ла Валле заплакал, сжимая в кулаке проклятый цветок, и рванул еще один лепесток, умоляя о том, чтобы все кончилось, и еще — о забвении.

И хлынул на землю, усмиряя пламя, дождь. Соленый кровавый дождь…

22 мая 1451 года, Орлеан, вечер

Племянник лицом и характером, к счастью, удался в отца, а не в мать. Сестра, как и сам Филипп д'Анже, рано обнаружила склонность к черной меланхолии, но, в отличие от него, не нашла себе занятия, способного держать меланхолию на расстоянии. А Ренье был круглолиц, круглоглаз и жизнерадостен за пятерых, так что рядом с матерью смотрелся совсем неплохо, а отдельно от нее — производил много лишнего шума, но это можно было терпеть. Сейчас юноша сидел смирно, на вопросы старался отвечать точно и четко, и это само по себе не говорило о произошедшем ничего хорошего.

— Повтори еще раз. Вы стали лагерем и ты…

Привычный список обязанностей по привычной же и до беспамятства отработанной процедуре. Канцлер выжимал племянника как губку уже второй раз, и теперь хотя бы знал, о чем спрашивать.

— А потом я обнаружил, что стою на холме и смотрю на огни.

— Ты не помнишь, как там оказался?

— Я помню, дядя. Я туда пришел. Мне туда зачем-то было нужно, но я забыл, зачем, — Ренье попытался мотнуть головой, остановился, — Я не сбежал, и не… любопытствовал, я помню, это было какое-то обычное деловое «нужно», но я сразу забыл, какое, как только увидел, сколько там этих огней. Я уже по дороге назад пытался понять, как меня туда занесло, и так ни до чего и не додумался. А тогда я сразу решил, что командующий должен это видеть.

Мальчик не врал. Он вообще редко врал, а так соврать у него просто не получилось бы. Неизвестно за какой надобностью забрел на холм в получасе ходьбы от расположения, увидел костры вражеской армии, которые невесть опять же как пропустили разведчики…

— Де ла Валле пошел с тобой сразу.

— Да, сразу, даже разведчиков слушать не стал. Я их опередил и он уже со мной мимо них прошел и сказал, что сейчас вернется.

Еще одна загадка. Если Ренье собственные ноги и голова и без нечистой силы могли занести куда угодно и когда угодно, то для Марка отлучиться из лагеря на… да, по меньшей мере на час, в этой ситуации… совершенно противоестественно, а ведь он уже знал, что северная армия разгромлена и впереди противник в неизвестно каком числе.

— Что сделал Марк, когда увидел?

— Чертыхнулся. Очень тихо. И неправильно.

— Как неправильно?

— Дядя, я не знаю, как объяснить. Нам все время говорили, двадцать пять тысяч, от силы тридцать. А эти огни в долину не помещались. С утра оказалось, что больше восьмидесяти, меньше ста. А командующий ругался так, будто увидел что-то, чего ждал, но очень не хотел. Потом он приказал мне уйти, сразу, — опередил вопрос Ренье. — Но тоже быстро вернулся, он едва не догнал меня у лагеря.

— Дальше.

— Дальше докладывали разведчики и те северяне, кто оторвался от противника, пленных допрашивали. То же самое, что и раньше. Двадцать, ну двадцать пять. Командующий слушал, кивал, курьера к д'Амбли отправил с этими сведениями. Я молчал. А потом, когда все вышли из палатки, Марк… командующий сказал мне «Ты видел». Успокоил, что ли. И отослал меня — велел поспать. Сам пошел обходить лагерь. А потом куда-то еще — я спрашивал.

Через три часа вернулся, всех разбудил. Сказал, что был ваш человек, с той стороны. Что выступила не только Франкония, но и союзники, и что против нас не двадцать тысяч, а вчетверо больше.

— Мой человек? Его кто-нибудь видел?

— Нет, дядя… — Ренье замялся. — Командующий говорил, что отправил его дальше. Но к д'Амбли никто не приезжал. Я не думаю, что он вообще… был.

Канцлер тоже не думал. Как охотно люди верят, что у него шпионы под каждым кустом — и как много он бы отдал за такую сеть осведомителей. Можно было бы не допрашивать впечатлительного младшего родича, а дойти до соответствующего растения и выслушать рапорт.

Рассказ о военном совете, даже будучи повторен пять раз, из них три раза над картой, тумана не развеял. Ни описание ситуации, ни задачи не образовывали ничего связного даже по отдельности. На рассвете к соседней долине должны были подойти три большие колонны противника — с юго-запада, запада и севера. А может быть и не три, и не колонны, а множество мелких сороконожек размером с полк. (Чем им эта Рагоне намазана? Деревенька и деревенька, позиция неудобная, зачем туда такой массой? Куда они собирались двигаться? Как они все это намеревались снабжать? Глупость какая-то… И как мы прозевали движение таких толп? На севере многие сочувствуют еретикам, но не поголовно же…) Каждый мало-мальски крупный отряд следовало перехватить и, имитируя превосходящего противника, заставить двигаться в определенном направлении. (Зачем? Ведь они же и так шли в ту же самую долину, франконский лагерь — там… Хотя как бы они там уместились, непонятно. И чего могли хотеть? Наступай они отдельно, смели бы нас до Сены…) После чего отрываться и отступать, куда удобнее, если останется кому. За холмы, как можно быстрее и как можно дальше. Вот у последней части приказа смысл имелся. Если вспомнить, откуда был нанесен удар.

— Это не дьявол, — сказал вслух епископ Ангулемский. — А если и дьявол, то не прямо.

— Конечно не дьявол! — кажется, Ренье потихоньку приходит в себя. — Командующий…

— Помолчи.

Это не дьявол. Это оружие — человеческое или колдовское, но просто оружие. Оно действует только в каких-то границах и не разбирает своих и чужих, вот поэтому Марку было нужно, чтобы как можно больше солдат противника оказалось в долине к определенному времени… внутри черты… а его собственные люди — по возможности, вовне. И он был связан сроком, иначе просто подождал бы, пока вильгельмиане сами втянутся (если они, конечно, двигались в долину, а не просто случайно проходили мимо всеми тремя армиями), не стал бы зря губить своих…

Но тогда выходит, что тем вечером правы были разведчики и беглецы, а не Ренье, потому что большая часть войск противника в тот момент находилась в ночном переходе от Рагоне… и в разных местах. Что же он тогда видел и чему не удивился Марк? И почему разведчики, докладывавшие после того, как Ренье увидел огни на холмах, никого не нашли, и почему никто из местных жителей ни слова им не сказал? Ночной переход — это не так уж и далеко, а армия не нож, в кармане не унесешь — тем более, что о первой все исправно доложили… Ну, допустим, заговор, но заговор с участием всех жителей на лье и лье вокруг?

— А как держался генерал?

— Он был злой, — быстро, будто заранее готовился, ответил Ренье. — Как обычно по утрам… это ночь, но он был злой как утром. Как если бы его на рассвете разбудили — убьет и не вспомнит, кого и за что. Наверное, все поэтому так быстро успокоились. Видно было, что он не о еретиках думает, а о том, что опять не спать. А с еретиками уже все, как нету их. Нужно только встать утром, пойти и убить их всех к… убить их. Решенное дело. Он ведь притворяться не умеет… значит, что-то в запасе есть. Все и успокоились, кроме ди Кастильоне.

Эта часть по странностям своим, пожалуй, перебивала все прочие.

— Повтори мне еще раз все, что видел и слышал.

— Я стоял снаружи. Командующий дал мне пакет и велел ехать к д'Амбли. Я седлал коня…

Медленно седлал, — мысленно поправил племянника канцлер, уезжать не хотел, и надеялся услышать еще что-нибудь, что позволит остаться.

— Я стоял близко, а полог палатки слегка откинули, так что было видно. Граф де ла Валле хотел выйти, а ди Кастильоне загородил дорогу. Он говорил громко, а де ла Валле — очень тихо, его, наверное, даже внутри не слышали.

Ди Кастильоне и громко? Да, для такого события потребуется не менее четырех вражеских армий в одном месте. Обычно романец спокоен как пруд в ясную погоду.

— Ди Кастильоне спросил «Вы хорошо все обдумали?» — командующий что-то сказал, резкое, так что ди Кастильоне поморщился и рукой по волосам провел. Потом командующий что-то объяснял, спокойно уже. А ди Кастильоне спросил «Но как?». Де ла Валле опять что-то тихо ему, веселое, подмигнул даже. А тот вытянулся и на весь лагерь «Мой генерал, чтобы выполнить задачу, я должен ее понимать. Мне кажется, я имею на это право.» Дальше я уже совсем ничего не слышал, потому что ди Кастильоне полог опустил. А потом он вышел, улыбаясь — уже как обычно. И командующий за ним. Тоже веселый. И сразу меня прогнал… — Ренье сглотнул. — А больше ничего странного не было. А командующий ночью куда-то точно из лагеря уходил. У него роза к пурпуэну приколота была. Большая, белая, королевская. Свежая. А рядом такие не растут, да и рано…

Розу канцлер отнес бы на счет богатого воображения Ренье, но ее видели и другие. Значит, штаб поверил Марку, а еще больше — поведению Марка. А ди Кастильоне не поверил. До крика. Ди Кастильоне. И Марк его не то успокоил… в пять фраз, не то… нет, это уже совсем глупость, не ходят фамилиары[4] к мессе, они вообще в церковь заходить не могут, не то что причащаться.

Но Ренье видел то, чего не было, ди Кастильоне явно понял что-то из того, что было, а Марк откуда-то узнал о масштабах вторжения за сутки, если не за двое. А за двое суток до событий они гуляли по полю старого сражения под Шалоном и цитировали бедному Ренье хроники Иордана на два голоса… но если это такой способ вызывать чертей, то я — Гермес Трисмегист!..

Нет, хватит на сегодня загадок, вернутся остальные, допросим их… должны концы найтись, всегда находятся.

Когда небо за свинцовыми решетками стало ярко-синим, канцлер Аурелии уткнулся носом в бумаги и привиделось ему, что в его любимом кресле опять спит неуважительным сном генерал де ла Валле, одновременно мертвый и живой, а за окном в лунном сиянии парят две довольно больших змеи, распевая что-то легкомысленное. Без крыльев парят, просто так, на чистой изворотливости.

28 мая 1451 года, Орлеан, день-вечер

Матушка говаривала: «Хочешь что-то спрятать — положи на видное место». Годам к семи Пьетро заменил «видное место» на «место повыше». Люди любили возносить к небу молитвы, но слишком редко обращали внимание на что-либо, размещающееся над уровнем глаз.

Потому лучший способ нанести действительно тайный визит — войти в небольшой дом на улице Ангелов (есть у епископа Ангулемского чувство юмора) через чердачное окошко, а до тех пор можно посидеть на краю крыши. Погода хороша, хозяина пока что нет дома, а вид на город греет душу. В Орлеан пришел весенний вечер, шумный и суетливый, несущий, несмотря на то, что день будний, отголоски карнавала.

В соседнем доме тоже намечалось представление. При свечах, и прекрасно было видно, что трое актеров, забравшихся в оставленный хозяевами до осени особняк, слегка нервничают. Один то и дело гляделся в кинжал, оглаживая усы, другой теребил воротник. Пришельцы с умом выбрали место для засады, но Пьетро был разочарован в своих соотечественниках-романцах: убивать канцлера Аурелии таким приятным вечером… невежливо и непредусмотрительно.

Часом позже ди Кастильоне понял, что получил приглашение на особый спектакль: в калитку из соседнего особняка прошмыгнули еще двое. По опасливым движениям Пьетро сделал вывод, что первым они приходятся скорее соперниками, чем помощниками.

Их могли бы еще на подходе обнаружить если не отсутствующие хозяева, то непрошеные гости, но тот, что высунулся из окна — почти по пояс, как глупо, — проследовал в мир иной, не успев издать ни звука: разбитая рукоятью голова не способствует. Ди Кастильоне напомнил себе, что дагу нужно будет обязательно забрать: негоже пропадать хорошему оружию.

Господин пониже ростом тщательно задвинул засов, оба решительно двинулись ко входу. Тут-то соратники опрометчивого наблюдателя заметили потерю в своих рядах и сделали выводы. Пьетро приглядывал за калиткой: если кто-то решит сбежать, его стоит остановить. Канцлеру будет интересно побеседовать с покушавшимися на его жизнь.

Если только кто-то уцелеет… а схватка в доме закипела нешуточная, жаль только, ничего не видно. Впрочем, вот и победитель. Ранен несильно. Кажется, его ди Кастильоне видел при арелатском посольстве, и тогда еще подумал, что для слуги у парня уж больно наглая морда, да и кланяется он не как простолюдин.

Пока Пьетро прикидывал, как его перехватить, пейзаж за воротами оживился. Господа королевские мушкетеры, три человека — бегом, торопятся. Какие бдительные люди живут на этой улице — гляди-ка, на шум не вышел ни один, но позвать на помощь успели. Когда?..

Никогда. Потому что королевские мушкетеры не станут скрывать лица под платками, им незачем. Какая наглость, королева будет оскорблена. И как не вовремя, потому что с другой стороны, из-за поворота, слышен стук копыт. Карета канцлера, и он, по своему обыкновению — только с одним кучером. Господин д'Анже хранит, старается хранить покой державы и своих подчиненных, но о себе частенько забывает…

А вот о нем в один вечер вспомнили сразу три партии. Забавное совпадение, но и тревожный признак. Что же произошло в столице за последние дни?

Сейчас пригодился бы арбалет, но арбалета нет.

Что подумает человек, получивший камнем по затылку? Ничего… во всяком случае, сразу. Подумать могли бы его товарищи, но они оказались то ли слишком глупы, то ли излишне решительны. Остановились, завертели головами — высматривайте, господа, ищите: крыш много, да и стемнело уже, — но и не подумали убраться подальше, прихватив раненого.

Зато при виде бегущего человека с обнаженной шпагой они оживились, разумеется. Не распознав в новоприбывшем единомышленника, два остолопа, переодетых мушкетерами, бросились в драку. Неумны, но ретивы — едва ли не худший случай.

Победа осталась за вторым «мушкетером», но тут уж Пьетро не стал дожидаться, пока в гости пожалует кто-нибудь еще. Дикий виноград, которым был увит особняк, мог бы выдержать и двоих. Прыжок на забор, прыжок вниз…

— Buona sera![5] — выпад, батман… — «Отыди, Сатана»? Вы это мне, сударь? — нынче вечер открытий, не иначе. — Вы невежливы… — и платок на этом лице лишний; а вот лицо — знакомое. Этот человек не переоделся мушкетером, он мушкетер и есть. Из тех, кто слишком внимательно слушает проповеди Архиепископа Тулузского. — Вам лучше отдохнуть… Не спорьте, вы утомлены… — и последний удар, повыше локтя. — Ваше Преосвященство, я взял на себя смелость принять в ваше отсутствие ваших гостей… и вы-то не будете поминать Сатану, я надеюсь?

Единственной причиной, по которой епископ Ангулемский не впал в черную меланхолию при виде Пьетро ди Кастильоне, было то, что проклятая меланхолия никогда не появлялась, когда была нужна. А в здравом уме и твердой памяти канцлеру было неловко спрашивать взрослого человека, дворянина и генерала его собственной (хорошо, королевской) армии, не принадлежал ли кто из его, генерала, предков к славному семейству кошачьих и не от этого ли предка унаследовал ди Кастильоне привычку тащить в дом всякую добытую им живую и полуживую дрянь. Потому что арелатцы не в счет, мы с ними и так воюем, с романцами тоже можно что-нибудь придумать, в конце концов, они, скорее всего, действовали по собственной инициативе, до Равенны далеко, получить приказ они вряд ли успели… а вот что прикажете делать с «крестоносцами» архиепископа, двое из которых, вдобавок, живы?

Ну что ж, последуем примеру бедной дочери лесничего: горох в один мешок, гречку в другой, золу — в огород, гальку — на садовую дорожку. Охрану подозвать, нет, сударь, я не совсем сошел с ума, я не езжу по этому городу только с кучером и секретарем, да и кучер-то не совсем кучер. Трупы — в пустой дом, живых — связать и туда же, если пришли в себя, оглушить. Одному остаться, стеречь. Вы — в резиденцию, за людьми. Сколько считаете нужным. Да, генерал, я тоже все заметил. В особняке была прислуга, хоть и немного, была охрана, хоть и небольшая. А на шум не высунулся даже привратник. Так что перемещаться к камину мы погодим. Мы подождем здесь, благо карета велика, секретарь может пересесть на козлы, а погода — весенняя.

— Как жаль, что вы не дама… — сказал канцлер. — Если бы меня застали перед собственным домом в карете с дамой, я всегда мог бы сказать, что она мне исповедовалась…

Поймет?

— Beneditemi, o padre, perché ho peccato…[6]

Понял. Если Марк жив и здесь, я теперь могу об этом молчать. Если под Рагоне действительно случилась чертовщина, я могу об этом молчать. Дьявол облизнулся, облизнется и Трибунал.

— Сколько вы не исповедовались, пока не важно. Скажите, что произошло — и почему вы предпочли искать меня тайно? Где генерал де ла Валле?

— Генерал де ла Валле, я полагаю, погиб. Пропасть я решил, предположив, что явное возвращение повредит и мне, и вашему племяннику, — ди Кастильоне созерцал свои перчатки. — Что произошло… на это не так уж просто ответить.

— Моему племяннику… — епископ кивнул. — Для суда достаточно двух свидетелей, если я вас правильно понял. Значит то, что вы видели, тоже можно определить как колдовство. Предварю ваш вопрос. Мой племянник ночью перед боем наблюдал с холма огромную вражескую армию, которой на самом деле в долине еще не было. Он показал эту армию генералу де ла Валле — генерал увидел то же самое и, по словам Ренье, ничуть не удивился.

— Вероятно, юноша что-то напутал. Марк говорил о том, что три армии выйдут в долину после рассвета, так и получилось.

Епископ Ангулемский посмотрел на грешника так, словно тот только что признался, что возжелал жену, вола, осла и самого соседа. Темноволосый романец внимательно разглядывал обитую бархатом стенку кареты за правым ухом собеседника.

— За пять часов до заседания штаба Марк де ла Валле по настоянию Ренье поднялся на один из холмов и наблюдал с него «море огней», как выразился мой поэтичный племянник. И это зрелище не исторгло из него ничего серьезней вялого «черт побери».

— Вряд ли три армии всю ночь ходили туда и обратно, — Пьетро усмехнулся — только выдох, правильное лицо с четкими мелкими чертами осталось неподвижным, словно полированный мрамор. — Вот только я утром своими глазами видел как арелатцы двигались в сторону Рагоне. Не только видел, но и ощущал, если вы меня понимаете. Они успели перестроиться и пытались занять единственную удобную позицию — их даже почти подталкивать не пришлось. Что же касается Марка… сьер Дювивье, вероятно, спутал предельное удивление с его отсутствием.

— Вам трудно предположить, что они ходили туда и обратно? А в то, что они прошли десятки лье по нашей территории, не оставив следа, вам поверить легко? Я не говорю про огонь с неба, вы его, скорее всего, тоже ощущали. — Хотя, возможно и в степени недостаточной… почему все не наоборот, почему он не может выяснять сейчас у Марка, что делал генерал ди Кастильоне… и даже не обязательно покойный.

— В летающие армии мне поверить куда легче: генерал де ла Валле сказал, что так будет — так и случилось. Огонь с неба я наблюдал с достаточно дальнего расстояния, Ваше Преосвященство, и отчасти сожалею об этом.

— Что именно говорил де ла Валле? И когда? И почему сожалеете?

— За несколько минут до нашего прощания командующий сказал, что к утру вражеские войска окажутся в окрестностях Рагоне и будут этим весьма огорошены. Столкнувшись с противником, они — особенно франконцы — могут попытаться отступить или и вовсе потеряют голову и рассеются по округе. Мы не должны этого допустить. Приказ, как вы понимаете, звучал очень странно. Но мы его выполнили. Сожалею же… — Пьетро повернул голову к маленькому окошку, забранному цветным стеклом. — В этом случае нам не пришлось бы задаваться одним и тем же вопросом.

Что с Марком. И что он сделал…

— Почему он был в этом уверен? На что он ссылался? На моих людей?

— На заседании штаба он ссылался именно на вашего человека с той стороны.

— А в разговоре с вами?

— На помощь того, кого можно было бы назвать дьяволом. Почти…

— Он сказал «почти» или это ваши выводы?

— У Марка появилась роза, большая белая роза, словно только что из Толедо или с королевского герба. Я спросил, неужели это нам поможет? Он кивнул. Я пошутил, что, должно быть, ему встретился патриотический дьявол. Он ответил, что я почти прав. Не думаю, что слово «почти» относилось к патриотизму…

Епископ задумался.

— А почему вы спросили его про цветок?

— Его невозможно было не заметить.

— Графу де ла Валле неоткуда было взять розу к северу от Реймса?

— Нет. Он бы нашел, и время года с местом не стали бы помехой… — Пьетро подавил усмешку. — Ваше Преосвященство, окажись у меня сейчас в руках Святой Грааль, вы смогли бы подумать только, что после недавнего поединка мне неоткуда было взять посуду?

— Такие мелочи для вас не помеха. — кивнул епископ. — И вы конечно не могли сказать сразу, что роза, по крайней мере для вас, отличалась от обычного цветка как Святой Грааль от бочки водовоза. Сьер Дювивье запомнил только, что роза была белой и пышной и что ее сорвали недавно.

— Тем лучше для сьера Дювивье, — вполне серьезно кивнул ди Кастильоне. — Однако ж, вы правы, именно в такой степени она для меня и отличалась. Предположу, что только для меня. Прочих офицеров она не заинтересовала вовсе, и я могу их понять: четыре армии куда более занимательны, нежели украшения на костюме командующего. Беда в том, что цветок… слепил глаза.

— Похоже, что только вам, генерал. Те, кто обратил на цветок внимание, подумали, что де ла Валле отлучался из лагеря. Ренье видел несуществующие армии, а вы, кажется, заметили существовавшее колдовство.

— Видимо, так. Хотя Марк действительно отлучался из лагеря, причем дважды. Примерно на час, после этого мы выслушивали разведчиков. Потом на более долгий срок, часа на три, не меньше. Сразу после этого он велел собраться офицерам штаба и отдал приказы. Это было уже на рассвете.

— Как вы оценили ситуацию тогда? Ренье сказал, что, сколько он мог судить, разговор с де ла Валле вас успокоил.

— Ренье удивительно… наблюдателен, когда дело касается чувств, — сухая усмешка. — Из разговора я понял, что Марк безоговорочно уверен в том, что мы победим. Я поверил ему. Все прочее… я все-таки не Ренье, дабы позволять себе непосредственность в проявлении чувств.

Чувств — и опять чувств. Чувств у обычно улыбчиво-бесстрастного романца, видимо, было в избытке. И тогда, под Рагоне — довели же его до крика и до спора, громкого спора со столь любезным его сердцу Марком, такого, что даже «наблюдательный» Ренье удивился. И, кажется, сейчас. Хотя у него было десять дней на то, чтобы если уж не смириться с потерей, так хотя бы справиться с первой, самой острой скорбью.

— Де ла Валле могли и… ввести в заблуждение. — Не ввели. Или ввели, но в самой малости. — Вам показалось, что он прощается с вами?

Пьетро кивнул.

— Потом сошел огонь. У вас было больше недели на то, чтобы подумать. Вы пришли к каким-либо выводам?

— Вы добрый пастырь, Ваше Преосвященство, — Кастильоне опять отвернулся к окошку. — Мои выводы не придутся вам по вкусу.

— Если вы думаете, что мне больше понравится, если выводы будет делать архиепископ Тулузский… вы переоцениваете мою пастырскую ревность.

— Я не собираюсь исповедоваться Его Высокопреосвященству ни при каких обстоятельствах. Даже если вы будете на этом настаивать.

— Сейчас с вами говорю я. И я даже не буду настаивать.

— Что ж… Я суеверный сицилиец, padre. Мы верим в Господа нашего Иисуса Христа, — Пьетро перекрестился, — но мы верим и в то, что еще до Рождества Его на этой земле жило множество других творений Господа. Не все из них ушли навсегда. Они любили свою землю.

— А при чем здесь суеверия? — улыбнулся епископ. — Рождались же великаны, «издревле славные люди». Суеверие — когда по вечерам на порог выносят молоко, а крестить подкидышей из народа холмов — старая церковная практика. Основатель рода де ла Валле, по слухам, был из таких. Вы считаете, что это имеет отношение к делу?

— Я не знаю, принадлежал ли Марк к роду человеческому вообще, — после паузы сказал Пьетро. — Или хоть наполовину. И я думаю, что ему помог народ его предков. Помог, и… потребовал к себе раньше срока, — последние слова прозвучали совсем тихо.

Вот даже как. Марк был уверен, что победит. Марк был уверен, что не вернется. Это не дьявол — продажа души не оборачивается немедленной гибелью.

— С рассказами о том, как местные «хозяева» заплетают пути, я сталкивался неоднократно, — спокойно ответил епископ. — Это могло бы объяснить ваши заблудившиеся армии. Но огонь с неба?

— Я сицилиец. Мы живем на вулкане, Ваше Преосвященство. И вулкан этот не раз просыпался весьма своевременно. Разумеется, по молитве святого отшельника, что обитал там давным-давно…

— А есть основания предполагать, что святой отшельник тут ни при чем? — и вот этот экземпляр акации пустынной все вокруг и сам д'Анже считали приятным и чрезвычайно уступчивым человеком?

— Никаких, Ваше Преосвященство, кроме того факта, что отшельник поселился там задолго до Рождества Христова, — Пьетро пожал плечами.

— И не исчез после… это достаточно убедительно. Было бы убедительно, если бы Рагоне стояла на вулкане.

Ди Кастильоне слегка развел руками — ну, что я могу сделать?..

И действительно, не он же затащил на небо перевернутый вулкан…

— А почему вы решили, что ваш друг не имеет отношения к роду человеческому?

— Знаете, он удивительно похож на одного моего соотечественника, о котором многие годы говорили то же самое. И, судя по всему, говорили правду. Но это, конечно, не довод. Не знаю, падре. Это нельзя объяснить. — Еще одно пожатие плеч. — Он походил на прочих смертных, как та бочка водовоза на Святой Грааль… но вряд ли вы поймете, что я пытаюсь сказать.

— Вы, наверное, просто поздно с ним познакомились. Доведись вам встретиться, когда Марк был моложе… — ну вот и оговорился, назвал по имени, — вы бы не сомневались в том, что он человек.

— Полностью уверен в вашей правоте, Ваше Преосвященство, — Пьетро очень вежливо улыбнулся. Канцлер поежился. Родись суеверный сицилиец в королевской семье, женись он на принцессе Урсуле, их было бы не отличить, разве что по платью. Улыбочки эти… то ли колотый лед, то ли битое стекло.

И вот мы сидим и вместо того, чтобы выяснять, что случилось у Рагоне, выясняем, кому был ближе Марк и кто из нас знал его лучше… нет, де ла Валле не сверхъестественное существо и не потомок великанов. Он просто-напросто гениальный организатор, отличный полководец и совершенно нестерпимый во всем остальном человек, которого можно или любить, или ненавидеть, но нельзя остаться равнодушным. И нельзя понять, не попытавшись присочинить, выдумать сказку, легенду или историю о чуде. Просто не получается.

Как и самого суеверного сицилийца ди Кастильоне — канцлер знал его три года, с того дня, как Марк притащил романца из какого-то дальнего гарнизона и пожелал видеть своим доверенным лицом. Д'Анже тогда удивился подобному выбору — иностранец, полковник с репутацией большого чудака, и вообще скользкий тип. Невероятно обходительный, уклончивый — улыбочки, скромное молчание, вежливые речи… пара дуэлей, где противники были убиты без изысков, с одного удара.

Трудно было не считать его шпионом короля Тидрека, а в том, как быстро ди Кастильоне втерся в доверие к неуживчивому и упрямому Марку и вовсе было что-то неприятное. Тоже… сверхъестественное явление. В своем роде. А уж то, что генерал де ла Валле при романце обретал несвойственное ему добродушие, и многие ссоры оборачивались безопасными шутками и милейшим дружеским разговором, вообще у канцлера в голове не укладывалось.

А теперь это воплощение дипломатической любезности и здравомыслия едва только зубами не скрипит… и того гляди укусит исповедника. Хотя очень, очень старается быть вежливым. Что ж, нельзя сказать, что я его не понимаю. Сейчас.

— В нашей мозаике, сын мой, остались лишние куски смальты. Чудеса видели вы, видел Марк — и видел Ренье. Допустим, Марк — подкидыш, хотя на эту роль больше подходит его сводная сестра. Допустим, вы… заметили лишнее, потому что вы — суеверный сицилиец, знакомый со святыми отшельниками. Но Ренье там, где это не касается человеческих чувств, верит только в то, что видел, слышал и осязал. И я бы рад считать его подкидышем, но, боюсь, что он всего лишь бедствие нашего рода. А видели только вы трое и больше никто. Скажите, были ли еще происшествия, в которых участвовали вы трое… и только вы?

— Происшествия? Нет, не припоминаю. А вот что касается девицы Марии, не в последнюю очередь я вернулся потому… — потому что из всех женщин на свете для Марка существовала одна, и вовсе не племянница канцлера. С детьми народа холмов такое часто случалось. Тот человек, на которого был похож генерал де ла Валле, тоже, если верить слухам, относился к собственной сестре совсем не по-братски. Марк не догадывался, что генерал ди Кастильоне знает его тайну — а Пьетро не понимал, как можно было не видеть?

— …что ожидали, что Орлеан станет неподходящим местом для незамужних женщин определенного происхождения? Я на вашем месте решил бы то же самое, но в ваше отсутствие у нас случилось собственное чудо… которому я и обязан этим столпотворением на улице. Мы уже пять дней как воюем с Арелатом. Мы — это добрые католики и добрые вильгельмиане Аурелии… разве вы с командующим и его адъютантом не покидали колонну за два дня до событий?

Пьетро сел свободнее, впервые за все время «исповеди» взглянул в лицо собеседнику. Разговор, кажется, окончательно свернул с неприятной ди Кастильоне темы. Слава Господу… Пьетро всегда знал, что епископ его недолюбливает, знал весь список подозрений — и в шпионаже в пользу Ромы, и в принадлежности к одному из тайных церковных орденов, и даже в противоестественном влечении к Марку; знал, но относился к этому равнодушно, как к капризам погоды… но тут Его Преосвященство, кажется, решил отыграться за все прошлые годы сразу и превзошел себя. И выбрал очень неудачный момент. Говорить о том, что случилось на поле у Рагоне, ди Кастильоне не мог. Слова путались в горле, затыкали его, словно войлок.

Карета казалась тесной, теснее гроба, и отчего-то пахло пылью — казалось, вот-вот вылетит, запорхает над головой жирная откормленная моль…

Он поступил правильно. В точности выполнил приказ Марка — а что он еще мог бы для него сделать? Только это. Если уж не смог оказаться на месте де ла Валле — а насколько всем было бы проще, и канцлеру, и незаконной дочери коннетабля, и самому Пьетро. Но он не дитя древнего народа, а отец — отнюдь не прелат Ромской церкви, всего лишь правитель небольшого городка — не посвящал его Сатане еще при рождении; не повезло, не удостоился…

— Если это — происшествие, то должен исповедоваться в целом списке подобных прегрешений. Боюсь, что большая их часть повредила общей невинности сьера Дювивье… во всех отношениях.

— Совершенно не представляю себе, чем посещение поля сражения могло повредить невинности моего племянника после года в обществе графа де ла Валле. — Его Преосвященство очень любит своего единственного племянника, и как ни пытается это скрыть за вечной иронией и шуточками при случае — не выходит. — Чего он не знал на этот раз?

— У вас здесь хорошо помнят, что молитва епископа Анниана защитила Орлеан от гуннов, но забыли, что случилось потом и почему эти гунны не вернулись. В общем, как и большинство, он имел до неприличия скудные представления о том, что происходило на месте нашей прогулки тысячу лет назад.

— Тысячу — вы тоже обратили внимание?

— Тогда этот благословенный город уже был спасен. Чудом.

— Но вы же считаете, что нынешнее чудо имело иную природу?

Пьетро покачал головой… потом решительно кивнул.

— Не важно, чьим посредством. И я могу ошибаться. Но мне казалось, что вы спрашиваете меня, что можно сказать городу…

— Что это дело случилось по заступничеству святого Эньяна?

— Да хоть самого Флавия Аэция — кто может доказать, что это не так?

— Вы.

— Я могу исчезнуть. На время или навсегда. Пусть считают, что я погиб в бою, — как и должен был. Только слишком увлекся, преследуя противника, а потом они с безымянным арелатским офицером сидели на краю поля, залпом опустошив фляжки, молча — и смотрели, как с неба проливается пламя. Багровое, алое, померанцевое, желтое, сине-прозрачное пламя, бесконечный поток, хлещущий на землю из злой черной тучи… — Правда, остаются эти двое, сегодняшних.

— Вы имеете в виду героических солдат королевы, которые с риском для жизни спасли меня от покушения? Раненому, конечно же, померещилось — в такой суматохе на темной улице это неудивительно. Если он и расскажет, что видел вас, ему можно будет не поверить. А мне будет приятно, если архиепископ задумается о том, что произошло у Рагоне, кто тому причиной и не может ли нечто подобное случиться где-нибудь еще.

Да и исчезать навсегда вам не придется. Как я уже говорил, у нас тут вышло свое чудо… вполне достойное святого Эньяна, кстати — так что вам будет достаточно отпустить бороду и пересечь один узкий пролив. С рекомендациями Его Высочества на островах вас примут прекрасно, а Трибуналу туда хода нет… Тысяча лет, — кажется, д'Анже думал вслух, — если бы я мог быть уверен. Святой… оказался бы очень кстати, особенно в виду… — он сделал короткий жест в сторону дома. — Возможно, на юге бы успокоились. Странно, кстати, что наши арелатские друзья послали всего двоих.

— Странно, — Пьетро опять смотрел на руки. На предложение он не ответил — нужно было его хорошенько обдумать. Может быть, лучше вернуться домой, в тихую и спокойную Кастильоне-ди-Сичилью. Хотя рано или поздно доминиканцы доберутся и туда. Нет, он уверен, что уезжать еще не время, пусть и не осталось ни одного ясного ему повода дальше пребывать в совершенно чужом теперь Орлеане. Столица была городом Марка, это он здесь чувствовал себя как рыба в воде, хоть и клялся, что ненавидит Орлеан, а городом ди Кастильоне не стала. Но — рано… почему? Что еще не сделано? — Ваше Преосвященство, вы не хотите предупредить наше… новое чудо святого Эньяна, что им следует быть еще осторожней, чем вам? Вильгельмианам, чужим вильгельмианам много легче к ним подобраться, а их смерть остановит войну не хуже вашей.

Ведь так и есть — аурелианские еретики останутся без вождя, приманивать новообретенных арелатских подданых станет некем. И наверняка полетят обвинения, один неосторожный шаг — и начнется междоусобица.

— Хотя если бы я играл за Арелат, — продолжил Пьетро, удивляясь самому себе — ему до сих пор не приходило в голову ничего подобного; да и бесед о политике Аурелии он с канцлером не вел; д'Анже его мнения не спрашивал — вот он и молчал. — я ударил бы выше. Что им терять?

А вот об этом варианте канцлер явно не думал вовсе, слишком уж высокой была цена такого шага. А напрасно: ни Толедо, ни Равенна, ни «крестоносцы», чем их ни опои, на такое не пойдут, а вот Арелат ничего не потеряет, а выиграть может крупно. Арелатцы попытались убить д'Анже не в самое удобное время, не в самом лучшем месте, почти без подготовки — и послали только двоих. Его смерть может остановить войну, смерть де Немюра ее остановит куда надежней… а вот смерть короля, скорее всего, ввергнет Аурелию даже не в смуту, а во внутреннюю войну.

— Через два часа после заката опять совет, — сказал д'Анже. — Война — хлопотное дело.

— Но Его Величество спит… — собственное возражение прозвучало нелепо.

— Зато де Немюр будет во дворце — он следующий в цепочке наследования и обвинить его очень легко, — а вот я наверняка опоздал бы. В лучшем случае. Едем.

Этот экипаж может двигаться очень быстро. А его хозяин умеет быстро думать. Иногда он ошибается. Но почему-то Пьетро уверен, что сейчас ошибки нет.

28 мая 1451 года, Орлеан, вечер

Пока Гастон слушал фрейлину, пока перед глазами сами по себе формировались связи и развилки, варианты событий, пока он сквозь эту — крону? паутину? — искал взглядом нужного человека и подбирал точные слова, какой-то частью себя он, как обычно, благодарил Бога и Его Франконское Величество и желал последнему самого хорошего, чего мог честно желать — легкой смерти и искреннего раскаяния перед ней. За то, что вырастил дочь и отослал ее из страны, так и не успев понять, кем она стала.

Ури была в туалетной с одной из своих дам, когда ударил большой колокол Святого Эньяна. Сначала она испугалась, что потеряла счет времени и совет уже начался — королева любила точность — но ни замковая церковь Святого Иво, ни собор, не подхватили вслед… значит, просто звонарь ошибся, или кто-то толкнул колокол. Но Ури решила поторопиться и только отворила дверь, как увидела, что по коридору идут трое дворян из их собственной свиты. И не к оружейному залу, где должны были остаться сопровождающие, а куда-то в сторону левого крыла, где находились покои короля, а больше не было ничего достойного внимания. Поднимать тревогу Ури не сочла нужным — скорее всего, эти трое просто уже успели с кем-то поссориться и назначили встречу, а если и задумали что дурное, то лучше тихо пресечь их действия, не компрометируя партию — но решила все же проверить сама, благо времени, судя по замковым часам, оказалось достаточно.

Ури была… была бы права, если бы не то, что затеять ссору или угодить в нее эти трое не могли, негде и некогда, они вообще не имели права покидать приемную, шевалье де Сен-Омер буквально напросился на дежурство не в очередь, если они специально показались ей, значит, хотели выманить, похитить или убить, если она увидела их случайно… это может быть конец всему.

— Ваше Высокопреосвященство, господин архиепископ, у меня есть основания думать, что нашему с вами племяннику и королю грозит беда.

Они неслись по коридорам и переходам, дворец столько раз перестраивался, что дал бы форы ферзя любому кроличьему раю, любой сурчине… Трижды нелюбезный кузен-архиепископ будет свидетелем, он фанатик, но он честен, лишнего не наговорит, и он — пропуск, не меньше трети из королевских мушкетеров — «крестоносцы»…

— Если король умрет… — задыхаясь, говорит архиепископ.

— Если мой племянник умрет, — обрывает его Гастон, — я отрекусь от своих прав в пользу моего ребенка.

— Но у вас нет детей…

— Будет. Через четыре месяца. И Бог Авраама сохрани вас всех, если что-нибудь случится с моей женой…

Это неправда — и про ребенка, и про месть. Детей не дал Господь, кажется, их просто не может быть. А Ури… даже если ее убьют, Гастон никому не причинит вреда без цели и без причины. Сколько ему еще жить, ну 15, ну 20 лет… Ури подождет. И он подождет. Но архиепископ пусть лучше боится — так больше шансов, что никто не пострадает.

Первым делом поднять дежурных гвардейцев. Пьетро останется в покоях епископа, не нужно, чтобы его зря видели посторонние. Потом в спальню короля — забрать Его Величество, предупредить охрану и устроить мышеловку. В случае чего, сошлемся на то, что один из арелатцев умер не сразу и успел сказать, что короля хотят убить. План прост и ничего не требует, они два раза обсудили его по дороге. Время есть.

Времени не было. Когда карета остановилась, ударил колокол Святого Эньяна… наверное, они слишком долго разговаривали о Марке, о розе, о чудесах и явлениях. Совет начался. Если покушение им не примерещилось, оно может произойти в любую минуту.

— Ты, — говорит д'Анже кучеру, — в казармы! — и остальным: — Бежим!

— Нет, — выдыхает Пьетро, — очень быстро идем.

Женский крик был звонким, громким и членораздельным, но непонятным.

— Что? — спросил канцлер.

— «Чтоб вам проводить вечность в компании царя Ирода, ублюдки», — растерянно перевел секретарь. — Судя по выговору — восточная Франкония.

Пьетро сорвался на бег.

Маленькая комната для слуг была пуста, дверь — распахнута. Визг резанул по ушам, кричал кто-то еще, другая женщина. Там идет драка, значит, король, скорее всего, жив. Впереди метель — перья, много перьев и еще больше пуха. Подушки, перины. На ногах пятеро, нет, четверо, двое сцепились, двое у кровати, внешняя дверь закрыта, значит снаружи кто-то есть. Господи, благослови женскую моду, даже в такой суматохе невозможно ошибиться.

Тот, что пытался добраться до дежурной фрейлины, успел почувствовать немногое. Чужой клинок змеей обвился вокруг его шпаги, рука враз онемела…

Пьетро нырнул вперед, оставив обезоруженного противника на милость секретаря — тот хоть и выглядел чернильной крысой, но вовсе ею не был. По кровати, прыжок через спинку — туда, где пляшет вольту безумная пара… а проклятые перья липнут к щекам, забивают глаза, и так трудно выбрать миг для удара, потому что грудь мужчины сменяется спиной повисшей на нем женщины, волчок вертится… летит на пол вся та стеклянная и фарфоровая мелочь, которой совершенно нечего делать в детской.

Шпагу незадачливый убийца выставил перед собой и теперь ее клинок описывает беспорядочные петли.

Не хватало такой привычной даги, так и оставшейся на улице Ангелов — вот знал же, что забудет забрать, а понадобится.

Визг. И брань. Вперемешку, из одних уст. Женских.

Пара танцоров провернулась, и Пьетро смог ударить наверняка — но только в бедро: уж больно близко были обе головы, а под пурпуэном наверняка кираса… безумный волчок совершил еще один оборот, прежде чем ди Кастильоне поймал падающего арелатца, и… положи он, как собирался, руку ему поперек горла, а не на лицо — быть бы калекой.

Принцесса — и когда ухитрилась подобрать? — какой-то полупрозрачной зазубренной дрянью бьет несостоявшегося убийцу. По горлу, с размаху.

Алый фонтан, кажется, достает до потолка… Пьетро окатывает мелким теплым дождем, соленым и пряно пахнущим медью.

— Я не святая, — говорит принцесса Урсула, и в этом трудно усомниться. — я замужем. Здесь нет мучеников.

— Любезная кузина, — пищат из-под кровати, — вы меня научите всем этим словам?

Кажется, принцесса не может ответить; Пьетро опускает тело на пол, подает руку. Урсула молча кивает. Ее трясет мелкой дрожью, после первого боя это не редкость.

— Нет, Ваше Величество, — спокойно говорит д'Анже, — разговорным франконским вы будете заниматься позже и с другим учителем. Благополучны ли вы?

Ответить король не успевает, потому что двери взрываются внутрь, будто по ним саданули тараном. Впрочем, кажется, так оно и есть. Новоприбывшие застревают в проходе соляными столпами, разглядывая красно-белую композицию.

Тишину нарушает самый омерзительный голос на свете:

— Генерал ди Кастильоне, это у вас в западной армии традиция — покушаться на честь моей супруги?

Пьетро всегда знал, что перинный пух исключительно прилипчив, теперь в этом мог убедиться каждый — белые комочки облепили даже тех, кому так и не удалось втиснуться в королевскую спальню. У королевского совета и приглашенных лиц в пуху было не только рыльце, но просто совершенно все. Внешность пришла в гармонию с существом.

По-хорошему, следовало бы разойтись до утра, отдохнуть, привести все в порядок. Принцесса Урсула явно нуждалась в услугах врача, а д'Анже, кажется, засыпал на ходу. Но не получалось, все стороны слишком боялись друг друга. Поэтому единственного выжившего убийцу допрашивали по горячим следам и вместе.

Заставлять его говорить не потребовалось, впрочем, заставить его умолкнуть тоже не получилось — в конце концов, гвардейцы канцлера просто унесли допрашиваемого вместе со стулом. Арелат, к общему изумлению, оказался ни при чем — просто трое ревнителей веры увидели в новообретенной свободе перемещения знак Божий и решили переменить в стране династию и религию. И исполнили бы свой долг, если бы не проклятый идолопоклоннический колокол, что ударил не вовремя и заставил их излишне поторопиться, да не эта змея рода человеческого, сосуд всех грехов и позор дома Господня, которая, вместо того, чтобы принять положенную Богом ношу, разбудила слуг, учинила погром и задержала их на две таких важных минуты… надо было сразу понять, что она — предательница и змея, и бить безо всякой жалости!

Змея рода человеческого блаженно улыбалась, а когда пришла ее очередь, сказала, что тоже услышала несвоевременный трезвон — и именно благодаря ему и заметила то, что в тот момент сочла приготовлениями к дуэли. Покойный шевалье де Сен-Омер был записным дуэлянтом, так что она нисколько не удивилась — но с какой бы это стати поссорившимся дворянам идти в сторону покоев короля?..

Рассказ канцлера был куда более долгим и включал в себя двоих арелатцев, шестерых южан неизвестного происхождения, трех героических мушкетеров королевы, случайно проходивших по улице Ангелов, и не менее героического генерала ди Кастильоне, прибывшего с докладом. И, конечно, колокольный звон, заставивший их с генералом кинуться бегом — и успеть.

Несчастный звонарь Святого Эньяна, сначала потерявший дар речи при виде такого количества высоких особ в пуху, а потом обретший его под воздействием спиртного, клялся спасением души, что мирно сидел в каморке под лестницей, мимо которой никто не проходил, что, услышав звон, страшно испугался и кинулся наверх, но никого, кроме колоколов, там не застал, что по лестнице на площадку и одному человеку подняться нелегко, а двое там разминуться не могут, а зазвонивший колокол не из самых больших, но достаточно велик, чтобы его не могла обеспокоить ударившаяся в него птица — ну разве что кто-то совсем крупный, вроде орла, будет тянуть за веревку, привязанную к языку, но за такие чудеса он, звонарь, уже не отвечает.

Звонарь мог допиться и до синих чертей, не то что до крупного орла, но его показания подтвердили священник и трое служек.

Члены королевского совета нервно переглядывались. Чудо было маленьким, но неоспоримым и вещественным — один нужный звук в нужное время в нужном месте спас трех человек и страну.

Пожалуй, решил Пьетро, не придется мне отпускать бороду. Где одно божественное вмешательство, там и другое.

Он был единственным, кто смотрел не внутрь себя, а на остальных — и потому первым заметил, что Ее Высочество Урсула обвисла в кресле.

— Что с нашей кузиной? — спросила королева.

— Она беременна, — ответил почему-то архиепископ.

Его Высочество герцог де Немюр открыл рот, закрыл его, открыл снова и коротко приказал:

— Врача.

16 мая 1451 года, окрестности Рагоне, ночь-утро

…генерал выгнал вон взволнованного адъютанта и прикрыл глаза ладонями. Так он просидел с десяток минут, потом резко встал и вышел из палатки. Увиденным с холма нельзя пренебрегать. Может быть, все это — лишь искушение нечистой силы, способной, если верить ученым теологам, производить обманы чувств и насылать лживые видения. Может быть, стоило рассказать обо всем капеллану. Но холм манил, навязчиво звал к себе. Он видел огни и их видел Ренье. И адъютант не сам туда пришел — его приманило или затащило. Это не случайность. Это может быть ловушкой. Прежде чем принимать решения, нужно понять, что происходит.

Дорогу де ла Валле помнил — что тут помнить-то, подняться по тропинке, змейкой обвивающей холм, до кромлехов. Но еще на полпути к вершине ноги начали заплетаться, а тропинка — скользить под ногами, словно мостовая у пьяного. Тут бы и вернуться обратно, поговорить с капелланом, и впрячься в привычные труды: назначить место сбора, отправить вестового к де Фретелю, готовиться отступить к Реймсу и выбрать место для первого сражения с франконцами… но сама мысль об этом вызывала сопротивление. Вступать в бой, оставив за спиной неизвестную чертовщину, совершенно не хотелось. До кромлехов Марк добрался уже на чистом упрямстве.

Войти в круг камней, где еще пару часов назад они стояли рядом с Ренье, не удалось. Невидимая преграда упруго толкнула в грудь, когда генерал попытался пересечь линию, соединявшую два камня. Он чертыхнулся — и осекся, показалось, что камни ответили смехом.

Потом закружилась голова. Марк зажмурился, и под веками вспыхнул холодный свет. На него накатило незнакомое доселе тягостное чувство: тело растворялось в призрачном болотном сиянии. Он почувствовал себя плугом, безжалостно вспахивающим целое поле ароматных цветов, нежных и хрупких. Земля стенала, белые цветы сочились кровавыми слезами и умирали…

Генерал стащил с шеи золотую цепочку с крестом, вздохнул и повесил ее на ближайший куст. После этого ему значительно полегчало, и шаг в темноту удался без усилия.

В центре проплешины, где до сих пор лежала только прошлогодняя трава, сгущался все тот же свет, то ли зеленый, то ли голубой. Плясала стая светлячков, постепенно образуя подобие человеческой фигуры. Марк знал, кого увидит, и без трепета, без страха ждал, когда светлячки и болотные огни наконец-то сложатся в силуэт вечного насмешника в барете с петушиным пером, под которым прячутся острые рожки. Так описывали адского Князя очевидцы.

Марку было немного скучно. Стало быть, в Роме не выдумывали, говоря о том, что вильгельмиане якшаются с Сатаной, а монах Вильгельм продал ему душу, в оплату за что ему прислуживал ручной бес. Теперь Нечистый решил смутить генерала армии Аурелии, чтобы тот испугался и сдался без боя, оставил на разграбление франконцам Реймс и земли до самой Сены…

Генерал не собирался смущаться. Дьявол? Отлично. Вряд ли нечистый дух будет верен франконцам. Значит, можно выкупить возможность остановить армию Франконии — как в старых историях, где в обмен на душу можно получить волшебный меч или что-нибудь посущественнее. Кто-то слегка кашлянул, де ла Валле вздрогнул и поднял голову.

Вместо рогатого и хвостатого искусителя перед ним стоял… надо понимать, знатный ромей в консульском одеянии. Среднего роста, хорошо сложенный, с приятным и слегка насмешливым лицом. Белый плащ с пурпуром на плечах ярко светился во тьме. Это оказалось так неожиданно, что Марк едва не ляпнул: «А дьявол где?». Отчего-то хотелось увидеть самого заурядного черта, с положенным пером и непременно с рогами.

Ромей насмешливо приподнял бровь, глядя на де ла Валле, и сказал:

— Рога у меня не растут, я не Александр Македонский.

Марк сконфуженно хмыкнул, потом оценил всю прелесть момента и расхохотался в голос, прижимая ладонь к груди. Явление невесть кого графу де ла Валле тоже посмеялось, недолго, потом заговорило.

— Ты хотел узнать, почему разведчики говорили о меньшем числе солдат. Смотри… — ладонь описала полукруг над горизонтом, и Марк увидел: край неба приблизился, а над ним встало раскаленное багровое солнце.

Сперва — армию Франконии, расположившуюся на биваке на расстоянии конского перехода. Прикинул на глаз: тысяч двадцать. Потом — еще одну, тоже франконскую, эта переходила границу. Еще две спешили на встречу с первой. Золотые короны Алемании, черный орел Арелата. В сумме получалось не меньше сотни.

Вообще-то армии Алемании и Арелата должны были отправиться не к Реймсу, а на север, усмирять досаждавших Франконии фризов и саксов. В этом клялись послы, об этом доносила разведка. Войска выступили, якобы к Турне, еще месяц назад.

А теперь они попросту свернули на юг. Господа франконские вильгельмиане и их более умеренные арелатские и алеманские собратья по ереси наконец-то сумели договориться, и, прикрывшись герцогом де Немюром, решили откусить от Аурелии добрую треть земель. Союзникам это, конечно, даром не пройдет: от силы через месяц Арелат примет в гости армию королевства Толедского, а Алемания распрощается с южными землями, на которые придет войско Ромы. Вот только будет ли с того легче северу Аурелии, по которому прокатится война? К тому же Марк помнил, как арелатские солдаты обходятся с приверженцами «блудницы Ромской», которых встречают на чужой земле.

Ромский консул, или переодетый дьявол, молча кивнул.

— Я готов торговаться, — сказал генерал.

— На твоем месте я тоже торговался, — одобрительно улыбнулся ромей.

