Алферова Татьяна

Рефлексия

Рефлексия (лат. reflexio отражение) — размышление; анализ собственных мыслей и переживаний; размышление, полное сомнений и колебаний.

Словарь иностранных слов

Часть 1

Предисловие

Она просыпалась. С трудом выбиралась из мягкой мутной трясины сна, острый электрический свет, заливающий комнату, больно царапался. Пробуждение оказалось тревожным, к нему примешивалось нечто чуждое, мучительное. Она попыталась вызвать привычную теплую и сладкую волну, которая возникала внутри при простом движении руки от груди к лону и только тогда обнаружила, что именно встревожило в сегодняшнем пробуждении. Руки не подчинялись ей. Ее тело ей больше не принадлежало. Стремительно вырастающий испуг не дал спрятаться обратно, в уютный покой меж сном и бодрствованием, не позволил еще немного побыть собой прежней, нянча, лаская тепло, скользнувшее волной вниз живота. Она проснулась навстречу утрате.

Неприятный свет трех незащищенных плафонами лампочек старой люстры освещал неубранную комнату. Неподвижный воздух пропитался застарелым запахом табака, пролитого пива и перегара, но она этого не чувствовала. Скудная тишина выстраивалась из звуков редких капель, отрывающихся от крана на кухне и звонко падающих в фарфоровую глубокую тарелку, забытую в мойке со вчерашнего вечера, и сопения, порой прерываемого всхлипами, доносящегося от стола в центре комнаты. За столом двое мужчин склонили головы на руки, скрещенные на залитой клеенке — почти одинаково. Почти одинаково выглядели их измятые брюки, изукрашенные разводами соли тяжелые ботинки, их опущенные плечи, вытянутые, беззащитные под режущим электрическим светом шеи, затылки: покрытый темными волосами распадающимися на пробор у одного и коротко стриженый светло-русый у другого. Но руки и голова одного покоились рядом с желтыми подсыхающими лужицами пива, а голова другого — в темном страшном пятне; она уже поняла, что это за пятно, хоть оно и не было окрашено ярко-алым цветом. Впрочем, все знают — из детективов, что кровь сворачивается быстро и меняет цвет. Теперь она знала это по опыту. Сверху границы пятна просматривались отчетливо и казались ясней, чем навалившиеся на стол фигуры. Она еще не привыкла к подобному ракурсу: взгляд сверху пугал точно так же, как внутренний холод, шедший оттуда, откуда раньше тепло — от сведенного страхом межножья, вернее, от места где предположительно должно быть межножье. Она затравленно оглянулась, проваливаясь взглядом в углы между стенами, не находя выхода, скучая и томясь, и внезапно обнаружила расширяющийся коридор, тот самый коридор, который все ожидают увидеть и, возможно, потому и видят, что не могут обмануть собственное ожидание. Вкруг уходящего коридора в одеждах, облекающих фигуры складками согласно их расположению от головы к ногам (вопреки правилам земного тяготения, хотя бы фигура и находилась вверх ногами по отношению к полу комнаты), разместились странные и смутно знакомые персонажи: «вечные» старушки с быстрыми глазками, пятеро мужчин в старинной одежде и котелках, крестьянин, похожий на ожившего мертвеца, пастух и земледелец с лицами неандертальцев. Они исчезали в глубине коридора, множась и повторяя сами себя, как матрешки, уменьшаясь в размерах по мере удаления: большой пастух в начале, точно такой же средний пастух персонажей через пятнадцать, маленький пастух, совсем маленький, сливающийся с полом коридора, исчезающий. Она поняла, что все они ждут ее, но не знала зачем: помочь, или помешать. Их обращенные на нее взгляды, спокойные и равнодушные, не давали ответа.

Она предположила, что сейчас получит какой-нибудь приказ или знак, но ничего не происходило. Так же недвижимы оставались фигуры, так же смотрели на нее, не поймешь, судьи или защитники. Привыкнув немного к новому своему положению и приглядевшись, она различила свет и движение в глубине коридора. Словно бы большой растревоженный улей открылся ей, но в отличие от снующих взад-вперед пчел, еле различимые отсюда тени прибывали и прибывали, и ни одна не двигалась в обратном направлении. И в тот же миг пелена спала, или она привыкла к новому зрению: открылось множество коридоров, одни были явно чужими, в других она видела себя, вернее свое тело, в разных ситуациях, в разном возрасте. Нелинейность времени со всей очевидностью подсказывала решение, давала долгожданный знак. Если так просто проникнуть туда, в любое прошедшее время и место, стоит только отправиться нужным коридором, значит, еще можно что-то изменить, значит, ничего окончательного не существует. А главный коридор, тот первый, к «улью», никуда не уйдет от нее. То есть, она… Она никуда от него не сможет уйти. Даже если изменит то, что хочет сейчас изменить. Но рассуждения пагубны, когда требуется действие, это она хорошо помнила.