Марк вздрогнул, вдруг начиная не узнавать — ибо невозможно узнать того, кого ни разу не видел, — но понимать, с кем встретился лицом к лицу. Слова на ум не шли, их перехлестывало острое, пьяное счастье от происходящего, благодарность судьбе за то, что, пусть и дорогой ценой, привела к этому моменту. Каталаунские поля… Но раньше был Орлеан, древний город Аврелианум, давший имя родине Марка. Он был, потому что стоявший напротив консул успел.

Генералу де ла Валле некуда было успевать, у него не было армии, которую чудом или бесовской силой можно перебросить к Реймсу. Ничего у него не было, кроме единственного знания, что объединенное войско трех держав нельзя пропускать и на десяток лье от границы…

— Не беспокойся. Ты дашь бой завтра днем.

Марк сильно удивился. Бой? С пятью тысячами? Армии противника разделяют многие лье; одна — близко, но остальные еще у границы. Как успеть — и какой смысл? Он готов на любое полезное действие, но безо всякой пользы губить часть своей армии?..

— Иногда дорога может стать короче, чем кажется. На твоем месте я поступил бы так… — ладонь скользнула, выравнивая песок, ветка принялась чертить по нему, быстро и ловко.

Марк кивал, запоминая короткие четкие реплики, соглашался. План казался достаточно безумным, чтобы решиться на него сходу.

— Потом ты вернешься. Встанешь на мое место. На тысячу лет, и это не шутка.

— Я согласен. Что нужно делать?

— Отдай свою душу этой земле, — ответил консул, и когда Марк удивленно похлопал глазами, пояснил: — Кровь.

— А могу я вернуться не один? — спросил де ла Валле.

17 мая 1451, окрестности Рагоне, ночь

…Мария — волосы цвета латуни; Марк долго думал, как назвать, с чем сравнить этот оттенок — для золота в нем недоставало приторной желтизны, для меди — розового блеска, а потом вдруг понял, в тысячный раз вспоминая, как впервые увидел ее, стоявшую против солнца, и сияющий ореол пушистых волос окружал лицо. Понял же, посмотрев в деревенской часовне на деревянную раскрашенную статую Пресвятой Девы с дешевеньким, но отчищенным до неистового блеска нимбом вокруг головы, и полуденный свет, пробиваясь через окна, заставлял его сиять ярче тысячи свечей.

Тогда, в первый миг встречи, подумал, что очередная сирота с богатым приданым, попавшая под опеку отца — и, не раздумывая, даже имени еще не зная, готов был просить ее руки, но всего-то через полчаса ударило молнией: сестра. Плод недолгой связи отца с какой-то мещанкой, наследие военного похода на север.

Для Марка она так и не стала сестрой — не было ни общего детства, ни братского ощущения родства. Только шестнадцатилетняя девушка, скинувшая на пороге дома капюшон грубого тяжелого плаща, и вышедший навстречу Марк. К весеннему солнцу, к сияющему ангелу по имени Мария. К запретной своей, невозможной любви.

Отец собирался дать за незаконной дочерью приданое, достаточно щедрое, чтобы надеяться на хороший брак, но в тот же год угодил в опалу, и уже не шло речи ни о приданом, ни о прочем. От семьи де ла Валле шарахались, словно от прокаженных, а Мария, может, и стала бы законной женой ремесленника или небогатого купца, да только почти сразу после переезда в Нарбон пошли о ней странные слухи — мол, девица Мария все время предпочитает проводить с монахами, корпит над книгами, ни одного женского ремесла не знает, зато учена и строптива.

Сущая правда: такой она, Мария, и была — с чернильными пятнами на пальцах, в темных мешковатых платьях, и только всегда растрепанные пышные волосы сияли и при свечах, и на солнце нимбом. Сестра, сестра единокровная, недоступная.

Через девять лет, когда Марк вернул семье и королевскую милость, и прежнее состояние, думать о браке для Марии стало поздновато — да и знали оба, что она не хочет замужества. Ей куда уютнее жилось в доме брата — со своими книгами, травниками, тратами на лечение бедняков и свечами для ночного чтения. С каждым годом она делалась все прекраснее — иконописная краса, тонкие бледные руки, истинную силу которых знали все, кого пользовала Мария. Только слишком часто озорная улыбка ломала аскетичную строгость черт, только слишком часто звучал в доме веселый смех, не зажатый тугим лифом, не прикрытый веером. Пять языков знала Мария, не только ученую латынь, но и арабский с греческим — Марк не скупился на учителей, на дорогие книги. В книгах, в травах, в возне с босяцкими детишками состояла ее жизнь, а еще она умела заставлять жить других.

Только сестрой для Марка она так и не стала. Он возвращался из военных походов и первым делом мчался к ней, осыпал подарками, трофейными заморскими диковинками, книгами и перламутровыми раковинами, пряностями и жемчугом, целовал зябкие, в вечных порезах и пятнах от травяных настоев ладошки, беседовал до рассвета, а потом уходил в свою спальню, и там стучал кулаком по подушкам — «Отпусти! Отпусти же меня!». Сам знал, что несправедлив, что она не держит — и в мыслях даже не держит, не предполагает, и если Марк хотя бы в жару, в бреду после очередной раны мог подумать о нарушении закона Божия, то разве Мария разделила бы его тайну, его мечту? Нет, предательством, худшим из предательств стала бы для нее любовь Марка. Тайная, проклятая, запретная любовь…

Искал утешения у других — и не находил. Ни одна из одаривших его благосклонностью дам не была Марией, и он был жесток, уходил, не прощаясь, словно мстил всем дочерям Евы за то, что в них не нашлось и тени Марии. Упреки и слезы не трогали его, не могли затронуть. Ключ от сердца единокровная сестра носила на той же связке, что и остальные, от погребов и ларей.

Годы шли, и графу де ла Валле уже не подобало оставаться холостым. Многие удивлялись, младшие братья не без злорадства улыбались, должно быть, прикидывая, как разделят имущество, когда Марк не вернется с очередной войны. Когда д'Анже намекнул на возможность брака с его племянницей, де ла Валле не раздумывал и даже не слишком интересовался приданым и наружностью Антуанетты. Она могла быть хромой, рябой и косой сразу — неважно; на племянницу покровителя перешло бы то уважение, что Марк испытывал к канцлеру, а большего он не мог дать ни одной женщине.

Теперь канцлеру придется подыскать маленькой Антуанетте другого жениха, и пусть он будет больше достоин ее руки. Сколько лет осталось Марку топтать землю, он не знал, и консул не мог ему ответить. Ясно одно: назад, в Орлеан, ему дороги нет. Вернуться — обречь всю семью на долгие допросы доминиканских монахов, на попытки уличить не только Марка, но и всех его кровных родственников в сделке с Дьяволом, а себя самого на долгую и мучительную смерть. Достанется и епископу Ангулемскому, и офицерам — всем, кто имел хоть какое-то отношение к «чернокнижнику» де ла Валле, пролившему на вражескую армию огненный дождь.

Марк знал, что рано или поздно вернется на эту землю, на землю предков, с которой он отныне повязан кровью. Займет место консула, встанет на Рубеже. Но до тех пор, пока смерть не ударила в спину, он свободен.

Бывший генерал де ла Валле поднялся, скинул пурпуэн и принялся обдирать с прорезей розетки, беспощадно выламывая из оправы драгоценные камни. Запачканный пеплом и землей пурпуэн смотрелся вполне годным для оборванца-дезертира, который явно обобрал какого-то покойника. Кружево с ворота и манжет рубахи полетело в костер, туда же отправился и медальон. Больше всего Марку было жаль шпагу, но и от нее предстояло избавиться у ближайшей речки, а лучше — болота.

Пешком до Арморики не близко, но к осени, когда с острова Бель-Иль уходили корабли в далекую землю, открытую соотечественниками Пьетро ди Кастильоне, Марк должен был успеть. Пусть доминиканцы считают, что «чернокнижник» погиб вместе с прочими, пусть в Орлеане и Роме спорят о том, было ли случившееся под Реймсом чудом Господа или кознями Сатаны. Епископ Ангулемский будет пожинать плоды победы — вражеские армии стерты с лица земли, герцог де Немюр попался, словно неловкий шулер, а вильгельмиане трижды подумают о том, раскрывать ли пасть на чужие земли.

Года три в Аурелии лучше не показываться, да и вообще стоит на время позабыть о Европе — пусть и Европа позабудет о генерале де ла Валле.

29 мая 1451 года, Орлеан, утро

Гастон смотрел в окно и думал, что Бог вряд ли наказал его за неосторожную ложь — за те торопливые слова о будущем сыне. Не поступает так с людьми Тот, кто отдал Себя на смерть, чтобы они жили. Да и знай Ури, что беременна, она бы действовала точно так же. И потому, что смерть короля обошлась бы им слишком дорого, и потому, что не оставила бы убийцам пятилетнего ребенка, будь он хоть Антихристом. И можно только ругать себя за то, что слишком медленно бежал, слишком медленно думал. Но это позже, потом.

Он услышал за спиной легкий кашель, обернулся, тщательно улыбнулся жене. Взял с подноса невысокую чашку с длинным носиком, проверил, достаточно ли воды, поднес к губам Ури. Это могли делать и слуги, но зачем? Если кровотечение не прекратится — а врачи с утра бледней пациентки — у них осталось не так много времени, здесь. Один из ученых докторов возился со льдом внизу. Ури пила, не просыпаясь. Жизнь просто уходила из нее.

— Его Преосвященство ждет, — шепотом напомнил секретарь.

Гастон на миг прикрыл глаза, поставил чашку на место, кивнул и двинулся к дверям. Уходить не хотелось, тратить драгоценное время было невыносимо, но союз с д`Анже нужен и важен, а возможность показать епископу, насколько его ценят, упускать нельзя.

Только в кабинете он понял, что д`Анже пришел не один. Впрочем, он, наверное, просто не хочет отпускать ди Кастильоне от себя хотя бы в первое время, чудеса чудесами, а Трибунал вряд ли сразу оставит его в покое.

— Ваше Преосвященство, я благодарен вам за внимание и сочувствие, но… сейчас все в руках Божьих и зависит лишь от того, пожелает ли Он сотворить чудо.

При слове «чудо» Пьетро захотелось улыбнуться. Даже сквозь запах крови, снадобий, духоту закрытых окон — ну почему аурелианские лекаря так дешево ценят свежий воздух? — через темное марево предчувствия скорой смерти. Улыбаться было нельзя. Только очень, очень вежливо.

— Пожелает, я надеюсь, — Пьетро перекрестился и добавил: — Только чудо вас удивит…

Он поймет почему, потом — поймет.

Отсюда было не так уж далеко до Королевской улицы, где стоял особняк де ла Валле, но и этих минут ди Кастильоне хватило, чтобы почувствовать себя рабом… только не Божьим — а того существа, которое он давеча назвал «патриотическим дьяволом». Оно, кем бы оно ни было, не вышло из игры после сражения. Нет. Ни на минуту.

Когда Пьетро уцелел, он списал это на превратности войны. Возвращаясь в Орлеан — тайком, словно преступник, — он и сам не мог понять, для чего захотел объясниться с канцлером: рассказать о случившемся мог бы и Дювивье. Когда он оказался на улице Ангелов ровно в момент тройного покушения, он тоже счел это случайностью. Потом была еще одна. И еще… пока он не увидел бледную умирающую женщину, не услышал беспомощное квохтанье лекарей… и пока де Немюр не заговорил. И стало ясно, что никаких «случайностей» со дня прогулки по Каталаунским полям не было. А чудо обитало в особняке де ла Валле и именно ради нее, сводной сестры Марка, Пьетро вернулся в Орлеан.

Чудо приходилось Пьетро по плечо, ужасно напоминало разбуженного на рассвете Марка, и было, как и положено сверхъестественному явлению, решительным и неудержимым. Лучших падуанских врачей, полезших на стену от негодования при слове «спорынья», обозвали недостойными трусами и заткнули длинной латинской цитатой из Тротулы Салернской. Пациентке, ее мужу, канцлеру с Пьетро и даже святому Эньяну тоже досталось — за беспечность, безалаберность и пустую трату времени. От души так досталось. В промежутках между словами окна оказались распахнуты, покрывала убраны, прибавилась стопка чистых простыней, льда прибыло втрое, а прикроватный столик заполнился фарфоровыми флаконами и пузатыми склянками.

Еще появился таз с горячей водой и вонючее мыло, которым Мария мыла руки. По самые локти, острые и шелушащиеся.

— …через год вы родите Его Высочеству крепкого здорового сына, — потом девица развернулась, — а теперь мужчин я попрошу выйти вон. Всех.

Пьетро, уже знакомый с манерами Марии, в нарушение этикета подхватил особу королевской крови под руку: упадет, неровен час, и есть с чего, и повлек в сторону выхода. Дубовая дверь с резьбой — франконские гербовые львы, стоящие на задних лапах, — захлопнулась решительно, но беззвучно. Один из изгнанных медиков устремился было к герцогу, но напоролся на ласковую предостерегающую улыбку ди Кастильоне.

— Генерал, вы хотели защищать эту… это, — у канцлера, наверное, не хватило слов. — Да от нее самой защити нас всех Пресвятая Дева!

— Кажется, — герцог, видимо, слишком волновался, чтобы скрипеть, а потому говорил спокойно и ровно, — покойного коннетабля оклеветали. Эта девушка не незаконнорожденная. Она, несомненно, родная и законная сестра генерала де ла Валле. Их же отличить невозможно.

Он уже шутит. Это хорошо, что он шутит. К сожалению, все-таки сестра. Лучше бы — соплеменница из древнего народа… только все это пустые выдумки, д'Анже прав, оба они — люди.

— Я же обещал Вашему Высочеству, что чудо вас удивит, — еще раз улыбнулся Пьетро. Уже от души.

До прихода женщины, одетой в темное платье, принцессе Урсуле было почти хорошо. Уже и не страшно совсем. Страшно, больно, стыдно было накануне, а к утру она стала пустой и прозрачной, как мартовский свет, играющий на проталинах. Сделалась легким перышком, падающим в подставленную ладонь Божию. Урсула знала, что умирает, и не боялась этого. Она выполнила свой долг, свою клятву. А с Гастоном они встретятся, совсем скоро, и там уже никто и никогда не разлучит их.

Потом пришла незнакомая женщина, а с ней — боль, которой не было и вчера, когда тело, не удержавшее плод, выплевывало его в судорогах, кровавыми сгустками, и казалось, что это никогда не кончится. Боль — и надежда, потому что чужачка по имени Мария пообещала то, на что Урсула и надеяться не могла. Потому осталось лишь стиснуть зубы и терпеть. Господь решил, что Урсуле еще рано укрываться в ладони Его и послал Марию — значит, так тому и быть.

Горечь от снадобья в пересохшей глотке, зуд в онемевших пальцах, медленный, гулкий ток крови в висках, и рвущая изнутри боль от жестокой руки, вторгшейся в чрево… всепоглощающее белое сияние, наполнившее вдруг спальню. Такое яркое, что Урсула ослепла, а нестерпимая боль ушла.

Остались только неистовый свет и пробивающийся через него голос.

— Ужаснулись, судороги и боли схватили их; мучатся, как рождающая, с изумлением смотрят друг на друга, лица у них разгорелись. Вот, приходит день Господа лютый, с гневом и пылающею яростью, чтобы сделать землю пустынею и истребить с нее грешников ее. — Голос у чтеца мягкий, чуть хрипловатый, с незнакомым выговором. Это не покойный шевалье де Сен-Омер, знает Урсула. Чтец сидит к ней спиной, силуэт почти неразличим: белое в белом, только кровь или пурпур очерчивает плечи. — Звезды небесные и светила не дают от себя света; солнце меркнет при восходе своем, и луна не сияет светом своим…

Урсула то ли плывет над землей, то ли ступает по легкому, словно пух, туману, встает за спиной чтеца. Прямо перед ней — пропасть, она парит над краем, а чтец сидит, свесив ноги вниз, и смотрит вперед.

Обрыв — уже не обрыв, а всего лишь склон холма, густо поросший белыми цветами. Тонкий аромат невозможно угадать: яблоня, лилия, жасмин или ландыши, магнолия или шиповник. Запах включает в себя их все, но он много больше. Подобное благоухание, думает Урсула, должны источать одеяния архангелов.

Там, где кончаются цветы — высокая, до неба, стена из радужно сияющего стекла. Очень хрупкая, толщиной не больше волоса. Мыльный пузырь, в который заключено все: холм, цветы, города и деревни за спиной, люди в домах и на полях, пашущие и молящиеся, сражающиеся и отдыхающие.

Через стенку мыльного пузыря видно, как снаружи бьется в нее чернота скрежещет когтями, стремится разбить, прорвать… Нет, не чудовища это вовсе — люди, блестят доспехи, сияют мечи, на лицах горделивая решимость. Земля за ними золотится спелой пшеницей. Но по пятам армии следует когтистая, алчная тьма, поглощающая все — и пашни, и самих воинов.

— Для сего потрясу небо, и земля сдвинется с места своего от ярости Господа Саваофа, в день пылающего гнева Его. Тогда каждый, как преследуемая серна и как покинутые овцы, обратится к народу своему, и каждый побежит в свою землю. Но кто попадется, будет пронзен, и кого схватят, тот падет от меча. И младенцы их будут разбиты пред глазами их; домы их будут разграблены и жены их обесчещены…

— Остановитесь! — кричит Урсула, не чтецу, но блистающему воинству. — Оглянитесь!

Ее не слышат, не видят. Воинство атакует стену, бьют тараны, рубят мечи, радужное стекло прогибается, дрожит, и наконец трескается. Цветы под солдатской обувью обращаются в лохмотья, вминаются в землю, через них прорастают зеленые ростки пшеницы. Тянутся к небу, наливаются золотом — и чернеют, обращаются членистыми лапами пауков, сороконожек, сколопендр… Сливаются с тьмой. Хватают за ноги воинов, волокут во тьму. Там, за спиной ничего не ведающего воинства — рушатся крепости, горят города, пажити обращаются бесплодными пустынями, и звери выходят из песков, и гнездятся в руинах домов филины, страусы и косматые сквернообразные твари…

— Остановите это! — просит Урсула чтеца.

Он оборачивается через плечо, улыбается, поднимается навстречу. Невысокий человек, на ладонь повыше самой принцессы.

— Не бойся, госпожа. — говорит он, и «ты» в его устах не кажется фамильярностью, здесь просто так принято. — То, что ты видишь, было будущим позавчера. А сегодня его уже нет. Эта война закончилась, следующая будет другой и думать нужно уже о ней. Тебе пора просыпаться, госпожа. Здесь тебе не место. Просыпайся…

Рука касается ее щеки раз, другой, и принцесса не успевает удивиться этой дерзости: лицо размывается, растворяется в совсем другом — женском, усталом, с жестко стиснутыми челюстями. Девица Мария хлопает Урсулу по щекам.

— …просыпайтесь, Ваше Высочество.

— Цветы… — выговаривает Урсула. — Цветы и сороконожки… армия… граница…

— Спорынья вызывает видения, Ваше Высочество. Не думайте об этом, — Мария коротко качает головой, подносит к пересохшим губам принцессы чашку с носиком. — Выпейте воды, и я повторю осмотр.

Урсуле мучительно жаль видения, белых цветов и сияющего мира без боли. Она даже готова слушать чтение пророчества о гибели Вавилона — но вместо этого фрейлина в очередной раз вжимает ее плечи в постель, вставляет между зубами уже изгрызенную полоску толстой кожи.

— Терпите, — безо всякой жалости в голосе говорит Мария.

Через пять часов дверь открылась. Серое лицо девицы Марии выглядело как плохо налепленная маска; простецкий платок съехал почти на затылок, и казалось, что из-под него рвется наружу золотистое сияние. За спиной было светло: свечи зажжены, много свечей, на целую залу хватит. Герцог де Немюр шагнул вперед, но Мария покачала головой.

— Вам туда еще нельзя, — сказала она, упираясь локтем в резную створу двери. — Никому. Но все хорошо, Ваше Высочество, и все будет хорошо.

Предплечья и кисти ее были в разводах засохшей крови, отмытой наспех и не до конца, и держала их девица перед собой, не касаясь ничего — ни платья, ни платка, ни двери.

Д'Анже глядел на незаконную дочь некогда убитого им коннетабля и думал, что у нее тоже беда, и эта беда не пройдет. Еще он думал, что недооценивал покойного. Ни терновником, ни репьем тот не был, судя по плодам. Надо ж было так ошибиться…

— Я хотел сказать вам, сударыня, что мы все разделяем ваше горе…

Радость бедняков Орлеана подняла на него бешеные, в красных прожилках, глаза.

— Какое горе, Ваше Преосвященство? О чем вы? О Марке? Да с ним все хорошо, лучше не придумаешь. Радоваться надо, — и она захлопнула дверь.

Де Немюр повернулся к канцлеру.

— Между прочим, как священник, хоть и Ромской… церкви, вы должны бы понимать, что она права.

Епископ Ангулемский и генерал ди Кастильоне переглянулись. Мария была исключительно набожна и могла иметь в виду рай, но им показалось, что говорила она совсем о другом. Значит, наблюдение за домом снимать нельзя. Живой ли, из-под холма ли, а Марк де ла Валле придет к ней, как серые гуси всегда возвращаются на север.

За окном веселым звоном взорвался кафедральный собор, и все остальные понеслись за ним. Канцлер покачал головой. Завтра Дижон, послезавтра — Марсель, а что дальше? Мы будем жить в ладу, пока воюем с внешним врагом, но мы сыграем в другую войну, благо, Марк купил нам эту возможность. И уже сейчас нужно думать о том, из чего мы сложим мир. Pax Aurelianа.

Колокол церкви святого Эньяна, отбил третий час и замолчал, а бронзовый гул еще какое-то время висел в воздухе, как чье-то недоверчивое «Неужели? Неужели сошлось?»

Очень крупная крючконосая птица, которую почему-то не спугнул колокольный звон, наклонила голову к плечу. «Может быть. А не в этот раз, так в следующий. Я не Александр, я не бросаю начатого. Но кажется, епископ, мы вкатили этот камень в гору.» Птица сорвалась с парапета и по спирали пошла вверх, в светло-синее небо Аврелии.

Осень 1454 года, Орлеан, утро

Три с половиной года для древнего города Орлеана — не срок. Столица в 1454 году от Рождества Христова мало отличалась от столицы 1451. Все те же тесные узкие улочки, все тот же невероятно изящный собор Сен-Круа, те же люди; разве что белых крестов на плащах и длинных бород поубавилось.

Бродяга, достаточно оборванный и чумазый, чтобы не привлекать внимания, топтался у задних дверей солидного особняка. От тряпок, которыми была замотана рука, исходило тягостное зловоние. Вместе с ним у двери отиралась еще пара нищих вполне заурядного вида.

— Домна Мария скоро выйдет, — сказала старуха-южанка с язвой в половину щеки.

— Хорошо, — смуглый бродяга уселся и уставился на солнце, словно не боялся ослепнуть.

Невысокая бледная женщина вышла — вылетела — за ворота к полудню. Сердито глянула на старуху, принялась ей быстро выговаривать за что-то, потом только окинула взглядом остальных. К тому времени нищих набралось уже больше десятка.

Пытливые глаза бегло скользнули по бродяге с повязкой на руке, отличили — этот подождет, не больно-то хвор. Потом взгляд вернулся, бесцеремонно забираясь под светлую давно нечесаную челку, закрывавшую половину лица.

— Тобой я займусь напоследок, — небрежно кивнула Мария, потом все-таки улыбнулась уголками губ.

Зеленоглазый бродяга поклонился и уселся на мостовую, глядя в лазурное небо Орлеана.

Часть вторая: Избранник судьбы

Иероглиф для слова «война» — его задача проста:

ограничивать пространство, где могут встретиться двое.

Потому что не обведённая лезвием пустота

тоже станет искать создателя и пытаться жить как живое.

Е. Михайлик

438 год от Р.Х., поселок Елена

Лес шуршал, шелестел, ворочался, деревья обменивались тенями и звуками, за поворотом какая-то сумасшедшая птица свиристела на лигу вокруг, не тревожно, а самозабвенно, радостно.

Здесь пусто, люди здесь бывают, а не живут. Живут — над рекой, где холмы, трава, хорошая земля. Открытая местность от границы леса и в лунную ночь все очень четко видно. Да и через лес обычно незамеченным не проедешь, но сейчас по обе стороны дороги идут люди, которые знают не просто лес, а эти леса. И не пропустят наблюдателя — ни случайного, ни неслучайного. Поэтому на дороге можно разговаривать. Тихо разговаривать, на всякий случай.

Гнев, богиня, воспой, Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный который ахеянам тысячи бедствий содеял…

— у читающего приятный глуховатый голос и тот аттический выговор, что уже две сотни лет сохраняется только в школах Города и, кажется, более нигде. Он чуть придерживает коня, оборачивается к собеседнику. — Не морщись. Во-первых, это прекрасные стихи, а во-вторых, они тебе помогут разобраться в том, что происходит здесь и сейчас. Смотри, Ахилл — единственный сын Пелея, царский наследник. По положению — человек мира, которому приходится воевать, только если воюет народ. Но из-за сложностей с происхождением ему предложили выбор, и он предпочел долю младшего сына — великую славу и раннюю смерть. А Агамемнон у него эту славу отобрал.

— Просто потребовав женщину? — удивляется младший. Ему восемнадцать лет, и женщин на свете много.

— Его долю в военной добыче. Война для них идет на ничьей земле, на территории судьбы. И добыча — особенно золото и женщины — это сама удача, ее воплощение. Но то, что воин взял в поле, и то, что он получил из рук вождя или короля — вещи ценности несравнимой. Королевская, царская удача — это удача всего войска, и земли, и самого вождя. Все умножается многократно. И поэтому тот, кто сдал добытое в общий котел, а потом принял награду из рук, получает много больше, чем отдал. Предводитель делится с ним жизнью, дает ему честь, кормит его славу. Агамемнон — царь царей и вождь похода, он имеет власть и право. И вот он с высоты этого права взял и отобрал у Ахилла его долю. Оценил его честь как отсутствующую. Что Пелиду оставалось делать? Он и решил, что раз путь младшего для него теперь закрыт, он станет старшим, наследником. Вернется домой, будет царем, проживет долго. Только тут нельзя забывать, что Ахилл все же великий герой — от другого в этой ситуации следовало бы ждать не отделения, а удара в спину.

— Вождь должен быть щедр…

— Очень. Хотя и тут можно кое-что придумать. Например, я — щедр. А император сидит дома и он человек власти, а не войны. Так что его именем я могу немножко поскопидомствовать, — любитель поэзии улыбнулся. — И это только одна коллизия, а в «Илиаде» их много, и все они к месту. Здесь сейчас царит серебряный век, со всеми его приметами. Например, жена человека, которому мы собираемся нанести визит, родила одного из сыновей от Нептуна в образе кентавра. Поехали не вовремя на море посмотреть.

— И что потом?

— Серебряный век. Разве Тиндарей прогнал Леду? Роду в честь, что бог доверил им сына.

— И ты в это веришь?

— В Нептуна? Нет, это, конечно, глупости. Я же ее видел. Какой там Нептун. А вот кто-то помельче вполне мог польститься… они язычники, франки, с ними еще не то случается.

— Прости, я не всегда понимаю, когда ты шутишь.

— С такими вещами, как чужая вера, лучше не шутить. Или шутить осторожно… — хороший мальчик, быстро учится, лихо водит кавалерию — и багаудов под Туром бил очень убедительно. А что ничего не понимает — это проходит так или иначе. Хороший мальчик, золотой, видит себя на моем месте. Если у него получится, никто не обеднеет. Это Ахиллу равные не нужны, а Агамемнону опасны — Городу они полезны.

Реки не слышно — лес, но она уже не так далеко. Сейчас будет развилка. Одна тропинка к мосту, вторая — к деревушке, названной в честь императрицы Елены. По императрице и честь. Там сейчас весело. Там войско дошло до новой границы и празднует, закрепляет землю за собой. В деревне, конечно, не уместились, устроились в холмах, поставили шатры и пируют.

— Майориан, — говорит старший, — с кавалерией ты пойдешь один. Я останусь с большей частью пехоты на перекрестке, — у мальчика даже глаза засветились. — Займете предмостье, оставите там большой заслон — и начинайте. Только не увлекайтесь. Если король Хлогион уйдет, это даже к лучшему. Он будет больше склонен разговаривать, чем любой из его возможных преемников. Главное — это войско и гости. На эту свадьбу съехались все, кто что-нибудь значит у салических франков, и кое-кто от соседей. Поднимите их, втравите в бой всех и тяните на нас. Всю массу. Как можно больше. И выбивайте. Обоз — потом. Пленных — потом, если кто уцелеет. Сначала — тех, кто может драться, и тех, кто может ими командовать. Чтобы еще десять лет они из-за Ренуса[7] носа не высовывали.

— А потом…

— А потом они, может быть, привыкнут и им понравится.

Мальчик коротко кивает, прикладывая ладонь к груди. Потом спрашивает:

— А если мы выбьем всех, кого сможем, это не затруднит нам переговоры?

Старший смотрит на него, качает головой.

Когда франки взяли Камаракум,[8] они просто не оставили никого, ни граждан, ни их соседей, ни тех, кто рядом стоял. А был неплохой город.

— Не затруднит. Это моя земля. Хлогион решил справлять свадьбу сына здесь, а меня в гости не позвал. Будем считать, что я обиделся.

Теперь нужно, чтобы обиделись франки. Чтобы они действительно обиделись на тех, кто мешает им праздновать. Потому что веселятся они уже третий день, и им сейчас не то что Ренус по колено, им Тирренское море по щиколотку, а Альпы — по плечо… и за тысячу стадий метко стрела поражает. Нахала, который гуляющим злостно веселье испортил.

До чего же привязчивый ритм, улыбнулся Майориан. Впасть в панику просто от явления вражеской кавалерии гости Хлогиона не могут, на это надеяться нелепо. А вот возбудить в них праведное негодование — это мы запросто: кто посмел? У кого хватило наглости? Нам — мешать? Нас тревожить?!

Особенно быстро отдыхающие возмутятся, если нападавших окажется относительно немного. Не так мало, чтобы сразу предположить ловушку — даже сейчас в лагере может найтись пара-тройка соображающих трезво… ну, относительно трезво для третьего дня свадьбы. Поэтому — пойдут две сотни конных воинов, вооруженных луками, с севера. И еще сотня — с востока. Дальше — «карусель», любимое развлечение аланов; в самом деле, почему бы и ромейской кавалерии не повеселиться, коли уж ее не пригласили на свадебный пир?

Выстрелил — уступи место товарищу, дойдет и до тебя очередь. Пока готовишься к следующему выстрелу, можешь рассказать франкам все, что думаешь об их доблести и мужестве, да погромче, да поизобретательнее. И неизвестно еще, что обиднее — наконечники стрел или острые языки аланов… терпение пирующих иссякло достаточно быстро, и неудивительно. Обзови кто Майориана безголовым пожирателем падали, он бы, наверное, озадачился и вознамерился догнать обидчика, чтобы поинтересоваться: а чем же, собственно, без головы можно оную падаль употреблять?..

Франки, видимо, были не менее любопытны, и обстрел вперемешку с отборными оскорблениями возымел ожидаемый эффект: значительная часть пировавших довольно быстро добралась до лошадей и, обнажив мечи, бросилась в погоню. Похоже, что почти все, кто вообще способен был подняться с земли и удержаться на конской спине. Отлично, это и требовалось, этого мы и добивались, — радостно думал Майориан, оглядываясь на близкую, уже почти настигшую обидчиков конную толпу. Боевым порядком то, что мчалось за аланами, никак называться не могло. Табун пьяных кентавров, как он есть. Вакхическое веселье.

По сигналу Майориана отступавшая в притворном ужасе кавалерия разделилась надвое. Если франки решат погнаться за одной половиной, вторая ударит с тыла, а прикрывать тылы наши гуляки не умеют, им это и в голову не приходит — что взять с табуна, где каждый стремится доказать другим, что он самый храбрый, а конь под ним самый быстрый… Если они разделятся — еще лучше, потому что у перекрестка ждет отряд, и у моста, куда свернула вторая половина конницы Майориана, тоже ждет. Франки поддались на провокацию, и теперь их участь определена, а случилось это в тот момент, когда они бросились преследовать противника, даже не задумавшись, с чего бы вдруг небольшому отряду аланов нападать на многократно превосходящих их числом франков?..

Лучников среди пирующих было мало, а потому и нападение, и отступление обошлись почти без потерь. В пешем строю франки сражались лучше, чем в конном, в отличие от аланов, так что свою первую задачу Майориан выполнил, на пехоту франков вытащил, а теперь — назад, к мосту: и свечка не догорит, как даже самые пьяные кентавры поймут, что их ловили на живца. И поймали. Так-то франки могли бы и расточиться по лесу, хоть и постыдным считается такое дело, но за спиной — свадебное пиршество, семьи, добыча. Через холмы от кавалерии с этим не уйдешь. А дороги всего две — через лес и через мост. Они попробуют смять пехоту, а когда у них не получится, решат отступить. Те, кто уцелеет… и кинутся к реке… Поэтому нужно торопиться.

Успели. И ударить в спину тем франкам, что погнались за вторым отрядом, и перестроиться, и… а потом пошла плясать. Майориан чувствовал себя тем дураком из притчи, что вздумал оседлать медведя. Даже хуже того дурака, потому что в притче зверь был один, а здесь количество медведей ограничивалось только мерой гостеприимства короля Хлогиона, а верней сказать, ничем. Потом вокруг стало свободней, потом еще свободней, а потом какой-то пехотный декурион, не разглядев, кто перед ним, помянул майориановских предков совершенно неподобающим образом — и тот понял, что справа, слева и впереди — только свои. Уже подошла пехота.

Теперь можно вернуться на место пиршества. Там — обоз, там женщины, в общем, добычи хватит на всех; там же и некоторая часть франков и их гостей, и эти еще намерены сражаться. Почти никто не хотел сдаваться в плен, но отступивших в лес Майориан преследовать запретил: пусть уходят. Должен же кто-то разнести рассказы о победе… впрочем, франки будут рассказывать о поражении, сокрушительном и позорном.

— А это, значит, невеста? — поинтересовался он у всадника, караулившего шатер.

Из шатра высовывалась белобрысая девица с длинными распущенными волосами, украшенными лентами. Весьма симпатичная девица, и явно не робкого десятка — руки уперты в бока, а глаза так и сияют праведным негодованием. При виде подъехавшего Майориана негодование увеличилось вдвое, если не вдесятеро: белобрысая угадала командира нападавших.

— Не… подружка. Невеста внутри, — кавалерист весело оскалился, блеснув неожиданно белыми зубами.

— Красивая? — полюбопытствовал Майориан. Алан радостно кивнул.

По энтузиазму командир предположил, что всаднику сейчас решительно все девицы покажутся красивыми — белозубый, кажется, был не старше самого Майориана, а победа пьянит лучше вина; однако ж, без неприятностей обошлось, отчасти это удивительно, а, с другой стороны, вполне закономерно: даром он, что ли, потратил прорву сил на наведение и поддержание дисциплины среди своей кавалерии? Некий любитель поэзии, который сейчас уже должен бы перемолоть всех, кого он взял в мешок на перекрестке и подходить сюда, может быть доволен. Добычу взяли богатую, потерь на удивление мало, в лагере все, кто вовремя догадался бросить оружие — целы, а в шатре — невеста… интересно, где ее жених? Ладно, пересчитаем пленных, расспросим, разберемся.

Майориан стащил с головы шлем, отер со лба пот, потом рассмеялся: хорошая победа, славная и красивая. Такую запомнят надолго.

451 год от Р.Х. 10 июня, между Арелатом и Аврелией

Старый человек молится на коленях перед алтарем.

Алтарь есть, а молящегося на самом деле — нет. Он давно мертв, и его останки покоятся в часовне, где старик стоит на коленях.

— Прошу вас, мои владыки, возьмите под свою защиту город Меттис[9] и не позволяйте врагам сжечь его, потому что в этом городе есть место, где хранятся мои грешные останки. Пусть лучше народ знает, что я что-то значу для Господа. Но если грехи народа настолько велики, что нет другого исхода, как предать город огню, то, по крайней мере, пусть хоть эта часовня не сгорит…

Человеку, которому снится часовня, не нравится молящийся. Во сне он знает: это блаженный Стефан. Спящему не нравится блаженный первомученик, ему хочется схватить старика за шиворот и потрясти: чего ж ты просишь, о чем, клятый старикашка, неужели твоя часовня важнее целого города?!

— Иди с миром, возлюбленнейший брат, пожар пощадит твою часовню! Что же до города, мы ничего не добьемся, так как на то уже есть Божья воля. Ибо грехи народа возросли и молва о его злодеяниях дошла до самого Бога; вот почему этот город будет предан огню… — двое в сияющих одеждах взирают на старика с высоты, отвечают — надменно, так кажется спящему.

Спящий знает: город уже был предан огню. Город Диводурум сгорел дотла, выживших почти не оказалось, но часовня — уцелела. Человек во сне ненавидит, остро, до боли, так, как наяву почти и не умеет, и молившегося, и ответивших ему: нашли, что спасать. Каменные стены да убранство. Люди погибли. Стены сохранились.

Обещание сбылось.

— Что же вы делаете, — хочется кричать спящему, — что же вы делаете, что?! Спасаете… камни, а не людей! Апостолы! Святые заступники… пропади вы пропадом! Божья воля? Я не верю, не верю, не-ве-рю-не-ве…

Толчок в плечо. Человек, заснувший в седле, открывает глаза, пытается осознать, на каком он свете. Потом понимает: жара, солнцем, наверное, напекло голову, вот и снится всякая пакость, к тому же, добравшаяся до них как раз вчера. Кто-то пересказывал. Сам слышал человека, который слышал человека, который женат на женщине, которая приходится двоюродной сестрой соседу человека, которому было видение со святым Стефаном и апостолами Петром и Павлом.

— Опять дурной сон? — во взгляде разбудившего легкое любопытство, привычное, оно там всегда.

— Да, — отмахивается Майориан, проводит рукой по скулам, стирает капли дождя. — Я… кричал?

— Нет.

Мелкая морось охлаждает горящие щеки. Никакого солнца, и голову не напекло, просто приснилось невесть что. Бывает, наслушался…

446 год от Р.Х., Равенна

Сначала Майориан не понимал, как можно работать в таком гвалте и мельтешении — да, света достаточно, да, все нужное рядом, только руку протяни, но все время ходят какие-то люди, кто-то гудит, щебечет, докладывает, объясняет, спорит, носится с табличками, шуршит какими-то старыми документами, скрипит новыми, и как ни пытайся, а краем глаза все время ловишь чье-то движение, и это еще секретари и штат, они хотя бы не грохочут по полу как все слоны Ганнибала в полном боевом воружении…

Через неделю он осознал, что стал замечать не шум, а отсутствие шума. Тишину или что-то приближенное к ней. Впрочем, это были уже сущие мелочи. Он работал как паровой автомат Герона Александрийского, сводил воедино сведения об урожаях и налогах, неизвестно как добытые людьми консула и очень отличавшиеся от того, что говорили официальные отчеты… и понимал, что жизнь, в общем и целом, кончена. Потому что просто война и даже победоносная война на этом фоне теряла всякий смысл. Западная империя расползалась, как кусок гнилой ткани.

Непосильные налоги, нищета, бездействие закона, полное бесправие внизу — да, даже в городах, где все еще как-то держалось — страх наверху. Конечно, Майориан и раньше знал, что дела не очень хороши — не восстают колоны от хороших дел — но не представлял себе, насколько плохи. Теперь он не считал ошибкой решение Констанция пустить готов в Аквитанию. Теперь он считал это решение близким к гениальному. Лучше раз в десять лет воевать с Теодерихом, чем каждый год — с багаудами.[10]

По отдельности — все можно исправить. Кое-что даже сейчас. Если бы не необходимость отыгрывать две кампании в год. Если бы не необходимость тратить все, что есть, на войну. Мы знаем почти все почти обо всех — о земле, о людях, о дорогах, о товарах, о связях, о том, что кому мешает и что можно пустить в ход — и дай нам пять лет надежного мира… Пять лет мира и возможность применить силу.

В голове крутились мельничные колеса — большие, поменьше, еще поменьше, одно в другом… Объявить налоговую амнистию, восстановить плебеев в правах, сделать так, чтобы выборные лица не отвечали за сбор налогов своим имуществом — все это можно привести в систему и осуществить, если иметь на руках время, а за спиной армию. Землевладельцы-провинциалы уступят. Они согласны терпеть даже варваров, и с куда большей охотой будут терпеть нас.

Противно думать, что на это уйдет жизнь, но лучше так, чем ждать, когда оно рассыплется под руками.

А вокруг опять тишина… только что протопал курьер, а сейчас — упади волос, будет слышно.

— Какие новости? — спросил Майориан.

А ответил ему не курьер, а хозяин безумного улья:

— Хунерих, сын и наследник Гензериха, обвинил свою жену в том, что она сварила для него яд, отрезал ей нос и уши и отослал обратно к отцу.

Майориан кивнул. Говорить не хотелось, губы не расходились. Дай нам пять лет мира… ну вот они. Может быть, не пять, может быть, меньше — три, четыре года. Вот они. Бог ответил и дал, прямо сейчас.

Все стоят, застыли как на мозаике, только ветер колышет занавеску, только солнечный луч движется по полу…

Хунерих, сын и наследник Гензериха, короля вандалов и ныне хозяина Африки, был женат на дочери Теодериха Толозского, короля везиготов. Союз севера и юга… и западная империя между ними. А теперь — все. А теперь — нету. Провернулось колесо. И на чем… Хунерих и среди вандалов жестокостью славился, и нрав свой не только на чужих срывал — жену обижал, детей бил, это известно доподлинно — пока корабли ходят, а купцы торгуют, пока священники и епископы пишут друг другу, патриций империи будет знать, что делается хоть в Константинополе, хоть в Карфагене… Хунерих бил жену, а она сварила ему яду. До обидчика не дотянулась, а союз отравила вмертвую.

Отчеты из Норика щетинятся палочками цифр, теперь до них дойдет дело, может быть, не сразу — но дойдет. Потому что за два моря отсюда женщина не выдержала грубости мужа.

Нет, не сходится, есть прореха в рассуждении, дыра, пропуск, пустота там, где должен быть мостик. Если бы Хунерих, узнав о покушении, от злости разум потерял, его жену сейчас не живой к отцу везли бы, а в саване. Или, скорее, в сосуде.

А если бы не потерял, или если бы Гензерих вовремя вмешался, мы бы ничего не узнали вовсе, совсем ничего. Слишком важен союз и для везиготов, и для вандалов. А зайди дело чересчур далеко, так умерла бы жена наследника от какой-нибудь южной лихорадки, тихо. Провинция Африка жестока к северянам.

Но ее оставили в живых — и отослали отцу с позором, изувеченную. После этого между вандалами и везиготами миру не быть. Пока жив Теодерих и пока живы его сыновья. Понимают это на юге? Понимают. А ведь Гензерих в этот брак вложил много надежд, и от многого отказался — предлагали и мы, и восточные соседи.

Что же там случилось? Неужели это отец приказал ей тайком отравить мужа… нет, не может быть. Или Хунерику предложили более выгодный брак? Но куда уж выгодней — не императорскую дочь же ему сватать.

Да и Евдокии, дочери Валентиниана, семь лет всего…

Если бы молния ударила в пол, Майориан бы не заметил — хотя, казалось бы, смотрел вниз на рыжую плитку, на светлое солнечное пятно.

Евдокия… Вот что пообещали Гензериху, и пообещали твердо. У императора нет сыновей, престол вполне может унаследовать зять. Это не обязательно, но возможно. За шанс получить империю, пусть не для себя, а для сына или, скорее, внука, Гензерих разорвет любой союз, и как угодно громко.

Валентиниан поступил умно, просто удивительно умно для себя. Нам больше не угрожает опасность с юга, нам не нужно оглядываться на вандальский флот, Теодерих остался один, с ним проще будет иметь дело… погоди, опять пропустил. Евдокия-то не свободна. Сговорена Евдокия. Обещана Гауденцию, младшему сыну хозяина улья, патриция империи, главнокомандующего. Это его, Флавия Аэция, сын, или, скорее, внук, должен был унаследовать пурпур — а не потомки Гензериха. Значит Валентиниан вел переговоры за спиной командующего? Разве могло такое быть?

Расплывается в глазах светлое пятно, пылинок не различить.

Не могло. Никто не посмел бы, даже император. И не вышло бы у Валентиниана до такого додуматься, не та у нашего богоспасаемого на плечах голова.

Значит, все, что произошло — не случайность, а вполне…

То, что отлетело в сторону — наверное, это был стол. Грохота Майориан не слышал, он вообще ничего не слышал, даже собственного голоса. Гулкая, звонкая, стеклянная пустота вокруг, и никак не получалось расколоть ее — даже словами, которых он не мог потом вспомнить. Они были правильные, слова: нельзя, несправедливо, недопустимо, не…

Они не попадали в цель, и от того было еще хуже.

— …как ты мог дойти до подобного?

Собственный голос казался чужим.

— Нос и уши были для меня неожиданностью, — спокойно сказал человек у окна. — Я бы не сообразил этого потребовать, недостаточно хорошо знаю вандалов. Это даже не Хунерих. Это Гензерих. Он так показывает, насколько польщен предложением императора и как далеко готов зайти в готовности служить ему. Если бы они ее убили или просто отправили назад, Теодерих все равно оскорбился бы, но через поколение союз можно было бы заключать снова. А теперь его сыновья, ее братья, тоже втянуты в дело. Кто бы из них ни стал королем, он не сможет переступить через то, что сделали с сестрой, да ему и не позволят.

Почему вокруг пусто? Куда все подевались, когда успели — и зачем? При свидетелях, при посторонних, может быть, проще было бы удержаться…

— Просто великолепно! Редкостная удача, верно?

Человек у окна кивает.

— Удача. Пока жив Валентиниан, можно много успеть.

Швырять тяжелый табурет бесполезно, но очень приятно. В стену, не в собеседника — в него бесполезно вдвойне и втройне. Эту замкнутую в себе уверенность в правоте не разбить, наверное, ничем. Насмешка — он говорит ровно о том же, о чем совсем недавно думал сам Майориан: успеть, выстоять, выиграть время. Вот так вот выиграть. Такой ценой.

— Для чего? Зачем? Мы стали хуже вандалов…

— Мы были лучше? — патриций отворачивается от окна, улыбается. — Как ты думаешь, что творилось в Вангионе,[11] у бургундов, когда Аттила его взял? Я ему заплатил — ты теперь знаешь, откуда берутся эти деньги — а он его взял. Они отчитались мне за двадцать тысяч убитых, в этих вопросах гуннам можно доверять. После этого визита с бургундами стало можно договариваться. Я дал им землю, которую они способны удержать, а они платят за нее кровью. И если ничего не изменится, будут платить еще поколения два. Минерва и Мария, ты действительно считаешь, что это было лучше?

«Я плету чушь, — подумал Майориан. — Чушь, которую уместно нести лет в семнадцать от силы. Впрочем, тогда я ее как раз не нес. Я слушал. Вникал. Подчинялся…»

Легко и просто было бы сказать: да, ты прав, прости, я не знаю, что на меня нашло. Легко? Просто? Разве лгать когда-нибудь бывает легко или просто? Да бывает, конечно же, бывают те, для кого оно именно так. Не приходится заставлять себя, принуждать, каждый раз переступать через что-то важное.

Раз за разом, шаг за шагом, а это оказывается не дорога, а лестница, куда-то вниз, и когда останавливаешься, оглядываешься — уже не видно солнца, и впереди тоже ничего не разобрать. Дошли, называется. Наверное, давно уже дошли. Только один дурак заметил это не ко времени. Сейчас.

Так что же — если опомнился слишком поздно, так и вообще молчать?

— Нет, это не было лучше. Это было ничуть не лучше и тогда.

— Ну хоть на чем-то сошлись… Да, для нас это удача. Возможность отыграть время небольшой ценой. Всего лишь погубив двух женщин. Двух, двух, ты Евдокию не посчитал, забыл, а девочке теперь идти замуж за этот образец добронравия. — Патриций подошел к опрокинутому столу, поднял табличку — воск вмялся, ничего уже не разобрать. Не страшно, это копия. — Я понимаю. Бургунды и франки — дикари, которые напали на нас первыми. Кто их считает? А это — женщина знатного готского рода, на которой и жениться можно, если кости так лягут… Моя первая жена, Карпилия, была такой.

«Понимаю?»

Вот это, пожалуй, лишнее. Совсем лишнее.

Закрыть глаза. Представить что-нибудь… приятное. Безобидное. Травку. Зелененькую. Одуванчики. Много… побольше.

Открыть глаза. Глядеть в сторону. Говорить тихо.

— Дело не в том, какого рода эта женщина. Совсем не в этом. Совсем… — тихо не выходит, почему-то вот не выходит, это проклятое «понимаю» мешает. — В том, что есть предел. Который никто не смеет… не должен переступать.

— Предел есть. И это сватовство — на лигу за ним. Что от этого меняется? Если мы не справимся сейчас, мы рухнем под собственным весом. Собирать осколки будет некому. Сил не хватит ни у кого, ни у готов, ни даже у востока. Они будут рвать друг друга, пока не останется ровное место. Так уже было. Я тебе советовал почитать «Илиаду». Ты прочел? После этой войны пошел обвал. Тьма — по всему побережью — от Египта до Британии. Нас даже завоевать некому, оцени иронию.

— Да все меняется, все!

Они делают. Мы пользуемся. Мы радуемся и пользуемся тем, что они делают. Они — варвары, полудети, полузвери, но кто тогда — теперь — мы?

Глупый спор. Бессмысленный. Так было раньше, и сам же делал, и радовался, что получилось, и гордился похвалой. Рухнет… да оно уже, кажется, рухнуло. Никто не заметил, даже мы сами, и теперь уже поздно хвататься за голову, наверное.

— Я прочел… Не заговаривай мне зубы! — грубо. Впрочем, куда менее грубо, чем поступили с одной женщиной, а, значит, годится. — Тьма — не снаружи, тьма уже здесь. Вот она, тьма, и куда же хуже, чем называть ее светом?! Видеть в ней пользу, выгоду…

— Видеть в ней пользу и выгоду. И делать из нее пользу и выгоду, если иной возможности нет совсем. А если есть, не делать. И называть вещи своими именами.

— Из тьмы можно сделать только тьму.

— Окрестности Тура ты видел…

И что тут сказать? Правда, видел. И от того, что он знал, откуда берутся мятежи и откуда берется людоедство, эти окрестности не выглядели ни на йоту лучше.

Да, все так. И — странное, отвратное ощущение, что мысли вращаются в десятке направлений сразу, и каждая плевать хотела на связность с соседней.

Что ему, собственно, далась именно эта несчастная покалеченная женщина? Мало, что ли, их было? Чем дочь короля Теодериха лучше других жен, дочерей, сестер? Только тем, что — последняя капля в чаше?

В чем вообще дело? В том, что главнокомандующий не прав, или только в том, что он вот так спокойно, удовлетворенно рассказывает о случившемся — а должен бы… что? Тоже табуретами швыряться? Тогда все было бы правильно и как подобает?

А желание согласиться со всем, просить прощения за дерзость, за вспышку — что это, верное решение или слабость?

Мост рассыпался под ногами, и — чувство падения, но вода далеко, слишком далеко… недостижима, остается только бесконечный полет, и кружится голова, слишком сильно.

К счастью, не все табуреты расшвырял; было куда сесть, вновь прикрыть глаза. Не помогло, только хуже стало, а комната плыла, расходилась тенями, становилась полупрозрачной.

Ну, хватит. Вот так уж точно — нельзя, недолжно. Нужно спорить — или признать, что нечего возразить.

Слов не было. Никаких.

Кто-то, да понятно кто, подошел и остановился рядом.

Сказал:

— Я не умею кричать. Извини, — это звучало очень смешно, когда нужно, патриций мог рявкнуть так, что кони шарахались. Наверное, он хотел сказать, что не умеет кричать от себя. — Мне было четырнадцать, когда готы взяли Рому. Это делал Аларих… Король не хотел дурного, ему просто нужна была земля для своих. Он старался. Он предупредил, что не тронет всех, кто укроется в церквях. И не тронул. Он пощадил женщин и детей. Он даже ничего не жег, единственный пожар начался случайно. Если сравнивать, то Город легко отделался. Очень, — он помолчал, позволяя Майориану представить это «очень». — Нам нужно время. Для своих. За ту цену, какая есть. Если бы ты посчитал эту цену добром… я бы очень огорчился.

…и поди теперь избавься от желания уговорить себя, что все это было очередным испытанием. Проверкой. Соблазн уж очень велик.

Майориан поднял голову, внимательно глядя на… все-таки собеседника. Очень хотелось спросить: ну и что ты увидел на сей раз? Я все правильно сделал, да?

Или я ничего не понял, совсем?

— Есть люди, которые чувствуют меру как птица — направление. Но в политике такие — редкость. А многие и не знают, что мера есть. И переступают тот предел, о котором ты только что кричал, слишком часто. А это не только дурно, но и, главным образом, очень опасно, потому что таким людям никто не верит, ни чужие, ни свои, — патриций опять улыбнулся. — Куда надежнее помнить, что предел есть — даже если ты с другой стороны.

— А я, значит, такая вот редкая птица, — и горластая. И дурная. Совсем дурная, наверное. И непонятливая. — Просто помнить? И переступать, когда вздумается? И считать, что помнить достаточно?

— Да… просто. Сейчас везиготам одним нас не дожать — мы хорошо нашумели и под Нарбоном, и под Толосой. Они и пробовать не станут, силы не те, а Теодерих умеет считать. Но если вандалы вцепятся в побережье — а помешать им в этом мы не можем, нам нечем прикрыть всю береговую линию… Гензерих уже держит острова — от Сицилии до материка пролив разве что курица вброд не перейдет. Мы не сможем защитить все, а пока мы будем пытаться, мы потеряем север. Потом Галлию. А потом… ну, ты и сам знаешь. А теперь из Африки снова пойдет хлеб. Гензерих пришлет Хунериха в Италию, заложником. Он затребует кого-то с нашей стороны. Я, наверное, пошлю к нему своего старшего сына, заберу у гуннов и пошлю. Просто, чтобы все спали спокойнее. И на юге будет мир. Надолго. Лет на десять, по меньшей мере.

Вот с этого и надо было бы начинать; нет, не надо — если уж с этого начинать, значит, Майориан не просто дурная, а исключительно дурная птица. Курица та самая. Потому что первым делом он должен, обязан был спросить: что мы купили этой ценой? Что на другой чаше весов? Себя спросить, не собеседника. Найти ответ… да что его искать-то? Он с самого начала прекрасно знал, что случится, останься союз в силе. Знал.

Найти ответ — и только тогда орать. Точнее, орать смысла уже нет. Разве что от понимания: вот так было и будет всегда, иначе быть не может, как бы тебе ни хотелось. Одна несчастная женщина — или сотня, тысяча таких же, но уже на твоей земле, на улицах Города. Орать от бессилия, от невозможности сделать так, чтобы подобного и вовсе не случалось, ни с кем и никогда; но это не выход, не способ, да и попросту неприлично.

Значит, нужно перестать умножать беспорядок и приниматься за дело. Без лишних воплей. Как хозяин улья. Делать дело… и помнить, где зло, где добро, и где граница между ними. И не называть одно другим. Никогда.

Как до сих пор и было. Просто раньше в одной глупой наивной голове какие-то мысли просто не встречались друг с другом, видимо от большого простора. Как легко и приятно было верить, что ты просто несешь порядок. Добро. Справедливость. Без цены. Без условий. Не за чей-то счет. Оставляя эти расчеты на консула.

Н-да, как-то некрасиво вышло. И мебель жалко.

— Прости. — Встать, отсалютовать, склонить голову. — Я был не прав. Но я понял, правда.

— Ты не понял, — опять улыбнулся хозяин улья, — ты был прав.

451 год от Р.Х. 11 июня, между Арелатом и Аврелией

От Арелата до Аврелии — без малого пять сотен миль, добрых две недели пути для войска. Легионы былых времен, размышляет Майориан, могли бы преодолеть это расстояние… опять получается — за две недели. Добропорядочного легионера можно было навьючить, как мула. Нынешних — Майориан оглядывается на пылящих по дороге ауксилариев, — еще пойди заставь носить доспех. Тяжело им, видите ли.

Впрочем, сейчас помогли бы разве что таларии Меркурия. Каждому по паре, лошадям — двойной комплект. При помощи крылатых сандалий, определенно, можно было прийти вовремя. Даже опередить Аттилу. А если считать без талариев, так похоже на то, что гуннам хватит времени на то, чтобы взять город, и не только взять, но и укрепить; уже не вышибешь.

Мы должны успеть, сказал командующий — значит, марши от рассвета до заката, и еще пару часов по ночной прохладе; мы должны успеть — значит, идти ровно с той скоростью, чтобы к Аврелии вышло готовое к бою войско, а не приползли полудохлые улитки; мы должны успеть — и бронзовеют лица, покрываются окалиной пыли и упрямства. Всем известно, что будет, если мы не успеем…

…а мы не успеем, думает Майориан. Почтовый голубь не запоздал и не заплутал, он тоже выбивался из сил, отдыхал, лишь когда больше не мог шевельнуть крыльями, потом поднимался в небо, чтобы лететь. Он успел, принес известие в срок — успеют ли люди? Нет, наверное. Никаким чудом не получится, потому что голубь был послан сразу, вовремя — да только не вовремя пришли вести в Аврелию, запоздали, а точнее уж, о том, что Аттила движется со всем войском на город, подозрительно поздно узнал епископ Анниан. Сангибан, вождь аланов, не отправил гонца, не отправил голубя.

С Гоаром, предшественником Сангибана, было проще. Гоар помнил, кому он обязан разрешением расселиться вокруг Орлеана и сделать город своей столицей, и был верен. Однако, по аланским меркам Гоар состарился, — дикари, косится Майориан на едущего рядом командующего, прежний вождь был лишь немногим старше, — и вынужден был уступить место молодому сопернику. Мудрость и опыт приходят с возрастом… и уходят, когда зрелого командира меняют на пылкого сопляка, ворчливо рассуждает Майориан. А может быть, дело не в возрасте. Может быть, Сангибан просто считает, что союз с гуннами выгоднее, чем союз с Ромой. Ну, этот вопрос мы проясним, если успеем, конечно…

…а мы не успеем, думает Майориан. Сколько там продержится город, даже если он надежно укреплен? Дней семь — это если всем очень, очень сильно повезет. Если Сангибан на самом деле верен, если его гонца взяли в плен, он сломал шею, упав с лошади, или заболел в дороге, если голубей переловили хищные птицы, подстрелили охотники, если стены содержали в порядке, если вождь аланов позаботился о должных запасах воды и пищи на случай осады, позаботился загодя. Если на небесах, вспоминает Майориан мерзкий сон, не приговорили Аврелию к уничтожению… нет, Аттиле плевать на небеса, ему нужна надежная крепость, а потому город он не сожжет. Город. Стены, валы, укрепления, дома и колодцы. Аланов, он тоже, может быть, не тронет — если Сангибан сам откроет ему ворота, или вовремя проявит благоразумие, заключив союз. Остальное… остальные Аттиле не нужны. Поэтому нужно успеть.

Заснуть в шатре не удалось. То ли слишком устал, до той степени, когда кажется, упадешь и заснешь тут же, не успев закрыть глаза, а потом обнаруживается, что сон отстал, под ним пал конь, и сон теперь бредет пешком, к утру, может, и догонит; то ли просто было слишком душно: морось к вечеру сменилась ярким солнцем, к полуночи свежее не стало, только выполз влажный душный туман, которым могли бы дышать только рыбы. Майориан рыбой не был, ему хотелось воздуха — вот он и устроился снаружи, к неудовольствию своей охраны. Здесь все-таки получилось задремать, но все чудилось — вот-вот проснется. Мешали голоса, ржание коней, еще какие-то лишние, раздражающие звуки.

Потом оказалось — трудно проснуться, хочется, да никак не получается.

Кошмар начался так же, как и все предыдущие: Майориан спал и знал, что спит, но это ни на что не влияло. Он не мог остановиться, не мог вынырнуть из-под толщи темной воды, вынужден был идти вперед — по уже наизусть знакомым тропам оливковой рощи, давным-давно заброшенной. Тропинка плясала под ногами, подсовывала сучья и сухие ветви, ямы и колдобины, в темноте препятствия были не видны, а память обманывала: где он в прошлый раз поскользнулся, здесь или у того надломленного деревца?..

Тропа выводила к разрушенному храму, незнакомому — где это было? Наяву Майориан не помнил такого места, но оно уже начинало казаться родным, близким, словно дом, в который возвращаешься много лет спустя, и узнаешь не глазами даже — подошвами сандалий: вот тут поворот, развилка, а сейчас за пиниями покажется черепичная крыша. В храме ждала женщина. Ночь за ночью Майориан пытался дойти до нее, но не успевал — спотыкался, падал или сворачивал в неверную сторону, оказывался в тупике среди поваленных стволов. Только успевал увидеть: высокая, статная, в строгом темном пеплосе и широком плаще; знал — сероглазая, знал — ждет, но не успевал.

Сегодня дорога не стала легче, но на этот раз Майориан был уверен, что больше не заблудится. Он уже изучил все ловушки, запомнил тропы, сосчитал повороты. Действительно, вскоре вышел на широкую прямую дорогу, что вела к потемневшим мраморным ступеням. Храм был освещен — пара факелов, не так уж и много, но достаточно, чтобы понять: его здесь больше не ждут. Та, сероглазая, говорит с другим. В руке — копье, упертое древком в землю, и женщина в шлеме привычно опирается на него, а на плече птица. Сова.

Того, кто стоял напротив нее, в паре шагов — ах, разве так стоило бы беседовать с несравненной красавицей, Майориан преклонил бы колени, чтобы поцеловать край одеяния, — спящий узнал не сразу. Узнав, почти не рассердился. Другому бы, наверное, не простил, но тут соперничать бесполезно. Проверил уже, хватит, второй раз одну и ту же ошибку он не совершит. А разговор подслушать хотелось, Майориан был уверен, что его не заметят, даже если он закричит или швырнет на ступени перед собеседниками камень. Точнее, заметят сова и богиня, но не патриций.

— …решили твою судьбу, — в голосе женщины горечь и гнев. Странное дело, в этом сне Майориан помнит свой прошлый сон, сон о городе Диводуруме, и ему нетрудно понять, о чем идет речь, кто решил, и чем так рассержена богиня. — Они вынесли тебе приговор. Мы еще с тобой, но время нашей силы скоро выйдет.

— Значит, так… — командующий не удивлен, он согласно кивает — как раньше, когда сходилась сложная задача, словно все идет так, как должно. — Если можно, я хотел бы просить о другом.

— О чем? — Майориан не завидует, не может завидовать бесконечной печали в голосе женщины, хоть о нем самом так не печалилась ни одна смертная, что уж там говорить о богинях… и не подавалась так навстречу, внимательно ловя каждое слово.

— Нельзя ли сделать так, чтобы мы успели к Аврелии? Я благодарен, Сотейра,[12] но если бы можно было обменять все время, что мне отпущено…

— Я так и знала, — шепчет богиня, луна играет бликами на шлеме так же горько, так же холодно, — я так и знала, что ты этого захочешь… Да. Не только ты просишь, не только нас просят. Да. После Аврелии. Вы успеете. Они позволят.

— Спасибо.

Майориан делает шаг вперед, знает, что можно, что нужно, поднимается по ступеням — и сам оказывается вдвоем с сероглазой богиней, наедине и лицом к лицу, как мечтал недавно, но теперь он лишь склоняет в приветствии голову. Сова взмывает с плеча, задев крылом щеку, кружит над головой.

— Скажи ему, — женщина приблизилась вплотную, в глазах — отблески близкого шторма, молнии и черные тучи. Русая прядь выбилась на виске из-под шлема. — Скажи… он забудет, но ты запомнишь.

Насмешливое уханье совы, удар крыльями по лицу, коготь, полоснувший по щеке, и эхо: скажи. Скажи ему.

— Скажу! — кивает спящий, он согласен на все, что угодно, лишь бы кошмар отпустил, лишь бы птица не кружила над головой, лишь бы женщина не смотрела пристально, лишь бы не видеть в ее глазах отражение бури, подступающей сзади…

Проснулся — и кровь на щеке, настоящая, его, саднит царапина… и совиная погадка прямо перед носом. Майориан сел, с чувством выругался, попрекая ночную фауну сомнительным, прямо скажем, чувством юмора. Казарменным, натурально. Спасибо еще, что глаз не выбили и на голову не нагадили.

Караульные стояли, опираясь на копья — не спали.

— Вы сову тут видели? — хриплым спросонья голосом спросил Майориан.

Ну разумеется, не видели. Само нагадилось, не иначе.

451 год от Р.Х. 13 июня, Аврелия, дорога

Крепки стены Аврелии, но когда подступит под них несметное войско — устоят ли? Горе, горе тебе, Аврелия, город древний…

Все, что в силах человеческих, епископ Анниан сделал уже давно: отправил весть в Арелат, как и было условлено. Трижды ходил к вождю аланов Сангибану, трижды спрашивал, что должно делать жителям города — и трижды тяжелый камень ложился на сердце. Молодой вождь, сменивший старого, казался нерешительным, и, что хуже, прятал свои сомнения за горделивыми громкими речами. Говорил Сангибан, что враг никогда не возьмет город, что войско аланов могуче, и Аттиле не победить его, что епископ труслив и неразумен, как все старики, что когда в бороде проступает седина, доблесть и твердость духа оставляют мужчину, а после того и жить ему смысла нет, потому что становится он робким и смущает других. Много других слов, пустых и звонких, словно опрокинутая чаша, говорил вождь аланов Сангибан — и не было в них надежды для епископа Аврелии и жителей города.

Когда пришло войско под стены, христиане Аврелии сбежались в собор, стали звать Анниана и спрашивать, что же им теперь делать. Мало было здесь зрелых мужчин, все больше женщины да старики, даже детей забрали с собой отцы на стены — помогать, подносить стрелы и дротики, воду и холст для перевязок.

Анниан, епископ Аврелии, оглядел толпу, выслушал причитания и слезы, поднял руку, заставляя стенания умолкнуть.

— Господь не оставит нас без помощи! — воскликнул он, перекрывая шум. — Молитесь, ибо всегда откликается Он на призыв страждущих!

И служил епископ молебен, а на стенах сражались, но помощь не приходила ни свыше, ни путями человеческими.

Закончивши молебен, велел Анниан:

— Посмотрите с городской стены, не сжалился ли над нами Господь и не подходит ли уже к нам помощь?

Посланцы вернулись, сказав, что — нет, видна только вражеская рать, повсюду, куда ни брось взгляд, до самого горизонта лишь враги, и несть им числа, и нет надежды.

Велел тогда епископ Анниан всем пасть на землю ниц и вновь молить Господа о спасении, ибо крепко уповал на милосердие Божие и на обещание, что дано епископу было Флавием Аэцием.

— Молитесь с верою! Господь вас сегодня спасет! — и продолжал возносить мольбы, а закончив, вновь отправил быстроногую глазастую девчонку на стены: — Посмотрите снова!

Но нет, ничего не разглядела девочка, и вернулась в слезах, говоря, что ворота вот-вот рухнут под напором осадных орудий, что тараны гуннов огромны, невиданной величины и силы, и, того гляди, ворвется враг в город. Поселилось тогда отчаяние промеж молящихся; отчаялся бы и Анниан — прибежал к нему мальчик-служка и тихим шепотом рассказал, что подслушивал под окнами дома, который избрал себе алан Сангибан, и слышал, что вождь с советниками обсуждает, не лучше ли сдаться Аттиле, и дело уж дошло до условий сдачи, да тут некоторые воины заупрямились, не желая уступать. Но крепка была вера епископа Анниана. Хоть и казалось, что положение осажденных безнадежно, а Господь не внемлет мольбе, не отступился епископ; ничто не могло поколебать его решимости.

— Если вы будете молиться с верой, то Господь быстро придет к вам на помощь! — и так велико было почтение горожан к Анниану, так явственна для них была сила его веры и благочестия, что и зная уже, что вот-вот рухнут ворота Аврелии, в третий раз затеяли горожане молиться, пав лицом ниц и призывая милосердие Господне.

— Посмотрите, не близка ли помощь? — в третий раз отправил Анниан людей на стены.

Пригляделись те, и показалось им, что вдалеке, на горизонте, словно бы поднимается от земли небольшое облачко пыли, но что значит это — неведомо.

— Это — помощь Господня, — громко сказал епископ. — Возрадуйтесь же, ибо ныне мы спасены!

Рассказывать об увиденном во сне Майориану было слегка неловко. Только глубокая ссадина от скулы до края челюсти мешала записать все, что приснилось, в обычные кошмары, которые преследовали его со дня выхода армии из Арелата. Да и то можно было бы сказать, что во сне сам поранился, бывает такое; только Майориану казалось, что нарушь он данное обещание — крепко об этом пожалеет. Следующий раз сова попросту выцарапает глаз. С нее станется.

Собеседник выслушал без насмешки, ненадолго прикрыл глаза.

— М-да… После Аврелии? Если мы успеем? М-да… — командующий задумчиво кивнул.

В висках бешено ударил пульс, перед глазами пошли цветные пятна — то же движение головы, что и во сне. То же. В точности. Знакомое, да, знакомое и раньше, но… мир уплывал из-под ног, сплавлялся со сном, и делалось страшно: что происходит? Почему?

Больше — ни слова, ни пояснения, а расспрашивать Майориан не мог: губы не шевелились. Он сделал, что обещал, но знать, о чем идет речь, ему не полагалось.

Разговор был с утра, а к вечеру он забыл, зачем приходил. Кажется, говорили о смене построения войска за сутки до подхода к Аврелии. Да, точно, так и было, и Майориан легко восстановил в памяти беседу, удивляясь тому, что мог ее запамятовать. От усталости, наверное.

— Пехотные офицеры должны следовать справа и слева от своих частей. Два отряда кавалерии пойдут вдоль флангов пехоты. Кавалерия образует только одну шеренгу вдоль каждого из двух флангов…

Потом — опять скачка, и Майориан кусал губы, грыз кожаный ремешок, чтобы больше не засыпать в седле, ибо как только он прикрывал глаза, ему казалось, что конь не скачет по земле — плывет над ней, словно обутый в те самые таларии, о которых недавно мечтал всадник. Летит быстрее птицы, за один шаг проходит целую милю.

Мелькают мимо деревья, дома, изумленные лица людей.

Несется, обгоняя ветер, воинство ромеев и везиготов.

Стоило распахнуть глаза, вглядеться в дорожную пыль, начать считать деревья у обочины или отвлечься беседой — наваждение исчезало, но возникало еще более чудное чувство: он спит. С утра проснулся во сне, сон продолжается, а вот стоит прикрыть глаза — проснется по-настоящему и увидит, что войско в самом деле летит над землей…

Врачи говорили, от недосыпания можно сойти с ума — похоже, именно эта беда Майориана и настигла. Память отказывает, глаза подводят, в голове — недоваренная солдатская каша, в которой впору утопить поганца-повара, физиономию где-то поцарапал, и забыл, где…

После полудня передовые отряды войска вышли к Аврелии. Гунны не приняли бой, вовремя сообразили, каково оказаться зажатыми между стенами города и свежим войском, и отступили на север.

Тем вечером Майориан напился под стать всем прочим и наконец-то выспался без кошмаров. Поутру голова болела, конечно, но простой и знакомой болью, без лишних глупостей, а к полудню перестала, и больше посторонняя ерунда ему не мерещилась.

451 год от Р.Х. 20 июня, день, Каталаунские поля

Майориан оглядел доставшееся ему правое крыло и хмыкнул. Потом летописцы найдут красивые слова, яркие эпитеты и достойные определения; пока что хватало не слишком лестного, зато точного термина «разнопестрая орава», который сам просился на язык. Такое впечатление, что здесь сгрузил своих обитателей Ноев ковчег. Каждой твари по паре… отрядов или войск. Франки, везиготы, бургунды, саксы, скифы… и дай Господи сил удержать все ниточки в кулаке, а особенности каждого народа — одних в пешем строю сражаться не заставишь, другие на лук смотрят, как на паровую машину с клыками, — в памяти. Хорошо, что он здесь, с Теодерихом-королем и Теодерихом-младшим, а наследник везиготов — на левом, с командующим. Можно не беспокоиться за оба крыла.

И за центр уже можно не беспокоиться… примерно два часа как, прищурился комес на полуденное солнце. После того, как командующий велел войску перестроиться и поставить в центр аланов с Сангибаном во главе. Судя по выражению лица Сангибана, подобной пакости со стороны Аэция и Теодериха он не ожидал, настолько не ожидал, что даже не заготовил сколько-нибудь убедительное объяснение тому, почему так хочет сражаться именно на левом фланге. А на ходу сочинить не смог, и влип в сладкую патоку любезнейшей просьбы — «самое важное, самое почетное место доверим мы храбрейшим и сильнейшим из наших союзников». Теодерих не улыбается, согласно кивает, убедительно и лестно, остальные, и предупрежденные, и вовремя уловившие, к чему клонит ромейский полководец, откликаются согласным гулом, напоказ завидуют этакой чести, ревниво возмущаются — вот Сангибану и некуда деваться, как бы он ни стремился оказаться совсем в другом месте, слева, на холме.

Разгадал несложную аланскую хитрость, разумеется, командующий — еще на рассвете, когда разведчики вернулись и внятно описали и показали на карте, какую именно позицию заняли Аттила и присные его. При всем желании и рвении у гуннов не получилось бы не то что победить — добиться убедительной ничьей, которой Аттиле вполне хватило бы, чтобы спасти свою репутацию. Никак не получалось. Сколько-то времени прошло в попытках сообразить, на что Аттила, отличный, как все прекрасно знали, полководец, опытный, расчетливый и на редкость рассудительный, вообще может надеяться, поставив свои сильнейшие войска — гуннов и остроготов — чуть наискось от холма, торчавшего на равнине, словно свежий синяк на лбу. Когда выяснилось, что позицию на холме жаждет, просто рвется занять Сангибан со своими аланами, на военном совете отвисла не одна челюсть: все вожди и командиры отменно знали, что аланы сражаются только верхом. Холм же нужно будет оборонять, спешившись. На одержимого жаждой самоубийства Сангибан, пышущий здоровьем здоровяк лет от силы двадцати, уже покрытый шрамами, никак не походил.

Командующий улыбнулся — Майориан эту улыбочку знал, ничего хорошего она не сулила, — слегка склонил голову и тихо сказал несколько слов королю Теодериху, сидевшему рядом. Тот прикрыл глаза, соглашаясь, шепотом заговорил со старшим из сыновей… наследник везиготов, сидевший напротив, рядом с Майорианом, удивленно приподнял бровь.

— Мы просим тебя, Сангибан, храбрейший и достойнейший из мужей, что предводительствовали когда-либо доблестными аланами… — начал командующий лить мед. Аланская оса тонула неохотно, но быстро.

Уже на самом поле младший Теодерих поглядел на юг, в сторону холма, и опустил длиннющие, девичьи ресницы.

— Если бы они ударили нам в бок… — аж заалелся от смущения, не любил Теодерих говорить гадости о ближних своих, и всегда отчаянно стеснялся, когда приходилось.

— Мы бы до Аврелии отсюда летели, теряя… славу, — необъятный везигот всегда благотворно влиял на лексикон Майориана и его манеры.

— Мне кажется, что Аттила весьма огорчен, — показал рукой на противоположную сторону ручья Теодерих-старший. Подошел едва слышно, с медвежьей легкостью: невзирая на почтенный возраст, король был силен и бодр, а, судя по доспеху и облачению, сейчас собирался сражаться во главе воинства.

Король везиготов был прав. Когда на гуннской стороне увидели, в каком порядке противник строится к бою, там воцарилось молчание, и настроение этого выразительного молчания было ясно за несколько миллиариев. «Исключительная мрачность» сие настроение называлось, и чем ближе к центру, к королю гуннов, тем глуше и сердитее казалась тишина. По краям, куда Аттила поставил разные мелкие племена, еще потрясали копьями и топорами, пускали в воздух стрелы и орали нечто воинственное и оскорбительное. Посредине же воодушевления не наблюдалось.

— Значит, мы не ошиблись в своем предположении, — продолжил Теодерих. — Обороняющим холм придется тяжко, — прибавил он некоторое время спустя, когда стало понятно, что Аттила велел атаковать возвышенность.

Майориан слегка нахмурился, потом постарался улыбнуться, чтобы не тревожить короля и окружающих. Ничего, там две трети ромейского войска, там везиготы, а Торисмунд — хороший боец, храбр и невероятно упорен, его любят, значит, стоять будут крепко. Еще там командующий… в бой же полезет, улыбаться, улыбаться, все будет отлично, удача на нашей стороне, а если аланы предадут и Аттила пойдет на соединение с ними, это будет изумительным подарком судьбы, о лучшем и мечтать нельзя: возьмем его в клещи, разобьем королевскую дружину, и оставшиеся без предводителя племена будут сверкать пятками, удирая, кто куда.

Аттила подобной глупости не совершил, впрочем, на нее Майориан всерьез и не рассчитывал — слишком умен и предусмотрителен гунн, — а вот холм ему словно в седалище впился… Одна атака, другая, третья; надо понимать, до последнего рассчитывал на то, что сможет взять позицию и оттуда уже добраться до аланов. Не сам, силами остроготов и гепидов под командованием Валамира и Ардариха соответственно, гунны же сражались с аланами по центру. Вяло так сражались, в отличие от того, что творилось на обоих флангах. Видимо, пытались приберечь друг друга на будущее.

— Ну-ну, — хмыкнул Майориан. — Обломают они зубы о левое крыло…

— Торисмунд очень храбр, — кивнул младший Теодерих. — А о мудрости твоего командующего и говорить нужды нет…

«Любезный ты мой, обходительный, — улыбнулся про себя Майориан. — Хорошо бы именно ты наследовал отцу, — и уже вслед везиготу прибавил к пожеланию: — Если тебя в этом сражении не убьют, ты же в храбрости братцу не уступаешь…»

Три захлебнувшиеся атаки подряд произвели на гуннов удручающее впечатление, по мнению Майориана — слишком уж удручающее. У противника еще оставались силы. Только не нужно ломиться на холм, только не нужно мечтать соединиться с аланами. Достаточно просто сражаться до упора, до самой темноты, потому что чаши весов еще колеблются, на поле боя уже смотреть тошно, а доклады выслушивать еще тошнее — проиграть мы не проиграем, у нас тоже кое-что в запасе имеется, но цена…

Да о чем в этой каше пока что можно судить по-настоящему? Ни о чем. Впрочем… как интересно. Гунны, остроготы и гепиды, то есть, сердце войска противника, отступают, перестраиваются на той стороне ручья. Ой, а кто это? Неужели Аттила? Точно, собственной персоной. Речь читает, какая досада, что ничего не слышно… зато по жестам можно догадаться. Гунны герои, союзники их тоже, а мы — муравьи под их сапогами, тля презренная, а ромеи — особо презренная, вот эта пантомима явно обозначает, как ромейское войско трусливо прячется за щитами… а вот эта — что с нашими трусливыми войсками сейчас сделают. Ну-ну, посмотрим.

Смотреть оказалось не на что: и четвертую атаку отбили, хотя и тяжелее, чем предыдущие три. А вот на правом крыле было не все ладно. Видимо, прельстившись примером Аттилы, король Теодерих тоже решил воодушевить войска речью. Сердце отчего-то нехорошо защемило, Майориан сам не понял, почему — обычное же дело, сейчас Теодерих скажет что-нибудь впечатляющее, тоже про муравьев трусливых и гуннов позорных, и войско правого крыла перейдет в заранее запланированную атаку, сомнет уже почти разбитые мелкие союзные Аттиле племена, доберется до самих гуннов, вцепится в подбрюшье, тут ударят с холма и из центра… и далее мы скажем доблестному бичу Божию свое «до свидания!»… отчего же так муторно, тучка, что ли, на лицо набежала?

Майориан посмотрел на юг — да нет, вот там-то все в порядке, хотя если с командующим что случится, то отсюда не разглядишь. Пока он глазел по сторонам, случилось почти перед ним, чуть правее. Король, окруженный дружиной, поднял к небу копье, пришпорил коня, везиготское войско откликнулось согласным ревом, оглушительным и слаженным, Майориан на миг оглох… и тут Теодерих вылетел из седла, через голову коня, вниз, под копыта.

— Измена, — рыкнул стоявший рядом комес Рицимер, и пояснил: — Его же в спину ударили…

— Да, — кивнул Майориан, и едва не застонал: — Ох, только не это…

Везиготскому воинству на его пожелания было наплевать с самой высокой колокольни Толосы. С гневным ревом везиготы ринулись в атаку на гуннов. По полю словно прошла штормовая волна. Комес видел, на что способны везиготы, думал, что видел… нет, он ошибался. Вот так, как сейчас, они, наверное, еще никогда не дрались. Это было страшно, это могло впечатлить даже того, кто, как Майориан, ровно половину жизни провел в сражениях. Гунны были отличными воинами, свирепыми, яростными и не умели отступать, но сейчас их смяли, отбросили и заставили бежать.

Так, как сражались везиготы, мстя за гибель своего короля, гунны сражаться не были готовы — да и Аттила был жив. Когда бы не предательство, когда бы убийца Теодериха не находился среди своих, Майориан назвал бы смерть короля лучшим, щедрейшим из подарков судьбы — пусть все планы полетели кувырком, но ведь и противник полетел кувырком тоже… а так комесу было стыдно и противно. Тот, кто это сделал, наверное, уже погиб, он был среди королевской дружины, а она сражалась в первых рядах; но нашел бы гадину — своими рукам удавил… и не сразу.

Еще было жаль младшего Теодериха, потерявшего отца.

Безумная атака везиготов окончательно превратила творившееся на поле в торжество хаоса. Аттила со своей дружиной укрылся в заранее укрепленном лагере, часть его войска еще сражалась, кое-кто даже рвался вперед, другие отступали вслед за вождем… потом на все это наползла вечерняя тьма, успокаивая самых рьяных, остужая самых пылких.

Полная победа не досталась никому. Пока что — и, наверное, вплоть до самого утра, до второго сражения, — победившим себя мог считать каждый. Гунны отступили, но не бежали, ромеи с союзниками понесли потери серьезные, но еще не фатальные, а у везиготов есть наследник, который может занять место отца. Точнее, два наследника: Теодерих-уже-не-младший вернулся из боя живым и невредимым, по уши заляпанным кровью противника, но без единой царапины.

— Ты доблестно бился, храбрый Теодерих, — сказал, подойдя к нему, Майориан… ноги уже почти не держали, в голове продолжалось, бурлило и кипело сражение, но он должен был заговорить с везиготом. — Я соболезную твоей потере. Это великая утрата и для всех нас… не было короля мудрее и храбрее твоего отца.

— Благодарю, — хриплым сорванным голосом ответил Теодерих.

Неожиданно для себя Майориан положил руку ему на плечо, везигот признательно кивнул, что-то неразборчивое произнес, наверное, еще одну благодарность. Остаться бы с ним сейчас, пить до рассвета, можно — почти победили, а завтра с утра будет не до похмелья, снова начнется карусель, и любое похмелье вытряхнет тут же… Аттила совершил ошибку: сам лишил себя возможности маневрировать, теперь мы можем запереть его — и пусть попробует прорваться. Выбор теперь наш. Все хорошо. Вот только уже второй отправленный на холм, к командующему, гонец говорит, что «старший из ромеев» не обнаружен… с ума они там, что ли, посходили? Как не обнаружен? Если погиб, так погиб — здравствуйте, додумались, командующего потеряли!

Придется туда идти. Не сейчас, часом позже, но — придется самому. Идти туда, оставлять Теодериха… выбирать между плохим и худшим, как водится. Но пока есть этот час, с ежеминутными задачами пусть разбирается Рицимер. В конце концов, в отсутствие командующего именно на Майориане лежит обязанность улаживать дипломатические вопросы. Вот и пусть лежит, сейчас это к лучшему.

Победы без потерь не бывает, это Майориан выучил давным-давно. Но есть потери… и потери. Цена нынешней ему не слишком нравилась, а при виде печальных глаз Теодериха — не нравилась как-то особо.

— Сейчас, когда сражение прекратилось, не разделишь ли ты со мной чашу вина? — сказал он, стараясь не коверкать слова готского языка.

— С радостью, — откликнулся Теодерих.

Майориан смутно надеялся, что дело здесь не только в учтивости.

451 год от Р.Х. 20 июня, вечер, Каталаунские поля

Король должен сражаться.

Король, еще не выбранный королем — тем более. Сражаться так, чтобы каждый шелудивый пес запомнил, что будущий король, наследник павшего в бою — доблестный воин, чья храбрость не подлежит сомнению.

Иногда нужное, необходимое кажется почти неисполнимым.

Багровое солнце сползало за горизонт. Последние алые блики терялись среди луж крови. Сегодня солнце тщетно состязалось с людьми в попытках разукрасить красным доспехи и щиты, сбрую лошадей и одежды воинов. Людям это удалось куда лучше.

Кто говорит, что вид поверженного врага и созерцание пролитой им в бою крови веселит сердце истинного бойца, тот, наверное, никогда не пытался разыскать на поле боя бурдюк с водой. Простой чистой водой, не из здешнего ручья, который уже к полудню вздулся, вспенился алым.

Будущий король Торисмунд устал, и единственным, что могло бы согреть его сердце, была вода — а воды-то и не найти. Кончилась еще давно. Торисмунд устал. Он никогда не думал, что можно так устать, и тем более — что бывают такие битвы. Торисмунд и считать-то до стольки не умел, сколько уже полегло. Может быть, умел ромей. Наверняка.

Торисмунд приподнял голову, оглядываясь, но искомого ромея с первого взгляда не обнаружил, а на второй сил уже не было. Хотелось только лежать, уткнувшись лбом в прохладную землю и облизывать сухие от жажды губы. Надеяться на то, что передышка окажется долгой, не приходилось. Отдохнуть — не получалось. Верить в победу… объяснения, что Аттила уже проиграл, что все нынешнее — не более, чем попытка сохранить лицо, с каждым часом сражения казались все менее и менее убедительными. Совсем неубедительными. Очередная ромейская хитрость. Кто бы ни одолел в сражении, истинным победителем станет король ромеев.

Это было… неправильно. Сама земля, влажная от крови, говорила об этом.

Отец ошибся, приказав казнить того колдуна.

Мерзкий старикашка, конечно, вызывал такое желание. Торисмунд помнил единственный разговор с колдуном, то ли прибывшим вместе с посольством короля гуннов, то ли просто в те же дни. В любом случае гунны не собирались негодовать по поводу его казни. При свечах казалось, что сам старик — лишь туманное пятно, болотно-серое, зыбкое, и тень его тоже расплывалась, змеилась щупальцами. Но за ним стояло могущество, отказываться от которого стал бы только крайне недальновидный человек. Отец слишком полагался на силу и доблесть, на Господа и его помощь…

Торисмунд, король везиготов — ну, почти что король, — смотрел в будущее, а не в настоящее. Ему плевать было на то, что представляли из себя колдун и его тень. Он запомнил все, что говорил старик. Хорошо запомнил. Тогда, сухим и прохладным осенним вечером, слова болотной поганки звучали слишком неприятно. Подчиниться власти, что выше королей… Торисмунд, наследник короля, готов был подчиняться лишь отцу. Торисмунд, король, вдруг понял — сейчас, на пропитанном кровью поле, — что ошибался. Рассуждал, как вспыльчивый юнец, а не как властитель. Сила должна принадлежать ему. Именно ему, только ему. Подчиниться? Глупости. Ну да, колдун, отродясь не державший в руках копья, может быть, и подчинялся — но король везиготов сумеет подчинить себе любую мощь.

Единственное, о чем Торисмунд жалел — о том, что, наверное, не слишком внимательно вслушивался в объяснения колдуна. Странно, он помнил каждое слово, но помнить и понимать — не одно и то же.

Земля остывала, холодя щеку. Вокруг, так же вповалку, отдыхали воины его личной дружины. Передышка затягивалась, ромей, еще недавно сражавшийся рядом бок о бок, куда-то запропастился, от братца Теодериха вестей не было. Окруженный товарищами, Торисмунд все равно чувствовал, что один. Чем темнее становилось, тем больше его одолевало это чувство. Словно наконечником копья провели черту, отделившую его от других. Один, отвечает за все, и должен, наконец, решиться…

Легкий ветерок, еще недавно так приятно охлаждавший разгоряченное тело, превратился в довольно мерзкий влажный ветер, гонявший по спине мурашки. Странное дело, кто-то рядом пожаловался на духоту, Торисмунду же хотелось укрыться плащом или, лучше того, завернуться в шкуру — но не было сил сдвинуться с места, и даже не хотелось шевелить губами, чтобы попросить… приказать.

Чем холоднее становилось, тем яснее делались слова колдуна. Только с главным болотная поганка напутала, ну да что с него взять. Все просто, все очень просто. Нужно только встать и сделать. Сила сама просилась в руки, дразнила, словно умная женщина, которая вслух говорит «нет», а глазами — «приди и возьми!».

Для победы. Для того, чтобы поле боя осталось за его племенем. Чтобы вся эта земля отныне и навсегда принадлежала достойнейшим из достойных.

406 год от Р.Х., Сербинум

У виновника торжества несколько смущенное лицо. Очень чисто умытое.

— Я не думал, что это настолько испортит праздник. Но ничего страшного, кажется, не случилось? Мы все вокруг мокрыми шкурами обложили, чтобы пожар не начался.

Шкуры люди короля обнаружили довольно быстро. И грязные следы, очень грязные, пахнущие тиной — от местного черного, жирного речного ила, которым злоумышленники обмазались, чтобы надежно раствориться в ночи. И тыквы — с прорезями в виде рта, глаз и носа, в одной даже светильник еще горел. И веревки — тоже обмазанные илом. Спасибо, что хоть поперек выхода такую не натянули, то-то было бы весело. Впрочем, в зале и так хватило веселья, когда за стенами завыло и затрещало (свежие свиные пузыри с деревянными пищалками, тут и человека не нужно, надул и бросил), а в проемах полетели по воздуху, без всякой видимой поддержки, страшные огненные рожи. Половина гостей решила, что это Ночные явились по их души, вторая половина, что это враги воспользовались праздником, чтобы застать везиготов врасплох… конечно, это из ума выжить нужно, чтобы воевать в такую ночь, но атаковал же Стилихон некогда их лагерь на Пасху… Просто чудо, что никого не затоптали и ничего не загорелось. И хорошо, что шутники вовремя сбежали. Поймали бы тогда, убили бы на месте. А многие и сейчас не прочь.

Один из советников короля негодующе рычит, другой собирается встать из-за стола, еще двое начинают что-то говорить, не слушая друг друга. Один — что был бы повод собираться в такую рань из-за такой мелочи. Другой — про обычаи старых времен… Аларих поднимает руку, и шум стихает, быстро, хоть и неохотно.

Лучше бы ты отпирался, думает Аларих. Отказался, заявил, что тебе бы и в голову не пришло ничего подобного, что с прочими мальчишками купался на реке, да, ночь неподходящая, но это, в общем, мелочи. Лучше бы я не высказывал вслух предположения, кто во всем виноват. Лучше бы…

— Тебе напрасно так кажется, — негромко говорит король. Достаточно сурово, чтобы были довольны одни. Достаточно спокойно, чтобы были довольны другие.

Глаза виновника загораются любопытством.

— После того, как мы сбежали, что-то появилось?

Для этого, все, в общем, и затевалось — приманить местную нечисть в ее собственную ночь и посмотреть на нее поближе.

Королю очень хочется взять ценного заложника за ухо и хорошенько встряхнуть. Не будь в зале столько ближайших помощников, он бы так и поступил. Аларих смотрит на мальчишку и взглядом советует ему заткнуться. Накрепко заткнуться или хотя бы начать извиняться. С поклонами. С оправданиями: не знал, не понимал, не представлял, никто не сказал…

— Не думаю, что ты этого хотел. Ведь ты же нам не враг, — с нажимом произносит король. — Тебя кто-то подучил?

Ценный заложник поднимает голову. Смотрит на короля, смотрит на советников, что-то понимает.

— Я вам не враг… но меня никто не учил. Если что-то случилось, это моя вина. Но я не думал, что от такого может быть беда — разве что светильник упадет…

— Не думал он, — передразнивает Аталамер. — Не думал бы, так устроил бы раньше… или позже. Больно вовремя…

Король поворачивает голову, молча смотрит на советника, пока до того не доходит, что говорить он начал рановато. Аларих еще не спрашивал ничьих мнений. Правда, Аталамер не только внимателен, но и мнителен — его можно заставить замолчать сейчас, но трудно будет убедить потом.

— Нельзя оставлять это просто так, — говорит старый Хильдебальт. Сегодня королю трудно поддерживать порядок среди ближайших соратников: очень уж повод нехорош. — Удача отвернется. И этому невеже тоже не поздоровится, — старик крестится.

Аларих кивает: нельзя оставлять. Даже если в провинности нет никакого особенного смысла, если это просто проказа, которых было в избытке — важно, что подумают люди. Но, к сожалению, смысл в ней есть. Как и в старом обычае пировать всю ночь, не смыкая глаз до рассвета, не выходя из дома, пока нечисть резвится снаружи.

— Конечно же, ты ничего дурного не думал, — успокаивает мальчика король. Если бы он еще выглядел достаточно несчастным… ну, будем считать, что это мужество и выдержка. Пауза. Все услышали, что заложник ничего дурного не думал? Все? Кто-то еще сомневается? — Ты не знаешь наших обычаев. — Не знает он, как же… Аталамер не дурак, все правильно сказал — не знал бы, не устроил бы ровно вчера. — Так?

— Так. Я знал, что это особый день, у нас тоже есть такие. Я не знал, что можно навредить. У нас все совсем не так, у нас это невозможно сделать случайно. И намеренно — тоже очень тяжело.

— Проступок совершен по глупости и незнанию, — чеканит каждое слово король. За спиной — четверо несогласных, двое согласных, эти вообще не понимают, зачем устраивать такой переполох, да мало ли, что там болтают старики… но таких в народе не слишком много. — Намеренного вреда наш гость причинить не хотел, — вбивает каждое слово в уши слушателей король. — Но без внимания оставлять подобное нельзя, — теперь за спиной четверо согласных и двое по-прежнему не понимающих, — потому пошлите за Редаретом, отправьте ему подарки и скажите, что король просит его прибыть как можно быстрее, до заката солнца. Возьмите лучших лошадей.

Вот теперь за спиной согласны все. Старик — человек разумный, лишнего не наделает, против королевской воли не пойдет и раздувать из детской, а уж какой смешной, шалости неизвестно что не станет, хотя разговорами, конечно, всех замучает — думают двое; Редарет лучше всех разберет, что произошло, что из этого может выйти и как отвести беду — думают четверо.

Не желавший намеренного вреда глупый и невежественный гость все же, к счастью, достаточно умен, чтобы не спрашивать вслух, кого и зачем вызывают в Сербинум[13] и что у этого вызываемого можно узнать.

Король велит отвести мальчишку в свои покои. До приезда старого колдуна его никто не должен трогать, ни товарищи, имена которых он, конечно, не выдаст перед королем и советниками, ни советники и прочие доброжелатели, особенно, такие как Аталамер. Хильдебарт хоть не позволит поступить по старым обычаям, он добрый христианин, и встанет грудью против идей, что вертятся в голове у Аталамера, а у того на лице написано желание поскорее покончить с виновниками неприятностей. Кроме заложника, конечно — этого, наверное, потребует отослать. Ничего, Редарет всех вразумит, а заодно и выспросит у мальчика, кто именно ему помогал. Хотя что там выспрашивать, вся его компания с утра оказалась умытой начисто, что им, прямо скажем, не слишком свойственно. Равно как и опасливые взгляды, которые мальчишки бросают на старших. Украдкой, конечно — но бросают… а Аталамер наблюдателен, не хуже короля.

С тех пор, как ромейский заложник освоился при дворе Алариха, случилось много преинтереснейших событий. Вчерашний ночной переполох, конечно, венец всему, но чего-то подобного стоило ожидать. Ни полтора десятка других заложников, ни молодые везиготы до такого додуматься не могли, сами не могли, а вот с тех пор, как юный сын начальника конницы Гауденция слегка обжился в Сербинуме, они способны изобрести что угодно. Нетрудно догадаться, почему.

Кто додумался швырять сосульки как дротики? Кто додумался соорудить катапульту из согнутого дерева и ремней и при помощи той катапульты зашвырнуть камень… а куда полетел, туда и зашвырнуть? Валун убил корову, возмущенный хозяин коровы потребовал виру. Король посмеялся и заплатил. Кто додумался использовать то же многострадальное дерево, чтобы запрыгнуть на самую вершину соседнего, векового дуба — не только додумался, но и запрыгнул, и удержался, и даже слез сам, при помощи заранее прихваченной веревки? Король отвесил выдумщику подзатыльник, но посмеялся. Кто, вдохновившись опытом, научил всю ораву бегать по стволам деревьев, а потом и по стенам, при помощи веревки с кошкой? Кто две недели втихаря ходил кругами вокруг самого буйного еще не объезженного жеребца, чтобы потом, перед приятелями, запрыгнуть ему на спину и прокатиться до стен города и обратно? Король уладил ссору — жеребца растили в дар Атаульфу, а слухи о проделке разошлись широко и быстро, обиделись и дарители — испортил коня, и будущий владелец — что за жеребец, на котором любой сопляк может проехаться даже без сбруи. Король все-таки посмеялся, несколько позже.

На вопрос «кто додумался» в последние два года имелся заранее известный ответ: ромейский мальчишка. Которому недавно исполнилось десять лет.

Король веселился, короля все эти выдумки забавляли — порой он уповал на то, что мальчик достаточно крепок, чтобы не сломать себе голову в очередной проделке, но чаще забавлялся. Вот только вчера заложник додумался до того, над чем смеяться уже не получилось. Вернее, сам Аларих, поняв, что это не нападение врага, и не явившаяся за его подданными настоящая нечисть, как раз начал хохотать. Смеялся он очень недолго. Оказалось, что большинству — не до смеха.

Если его думали запереть, то сделали это как-то неправильно. Окно, конечно, высоковато прорезано — но по такой стене только увечный не залезет. Открыть ставень изнутри и вовсе дело на двадцать ударов сердца. Это и советники должны понимать, не то что король. Так что, это все же, видимо, из вежливости по отношению к Редарету — чтобы ему ждать потом не пришлось. Или время дорого. А похоже, что дорого — если обязательно должен приехать до заката.

Кажется, не нужно было признаваться. Королю это не понравилось, а ему редко не нравятся правильные вещи. Если бы опасность была настоящей, Аларих бы, наверное, все же предпочел знать, кто, как, когда, что и почему делал. А он был недоволен, значит, опасность только у людей в головах.

Но изменить теперь ничего нельзя, можно только сидеть и ждать, все остальное будет невежливо по отношению к хозяину дома.

Мальчик сел на пол, прислонился к стене — и тут же уснул.

Редарет приехал за час до заката солнца. Высокий, прямой как сосна, с побелевшими от старости волосами и бородой. Весьма почтенная персона, судя по тому, как с ним обходились сопровождавшие. Яркий нарядный плащ — явно из сундуков короля Алариха, подарок — поверх простой одежды. В общем, старик как старик. Разве что походка, мало свойственная пожилому человеку — легкая, уверенная. С королем он явно разговаривал недолго: солнце еще не успело скатиться за холмы.

Старик зашел, прикрыл за собой дверь, оборвав на полуслове стражника, вздумавшего возражать. Посмотрел на мальчика, о котором уже успел услышать много разного и противоречивого. Источник противоречий, а также причина споров, раздоров и переполоха, выглядела весьма забавно: этакое любопытство ходячее.

Спал, проснулся от звука, встал, оправил одежду. Поклонился вошедшему — и уже смотрит и прикидывает, кто пришел, что будет делать, о чем говорить? Беспокойство к любопытству примешивалось… легкое. И не то. Так беспокоятся взрослые, когда понимают, что могли случайно обидеть кого-то, кого задеть никак не хотели.

Не предупреди посланцы короля, что речь пойдет о ромее, заложнике, ему потребовалось бы приглядываться, чтобы понять — этот мальчик чужого племени. С первого взгляда и не скажешь, не слишком-то отличается по виду от будущих доблестных воинов короля Алариха. Хорошо сложен, явно ловок (а судя по разговорам, что доносились порой до Редарета — так и слишком), умные глаза (а судя по рассказу короля, так лучше бы ума было чуть поменьше…).

Старик прошел вперед, к окну, сел на скамью, кивнул мальчику на место напротив. Плеснул из глиняного кувшина воды в две кружки, одну подвинул вперед.

Тот с благодарностью взял — видно сам здесь ничего не трогал. Отпил немного, поставил кружку рядом с собой и замер. Ждет.

— Расскажи все с самого начала, — предложил старик.

Мальчик кивнул.

— Мне сказали, что у вас в эту ночь можно увидеть нечисть. Что взрослые должны сидеть дома, пить, веселиться и не спать. В такой дом чужая сила не войдет, а будет себе гулять снаружи, по своему. Я в прошлом году пытался ее подсмотреть сам, но никто не пришел. А в этом я подумал, если они любят веселье, то, может быть, их можно приманить и все-таки посмотреть? Поспрашивал, как звучит, как должны выглядеть… и устрои…л гулянку. — Явно хотел сказать «устроили», да вовремя поправился. — Решат, что кто-то из своих, придут. Мне говорили, что такое бывало. А если не придут, все равно весело получится — внутри-то пир…

Редарет, хранитель мудрости племени, передернулся, сцепил пальцы вокруг кружки. Даже для чужака это звучало… слишком безумно. Любопытный смелый мальчик, ему хотелось посмотреть на нечисть. Посмотреть не удалось, вот он и решил ее пригласить. К живым людям. В город, во двор. Потому что хотел познакомиться поближе. Это такая глупость или что-то похуже?

— Представь, что у тебя получилось бы.

— Я… я, честно говоря, не очень надеялся, что получится. Но я сходил в церковь и… — решил рискнуть, — не только я. И вот, — он вытащил из кармана на поясе четыре черных боба, — это нужно бросить через дом. Выкупает всех, кто внутри, и тех, кто снаружи. У нас так каждый год делали и делают как раз в это время. И про нечисть в городской черте никто и слыхом не слыхивал… разве что на очень плохих перекрестках, и то — это еще до Христа…

Редарет сделал несколько мелких глотков. Экое… недоразумение. Не будь мальчик чужаком, хранитель счел бы происшествие необычайным везением, подарком богов, пославших ему достойного преемника. Любопытен, сообразителен — и предусмотрителен, вовсе не то, что сначала показалось: безрассудный дурак, готовый платить за свое любопытство чужой бедой.

Увы, этого шкодника себе не потребуешь, даже после того, что он натворил.

— Имена своих помощников ты мне потом назовешь. Им понадобится защита. Я прослежу за тем, чтобы их не наказывали слишком сурово. Хотя есть за что, лучше бы они тебя отговорили. Всем было бы лучше. Значит, ты обо всем подумал загодя?

— Нет, не обо всем, — мальчик сжал губы. — Я не подумал, что здесь могут так испугаться. Про то, что огонь может перекинуться, подумал. Про то, что могут узнать других, подумал. А про это — нет.

— Как ты думаешь, им было чего бояться?

— Теперь не знаю. Но думаю все-таки, что нет.

— Потому что никто не пришел?

— Да. И по вашему же обычаю, если не звать, шуметь и не спать, ничего не будет.

Редарет вздохнул. Мальчик рассуждал не так уж и глупо, но он слишком мало знал. Он даже проявил определенную осторожность, но все-таки толком не верил в то, что все происходит на самом деле. Наверное, ему казалось, что «нечисть» — такая же игрушечная, как деревянные мечи, как затупленные копья. Просто повод пировать до утра…

— Ты все перепутал. Провести ночь, как требует обычай — стоять на страже. Живой человеческой радостью отгонять беду. Но этого довольно только если никто сам не приглашает Ночных. Понимаешь? Если дверь заперта, а за дверью не спят, кто рискнет пробраться в дом? Но если предатель готов провести врагов — другое дело.

— Но кто мог этого хотеть там внутри?

— Никто не хотел, но ты-то пригласил. Захотел приманить, чтобы пришли.

— Но я не впускал их в дом, — это он не оправдывается, это он думает. — да и не мог… это же не мой дом и я был снаружи.

— Не знаю, каков закон твоего племени, но по нашему — что принадлежит хозяевам, то и гостю. Ты хотел, ты сделал, значит, ты говорил за всех. Теперь понимаешь?

Медленный кивок.

— Да. Что нужно делать?

— Ты можешь выбирать, — улыбается Редарет. — Либо просто назови мне своих помощников, я защищу вас всех, либо я могу тебе показать, с чем ты играл.

— Второе… это очень сложно и неприятно?