Оглянувшись на сторожей: старушек, пастухов и прочих, она не увидела одобрения в их глазах, да и не ждала его. Но не увидела и осуждения. Она знала, что времени достаточно, больше месяца: месяц и одна декада. Можно успеть. Быстро нашла нужный коридор и отправилась туда, где

Валера

Книжный развал на углу проспекта Космонавтов и улицы Типанова не считался бойким местом. Улица Типанова, хоть и называлась улицей, была шире проспекта и служила оживленной трассой, соединяющей два района города. Машины и автобусы проносились мимо книжного лотка, не задерживались. На «Космонавтах» движение замедлялось, появлялись пешеходы и собаки, чуть дальше от перекрестка вырастали две аллеи, засаженные дубами, каштанами и разномастными кустами, одинаково нищими и голыми зимой. Спальный район поставлял редких покупателей, вернее покупательниц: домохозяек, рано заканчивающих работу учительниц трех близлежащих школ, бесконечно свободных студенток, молодых мамочек с деточками в колясочках и без, бодрых пенсионерок, продавщиц из соседнего хозяйственного магазина. Дамочки разглядывали книги, некоторые вступали в разговор, но покупали мало, без охоты. Это место себя не окупало, как и предыдущее, значит, предстоял очередной переезд.

Валера злился на незадавшуюся торговлю, на мозглую погоду, на глупых теток, которым ничего не нужно, а больше всего на худой ботинок: нога промокла и замерзла. Чего ради он послушался матери и не обул новые сапоги? Ноги у Валеры, как у кавалериста, изогнутые, недлинные, а зад вислый, что сразу заметно, какие штаны ни одень. Из-за этих особенностей сложения он кажется маленьким, а неправда, метр шестьдесят семь — не так, чтобы очень мало, и не сутулится Валера, и обувь предпочитает на толстой подошве, а поди ж ты, докажи дамам обратное, если они в первую очередь замечают зад и кривые ноги, а потом Валеру. Вернувшись к мирной жизни после службы в армии, он отпустил усы и бакенбарды, одни длиннее других, пышные, пшеничные; волосы отпустил, но голова стала казаться больше, он — меньше, а ноги как были, так и остались кривыми, никакими бакенбардами их занавесить не удалось. Женившись, Валера сбрил все волосяные приборы и стал жить, как есть.

С женой, как и с Аликом, они учились в одном классе, хотя до возвращения Валеры из армии с будущей своей женой он не перебросился и десятком фраз. Демобилизовался, пришел немного в себя и отправился проведать Алика, соседа и одноклассника. Перед тем как придти в себя, сжег на пустыре за домом, на скудном его просторе, загаженном собаками, свои тетради со стихами, написанными до службы. Абсолютно нелепая и романтическая акция, но вчерашний солдатик так часто представлял себе в течение двух последних лет как выйдет вечером на пустырь, как разожжет костерок, и как тот сгорит, минут за пятнадцать, не больше. Истинную цену этим тетрадям он узнал в вагоне, когда их, вчерашних и позавчерашних школьников, еще только везли к месту службы.