Забавно, думает про себя старик. То, что мальчик ведет себя как взрослый, ну, почти как взрослый, он подметил уже давно, с первых слов. Это удобно, не приходится подбирать выражения, разъяснять… Редарет отвык беседовать с младенцами, его и взрослые воины не так уж часто жалуют беседой. Времена нынче не те. Но вот этот вопрос… сгодится для рассказов о забавных случаях, которыми можно развлекать друг друга у костра.

— Для кого именно?

— Для того, кто показывает.

— Не так чтобы, — усмехается Редарет, потом щурится: — Но может быть страшно… даже тебе.

— Тогда лучше второе… — и не нужно ни возраста, ни опыта, чтобы прочесть написанное на лбу «хоть не зря все это будет».

— Хорошо, соберись в дорогу на одну ночь и скажи людям короля, что я беру тебя с собой. Вернешься утром.

— Спасибо, — мальчик встал и снова поклонился.

Редарет вернулся к королю, который вместе со старшими воинами ждал ответа. Говорить пришлось достаточно долго, и не всю правду, а по чести, так не все сказанное было правдой. Тому же Аталамеру не стоит знать эту самую правду, сейчас от его ревностного рвения будет больше вреда, чем пользы. Ничего не случилось, и, если никто не поднимет руку на молодых болванов, не прольет их кровь — и не случится. Вот это пришлось объяснять, и даже припугнуть.

— Наказать, чтоб впредь неповадно было — да. Но чтоб были целы. Если их и услышали, то не отозвались, а вот на кровь — придут обязательно… Ясно вам? — королю ясно, он мудр, остальным нужны зримые подтверждения того, что беда будет отвращена, и это хорошо; хуже было бы, если бы начали спорить. — Пусть три ночи проведут между костров, без воды и пищи, молча.

Слова и глупые мысли выгорят, а если Ночные все-таки надумают воспользоваться приглашением, пока луна еще полна, то никого не найдут, а потом проложенная дорожка исчезнет сама собой. Хорошо, что мальчишки только дурачились. Хорошо, что никто не решил призвать неживое своей кровью. Иначе пришлось бы сниматься с места, искать другой город для жизни, за рекой… король был бы очень недоволен, но оставаться на испорченной земле — навлекать на себя несчастье.

Выехали через пару часов после заката, ехали не так уж и далеко — сперва по дороге, а потом уже через холмы, окружавшие Сербинум, через поля. Наконец, старик остановил коня неподалеку от перелеска, велел мальчику стреножить обоих и отпустить пастись.

— Пойдем за мной, — кивнул в сторону ближайших деревьев, и пошел, не дожидаясь согласия.

Ушли совсем недалеко. Почти у края перелеска росла осина о трех стволах, которые были сплетены причудливым клубком: когда-то в дерево ударила молния, расщепила, но не сожгла. Дерево не умерло, продолжало расти, но искореженный силуэт выглядел тревожно, неестественно.

— Садись, — кивнул Редарет, потом вытащил из пояса острый камень, обойдя вокруг дерева, провел и замкнул круг. — Жди.

Мальчик кивнул. Внимательно посмотрел на дерево, на черту, сел спиной к стволу.

— Что мне можно делать? Чего нельзя?

— Выходить наружу нельзя, пока не рассветет, — Редарет уже устал удивляться, а вот жалеть, что мальчишку никогда не отдадут ему в ученики — еще нет. До чего ж досадно, ну, никто не мешает рассказать ему некоторые вещи, пригодятся. — Засыпать, а то получится, я на тебя даром время трачу. Громко говорить.

— Наружу — это за пределы круга? Спасибо.

— Зато можно послушать меня, — улыбнулся хранитель. Ромейских детей он видал хоть издалека, но достаточно, чтобы понять: вот это — нечто особенное. — Если хочешь.

— Очень хочу, — подумал и добавил. — Мне не во все разрешено верить. Наверное. Но, если можно, я хотел бы знать.

— В то, о чем я хочу говорить, тебе верить предписано твоей верой. Есть ваш бог, ты это знаешь. Есть древние боги, и это для тебя не секрет. Как ты думаешь, это все, что есть на свете?

— Древние верили, что есть духи людей, благорасположенные и не очень. Есть всякая мелочь — полезная, вредная, разная. И есть злые существа разной силы, внизу. Чтобы пожелать зла, достаточно сказать вслух, но это не обязательно прилипнет и большой беды так не сделаешь. Злость нужно написать — на камне, а еще крепче, если на тяжелом металле, на свинце. Написать и отдать земле или воде, лучше в дурном месте. И, если можно, прибить гвоздем. Закрепить. И это, говорят, не у всех получается, а то и по сделавшему бьет. Я говорил королю, у нас трудно наводить злое так, у нас предпочитают по-другому, руками.

— Все так, — кивнул Редарет. — Потому что ваша земля уже очень давно под защитой, а теперь под двойной защитой. На нее трудно призвать зло. Земля, где мало почитают хоть каких-то богов, где не найдешь ни ваших храмов, ни наших защищенных мест — другое дело. Представь, что нужно проложить дорогу по болоту. Придется хорошо постараться, правда? На таком болоте мы и живем. А на нем водится то, что никогда не должно приближаться к людям.

— Но здесь уже очень давно живут люди… наши тоже. Рома сюда пришла поколения назад, а этот город, говорят, был на карте еще до рождения Цезаря.

— Он переходит из рук в руки, меняется закон и обычай. Защита истончается, ослабевает. Нужно быть осторожными, особо тщательно соблюдать все правила. Смотри-ка, — Редарет указал влево, под негустой куст.

То ли лунный свет, перебиваемый мелкими облаками, так играл, то ли там и впрямь что-то было, и вовсе не лиса или другая мелкая зверушка. Тень, полупрозрачная, переливчатая. Неприятная.

— Мелочь?

Спрашивает краем рта, не двигается, боится спугнуть.

— Да, это еще не опасная, может только напугать. Но видишь, как близко к городу, к освященной вашим богом земле? Ночное племя здесь как дома.

— Да… а что могли сделать мы?

— Призвать старших из них. Или их повелительницу.

— Просто тем, что хотели увидеть?

— Просто тем, что позвали. Там, где зовут — им всем открыта дорога. Как дорогим гостям, только они признают лишь свой собственный обычай.

— Что может сделать любопытный дурак, чтобы закрыть дорогу?

— Об этом я позаботился сам, — махнул рукой Редарет. — А ты — запомни, почему нельзя. Остальные или помнят, почему, или просто помнят, что нельзя. Тебе не рассказали. Что ты понял?

— Что если можно развести огонь в очаге, — мальчик все еще смотрел на серебристую тень, очень внимательно, — то это не значит, что это стоит делать засушливым летом на торфянике. Что они могут?

— Вот эти, — Редарет кивнул на мелкую нежить, — почти ничего. Напугать, запутать дорогу, если путник один, заманить в чащу. К старшим. Те — испугать до смерти, убить, увести с собой. Если не хватит силы с ними сражаться. С ними тоже можно сражаться, — задумчиво говорит старик. — Но лучше до того не доводить. Еще могут, — тут он морщится, делает паузу, потом все-таки решает сказать, — уговорить. На… мерзость.

— Какую?

— Отдать себя их госпоже. Ваши служители сказали бы — нечистому духу. Все они, и мелочь, и старшие, служат ей так или иначе.

— Зачем? — тут сразу и удивление, и отвращение, и даже, кажется, испуг…

— Зачем служат?

— Зачем отдают? Зачем человеку себя в чужую власть?

— Ради исполнения желаний. Славы, победы, богатства, удачи в любви, — пожал плечами старик. — Хотят так добыть то, что не могут взять сами. А уж уговаривать-то она умеет. Обещать, пугать, обманывать… верят не только простаки, но и самые умные. У нее для всякого есть слово, как на всякую рыбу есть приманка. Потому — неважно, кто стоит на страже. Такой как я или служитель твоего бога. Лишь бы граница не нарушалась…

— Понятно… хотя я все равно… ух ты… — он впервые стал похож на ребенка. — Какой страшный пришел…

В двадцати шагах колыхалось прозрачное полотно чуть выше человеческого роста. Стало холодно.

— Не так уж забавно, верно? — усмехнулся Редарет. — Вот этого тебе с приятелями не хватало на пиру?

— Нет… это на пир не нужно. Там такое случиться могло, появись там эта штука… как король меня на месте не убил, не понимаю…

— На свежую кровь их бы явилось целое воинство. Вот так-то, мальчик. Смотри, отсюда нам ничего не грозит, а поглядеть еще будет на что…

— Надо было не дурака валять… а сразу спросить, кто видел и знает… На свежую кровь… так вот почему! — мальчик повернулся и пояснил. — Наши всегда не любили, когда людей приносят в жертву хоть кому-нибудь. Убивали за это.

Редарет согласно кивнул — надо было. Выкажи заложник короля Алариха такое желание, хранитель мог бы его развлечь, соблюдя все предосторожности, как в свое время показывали ему, еще ученику. Времена нынче странные: ромейским мальчишкам интереснее, где они живут, чем своим. Может быть, этот что-нибудь запомнит, поймет… или хотя бы испугается, правда, бояться он умеет плохо.

— Да, там, где платят кровью — всегда платят ей. Или ему, нечистому духу. Это, в общем, одно и то же, просто языки разные. Иначе не бывает.

— Да… так и должно быть… сходится.

— Скажи, когда ты говоришь «страшно», ты хочешь сказать «то, чего могут испугаться другие»?

— Мой дед где-то прочел, что маленькие дети учатся страху у взрослых. Отцу тогда не было года и дед запретил домашним проявлять страх в его присутствии, что бы ни случилось. Мой отец, — мальчик все еще смотрел на мерцающее полотнище, не отрываясь, — начальник конницы на всем западе. Ему показалось, что его растили правильно.

Старик хмыкнул в кулак.

— Если и тебя растили так же, то вон тебе повод, — навстречу прозрачному полотнищу шла тень в призрачном доспехе, — поразмыслить, разумно ли это было. Твои приятели боялись несильно, по привычке, их разве что иногда пугали Ночными — придут, мол, заберут. Но по-настоящему, как стариков, напугать не смогли. Ты вовсе не боялся, да ты и сейчас не боишься. Что вышло? Вы не боялись, вы позвали, потому что не боялись. Они могли бы и прийти, вам очень повезло.

— Я думаю, что разумно. Но я должен был понять, что здесь все по-другому, что у вас все по-другому. Меня сбило то, что это наш город, но все равно это была глупость. Была бы глупость даже без этого, — он двинул подбородком туда, где колыхалось уже три полотнища.

— Повелительницу Ночных можно призвать даже в доме вашего верховного служителя бога, — нахмурился Редарет. — Если очень постараться. Если совершить то, что испортит землю и пропустит ее.

— Спасибо. Я запомню. Но этого у нас не любят тоже.

Если бы любили, подумал старик, вы бы давным-давно вымерли на корню. Только дураки считают, что можно водить дружбу с неживым и уцелеть. Но в каждом поколении, сколько ни тверди, находятся те, кто хочет проверить на своей шкуре, правда ли это.

Жаль, что этот мальчик рано или поздно уедет домой. Хорошо, что он поймет и запомнит. Возможно, ему еще доведется встретиться с Ночными, он высокого рода и сильной крови, на таких тени всегда смотрят с особой алчностью.

— Если устал, можешь поспать.

— Спасибо, если можно, я посмотрю.

— Смотри, сколько хочешь. — В первый раз, наверное, любопытно. Только потом делается противно, когда понимаешь, что у неживого только облик разный, а суть одна: голод, жажда, желание утолить их человеческим теплом. — До рассвета еще далеко.

— Если я устану, я буду спать. Я очень благодарен вам. Я не могу здесь остаться, но если я могу что-то еще…

— Две следующие ночи ты проведешь со своими товарищами, тебе скажут, что и как. Расскажи им, что видел. Расскажи, что я тебе говорил. Если убедишь их, значит, я не напрасно потратил на тебя время. И… — старик помедлил. — Почитай своего бога. Но всегда уважай других. Все они хранят живых… ты увидел, от чего.

Кивнул.

— Конечно расскажу. И постараюсь, чтобы поверили. Но я думаю, что их уже убедили, чужой страх убедил. Когда боятся такие люди как Аталамер, это заразительно.

— Ты прав, но такой страх не всегда на пользу. Бояться надо с умом. Аталамер хотел, чтоб твоих приятелей убили.

Мальчик до того почти не шевелился, а теперь застыл. Неподвижно. Неподвижней дерева. Даже, кажется, дышать перестал. Потом сказал..

— Я, — закашлялся, сглотнул. — я ошибся. Я не благодарен вам, я вам должен.

— Мне ты ничего не должен. Я никогда не позволил бы откупаться от Ночных, жертвуя их повелительнице, — сухо ответил старик. Потом протянул руку, потрепал мальчика по волосам. — Ты заботишься о своих друзьях, это хорошо. Ты будешь могучим вождем. Научись смотреть вперед, думать, куда ведешь людей. Тогда ты будешь и мудрым вождем.

— Вы не поняли. Все еще хуже. Я их не вел, тогда бы я мог требовать. Я предложил и им понравилось… Самим. Если бы я сказал, что я решил, а они послушались, они бы первые со мной не согласились, там же все меня старше. Я потому и не хотел, чтобы про кого-то еще узнали.

— Король считает зачинщиком тебя, остальные — тем более. В твои годы не стоит спорить с королем, а уж приятели твои уже к нынешнему утру точно будут знать, что все затеял ты. Тебе ведь досталось больше всех, — подмигнул старик. Хороший мальчик, очень хороший мальчик…

— Я не буду спорить с королем… — и про «досталось» тоже не будет спорить. Хотя, какое это «досталось», это «дали, что хотел».

— Вот и хорошо, — Редарет прислонился к дереву, прикрыл глаза. В его годы тоже… не слишком полезно увлекаться сперва спорами с ретивыми королевскими советниками, а потом поучительными беседами с любопытными мальчиками. Пожалуй, для одной ночи достаточно.

Вежливый мальчик не мешал ему спать. А может быть, и сам заснул. Так и просидели до рассвета.

451 год от Р.Х. 20 июня, вечер-ночь, Рома

Он спал в боковом нефе, в нише за спиной святого Павла. Святые были добры к нему — даже самые бдительные служки никогда его не обнаруживали, даже самые внимательные прихожане не обращали внимания. Можно было лечь и уснуть — там, где темно и прохладно, и сухо. У новой базилики такие хорошие, толстые кирпичные стены, жара просто остается там, снаружи. Не нужно идти домой. Главное — не нужно идти домой. Дома пришлось бы что-нибудь делать и помнить, что ты теперь один, а в церкви ничего такого не требовалось.

Он спал и слышал, как у соседней ниши молится женщина. Он не видел ее во сне, но знал, что волосы цвета меда тронула седина, что глаза у нее темны, а рот — суховат и четко очерчен, что ее, куда бы она ни шла, провожают взглядами — и не думают, сколько ей лет. Она, может быть, умрет, но не состарится.

— Что вы делаете со мной? — кричит женщина. Совсем тихо, почти шепотом, но кричит. — Что вы делаете с жизнью моей?

Во сне он знает: у нее был дом, теперь его нет совсем; у нее была большая семья — родители, братья, сестры, родичи, теперь их нет совсем, нет никого, кроме нее, только она вовремя села на корабль. Теперь он понимает, откуда она родом — из Африки, с той стороны моря. Во сне он знает: у нее был муж, такой же высокий и светловолосый, самый добрый в мире, не было никого лучше него… он знает, потому что она кричит.

Его тоже нет, его давно нет. Давно, под Аримином,[14] здесь, в Италии, противник достал его копьем, не должен был — был и ниже ростом, и слабее, не должен был — не встречаются предводители армий друг с другом в поле, не ищут друг друга, если они не варвары, а они не были варварами… оба…

— Я знаю, — кричит женщина, — я знаю, это вы его позвали. Вы. Он был вам нужен. Он выиграл сражение, он не умер бы, но вы там, у себя, решили — и он послушался. Он всегда вас слушался. Старался.

Теперь спящий знает, кто она. Ее зовут Пелагия, она была женой комеса Бонифация, правителя Африки. Спящий не помнит, из-за чего тогда началась внутренняя война, он был слишком мал, он моложе этой женщины. Кажется, императрица зачем-то стравила Флавия Аэция, хозяина севера с хозяином юга, а может, они сами поссорились. Бонифаций выиграл первый бой и проиграл войну, потому что умер. Все тогда радовались, что дело закончилось быстро и из двоих один остался жив… нужно же кому-то воевать.

А вот что было дальше, спящий помнил, потому что об этом говорили долго — и очень дивились. Все бывало в Городе — но чтобы умирающий по завещанию отписал любимую жену собственному убийце — такое, кажется, случилось впервые. Отец тогда покачал головой и сказал, что удивляться нечему — Пелагия унаследовала богатство и клиентов мужа, но не военную силу, способную защитить то и другое. Могли и убить, и обеты заставить дать насильно, по нынешним беспокойным временам, а так кто ее посмеет тронуть? Но все равно странно казалось. Очень давно это было — пятнадцать лет назад? двадцать? — давно, но не для сна, конечно, во сне все живы — для спящего живы, не для снящихся, потому что женщина кричит…

— Он вас послушался — и умер, умер… Не было никого, лучше него.

Человек за статуей знает: лучше — не было, равный — был. И для нее тоже — равный. Пошла, потому что не захотела нарушать последнюю волю мужа. Осталась… как остаются.

— И что вы делаете? Что? Двадцать лет я живу с войной… я привыкла, я знаю, что он не слушает никого, только себя, не умрет, пока не наступит мир, не упадет, пока не станет можно… Зачем он вам? Зачем — сейчас? Я же знаю, мне же снится… Он не стал бы вам уступать, но от сделки он не откажется, нет, если правильно предложить… И не говорите мне! — спящий дергается во сне, — Я же слышу. Я слышу, как он отвечает «Да. После Аврелии. Если мы успеем. Да». Каждую ночь.

Спящий и не во сне знает — успели. Осада снята. Армия ушла дальше на север за отступающими гуннами. Война не кончена, что-то еще будет, но там, далеко. Она не придет ни в Галлию, ни сюда. Не в этом году.

Но если женщина права, может прийти в следующем. Спящий ежится во сне. Днем ему все равно, а сейчас — страшно.

— Что. Вы. Делаете? Как вы смеете? Люди грешны, и страшны, и плохи, но разве можно — без выхода, без света, ни за что… и выбить опору, и камнем сверху… Не может быть на то воли! Не может!

Женщина кричит. Спящий согласен. Не может. Даже у него есть тихое место за статуей. Где сухо и прохладно и никто не трогает. Только иногда странное снится.

Человек проснулся и понял, что еще светло. Мало выпил, теперь идти домой. Мало выпил… закоченело все как зимой, а лежал-то всего ничего. Мало…

Он все-таки встал, выбрался из-за статуи — и сначала решил, что странный сон не кончился. Стукнул ладонью о выступ стены. Боль не помогла. Храм был пуст, в окнах плавала темнота, а дневной свет привиделся ему, потому что все светильники были зажжены. Он кинулся к ближайшей двери — заперта. Снаружи. Даже не шевелится почти — тяжелая и засов тяжелый. К боковой двери он шел уже медленно. Тоже не подалась. Как же они оставили все… подуй ветер, перевернись плошка с маслом — и тут есть, чему гореть. И почему огонь такой ровный, ведь глубокая ночь, что-то уже должно было погаснуть…

Человек перекрестился, отошел к привычной статуе, но в нишу забираться не стал, лег на пол прямо в проходе. Если до сих пор ничего не перевернулось, то и не перевернется, а утром базилику откроют…

Уснуть он не мог, выспался днем, но лежать на прохладном полу было приятно, в голове крутились какие-то обрывки мыслей, но совсем бессвязные и не беспокойные, и вообще вот так бы лежал и лежал — как в жару на дне ручья, чтобы вода вокруг и дышать ею, чтобы стайки рыб проплывали мимо… и не щелкали сандалиями, как эти двое… но откуда здесь люди, как вошли?

Человек хотел было встать, но тут же вжался в травертиновый пол, пытаясь растечься по нему, стать незаметным, невидимым, тем самым песком на дне реки. Потому что лампы светили ярко, даже ярче, чем, кажется, возможно, но все равно было видно, что два человека на дальнем краю центрального нефа, постарше и помоложе, источают собственный свет. Желтоватый, спокойный, теплый.

— Здоров ли ты, брат мой? — старший был высок и широкоплеч, а кланялся он как сущий крестьянин — пахарь там, рыбак.

— Милостью твоей и господина нашего здоров, а ты благополучен ли, брат мой? — второй говорил… на латыни, но как-то не так, неправильно, не по-варварски, а по-старинному, наверное. А на чем же тогда говорил первый? А Бог его знает… вот просто сказал — и понятно.

— Благополучен… почти, — высокий выглядел благообразно, но было в лице что-то ехидное, а, может, в голосе. Даже окладистая борода слегка топорщилась. Насмешливо так, хотя и без дерзости.

— Я не буду спрашивать, что могло нарушить твое благополучие, брат мой… — младший слегка повел головой, будто показывая, что причин таких много и они достаточно очевидны, — спрошу, что именно в этот раз.

— Тяжко мне, брат, видеть слезы достойной женщины, которые проливает она в молитвах…

Младший покачал головой.

— А, это были слезы…

— Женщины, понимаешь, — рыбак усмехнулся в бороду, потом слегка посерьезнел. — Просит за мужа, которому грозит гибель, дело ли ее упрекать?

— Упрекать, брат мой? — младший искренне удивился. — Я плохо понимаю женщин, мне казалось, это всем известно. Но если уж говорить о женщинах, разве странно, что чаша терпения переполнилась?

— Чьего же именно терпения? — старший слегка покачал головой.

— Разве может волос упасть помимо воли, брат мой?

— Вот и я думаю, что не может, — совсем не в тон пробурчал рыбак. — Божий суд решил, что Флавий Аэций из Галлии живым не вернется…

— Я не могу не жалеть этот город.

Человек под статуей еще больше вжался в пол. Столько горя в голосе у второго, что же будет с нами?

Старший прищурился. Покивал. То ли сочувственно, то ли — соглашаясь с внутренним голосом.

— Город?

— В конце концов, меня здесь убили.

— Это с нами случается, брат, — усмехнулся рыбак. — Но наивен я, брат, и к женским слезам излишне мягок. Если вступлюсь, не будет ли в том попущения греху?

— Разве и грешницу не помиловал Господь, брат? Разве сам я, пока был жив, не был свидетельством тому, что милосердию нет предела?

— А за что же так строго судил суд Божий воина? Неужто он из тех еретиков, что и после второго вразумления не сделались прилежны к добрым делам?

— Не знаю, — сощурился младший, — можно ли назвать еретиком того, кто не только ставит свою волю выше всего на свете, но и — зная Господа нашего — пытается сделаться божком и предметом поклонения — не из-за этого ли пал Сатана? Это если забыть обо всем прочем… ради тех, чьи жизни берег он сам, хранили его раньше.

— Да может ли такое быть, брат? — старший задрал брови и вытаращил глаза.

— Посмотри сам… но я думаю, что ты уже видел.

— Видел, — неспешно кивнул высокий. — Оттого и спрашиваю — может ли такое быть?

— А может такое быть, чтобы человек своей силой землю и воду заклинал и заклял?

— Кого же при том призывал? — как-то деловито осведомился старший.

— Всех. — улыбнулся младший. — Свое имя, землю, языческих богов и демонов и даже, что уже предел богохульства, Деву Марию.

Старший ухмыльнулся, развел руками — совсем простак, почти дурачок.

— Что божков да демонов — оно, конечно, нехорошо. По неразумию, видать, да по малой вере. Но так не отвергла же Дева несуразную молитву?

— Ну когда же Матерь Божья отказывала живому в помощи?

Если бы эти двое были людьми, человек на полу решил бы, что один ищет выход, а второй подсказывает… ради города, а может быть и не только ради города.

— Вот и нам недолжно. Да и жена у него — достойная женщина, разве не освящается маловерный муж женой верующей? — старший подмигнул.

— Пусть решает тот, кто имеет право, — кивнул младший. — А наше дело — просить.

Бородатый рыбак качнул головой, потом расправил плечи и заговорил чуть громче, чем до того, торжественно.

— Добился я большой милости, и Аэций останется жив. И вот теперь я спешу вывести его оттуда живым. Но того, кто услышит это, я заклинаю молчать и не разглашать тайну господню, дабы самому скоропостижно не умереть, — взгляд упирался в стену локтя на три выше головы невольного свидетеля.

— Аминь. — отозвался младший. Кажется, с облегчением.

А потом свет погас, двое исчезли — и в больших окнах под крышей само собой засветилось утро. И так же, сама собой, с легким скрипом отворилась боковая дверь. Человек встал, отряхнулся, помотал головой, разминая затекшую шею. Посмотрел внимательно на статую апостола Фомы, покровителя и заступника страждущих и усомнившихся. Сказал:

— Ничего тут не поделаешь… — и, шаркая, пошел к распахнувшейся двери.

Ну так не будет он спать тут завтра днем, и послезавтра тоже. И наверное, никогда больше. Потому что понял он мало и, конечно, не так, как надо — но плохо, должно быть, знал его святой Фома, если подумал, что он может не пойти к той женщине и не сказать ей, что в этот раз ее муж, черт бы побрал хладнокровного сукина сына, но не сейчас, глаза б мои его не видели… все-таки вернется домой.

451 год от Р.Х. 20 июня, ночь, Каталаунские поля

Еще до заката Торисмунд назвал бы осмелившегося в одиночку отправиться бродить по полю боя безумцем. Сейчас он знал, что волен идти куда угодно, хоть прямиком в лагерь спрятавшегося за телегами Аттилы. Невидим; словно с головы до пят укрыт волшебным плащом, оберегающим от случайного взгляда, стрелы или брошенного копья. Теплым, ласковым плащом, приятно щекочущим шею меховой подпушкой.

Достаточно было принять решение и встать. Первый шаг дался с трудом: Торисмунд ждал оклика кого-то из дружинников, но оказалось — стал незаметным, неразличимым и для друга, что уж говорить о враге.

Теперь так будет всегда. Стоит только пожелать. Но это лишь начало. Мелкий дар, который подносит посольство, прежде чем перейти к главным. Мимолетная улыбка, которую дарит женщина, прежде чем надменно вскинуть голову…

Стояла последняя ночь полнолуния, почти что ясная, лишь иногда луну закрывали небольшие облака, но и тогда темнее не становилось. Торисмунд шел по полю, вел за собой коня, обходя то груды мертвых тел, людских и лошадиных, то кучки невесть чьих, неразличимых в ночи воинов, собиравших добычу. В первое время он пытался найти уединенное место, потом уже понял, что ошибался: не нужно выбирать путь, надо довериться чутью и внутреннему голосу, и ноги сами вынесут туда, куда следует.

Так и случилось. Придя на верное место, он сразу понял, что оказался там, где и надлежало. Здесь, почти посередине между двумя лагерями, было достаточно тихо и безлюдно. Конь, объезженный и выученный Торисмундом, покорно встал там, где пожелал наездник — без единого звука, лишь недовольно прянув ушами. Жеребцу не нравились темнота, тишина, то и дело разбиваемая лязгом железа и стонами, запах крови, который источала земля. Он ткнулся мордой в плечо Торисмунда, король потрепал коня по шее и сделал десяток шагов вперед.

Хорошее место. Правильное.

Торисмунд вскинул голову, глядя на усмехающийся лунный лик. По нему пробежала смутная тень, потом мелькнула ночная птица, на диво крупная и тихая; после этого ночь уже казалась совершенно недвижной, застывшей. Может быть, ночное светило шествовало по небосводу, а, может, и замерло вместе с ветром, уцелевшей травой, тенями.

Тенями павших на поле боя, ожидавших лишь слова, верного слова, чтобы вернуться в строй, стать грозным воинством, которое последует за своим предводителем. Тени соратников и врагов, всех, кто погиб, встанут вместе, покорные воле Торисмунда…

Так будет.

Тогда не останется земель, завоевать которые не под силу королю везиготов. Тогда слава Аттилы станет лишь трухой, жалкой тенью славы короля Торисмунда, и гунна забудут раньше, чем он умрет, лишившийся силы и могущества. Любая, чья угодно слава померкнет рядом со славой Торисмунда, как звезды меркнут перед луной, а луна — перед солнцем.

Так будет, потому что у короля Торисмунда достаточно храбрости и воли на то, на что не отважился даже его отец. Стать предводителем призрачного воинства, верного и неуничтожимого.

Слова обряда всплывали из памяти… из памяти? Разве кто-то говорил ему хоть когда-нибудь? Когда? Неужели такое было?..

Неважно. Об этом можно подумать после, а сейчас нужно думать лишь о деле. Успеть завершить начатое до рассвета. До тех пор, пока кто-то не прервет его — а такие есть, их можно почувствовать. Сила, как женщина, выбирает самого достойного, наиболее мужественного и решительного. Упусти мгновение, и она отвернется, отдаст предпочтение другому.

Медлить, колебаться и сомневаться было нельзя. Торисмунд чувствовал себя крепостной стеной и тараном, конем и всадником, копьем и мишенью. Тем, что принимало удар и тем, что наносило его. Зыбкое серое марево сгущалось вокруг, его нужно было впустить в себя, удержать и подчинить. Приманить видимой покорностью, готовностью отдаться, уступить — и схватить за гриву, за длинную косу.

Возьми, дразнила тень. Сумей, ускользала из рук. Догони, увертывалась… и звала, смеясь, отступая лишь на шаг, на полшага.

Все слова были произнесены, и земля — заклята его волей, подчинена; остался лишь последний шаг.

Торисмунд медлил; знал, что нельзя останавливаться, уже нельзя, поздно… но все же не мог заставить себя. Тень ласкала, прижималась, касалась жаркими ладонями. Вершина торжества, вожделенный миг обладания — но почему-то торжество казалось и худшим из поражений, извращением, надругательством. Тысячеликая госпожа, заглядывавшая в душу, жадно теребила, требуя большего, предельного слияния и последней жертвы.

Пуста она была, и желала наполнить себя, обещая в ответ власть над тенями и призраками, безграничную, как она сама, вечную и непобедимую.

Богиня, не ведающая алтарей, принимающая любое поклонение, и одаривающая щедро, так щедро… а взамен желающая лишь знать. Видеть, чувствовать, жить. Не знать, нет — познавать. Все сущее. Чужими глазами, чужими ушами, руками. Всего лишь этого. Взамен же — все, что только пожелает открывшийся ей навстречу. Отдавшийся.

Всего лишь крови просила Она, добровольно отданной крови, малой толики из той, что уже была пролита здесь, но крови — отданной Ей, во имя Ее, чтобы насытить Ее жажду.

Только этой малости. Только этой невозможной, неописуемой жертвы.

Торисмунд давно уже держал в руке нож, и осталась лишь — поднести его к груди, одно движение, и свершится, будет подведен итог, и сила подчинится ему, Она подчинится…

Вместо этого был ослепительный, нестерпимо злой свет, и совсем другое лицо, другие глаза, глядящие прямо в душу, темные и одновременно яркие; другой взгляд — не жадный вовсе, укоризненный и сочувственный сразу. Материнский. Эта женщина ничего не обещала, не сулила награду и не пленяла могуществом. Она была силой. Тени шарахнулись от нее прочь, ускользая из рук, разбегаясь подальше от золотого солнечного света, которым струились чужеземные одежды гостьи.

— Нет, — хотел вымолвить Торисмунд, но не смог произнести вслух даже единого короткого слова.

Через мгновение ему стало не до того. Ржание коня, захлестывающий плечи аркан, толчок в спину, земля, ударившая в лицо… тьма. Никаких теней, никакого света. Только тьма, забвение, ничто.

451 год от Р.Х. 20 июня, ночь, Каталаунские поля

Старость — это не когда после боя хочется лежать и больше никогда не подниматься. Такое случается и в двадцать, и в двадцать пять — смотришь, как муравей ползет по травинке, и кажется, что век бы за ним следил… Старость — это когда ты даже не пытаешься встать, потому что знаешь — не получится. Сейчас — не получится. Нужно немного подождать. А потом ты все же встаешь и начинаешь отдавать распоряжения — не на Торисмунда же тебе полагаться… но на каждую мысль уходит слишком много сил, и когда список дел иссякает и ты снова имеешь право сесть, лечь, закрыть глаза, забыть об окружающем мире хоть на какое-то время, ты вдруг понимаешь, что медлителен был не только ты — у всех, с кем ты говорил сейчас, глаза будто затянуты мутной белой пленкой. А еще на холме тихо. Неприлично тихо для вечера после тяжелого, да, очень тяжелого, но удачного боя.

Противник отошел и заперся за повозками, внезапность в таких условиях он себе не обеспечит, да и темнеет уже, но с Торисмундом поговорить нужно. Похоже, что ночью жди неожиданностей.

Не ночью. Уже. Потому что чуть ниже по склону сидят или лежат вповалку люди из дружины наследника. И старший их, Атанагильд, сидит… а самого наследника нет. И… и коня его нет. Старость. Пропустил…

Он оглядывается — да, его собственные люди не замерли, заняты делом, но двигаются как осенние мухи. У трех букеллариев рядом с ним глаза ясные — на остальных смотреть не хочется. И кажется, сносит их, даже к водоносу за водой никак не пройти по прямой — будто какая-то сила все время тянет вниз, в долину.

Он сводит ладони перед собой, смотрит на руки. Эта сила не входит без приглашения, не может. Значит, кто-то ее сюда пригласил — или хотя бы откликнулся.

В составе гуннского посольства в Толосу приезжал старичок — не то колдун, не то непонятно что. Об этом рассказывал сенатор Авит, его собственный посол. Людей Аттилы Теодерих отпустил назад с честью, а вот старичка приказал убить. И после этого очень быстро, удивительно быстро пошел на союз с Ромой. У Теодериха, у покойного уже Теодериха были к тому веские практические причины — займи Аттила восточную часть Галлии, границы его владений подошли бы к везиготским вплотную, а какой Аттила сосед, все уже хорошо поняли. Но эти причины существовали и до того, как король принял послов — а тогда он еще думал, колебался. А как встретился со старичком — перестал. Авит рассказывал, что по слухам колдун предлагал королю везиготов власть не только над живыми, но и над мертвыми. И добрый христианин Теодерих, конечно, такого непотребства не потерпел.

А слышал предложение не только он. И запомнил не только он.

Но почему Торисмунд сорвался сейчас, сейчас, когда исход сражения ясен… потому что его отец погиб. Пока Теодерих был жив, Торисмунд не пошел бы против него, а сейчас ему нужно доказывать, что он настоящий король — при том, что сам он не очень в это верит, и правильно делает, заметим.

Послать его дружину на поиски? Послать своих? Да, в своем нынешнем виде они много отыщут… они и платоновскую Атлантиду найдут.

Не понимаю, не вижу логики… люди Торисмунда принадлежат ему, он имеет над ними власть, когда он открыл дверь, они стали уязвимы — но что случилось со всеми остальными?

— Эслас! — окликнул он одного из букеллариев, на которых можно было смотреть без омерзения. — Поедешь в главный лагерь. Найдешь… любого из комесов, кто на ногах и не очень занят — Майориана, Рицимера, Марцеллиана, Боэция — неважно. Скажешь, чтобы добирался сюда. И взял с собой сотню. Если меня не будет до полуночи, пусть высылает поисковые группы. Но только из тех людей, что приведет с собой.

Риск? Риск. Но сражение выиграно уже, кампания выиграна еще под Аврелией, если Аттила уйдет — это неприятно, но терпимо, это даже в каком-то смысле удача — гарантия, что в ближайший год-два комесы не передерутся между собой, будут слишком заняты. А его собственные шансы вернуться домой крайне невелики. Майориану, конечно, могло присниться что угодно, но пятьсот миль есть пятьсот миль, и если армия одолела это расстояние за неделю вместо двух, значит, кто-то приложил к этому руку.

Нет, на такую удачу жаловаться грех, даже если она в твоей жизни последняя.

— Вы — со мной.

Оба сопровождающих начинают оглядываться по сторонам только тогда, когда понимают, что на их отъезд никто не обращает внимания. Но они — люди крепкие, привыкли ко всему, да и не их это ума дело.

Поздно спохватился, поздно. Темно уже, и луна. Самое неприятное время. Но если у этого дурака получится… черт его в буквальном смысле знает, что произойдет. Это не дом, не город, не огражденное человеческое жилье, даже не возделанная земля. Это поле боя — в глуши, в необжитом месте. Хозяйство смерти.

Минерва и Мария, особенно Мария, вот ведь несчастье. И фора у королёныша, и гнать нельзя — по этому полю, да в лунном свете — это верный способ свернуть шею. Да еще поди пойми, куда он подался, потому что пакостью этой несет просто отовсюду… Матерь Божья, если я не успею, ну хоть ты-то поймай и вразуми это готское бревно, он не так уж плох и в тебя верит, а скормит же себя и всем вокруг навредит…

А потом стало не до посторонних, потому что направление обозначилось четко. Значит, мальчик уже начал и времени совсем нет. Времени нет — и вылетевший навстречу из-за холма патруль — гуннский патруль, шестеро, вражеский — это не угроза, не опасность, это препятствие, сквозь которое нужно пройти, расклад не существенен, а человек прямо впереди, кажется, не вооружен и весь обвешан какими-то цепями и костяшками, которые почему-то не стучат друг о друга, не издают звуков… ну что ж, первый дротик ему — на всякий случай.

451 год от Р.Х. 21 июня, ночь, Каталаунские поля

— Отвезем его в… — Торисмунд понимал язык гуннов, всем пришлось его выучить, но некоторые слова были не слишком знакомы. В лагерь? Или что-то другое? — Поспешим…

Еще бы им не спешить, мрачно подумал король везиготов. Надо же было так попасться, испортить все и всем. Сражение можно было считать выигранным: Аттила отступил, укрылся за рядами повозок, и сам загнал себя в ловушку. С утра можно было бы окружить лагерь хваленого непобедимого короля гуннов непроницаемым кольцом; а теперь, когда король везиготов так, по-глупому, попался в плен, гунны смогут торговаться и выкупят себе самые выгодные условия.

Лучше бы убили — но разве от них дождешься? Руки надежно связаны за спиной, рот заткнут обернутым кожей колышком. Ни закричать, призывая на помощь, ни вывернуться: виси себе поперек конского крупа, как пленница, и не надейся на освобождение.

Проклятые гунны, проклятая баба в синем и золотом, ну почему они не явились мигом позже? Всего-то оставалось — закончить движение, напоить Ее кровью, и тогда бы ему не помешали никакие неведомые гостьи, никакие гуннские всадники. Королю, которому служит призрачное воинство — все тысячи, десятки тысяч павших — не страшны никакие гунны. Торисмунд повел бы своих новых слуг в бой, ведь для мертвых луна что солнце, а ночь что день, и покончил бы с врагом!..

Промедлил — и чего ждал, почему не поспешил? — и вот, расплачивайся.

Набросили аркан, не дав пошевелиться, закончить. Будто знали…

Остановлен всего за шаг, за миг — одно движение руки, и Тысячеликая Богиня покорилась бы ему, отдалась и наградила необоримой силой. При одной мысли о том, что потерял, король готов был от ярости грызть засунутую в рот деревяшку. Не только честь, но и возможность стать всесильным. Всего-то, всего-то…

Она предала, думал Торисмунд. Не предупредила, не окликнула. Позволила невесть кому, непонятной женщине прервать ритуал, а потом не подала весть об опасности. Плащ невидимости и неуязвимости соскользнул с плеч, а король и не заметил. Когда это случилось, ну когда? Его же никто не видел все то время, что понадобилось луне пройти почти треть по ночному небу!

Или — Она слабее той, чье покрывало струилось солнечным светом? Нет, не может быть. Она непобедима, Ей нет равных. Она щедро дарила победу королю гуннов, и пред ним трепетали все племена мира, а потом Аттила надоел Ей, и она выбрала Торисмунда. Нет, Торисмунд не оказался недостойным. Во всем виновата та, другая… кто она?

Висеть кулем и слушать короткие разговоры гуннов было донельзя обидно. Везут в лагерь, к вождю. Вождь приказал найти и взять, не пролив крови. Ну да, конечно же — Аттила ревнив, он еще не понимает, что Тысячеликая отвернулась от него, что гунн наскучил ей, и Она предпочла того, кто моложе и сильнее…

Кажется, скоро утро. Торисмунд не мог бы объяснить, почему уверен в этом: на луну не посмотреть, а темнота, которую видишь, вися вниз головой — темнота и есть, птиц тоже не слышно, какие тут птицы, тут все живое разбежалось, напуганное шумом битвы; но знал, что до рассвета не так уж далеко. А рассвет придется встречать в лагере Аттилы, и лучше бы умереть до того, вот только ни одного способа сражаться и избежать плена ему не оставили. Наверное, надо было предупредить дружину, куда идет. Взять с собой еще кого-то. Но Она велела прийти в одиночестве, без лишних глаз!

Как много времени прошло с того момента, как Торисмунд ушел из лагеря на холме, даже удивительно, непонятно, когда успело — неужели обряд призыва Ее занял столько?..

Кожаный ремень, которым были связаны руки, никак не поддавался, а гунн, заметивший, что Торисмунд дергается, треснул королю кулаком промеж лопаток и буркнул что-то недоброе.

Топот, приглушенное ржание, потом свист метательного топора — и полет с конского крупа на землю. Со связанными за спиной руками — то еще испытание на ловкость: извернуться в воздухе, упав на бок, откатиться от копыт… Чьи-то руки, знакомые, подняли, резанули ножом по веревкам. В руку легло древко копья, тоже знакомое, отполированное ладонями Торисмунда. Атанагильд, старший его дружины.

Гунны не собирались сдаваться, даже несмотря на то, что противник превосходил их числом втрое. Король везиготов сражался с той мрачной яростью, о которой с утра почти успел забыть: мстил за хоть и недолгое, но пленение, за подлое вмешательство в обряд. В короткой злой схватке в предрассветной тьме пали пятеро из его дружины, и за это тоже нужно было мстить. Гунны — храбрые воины, дерзкие и упорные. Потеряв пленника, они до последнего надеялись вернуть его себе.

— Не вышло, — Торисмунд упер древко копья в землю и отер со лба пот, усмехнулся.

Атанагильд, легко раненый в схватке, отчего-то был зол, словно и не победил только что. То, что он сказал в ответ, мог бы еще выслушать наследник короля, но не король, которому до признания всеми родами везиготов оставалась сущая малость, пустяк. Атанагильда же, который был вдвое старше Торисмунда, это, кажется, не смущало. Хуже всего — остальные его тоже слушали, и, кажется, были согласны.

Из бранного рыка король усвоил главное: переполох в лагере устроил ромей Майориан, явившийся туда на закате. Не найдя ни Торисмунда, ни Аэция — та-а-ак, а этот-то куда делся?! — ромей, правая рука патриция, принялся честить дружину короля такими словесами, что дружина, устыдившись, немедленно бросилась искать Торисмунда.

— Хватит, — рявкнул в ответ король. — Возвращаемся.

— А я думал, — мрачно буркнул Атанагильд, — теперь пойдем Аттилу воевать… а чего нам, да?

— Не пойдем, подождем рассвета, — сквозь зубы ответил Торисмунд, вытирая с щеки кровь. Когда только успели зацепить чуть повыше брови…

Жаль, что слишком поздно. Еще недавно можно было выговорить заветное «отдаю Тебе свою кровь», а теперь — все. Время упущено, и вот-вот взойдет солнце.

«Не слишком-то удачное начало правления…» — подумал Торисмунд, облизывая соленые губы.

451 год от Р.Х. 21 июня, ночь, Каталаунские поля

В последние годы ему редко приходилось сражаться самому — не дело комеса болтаться на передней линии. Но даже когда звезды устраивались на небе особенно неудачно, сосредоточиться на себе и противнике обычно не получалось, нужно было следить за развитием боя, пренебрегая всем прочим, в том числе и собственной безопасностью. На это телохранители есть.

А вот сейчас их уже нет… а есть только ночь и незнакомая, очень неровная местность, и три, нет, два, противника — оба почти вдвое моложе, оба сильнее и выносливей, но это не имеет значения, никакого. Потому что привычный, уютный ритм уже сомкнулся вокруг — ми-ни-стер-ве-ту-ли-пу-эр-фа-лер-ни… — хватит и до утра, до завтра, до конца света, много написал Катулл, и не один Катулл в Роме писал хорошие стихи…

В чем удобство кавалерийского копья — оно не только летает хорошо, оно и для ближнего боя годится. Против двоих с мечами в том числе.

Эти дураки в Роме теперь рассказывают, что он смог одолеть Бонифация, потому что взял копье длиннее обычного — и застал противника врасплох. Минерва и Мария, надо же… идти в бой с непривычным оружием… это теперь считается военной хитростью. А хитрости тут никакой и нет, просто он был внутри стихотворения, а Бонифаций — снаружи.

Двое гуннов хороши и не мешают друг другу, и, может быть, достанут его, но не на этой строфе, и не на следующей, и им неоткуда узнать, что это за ритм и сколько всего умещается в него целиком, двое, моложе, сильнее, оба ранены — и они теряют кровь, а он только слова…

И тут их становится трое, а не двое — или, кажется, это нас теперь двое, потому что удары противников не доходят до цели, а ритм несет… наконечник копья без всякого напряжения скользит наискосок через новоприбывшего — и прямо в горло замершему от удивления гунну.

408 год от Р.Х., Равенна

— Он не должен был жениться на Серене.

Он не должен был жениться на Серене. Он — Флавий Стилихон, патриций империи, командующий, опекун императора Гонория, вандал. Жениться — тут все ясно. На Серене — любимой племяннице императора Феодосия. Не должен был, потому что дети Серены имеют право на пурпур.

Мальчику двенадцать. Он смотрит как отец ходит по комнате. Мать сидит в углу, сложив руки на коленях, как статуя Деметры, скорбящей по Персефоне. Точно так же. И складки на одежде такие же, и на лице.

— Он не должен был жениться на Серене. А коль уж женился, то играть до конца. По рукоять, — говорит отец.

Когда речь идет о таких правах, нельзя проигрывать. Встать не дадут.

— Я теперь знаю, как это произошло, мне рассказали, — говорит отец, комес Гауденций, командующий конницей, большой человек по все стороны моря. — Они дождались, пока Стилихон уедет в Бононию, и взбунтовали часть армии. И под шумок убили столько его людей, сколько смогли. До кого дотянулись, — комес Гауденций кашляет.

Его самого там не было, но ему ничего и не грозило. Почти. С точки зрения противников «варварского засилья» Гауденций из Дуросторума[15] — ромей. Потому что не вандал, не гот и не гунн. Но когда идет резня и выбивают старших, очень трудно остаться в рамках.

Отец кружит по комнате… Король, король Аларих, когда думает, тоже встает и ходит, почти бегает. Ему так нужно. Никто даже не замечает, все привыкли. Но здесь и сейчас все не так, отец не выхаживает важное решение… он, кажется, пытается отвлечь себя движением от того, о чем рассказывает.

— А потом они пришли к Гонорию, — имя нынешнего императора Запада звучит почти как ругательство, — Олимпий пришел со всей клакой. И дали ему списки, и сказали, скольких уже убили. И объяснили, что Стилихон никогда не поверит, что все это сделалось само, без приказа. Что он очень любит и ценит своих людей. Любит и ценит куда больше, чем самого Гонория, которому служил, только исполняя предсмертную волю императора Феодосия. Гонорий подумал — и все подписал.

Звук шагов, движение воздуха.

Стилихон был не просто генералом… он был для Гонория нянькой, опекуном, единственной причиной, почему слабый сын Феодосия все еще жил на свете. На этом сходились все. И отец, и король Аларих. И когда Стилихон задумался о цвете одежды для сына, он выбрал для захвата восточную часть империи, а не западную. Не Гонория. Он был верен.

— Стилихон должен был поднять войска. Он был просто обязан это сделать. Мы пошли бы за ним. Я бы пошел. До пурпура или до колоды. Но он испугался внутренней войны. Думал, что императора обманули, что он сможет объясниться с ним и уладить дело миром… и поехал в Равенну. Прямо к Олимпию в пасть.

— А ты?

— Я… я нашел, кого мог. Я им сказал, что если они считают, что кто-то из нас, включая меня, способен справиться с Аларихом, то они еще большие дураки, чем можно подумать — охрип, пока повторял… Только, знаешь ли, они не верят в Алариха. Да. Представь себе. Это все заговор Серены и Стилихона. Это они призвали варваров в империю, чтобы напугать всех и возвыситься. А если не станет подстрекателей, Аларих просто убредет… куда-нибудь. Они не лгут. Дело даже не в том, что они зашли слишком далеко и теперь не могут отступить. Они на самом деле в это верят. Я никого не смог убедить. А силой — нет. Я не собирался вести людей в бой за человека, который не хочет драться.

Мальчик упирается ладонью в стену. Под краской прощупывается камень. Отец… главное не в том, что он ошибается. Он не понимает. Не понимает, как те люди, с которыми он говорил. Что бы там ни замышлял Стилихон, он не был виновен в измене. Ни он, ни его подчиненные. Вся вина состояла в том, что их боялись. Даже не их самих, а того, что может случиться в будущем, варварского засилья, поглощения, того, что от привычного мало что останется, просто потому что эти люди служат Роме, а их все больше. Это даже не «цезарь желает, чтобы ты умер» — это хуже… Отец и его союзники должны были драться. Вне зависимости от того, что решил сам Стилихон. Потому что закон был нарушен. Потому что убитые были их товарищами — и не предавали этого товарищества. Потому что у убитых есть друзья и родня, и теперь их некому останавливать. Потому что Аларих — не выдумка. Король не хочет войны, ему просто нужна земля, земля и статус, который позволит ему быть независимым внутри империи. Но «ромская партия» не даст ему ни того, ни другого. А воевать они тоже не смогут. Закон, честь, здравый смысл говорят одно и тоже… но отец увидел только третье — и то не полностью. И не пошел до конца.

Что было дальше, мальчик знал. Стилихон укрылся в церкви. Заговорщики не стали нарушать право убежища, они поступили проще. Они солгали. Предложили выйти под гарантии безопасности, а когда Стилихон ступил за порог, предъявили ему императорский приказ о немедленной казни. И тут же привели в исполнение.

— Теперь они режут семьи его солдат по всей Италии… Я мешаю. Где могу.

О Серене мать не спрашивает. Кто же оставит ее в живых после такого?

— Если это так и будет продолжаться, у нас половина армии подастся на север… хорошо если к родным, а не к Алариху… но, скорее всего, не к родным. Не спрашивай меня, что я буду делать весной. Я не знаю.

— А Евгерий жив, отец? — говорит мальчик. Громко.

Евгерий. Сын Стилихона. Кандидат в императоры востока. Или не только востока.

— Пока. Пока жив, — отец удивленно оборачивается, но все же отвечает. — Он в Роме. Тоже укрылся в церкви.

И выманить его оттуда, после того что произошло, будет затруднительно. Значит, время есть.

— Почему не добиться для него жизни, отец? — спрашивает мальчик. — Стилихон не стал драться, но он мертв. Гонорию больше некого бояться, а он уже наверняка сожалеет о том, что сделал. Почему не избавить императора от подлых клеветников, погубивших невинного… тогда хоть погром закончится.

— Потому что… — мальчик видит, как отец, нет, не ищет слова, а думает, объяснять ли вообще, и решает, что нужно. Дети растут. — Потому что Евгерию не десять. Тогда бы все возмутились, а многие еще и соблазнились бы возможностью взять его в опекунство… И не двадцать пять. Ему девятнадцать и за ним нет ничего, кроме крови и имени. Никто не станет так рисковать, а того, кто рискнет, не поддержат.

— Дело не в том, что за ним есть… — мальчик делает шаг вперед. — Эти люди служили нам, служили честно. А сейчас режут их семьи, у нас под носом — убивают тех, кому мы обещали безопасность. Кто такое простит? И кто такое допустит? Если есть возможность это прекратить, как за нее не ухватиться? Ты не отвечаешь за Гонория и за эту свору — но за себя ты отвечаешь?

Так не говорят с отцом и господином. Но с командиром так говорить можно… в определенных обстоятельствах. Очень жалко, что отец не сказал ничего такого Стилихону.

Мать вскидывает подбородок… она больше не похожа на Деметру, а понять, на кого, мальчик пока не может. А вот отец успокоился.

— Я все время забываю, сколько тебе лет, — наверное, тут мальчику положено обидеться… но он знает, сколько ему лет. И знает, что взрослые очень часто правы. Хотя и не всегда по тем причинам, о которых говорят вслух. — Чтобы это сделать, с ромской партией придется драться насмерть. Простое сопротивление только убедит их, что они были правы и заговор есть. И снять одну верхушку не получится — слишком многие замешаны в резне. Кто бы ни победил… его можно будет брать голыми руками. Ты знаешь, что делается в Галлии — там сейчас целых два претендента на престол. В Испании — третий.

Кричать нельзя. И резко тоже нельзя. Нельзя. Сразу перестанет понимать.

— Отец, ты сказал, что не знаешь, что будет весной. Но ты знаешь. Будет война. Если они останутся у власти, будет война. Они не понимают, когда нужно уступить, не смогут уступить и не захотят. Везиготы… в тяжелом положении. Им нужна земля. Эти им земли не дадут и Аларих пойдет в Италию, опять. А мы останемся с половиной армии… и даже в этой части одни будут смотреть на других и ждать удара в спину — из страха или из мести. Так нельзя воевать. И соглашения так заключать нельзя — никто верить не будет ни единому слову. Соглашения с Олимпием? С Гераклианом, выманившим Стилихона под меч?.. Этим можно только приставить нож к горлу. Но ты и все прочие, кто молчит, сделали так, что они теперь — Рома…

Отец смотрит на него, будто впервые увидел. Наверное, что-то опять не так. С королем так было можно… но не было необходимости. Хотя Алариху не нравится, что его называют королем. А все равно называют. Аларих уже и спорить перестал.

— Ты не хочешь решать, — говорит он отцу, — потому что это не твое дело и не дело армии, и кто бы там кого не убивал за политику, границы должны стоять… но они же не будут стоять. И ты все равно решаешь. Когда позволяешь им убивать. Да граждане мы или нет! — хотел же не кричать…

— Иди к себе. — говорит отец. Вот он не кричит, просто произносит — спокойно, ровно, окончательно. Командующий конницей, глава семейства. Положено подчиняться. Невозможно ослушаться… Ладно. Будет так.

Мальчик кланяется и выходит.

Есть вещи, которые делают человека старше. Седина, но это пока рано. Морщины… складки — это пригодится. Выражение лица. Манера двигаться. Одежда. Руки — но с руками, как раз, все в порядке. Таких мозолей у здешних его сверстников нет. Конечно, легче, когда человек уже взрослый, когда голос ниже, когда есть хоть какой-то да рост. Но все равно кое-что придумать можно.

Когда темное небо только приготовится выцвести к рассвету, из конюшни тихонько выберется подросток лет четырнадцати-пятнадцати. Невысокий для своих лет, вообще малорослый для гота, которым, несомненно, является. Туника с длинным рукавом, не красная, армейская, а светло-коричневая. Ношеная, но хорошая. Такие же штаны. И коня он уведет вовсе не самого лучшего. И не из самых лучших. Незачем привлекать внимание. И оружие у него будет по возрасту — лук, дротики и легкое копье. И место назначения известно — военный лагерь под Аримином. Едет повидать родню. В Аримине оно изменится — на другой город дальше по Фламиниевой дороге. Ровно в дневном переходе. И так до самой Ромы.

Дома спохватятся к вечеру. Сначала решат, что уехал гулять. Его уже предупреждали, что этого не следует делать — Равенна не Сербинум, чтобы сыну Гауденция ездить по окрестностям в одиночку. Потом подумают, что обиделся и сбежал — и отправят людей на поиски. Но искать примутся в самом городе и вокруг. И только к вечеру отец задумается… и припомнит, с чего началась ссора. Вспомнит про Евгерия.

И вот тогда пустит погоню по всем дорогам. Но тихо. И искать они будут темноволосого мальчика двенадцати лет. Так что их, при небольшом везении, можно будет обойти.

Жалко… был бы старше, не ехал бы в обход через Аримин, а рванул бы напрямик по проселкам и на Фламиниеву выбрался уже у самых перевалов — так и шансов оторваться больше, и время сбережешь. Но сейчас — нет: нет смысла. Даже в нынешнем своем виде он может показаться легкой добычей. Да и просто путь через холмы вымотает и коня, и его самого.

Молодой гот добрался до Пизаурума[16] к середине следующего дня. К тому времени он понял, что совершил ошибку, не свернув на проселки. Пизаурум славился своей глиной и своими печами, возы с посудой, кирпичами, черепицей ползли оттуда через Аримин в Равенну… а с севера тянулись пустые — за грузом. Под самым городом толкотня на дороге была такой, что ехать получалось только шагом. И на выезде — в сторону Ромы — дело наверняка обстояло не лучше.

Как только дорога выбралась мимо отвалов и дымных мастерских в сам город и в воздухе запахло морем, он отыскал заведение почище, заплатил за себя и за коня, проследил, чтобы все сделали правильно — и только после этого нырнул в темное, прохладное помещение — послушать, что говорят, и… если честно, все-таки отдохнуть.

Он успел сесть, прислониться затылком к стене… и почти тут же понял, что на самом деле совершил не одну ошибку, а три. За общим столом говорили. И громко. О Стилихоне. О том, что Серена все еще жива, но вряд ли это надолго. Потому что люди, которые убили ее мужа и сына, не остановятся, пока все поле не довыполют.

Три ошибки. Он должен был начать раньше. Как только услышал о смерти Стилихона. Раньше. Не ждать подробностей. Не ждать объяснений. Не рассчитывать, что за действиями, вернее за бездействием, отца стоит какой-то смысл. Не полагаться ни на кого — здесь не на кого полагаться. Не надеяться. Сразу начать. Узнать, где Евгерий, вытащить его — и добраться до отца или до ближайшей его части. Поставить всех перед фактом. Заставить командующего конницей определиться.

Комната плыла перед глазами. Это было естественно — темнота, дым. Это было естественно — с ней плыл весь мир, раз и навсегда потеряв четкость.

Это первый промах. Второй он совершил вчера. Ему следовало оценить отцовское «пока жив». Ему следовало понять, насколько коротким сроком должно быть это «пока».

На этом фоне неправильный выбор дороги казался сущим пустяком. Но, может быть, он ошибается сейчас?

Он встал — медленно и осторожно в качающемся мире. Он восстановил — в сознании и на языке — тщательно — как именно коверкали латынь его старшие друзья в Сербинуме. Вообще-то он помнил это, помнил хорошо, но никому и ничему нельзя доверять, в том числе и своим расчетам и своей памяти.

Он подошел к почтенным купцам и вежливо удивился их речам… ведь сколько он знает, Евгерий находится в Роме, довольно далеко отсюда, он укрылся в церкви и жив.

И узнал, что его собственные новости устарели три дня назад.

Вернулся на свое место, взял кружку, глотнул разведенное водой вино — кислое, слабенькое, но как раз для погоды и для дороги, проснуться, смыть пыль. Понял, что встать сейчас не сможет. Это не вино ударило в голову, нечему там ударять… это не вино. И не обычный дорожный шум гудел сейчас в ушах. Не вино, не солнце, не усталость. И не Евгерий. В конце концов, Евгерию уже девятнадцать, было девятнадцать. В этом возрасте уже можно быть поумнее, правильно? В этом возрасте уже можно знать, что все права, все слова и все законы действуют, только пока их хотят видеть в силе. Это только боги умеют впечатывать свое в мир так, что кружку, что ты ни делай, приходится ставить на стол, а не на воздух…

А у людей, — он сделал еще глоток, — ничто ничего не значит. И не в Евгерии дело. И не в Стилихоне. И не в тех, кого убивают сейчас. И не в тех, кого убьют весной… или даже зимой. Просто того, для чего люди живут вместе, оказывается не существует. Нигде. Даже под крышкой черепа не существует…

Кое-что стало понятнее. И в происходящем, и в книгах, которые он пытался читать. Наверняка он тут не первый. Наверняка это обычное дело. Нужно посидеть еще немного, встать, оседлать коня, доехать до Аримина — он как раз успеет к закату — и лечь спать. А к утру все пройдет. А если не пройдет, то придется дальше вот так — движение за движением, день за днем. Когда-нибудь что-нибудь кончится.

Преподанные теории всплывали в голове одна за другой — у него были хорошие учителя, отец очень старался. Да, он, конечно же, не первый. Город Платона можно было выдумать только от полной безнадежности. От желания раз и навсегда вогнать людей в рамки — и запереть там… чтобы на слова и действия можно было облокотиться, как на стол.

Он встал, заплатил, вышел — пыльный как дорога молодой гот, немножко слишком вежливый и спокойный для своих лет, может, потому что ростом не удался. В конюшне стояли живые и теплые лошади. Он кивнул конюху. Да, конечно, все пройдет.

Потом ехал назад, уже не беспокоясь на счет затора, да и рассосался затор — и слушал, как стук копыт и колес складывается в ритм. Привычный, узнаваемый, вообще-то запретный, рано, не по возрасту… но именно потому и заученный лет с восьми — ми-ни-стер-ве-ту-ли-пу-эр-фа-лер-ни…[17] Ин-гер-ми-ка-ли-це-ам-ар-и-о-рес. Он знал, что на самом деле никакого ритма нет, но на самом деле ничего нет, это мы уже установили, а Постумия пьянее пьяного винограда, и с ней удобнее и веселее.

Уже в сумерках, перед Аримином он почувствовал, что дорога перед ним гудит совсем другим ритмом, другим ходом. Ощутил еще раньше, чем увидел, хотя и видно было тоже издалека. Пятеро, да по два заводных коня на человека. Торопятся. Люди отца. Догадался бы, даже если бы не знал среднего в лицо. Надо же… медленные какие. Может быть, отец утром только спохватился, или это вторая волна, а с первыми он разминулся в Пизауруме…

Думать не хотелось. Ничего не хотелось.

Его тоже заметили — всмотрелись еще на подходе, будто сеть накинули. Крупноячеистую сеть, на другую рыбу. Закинули, не зацепили, и тут же забыли о нем — конь похож, да всадник не тот — и постарше, и в плечах пошире, и других кровей, и едет в противоположную сторону.

Миновали. Можно двигаться дальше. Пусть себе гонят коней, пусть обшаривают все до самой Ромы. Отец с них потом спросит… А не нужно быть разинями. И на глаза полагаться не нужно. Ни на что не нужно. Правильно? Нет в мире людей ничего, на что можно положиться… Не знали? Сами виноваты.

Он остановил коня, повернулся, приподнялся в седле.

— Василий, декурион, здравия тебе! Куда так торопитесь?

Почему? Потому что солнце желтое, а цензор Гай Фламиний построил хорошую дорогу. Потому что Постумия прекрасна, а Платон очень глупый дурак. Потому что отец был неправ.

— Потому что так думаю я. — сказал он вслух. И этого достаточно.

Флавий Гауденций из Дуросторума был начальником конницы. В прежние времена, в старой Роме эта должность делала человека вторым после диктатора. В нынешние она весила куда меньше — и все же достаточно много, чтобы люди, не способные держать себя в руках, на нее не попадали, а, случаем попав, не задерживались.

Он приказал сыну умыться и переодеться с дороги. Он ни слова не сказал Василию, пока сын оставался в пределах слышимости. Он подождал ровно столько, сколько требовалось, чтобы, не торопясь, смыть дорожную пыль и сменить одежду. Он прошел по коридору медленно и тяжело, чтобы его было слышно. А войдя, спокойно спросил:

— Почему ты вернулся?

— Евгерий убит, — ответил мальчик. — Я услышал в Пизауруме, потом проверил.

— Я надеялся, что это не так. Я надеялся, что ты вернулся, потому что передумал. Мне хотелось верить, что ты понял, что произойдет, если моего сына схватят. И что произошло бы, если бы у тебя чудом получилось.

Тяжелый голос, тяжелее шагов, тяжелее камней на дороге. Был бы тяжелее всего на свете — вчера.

— Я подумал, — кивнул мальчик. — Я сразу подумал. Я за этим и ехал. Ты встал бы за нас, а твои союзники, тот же Карпилий, за тебя, потому что если тебя обвинят в измене, они — следующие. Если оставить «ромской партии» выход, если представить их жертвами интриги, они отдадут Олимпия и забудут, как его звали… и можно все прекратить. Быстро.

Мальчик успевает заметить движение, это счастье, что он успевает, потому что их тут двое, всего двое, слуг нет, посторонних нет, врагов нет, угрозы нет, а это не угроза… а дальше он влетает в грохот, всем телом, спиной вперед, в густой, плотный грохот, как вышло один раз, когда он упал с дерева, только там было довольно высоко… а дальше он какое-то время не думает, потому что грохот накрывает его еще раз, и все плывет, но не так, как вчера в Пизауруме, а привычно, по-хорошему… это не мир испортился, это его ударили о стену.

Потом становится тепло. Потом очень больно, тоже по-хорошему.

— Ты… — трясет его за плечи отец, — ты понимаешь, что ты… со своей собственной семьей… ты…

— Да, — отвечает он быстро. — Я — да. Со своей семьей… Я просто не придумал ничего другого, а время кончалось…

Грохот. Удар.

Потом он лежит на своей кровати, а отец сидит рядом.

— Ты даже не представляешь, что ты едва не натворил. Олимпий… было бы дело в одном Олимпии, он бы на любой лестнице сам себе шею свернул. Но там столько людей запачкалось, что думать тошно, а сколько кинется мстить при обратном повороте, а сколько — ломиться в опекуны к Гонорию… Если бы я был один, я бы принял твой совет, да что там, — кривится отец, — я бы сделал это и без твоего совета, потому что ты правильно рассудил — риск кровавой каши лучше верной каши тухлой. Но я теперь не один. Эта мерзкая история не только сволочей подтолкнула… другие тоже стали искать своих. В общем, есть человек, который может попробовать это все собрать, и есть те, кто готов его поддержать. Это если нас в ближайший год не убьют. И если кто-нибудь узнает, что я о таких вещах говорю с двенадцатилетним сыном, я даже думать не хочу, что будет, потому что сумасшедший в заговоре хуже предателя там же.

— Тот человек, кто он? — спрашивает мальчик.

— Констанций, — отвечает сумасшедший начальник конницы. — Он не только красавчик, он командир на три головы выше меня. Если мы переживем зиму и если твой Аларих нас не сожрет на следующий год… что-то мы придумаем. Кстати, он хочет тебя обратно. Аларих, не Констанций.

— Если это зависит от нас, я предпочел бы не ехать, — говорит сын сумасшедшего. На той стороне все было легко, понятно и удобно, хотя и странно иногда. Его дом был на этой стороне.

— Пока зависит. Пока. Спи.

Утром он проснулся и обнаружил, что перестал выговаривать букву «м». Язык будто спотыкался об нее. Мальчик придумывал упражнения, сочинял скороговорки — иногда бессмысленные, иногда неприличные — ничего не помогало. Впрочем, в сентябре началась война и заикание прошло само собой. А одно присловье — осталось.

451 год от Р.Х. 21 июня, ночь, Каталаунские поля

Сквозь фигуру довольно крупного бородатого человека просвечивала луна. Впрочем, он и сам светился — от него явным образом исходило ровное желтоватое сияние. Сочетание получалось красивое. А еще успела выпасть роса — и вода на траве отражала белый и желтый. Кровь почему-то оставалась темной. Гунн за спиной у сияющего гостя захрипел и затих.

Полупрозрачный пришелец смотрел исключительно мрачно и слегка недоверчиво. Разглядывал, как редкую диковинку. Потом буркнул:

— Пошли.

И это было просто «пошли». Не латынь, не готский, не гуннский, не греческий даже. Чистая интенция, облеченная в слово — хотя само слово не повторишь. Это что же получается — история про Вавилонское смешение языков не сказка, а исторический факт? Рассказать Меробауду — не поверит.

— Позволь, а куда? И зачем?

— Назад, — еще мрачнее заявил гость. Потом соизволил уточнить: — В лагерь.

— Зачем? И, если возможно, кто ты? — то ли кровь с железа плохо сходит, то ли тени опять без разрешения разрезвились…

Пришелец думал громко, очень громко, и выразительно. И про неразумное чадо Господне, и про невиданное упрямство, и про то, что на что уж он — Неверующий, но вот это… творение, трудно признать, но все-таки Божие — кого угодно переплюнет. Еще про то, что видывал он разную гордыню, но такой величины — еще не доводилось. Потом сказал, вслух — это было лишь немногим громче:

— Затем. Чтоб ты остался цел и невредим, — тут опять было подумано, и подумано богато. — А я посланец Божий.

— Понятно, крайне признателен. — Наверное, по таким обстоятельствам до лагеря лучше добираться пешком. До другого лагеря. Потому что это надежнее и быстрее, чем искать мальчика на поле в одиночку, тем более, что о нем, возможно, уже позаботились. — Но дело в том, что сейчас мне нужно в противоположную сторону.

Гость сделал полшага вперед, уставился в глаза — сверху вниз. Пристально. Очень пристально. Думал он не тише, чем раньше, и через все мысли ярко, алым, шел главный вопрос: «У тебя совесть есть?» — потом и ответ появился: «Нет».

— В лагерь пошли, неразумный, — настойчиво сказал посланец.

— В лагерь. — Про неразумного это он еще мягко выражается, видимо, райская сдержанность мешает. — В лагерь на той стороне ручья.

— Ума лишился? — «И что с ним делать, если пойдет, я же вывести обещал?!» — Мало уже тебе, что сам едва не завершил здешнее богохульное чародейство?!

Гость прав. Исключительно скверная история. Беда в том, что от возвращения она не станет менее скверной.

— Мне нужно поговорить с одним человеком. Чтобы оно вообще никак не завершилось.

— Не завершится, — ответил гость, то ли принюхиваясь, то ли приглядываясь к ночной тьме. — Воину, который еще неразумней тебя, во что поверить трудно, но приходится, повезло. За него от души помолились, — посланец усмехнулся.

Помолились? Это теперь так называется? Или за него просил еще кто-то?

— К сожалению, остается еще завтрашний день. И еще один кандидат…

— Изверг ты, — вздохнул бородатый. — Как есть — изверг. Ну, пошли. Вижу же, не отступишься.

Нет, с обещанием, что он не переживет этой кампании, было явно что-то не так… но не спрашивать же «посланника» — интересно, как это слово переводится на греческий: «ангел» или «апостол»? — что именно у них изменилось и почему.

А изменилось. И шли они… подозрительно быстро. Земля, кажется, слегка уплывала из-под ног — как совсем недавно во время марш-броска к Аврелии. Очень удобный способ передвижения. Жаль, позаимствовать нельзя, при жизни.

— А что случилось с… неосторожным молодым человеком?

— Ничего пока, — гость задумчиво передернул плечами, потом покачал головой. — Пока совсем ничего. Даже того, о чем ты просил. Но будет.

Кажется, обитатели небес несколько путаются во времени — или для них, как и для магии, времени в каких-то областях просто не существует. Если Торисмунда пока не остановили, а я, по словам гостя, едва своей смертью не запечатал заклинание… значит везучему наследнику уже не удалось правильно завершить обряд, несмотря на то, что в текущем времени он его еще только начал. Право, жаль, что Августин, епископ Гиппонский, умер, вот кто бы порадовался — покойный очень любил эти игры с понятием времени. А с другой стороны, он, наверное, может сейчас с этим самым временем играть на практике. Если не ошибся с местом назначения.

— Скажи, а при каких условиях вы можете вмешиваться в ход вещей?

Спутник не замер, ход не замедлил — но в темпе движения точно что-то изменилось. Если об удивление можно спотыкаться, как о кочки и бревна на дороге, то можно считать, что дорога стала очень неровной.

— Ну и вопросы у тебя… чадо, — надо понимать, «чадо» относилось к бранным выражениям, приличествующим посланцам Господа. — Тебе на какой предмет?

— Для дальнейшего использования. И из любопытства. Если… из вечности будущее уже произошло, значит, какие-то события… неизменны. Не могут быть изменены, иначе не останется самого времени, ведь именно они его и образуют своей последовательностью. Какие-то события или определенное количество событий. Но ведь, в принципе, вмешательство возможно — и периодически происходит. Вот мне и хотелось бы знать, при каких условиях — если это не секрет.

Гость озадаченно тряхнул головой, подумал нечто неразборчивое об очень умных, когда дело не касается их самих, подопечных, потом сказал, рубанув рукой:

— Чему судили быть сам Господь или Богоматерь, то и будет. Остальное в руках человечьих.

И что тут от чего зависит, неизвестно. А может быть, зависимость встречная — как у арки, когда вся конструкция держится на том, что каждый камень стремится к земле. Что-то такое — иначе можно было бы не творить чудеса, а просто отменять нежелательное как небывшее… Жалко, что нельзя воспользоваться. Хорошо, что нельзя никому. Очень приятный собеседник.

— Ты, чадо, если хочешь что спросить, так спроси прямо, — себе под нос пробурчал спутник.

— Человек, с которым я хочу поговорить, в своем теле не один. Можно ли как-то сохранить его… собой, хотя бы на время беседы?

— Можно. — Посланник вздохнул.

— Спасибо. — Спрашивать, можно ли приживала выселить совсем, смысла нет. Можно наверняка. Если тот человек захочет…

Безмолвное «да»… или просто кивок?

— Пришли, — вскоре сказал спутник, показывая на темное нагромождение повозок. — Дальше нам хода не будет.

— Спасибо. Дальше и не нужно.

Человек достает из кармана на поясе маленькую деревяшку — и в небо взвивается свист. Над лагерем, над полем боя свистит, щелкает скворец-пересмешник — то иволгой, то малиновкой, то щеглом, то какой-то человеческой хозяйственной надобностью, то опять малиновкой.

— Мы так когда-то с ним девушек высвистывали, — поясняет он, отдышавшись. Непонятно зачем поясняет, гость знает и так.

Полупрозрачный бородач ухмыльнулся — он, наверное, тоже когда-то высвистывал девушек. Давным-давно. Смуглых темноглазых девушек, с руками, загрубевшими от разделки рыбы, но все равно прекрасных…

Потом гость подмигнул и растаял, стал совершенно невидимым.

Сначала было тихо — ну настолько тихо, насколько может быть ночью рядом с укрепленным лагерем, где люди, и кони, и волы, и телеги — и множество всяких вещей. А потом откуда-то справа коротко и высоко чирикнули — мол, слышу, знаю, буду.

Человек заметил, что он на склоне не один и даже не вдвоем, когда тени слева начали шевелиться не так, как им положено. То ли девушка тоже постарела и сдала, то ли присутствие гостя сделало его самого внимательней. Впрочем, грех жаловаться, девушка была что надо — и двигалась уверенно и шума производила очень мало — а ведь местность незнакомая и пересеченная, и под ногами валяется кто попало. Луна, конечно, в помощь, но она же и выдать может. И выдала. Металлических украшений на одежде и обуви нет, но вот без меча порядочной девушке в такую пору на свидание ходить не положено — вот там-то металл луна и зацепила. Девушка сказала светилу что-то особо неприятное, выпрямилась и пошла уже открыто. Постарела она, ссутулилась, были почти одного роста, а теперь едва не на ладонь пониже будет… глаза ушли в глазницы совсем, и в бороде седина… ну немного седины, так и бородки той… да, гуннские девушки, они такие.

Перестав быть источником света, посланец Господа остался источником тепла — небольшого, будто где-то на расстоянии ладони или двух горит свеча. А потом это тепло отдалилось, переместилось куда-то вперед — ровнехонько за спину приближающегося, и после этого уже вернулся свет. Сияющий конус, накрывший всех троих. И непроницаемая темнота вокруг. Никто не заметит, взгляд скользнет мимо еще одного пятна тьмы-во-тьме, а те, кто почувствуют, попросту не смогут приблизиться. Не положено им.

Девушка такого оборота не ждала, но порывистые гуннские девушки не живут долго.

— Я не знаю, сколько ты отправил разъездов, — пояснил свистевший. — Здесь любой будет лишним.

И гуннская девушка сама поймет, что одну группу может уже не ждать.

А пришедший на свист и не слушал почти — так, краем уха, и слова, конечно, не могли ускользнуть, они были поняты, приняты во внимание, уложены на свое место. Разъезд, который не вернется — мелочи, ерунда, мельтешение… и сейчас еще — ерунда и мельтешение почти все, даже то, что никто не сумел отыскать мальчишку и разорвать неловко сплетаемую, но прочную, нестерпимо прочную сеть для всех.

Пока — важно только одно: важно, что истончается нить, которую назвать бы поводком, да гордость мешает. Тает нить. И тьма уходит из глаз. Это больно, видеть тьмой. Необходимо, выгодно, удобно — но больно.

Но это для себя. Другим — не нужно. И плохо, что именно этот другой может увидеть, может понять.

— Ты куда смотрел? — говорит пришедший. — Ты как его упустил?

Что за игры на этом чудном поле? Днем «все лезут на дурацкий холм», ночью «все ищут Торисмунда».

— Я не уследил за своим союзником. А ты, похоже, не уследил за своим гостем.

Бородатый — вот это борода, не то что у всяких тут гуннов, даром, что полупрозрачная — молча думает о том, что оба в чем-то стоят друг друга. Дважды. Потеряли одного и того же глупца… и оба могут надеяться на спасение.

Громко думает.

Старший из двух дураков — он вполне согласен с определением, — мысленно улыбается. Спасение… м-да… вряд ли у него отыщется время. А вот если бывший хороший знакомый за пять лет немного поумнел и согласится избавиться от чужака внутри себя, это не просто хорошо, это замечательно. Если с ним снова можно будет иметь дело, то все расчетные сроки сократятся вдвое или втрое… да его, в конце концов, просто жалко.

Второй только отмахивается, небрежно, словно от приставучего слепня. Он уже слышал такие уговоры. Те, кто отваживался на подобные речи, умирали. Нескоро и нелегко. Здесь случай другой, здесь он благодарен, потому что помнит, чем закончился прошлый разговор лицом к лицу. Но — нет. Раз и навсегда — нет.

— Глупо, — говорит старший. — Ты же видишь, что происходит.

— Глупо, — соглашается второй. Глаза не выражают ничего, совсем ничего. Несложно понять, что это значит, и явившийся сюда друг, враг, союзник, противник поймет, конечно. Но это несущественно. — Нет.

Варвар… для него это важно. Для него это настолько важно, что он брата ради этого убил. Любимого, между прочим, брата. С какой-то стороны мне повезло, что меня он ценил все же меньше.

Посланник Божий досадливо хмурится, глядя на непонятливых извергов рода человеческого. Ему бы стоять в сторонке, да ограждать их от Тьмы, и Бездны, и Небытия — но слишком жаль обоих.

Понимания заслуживает всякая живая тварь.

Бородатый и не шевелится толком, ему не нужно, достаточно желания — и один собеседник начинает видеть другого. Не думать. Не предполагать. Не рассчитывать.

…огонь, и стон не утихает, и бездна, настоящая бездна, алчная, и носящий ее в себе давно уже выгорел изнутри, осталось только упрямство, ничего, кроме упрямства.

Узнаешь?

Человек пробует увиденное на вкус, примеряет… в принципе, ничего страшного… но совершенно же лишнее.

Посланник с удивлением понимает: нет, не узнает. Как же это может быть?..

— Это была ошибка с самого начала, — говорит ромей. — Это бывает. За нее нет смысла держаться. В одиночку ты можешь больше.

Второй опять отмахивается, с легкой — показной — досадой. Он не хочет слышать, слова не нужны ему, это они тут лишние, а не то, что внутри него. Сейчас нужно говорить о том, как обоим избежать участи, что хуже его повседневности, намного хуже, невыразимо… настолько плоха, что и его заставляет бояться. А он не боится жить с бездной. И держать ее в узде. И, даже выгорая, оставаться запечатанным сосудом, не выпускающим ее наружу.

— Успел проповедником заделаться? Давно?

— С тех самых пор. До того нужды не было. Этому… мальчику я все объясню, когда поймаю. Он к твоему гостю после этого на десять лиг не подойдет, пока жив, во всяком случае. Но гнал бы ты и гостя тоже. Зачем оно тебе здесь?

Варвар улыбается слову «гость» — растягивает губы в сухой пустой усмешке, хороший барьер гневу, здесь не на кого гневаться, противник остается другом, друг — противником, так всегда было, началось до его рождения, не закончится никогда. Друг настойчив как противник, противник доброжелателен как друг — но он все равно не поймет. Ничего. Это и к лучшему.

Сейчас, почти свободный и от памяти о недавнем еще слиянии, и от предчувствия неизбежной мести со стороны той силы, что давно уже владеет им, он не хочет ни спорить, ни разрушать.

— Оставь… — Можно не говорить так, как говорил бы днем, перед лицом вождей, царей, царьков и прочей мелочи, жадной до велеречивых бесед. — То, что начал Торисмунд, уже не остановить. Она не отступится.

— А ты не бойся, — впервые обращается к гунну посланник Господа. — Не бойся, позови — и тебя не оставят. Всего-то несколько слов сказать, искренне. Подсказать даже могу.

— Он сюда пришел ко мне? — спрашивает варвар.

— Нет. Он пришел со мной. Но лгать они не умеют.

— Может, и к тебе, — пожимает плечами светящийся силуэт. — Чем ты хуже прочих, а я однажды пообещал нести Слово всем.

— Нет. Слышал я твое слово…

Апостолу очень, очень жаль этого человека. И он бы с удовольствием чем-нибудь его стукнул.

Старший смотрит на бородатого, тот пожимает плечами… даже так.

— Значит, завтра здесь не будет боя, — говорит ромей.

— Как не будет? — впервые по-настоящему удивляется варвар. — Каким образом?

— Я этому отпрыску достойного рода завтра объясню, кому он пообещал себя и чем это для него чревато… он, в отличие от тебя, все-таки понимает, с кем можно связываться, а от кого нужно бежать без оглядки. И он побежит. Под первым же благовидным предлогом, а их достаточно. Франки снимутся следом. На аланов мы полагаться не можем, со вчерашнего дня это всем известно. А у меня самого сил не хватит. Если ты пойдешь на прорыв, удержать тебя мне станет слишком дорого. И все мои командиры этот резон поймут.

Вот сейчас варвар думает о том, что тут можно позавидовать врагу и другу, который свободен дважды — от необходимости доказывать каждому паршивому царьку паршивого клочка земли в том, что удача не оставила царя царей, и от необходимости идти вперед, завоевывая все новые и новые владения для силы, которой служит.

Волен отступить, заморочить голову союзникам, уйти… Волен сам выбирать себе поле боя и врага, а не принужден любой ценой добиваться смерти того, кого требует сила, требует в диком страхе: она тоже знает страх, еще какой, людям такой неведом.

— Хорошо.

— Но уходить тебе придется быстро… и убедительно.

— Так и будет, — короткий кивок.

Старший смотрит на племянника своего старого друга и некогда тоже друга…

— Ты очень быстро пришел. Ждал?

Младший прикрывает глаза. На всякий случай.

— Нет. Знал.

— Что будет, когда мы уйдем?

— Пока я жив, пока ты жив, будет война. А здесь — самого худшего уже не произойдет.

— Брось ее. Тогда тебе не нужно будет умирать, — говорит старший.

— Все умирают, — равнодушно отвечает варвар. — А про рождение для жизни вечной я слыхал.

— Все умирают. Но ты — очень скоро. Я не могу каждый год позволять себе такое, — пояснил старший. — Я старался маневрировать, мне нужно откуда-то брать наемников, мне нужно кем-то пугать готов — и пока ты висишь на их границах, наши восточные братья молятся, чтобы мы стояли, а не ищут способа нас взять… Но каждый год — это много. У меня все развалится.

Младший только дергает скулой. У него тоже — держава, которой еще нет и полусотни лет, которая может стоять только пока воюет, которую объединяет — плохонько, еле-еле, — война, война и сила, от которой ему предлагают отказаться ради невесть чего. У него союзы, половина из которых не прочнее сухого камыша, а другая половина требует крови, добычи, победы, славы — и никто не хочет смотреть даже на год вперед: накорми нас вражьим мясом сейчас или провались, уйди с глаз долой. У него держава-младенец, которого поят кровью, а не молоком.

Все это должно стоять. А если двум державам не поместиться на одной земле, посмотрим, чья возьмет. Собеседник готов лечь в основание своей — так отчего же он считает, что Аттила, царь царей, слабее, хуже, трусливее?

— Моя без меня, может быть, и проживет, — отвечает на невысказанные слова собеседник. — Твоя без тебя развалится за два-три года.

— Если я сделаю по-твоему, через два-три года ты и будешь праздновать победу.

— Шесть лет назад ты отменно держал всех без всяких гостей.

— Все меняется. Хватит об этом. Мне пора вернуться.

— Некоторые вещи не меняются совсем… Переживи эту ночь, сделай мне одолжение. И все-таки подумай.

— Переживу, — щурится гунн. — Ничего так не желаю, как пережить ее, спасибо тому сосунку.

— Слушай, — вдруг спрашивает старший, — тебе что, тоже предсказали, что меня сегодня убьют?

— Нет. Мне предсказали, что один из ваших будет убит. И мне сказали, кто это должен быть.

— Ладно. Тогда не важно… — хотелось бы мне знать, чем я умудрился так обидеть эту бестелесную особу. Не может же быть, что я первый, кто ей отказал. — А чем это заклятие настолько хуже твоего нынешнего… положения?

— Всем, — удивляется младший. — Я живу, — он наклоняется, срывает травинку, растирает ее между пальцами. — У меня много сыновей, будет еще больше. Я дышу, я ем, я побеждаю — или проигрываю, — усмешка, — бывает и такое. Я однажды стану совсем свободным. Я не хочу до конца мира быть ни живым, ни мертвым… Почему ты спросил?

— Подумал, что мог бы, наверное. Если бы не просто так, из-за чьей-то дурацкой затеи, а для чего-то…

Варвар долго, долго смотрит на ромея. Очень долго. Пытается найти ответ — тот и впрямь понимает, что говорит, или просто заплетает языком хитрые узлы? Для чего-то? Для того, чтобы Бездна и Тьма, и Небытие каждую ночь выпускали тебя из закатных сумерек, из ничего, давали подобие плоти и приказывали только одно: сражаться? Кажется, понимает. Но… он ромей, он никогда не был свободен. Может быть, он даже забыл, что значит хотеть быть свободным.

«Он не знает», — доходит вдруг до младшего. — «Он просто не знает, что он сам такое, что он уже такое…». Сказать? Не сказать?

— Не скажешь, так я скажу, — подает голос проклятый служитель Распятого.

— Что? — старшему интересно, какие секреты могут быть у этих двоих. Вот у этих. Взаимные…

— Он тебе объяснит, — радуется возможности не продолжать младший. — Мне пора. Встретимся… когда-нибудь.

— Свисти! — улыбается старший.

Посланец Господа делает шаг вперед, отгораживая одного от другого, фигура наливается светом, ярким, достаточно ярким для того, чтобы не видеть через сияние, как, уже за гранью темноты, глаза младшего вновь наливаются мраком. Черное-в-черном.

— Я очень надеюсь, — тихо говорит старший, — что оно его не убьет.

— Убьет, если он не отречется и не примет спасение, — печально отвечает апостол. — И пленит уже навсегда. Но не сегодня.

— Не могу понять. Руга, дядя его, справлялся без этого. Да и сам он — тоже. А теперь он боится, хотя чего тут бояться…

— Если ты поймешь, тебе легче станет? — сердито спрашивает апостол.

— Да, — поднял брови человек. — Конечно.

Апостол удивлен, очень удивлен. Кто здесь, спрашивается, Неверующий? Ведь пытался уже показать, что такое быть одержимым Дьяволом. Показал, вроде бы дошло? Нет, не дошло. Правда, интерес такого рода апостол не считает ни грехом, ни праздным любопытством. Это полезно — видеть, понимать, бояться.

— Сколько нужно времени, чтобы воззвать к Господу? — это не загадка, просто вопрос.

— Полагаю, нисколько… — собеседник опять удивился. — В крайнем случае, самой мысли достаточно.

— Ну вот на то время, что нужно для мысли, придется встать лицом к лицу с Сатаной во всей мощи и сразиться с ним. А Сатана-то в нем самом, понимаешь? Страшно. Им всегда страшно.

— А что теряешь в случае проигрыша? — там, за спиной бородатого, тени уже сомкнулись, девушка сегодня больше не выйдет, свисти не свисти… Ну хоть необратимых поступков этой ночью не совершит. И завтра тоже.

— А что ты такое мог потерять, что помянул чохом все на свете? — смеется апостол.

Да… замечательная была сцена, до сих пор вспоминать стыдно.

— Но это было как раз то, что он сам отдал.

— Отдавать многие не боятся. Такие — особенно. Считают, это так, что-то лишнее. Подумаешь, душа, ерунда какая-то… все равно же — живет, — апостол оглянулся через плечо, словно сплюнуть хотел. — Детей плодит, побеждает. А в случае проигрыша теряешь последнее — волю.

Тогда понятно, чего испугался: если цена проигрыша — то, что чужое в тебе станет уже не соперником, а хозяином, действительно, трижды задумаешься.

— Нам, наверное, пора…

— И давно уж пора, — кивнул посланник.

— Я действительно очень вам благодарен, — и опять земля слегка плывет под ногами. — Могу ли я чем-нибудь помочь?

Вот так апостола не удивляли давным-давно. Тех, кто взывал о помощи, было в избытке. Тех, кто сам предлагал службу — по пальцам пересчитать. Да и то до сих пор просили — вразумить, направить на благое дело, на путь служения Господу. А вот помочь… редкостный все-таки наглец!

— Защищай свою землю, не позволяй осквернять святыни, тем и поможешь, — подумав, сказал посланник.

Редкостный наглец кивнул несколько недоуменно — как будто он последние тридцать лет занимался чем-то иным… во всяком случае, в отношении первой части.

— А что он так не хотел мне говорить?

— То, — неожиданно сердито рявкнул апостол, — что превратил ты себя, чадо, в такое, чему и названья нет, зато многим кажется, что ты не лучше твоего приятеля!

Теперь споткнулся уже человек… это в каком смысле не лучше? Если в прямом, то и правда не лучше — у него государство, у меня государство — и представляю себе, что бы я делал на его месте, поскольку я и на своем-то хорош… но название этому как раз есть, хотя и не очень вежливое. Значит, будем уточнять.

— Что значит «превратил»?

— Кто вперемешку землю, божков языческих и Пресвятую Деву в помощники призвал и именем своим клятву подтвердил?

Что?..

— Если бы это так действовало, у меня бы в армии людей не осталось…

И не в армии тоже, если вспомнить, какие цветистые обороты можно услышать на улицах Города. В Равенне нет, в Равенне все же осторожничают.

В мыслях апостола отчетливо обозначилось вразумляющее бревно. Увесистое вполне. Мечты остались мечтами, наверное, только по отсутствию надлежащего бревна поблизости — если и было что, все растащили на укрепления.

— Тебе же ответили. Все, кого ты позвал, — некоторая часть призванных заставила посланника брезгливо скривиться. — И такое получилось — ну, может, на Страшном Суде и распутают…

— Где получилось и что именно? — кажется обещать себе больше не поминать никого и ни при каких обстоятельствах немножко поздно. Но все-таки странно — чтобы вот так всех чохом одной фразой, закрученной, правда, с перепугу… но все-таки всего лишь одной фразой — Аттила вон своего гостя сколько приманивал, сколько добывал, какую цену заплатил, а тут одной формулировкой всех подряд зацепило.

— В тебе, неразумный! — страдальчески возопил апостол.

— Вы посланники. И даром языков наделены. И призваны объяснять. Объясни, пожалуйста, так, чтобы я понял.

— Я был призван — вызвался я — тебя с этого поля вывести, несмотря на то, что тебе судили — и по справедливости судили, между прочим! — рассердился апостол, даром терпения наделенный не слишком щедро. — Вот это я должен, ибо обещал, и от Господа на то милость получена! А непотребство твое я разъяснять уж точно не призван, и нечего мне указывать, чего я призван, а чего нет, мне уж виднее как-то!

— Хорошо, — легко согласился человек. — Первого уже много, с верхом, и вряд ли я смогу тебя когда-нибудь за это отблагодарить.

— Жену отблагодаришь. И уж отблагодари так, словно меня тут и вовсе не было, а только все она, — улыбнулся посланник.

Жену? Слова про единую плоть тоже, видимо, нужно понимать буквально. В нашем случае, так точно, удивляться нечему. Куда ты, Гай, туда и я, Гайя… меня непонятно до чего язык довел — и Пелагия им что-то такое отвесила, что механизм заскрипел и дал обратный ход. Тоже, видимо, выражения выбирала.

— А что касается твоих клятв — вот подумай же, что получится, если сложить землю, старых божков, Истинного Бога и тебя самого… вместе с твоей тогдашней должностью.

Не дождавшись ответа, Фома вздохнул:

— Благословение свыше тебе было. Богоматерь сказала, что случится по твоему желанию, вот и стало.

По моему желанию. А я… я фактически заклял себя на страну и сказал, что оно не пройдет. И оно не прошло — ни тогда, ни сейчас. Условие исполнено. То-то Аттила смеялся, когда мы про нежизнь заговорили.

— Это навсегда? — с омерзением спросил ромей.

— Пока что — до конца твоей жизни.

451 год от Р.Х. 21 июня, ночь, Каталаунские поля

— Чтоб тебе провалиться… и передо мной возникнуть! Чтоб тебя гунны… с почетом сюда доставили! Чтоб тебе фурии… объяснили, что такое совесть и охраняли по дороге!

Майориан знал только одного-единственного на свете человека, способного устроиться так ловко, что его даже выбранить от всей души невозможно, не поймав себя трижды на каждом слове. К несчастью Майориана, человек этот был его командующим, к троекратному несчастью Майориан был его заместителем, правой рукой, так что таинственная пропажа патриция означала одно: теперь командование переходит к Майориану, если он, конечно, сумеет это право отстоять. На время — и лучше не думать, что навсегда, не думать…

Безумия на этом поле хватало и без подобных предположений. Ладно, везиготы — хотя какое там ладно, после гибели короля Теодериха они с Торисмунда глаз не сводили, особенно личная дружина, но, допустим, на варваров помрачение рассудка нашло. На всех и сразу, особенно на Атанагильда, да? На этого — Майориан вспомнил здоровенного варвара лет под сорок, который, кажется, был на полголовы выше Торисмунда, а сыновей покойного короля Господь ростом не обидел, — найдет помрачение, как же. Это его нужно по голове ударить. Раз так десять подряд древком копья с размаху, а лучше сразу топориком. Такого точно не случилось за время обороны холма — голова была цела и с виду, и, судя по внятности речей, изнутри.

Голова в порядке, а наследник короля, без пяти минут король — пропал у старшего дружины из-под носа, при этом никакая слепота везигота не поражала, Майориан это точно знал, и глухота тоже. Насчет глухоты проверено, даже с лихвой, и если бы не обстоятельства — быть дипломатическому конфликту…

Ладно, это варвары. Ни для кого не секрет, что у наших важнейших союзников в армии некоторый… беспорядок. Но букелларии? Личный отряд командующего?! Они, конечно, тоже варвары — у нас уже два века решительно везде варвары, сверху донизу — но эти-то выучены, вышколены почти идеально. Почти — потому что ничего истинно идеального в материальном мире быть не может. Кто-то из столь любимых командующим аттических пустозвонов так говорил. Или не так, неважно. Важно, что вот эти-то не то что не должны были, просто не могли упустить из виду начальника.

Кроты неприличные. Остолопы несказанные. Дураки невыразимые. Как, ну как?..

Вот здесь лежал. Отдыхал. А теперь не лежит. Да, вот не лежит. Очевидно, невероятно и факт. Давно? Неведомо. Куда ушел, с кем? Неизвестно. А везиготский наследник куда девался? Кто ж его знает. Не подходил, точно.

Не подходил, клялся и Атанагильд. Впрочем, Атанагильд своего подопечного ухитрился потерять, не моргнув глазом. Или как раз моргнув. Он моргнул, а Торисмунд возьми и исчезни за это время…

Майориан не скорбел бы, пропади везиготский наследник пропадом безвозвратно. По его ощущению, долговязый светловолосый молодой человек — да уж, прямо юноша! кажется, ему двадцать пять или около того, — был редкостным болваном. Перечень достоинств Торисмунда начинался и заканчивался одним словом: храбр. В этом не откажешь, храбр невероятно… и не по-умному. Все остальное — сплошь недостатки. От невероятных, кому угодно на зависть, амбиций, пока мало чем подкрепленных, до столь же невероятной бестолковости. Быть бы парню декурионом, и всем настало бы счастье, даже самому Торисмунду.

Брат его, Теодерих, королевский первенец — совсем другое дело. Даже удивительно, что от одного отца произошли столь разные во всем потомки. Общего — только рост, впрочем, при этом Торисмунд за Теодерихом спрятаться может, и не приметят. Далее начинаются различия. Теодерих обходителен, скромен и упрям по-хорошему, точнее даже — настойчив. Торисмунд надменен, шумен и вспыльчив. Если везиготы выберут королем громогласного и самоуверенного бахвала, прельстившись происхождением его матери, то сделают большую глупость. Очень большую… а Торисмунд сделает всем очень большой подарок, если не вернется из ночной прогулки. Аттилу он, что ли, в плен взять решил, герой непобедимый?..

Майориан проклинал везиготского почти короля, чтобы как-то отвлечься от мыслей о том, что будет, если утро настанет, а командующий так и не найдется. С патриция сталось бы преподнести заместителю этакий подарок. Необходимость принять на себя командование, а перед тем — вырвать его из зубов Рицимера. Майориан представил себе ехидно приподнятую бровь патриция и какую-нибудь милую фразу: «неужели ты не справишься?», и сплюнул. Справится, потому что деваться некуда. Останется в лагере на холме, потому что не может, никак не может позволить себе роскошь сорваться вниз, в темную ночь, как бы ни хотелось. Спасибо, командующий, ты все предусмотрел, и это — тоже, чтоб тебе фурии, все три, очень, очень внятно объяснили, что такое совесть!.. Может, хоть у них получится?

Майориан любил и умел орать, когда нужно было, громко, расчетливо и совершенно спокойно, крайне редко теряя голову даже когда чужим казалось, что он сейчас от негодования лопнет. Нет, не лопался обычно, а вот впечатление нужное производил. Теперь он стоял в шаге от последнего костра — и в полушаге от настоящего рева, того, когда мир делается прозрачным и глухим, а голова пустой и звонкой.

За этакую невоздержанность в чувствах командующий его, несомненно, отчитал бы — вот только Аэций счел позволительным пропасть, раствориться в ночи без предупреждения, а, может быть, и погибнуть; значит, считал Майориана годным принять командование вместо него. Значит, можно и поорать. На все поле боя. Вдруг да услышит… изверг неописуемый?

Наверное, что-то похожее думал сейчас Атанагильд, разыскивавший в спасибо еще, что лунной, ночи своего ненаглядного Торисмунда. Жаль, что не нашел пока. Можно было бы поговорить о превратностях службы слишком любящим ночные прогулки по полю боя командирам. Атанагильд бы понял, после сегодняшнего — уж точно. Он вообще Майориану понравился, с первого взгляда, и, кажется, вполне взаимно. Случайная беседа пару дней назад, по пути от Аврелии, оказалась весьма интересной и свидетельствовала о доверии.

Речь шла о предмете для Майориана крайне болезненном: о дочери короля Теодериха, бывшей жене вандала Хунериха. Не о ней даже, что можно говорить о несчастной, затворившейся в монастыре, а о давних делах. Неприятных, судя по выражению лица и голосу Атанагильда, не только для Майориана. Оказывается, везиготская принцесса, узнав, кто назначен ей в женихи, едва не умерла со страху. Потом долго умоляла и отца, и обоих старших братьев — и Торисмунда, наследника, и единоутробного брата Теодериха, — не губить ее. Смирилась не сразу, в путешествие к жениху собиралась с плачем, как в погребальное шествие. Потом, вернувшись изуродованной, говорят, воззвала к Господу, умоляя покарать предавших ее близких. Сам Атанагильд не слышал, конечно — но женщины пересказывали.

Время шло, ни один из отправившихся в поиски не возвращался. Майориан сидел на какой-то блохастой шкуре и понимал, с каждым часом все острее чувствовал, что внизу, в долине — нехорошо. До того нехорошо, что впору спрятаться под эту шкуру, накрыться с головой и выть. Не на луну, в холодную влажноватую землю, пропахшую, пропитанную кровью. Тихо, глухо и безнадежно, чтоб никого не напугать.

Что именно творится, в чем дело — он объяснить бы не смог. Слишком зябко для летней ночи. Слишком тихо для поля такого сражения. Слишком темно… а что, ночью бывает светло? Нет, конечно, но вот все равно — слишком темно, и все тут. Жрать хочется донельзя, а ведь только что же дожевал кусок мяса с сыроватым темным хлебом. Холодно, голодно, пусто и одиноко. А сильнее всего хочется вниз, во тьму. Спуститься, встать в строй бок о бок с другими воинами, не думать ни о чем, плыть, не касаясь земли… ч-что?

Майориан молился редко. Может быть, подражая командующему, а может, просто потому, что не очень-то и хотелось. Он не полагался на помощь свыше, поминать Господа всуе было не велено, ну так и что ж попусту тревожить? Сейчас же слова молитв забылись, запутались на губах, а вот желание появилось. Пришлось просто говорить. О чем? Обо всем, что на ум придет. Слово за слово, и получилась не молитва, а жалоба. На усталость, на невозможность заснуть — каждые же пять минут теребят, спрашивают, даже ночью, даже здесь нашли, а что днем было, лучше вовсе не вспоминать, — на командующего, которого все нет и нет, на пропавшего балбеса, который лучше бы и не находился, на явное какое-то непотребство, творящееся в долине. Невыразимое просто непотребство. Господи, ну что там еще могли учудить? И кто? Гунны? Эти на все способны, но, Господи, куда ты смотришь, когда на них уже управа найдется-то? Они же лет десять назад еще через одного были честными христианами, пусть и путались в обрядах, а теперь — колдуны какие-то, жрецы, гадатели, чертовщина полная… Церкви разрушают, словно Аттиле эти церкви как кость в горле, наверное, так и есть. Ну и бич у тебя, Господи, позорище какое-то, прости уж. Меч он на Марсовом поле нашел, знамение ему было. Тьфу!..

Так Майориан просидел до рассвета, вперемешку разговаривая то с Господом, то с многочисленными помощниками, просившими указаний. На рассвете пришли известия: нашелся Торисмунд. Легко ранен, вполне здоров и бодр. Встрял в какую-то схватку, угодил в плен, был отбит из плена — Атанагильдом, кем же еще, повезло балбесу со старшим дружины, — теперь ждет утра в лагере аланов. Патриция не видал, другие тоже не встречали.

Господи, ну почему так всегда — если потерялись двое, так найдется ровно тот, кто ни на какое место не сдался, а? Где справедливость?

451 год от Р.Х. 21 июня, утро, Каталаунские поля

«Майориан, командующий… проклятая коряга!». Не Майориан, конечно, проклятая коряга — коряга подвернулась под ногу, пока он пытался примерить, как это будет звучать. Пришел к выводу, что отвратительно. Но «Рицимер, командующий» — звучит еще хуже. Щиколотка согласно откликнулась ноющей болью. Почему именно сейчас? Именно посреди сражения, когда впереди еще финальная схватка с Аттилой, а штурм его укреплений, наверняка, затянется, а у везиготов будет разброд: Теодерих Балт и Торисмунд Амалунг — кто из двух сыновей покойного короля более достоин трона? Остальные с удовольствием добавят беспорядка… ну почему сейчас? Почему он? За что?

Пройдя внутрь лагеря, Майориан обнаружил, что он, слава Богу и богам, еще не командующий. После этого из всех вопросов остался один: как не устроить разговор… задушевный такой, ласковый, ровно там, где этот самый командующий и стоял.

Руки Майориан на всякий случай спрятал за спину и засунул за пояс. Подошел, стараясь не слишком уж громко вбивать подошвы в землю. Дождался, пока патриций закончит разговор.

— Приветствую тебя. Не позволишь ли задать несколько вопросов… наедине?

— Доброго утра — и спасибо, что присмотрел за союзниками. — Уже доложили? Сам догадался? — Ты мне тоже нужен, подожди, я сейчас закончу.

И действительно, вызывал франкского своего сыночка приемного — ничего себе родословная получилась у вьюноша: на треть франк королевского рода, на треть водоплавающий кентавр неизвестного происхождения, на треть Флавий — а также по самые уши ромский гражданин и над собственным народом комес — попросил его выслать патрули и собрать еще вчера рассеявшихся и потерявших ориентацию (или всякое желание сражаться) аланов, и повернулся к Майориану — мол, куда? Майориан кивнул на свой шатер — приглашаю, окажите честь.

За эти двадцать шагов обнаружилось, что командующий слегка прихрамывает — видимо, развлекался где-то ночью. А, может быть, еще и днем. На холме поначалу было жарковато, а потом жарко стало везде.

Уже внутри, прогнав всех сопровождавших — подождут снаружи, нечего тут караулить… ну, теоретически, — Майориан перестал делать вид, что все в порядке.

— Позволь тебя спросить, — начал он, и продолжил, никакого позволения не дожидаясь. — Где ты провел эту ночь?!

— Ходил на свидание… — командующий осел на складной стул как мешок с… доспехами. — Ты знаешь такое слово — «свидание»?

Майориан уже открыл рот, чтобы наглядно продемонстрировать, какие еще слова он знает… много, много разных слов, по большей части — неприличных, и, да, тему свиданий раскрывающих вполне, но тут до него дошло, что тогда разговор будет здорово напоминать сцену «ревнивая жена пилит неверного мужа». Это было слишком смешно, он невольно улыбнулся.

— Очень своевременно. Тебя не было всю ночь. Так далеко ходил или такая дама страстная попалась?

— Я вернулся раньше. Просто заночевал у готов. Не на холме, а в основном лагере. Удалось даже поспать часок… А дама за эти пять лет страшно изменилась. В худшую сторону.

— Зачем же мне врать? — ладони легли на бедра, нет, ну точно ревнивая жена, только полотенца на плече не хватает… — Тебя не было в основном лагере. Мне сообщали дважды в час.

— Извини… не знал, что ты был так дотошен.

— Так где ты был? И с кем? И чего ради?

— Если совсем кратко — на том берегу. Если вычесть гуннский патруль и нескольких посторонних, с Аттилой. Выяснял, что будет завтра, уже сегодня.

Майориан сел, где стоял. На пол, то есть. Схватился за голову, проверяя ее наличие — есть голова, уши тоже есть, ущипнуть можно, больно, нет, не снится и не мерещится… Ни на что подобное он не рассчитывал, даже предполагая самое невероятное. От Торисмунда он бы такой вылазки ожидать еще мог. От командующего… Господи помилуй, что тут делается-то? Ночью бесовщина какая-то, с утра — подобные откровения. Не сражение, а черт знает что. Только черт и знает, наверное.

— И… что будет?

— Сейчас ничего. У везиготов короля убили и, скорее всего, они просто уйдут. Выяснять, кто у них теперь король. И франки уйдут… Меровею тоже… занимать престол, а для этого войско нужно привести домой как можно более целым. Аланы — ты сам знаешь. А нас мало. В общем, единственным, кто мог учудить лишнее, был Аттила. Он вчера испугался… так что мог сегодня-завтра пойти на прорыв… в самый неудачный момент. Теперь просто снимется и уйдет потихонечку, — командующий фыркнул. — Никогда бы не подумал, что стану жалеть о Теодерихе. Останься он в живых, мы бы все закончили здесь и сейчас.

— Аланы будут рады победить. С везиготами я могу разобраться. Франки нам при осаде укреплений не нужны, но с удовольствием разделят славу.

— Тогда прекрасные наследники столкнутся не в Толосе, где Бог им в помощь, а здесь. А Торисмунд не только сын Теодериха… он еще внук Беремуда Амалунга. И имеет права на престол и у остроготов тоже. Не напомнить тебе, где сейчас стоят остроготы? — напоминать нет нужды. На той стороне ручья, в лагере Аттилы.

— Он из-за этого ночью пропал?

— Нет… он пока ничего не понимает. Но ему найдется кому объяснить. Старого Теодериха, видишь ли, убили в спину… вернее не убили, толкнули. И он упал с коня и угодил под копыта своим же, — патриций прикрыл глаза. — Аттила не смог договориться с самим Теодерихом, но он купил кого-то в Толосе. Или нашел.

Часть — правда, отметил про себя Майориан. Насчет Теодериха командующий мог бы и не распространяться, Майориан, в отличие от него, на месте событий был. Лично. Это правда, но это дымовая завеса… и что же она прикрывает? Попробуем разобраться. Попробуем свалять дурака.

— Допустим, — прищурился он, — кто-то объяснит Торисмунду, как хорошо быть королем везиготов и остроготов. Союзных Роме везиготов и остроготов… — Теодериха-младшего, конечно, жаль, очень жаль, но подобный союз того стоит; впрочем, осиротевшего везигота мы прибережем. Будет Меровею сводным братом по приемному отцу. Он у нас маленький, примерно полтора меня, как же ему без папы? — А остроготам — как хорошо наконец-то избавиться от Аттилы.

— Торисмунд не будет нам союзником… И почему ты решил, что остроготам не нравится Аттила? Он им нравится. Больше он нравится разве что гепидам.

Нравится? Разонравится, если сделать все по-умному здесь и сейчас. Воевать можно не только мечом, но и словом, но и словом, ты же сам меня этому учил. А зная, где слабые места в доспехе соперника, управиться с ним не так уж и сложно. Остроготам не вполне нравится воевать с сородичами, остроготы не слишком добровольно примкнули к союзу с Аттилой, многие хотят мира и земли — и если вовремя сказать слово, пустить слух, отправить посланника…

— Аттиле изменила удача. От Аврелии его погнали, как щенка. Здесь его заставили прятаться. Пря-тать-ся, — на всякий случай повторил Майориан. — Непобедимого нашего. Осталось только добить. Здесь и сейчас. Что он тебе предложил, ради чего сейчас отступать?

Патриций открыл глаза, качнул головой.

— Это я ему предложил… Если мы его сейчас здесь добьем — при текущем соотношении сил — мы останемся без армии. Лицом к лицу с везиготами. С молодым королем — любым — которому нужно доказывать право на трон.

Вот так? Похоже, кто-то сильно устал… это неудивительно, учитывая годы, последние две недели… и способ, которым были проведены последние сутки. И похоже, что кто-то устал слишком сильно. Похоже, командующему надо отдохнуть. Отдыхать долго. До спокойной кончины в преклонных годах, лет так через двадцать.

— Если мы его отпустим, — медленно заговорил Майориан, пряча досаду, — весной он вернется со вдвое большими силами. Ты ручаешься, что Торисмунд не вступит зимой с ним в союз? Что так же не поступит Сангибан? Если не добить Аттилу сейчас, весной мы получим на голову их всех.

— Весной мы получим на голову только его… в Италии. А остальные будут смотреть. Весной мы получим на голову его… а он получит Маркиана[18] в подбрюшье. В этом году наши соседи не успели, в следующем успеют.

— А потом?

— А потом не будет потом.

— Объясни, пожалуйста.

— В этом году и меня застали врасплох, — пояснил патриций. — Закладываться на следующий я не рискую. Может быть, получится, может быть, нет… но Аттила не единственный, кто умеет бить в спину чужими руками… и я не так плох в этом деле, как некоторые мои знакомые из града Константина.

— Ты понимаешь, что подумает Валентиниан? Что ему напоют до нашего возвращения? — нет, это со всех сторон безумие какое-то… и хуже всего, что командующий лжет. Не о планах, о причинах.

— Пока Аттила жив, не важно, что поют Валентиниану. Кстати, подумай и об этом… И о том, что нам не нужен сам Аттила, но очень нужны его люди.

— Сейчас я выйду отсюда, — тихо сказал Майориан. — Нанесу визит доблестному Атанагильду. Потом нанесу визит благородному Торисмунду — принесу ему свои соболезнования, а заодно и узнаю, где его носило ночью.

— Мне будет очень интересно, что он тебе скажет.

— Мне тоже очень интересно, что происходило ночью в долине. Очень…

— Ну ладно… Наш противник с той стороны ручья продал душу дьяволу. Буквально. Пять лет назад. Вчера это попытался сделать Торисмунд, но, к счастью, его вовремя угостили дубинкой. Это — хорошие новости. Плохие — тот, кого вызвал этот юный болван, все еще там. И вполне возможно, что даже одной смерти будет достаточно, чтобы мы все провалились… точно не знаю, куда. Если убьют одного из этих двоих дураков, это произойдет непременно. Ну и что ты будешь теперь делать?

Майориан похвалил себя за предусмотрительность: с пола упасть нельзя. Первым желанием было… нет, не сказать «что за бред?!». Зачем тратить время и слова? Тут кто-то сошел с ума, что ж, придется взять командование на себя. Аланов — на штурм, пусть отмывают позор предательства почетом победы над Аттилой. Везиготов — туда же. Пусть мстят за короля… а заодно и сокращаются числом, насколько возможно. Своих… ну, неприлично будет наблюдать со стороны, союзники не поймут такого фортеля, однако ж, есть способы сократить потери. И все будет хорошо, просто замечательно, а некий сошедший от праведных трудов с ума патриций, бывший командующий, посидит под охраной в шатре Майориана… и пусть благодарит, что его объявили больным, а не изменником.

Потом он все-таки призадумался. Чертовщина в долине творилась? Творилась. Он сам чувствовал, и только беседой с Богом спасся от глупого желания встать плечом к плечу с воинством павших. Было такое, было. Сам помнит. Безумие не заразно, а свои чувства Майориана подводили очень редко, и уж не вчера ночью точно.

Аттила громит храмы, убивает священников на алтарях, и вообще ведет себя так, словно взялся искоренить христианство. Это у него недавно началось… да, лет пять назад, не больше. До того ему было попросту плевать на чужую веру. Хорошо, продался Сатане — в это мы поверим, это похоже на правду. Ага, вместе с апостолами Петром и Павлом, которые сказали, что на разрушение Диводурума есть Божье соизволение… кажется, на небе те же хитросплетенные интриги, что и у нас на земле. И должность командующего предполагает и умение разбираться в этих интригах, очень похоже на то… интересно, а где же брать осведомителей? Ангелов вербовать? Святых мучеников? Ну, это мы потом выясним, в свободное время. Пока речь о более насущных вещах.

— Одной смерти кого? Там сейчас, — кивок за спину, — какой-нибудь франк с бургундом за добычу передерутся до смерти, и так двенадцать раз еще до полудня…

— Кого-то мало-мальски значимого… ты и я подойдем. Рицимер подойдет — он же королевской крови… Сангибан, наверное, тоже.

— И поэтому мы все уйдем… ты только никому, кроме меня, не рассказывай, — улыбнулся Майориан. Он поверил. Поверил и оценил весь юмор положения… а вот остальные оценят едва ли. — Только я не понял, а что, Аттила ради такого случая не прирежет кого-нибудь из своих военачальников?

Патриций фыркнул.

— Он этого… развития событий боится больше, чем я. Он же варвар. Верит, что после смерти уйдет к предкам. А перспектива служить этой силе вечно его пугает до потери лица.

— Неужто ему помешает лишнее воинство покойников под рукой? — невинно осведомился Майориан, вспоминая ночное наваждение. — Я бы не отказался — сам жив-здоров, а все павшие за меня… рядами маршируют. Наверное, не будут ныть, что доспех тяжелый, — мечтательно добавил он. — Красота…

— Вот и Торисмунд так решил. Только для того, чтобы это войско поднять, нужно умереть. Иначе не получается, извини…

— Понял, — усмехнулся Майориан. Головоломка сложилась до последней детали. — Понял, прости, работаем… я, наверное, пойду? А то у меня там Теодерих без пригляда почти.

— Идем, — патриций не стал напоминать, что они находятся в собственном шатре Майориана. Видимо, и вправду устал.

446 год от Р.Х., Паннония

Отделаться от телохранителей невозможно. Вернее, в суматохе пира опытный человек может сделать так, что его потеряет даже собственная охрана. Но тогда суматоха пира очень быстро перерастет в суматоху поиска. И очень многие люди начнут предполагать лишнее. Поэтому над рекой, над быстро темнеющей водой теней не две, а шесть. Четыре длинных — на взгорке, и две коротких — на бревне почти у самой воды.

Поздний вечер — хорошее время для дружеской беседы. Воздух свеж, рядом надрывается птица, которую не спугнул галдеж наверху. Отсюда его почти и не слышно, хотя ушли недалеко. Хозяин — невысокий, кряжистый, большеголовый, очень просто одетый: не только для царя царей, даже для воина — думает, как начать разговор. Они уже говорят, но это обычная неспешная беседа со старым знакомцем, а ему нужно начать совсем другую. Важную.

— Ты не опасаешься за сына? — спрашивает он.

— Нет, — улыбается гость. — чуть повыше ростом, чуть поуже в кости, так же просто одет, полголовы седых волос, но это давно уже так, лет с тридцати. — Гензериху этот договор очень дорог. Он просто хочет быть спокоен за жизнь своего старшего.

Договоры, союзы, браки, заложники… Хозяин слегка усмехается. Цена всему этому… не сказать, что невелика. Иногда даже весьма велика. Но вот чтобы она оказалась непосильной, или ее не было вовсе — такого он не может припомнить.

Любой союз можно нарушить. Иногда это выгодно, иногда — весьма некстати.

Они сидят рядом, полуобернувшись друг к другу. На вид — ровесники, но, на самом деле, консул западной империи на десять лет старше царя царей. И царь очень многим ему обязан. В том числе и жизнью, неоднократно. Впрочем, это взаимно.

— Чтобы успокоиться на этот счет, ему придется постараться, — опять усмехается хозяин. — У сына Гензериха дурной нрав. С таким тоже можно прожить долго, конечно… но кто знает, получится ли.

— C этим дурным нравом придется мириться мне… Хунерих перебирается в Рому, к невесте поближе, — гость опять улыбается. Кажется, об этой подробности хозяину доложить еще не успели. Это приятно. Пусть видит — от него ничего не скрывают. Что бы там ни делалось на юге, здесь он — первый.

— Рома город крепкий… — шутливо хмурится хозяин. — Правда, и Хунерих не так чтоб слаб.

— Если он до разрыва доведет, домой ему лучше не возвращаться, — гость тоже может шутить так. И еще не так.

Если прикинуть, что именно сделает с сынком Гензерих при таком обороте событий, то перечислять прикидки придется довольно долго, потому что выдумка у Гензериха есть. Правда, в ближайшее время Хунериху не дадут вести себя как дома. Даже если он будет очень стараться.

— Жаль отпускать твоего сына.

— Я бы тоже предпочел, чтобы он рос здесь. — Это правда. Гостю было бы спокойнее, находись его старший в руках человека, который знает, для чего можно жертвовать заложниками, а для чего — не стоит.

Из мальчика, — вздыхает про себя хозяин, — конечно, никогда не получится второго отца — и это, с одной стороны, к лучшему. Потому что двух мало что невероятно хитрых, так еще и ловких ромеев сразу вытерпеть трудно. С другой — кто придет на смену отцу? Радоваться, что чьей-то державой правит очередная трусливая овечка, можно лишь в одном случае: когда хочешь эту державу завоевать. Если же нужен союз — это уже беда, большая беда…

Гость глядит на хозяина и думает о том, что у пребывания среди варваров есть свои неудобства. Все время чувствуешь себя обманщиком, даже когда не лжешь. Гость любит своего старшего сына и ценит его жизнь. А если Карпилиону и вправду не стоит командовать ничем серьезней сотни — что в этом страшного? Если потребуется, чтобы наследник дела носил родовое имя — достаточно усыновить того, кто подойдет… но вряд ли такая необходимость возникнет.

— Что нынче на уме у императора? — тут бы сказать «на месте, где надлежит быть уму», но язык же вывернешь…

— Он очень рад, что теперь в случае несчастья ему будет на кого положиться, — рад тому, что отныне всем в Западной Империи он нужен живым, а не мертвым, ибо после его смерти вандалы могут потребовать наследство.

Хозяин смеется одними глазами — «положиться», чтобы положиться, нужно сначала научиться стоять или сидеть, так что это называется как-то иначе. Потом мрачнеет, хоть и старается не выдавать приступа раздражения. Наследство. Вандалы. Ну, пусть строят планы. Будет иначе.

Будет иначе, мысленно соглашается гость. Может быть.

— Скорее всего, — говорит консул, — тебе тоже скоро нужно будет ждать послов с юга. С большими подарками.

— Вероятно, так, — все-таки разговор идет все не о том, что нужно, а время летит быстрой ласточкой, оставлять прочих гостей надолго нельзя.

— Я не буду тебе советовать, — гость серьезен.

Гензерих наверняка захочет подтолкнуть гуннов к войне с везиготами. Он слишком обидел Теодериха — и не станет ждать, пока тот решит нанести удар. Гость предпочел бы, чтобы Гензериху здесь ответили отказом, но он не будет настаивать. И еще он понимает, что хозяин хочет говорить о чем-то важном. Куда более важном, чем война на следующий год. И то, что по лицу хозяина это желание можно прочесть даже в сумерках — плохой признак.

Хозяин задумчиво кивает, потом отводит взгляд от играющей в лунном луче мошкары. Что отвечать послам Гензериха, что будет через год, а тем более — через пять лет, зависит от нынешнего разговора.

— Я нашел еще одного союзника, — наконец улыбается гунн.

Гость слегка удивляется. За это время царь царей потерял брата, приложил много усилий, чтобы потерять — они очень долго отлично ладили, но власть делает с людьми странные вещи — а вот о приобретениях консул не слыхал, и люди его не слыхали.

— Я долго искал, ты знаешь, — щурится хозяин. О разнице между жрецами, которые только морочат голову, и теми, кто действительно служит могучим силам, они говорили давно, очень давно.

— И нашел? — про меч, принадлежавший богу войны, гостю уже успели рассказать. Еще в Городе успели.

— Да.

Гостю никогда особенно не нравились эти поиски. Он раньше любил здесь бывать. Здесь все устраивались спокойнее и разумней, чем дома. И людей убивали по простым невздорным причинам. И не так часто, как можно было бы подумать. Будет грустно, если старый приятель связался с шарлатанами — и еще грустнее, если он связался с кем-то настоящим.

— Я слушаю.

— Она действительно существует. И позволяет достичь очень многого. Того, что не под силу даже самым могучим.

— Ты же рассказываешь это мне зачем-то? Я слушаю.

Вот и хорошо, вот и не надо ходить кругами.

— Я хотел бы предложить и тебе примкнуть к нашему союзу.

— Что за союз и кто союзник? — Гость смотрит на хозяина и видит — он рад. Он искренне рад, что все оказалось так просто. Он серьезен, Мария и Минерва, он верит в то, о чем говорит. — Что за союз, кто союзник и зачем тут я?

— Вместе мы можем покорить весь мир, — это и не шутка, и не воодушевляющая речь. Констатация факта. — Создать державу, что простоит тысячу лет. Другим, — отмашка в сторону дворца, — я предлагать не стану, тебе — да.

— Такими словами и девушку на сеновал не завлечешь…

— Девушка-то нынче торопливая пошла, даже уговоров слушать не желает, — через смех проступает напряжение.

— Это не девушки торопливы, это мы постарели. — Мне полвека, тебе немногим меньше, если ты узнал что-то важное и хочешь поделиться, говори. Зачем мне весь мир — я с одной его десятой не знаю, что делать…

— Постарели? — смех раскалывается надвое, хриплые грубые ноты — и серебряные, хрустальные, совсем чужие. — Да нет, рановато еще. Я расскажу, конечно. Расскажу, покажу, только хочу, чтоб ты понимал, зачем…

— Скучно одному? — и это настоящий вопрос.

Ромей — он и есть ромей, что с ним ни делай. Скучно — нелепое слово. Одному в степи скучно? Нет, нисколько. Только вдвоем лучше, намного лучше… даже если вдвоем с врагом, а если с другом, то кто остановит?..

— Я уже не один, и один не буду.

— С ним. — Кажется, вот она, причина, по которой у хозяина стало на одного брата меньше. На единственного брата. То ли они это чудо не поделили, то ли все еще хуже.

— С ней, с ним… — пожимает плечами гунн. — Сделай то же самое, я подскажу, как. Это просто. А дальше — проси, чего хочешь. Бессмертия, силы, чутья, памяти… если бы ты был такой молодой дурак, каким ты никогда не был, я бы сказал «и станешь непобедимым». Я скажу иначе — «то, что мы построим, не победит никто».

— Как построим? И что взамен? — Плохой разговор, очень плохой. Любого Гензериха предпочел бы. Хозяин о первой любви, да что там, о первой войне так не говорил.

— Силой оружия, победы, славы, золота, мудрости… — хозяин улыбается. Так, как строят. Так, как строят все и всегда. — Взамен… почти ничего. Просто быть с Ней вместе. Дать ей видеть, чуять, ощущать, только это.

— Потому что само оно не может… без плоти и без согласия, а значит без человека, — очень похоже на то, о чем его некогда предупреждали. Он тогда засомневался — одно дело неприятные полупрозрачные полотнища разных размеров, другое — настоящее существо, с которым можно договариваться. Впрочем, проверить просто. — Можешь показать?

Хозяин осекается, прислушивается то ли к свиристящему щеглу, то ли к чему-то за спиной — правда, там только редкие прибрежные кусты и больше ничего. Поднимает голову, смотрит в упор.

Глаза — не различить ни белка, ни зрачка, черная блестящая гладь, словно зеркало ночной воды, но взгляд — есть, и в нем явственно читается любопытство.

Это еще не сама сила, это еще не ответ на просьбу показать — это гунн думает, и та, кого он поминал, тоже думает.

Только вот о разном…

Кажется, я сейчас лишний раз полюбопытствовал, фыркает про себя гость. С другой стороны, если бы меня этим застали врасплох… а с третьей, если то, что происходит сейчас, не называется «врасплох», то что называется?

— Я помню и соблюдаю законы гостеприимства, — двигаются губы на лице гунна, в голосе легкое удивление. Неужели старый друг и союзник думает, что хозяин причинит или позволит причинить ему хоть какой-то ущерб?!

— Я просто удивляюсь, что дожил до своих лет.

— Ты и… она, — фальшивая нота, зазор толщиной с волос между этими двумя словами, — одинаково любопытны.

Кто начал, говорить, кто продолжил, что хотел сказать… нет, спрашивать я не буду.

— Ну вот, ты же хотел видеть, — неправильный голос — вроде и не чужой, но все мельчайшие интонации, оттенки, обертоны принадлежат другому. Точнее — другой. Серебряные колокольчики едва дрожат, замирают.

Почему этому так важно быть… женского рода? Ведь если нет ни плоти, ни формы, то и пола нет тоже. Потому что оно сейчас разговаривает с мужчинами? Или потому что… так решило? Потому что ему так удобнее? Думать о себе как о чем-то определенном? Вообще странное, должно быть, состояние — не мертвое, не живое…

— Связь я вижу, — кивнул он. И слышу. — Но вот что это и на что оно пригодно?

— Тень, — отвечает то ли хозяин, то ли оба они хором. Произнесено как имя. — Объяснять — только путаться, а я не жрец, чтобы говорить долго, — это уже хозяин, один. — Вечная, действительно вечная, и вездесущая. Но она не всемогуща, просто очень сильна. Можно видеть в темноте, слышать чужие мысли, узнавать, что впереди, приманивать удачу, управлять погодой… можно все. Можно даже поднимать мертвых.

— А взамен она хочет быть живой и годится ей не всякий?

«Быть живой?» Хозяин слегка сдвигает брови, задумавшись. Вопрос неправильный, отвечать неудобно. А годится… в чем-то годится всякий, но почти каждый ей скучен, интереса к нему хватает лишь на несколько вдохов и выдохов. Она в чем-то ребенок, который быстро отбрасывает негодные игрушки… или женщина, которая просит новых украшений и платьев в доказательство любви.

— Хочет… знать, — нет, не то слово, другое, непривычное, годится лучше: — Познавать.

Но это же и есть… удивляется гость. Надо же. Все время забываю, что он все-таки варвар. Плохо. Очень плохо. Плохо, что у него завелось такое орудие. Вряд ли оно может хотя бы половину из сказанного, но если делает хотя бы одну пятую… Плохо, что гунн не понимает, чего от него хотят. И совсем плохо, что он готов этим делиться.

— Чего ты боишься?

И это плохо… Боюсь, да. Что вместо бесценного союзника образуется у меня здесь враг, который будет для нас опаснее даже нашего собственного неустройства. Это в ваших палестинах мужчинам бояться не положено… и их можно на этом ловить.

— Ты убил Бледу — для нее?

— Да, — короткий кивок. — Ина… — нет, оправданий, объяснений не будет. Что сделано — сделано. Боль она забрала вместе с жертвой, обещала забрать, и ей это почти удалось. — Пойми, что ты сможешь сделать, согласившись! У тебя же все рушится! Ты сможешь всех взять вот так вот, — пальцы душат воздух перед лицом хозяина, — и править так, как захочешь! Ты же не любишь, когда умирают твои, верно? Так ты сможешь всех защитить.

— Взять… изнутри? — то, о чем его предупреждали. Возможность… диктовать, о чем подумают, а о чем подумать не смогут, возможность быть другими и оставить в них часть себя. Такое не снилось ни оптиматам, ни обоим Катонам — никому из любителей диктовать образ мыслей, да и церкви оно, к счастью, не снилось тоже. До сих пор любая власть волей-неволей останавливалась у внешней поверхности черепа.

— Если захочешь.

— Нет. — говорит старший. — Нет.

Если бы речь шла только о нем самом… можно было бы прикинуть последствия, а прикинув, рискнуть, если баланс сойдется. Но так?

— Это для тебя слишком тяжелая служба? — хозяин удивлен. — Слишком большая жертва?

— Нет. — улыбается гость. — Служба не хуже прочих. А вот награда за службу не нужна совсем.

Непонимание, висящее между собеседниками можно резать ломтями, как конину. Тупым ножом, жилистую конину, долго. Щегол в дальних кустах аж поперхнулся, вдруг забыв, зачем вообще надрывался.

— Так не пользуйся, чем не хочешь. Выбирать-то тебе.

— Боюсь, если я соглашусь, я уже не смогу выбирать.

Там, где у одного ветер, у другого — камень. Травертин… который при высокой температуре делает то, что камню от природы не положено. Горит.

— Выгода и того стоит. Если Гензерих решит завоевать Рому, разве тебе не захочется взять его, — еще одно резкое движение пальцев, — изнутри? Остановить одним желанием?

— Захочется. Обязательно. — Тут нет смысла в увертках — они с хозяином встретились слишком давно и слишком долго были рядом. Гунн — один из немногих живых, кто знает, до чего консул не любит войну.

— Так что же тебе кажется подозрительным? Разве ты такой уж ревностный слуга Распятого? — а вот этой деланно-брезгливой нотки раньше в голосе не было: зачем же хулить странного бога, которому поклоняются многие твои союзники — да и многие подданные тоже? Какое до того дело царю… если обычаи не нарушены и никто из людей и духов не в обиде? Хозяин раньше искал силу под себя, но не презирал чужое. И как ему — теперь, такому — прикажешь объяснить, что не в богах тут беда, а в том, что человека, наделенного подобной силой, будет очень трудно убить, а умирать сам он уже наверняка не захочет… а оставлять его в живых после такого дела — и опасно, и просто нельзя.

— Не думаю… да и он не думает. Дело не в цене, дело в самой вещи. Ты видел, как твои пьют вино, когда распробуют? Что будет с таким, если дать ему неиссякающий бурдюк?

— Так я и предлагаю — тебе, а не им, — вот это хозяин прекрасно понимает; сам он не боится стать рабом вина, еды или даже крови. Просто не умеет. Другие — еще как умеют… но не старый знакомец, сидящий рядом.

— Я бы не взял этого даже на твоем месте… а на своем — помнишь, я спросил, хочет ли оно быть живым? А ты поправил меня, сказал, что оно желает познания. Для меня это — одно и то же. Ты и оно — вы стремитесь к разному, будете мешать друг другу, можете договариваться. Я и оно — мы будем стремиться к одному. Я не знаю, как быстро я зайду туда, откуда не смогу вернуться. Может быть за месяц. Может быть за год. А может быть за день… Я хотел бы знать, но пробовать я не стану.

Это не вся правда. Это меньшая ее часть. Сотая доля. Но ее может хватить.

Младший собеседник за одну половину мгновения — верхнее веко падает вниз, — понимает, что загнал себя в ловушку. Потому что ему нужно было оборвать гостя еще на половине. Жестко оборвать, так, чтобы разговор не воскрес до утра. Не дать Ей услышать. Однако, это глубоко против его природы: с уважаемым гостем так себя не ведут никогда.

А в капкан уважаемых гостей заманивают, обещая им гостеприимство? Вот только хозяину самому подстроили каверзу, сделали из него приманку в ловчей яме… и что гораздо хуже — предателя и нарушителя закона степи!

Еще хозяин понимает — впервые — что гость, возможно, знал, о чем говорит… и знал лучше, чем сам гунн. Она не союзник, она — владычица… пытается быть владычицей, и можно ли подчинить ее своей воле, придется выяснять прямо сейчас.

Но слова сказаны, слова услышаны — и что он теперь может сделать?.. Вторая половина мгновения ему уже не принадлежит, а пока наступит следующее, пока он не перехватит поводья, случится многое.

Стало темно. Резко, ударом. Темно — но все видно. От окончательно ошалевшего щегла под третьей, да, именно третьей нижней веткой, до кузнечика, до стайки серебряных рыб в реке и мухи, которой предстоит быть съеденной через два удара сердца… чьего сердца? Рыбьего, конечно, потому что у гостя сердца больше нет. И тела нет.

Тьма — не тьма, а действительно тень, серая, как грозовая туча, как сланец, как гранит, если бы гранит мог стать подобным болотной воде, а туча обратилась раухтопазом. У нее — кто сказал, что бесплотное не может быть им или ею? неправда, — тысяча лиц, сменяющихся каждое мгновение. Разных — молодых, старых, детских, и все красивы, страшно красивы какой-то прозрачной, светящейся изнутри пустотой, и у всех глаза — черное-в-черном, а их собственными глазами — разноцветными, какие только бывают у людей, — смотрит Она сама.

Рядом. Вокруг. Везде. Только не внутри — пока еще…

Одно из лиц задерживается дольше — юная женщина, серебристые косы венцом, правильные черты… маски. Посмертной маски из алебастра, а внутри — призрачный, то ли иссиня-белый, то ли голубоватый болотный огонек.

— Ты упрям, мне это нравится, — хрустальный смех, только этот сосуд дал трещину, вот и смех слегка фальшивит.

Ей не нравится. Ей не нравится, потому что… потому что на самом деле она не любит противостояния — как он не любит войну. Просто тех, кого можно взять легко, потом хватает ненадолго. И остается от них совсем мало, а то и вовсе ничего. А наполнить нужно не чашу, не цистерну… она меньше мироздания, но так ненамного, что человеческому взгляду не уловить разницы.

— Тебе не сказали главного: я никогда не убиваю, — говорит героиня варварской сказки про королеву дальнего севера. — Никого.

Сейчас она не лжет. В каком-то смысле не убивает. Просто забирает все, что составляет человека. Все. Первый шаг, последний шаг, улыбку матери, голос соседа, кровь на копье, поцелуй, оплеуху, песню за углом… То, что остается, само не желает уходить: некуда, незачем, непонятно даже — как.

Королева-тень оценивающе всматривается в своего пленника, размышляет, колеблется. Потом — это чувствуется — жажда побеждает желание сыграть в кошки-мышки.

То, что есть у пленника, хочется отнять, и лучше сейчас, срочно, немедленно… он — неповторимый, единственный; впрочем, для нее все — единственные, но большинство отличается лишь как два булыжника, от сотворения мира провалявшихся на земле рядом: тут скол, там щербинка — а так одно и то же.

Прикосновение то ли холодного шелка, то ли мягкого серебра…

Человек смотрит на нее, не глазами смотрит, непонятно, чем вообще смотрит, чем-то. Она… она слишком стара. Слишком устоялась в своих привычках, вошла в колею — он такое видел. Она все делает неправильно. Она берет по одному — и так и роняет в провал. И они висят там, в пустоте. Нет взаимодействия, нет нового опыта. Только то, что было сразу собрано. Конечно, ей этого не хватает — а изменить-то нужно так немного… чуть-чуть подвинуть, столкнуть — и из этой взвеси начнет формироваться кристалл…

Тогда она сможет расти, сама в себе.

То, что было легким, вскользь, касанием возвращается назад, впивается жалом москита, пытается пробиться внутрь. Очень настойчиво, очень. Это уже не прежняя жажда, это точное, полное — насколько ей дано, — понимание того, что человек мало что нужен… зачем именно он нужен. Именно этот. Она не ошиблась — единственный. Возможность измениться.

И вот это — уже всерьез. А барьер… барьер держит плохо, потому что там, впереди — задача, возможность… То, что может предложить тень, не важно, не нужно, а вот то, что можно сделать с ней, из нее… превратить в существо то, что никогда им не было…

Он не любит войну… но воевать он умеет. Рыбе муху, собаке мясо — да? Аттиле — власть, ему — работу?

Беда в том, что не за что удержаться — то, что всегда помогало, всегда останавливало, сейчас тянет вперед… Нечем отгородиться, ничего нет… да плевать, что нет.

— Мария и Минерва… водой и огнем, и землей, именем своим, всем, что есть, всем, во что верят, всем, что до меня и после меня, истинным богом и старыми богами клянусь, ты не пройдешь! Если у меня нет ничего, чтобы ответить, я стану тем, у чего есть. Ты. Не. Пройдешь.

Человек не видел, не мог увидеть, как за его спиной, по левую и правую руки, встали две женские фигуры, окруженные светом — истинным, не отраженным. Роза в руке одной, сова на плече — у другой. И цветок, источающий алое сияние, был не менее грозным оружием, чем когти огромной птицы… вокруг женщины с совой теснились другие фигуры, поменьше, едва различимые. Обе соперницы сейчас стояли вместе, плечом к плечу, не споря друг с другом.

«Ты не пройдешь!» — разноязыкий хор.

Вода, огонь и земля из слов обернулись силами, и встали тройным щитом, поднялись волной раскаленной лавы, окруженной молниями: ты не пройдешь.

Королева треснутого хрусталя отступила на шаг, готовясь ответить, нанести удар или хотя бы показать незваным гостьям, что она держит в своих руках жизнь добычи — но ее ударили в спину. Тот, кто казался таким верным, тот, кто и начал разговор… ударил, предал, потащил внутрь, лишил возможности действовать.

А со стороны, оттуда, где стояли четверо телохранителей, все выглядело… да никак, в общем, не выглядело. Двое разговаривали, сидя рядом на бревне, ненадолго замолчали, потом один соскользнул на землю… а второй замер, удивленно, должно быть — вроде ж пили умеренно. Большого переполоха не случилось.

451 год от Р.Х. 21 июня, день, Каталаунские поля

Похоронное шествие затянулось на несколько часов. Над полем сражения повисла тишина, прерываемая лишь торжественным и мрачным пением, нестройным, но полным искренней боли. Даже гунны, укрывшиеся за повозками, замолчали и перестали отстреливаться — никто бы сейчас не стал на них нападать, даже ромейские отряды, а павшего короля уважал и Аттила. Готы провожали Теодериха со слезами скорби, остальные — в почтительном молчании.

Предводительствовал шествием Торисмунд, которого уже называли королем. Теодерих-младший, теперь уже — единственный, держался на половину конского крупа позади, признавая права брата. Долго длилось шествие, много времени понадобилось, чтобы все необходимые почести были отданы, все возможные на поле брани ритуалы соблюдены. Наконец, с этим было покончено. Вокруг тела короля выстроилась в скорбной страже его личная дружина, остальные разошлись. Пора вспомнить о том, что сражение еще не выиграно.

И о том, что теперь уже в полную меру на Торисмунда легла вся ответственность, все обязанности короля.

Глаза слезились, словно в лицо бросили горсть мелкого песка или напылило во время скачки. Солнце, стоявшее в зените, злило, жгло кожу. Торисмунд в очередной раз потер лоб, потом махнул Атанагильду рукой: пошли. Нужно было договориться с ромеем о том, что делать дальше. Как именно вести осаду.

Пока Торисмунд шел, разболелась рана на голове, и стало окончательно тошно — с чего бы это? До победы остались считанные дни. До окончательной, невероятной победы, которую запомнят навсегда.

— Приветствую тебя.

— Приветствую, — со вчерашнего утра ромей, кажется, состарился лет на пять. Неудивительно, он вряд ли многим моложе отца, а, если подумать, так, наверное, даже и старше. И говорит как каркает. А смотрит, будто это не он сам за ночь высох, а у гостя рога выросли.

— Что нам надлежит делать? — король старался быть почтительным к старшему. Пока еще — на словах — получалось неплохо. Только стоять перед ромским патрицием почему-то было неприятно — солнце, что ли, прямо в глаза светило? Торисмунд приложил ладонь ко лбу.

Ромей же с утра растерял остатки вежества. Сначала он перевел взгляд на вражеский лагерь, скривился, потом повернулся обратно.

— Не проводит ли благородный Торисмунд меня до моей палатки? Нам лучше будет поговорить там. Аттилу мы сегодня не потеряем.

Он был прав, а Торисмунду стоило бы подумать о том, что ни один важный разговор нельзя начинать вот так, посреди лагеря и без подобающего предисловия. Особенно, говоря с вождем самого главного союзника.

— С великой радостью.

Своих людей ромей оставил за порогом — просто двинул бровью и никто дальше не пошел. Торисмунд кивнул Атанагильду — мол, подожди, но тот ждать не стал, двинулся следом, а вот увидев, что шатер пуст, сделал шаг назад, потом еще один. Ромей подошел к столу, взял кувшин, наполнил две глиняные чашки… по запаху — вода. Глаза отдыхали в полумраке. Говорить не хотелось, но война не ждет.

— Как мы будем продолжать осаду? — отхлебнув воды, спросил Торисмунд. Опять невежливо, слишком торопливо, но отчего-то ему хотелось поскорее покончить с беседой. А дальше… а дальше пусть с ним разговаривает Атанагильд, или Майориан пусть присылает своих людей!

— Это зависит от того, кем хочет быть благородный Торисмунд — победителем Аттилы или королем везиготов. И от того, хочет он жить днем или ночью.

Торисмунд открыл рот, потом спешно прикрыл его — понадобилось стиснуть челюсти, чтобы ненароком ничего лишнего не ляпнуть. Например, такого простого дурацкого «Чегооо?!» — но тут это неуместно. Король так спрашивать не должен. Даже если очень хочется.

— Не будешь ли ты так любезен, почтенный и мудростью славный патриций, пояснить свои слова для… несоизмеримо младшего годами и опытом? — выговорил наконец Торисмунд. Лучше, чем «чтооо?», хотя смысл, в общем, тот же.

— Один из братьев благородного Торисмунда, оставшихся в Толосе, не столь высок родом, но старше годами. Весть о смерти короля Теодериха придет в Толосу раньше, чем вернется армия. Да и у самого войска, если дать ему время, могут появиться лишние мысли. А осада будет либо достаточно долгой, либо очень кровавой.

— Осада не будет ни долгой, ни кровавой, — слегка удивился Торисмунд. — Мы уже окружаем лагерь Аттилы, и препятствуем подвозу припасов. Скоро голод заставит их сдаться или пойти на прорыв. Но раньше даже — не голод, а жажда. День, другой. Но… не об этом я спрашивал, почтеннейший патриций.

Ромей налил себе еще воды, покрутил ее в чашке, словно вино.

— Вчера благородный Торисмунд не опасался солнца. Сегодня ему больно на него смотреть. Зато в темноте он стал видеть много лучше. Такое случается, если сильно ударят по голове, но не думаю я, что именно рана тому причиной. Некоторое время назад королю Теодериху сделали предложение. Он ответил на него… отказом.

Смотреть было неприятно не только на солнце, но и на ромея. Особенно краем глаза. Глядишь прямо — все хорошо, чуть поворачиваешь голову, и кажется, что рядом не старый, усталый человек, а светильник. И струится от него желтоватый, достаточно яркий свет. Неприятный донельзя.

И чего только после ранения не привидится, ей-ей…

Однако ж, до чего хитер! Это ж надо, а? Откуда только знает?!

— Мой отец, да будет ему Царствие Небесное, проявил небольшую опрометчивость, полагаясь только на свои силы.

— Король Теодерих, да будет ему Царствие Небесное, совершил самый разумный поступок в своей жизни. — Ромей подошел к Торисмунду, посмотрел на него снизу вверх как сверху вниз и сказал совсем другим голосом, молодым и злым. — Зачем только ваши епископы Новый Завет на готский переводили? Выброшенное время. Теодерих, вечная ему слава, помнил, кто предлагает царства земные всего лишь за то, что ему поклонятся, но, кажется, своим детям он это знание не передал.

Торисмунд отступил на шаг. Сначала отступил, потом уже понял, что сделал это, и почему. Стоять вот так, вплотную, было неприятно, словно среди лета прижиматься к печи. Веет сухим жаром, тяжело дышать. Ладонь сама собой сжалась в кулак. Не замахиваться, упаси Господь, отгородиться бы.

— Я не понимаю тебя, почтенный патриций. Я хотел победы и славы для всех нас, мне помешали, проклятье осмелившемуся… но что вызывает твое неудовольствие? — уж не то ли, что тебе не предложили, старик? Ей такие как ты не нужны…

— Проклятие осмелившемуся… я бы сказал, что это вопиющая неблагодарность по отношению к Божьей Матери… или благородный Торисмунд и ее не узнал?

Что, вот та, темноглазая, обжегшая светом, и была сама Дева?! Да с чего он взял!.. А ведь похожа же, похожа! Сомнение укусило мелкой, но противной мошкой.

— Но почему тогда?..

— Потому что благородный Торисмунд проявил небольшую опрометчивость и чуть не отдал себя… врагу рода человеческого. А заодно и всех людей на этом поле, живых и мертвых.

— Она не враг! Она хотела встать на нашу сторону! Враг — вон он, Аттила, он нам враг, а не Она! — захлебнулся негодованием Торисмунд. Надо же настолько ничего не понимать, а туда же — судит, рассуждает! — То, что Она согласилась отдать нам победу, обо всем говорит!

Ромей рассмеялся.

— Она… вернее, оно, согласилось взять тебя.

— Только кровь — но вернуть силу сторицей! Понимаешь, многомудрый? Только небольшая жертва, символическая, — отец знание детям передал лучше, чем ты думаешь! — а взамен победа.

— Всего тебя. Часть — значит, целое. Видеть тобой, слышать тобой, чувствовать тобой, познать тебя. А потом тебя не останется, а будет только оно. Если тебя мало, это происходит быстро. Если много, чуть медленнее.

Было. Это — было. Видеть, слышать и чувствовать. Но откуда все остальное? Выдумки, нелепые выдумки — или просто зависть? Да и что здесь дурного-то?

Наверняка зависть. Ему — не предложили. Даже и не предлагали. Зачем он Ей?

— Ладно, что теперь об этом говорить? — до ночи уж точно смысла нет, а там уж посмотрим. Если только Она даст второй шанс… — Так что касается осады, я думаю, что мы должны вести ее вместе. Тогда и слава достанется обоим, верно? — Торисмунд заговорщически улыбнулся. — И кто в Толосе будет спорить с победителем Аттилы?

— Другой победитель Аттилы? Теодерих сын Теодериха? А говорить… можно и не говорить. Можно подождать до ночи. О том, что будет после, я поговорю с твоим братом, благородный Торисмунд.

Так они вдвоем замыслили измену? Измену и предательство? Ради чего? Уж не Теодерих ли — новый, выбранный Ею? Ромейское коварство и изворотливость брата, который спит и видит себя новым королем, несмотря на то, что он — не наследник, давно уж не наследник. И Фридерих остался в Толосе…

Сговорились и предали? Тогда к чему весь этот разговор — или ромей боится, что Торисмунд все же успеет взять силу?

— Вот, значит, как, — медленно выговорил Торисмунд, поднимая руку с чашкой.

— Яда здесь нет. И убийц нет. Я просто почти уверен, что этой ночью ты умрешь сам, если останешься здесь. Ты открыл дверь, но не заключил договор. Беда в том, что тебе, кажется, нельзя здесь умирать.

— И почему же это мне нельзя умирать здесь? — издевательски спросил Торисмунд, но в груди нехорошо трепыхнулось сердце. Вертелось в голове кое-что. Куда он оружную руку поднимал, когда явились гунны? К левой… или не так? Вспомнить бы. Память шалила. Торисмунд невольно двинул правой, повторяя оборванное движение…

И тут вернулись тошнота, страх… Страх — никогда он ничего не боялся, почему испугался тут?

— Кажется, вспомнил?

Мысли патриций, что ли, читает? Сам, наверное, колдун, да еще почище многих — а то откуда еще знает, и что есть Она, и что на уме у Торисмунда?

Она обещала победу. Над Аттилой, да над кем угодно. Воинство обещала, непобедимое, огромное — больше, чем у гунна, больше, чем у любого вождя на этом поле. А жизнь? Об этом речь шла?

Нож шел вовсе не к левой руке, он шел к груди. Жертва на алтаре, со вспоротой грудью, так гунны убивали пленных во славу своих богов… демонов. И Дева, помешавшая Торисмунду закончить.

Это уже был не страх. Страх король знал — это когда на одного тебя валит два десятка воинов противника, а сзади никого нет. А тут — что-то другое. Ужас?

Ромей протянул ему чашку с водой, успел же и налить…

— Я когда это… существо впервые увидел целиком, тоже испугался, до беспамятства почти. И когда узнал, что тебя в лагере нет, еще раз испугался. Потому что отец твой и без меня все понял, а тебя-то я не предупредил, не додумался.

— Я не испугался, — упрямо сказал Торисмунд, хотя край чашки выбивал дробь о зубы. Королю бояться не должно. Король Торисмунд храбр, об этом все знают, кого ни спроси. — Но, кажется, я ошибся с союзником…

— Единственное, чем я могу тебя утешить — это тем, что больше всех перетрусил наш друг на том берегу. Связаться с этой силой, а потом ее же и подвести… не позавидуешь.

Королю гуннов сочувствовать Торисмунд не собирался, а ромею не верил — он и испугался? Торисмунд… тоже не испугался. Просто немного ошибся. Поторопился, не выяснил всех условий союза. Она — обманщица, это он знал и раньше. Тысячеликая обманщица, но это достоинство для правителя: подчинить такую силу, лукавую и умеющую перехитрить любого. Заставить ее слушаться, использовать ее умение лгать в своих интересах.

«А уж для мертвого правителя — так вообще невероятное достоинство!» — усмехнулся внутренний голос. Потом проснулось любопытство.

— Как же он ее подвел? — и злорадство тоже.

— Не взял для нее то, что обещал. Мы помешали. Оно, видишь ли, не всесильно даже там, где дела решаются оружием.

— Что оно такое?

Вопрос неподобающий аж дважды. И раньше надо было спрашивать, и королю нельзя выдавать свою неосведомленность в чем-то. Но все-таки патриций — старейший и мудрейший из вождей, собравшихся здесь — и, в определенном смысле, родич. Выслушать совет мудрого не зазорно, напротив даже.

— Если совсем кратко — дьявол. Тот самый. Целиком или частично, я не знаю.

— Господи помилуй! — Торисмунд невольно перекрестился, а все-таки до конца не поверил. Аттилу вообще называли Бичом Божиим, а не Бичом Сатаны, между прочим. — Не расскажешь ли мне и другое? Почему я должен был умереть нынче ночью? И если я погибну в бою, а не в ее… его честь, тоже отдам ему свою душу?

— Не знаю. И не хочу проверять… Аттила о его повадках больше меня знает и давно ему служит, а он пытался сделать так, чтобы с твоей головы волосок не упал. Беда в том, что ты что-то начал — и не закончил. И теперь там пустое место. И оно тебя тянет — иначе бы ты от солнечного света не шарахался.

— Аттила? С моей головы? — да он пленника взять хотел, и кто бы на его месте не захотел, что это еще за вымыслы…

— Как он, по-твоему, узнал, где ты и что делаешь?

— Она… оно подсказало?

— Вас на всю долину слышно было, наверное.

— Так вот в чем дело! — все концы сошлись с концами. Она заманивала Торисмунда невиданными дарами, как раньше заманивала отца. Чтобы погубить и отдать победу Аттиле. Умно, ловко придумано.

— А ты этому почти обещан. Милостью Матери Божьей — только почти.

Предателей Торисмунд не терпел — да кто их вообще любит, особенно, если предают тебя? Ловких обманщиков порой уважал, случалось такое. Но вот иметь с ними дело, ускользнув с края ловушки — и кому спасибо, Аттиле! — второй раз… Нет уж. Ищите дураков. И солнце живых Торисмунду милее солнца мертвых.

— Что бы ты сделал, мудрейший, окажись в подобном положении?

— Я… похоронил бы отца. С почестями. Я сказал бы старшим, что ты не хочешь воевать с братьями за власть: победить в такой войне — обездолить себя, проиграть — потерять жизнь. А потому ты намерен вернуться в Толосу немедля и занять свое место так, чтобы о том не возникло спора. Аттила разбит, опасности не представляет, на ваши земли больше не сунется — да и добычи взято много.

— Это мудрый совет, я признателен за него, — кивнул Торисмунд. — Достаточно ли уйти с поля битвы, чтобы она… эта сила, дьявол она или нет, отступилась от меня?

— Я бы… еще поблагодарил ту, что вступилась за тебя. И старался делать ей приятное.

Торисмунд вспомнил все, что успел сказать, а тем более подумать о Деве и ощутил, как румянец заливает щеки.

— Непременно.

— Вода кончилась, — разочарованно сказал ромей. — Осталось только вино.

— Вино у тебя такое же чудодейственное? — улыбнулся Торисмунд.

— Вряд ли. Но можно проверить.

— Не отказался бы…

Торисмунд не стал засиживаться больше, чем пристойно — ждали дела, да и не так уж его радовала компания Аэция. Но больше не хотелось стрелой, со свистом, вылететь вон из палатки, да и смотреть на ромея хоть в упор, хоть краем глаза, уже не было трудно. Так что он не без удовольствия осушил пару чаш вина, хоть и недолюбливал кислый напиток, да и разбавить его оказалось нечем.

Вышел наружу, прищурился на солнце. Нет, глаза больше не болели, и не казалось, что руки вот-вот покроются пузырями, будто в детстве, когда, играя, прятался в крапиве от сверстников потрусливее. Похоже, ромей сказал чистую правду — впрочем, они и правду часто говорят так, что вся выгода от нее достается им, а остальные оказываются в дураках, хоть и с истиной в обнимку — сила, что ночью соблазняла Торисмунда, да как ловко соблазняла, куда там любой из шлюх, несомненно была нечистой. Отчего бы доброй силе шарахаться от пресветлого солнца, как от крапивы?

Но все же, все же… ромская правда — и есть ромская правда. Может быть, Она и была от лукавого, может быть, даже сам нечистый дух прикинулся ею. Но то, что было обещано… второй раз такой силы не получишь, а что можно было бы сделать, владея ей!

Торисмунд подозревал, что его обманули. То ли ночная соблазнительница, то ли ромский консул, то ли оба сразу… и чувствовать себя дураком ему не нравилось до крайности, но пришлось смириться. Обратного пути нет. Он сделает так, как посоветовал ромей. Потому что… потому что проверять меру его правоты на своей шкуре будет только полный и законченный дурак, а не король!

451 год от Р.Х. 21–24 июня, Каталаунские поля

Сражения в тот день не было. Аттила вполне убедительно пошел на прорыв — был грозен, аки лев рыкающий, рыкал на все поле, глотка-то луженая, а репутацию надо восстанавливать, — а ловить его было некому. Все уже потихоньку начали отползать. Везиготы первыми, у них причина уважительная: похороны короля и выборы нового, потом франки — у этих та же причина, потомственному на треть кентавру надо трон занимать, аланы — следом за ними, гордость мешала уйти раньше. Сангибан рвался в бой, грозился показать Аттиле все на свете, однако, в одиночку преследовать гуннов не стал.

Римляне отошли последними, снялись за пару часов до заката. Ночной марш после вчерашнего сражения многие сочли издевательством, но желающих спорить не нашлось. Приказ — значит, приказ — да и причины понятны, местность уж больно испорчена. Зато ничего неприятного не произошло ни в ту ночь, ни в следующую. Отошли не слишком далеко: армия после сражения двигается медленно: обозы с добычей, раненые, разведка впереди.

Случилось — через три дня с утра, когда вернулись посланные следить за отходом Аттилы разведчики. Половина одной из групп… нет, половина, не досчитавшаяся двоих. Узнав, при каких обстоятельствах пропали эти двое, Майориан почувствовал, что по спине пробежала струйка холодного пота. Рассказывать разведчикам о последствиях ночной поездки через Каталаунские поля он запретил, да они сами не стремились: или не поверят и посмеются, или поверят — и начнут шарахаться. Люди одновременно суеверны и недоверчивы…

«Это входит в традицию, — думал Майориан. — Наши маленькие обычаи, наши верные привычки. Сейчас я скажу, что думаю… и мне, надеюсь, все объяснят. Если это вообще можно объяснить. Хоть как-нибудь…»

Пройти через лагерь — дело недолгое, особенно, если тебя опасаются окликать и останавливать… вот как посмотрят в лицо, так и опасаются.

— Проводите меня к командующему, — приказал он букеллариям. — Дело срочное.

Эти на лицо не смотрят, эти видели всех и во всех видах. Зато у командующего в глазах не только привычное любопытство, но и легкое раздражение — видимо, традиция ему тоже не нравится.

— Что случилось? Аттила пошел назад?

— Нет, хуже, — выпалил Майориан, потом обдумал, что сказал — и решил, что был прав. Аттилу мы побьем. А вот это… нечто — с ним что делать? — Твое это… невесть что, — он качнул головой в сторону оставленного поля сражения, — жрет моих солдат!

— В каком смысле? Пошагово и подробно.

— Не знаю, насколько подробно жрет, но я только что имел беседу с разведчиками. Они ночью решили проехать через поле, торопились. И было им видение наяву — там сражаются. Большое такое сражение, только почему-то тихо. Они решили посмотреть поближе… досмотрелись: двое туда ушли и исчезли. Остальные как-то ускакали, говорят, что с трудом: тащило назад. Молитвами защищались, заклинаниями какими-то, в общем, чудом ушли. Один, между прочим, вернулся весь седой.

— Ма…, нет, я этого не говорил. — командующий почему-то фыркнул. — А воевали, как я понимаю, мы?

— Не только. Все воевали. А самое интересное, — это Майориан приберег напоследок, — тот, что поседел, увидел там своего приятеля. Который вообще-то еще раньше старшего Теодериха погиб, у него на глазах. Не у Теодериха… хотя и у Теодериха тоже, тьфу, в общем, еще четвертого дня где-то в середине.

— Ну это неудивительно… вот если бы он там увидел нас с тобой, было бы плохо.

— Неудивительно? — возмутился комес. — Слушай, мы оттуда ушли ровно чтоб ничего подобного не случилось! А оно случилось.

— Неудивительно… обряд прервали на середине. Если бы не это, туда бы затянуло обе армии, живых вместе с мертвыми. А так — только тех, кто уже погиб. Со временем колдовство должно бы выветриться. По идее.

— То есть, у меня в разведчиках два покойника служило, — усмехнулся Майориан. — Что-то не то с твоей идеей.

— У тебя в разведчиках служили живые люди, которые сунулись к покойникам… и не смогли устоять. Такие случаи… описаны. Ты не мог бы узнать, есть ли у нас в лагере коровы?

— Я и так знаю, что нет. — когда явились зеленые от страха разведчики, он как раз закончил сводить итоги отчетов по припасам. — А при чем тут коровы?

— «Илиаду» ты прочел, а «Одиссею» нет? Жалко. Там кое-что есть по интересующему нас сейчас вопросу. Ну ладно, не разговаривать же мне с ними, в самом деле, — командующий покачал головой. — Спасибо, что сказал. Даже если оно продержится только до следующего новолуния, это так оставлять нельзя… особенно, если оно может подкармливать себя живыми. Я вечером этим займусь.

«Он займется? — Майориан уже собрался кивнуть, дескать — да уж, пожалуйста, разберись, если ты так хорошо понимаешь, что это такое… и тут на мгновение глаза словно чем-то пестрым завесило. Майориан потер щеку, бездумно слизнул кровь с тыльной стороны ладони… и ему стало еще и очень, очень странно. Где это ухитрился расцарапать физиономию? Когда? Вот прямо сейчас — обо что, об воздух в палатке?! — Он займется… как бы не так!»

— Мы займемся, — поправил Майориан.

— Я думаю, что это лишнее… да и дело совсем простое. Помнишь, что по старым правилам нужно, чтобы похоронить человека?

— Помню. Нет, не лишнее. Я поеду с тобой. — И только попробуй со мной сейчас и на эту тему спорить!

Патриций буквально провел взглядом по царапине на щеке Майориана… и кивнул.

— Хорошо. Поедешь со мной. Но делать ты не будешь ничего — если я не прикажу или если тебе, — тут он улыбнулся, — не подскажут.

— Кто подскажут?

— Ты не пропустишь…

— Прекрати, пожалуйста, издеваться, — тихо и злобно попросил Майориан. — Кто мне что должен подсказать, и что это все вообще значит?

— Я не знаю, должен ли, но думаю, что может. Ты не оцарапался. Тебя просто, кажется, полюбила большая хищная птица, ночная. Вот если бы ты читал «Одиссею»… впрочем, ты ее и в «Илиаде» встречал.

— Ты тут где-нибудь птицу видишь? — еще тише поинтересовался Майориан, выразительно обводя палатку взглядом.

— Я вижу следы ее присутствия. У тебя на щеке. И это уже второй раз. И, кстати, на твоем месте я бы ее не дразнил.

— Второй?! — о боги, и зачем я вообще вызвался встрять в это безумие, и зачем же мне нужно было в нем разбираться, понимать и прочая…

— Второй. Первый раз ты пришел ко мне с такой царапиной за сутки до Аврелии.

— Из твоих слов я могу заключить, что сошел с ума. Потому что ничего подобного не помню, — царапина, конечно, ерунда, а после того марша можно забыть о чем угодно, даже о ранении, даже как мать родную зовут… но вот командующий помнит, а Майориан — нет. Вывод… вывод уже прозвучал.

— В дьявола ты веришь. В заклинания веришь. Ты пришел ко мне с криком, что моя нечисть, которая, к счастью, все же не моя, жрет твоих разведчиков, с чем ты, как комес, не готов мириться… А вот в то, что ты мог забыть встречу с довольно крупной совой, ты поверить не можешь, — теперь командующий явно развлекался.

— Разумеется. Нечисть я чувствовал. Пока ты там по свиданиям бегал… — подмигнул Майориан. — Четверо разведчиков хором говорят одно и то же, я их слышал, я их допрашивал вместе и по отдельности. Твои позавчерашние объяснения я тоже слышал. Ушами, — уточнил комес. — А ты мне говоришь, что я что-то забыл, но оно было.

— Ты забыл. Считай, что это было чудо. Но если я хоть что-нибудь понимаю в совах, тебе доказательств долго ждать не придется.

— Спасибо большое, — фыркнул Майориан. Против чудес он ничего не имел, особенно, если чудеса полезные… но не в собственной же голове? — А что я тебе говорил, когда пришел с такой же царапиной?

— Что мы доберемся до города вовремя, — и почему-то опять показалось, что командующий лжет… или просто не говорит всей правды.

— Мы и добрались, — пожал плечами Майориан. — Тоже мне, событие. А что я еще говорил?

— Если не считать того, что мы проделали двухнедельный путь за восемь дней… не событие. Больше ничего важного ты тогда не сказал.

— А с чего это я заделался предсказателем? — За восемь дней? Да, действительно, но… это же обычно, естественно… только вот от Арелата до Аврелии — и впрямь две недели, если очень торопиться, и торопились же… а успели за восемь дней? — И никто не заметил, не обратил внимания, не посчитал?! И как это все понимать? Если один комес сошел с ума — ангелы с ним, блаженны нищие духом… но вся армия?

— Вся. А те, кто заметил, считают, что произошло чудо. А в Аврелии так думают все поголовно и совсем не удивляются, потому что о чуде молилось полгорода во главе с епископом, а он — чрезвычайной святости человек. Он им обещал, что станет по молитве их, оно и стало, что тут странного? А почему ты, я только гадать могу… заснул, например, не там и не вовремя… Тебе, кстати, всю неделю марша кошмары снились.

— Мне? — удивился в очередной раз Майориан. — Мне обычно ничего не снится. Так с чем, кроме этого пророчества о чуде, я к тебе приходил… и при чем тут сова?

— За инструкциями по порядку марша ты приходил. А сову во сне видел.

— И та сова мне напела… слушай, я тебе следующий раз так же докладывать буду. Врать, недоговаривать и крутить.

— Напела, физиономию расцарапала и погадку сбросила прямо под носом. Последнее мне рассказал не ты, а твоя охрана. Ты проснулся, ругался и три раза спросил, не видели ли они сову. Вот это они запомнили, уж очень странно ты на них смотрел.

— И это тоже не все, — и зачем же ты расспрашивал мою охрану? — Правда?

— Не все. Еще ты мне сообщил, что у меня удача кончилась. Но эта часть не сбылась самым решительным образом.

— Он забудет, а ты запомнишь… — чужим голосом выговорил Майориан, потом усмехнулся. Вспомнилось. Все и сразу — и легло в ровную цепочку следов, простых и понятных; захотелось спросить кого-то: зачем заставляли забыть? — Сова, да, как же. Не только сова там была, и зачем же было так старательно умалчивать, я как-то и не собирался… встревать.

— Ты пытался встрять во все остальное, — пожал плечами командующий.

— Например? — этой твоей… с копьем я глубоко безразличен, и нужен был только как вестник, я это прекрасно помню — так зачем же водить меня за нос?

— Например, навязался мне в спутники этой ночью.

— После всего этого я, кажется, имею право? — а судя по открывшейся ссадине почти двухнедельной давности, так не право, а обязанность. Потому что так решила одна весьма обаятельная дама с суровой птицей на плече, и спорить с ними неохота. Особенно после того, как четырнадцать суток пути превратились в восемь.

— Право? Я все-таки пришлю тебе «Одиссею»… чтобы ты оценил, с кем связался.

— Я уже знаю, с кем, я все-таки не совсем дурак. Вот парадокс — Марию и Минерву поминаешь ты, а приходят ко мне…

— Да, смешней смешного… Мария, кстати, тоже являлась. Только не тебе, а Торисмунду. И он царапиной не отделался.

— А, вот кто его дубинкой угостил, — рассмеялся Майориан. — Сильнее надо было. А тебе кто являлся? — и если никто, то наш командующий в очередной раз докажет, что умеет очень ловко устраиваться… как, собственно, и надлежит: большинство забот нужно перекладывать на подчиненных.

— Святой Фома. А поминал его не я, а моя жена. Но тоже, видимо, убедительно.

— Почему ты мне ничего никогда не рассказываешь? — уже без всякого смеха, а с большой обидой спросил Майориан. — Даже после того, как я оказываюсь во всем этом по уши — все равно не рассказываешь. Я не гожусь, да?

— Я предпочел бы, чтобы ты не оказывался во всем этом по уши. Потому что у всего этого очень долгая память. А это один из тех редких случаев, когда незнание — хорошая защита. Надежная.

— Не нужно меня так защищать. Мне это неприятно, — мне больше, чем неприятно, мне обидно, мне тошно и противно, потому что я чувствую себя дураком и ребенком, я до сих пор — для тебя! — только мальчик, которого нужно баловать и понемногу приучать сражаться, управлять, побеждать… а я уже вырос. Мне тридцать лет, и мне кажется, что защищать — уже мое дело. — Имей это, пожалуйста, в виду.

— Тебе хватит забот на любой вкус. Не жадничай.

— С тобой иногда… довольно сложно разговаривать, — а потому и не надо. Поговорим потом, после всего. — Отправляемся вечером? Тут где-то часов шесть пути, если быстро.

— Вечером, до заката.

451 год от Р.Х. 24 июня, вечер, Каталаунские поля

Сказать, что настроение было отвратительным, значило все же погрешить против истины — слишком любопытные вещи ждали впереди. Две армии мертвецов… лесной пожар, начатый Торисмундом, наверняка можно погасить одним правильным словом — только как прикажете найти это слово, напрочь не разбираясь в природе произошедшего? А расспросить наследника не вышло — тот сразу решил бы, что коварный ромей зарится на чужое… Патриций рассчитывал получить эти знания потом, потихоньку, просто на случай, если кто-нибудь еще так попадется… и просчитался, прогадал. Они потребовались сейчас. Но там, где нельзя пройти по цепочке, можно действовать грубее. Пожар идет, пока есть чему гореть. Заклинанию требуются мертвецы — значит их нужно вычеркнуть. А на то способы есть. Хотелось бы знать, какой подействует?

Задача — из интереснейших, и всем только на пользу. Мертвецам спокойнее, живым безопаснее. И прекрасный теплый вечер — трава пахнет так, что вот-вот полетишь… Конечно, к полю поближе, звуки и запахи не те, но пока что и край леса, что кружево, и небо над головой золотое.

И если не глядеть на Майориана, жизнь, некоторым образом, прекрасна.

А если глядеть, то можно увидеть такое выражение лица, что, возьми они с собой корову, у нее бы молоко прямо в вымени створожилось. Нужно будет его со Святым Фомой познакомить… или все же не стоит. Лучше тихо пережить следующий год и тот, что после него… и я уже знаю, какие инструкции давать, их там трое, на той стороне, трое с возможностью подойти к царю царей достаточно близко, кто-то да успеет, это в Константинополе тамошние умники считают, что всех можно купить за золото — и ошибаются раз за разом, золото — это смазка, очень хорошо, когда оно есть, но кровь таких людей, как мой бывший приятель, проще и надежнее приобретать иначе, особенно если помнить, кто в нем теперь живет… не нужно Майориану знакомиться с Фомой, еще договорятся.

К разнотравью примешался, привился, как лишняя нитка в мотке, другой запах, тоже по-своему привычный. Надежный, уж точно. Иди на него — и не ошибешься. Почти приехали.

Время до отъезда Майориан провел с толком — с таким, что успел трижды пожалеть, что вообще проявил любопытство, и девятикратно — что не сделал этого раньше, вовремя. Он не любил себя оправдывать, не любил и не умел, с этим повезло, отучили еще пока считать до десятка не выучился. А без оправданий — дел хватало, вокруг три недели невесть что творилось, глаза закрыть некогда, сперва марш, потом сражение — получалось, что он дурак, полный и круглый, хоть по столу катай.

И кошмары — были, охрана знала, не только командующий, и с расцарапанной мордой он просыпался, и про сову — спрашивал, и к Аврелии успели… все вокруг, решительно все вокруг понимали, что случилось чудо, один Майориан, как последнее бревно, ничего не замечал. Торисмунд после ночных прогулок был бледен и от солнца шарахался — это многие видели во время похоронной процессии, а вот после визита к командующему — везигот внезапно ожил и пятнами идти перестал; ушел в ночь патриций с двумя букеллариями, а вернулся — один, целый и невредимый — с поля между двумя лагерями, где кто только не шлялся в поисках добычи… так не бывает, но было. Столько всего было, что хоть головой о ближайшее дерево бейся: пустая голова, ни на что иное не годится. Просмотрел, не заметил, пропустил. Идиот. Крот безмозглый… помощничек! Но командующий — ни слов, ни зла не хватает. Все сам, всегда и везде — сам, проклятье какое-то.

Что теперь впереди — неведомо, вряд ли что-то хорошее, а если покоситься на спутника, то очевидно: какая-то особенная пакость, редкостная. Потому что судя по этой мечтательной улыбочке, командующему интересно. А интересно ему бывает в тех случаях, когда другие молятся всем на свете, чтобы их родили обратно или хотя бы унесли отсюда подальше.

Посмотрим, посмотрим…

— Посмотри, — сказал командующий, — Аттила еще когда ушел, мы постояли немного, за собой поле оставили — и тоже отошли. Видишь что-нибудь необычное?

Темнеет по-летнему стремительно, но тут гадать не нужно, совсем.

И приглядываться не нужно.

— Зверей нет…

— Нет. И птиц почти нет. Хотя птицы днем налетают все же. Растяпы твоя разведка. На такие вещи нужно обращать внимание.

Остановил коня, вскинул голову, будто высматривая что-то, выбрал направление.

— Едем.

Тянет. Как в прошлый раз, только лучше — четче, сильней, верней. Тянет — и еще бубнит за краем слышимости, обещает что-то наверное. А может быть, просто само с собой разговаривает. Хорошо бы успеть добраться до начала призрачного сражения… кто его знает, как на эти вещи реагируют лошади?

Удивительно знакомое ощущение, отметил Майориан. Такое уже было, он прекрасно помнил, когда и где. Только — ярче, отчетливей. Потому что теперь то, что впереди, голодно. Тогда оно было… сытым. Полное брюхо свежего мяса. Тогда неведомой пакости для полного счастья не хватало только кого-то посильнее. Особенного, деликатесного блюда. Теперь — сойдет кто угодно. Зверь, птица, но лучше человек. Любой. Разведчик-болван, пастух, случайный мародер, решивший поискать, вдруг не всю добычу собрали… а уж гостям оно радо до крайности. Таким гостям — в особенности. Все еще надеется добыть себе предводителя для мертвого воинства?

Когда на плечо Майориану слетела птица, он не удивился и не стал спорить, только досадливо вздохнул: ну почему не на правое, а то и копье, и увесистая такая, толстая сова сразу — неудобно, прямо скажем. Летучая нахалка таращилась в упор желтыми круглыми глазами, угрожающе щелкала клювом, так что просить ее пересесть желания не возникло.

— Ну вот и доказательства прилетели. Здравия тебе.

— Весомые, — добавил Майориан, и на всякий случай зажмурил левый глаз.

Сова возмущенно засвиристела. А зов не исчез и не ослаб от ее присутствия. Сейчас это хорошо, потом… это мы посмотрим, что потом. Вот скорости, как в прошлый раз, не прибавилось, а жаль. Потому что если ехать по-человечески, без чудес, то это нужно делать спокойно и осторожно, выбирая дорогу. А над землей воздух уже слегка дрожит — и вовсе не потому, что почва отдает обратно накопленное за день тепло. Воздух дрожит, а кони с шага не сбиваются… и вообще, кажется, уснули. Но идут.

— Спасибо, — сказал командующий вслух.

Несколько минут спустя Майориан пришел к выводу, что сова уютная, приятная и вообще — достойная боевая подруга. Потому что вокруг творилось невесть что, гнусь и гадость, и точнее определить не получается, слов нет… а ему было почти что хорошо. Все, что происходило — происходило не с ним, а вокруг. А копье… ну, будем надеяться, что оно не понадобится. С кем драться-то? С призраками?

Призраки не поднялись медленно из мертвых тел, не соткались из тумана, просто над землей снова дрогнул воздух, а потом оказалось, что вокруг них идет свалка… в небе солнце, примерно середина дня, Теодерих-старший-ныне-покойный уже пошел в атаку, судя по тому, что творится справа — и вокруг толкутся и рубятся так, что земле и небу тошно.

— Майориан. Оружие при себе. Не трогай никого, что бы ни случилось.

Умная сова. Замечательно умная. С таким грузом на руке и захочешь — не сразу ударишь.

Это, получается, ловушка. Вступил в бой — пропал.

Ловушка. Но в нее мы уже не попали. Мы просто едем, куда и ехали, сквозь сражение — в самом буквальном смысле слова. Сквозь сражение, которое видим мы, но которого не видят лошади. И даже чутье уже не нужно, там, впереди, в гуще схватки, водоворот, которого не было тогда. Битва обтекает пятачок земли, обходит справа и слева…

Тогда, четыре дня назад, Майориан командовал и сам в драку почти не лез, не до того было, к его великому сожалению. Сейчас тоже нельзя было, и он старался не смотреть. Среди воевавших то и дело мелькали знакомые лица. Приходилось напоминать себе, что все уже мертвы. Мертвы, помянуты после сражения, оплаканы друзьями, ушли… Да никуда они дальше этого поля не ушли, ни вверх, ни вниз, чудовищная несправедливость, сюда бы везиготского наследника, пустоголового болвана, чтобы — вот так же смотрел, и не мог ничего поделать, и ехал бы сквозь призрачное месиво…

— Я бы этого дурака…

— Лучше не надо. Лучше ему годик-другой походить по земле. Для верности.

— Он у меня доходится, — пообещал Майориан. И ведь правда доходится, если вздумает предать союз, я же постараюсь, чтобы после того он ходил недолго и недалеко. За нарушение договора… а на самом деле — вот за это.

— А что, ты бы не воспользовался, если бы мог и было нужно?

В день после сражения Майориан пошутил, что ему бы воинство мертвых — и ныть не будут, и жаловаться. Должно быть, кто-то услышал опрометчивую шутку и решил показать, на что это похоже. Спасибо, вразумили.

— Нет.

— Я бы за себя не поручился. А у части германцев, представь себе, рай — это помесь вечной битвы с вечным пиршественным залом. Благая участь.

— Пиршественный зал к утру появится?

— Для птиц? Да.

— Тьфу, — передернулся Майориан. — Ты хоть здесь так не шути.

— Со стороны, совсем со стороны, очень интересно смотреть, как увлеченно мы выглядим. Исключительное, все же, по бессмысленности дело — война, — командующий оглянулся, — Мы почти на месте… Ты уже понял, что эта птица правильно сидит? Ну вот — если она попытается что-нибудь сделать, не мешай ей. Если она тебя остановит — слушайся. Она здесь все знает лучше нас.

— Хорошо… жаль, она говорить не умеет. Царапаться ведь будет.

— Предпочитаешь действовать методом проб и ошибок?

Вот и добрались. Он не был здесь раньше, но точно знал — оно. Тянуло вперед как тогда, над речкой, пять лет назад. Вперед, в омут, вниз головой… Здесь не сражались. Здесь было пусто и снова темно и трава стояла сама собой, сухая и мертвая. Ветер тоже стих, остался в призрачном полудне за спиной. Прямо над головой висела объеденная по краешку луна, огромная, как со дна колодца. Патриций положил руку на холку коня — тепло. Спрыгнул на землю. Все, как положено — и трава захрустела, как обычная сухая трава.

Чего желать везиготскому наследнику, Майориан не знал — выдумка отказала. Закончи он свое колдовство, было бы еще хуже. Не начни — так он, в общем, не единственный, кто на подобное горазд, могли бы найтись и другие умельцы. А теперь — ну, чтоб его совесть грызла до конца жизни, разве что так. И чтоб вот это место снилось, не переставая.

— Что от меня потребуется? — сова крепко вцепилась когтями, пока он спешивался, но не оцарапала. Сообразительная птичка…

— Пока — стоять и не двигаться. Если хочешь, повторяй за мной.

Патриций снял с пояса мешочек… обычный, холщовый, внутри земля, смешанная с солью. Земля обычная, отсюда, только с чистого места, а соль дорогая — издалека. Взял пригоршню.

— Все, кто здесь, — тянет, тянет, вниз и внутрь, выпустить землю, взять нож, ведь кровь запечатает все вернее, правда? — Все, кто не ушел. Называю вас именами, которые вы носили, а если они не подходят вам или не будут тем, что вы хотите или можете услышать, то считайте, что я назвал вас теми именами, которые вы хотите или можете носить… Родовыми именами и личными, прозвищами данными и унаследованными, и всем, что имеет силу, называю вас трижды. — Спасибо Городу, спасибо векам и векам формализма и Нуме Попилию в первую голову, не луковую, а его собственную, есть слова и обряды для всего, буквально. Для самых странных вещей, что только могут случиться, и даже для вещей, которые не могут случиться никак. — Вы свободны от этого места.

Горсть земли летит вверх, отсутствующий ветер поднимает ее, волочет над полем. Вода, обычная, из фляжки, льется на землю, уходит в нее.

— Вы можете идти. — вторая горсть.

«Не поскупись, мореплаватель, на летучий песок…»[19] Даже если просьбы нет, не будет отказа. От века долг живых — хоронить мертвых…

Если описывать это словами — если будет кому рассказывать, и для кого рассказывать, — то пригодится простецкое «шарахнуло», и будет ровно тем, что надо. Шарахнуло… близкой, прямо перед носом, молнией — черной, и сразу стало ясно, что ночь не такая уж темная по сравнению с этой тьмой. Жаром по лицу, болью по рукам, дымом и искрами от опаленной травы, страхом — не своим, пришедшим извне, чужой ненавистью, запредельной, громкой и отчетливой, мечтающей швырнуть на колени, повергнуть во прах, уничтожить…

Шаг вперед, и копье — вперед, как привык сражаться, оставляя спутника за правым плечом, и птица будет щитом, взвивается, выставив вперед когти; не думать, что случится потом, просто стоять и прикрывать, покуда получается — и после того. Я здесь для этого. И — я — у-сто-ю-не-на-дей-ся-ибо-увидел-я.. и ключ от бездны… в руке!..

Ну вот мы и проснулись. И шумим. Но это не страшно, это не так как в первый раз, там, над речкой, барьера не было, а сейчас он есть. Я же тебе обещал, что если не смогу ответить, стану тем, что сможет? Неприятное положение вещей, думать о нем не хочется, сражаться за государство еще можно, а вот быть им… довольно-таки тошно. Но что сделано, сделано. Так что теперь ты снаружи… стихотворения. Двадцать восьмой оды Горация, если быть точным.

Мешочек отцеплен от пояса, вслепую — и летит, веером рассыпается земля.

— Спите с миром.

А ты… вон отсюда…

Бой стих, ветер стих, в ушах греметь перестало — зато стало слышно, что орут над самым ухом, по-гречески и с хорошим выговором орут… только этого еще не хватало.

— Майориан! Отставить!

— … дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет! — дабы не прельщал, я сказал. И за город возлюбленный, сиречь Аврелию, и за все прочее — будешь ввержен в озеро огненное и серное, но до этого еще — шесть стихов… и как это — отставить, я же только начал?!

И тут опять накрыло с головой, волной — здоровенной, грозовой, от земли до неба… держать можно, а вот заткнуть, закрыть, затянуть… земля, соль, вода — кровь нельзя — живое… не любовью же здесь заниматься и не с кем, хотя, наверное помогло бы… вода, соленая, огонь и железо.

— Копье в землю, дурак!

В землю — так в землю… только это не земля, это камень какой-то, а копье не по руке… потом разберемся, что это за копье, и если оно не втыкается, а только царапает землю, ставшую тверже гранита — проведем черту. Границу. Рубеж.

— Тогда отдало море… мертвых, бывших в нем, и смерть… и ад отдали мертвых, которые были в них… — ты их отпустишь, дрянь, я их вырву из-под твоей власти, а ты — подавишься!

— Тогда уж договаривай! — глухо каркают сзади…

— …и смерть и ад повержены в озеро огненное. Это смерть вторая! — вот и все. Сказано, сделано и запечатано, а что там будет через тысячу лет — не нам судить, не нам решать… Мертвые — к мертвым, дабы никто и никогда не смел тревожить их, а тебя, тварь — в серное озеро!..

Что-то подсказывало Майориану, что сейчас его будут бить, и пребольно притом.

А вот царапать и клевать — не будут, это он знал точно.

— Ты, между прочим, все это наговорил от моего имени, — скривился командующий. — И где я возьму огонь с небес через тысячу лет… ума не приложу.

— Мы столько не проживем…

— Ты теперь не загадывай.

— Зато все кончилось, — с облегчением выдохнул Майориан. — А… а что я наговорил?

— Ты запечатал не то саму дыру, не то это существо или данную его часть на тысячу лет, от моего имени. А через тысячу лет, опять же от моего имени, на это прольется огонь. Более того. Ты не просто попробовал это сделать, у тебя получилось.

— Зато тысячу лет оно к нам не сунется… Ох-х, — главное дошло слишком поздно. — Прости. Я не хотел — от твоего. Я просто хотел это… закрыть. И… что вспомнилось. Потому что подходит же. И ад с мертвыми, и город… — охрип, и в горле першит, будто три часа кряду читал речь перед толпой; даже язык заплетается. — Оно же… подходило.

— Да уж, лучше бы ты все же «Одиссею» читал, а не откровения… Копье, наверное, стоит вынуть. Оно, конечно, не сломается, но зато может прорасти.

— Я эту сову… — тоскливо вздохнул Майориан, созерцая совершенно незнакомое копье, слишком короткое и легкое, под другие руку и рост: и когда успела подменить, и как? И куда делось его собственное, оно же богине не по руке… — Может, пусть прорастает?

— Если хозяйке не жалко.

Вот только хозяйки нам тут и не хватает… Майориан убрал руку с древка, посмотрел на копье, потом огляделся — вокруг стояла совершенно обычная летняя ночь, светлая, лунная. Тихая. Ничего, заслуживающего внимания. Луна как луна, уже надкушенная с одного края. Трава, притоптанная бессчетными копытами и ногами, уже поднялась — до бедра достает, мохнатые метелки тычутся в ладонь, щекочут. Хорошо-то как… особенно, если обоняние отбило.

Нет, сова не возражает. По причине своего полного отсутствия поблизости. Надо понимать, все в порядке. Прорастет — хорошо, все лучше того, что тут до сих пор делалось. Живое дерево, олива… с оливками…

…Майориан сложился пополам от смеха, потом и вовсе уселся на землю. Совы, копья, оливы, нечистая сила, змий и дракон древний… оливками начиненный!.. Как все мирно начиналось, просто Аттила, просто военная кампания, как обычно, как каждый год, и вот чем закончилось — видел бы кто, тоже со смеху бы помер!

— Если твои разведчики будут интересоваться, что тут было, — сварливо сказал патриций, — объяснишь, что имело место… временное нарушение дисциплины.

— С… чьей… стороны? — никак не удается отсмеяться до конца. — Сатаны?

— Мироздания.

— Ладно, так и скажу. Смотри, солнце встает… — а казалось, совсем немного времени прошло.

— Нам пора.

Следующие час или полтора командующий очень нехорошо молчал. Видно было, что думает он о чем-то крайне неприятном, а при попытке представить себе, что именно этот человек может счесть крайне для себя неприятным, у Майориана вставало дыбом все, включая желудок.

Потом патриций фыркнул, повернулся к спутнику и сказал уже обычным тоном:

— А знаешь, ты это очень удачно придумал, с «Откровением». Очень. Потому что в следующем году гунны непременно пожалуют к нам. Это вообще удача, что Аттила начал с Галлии, я бы на его месте сразу шел на Италию. Эти все, — он повел головой на юг, — никогда не договорились бы между собой без нас, не выступили бы вместе. А по частям он расщелкал бы их как орешки. Так что я бы сначала атаковал Италию, разбил нас — и спокойно взял бы на следующий год все, до самой Испании. Теперь он придет с меньшей силой, но нам хватит. И на перевалах мы его не задержим, увы.

— Почему?

— Потому что… помнишь, что было на холме вечером? У всех глаза слюдяные? С армией такого не сделаешь, не под силу, да и не хочет Аттила побеждать явным колдовством — ему еще власть детям передавать, но армию на перевалах нам держать негде. А если людей немного, достаточно найти одного — как вот сейчас Торисмунда. И путь открыт, а остальное сделает железо. В Италию они пройдут, а вот дальше… Нет, ты просто замечательно сегодня наговорил, это нам очень и очень пригодится — извини, что я не сразу понял.

В том, что Майориан все-таки не вывалился из седла, его заслуги не было. Чья угодно была — покладистого коня, наставников, которые выучили на совесть, ровной дороги… а сам бы свалился точно: удостоился похвалы, не прошло и двух десятков лет. И — за что? За цитирование священных текстов не ко времени и необдуманные действия без позволения.

«Кого боги хотят покарать — лишают разума. Посредством определения на службу к черт зна… да даже черт не знает, к кому!» — пришел к окончательному и бесповоротному выводу Майориан. Поздновато, конечно, пришел. Раньше надо было.

452 год от Р.Х., Мутина[20]

Майориан не спал в седле по очень уважительной причине — никакого седла поблизости не обнаруживалось. А вот тому, что он не спал просто так, он никакой уважительной причины не находил. Просто сон не шел… никуда. И не ехал. Тоже никуда, а особенно к нему. Хотя найти Майорана было просто — он сидел на табурете в знакомом улье и смотрел на очень белую стену. Очень белую и очень плохо побеленную. Известь легла неровно, неумелая кисть оставляла бороздки и завитки, взгляд застревал в них, скатывался по ним куда-то в сторону сна — и не мог добраться.

Стену, наверное, белил кто-то из своих же. До того на ней писали углем — отмечали, где по сегодняшним сведениям враг, где наши, какова численность, намерения, кто куда двинется… когда штаб начинал путаться в значках, свежие новости переносили на соседнюю стену, а черно-серую безумную паутину просто закрашивали сверху.

Круговорот.

Три дня назад, там, за речкой, за Падусом,[21] Майориана догнал приказ сдать команду и возвращаться.

Ничего доброго он об этом не подумал… до приказа у него все шло отлично, просто замечательно, два перехваченных обоза, четырнадцать стычек с гуннскими отрядами… все вырублены до ноги, пленные допрошены и убиты тоже. Это приказ. Люди противника должны просто исчезать. Желательно так, чтобы их не нашли и мертвыми. Хороший приказ, не всегда выполнимый, но хороший. Гунны уже не рискуют выезжать за едой и фуражом мелкими группами… подождите, у вас и крупные пропадать начнут. Скоро.

Жирный улов, мало потерь, все идет, как задумывалось. А вот в Роме плохо. И в Равенне тоже. Там не понимают, почему Аттилу не задержали на перевалах, почему этому самозваному бичу Божию не устроили второй Каталаун… Потому что у нас соотношение сил один к пяти, олухи. Пока.

Он смотрит на стену, небо за речкой было таким же белым. С перевалами ничего не получилось, как мы и ждали, там, где людей немного, вода дырочку найдет… мы отошли, мы отдали предгорья — и теперь Аквилеи нет, не города нет, это слухи, что город снесли с лица земли… Аквилея цела, насколько может быть цел укрепленный пункт, который взяли штурмом, а вот жителям повезло меньше. Но и Аттила на этой осаде увяз, надолго — с этим повезло уже нам. Не соверши гунн этой ошибки, сейчас все могло бы быть хуже. Не было бы войско царя царей сковано по рукам и ногам нехваткой припасов, и, что важнее, фуража — так удачно досаждать гуннам не вышло бы.

Мы отошли — и Патавиум[22] и Медиолан открыли гуннам ворота. Это не предательство, у них тоже был приказ. Очень простой: считаете, что можете устоять — стойте, считаете, что не можете — сдавайтесь, выговаривайте условия; но лучше уходите на юг, сразу, до того, как до вас доберется война. Потому что противнику дорого станет каждая лощина и каждая переправа, но обещать, что он остановится, вам не будут.

Где-то на середине мысли Майориана взяли за плечи и куда-то потащили, он не возражал, тут не было никого, кроме своих, только удивился, что не узнает дороги, и не сразу вспомнил, что это не Рома, это Мутина — и до речки не так уж далеко, если не в обход чего попало и не по пересеченной местности. Мутина, давний опорный пункт для кампаний в Галлии — тут тебе и реки, и Эмилиева дорога… И если плохо в Роме, то ехать придется туда, но не сегодня, сегодня его, кажется, сейчас, куда-нибудь положат и оставят в покое — и это значит, что новости совсем плохие. Он так и заснул — на ходу.

Утром — а это было именно утро, он долго и со вкусом приводил себя в порядок… и успел уже сильно разозлиться, когда один из телохранителей командующего — незнакомый, но они все какие-то одинаковые — сообщил, что к концу первого часа Майориана будут ждать во дворе.

Интересно, что же такого предстоит услышать или сделать, что ему дали возможность — не дали, всучили насильно — чувствовать себя настолько отдохнувшим, насколько это вообще реально в нынешних условиях. Значит, впереди и вправду что-то неприятное, да не просто неприятное, а особенно, необыкновенно и так далее. Что, ну что еще?.. Нечистая сила Аттилу со всем войском прямо в Рому перенесла? Дату конца света вчера объявили?

Вышел в положенный срок, не заранее, как ни хотелось. Точность — хорошая опора, когда подозреваешь, что впереди какое-нибудь особо мутное болото. Ничего, болото осушим, нечистую силу шуганем, справимся.

А командующий весел как солнечный день, а командующий шуршит на полдвора… ой, не к добру.

— Мой друг, я считаю, что дела текучие слишком долго удерживали нас от дел вечных. В этом городе есть замечательная базилика всех святых, не сопроводишь ли меня?

Майориан едва не подавился первым — спонтанным — воплем «какого?!..». Даже слегка закашлялся, так хотелось рявкнуть, а пришлось прикусить язык и подумать. Вряд ли командующего неожиданно и без причины одолела набожность и он решил позаботиться о душе, что своей, что Майориана. Значит, причина есть. И можно подозревать, что это за причина… лучше бы и вправду конец света объявили. Был бы куда более приятный повод надеть чистое и неспешно двигаться в сторону базилики.

— Не скажу, что с радостью… но сопровожу, конечно, — Майориан уже не помнил, когда был в церкви. Не тянуло в последнее время. С самого Каталауна и не тянуло.

В средних размеров городке, где стоит армия, днем на улицах должно быть тесновато, но к ним это не относилось — внешний мир был именно внешним, не проникал за пределы кольца телохранителей. Хотя в Мутине можно было бы обойтись без охраны… да и в Роме, наверное, тоже — как бы ни поносили все эти глупцы «проклятую трусость» командующего, никто из них не желал принять на себя ответственность за оборону полуострова. Да, можно было бы и без охраны, если забыть про гуннское железо и гуннское золото.

— Твои новости я знаю. А мои ты можешь попробовать угадать, зная свои.

Шутки про чудесное перемещение Аттилы под стены Ромы и конец света Майориан вслух произносить не стал. Не тот юмор, что оценит командующий — это потом, когда вернется, сгодится для рассказа своим «смотрю я на него и думаю — ну не иначе как…».

Пришлось задуматься. Что, в самом деле, могло случиться? Какой-нибудь подарочек от Валентиниана? Но при чем тут базилика… поговорить без лишних ушей можно и здесь, посреди улицы, что вылетит за круг охраны, потонет в шуме.

— Предположение первое: тебя вызывают в Рому. Предположение второе: наш возлюбленный слуга Сатаны затеял что-то такое, с чем мы уже не справимся никакими силами.

— Первое почти верно. Меня не вызывают в Рому, я туда собираюсь. Я тебя поэтому и вызвал. И не из-за того, что сделал наш друг, а из-за того, чего он до сих пор не сделал.

— Не отступил?

Патриций кивнул.

— Он уже знает, что проиграл кампанию. Север очищен, как кость. Обглодан дочиста. Обозы к Аттиле не проходят, мы висим у него на боках, он теряет людей — пока струйкой, скоро — ручьем, а потом река прорвет плотину. Он мог бы победить, если бы с самого начала не отвлекался на города, если бы пошел прямо на юг, сначала на Равенну, потом на Рому, но он этого не сделал, потратил время — и оно кончилось. Сейчас Аттила может повернуть назад — сделать вид, что ходил за добычей, вернуться в следующем году… и может двинуться на Рому. Если бы он был один, я бы сказал, что города ему не взять. Но он не один — и у него может получиться. А вот из Италии он после этого не уйдет. Он уже должен был это понять, не его первого так ловили. У Стилихона это и вовсе был любимый прием… Он должен был понять — и не ушел. Что это значит?

Ответ на вопрос Майориан знал… подозревал, что знал. Он допрашивал многих пленных. Некоторые не выражали ни малейшей радости, описывая целеустремленность и храбрость своего вождя. Некоторые даже эту целеустремленность называли несколько иначе. Одержимостью. А еще почти все верили, что вождь гуннов слышит каждое слово, знает каждую мысль своих воинов, и жестоко покарает даже тех, кто лишь помыслит о том, что Аттила может ошибаться. Суеверий у гуннов, как у всех прочих варваров, всегда хватало, но вот это — нечто новенькое.

— Что мы уже не с ним воюем. Потому что ему рановато впадать в старческое слабоумие.

— Может быть и не с ним. А, может быть, ему надоело отступать и он теперь согласен со своим духом-водителем… И, может быть, ему есть на что рассчитывать. Да, это совсем новость, вчерашнего разлива. Из Ромы приехал сенатор Авит. Точнее, примчался. С сообщением, которое он не рискнул доверить ни гонцу, ни голубю… и белее своей тоги. Четыре дня назад он видел в Роме того самого старика, который приезжал в Толосу с посольством Аттилы.

— Так Теодерих же его убил?

— Видимо, плохо убил. Или их там много. Ты Авита знаешь — может такое быть, чтобы он обознался?

— Не может. Погоди-ка… за сколько он доехал? Сам? — Майориан провел ладонью по слегка влажным волосам.

Добрался со скоростью того голубя… в его-то годы. Изумительно, просто изумительно! Значит, точно не обознался, точнее не бывает. А ведь ему никто ничего не рассказывал. Он просто был у Теодериха, когда гуннский старичок закончил свои дни по приказу короля — и, что интересно, послы Аттилы нисколько от того не огорчились, не возражали; и, что совсем уж прискорбно — тот старичок оказал удивительно сильное влияние на решение Теодериха. От противного, правда. Это-то как раз не прискорбно, без союза с везиготами тогда бы не справились… худо, что Теодериха можно было так впечатлить. Сначала Теодериха, потом Авита… какой интересный старичок, однако, посмотреть бы на него. С расстояния копейного броска. Чтоб уж знать, что — наверняка.

Вечно эти везиготы что-нибудь не так сделают, ни в чем положиться нельзя.

— Сам. Это говорит о том, кого он видел. И еще о том, где.

Не на улице, значит, увидел, не случайно. Увидел там, где бывает. Где бывает сенатор Авит. Хозяин Галлии, насколько в Галлии сейчас может быть хозяин.

— А где он сейчас?

— Поехал обратно. Я хочу, чтобы он поговорил с епископом Львом до того, как я приеду в Рому.

— В лучшем случае, это значит, что кто-то в Роме ведет переговоры с Аттилой за нашей спиной. В худшем случае… этот кто-то ведет переговоры не с Аттилой.

— На набожность Теодериха можно было положиться. На набожность императрицы-регентши, как ни странно, тоже. Но так можно сказать далеко не обо всех. И в Роме, и в Равенне достаточно людей, которые ради силы пойдут на что угодно… и некоторые из них обладают формальной властью. Той самой, которая нужна, чтобы открыть двери сразу ко всему. Действующий консул запада, председатель сената…

И император. Но этого командующий не произнесет вслух. В этом нет нужды — Майориан сам все прекрасно знает. Император… а, не стоит о нем.

— Однако, мы здесь и сейчас, и идем в базилику, — напомнил Майориан. — Зачем?

— Ты не считаешь, что об этих новостях кое с кем стоит поговорить?

Вот так вот запросто? Вполне в духе командующего, что тут скажешь. Но если уж говорить — то не с… этими. Майориан невольно коснулся ладонью левого плеча. Пусто, и давно пусто, птица больше не прилетала, а сероглазая ее хозяйка не снилась, жаль.

— Не знаю, кому я больше доверяю, — пожал плечами Майориан, — этим… или председателю сената.

— У меня есть, что им предложить — а с председателем сената, согласись, договариваться нет смысла.

— И что же? — Намеки — прекрасная вещь, но иногда устаешь их разгадывать…

— Ты помнишь, что ты говорил, когда копьем границу провел? — подождал кивка, продолжил. — У нас сложилась любопытная ситуация. Если бы это сказал я, все замкнулось бы на меня. Если бы мертвых отпустил ты, с тобой произошло бы то же самое. Но вышло так, что действовало два человека — и ты выбрал слова и способ без моей воли и вопреки прямому приказу. Понимаешь, что получилось?

— Наверное, да. То, что не принадлежит целиком никому, так?

— Так… Ну использовать эту силу, как ты знаешь, можно только посмертно. Но многих это не остановит. А завести ее на себя и сделать безопасной, имеют право только два человека.

Вот то, которое и стараться будешь — не забудешь, на себя? Майориан передернулся. Хорошая перспектива, нечего сказать.

— Что от меня требуется?

— Отказаться, если тебе будут предлагать. В как можно более резкой форме. Ты — добрый христианин, ты об этой мерзости без содрогания вспоминать не можешь и больше на милю к ней не подойдешь…

— Мне даже врать не придется, — усмехнулся Майориан. — С удовольствием.

— Если бы пришлось, я бы тебя не звал. Ложь от правды они отличают безошибочно. Кстати, ты зря о них так плохо думаешь. Если бы не они, мы имели бы дело не только с проявлениями человеческой, ну, и нечеловеческой злой воли… тут бы шагу ступить было нельзя.

Майориан только пожал плечами: не спорить же по дороге в церковь о качествах тех, кому эта церковь принадлежит? Не лучший способ начать переговоры. Командующий может думать о них все, что хочет. Переубедить его вряд ли получится.

Город поменьше — и церкви поменьше. Хотя не всегда, конечно. Базилика Константина в Тревероруме[23] выглядела величественно даже по ромским меркам, но она и задумывалась как резиденция императора. А в Мутине неф был один — и всем святым, вздумай они явиться сюда, вряд ли удалось бы уместиться под крышей.

И все-таки, все-таки что-то было здесь. Само здание, наверное. Странно думать, что воюешь еще и за то, чтобы кто-то мог бросить привычный взгляд — прямые углы, узкий, плоский красный кирпич — и почувствовать себя дома.

Тишина, пустота, прохладный воздух, чуть припахивающий дымом — свечи, лампы. Удачно выбрано время, никого не было, а теперь и не зайдут, пока не закончится разговор.

Только начинать его будет командующий. Майориан с удовольствием откажется от сомнительного наследства, а до тех пор — ему просто нечего сказать. Все вопросы к силам небесным давно остались позади, на дороге к Аврелии.

Невысокий человек — не толстый и не тощий, волосы цвета перца с солью, возраст не разберешь… столько отрицаний, не за что ухватиться, неправильный человек, должен быть значительней, больше, должен смотреть на мир иначе, не таким несерьезным птичьим взглядом, подошел, чуть прихрамывая, к деревянной статуе святого — как выбрал именно эту? — и сказал:

— Мне неловко тебя беспокоить, но по-моему происходящее касается вас даже больше, чем нас.

Майориан уже помнил, как мир менялся за секунду — шаг, и из ночи в ясный день, из тишины в середину сражения, шаг — ни войны, ни звуков боя, осеннее поле посреди весны… Теперь даже не пришлось делать этот шаг, он так и остался стоять, где стоял. Изменилось окружающее. Сузилось, стало тесным, почти прозрачным и наполненным ярким солнечным светом… и статуя — уже не статуя, а сидящий человек, подпирающий кулаком подбородок. Живой, дышащий, наверное; можно подойти и прикоснуться… нет, так с людьми не поступают, невежливо. Протянуть руку.

Майориан остался на месте, ограничившись приветственным кивком.

Бывшая статуя широко ухмыльнулась.

— Вспомнил все-таки, — это уже командующему.

— Ты же объяснил мне в прошлый раз, не прямо, конечно, что в каких-то случаях, в большинстве случаев, вы просто не можете вмешаться. Аттила в Италии — это плохо, но распадающееся время — это много хуже. И с первым можно справиться человеческими силами. — Это не столько для Фомы, сколько для Майориана. Он пока склонен понимать слово «всемогущество» буквально и делать слишком решительные выводы. Вряд ли ему приходит в голову, что о самом Майориане в сдавшемся на милость Аттилы Медиолане думают в не менее крепких выражениях, чем он — о Боге.

— Чего ты хочешь теперь?

— Если кратко… я хочу, чтобы людям, пытающимся открыть ворота в Роме, этими воротами прищемило пальцы. Чтобы к северу от Падуса началась чума. Только на том берегу. И только среди тех, кто там чужой, если это возможно. И еще я хочу, чтобы наш общий друг лишился возможности управлять своими людьми изнутри. В конце концов, они присягали ему, как государю, а не как божеству, и не отвечают за то, с кем он связался

— Первое невозможно, — решительно качнул головой апостол. — Ты сам знаешь, почему. Второе ты способен сделать сам. И знаешь, как. Третье… может быть. Если ты займешь свое место.

— Первое возможно. То, что эти люди попытаются отдать, давно принадлежит не им, а преемникам Петра. Или вы хотите отказаться от этой доли наследства? — командующий слегка улыбнулся. — Второе я могу сделать сам… но желаете ли вы этого? Третье… если я услышу твердое да, я поставлю свою подпись под этим договором.

— Кто вам запретит — и как — отдать все, что вам оставлено, кому угодно?! — загремел апостол. — Нет таких сил и способов, нет! Преемники Петра — люди, кто же им может закрыть эту дорогу, кроме их собственной совести?!

Пауза. Майориан внимательно смотрит на человека, удивительно похожего на изображения Господа, только чуть постарше и с вечной ехидцей в глазах. Он лжет? Недоговаривает? Или на небесах то же, что и на земле — у одних планы, у других тоже планы, и никто ни с кем ничего не согласовывает? Один впоследствии ослепший бедняк кое-что рассказал Пелагии, супруге командующего. Майориан хорошо запомнил этот рассказ, а сон, в котором ему являлась богиня, вспомнил — и больше уже не забывал. Интересно, какая совесть позволила определить судьбу живого и якобы свободного человека, да так, что вот этому бородачу пришлось встревать, вступаться и жаловаться самому Господу?.. И как Господь мог не знать?

— Второе… можем и мы, но либо второе, либо третье. Думай, чего ты больше хочешь. Одно не только в наших силах. И если ты откажешься, найдется и другой, — серо-голубой взгляд упирается в Майориана.

— Третье, — кивает командующий. — Запрещать не нужно. Но неужели так сложно… напомнить о себе? Блаженны те, кто не видел и уверовал, но и те, кому потребовалось увидеть, не были оставлены, если я не ошибаюсь.

Бывшая статуя улыбается, кивает.

— Вот так-то лучше. Напомнить — отчего ж нет, но прищемить — этого нельзя. Ну что ж, пойдем? — бородатый поднимается, протягивает широкую ладонь.

Майориану делается очень, очень нехорошо. Он что-то упустил, важное, слишком важное. Сейчас здесь произойдет то, что случаться не должно…

Командующий слегка наклоняет голову и Майориану в который раз совсем не нравится его улыбка.

— Я, по мере сил и наличия свободного времени, провел некоторые разыскания. Я вполне уверен в том, что договор становится действительным с момента согласия. Но в силу он вступает после смерти тела. И эти два события не обязательно должны совпадать по времени. Если ты хочешь, чтобы я пошел с тобой сейчас — а у меня здесь довольно много дел — то на другую чашу весов лучше положить что-нибудь еще.

Глаза апостола темнеют, наливаются штормовой синью. Майориану очень не нравится этот взгляд, все то, что он обещает, он не хотел бы стоять напротив бородатого, окажись у того в руках лук или копье, но этим — им же необязательно носить оружие, они сами оружие… и потому Майориан делает шаг вперед. Полтора шага — прямо и вправо. Перекрывая линию… взгляда.

— Ты думаешь так же? — гроза, и молнии, и почти черное небо над морем, — Ты определил границу. Тебе тоже понадобятся уговоры и дорогие подарки, чтобы встать на ней?

— Не понадобятся, — улыбается Майориан, а гроза и шторм — не страшны, ничего такого, море — это прекрасно…

И его — в кои-то веки — не пытаются убрать назад, за спину, в безопасное место. И не потому, что не могут.

— Не понадобится, — смеется Майориан, а море рано или поздно отступит и утихомирится, — потому что я — перед тобой и перед всеми, кто меня слышит — отрекаюсь от богохульного чародейства, и именем своим клянусь, что никогда, слышите — никогда! — не вернусь к нему!

Море и впрямь отступает, шторм улегся, и вот — пожалуйста, золото и лазурь, теплая волна ласково скользит по прибрежной гальке…

— Ты сказал и был услышан, — с мягкой улыбкой кивает апостол.

— Кажется, — спокойно говорит командующий, — выбирать придется из одного.

— Что ж, — разводит руками апостол. — Мы подождем. От тебя и здесь, в конце концов, много пользы, — он опять подмигивает, потом смотрит на стоящего в полушаге Майориана. — Доверчив ты… не по годам. Не нравишься ты мне.

По улыбке, по тону — поверить в это почти невозможно — кажется, дело обстоит ровно наоборот, но если они и впрямь не умеют лгать, придется поверить, что не нравится, это просто прекрасно, потому что взаимно… погоди-ка. Доверчив? Кому же это он напрасно доверился?

«Использовать эту силу, как ты знаешь, можно только посмертно… Завести ее на себя и сделать безопасной, имеют право только два человека…»

— Ты понял, — кивает апостол.

Мгновение — и меркнет свет, и статуя — просто статуя, деревянная, работа грубовата, но похоже на оригинал.

Майориан очень медленно разворачивается кругом. Смотрит — сверху вниз, сжимает пальцы в кулак.

Невысокий человек — не толстый и не тощий, волосы цвета перца с солью, возраст не разберешь… — летит в угол, ударяется спиной о стену, сползает по ней, несколько раз дергает головой, приходя в себя, потом смеется — так, что хочется его ударить еще раз.

— Прости, — говорит он, — но мне нужно было, чтобы у них не осталось выбора. А чуму мы купим в другом месте.

— Ты, — говорить трудно, Майориан едва ли не задыхается от гнева. — Ты… дрянь. Ты меня обманул. Ты заставил меня отказаться. От того, что я сам наболтал! Это я должен был за все отвечать, я! Я это сделал. Я сказал. Мое дело…

— Успокойся. Это не ты наболтал. Это я наболтал — и много раньше. Когда я встал на эту дорожку, ты еще не родился. А благодаря тебе мы оказались в очень удачном положении — и получили возможность торговаться.

— Там должен был стоять я. Я думал, что речь идет… о власти над мертвыми. Дурак… у меня же ее никогда и не было. А вы оба говорили о границе. Моей… уже не моей, — остались только горький смех и пустота. — И о тысяче лет. Получается, я на тебя перевалил то, за что должен был отвечать сам!

Командующий встал, отряхнул ладони… сделал несколько шагов — теперь он хромал заметно больше — запрокинул голову, разглядывая что-то там, наверху, а может быть, разминая ушибленную шею.

— Никто ничего не должен. Это вопрос сроков, выгоды, эффективности и наличных сил, Майориан комес. Война и политика.

— Это не война. И не политика, — это невесть что, но сил спорить уже почти нет, выдохся, и до чего же стыдно, что не удержался, поднял руку на старшего… — Неужели ты не понимаешь?..

Не понимает, улыбается… ловит пылинки в солнечном луче. Он любит вещный мир, от океана до вот этой солнечной пыли, это Майориан давно заметил.

— Я действительно разбирался… согласие и исполнение и правда не обязательно должны совпадать по времени, но обычно с этим долго не живут, хотя я собираюсь попробовать. А мне все-таки не тридцать и не сорок, и даже не пятьдесят. Ты налоговую реформу откуда проводить будешь — из-под камня?

— А ты мне советы с того света подавать будешь? — все говорят, у Майориана есть чувство юмора, ну и где же оно, когда нужно?

— Вряд ли. Поскольку на тот свет я попаду еще нескоро…

Да, действительно очень нескоро. Один отрекшийся дурак проживет еще лет десять, может, двадцать или тридцать, едва ли больше — и отправится… вверх или вниз, там видно будет, судя по всему — вниз. А командующий останется между двух миров. Там, где поле, ночь и вечное сражение… но сражаться уже некому, значит, в темноте и в одиночестве.

«Я его сейчас еще раз ударю, — думает Майориан, — я просто не знаю, что с этим делать, как это принять, как согласиться… а уже поздно, все решено и сказано — и что теперь?»

— Тогда, после границы… ты так злился поначалу, потому что сразу понял, что с тобой будет?

— Да. И еще потому, что сказал Аттиле, что мог бы, наверное, остаться вот так… если бы это служило какой-то цели. Сам себе накаркал, получается, трех дней не прошло, — командующий коротко рассмеялся, — Так огорчился, представляешь, что не сразу вспомнил, что слова-то произносил ты… А, когда вспомнил, понял, что ничего еще не определено и решение, при необходимости, можно выгодно продать — как видишь, так оно и вышло.

Помолчал…

— Я бы не стал тебя вводить в заблуждение, но я представить себе не могу, во что нам может обойтись война с армией одержимых. Даже если помощь от Маркиана придет вовремя… А ведь все наши соседи никуда не исчезнут, даже если мы разобьем Аттилу, а потери мы восполняем… ну, ты сам знаешь. Лучше как сейчас. Надежнее.

Майориан покачал головой… командующий «огорчился», осознав, где — по милости одного словоохотливого дурака — проведет следующую тысячу лет. И обрадовался, когда понял, что из этого тоже можно извлечь практическую пользу. Что тут можно сказать?

— Будешь мне оттуда помогать.

— Буду, конечно, — патриций не добавляет «если смогу», это не вопрос возможности — только времени, ума, терпения. Наверняка есть какой-нибудь способ.

Сделал еще несколько шагов, и исчез в солнечном квадрате дверей, будто растворился.

Майориан провел рукой по лицу. Что-то нужно было делать. Куда-то идти. Воевать. Покупать чуму у совы и ее хозяйки — видимо, за ту же монету. Жить.

— Ничего не бойся, — сказала деревянная статуя за его спиной. В этот раз она так и осталась статуей, только насмешливый прищур, кажется, не был работой резчика, — твой друг не умеет просить. И не умеет брать даром. Но сделки он понимает, вот ему и предложили сделку. Хорошую сделку, поверь мне. Ему понравится.

— Чтоб вы провалились, — от души пожелал Майориан, и для верности уточнил: — все.

«И пока Лев говорил, а вид его и одежды — все внушало почтение, Аттила стоял и смотрел на него в молчании, будто погрузившись в глубокую задумчивость. И вот! Внезапно по правую и по левую руку Льва возникли апостолы Петр и Павел в епископском облачении. Над головой его простерли они вперед мечи и угрожали Аттиле смертью, если не послушается он папского приказа. И оттого умирился Аттила, что прежде в ярости своей был подобен безумцу. По заступничеству Льва, немедля пообещал он заключить мир на долгое время, и отошел за Дунай…»

— Действительно уходит… даже не верилось. Что, ты думаешь, подействовало?

— Наверное, все вместе. Голод, чума, потери, невозможность управлять своими изнутри, страх повторить судьбу Алариха, ну а Лев был просто последней каплей…

— Апостолы, скорее уж…

— Да… за речку можешь не возвращаться. Ты уволен из армии. Поедешь домой. И не домой в Равенну, а домой в самое дальнее из владений твоей семьи.

— Шутка не удалась, — Майориан все же хмыкнул, ровно над тем, что пошутить у собеседника не получилось — не удивил, не напугал.

— Я не шучу. Ты уезжаешь завтра. Это нужно было сделать раньше, но я опасался, что Аттила не уйдет…

— За что?!

— Допустим, на тебя пожаловалась моя жена, — консул улыбнулся. — Только сейчас пожаловалась. Или даже раньше, но я — в интересах дела — мог и подождать. Ты уедешь и будешь ругать меня и то, как я с тобой обошелся, на всех перекрестках и очень громко.

— Можно… по какой-нибудь другой причине? — Майориан отвел глаза, уставился на стену, вздохнул.

…Тогда все казалось простым и понятным; и сначала — и после, все равно понятным. Глупая ошибка, на редкость глупая, но не более того.

Оказываясь в Равенне, он считал своим долгом навещать жену командующего в отсутствие супруга. Времена нынче неспокойные — а когда они были спокойными, он родился, когда вокруг уже гудел шторм, тридцать лет прошло, а тише не стало — а женщине, муж которой вечно в отлучках, одной нелегко. Ей самой так приятнее, да и люди пусть видят, пусть имеют в виду, что вот сюда соваться не стоит. Никому. Никогда.

Его принимали — как подчиненного супруга… только очень скоро Майориан начал думать, поверил, убедился, что дело не только в этом. Уж слишком, нарочито, напоказ его воспринимали не как мужчину — как мальчика, как одного из тех, кто служит под крылом ее мужа. Вызов был вполне очевиден; вызов брошен — и вызов принят.

И нет ничего дурного в том, чтобы утешить женщину, уставшую от одиночества, да и не скажешь ведь, что муж с ней любезен. Так что все в порядке. Тем более, если и она сама совершенно с этим согласна, и ровно об этом и говорят бесстрастные жесты, спокойный голос, взгляд, слишком задумчивый и равнодушный, чтобы кого-то обмануть… его приглашают. Но разве достойная женщина сделает первый шаг? Нет, она даст понять, что его должен сделать мужчина…

И это не было жертвой с его стороны. Ничуть. В этом госпожа Пелагия очень походила на своего мужа — время словно остановилось для них обоих. Ты живешь рядом, годами, и видишь — не меняется. Такой была, наверное, та самая Елена, что Менелай, увидев ее после стольких лет войны, взял ее обратно и тем был счастлив. Кто же откажется от такого, кто может отказаться?

Получив тяжелую оплеуху, Майориан решил, что все идет, как надо. Это мелочи, это глупости… женщины очень любят упираться, им нравится, когда мужчина не отступает после первого отказа, и после второго. Проверка. Почти как на войне — если ты разнылся и готов бросить начатое после первого поражения, то тебе нечего делать в армии. А если тебя останавливает одна пощечина, то ходи туда, где не отказывают… за деньги.

Кувшин по голове — это уже более серьезный аргумент, пожалуй, слишком внушительный, и голова-то одна, и кувшин хороший был… однако ж, это действительно интересно. По-настоящему. До чего же жаль, что эта женщина уже замужем, и неважно, насколько она старше… увести бы ее прямо сейчас, назвать своей, как крепость, взятую после долгой осады.

И только увидев в руках у женщины нож, а в глазах — чистое, незамутненное ничем желание убить — какое у противника в свалке не всегда встретишь, он понял, что кто-то из них, видимо, совершил ошибку.

Уже потом, вспоминая, он догадался, что тогда сбило его с толку — она не кричала. Не кричала, не звала на помощь.

Ну как же ее было понять?

Тогда, кажется, был слишком ошеломлен — хотел же как лучше, может быть, был слишком настойчив и не слишком терпелив, но разве не этого она сама просила? Кажется, сумел сказать несколько слов, просить о прощении… может быть, сумел, может быть, нет. Что ж, принести свои извинения никогда не поздно, а там госпожа Пелагия и сердиться перестанет, наверное, поймет, что это просто… просто потому, что она выглядела такой одинокой и неприступной.

Вышло же иначе.

Командующий вернулся в Равенну, как обычно, без предупреждения, как ливень в середине июля. И немедленно затребовал Майориана — дорога не дорога, вечер не вечер — да не к себе и не в улей, а в один из тех домов, где проходили иногда частные встречи, от посторонних глаз и ушей подальше. Видимо, следовало ожидать событий. Майориан кинулся на зов, был счастлив видеть, был готов слушать, даже не спросил, как здоровье отца — который тогда еще заведовал финансами армии… А вот к обычной драке он готов не был. И поэтому первый удар — после которого правая рука повисла как колбаса в коптильне и перестала откликаться на зов — пропустил. Очень неприятно и неудобно, когда тебя раз за разом вбивает в стену человек, вдвое старше тебя. Без посторонней помощи. Очень неудобно и очень больно, к тому же.

И совершенно непонятно — с чего вдруг?!

— За что?! — не сопротивлялся толком, и не потому даже, что не мог — не понимал, нужно ли…

Ответа не получил, а потом, видимо, обо что-то не очень удачно ударился головой, потому что мир вокруг моргнул — и на какое-то время пропал. Что, наверное, было к лучшему, потому что когда Майориан всплыл обратно, он сразу понял, что миру тогда не понравились накопившиеся в нем острые углы — и он злонамеренно вывалил их все прямо на Майориана. А еще на него смотрели, сверху вниз, со спокойным любопытством и без малейших признаков ярости. Не мир смотрел, конечно.

— И что… — так, по челюсти тоже прилетело, говорить неудобно-то как… — это… значило?

— Видишь ли, — дружелюбно ответили сверху, — так случилось, что у госпожи Пелагии, кроме меня, никого на свете нет. В определенной мере — по моей вине. Вернее, у нее есть дети, она любит их и на многое ради них готова… но ты, я думаю, понимаешь, о чем я говорю. Она верит мне, я просил тебя принимать. А ты ее обидел и напугал.

У вас все не как у людей, хотел сказать Майориан, и как же мне было разобраться, что она для тебя не только источник выгоды, что ты для нее не только защитник перед многими, кого прельщают богатство и влияние бывшей жены Бонифация, что, оказывается, вы друг к другу относитесь… несколько иначе, ощутимо так иначе, всем телом ощутимо, только кто бы раньше мог догадаться-то?!

Она сама не возражала, хотел сказать Майориан, вела себя ровно так же, как все остальные, и откуда мне было понять, что это — другое, если нечто выглядит, пахнет и колется, как роза, откуда мне знать, что это, оказывается, кошка?!

— Я ошибся, — сказал Майориан. — На меня так старательно не обращали внимания…

— На тебя на самом деле не обращали внимания.

— Ну… я думал, у вас… — нет, вот этого он в лицо уже не скажет, мало ли, что думал, думать надо было раньше и как следует: связывай эту пару только расчет, наверное, все выглядело бы иначе — хотя бы со стороны командующего… а я что-то не припоминаю вокруг него никаких случайных или неслучайных спутниц, даже в походах, даже во время долгих кампаний. Я просто привык, что он ест, что придется, спит, где придется, или не спит вовсе, и не тратит ценное время на всякую ерунду. — Я… не предатель. Я дурак, я ошибся. Я прошу прощения.

— Если бы я не думал, что ты дурак, ты бы сюда не дошел. Тебя бы нашли утром на обочине со вспоротым животом, и весь полуостров гадал бы, кто из моих врагов до тебя добрался.

«А если бы ты обошелся без рукоприкладства, — добавил про себя Майориан, — я бы тебе просто не поверил. Ни тебе, ни госпоже Пелагии… Ладно, разобрались, а перед ней нужно будет еще раз извиниться, и столько раз, сколько потребуется. Оскорбил достойную женщину, не просто дурак, а особенный, счетный дурак…»

— Спасибо, что правильно подумал, — улыбаться еще сложнее, чем говорить, но все равно хочется.

— Если тебя это утешит, — сказали сверху, — я такие ошибки делал в политике. Как ты понимаешь, обходились они дороже.

— Мне повезло с наставником… — и ведь правда же, повезло, другой убил бы просто потому, что так положено.

— Повторишь это, когда тебе будет шестьдесят.

Два года ведь прошло. Два года… и о той глупой истории знали только трое. Зачем сейчас вытряхивать то, что надежно прикопано, не выплеснулось в разговоры, не пошло гулять по улицам? Можно придумать тысячу других причин, не менее убедительных, даже более…

— Можно… можно сказать, что я испугался, что ты меня перерастешь, а потому придрался к первому попавшемуся предлогу. О тебе и так говорят, что ты при мне как Сулла при Марии… — тепло, но не горячо, не Сулла при Марии, Траян при Нерве, золотой мальчик, которому очень многого не придется делать, потому что оно уже сделано, не придется, если все пойдет, как надо. — Просто в эту историю охотней поверят. И за ней можно больше спрятать. Уезжаешь не только ты. Марцеллиан возвращается в Далмацию, Меробауд — в Испанию, у него там срочные домашние дела… в виде багаудов, причина уважительная, с ней не поспоришь. Рицимер — на север. Я совершенно не знаю, что делать с Боэцием — он префект претория, его никуда не вытолкнешь из столицы…

— А, собственно, зачем это все?

Ну да, у Меробауда багауды, а у Майориана неудачная попытка… близко подружиться с женой командующего, и тем обиднее, что неудачная, и сплетники теперь натрут мозоли на языках, прохаживаясь по достоинствам обоих; будто мало того, что было на самом деле?

— Затем, что я получил очень приятные новости: Аттила вряд ли переживет следующий год. И вот тогда у нас ненадолго возникнет сложная ситуация… С вандалами — мир, достаточно надежный. Гунны после смерти царя царей наверняка займутся друг другом… тоже надолго. Толоса — это серьезно, но это опасность привычная, тем более, что с везиготами так ли, иначе ли, но можно договориться. Что произошло в последний раз, когда императору разонравился его… опекун?

— И ты хочешь, чтобы я уехал?! — Майориан понимает, к чему клонит командующий, но он не согласен… и категорически не желает подчиняться. Остальные пусть разъезжаются. Остальные…

— А ты вспомни, по кому тогда пришелся первый удар, — по сторонникам Стилихона среди военных. Очень важно было лишить его поддержки армии. Заранее.

— Я благодарю за предупреждение, но этого вполне достаточно.

Командующий поворачивается, смотрит на него удивленно…

— Вообще-то это был приказ.

— Так я же уволен из армии?

— Можно и так. Но я не рискую собой. Я уменьшаю риск. Все мои недоброжелатели будут знать, что от моей смерти они не выиграют ничего. Власть все равно возьмет кто-то из моих. И обязательно захочет легитимизировать эту власть, рассчитавшись с убийцами. Олимпия, если помнишь, забили насмерть… я не думаю, что многим захочется примерить на себя такую судьбу.

— А ты не думаешь о том, что нас попросту перебьют по одному? В Испании и в Далмации… — и, может быть, это еще не самое худшее. Хуже будет, если мы сами друг друга перебьем, выясняя, кто старший, главный и сильнейший.

— На месте? Среди своих? Нет, такое устроить некому. Но если меня все же убьют, вы можете передраться друг с другом… И поэтому ты поедешь в самое дальнее поместье. Со скандалом.

— Я даже знаю, у кого смогу найти утешение после этакой несправедливости, — прищурился Майориан, потом усмехнулся. — Слава богам, не все дамы настолько ко мне равнодушны…

— Да, это было бы очень разумным шагом, — кивнул командующий. — Насколько я знаю, жена нашего, да продлит Гензерих его дни, императора нуждается в утешении.

— По переписке, — ну, для начала и по переписке сойдет, и чем дольше она продлится, тем лучше… Евдокия, супруга императора — не крепость, и не сероглазая богиня, зато ее благосклонность будет полезна. И если что-то случится, и если ничего не случится.

Иногда полезно вспоминать о том, что тебя который год зовут «золотым мальчиком», чаще за спиной, иногда в глаза — и не только в шутку. Иногда очень так искренне и страстно, даже смешно. Далось им это золото — Майориан намотал прядь на палец, — но если на него можно купить что-то полезное, значит, оно не хуже полновесных монет.

— Скорее всего, ничего не произойдет. Скорее всего, Валентиниан охотно выдаст младшую дочь за моего сына и будет радоваться тому, как ловко балансирует между мной и Гензерихом. А остальные просто не посмеют… Год-полтора, и все решится. Но рисковать я не хочу.

— Хорошо, пусть будет так.

«Я слишком много должен ему, чтобы спорить, даже несмотря на то, что причину лучше бы похоронить, а ситуация мне не нравится, очень не нравится, и кажется, что мы что-то упустили… или мне в очередной раз рассказали половину правды, да и не в той последовательности, чтобы разобраться. Я не буду спорить, я сделаю, что приказано… но, кажется, я об этом пожалею. Все мы об этом пожалеем…»

— Будь осторожен. Я, конечно, отрежу уши всем, кто посмеет… но лучше бы без этого обойтись.

— Буду, — серьезно кивает командующий. — Я твердо намерен дожить до ста.

453 год от Р.Х., Рома

Комната обставлена более чем просто. Пожалуй, здесь недостает многих привычных предметов: письменных принадлежностей, свитков, безделушек, создающих уют, игральных костей. Зато немногие имеющиеся вещи строго расставлены по местам. Глиняный кувшин — ровно в середине стола, и на выскобленной столешнице не отпечатались круги от воды или вина: кувшин всегда занимает одно-единственное положение. Плетеная циновка на полу лежит встык с ножками стола. Два тяжелых табурета прижались к стене.

В комнате нет ни окон, ни ламп, ни подсвечников. Единственный источник света — толстая полуоплывшая свеча на краю стола. Ее принесла с собой женщина, сидящая сейчас на одном из табуретов. Руки сложены на коленях. Голова чуть опущена. Собеседник сидит рядом, тоже лицом к противоположной стене, то и дело склоняет голову вправо: ловит голос пришедшей.

Изредка поворачиваясь к ней, он смотрит не в лицо — вверх, чуть выше тяжелого узла темно-медовых волос.

Человек долго проклинал обрушившуюся на него темноту. Теперь он не знает, что думать. Стол и кров он мог бы добыть себе и сам. Раньше. До того, как ослеп. Но не хотел. Хотел — тишины, пустоты, тепла, покоя. И получил все, кроме пустоты. Ну и тишины тоже. Какая тишина в огромном доме, где каждый — от хозяйских детей и гостей до слуг — то и дело забегает к тебе, узнать, не оставлено ли ему сообщений и распоряжений? Эту должность — полупривратника-полусекретаря-полунеизвестнокого — создала для него госпожа Пелагия, заметив, что он запоминает все услышанное, слово в слово, интонация в интонацию. Наверное, сначала это была выдумка, позволяющая несчастному слепцу не быть одиноким и ненужным. Год спустя никто не понимал, как в доме могло что-то делаться без него.

Человек, сам выбравший свою участь, пусть и неосторожным словом, брошенным бездумно, не так уж и недоволен. Все-таки сделал, что хотел — и остался в живых…

«Впрочем, кто бы его стал лишать жизни, — хмыкает про себя тот, которого в комнате нет. Почти что нет. — Это раньше у него жизни не было, никакой, и был он хоть и зрячий, а куда более слепой…

Теперь у него жизнь есть. Кто знает, может быть, со временем додумается… и прозреет. Во всех смыслах. Но и так стало много лучше, чем раньше. И женщине было полезно убедиться, что не только силам небесным, но и обыкновенным людям не все равно — и в какой мере им не все равно…»

— Не беспокойся, госпожа, — ловит мелкую, меньше пылинки заминку в голосе женщины хозяин комнатушки. — Я услышу заранее и выйду навстречу.

— Я все время забываю, — говорит госпожа Пелагия. — Спасибо. Но я не беспокоюсь. Что может случиться?

— Вот мне и пора.

Человек идет к двери, открывает ее. За дверью — темнота, совершенно черный коридор, да и снаружи, вне дома — тоже темнота, поздняя ночь новолуния. Женщина поднимает глаза от ладоней, сложенных на коленях, глядит в стену перед собой, едва заметно улыбается.

Она солгала. Она беспокоится, очень. Именно потому, что войны нет и случиться, вроде бы, ничего не может.

Шаги за дверью она узнает сразу — как бы ни старался второй, только что пришедший, идти крадучись, не слишком хорошо у него выходит. Торопится больше обычного, хотя и обычно медленно не ходит, да еще и отвык от каменных полов, от гулких отзвуков. А, самое главное, совершенно уверен, что здесь безопасно.

Он прав. В доме нет чужих. И здесь нет чужих. А тот, чье изображение висит на стене — простенькая деревянная поделка, раскрашенная в четыре краски, хозяину комнаты все равно, а прочим не должно быть дела — если и увидит, то никому лишнему не расскажет.

Гость как и прежде — бодр, весел, немножко слишком шумен, немножко слишком широк в плечах, заполняет половину комнатушки, заставляет свечку завидовать — и улыбка, и коротко остриженные золотистые волосы сияют куда ярче. Коротко кланяется, поднимает голову. Смотрит на кувшин на столе, с явным усилием глотает усмешку.

Вот уже и не мальчик, думает госпожа Пелагия, а ведь всего-то год с последней встречи прошел, но гость отчетливо изменился. Весна кончилась, настало лето.

— Новости есть, — не дожидаясь вопроса, говорит изгнанник бедный, жертва зависти и интриг, изничтоженная лично госпожой Пелагией. — Аттила умер. Три недели назад.

— Как это случилось? — спрашивает женщина.

— Громко, — усмехается гость. — Со знамениями, видениями и прочими красотами небесными. Он, представь, госпожа, женился. На какой-то готской девочке. Отпировали как положено — он с ней ушел, а ночью умер. Кровью истек. Сам истек — на нем ни одной раны. И отравить его не могли: еду пробовали, жаровни проверяли, даже воду его, он же воду пьет, родниковую, никакого вина, до него отпивали раз пять. И невеста эту же воду сама пила и ничего ей не сделалось…

— Удивительно, — тихо вздыхает женщина, поправляет выбившуюся из-за уха прядь волос. — Но о каких видениях ты говорил?

— Новости из Константинополя дошли… не знаю, в тот ли самый день, теперь говорят, что в тот самый, Маркиану во сне предстала светящаяся фигура и показала ему сломанный лук Аттилы. Уж как он понял, что оружие принадлежит Аттиле, не знаю. Объяснили ему, наверное. Но эта новость — не слух. Сон был, император востока его сразу своим рассказал, потому что не мог понять, к чему он.

— Почему Маркиану? — чуть испуганно спрашивает госпожа Пелагия.

Тот, кого здесь нет, но все-таки есть — или тот, кто висит на стене — или тот, чье грубое изображение висит на стене — знает, о чем Пелагия сейчас думает: неужели это все никогда не кончится — сны, видения, пророчества, обещания, все страшное и почти непонятное? Еще один? Неужели мало собравшихся здесь троих — и тех, кто, хоть сейчас отсутствуют, но тоже несвободны от паутины снов и видений? Почему?..

— До него ближе, — пожимает плечами гость, для которого явления и видения — всего лишь еще один источник сведений… неудобный, ненадежный, но иногда незаменимый. — И его Аттила в этом году беспокоил больше.

— Что с ним на самом деле случилось? — Пелагия поднимается, кладет ладони на стол. Не опирается, просто прикасается к шероховатому неровному дереву. — С Аттилой?

Женщина не верит в беспричинную смерть. Она поверила бы в то, что до гуннского царя царей добрались люди, подкупленные или убежденные ее мужем. Ей хочется знать, как им удалось. Конечно, гостю могли и не рассказать. Конечно, можно подождать возвращения мужа. Но ей все-таки нужно знать. Она хочет услышать, что дело в особо хитром яде.

— Не знаю. Не уверен. — Золотой мальчик, который уже не мальчик, качает головой. — Это не мы, там готовилось другое. И это не Маркиан — он сам удивился. И как Аттилу вообще можно было умудриться отравить, чтобы бес не заметил — ума не приложу. Командующий считает, что это Торисмунд. И что подействовал не яд.

— Кто? — переспрашивает Пелагия, и только по этому можно догадаться, насколько она растеряна. Она помнит, как зовут молодого короля везиготов. Помнит, но не сейчас. — А что?

— Торисмунд, король. Не яд, а освященная вода. Его самого так спасли — почти так. Он мог додуматься. А его люди в лагере были. И девочка эта, невеста, не из восточных готов, а из аквитанских как раз.

— Помилуй его Господь, — сухо выговаривает женщина, потом поднимает голову и улыбается гостю. — Ты устал, а я была неучтива, начав выспрашивать у тебя новости. Прости. Думаю, ты голоден.

— Я был рад рассказать. Это непростая новость. Но скорее добрая, чем дурная.

«Да, — беззвучно отзывается тот, кого здесь почти нет. — Скорее добрая. Потому что вода — не магическое средство. И не поможет тому, кто не хочет помощи…»

Когда-то он уже объяснял мужу хозяйки, что достаточно лишь мысли, лишь желания. Воззвать — и будешь услышан. Бывший приятель и ныне покойный враг упрямого ромея сумел лично в этом убедиться.

И был услышан.

Люди за столом говорят, свеча дрожит, непроницаемая ночь укрывает дом плащом… здесь больше прислушиваться не к чему. Тем более, что того, кого здесь уже почти нет, опять зовут.

Что ж, утешать сомневающихся и ободрять колеблющихся — дело привычное. Да и кому его еще делать?

ЭПИЛОГ

Итак увидел я, что нет ничего лучше,

как наслаждаться человеку делами своими:

потому что это — доля его;

ибо кто приведет его посмотреть на то,

что будет после него?

(Экклезиаст 3:22)

454-1454 от Р.Х.

Человек лежит на очень красивом мозаичном полу. Он занят. Он умирает. Собственно, он уже мертв, только тело пока не знает об этом, сердце пытается гнать кровь… куда может, в том числе и в легкие, которые, в свою очередь, как-то ловят воздух… в том числе и через несколько лишних отверстий — это было бы очень смешно, если бы не Боэций. Треклятый префект треклятого претория, которого не вытолкнешь из столицы. А теперь его убьют, если он не догадается сбежать. А он не догадается. Он будет пробиваться сюда, а не отсюда… а здесь уже все.

Это очень смешно, даже если помнить о тех, кто еще может угодить в ловушку… в кои-то веки предусмотрели каждую мелочь. В кои-то веки вместо легкого, подвижного плана — укрепленный лагерь, где прикрыты все направления… В кои-то веки… Жалко, что он не мог видеть собственного лица, когда Валентиниан вытащил меч и ударил — грамотно, кстати, ударил, быстро, и не уследишь почти, хорошо учили — изумительное, наверное, было зрелище. Все учли, все блокировали… а вот что эта мокрица может не просто подписать приказ, не просто уступить кому-то, не просто влипнуть в интригу, а нанести удар своими руками, не предвидел никто. Как оно всегда и бывает.

Вот вам и последствия, полной ложкой — с сатаной справились, с Валентинианом не получилось. Мораль сей басни очевидна.

Человек на полу кашляет. Смеяться тоже не получается. Жалко.

Ему потом это часто… снилось? Вспоминалось? Точного слова не подберешь, потому что снов, прежних, человеческих, он здесь не видел и вообще не спал, а воспоминания были живыми, возвращали каждую мелочь — он едва в них не утонул поначалу. Часто приходило на ум само — и он каждый раз жалел, что тогда не знал всего и не смог оценить шутку по-настоящему. Он собрал все обломки этой истории уже здесь и далеко не сразу. Только лет через двенадцать после собственной гибели — когда в Толосе от руки младшего брата погиб Теодерих, сын Теодериха, король везиготов. Теодерих-старший, Торисмунд, теперь Теодерих-младший — три смерти, да такие одинаковые… неожиданно, предательски, от своих же. Везиготы, конечно, от соседей многому научились, да и редко у них короли своей смертью умирали, но чтобы так подряд, в одной семье?

Вот тогда он и начал искать причину — и быстро нашел. Несчастная женщина всю силу души, всю остававшуюся ей жизнь вложила в проклятие — в пожелание, чтобы те, кто ее предал, умерли страшной смертью от руки близких. Прокляла отца, старших братьев и того, кто подтолкнул руку Гензериха. А Гензериха с Хунериком — нет. Что с вандалов взять — они действовали сообразно своей природе…

Было очень смешно и, к сожалению, совершенно не с кем поделиться замечательной шуткой. Чтобы из всех убийств, из всех интриг, из сожженных городов отозвалось вот это одно не особенно выделяющееся из общей рутины дело… и отозвалось вот так? Бедные фурии, у них, наверное, долго ничего не получалось, никого из настоящих уговорить не смогли, схватились за первого попавшегося… это Валентиниан-то — близкий? Вот так всегда выходит со справедливостью — задаст кто-нибудь невыполнимое условие, а страдают от этого посторонние императоры.

И рассказать некому… не Майориану же — тот, пока жив был, все никак успокоиться не мог, что его там не оказалось… и замечательно, что не оказалось: два трупа — определенно лучше трех, но эту арифметику бедняга так и не освоил. И смеяться над по-настоящему забавными вещами не научился. И как он со своей серьезностью до пятидесяти шести дотянул, непонятно, видимо, чудом. Лучше бы он с этой серьезностью подошел к производству на свет преемника и воспитанию его… хотя продолжатель дела нашелся, почти сам. А реформа получилась неплохая, хотя местами и слишком поспешная…

Но то, что не сладилось у Одоакра, исправил Теодерих Амалунг, король остроготов. Определенно, с носителями этого имени легко и приятно находить общий язык; и хорошо, что оно так в династии Амалунгов и закрепилось. Государство получилось и крепкое, и разумное. Разве что в последнюю сотню лет, вернув себе имя Ромы, всю Италию и часть африканского побережья, устремилось куда-то… не туда. Видимо, как изумилось тому, что заново склеилось — трудами двоих особо заразных сумасшедших, — так до сих пор и привыкнуть не может.

Кто бы мог подумать, что одного потомка везиготов, выбравшего своим домом Город, и одного каледонца достаточно, чтобы перевернуть и перетряхнуть не только карту, но и раскладку сил на целом континенте? Впрочем, если посмотреть на дела собственных потомков… то даже от того, что первый из них был не родным сыном, а приемным, и можно все свалить на невесть откуда приплывшего кентавра — легче не становится.

А сейчас один из этих потомков, пусть и по женской линии, поднимется на холм, и придется на него не просто посмотреть, а посмотреть близко, ближе, чем до сих пор доводилось… и даже побеседовать.

Это редко получалось — беседовать. В основном, по его собственной вине. Не хватало сил, возможности, нерасчлененного внимания. Новая работа оказалась очень похожей на прежнюю — только всего во много раз больше: пространства, сведений, возможностей, ограничений… Слово здесь, случайность там, перебежавший дорогу заяц, обнаружившийся в кузнице гвоздь, миллионы нитей, ковер — от Ренуса до Гибернии — и никогда силой. Он почти не помнил, где находится и в какой форме существует — был слишком занят. И только иногда, раз в два-три столетия он был нужен где-то полностью, целиком — как сегодня.

Франки… варварами были, варварами и остались. Безнадежно. Ну кто, кто, кто был тот болван, сказавший этому… тезке евангелиста, что он — солдат? Кто, чтоб с ним на том свете обошлись хуже, чем со мной, вбил мальчишке в голову, что его дело — война? Конечно, из мальчика получился неплохой генерал — по их временам, так даже очень хороший. Но это потому, что он — дай ему немного времени и хоть какие-нибудь средства — способен собрать работающий инструмент из любых обломков. Он строитель… и теперь делает армии, как бобер плотины — потому что других задач перед ним никогда не ставили. Что ж. Сами виноваты.

И правда — трудно назвать солдатом, а уж тем более «прирожденным полководцем» и «военным гением» человека, который при первом столкновении с военным делом стал героем анекдота; вот отец его, начальник конницы, или, как у франков нынче говорят — коннетабль, тот действительно, был рожден для сражений. Сын же начал с эпического по масштабам недоразумения, а закончить готов тем, что сам считает полной и законченной чертовщиной. Чернокнижием, точнее. С легкостью необычайной, если о чем и думая, так об одном: как бы, получив от нечистой силы все, что нужно, побыстрей и понадежней прекратить свои дни, дабы никому ненароком не навредить…

Поневоле вспомнишь Торисмунда и начнешь сравнивать. Нет, даже непутевый отпрыск Теодериха годился для войны лучше. Ненамного, но лучше. Потому что этот вот мальчик не соответствует своей роли вовсе.

А скажи ему об этом — изумится, за шпагу, конечно, не схватится… он же к Сатане пришел, продаваться, и продаваться дорого, какие тут поединки; но дар речи потеряет. А если ему напомнить о том, с чего началась его прославленная военная карьера, наверное, почувствует себя очень неловко.

Тогда ему повезло; он вообще необыкновенно везучий, этот франкский мальчик. Другого бы могли и казнить, наверное. Двадцатидвухлетний сын опального заговорщика приезжает в западную армию с инспекцией от тамошнего префекта, то есть, конечно, канцлера — а западной армии он как раз и нужен, там господа островитяне готовят высадку, чтобы в очередной раз попытаться выбить своих мятежных сородичей из Бретани, и у аурелианского командования возникла острая потребность в ком-то с соответствующей репутацией. И, конечно, через две недели от Аврелии до островов все, решительно все знают, что в маленькой прибрежной крепости старший — полковник де ла Валле, новоиспеченный полковник, неопытный, необстрелянный — засунули от столицы подальше. А сам полковник получает на военном совете простой и недвусмысленный приказ: в случае нападения — отступить. С боем, но отступить, крепость сдать и тащить противника вглубь полуострова, где его уже ждут с обоих флангов. Получает устный приказ, кивает, подтверждает, повторяет…

Вот только мальчик с юности отличался пристрастием к долгому, крепкому сну до полудня и умением спать с открытыми глазами. К несчастью, его привычки тогда еще не были частью легендариума, а сам он о них никого не предупредил… а потому вместо сдачи получилась такая вдохновенная оборона, что островитяне изумились. Искренне. Потому что все прочие данные разведки подтвердились — сарай оказался сараем, гарнизон — небольшим, а, между тем, они рисковали увязнуть с этим сараем, с этим гарнизоном и с местным ополчением до подхода регулярной армии Аурелии… чего никому не хотелось. Альбийцы подсчитали потери, охнули, плюнули, сняли десант и ушли, пока целы.

Хуже было то, что изумились и свои. Еще хуже, что вся заранее спланированная кампания пошла прахом; и враг не понес того ущерба, на который все закладывались, и доверие к осведомителям было потеряно раз и навсегда.

И, наверное, все было бы еще ничего, горячая кровь, потомственная гордость… а за тысячу лет дисциплины в армии у франков не прибавилось, впрочем, и не убавилось: некуда, как бы, убавляться… могли бы и простить, понять этакое рвение. Вот только сам не то герой, не то предатель, узнав о том, что натворил, сперва пытался объяснить, что приказа не получал, не читал и не слышал, а потому действовал по обстановке. А вот когда уже сходящий с ума командир западной армии приказ обнаружил — на собственном столе полковника де ла Валле, — отличный экземпляр приказа с пятью винными кругами на нем — и едва ли не в нос герою ткнул, мальчик принялся извиняться. Очень долго и очень искренне. Забыл. Проспал. А потом забыл, что именно проспал. И несложно понять, почему ошалевший до потери всех чувств, включая чувство гнева, генерал отправил в столицу письмо с вопросом «это гений или идиот?».

Это с какой стороны взглянуть. И кто же виноват, что за восемь лет ни одна душа так и не додумалась посмотреть на постоянного спасителя отечества — который сейчас так рьяно ломится через кусты в желании увидеть нечистую силу, — правильно.

Выбрался. Нательный крест снял — и дошел. Забавно. По идее, крест ему ничем не должен был мешать — тут все христиане, других не водится, границу так и просто Иоанном Богословом заклинали… но мальчик решил, что с крестом сюда нельзя — и действительно застрял же.

Стоит, смотрит, ждет.

И зачем им всем именно черт… почему никто никогда не пробовал продать душу противоположной стороне? В конце концов, с Авраамом заключили именно сделку. И почему у дьявола должны быть рога? Кельтское что-то, наверное. Вот за что могу поручиться, это за отсутствие рогов. Хотя… мы довольно давно не виделись. Возможно, теперь у нее есть и рога, и раздвоенные копыта — идти в ногу со временем.

Мальчик ошеломлен, недоволен. Неправильное место, неправильная нечисть… Что поделать, дьявола здесь нет. А вот огонь продают.

Интересно, когда Майориан кричал эти стихи, он предопределял то, что будет, описывал — или это просто цепочка совпадений, остававшаяся — и остающаяся — незакрепленной до самого последнего момента? Отсюда не видно, а внизу мне вряд ли скажут. Надо будет попробовать спросить, пока есть возможность.

Мальчик глядит с холма на вражеские войска — на те, что уже здесь, на те, что еще в пути. Теперь ему не важно, дьявол стоит рядом с ним или нет. Меры безопасности он уже продумал, а то, что случится с ним после смерти, его не заботит. Сейчас его занимает совсем другое — с тем, что перед ним, не справиться человеческой силой. Наличной человеческой силой. Вот сейчас, в эти три-четыре дня, не справиться, а потом станет поздно. Значит, нужно справляться нечеловеческой. А она тут как тут. Пусть теперь скажет, что именно ей, силе, нужно — и сколько она готова предложить. Не зря же звала, заманивала, морок на адъютанта наводила… если товар за покупателем бегает, покупатель для него чем-то ценен…

Он еще глядит на огни, но на самом деле думает, как лучше, точнее, выгоднее, надежнее сыграть по правилам, о которых он только в сказках и слышал. Не важно, что не бывает — есть же. Не важно, что запрещено — необходимо. Даже если запрещено правильно.

Я был таким же смешным? Наверняка.

Поворачивается — все, что мог, вспомнил, ждать нечего. Готов торговаться. Это хорошо, что готов. Слышит меня. Замирает. Да, сразу понял, что тут может делать гражданин Города. И почему. И кто именно. Никаких чертей, все намного хуже.

Счастлив. Встретился с живой легендой. Не совсем с легендой и не совсем с живой, но что тут считать… все равно причина существования страны и некоторым образом предок. Но торговаться он будет даже со мной. Потому что нужно.

А он нужен мне. Именно он. Тезка евангелиста. Конечно, ему придется расти. Его разбаловали. Он невнимателен к тому, что его не интересует — а сюда относится большая часть человеческих условностей, обычаев и привычек, он просто запоминает их — блоками, сцепленными последовательностями действий, и потом применяет — к месту, а чаще — не к месту… Но когда он живет, как сейчас, он видит все вокруг таким, как есть, а не таким, как хочется или предписано.

Видит и точно определяет назначение и цену каждой вещи. Не вычисляет, как я, а понимает, сразу. И движим этим пониманием. Это почти императив — дать предмету, человеку, делу возможность расти туда, куда ему хочется, с пользой. Поставить на правильное место. Мы ведь не боги, чтобы навязывать свое… у нас другая профессия. А его способности видеть хватит надолго.

То, за чем он пришел — исполнимо; хуже того, оно уже было не то предречено, и, значит, произойдет неизбежно, чужим армиям не грозят ни потоп, ни бронзовая саранча, потому что сказанное должно сбыться… не то увидено, и, в сущности, это одно и то же. Лучше бы Майориан читал «Одиссею».

Свести все вражеские армии в одно-единственное место несложно, теперь я знаю, как это делается. Может быть, им будет немного странно, но на ночном марше и от усталости чего только не привидится, а самые сообразительные и фанатичные могут счесть, что это чудо в их пользу. Увы. А свести нужно, потому что накрыть их в разных местах, без разбора — значит, превратить почти весь север в одно бесконечное пепелище.

Поутру три армии окажутся там, где их ждут. Мальчик удивлен, у мальчика все это не укладывается в голове — и как хорошо, что он просто доверяет, не понимает, но верит почти живой легенде. Это удача: его неверие могло бы все нарушить; но если он что-то принял как данность, то даже обычный куст терновника станет непреодолимым препятствием…

Следующий пункт куда неприятнее. Он — строитель, я не удивлюсь, если он каждого рядового знает не только в лицо и по имени, для него армия — его армия, передовой отряд — не просто инструмент, а инструмент живой, он прорастает в своих корнями, словно дерево. Сейчас он узнает, во сколько обойдется решение.

А потери неизбежны. Как бы кому ни хотелось обрушить все семь казней египетских на противника — да прямо на их столицы, чтоб впредь неповадно было — это, к счастью, попросту невозможно. Враг — тот, кто пришел на твою землю с оружием и пролил кровь хозяев. Захватчиков нужно спровоцировать, придется спровоцировать. Но одной-двух схваток, символических — недостаточно. Нельзя позволить вражеским армиям рассеяться, их нужно удерживать там, где они выйдут, сбить поплотнее, чтобы масштабы бедствия были меньше — это причина первая. А причина вторая в том, что необходимо очертить границу, за которую огонь не распространится. И делать это придется людям, которые здесь — свои. Большинство из них не доживет до самого чуда, а какая-то часть — погибнет от него.

Понял. И понял, что, что именно случится с противником. В другое время вытолкнул бы картину из сознания: слишком живое воображение, слишком все примеряет на себя — сейчас рассматривает ее, медленно, в подробностях. Думает: оправдано ли это решение, необходимо ли. Очень много смертей, погубленная земля. Нет, не оправдано, да, необходимо. Вопрос возможностей, сроков, сил, эффективности, цены. Так — плохо, все остальное — еще хуже.

Последний вопрос — сколько? Что еще нужно, сверх этого? Что должен отдать он сам?

Он мог бы не отдавать ничего. Я — страж этой земли, а сейчас ей грозит если не опустошение, то настоящий потоп. Захватчики несут с собой свою веру, свою силу — они уничтожат то, что здесь уже есть, а пока не станут жителями этой земли, плотью от плоти ее — не смогут защитить. На это уйдут десятилетия, если не сотни лет. А срок, на который утихомирилась моя давняя знакомая, определен — что б Майориану не сказать «до конца времен», далось ему это Откровение, далась ему пресловутая тысяча — ведь у Богослова это даже не число, а просто способ сказать «много». Но сделанного не разделаешь. А северяне особенно уязвимы, они слишком много позволили себе именем своего пророка… а наша вечная оппонентка умеет прикидываться кем угодно, даже сейчас, а уж когда развернется в полную силу…

Значит, их сюда — через границу — пропускать нельзя. И я мог бы помочь, даром. Хватило бы и просьбы — но, кажется, моему пребыванию здесь тоже отмерен срок; впрочем, дело не только в этом. Границе нужен другой страж, а земле — другой хранитель. Потому что еще сто лет назад я понял — у моей способности видеть чужую дорогу, делать ее своей, тоже есть предел. Еще не сейчас, не скоро, но там впереди — он есть. Поэтому нужен другой. Тот, кому это будет даваться без усилий.

Именно такой, как этот мальчик… который соглашается, едва дослушав, едва уловив суть идеи, соглашается радостно и без малейших колебаний.

И просит не только за себя. И хочет прийти сюда не один, и почти знает, что ему не откажут, я не откажу. Как мило — он, нисколько не интересуясь мнением той, за кого просит, решительно, бесповоротно уверен в том, что она согласится. А самое чудесное тут то… не так уж далеко Аврелия, всего лишь — дотянуться и посмотреть… что в этой своей наглой уверенности он совершенно прав. Согласится. Тоже не дослушав. И начнет составлять план на ближайшие две сотни лет… Минерва и… Да. И Мария. В одном флаконе. И если Фома скажет мне, что это тоже я, с моим длинным языком, я что-нибудь с ним сделаю. Придумаю, как.

Осталось только связать преемника с землей; есть несколько способов, но самый простой — простой и пока что, пока еще не проснулся «змий древний», вполне безопасный — через кровь.

И получилась у него — роза, белая роза с королевского герба. Цветы патриотизма… А ведь скажут же, скажут потом, что это — моя выдумка, вот этот же мальчик и скажет.

Здесь нет времени, никогда не было — календари и даты, часы и праздники остались снаружи, вовне — к ним можно выходить туда, в мир людей, точно, как на огонь маяка; а вот если время снова становится твоим собственным, шуршит вокруг невидимым песком, стучит каплями в клепсидре, отбивает со звоном часы — значит, оно скоро кончится. Все, целиком — словно кровь, словно вода и вино…

1454 год от Рождества Христова наступил, истекают последние дни, последние часы тысячелетия. Значит, скоро — вниз, потому что куда же еще: и так дана была отсрочка, но — истекло время. Рвутся нити, связывающие с землей, и это плохо, потому что там, недалеко, в городе Аврелии двое будущих хранителей границы пьют вино, неразбавленное — варвары, что с них взять, — и никак не могут наговориться, соскучились друг по другу за три года, а преемнику моему предстоит говорить еще недели три кряду, слишком многие его ждали и надеялись, что жив; ему еще и по шее надают не раз — за то, что пропал, за то, что не поверил, что его сумеют вытащить, за то, что заставил бояться… но время на исходе, и, значит, ничему этому — не быть. Мне пора. Им пора. И некого винить, кроме себя, в очередной раз — мне понадобился этот мальчик и я не нашел другого способа… Очень жаль, что все выходит именно так. Несправедливо по отношению к нему и к его Марии.

А мне — мне пора, и с этим ничего не сделаешь, кажется. Да и не нужно, всякому — свое место, и на земле, и под землей.

Шаг — вперед, во тьму, и под ногами впервые за тысячу лет — настоящая трава, жесткая и чуть пожухлая от солнца, щедрое лето выдалось в этом году, очередное хорошее лето, а после дождя на пепелище трава особенно густа.

Шаг — и ветер, уже позабытый и неожиданно плотный, бьет в лицо, пахнет разнотравье после заката, кричит ночная птица, роса… прохладная, настоящая, все настоящее, единственный шаг, что отделяет меня от черного провала — по нерасплывающемуся миру, вещному, ощутимому, живому, и это ли не лучшая награда? Чья-то последняя милость. То, что можно будет помнить внизу. Неожиданно. Щедро. Очень щедро и незаслуженно…

А вместо огня неугасающего, или что там должно быть — пустоты и холода, их наверное, больше всего не любил, больше всего на свете, вместо распада, а если верить ученым теологам, это надолго, очень надолго… впрочем, приучить себя можно ко всему — отчего-то свет. Из проема. Яркий, полуденный свет, небо — южная пьяная лазурь, такая только в Африке и бывает, кажется, да нет, и там вряд ли найдешь такой чистый оттенок… Свет — и две удивительно знакомые, впрочем, их забудешь, как же — физиономии.

Нет, не две, гораздо больше.

Кто-то, не помню имени, пошутил, что «в Аду компания интереснее» — кажется, сущую правду сказал. Что ж, по крайней мере, пустоты не будет. Хотя некоторые из этой компании — вполне сойдут за адские муки… но вот одному неоднократно поминаемому мной ехидному бородатому посланнику здесь делать решительно нечего.

Кажется, я ошибся дверью? Или дверь ошиблась мной? Ошиблась, конечно. А договариваться больше не о чем. Хотя…

Шаг назад — еще и не шаг, только намерение, но его достаточно.

— Куда это ты собрался? Тебя давно здесь ждут.

— И тебе здравствовать, Майориан, император… Здесь — это где?

— В Воинстве Небесном, где же еще?

— М-м… — нет, зарекался же никого больше не призывать… да, кажется, и не получится… заикание вернулось. Долго же искало и, главное, как вовремя нашло…

— Командующий рассердится, если ты не прибудешь вовремя. Между прочим, это приказ.

Интересные здесь шутки шутят, право слово. И удивительно материальные — вот небо, вот ровный прямой свет, и белые стены города там, за спинами, и этот город, конечно же, тоже нуждается в защите… — но… Почему? Опять? Я?

Хотя… это может быть очень любопытно.

Никогда не любил нарушать приказы, нарушать нарушал, но не любил, и других от этой дурной привычки отучал, но, кажется, командующему — интересно, а кто же у нас теперь командующий, не иначе как сам Архистратиг Небесный, далась им эта система званий града Константинова, язык сломаешь — придется рассердиться. Интересно, насколько это серьезно? Уволят со службы? Отправят ровно туда, куда я уже собрался?

— М-мне нужна отсрочка, — хотел добавить «если это возможно», потом передумал. Возможно. Наверняка. Вот и выясним, стоит ли служить еще и в этой армии.

Какое у Фомы выразительное лицо — интересно, промолчит или что-нибудь скажет все-таки?

— И на сколько она тебе нужна?

— Пока м-мои преем-мники не ум-мрут — Минерва и Мария! — естественной смертью. И, — лучше уж сразу сказать, чем потом жалеть, а то вдруг кто-нибудь что-нибудь напутает или решит проявить инициативу? — я хотел бы, чтобы они жили долго. По человеческим меркам долго. Надеюсь, за эти лет пятьдесят ничего серьезного не случится?

…а Майориан так и не отучился корчить такие рожи, что у любой коровы — кстати, а как там с коровами? — молоко в вымени створожится, окажись она рядом. Оглядывается через плечо, прислушивается к кому-то, не видному для меня — свет слишком яркий, не разглядеть ни одеяния, ни фигуры, кивает. И еще раз кивает.

— Пятьдесят лет, ты сказал, — улыбается апостол.

Ни света, ни тьмы, ни травы под ногами — привычная легкая призрачность бытия.

А там, в Аврелии — свечи, и скоро наступит утро, обычное громкое городское утро, и преемник мой будет спать, разумеется, а потом его растолкают друзья и станут думать, что с ним делать и как объяснить миру трехлетнюю отлучку чудотворца и почти святого Марка. Человеческие хлопоты. От которых никуда не денешься, и это — хорошо, и правильно, и тепло, и так и должно быть, потому что…

Нет.

Потому что так думаю я.

Примечания

1

Иез. 39:6

2

«Предаст же брат брата на смерть, и отец — детей; и восстанут дети на родителей и умертвят их» Мк 13:12

3

Историограф VI в., автор трактата «Getica», описывающего историю готских племен.

4

Фамилиар — дух, который служит ведьме или колдуну. Чаще всего принимает форму животного, однако может выглядеть и как человек.

5

Добрый вечер! (ит.)

6

Благословите, отец, ибо я согрешил… (ит.)

7

Рейн.

8

Современный Камбре.

9

Диводурум и Меттис — римское и местное имена современного Меца.

10

Багауды — «воинствующие» — повстанцы из числа крестьян, колонов, беглых рабов, действовавшие в основном на территории Галлии и Испании.

11

Современный Вормс.

12

«Спасительница», греч.

13

Градишка в современной Сербии, одна из предполагаемых ставок Алариха во время пребывания в Далмации.

14

Современный Римини. Город на восточном побережье Италии в дневном переходе от Равенны.

15

Современная Силистрия, болгарский порт на правом берегу Дуная.

16

Современный Пезаро.

17

«Служитель старого фалерна, мальчик, наполни мне чаши самым горьким». Стихотворение Катулла. На русском известно в переводе Пушкина «Пьяной горечью фалерна // чашу мне наполни, мальчик, // как Постумия велела, // председательница оргий…»

18

Флавий Маркиан, восточно-римский император (450–457).

19

Гораций.

20

Современная Модена.

21

Современная По, река на севере Апеннинского полуострова.

22

Современная Падуя.

23

Современный Трир.

Content

Апраксина Татьяна, Оуэн Анна
НАЗНАЧЕНЬЕ ГРАНИЦ

Часть первая: Вкус борьбы

Часть вторая: Избранник судьбы

ЭПИЛОГ

Примечания