В тот день, как и во многие другие, которые одноклассник не считал, зато считал Валера, у Алика сидела жена, то есть, будущая Валерина жена. Они пили кофе и наверняка целовались, Алик с Валериной женой, но Валера пришел и помешал, пришел, как положено, с бутылкой «сухаря», кофе отставили за ненадобностью, а потом скинувшись — Валера предложил — сбегали за чем покрепче. Вчерашние одноклассники так и остались мальчиком и девочкой, только теперь вместо задач по алгебре или рефератов по истории обменивались конспектами лекций. Они знать не знали того простого, примитивного, порой до ужаса, что знал Валера, и он отчаянно им завидовал; хотелось как можно быстрей приняться жить такой же, как у них, нормальной невзрослой жизнью, ходить на лекции и в кафе, покупать хорошие джинсы и сигареты с фильтром, спать с девчонкой, пусть хоть с этой вот, будущей женой, да и жениться на ней, действительно, побыстрее, родить ребенка — и жизнь сама пойдет. Жена, ребенок — это и нормально, по-домашнему, и в то же время распланировано, вводит в необходимые рамки, без которых пропадешь, потеряешься, отвык уже и — если предельно честно, только себе — без которых теряешь смысл, начинаешь бояться, ведь — как выяснилось, после того как выспался, отъелся, обнаружил, что институт, во всяком случае, в этом году, не светит — ведь совершенно не знаешь, что с собой делать. У Алика избыток жизненных благ: обеспеченные мама с папой, престижный ВУЗ, своя комната с отличным музыкальным центром, да много еще чего. Но свою будущую жену Валера увел у Алика в этот же день не для того, чтобы восстановить справедливость, а потому что очень хотелось «увести» какую-нибудь девчонку, и вообще хотелось.

Когда приехали хозяин с Тиграном, чтобы забрать книги, железные стойки, на которых крепился лоток и выручку — А, черт, и это — деньги? — Валера задубел не плоше деревьев в начале проспекта. Носок в протекающем ботинке не иначе, как заледенел и тихо позванивал, отдаваясь в позвоночном столбе, в пояснично-крестцовом его отделе. Тигран, как обычно, предложил водки и, как обычно, не дожидаясь ответа, отхлебнул сам из горлышка «маленькой», привык, что Валера всегда отказывается. Чуть-чуть отхлебнул, только чтобы согреться, хотя что ему, в машине тепло, сейчас померзнет немного, пока стойки разбирает — и опять в машину до следующего лотка. А Валере пилить через весь город, мужики не подвезут, им совсем в другую сторону.

— Дай глоток, Тигран, изнутри растереться! — глоток получился убедительный, и Тигран заметил:

— А говорил, что водка — не твой напиток, видишь, как хорошо пошло!

Хозяин высунулся из машины, невзрачного «москвича», именуемого «каблуком»:

— Мужики, долго вы там? Давайте, блин, поскорее, — и забормотал что-то уж совсем непонятное. Хозяин Боря мужик незлой, продавцов своих без нужды не напрягает и выручит всегда, если что, но за внешней фамильярностью дистанции огромного размера, ни разу Валера у хозяина в гостях не бывал, если выпивали вместе, то все в той же машине. Боря умеет ненавязчиво каждому указать его место. Тоже верно, как иначе-то с нашими людьми, иначе на голову сядут, Валера понимает, и Тигран понимает. А что никогда не предложит довезти — действительно, не по дороге, сам быстрее доберешься, а им еще три точки закрыть надо, всех подвозить не будешь.

— Тигран, дай еще глоток, все равно сегодня пить иду, у друга праздник. Потом сочтемся. — Валера торопливо допил остатки «малька».

— Ну и логика у тебя, — Тигран засмеялся. — Если пить идешь, то сейчас что — разминаешься?

— Вроде того. Правило такое, не знаешь, что ли, если перед застольем немного выпить, потом лучше пойдет и «зацепит» меньше. — Валера вытащил пачку «Примы» с фильтром, размял сигарету, пальцы разогрелись от выпитого, гнулись легко и охотно.

— Привет другу, если хорошенький, — Тигран заржал, — и семью не забывай!

Семья у Валеры — не поймешь, есть или нет. Живет с матерью, с женой разошлись давным-давно, не оформляя развода. Жена порывалась сперва на алименты подать, потом поняла, что лучше с ним по-хорошему, какие с Валеры алименты. Официально фиг чего получишь, официально он нигде не работает, но если с ним по-хорошему, то и он в долгу не останется, отстегивает жене на ребенка, пусть не ежемесячно, но не обижает. Жена иногда появляется, ночевать остается, девка-то, дочка в смысле, уже совсем взрослая, да и жена не сирота, бабушка и дедушка в полном наборе. Они, родители, с самого начала настроились против будущего зятя, вот и получили. А кто знает, если бы жили у жениных родителей, квартирка-то «сталинская», позволяет, может, и сложилось бы что-нибудь, так нет тебе! А Валерина мать с невесткой поругалась на третий день после свадьбы, но мать-то — хозяйка в своем доме, жена должна была уступить. Валера не вмешивался, пусть женщины сами разбираются. Когда жена принималась жаловаться по вечерам, подсев к нему на диван и утыкаясь заплаканным лицом в плечо, он поражался ее избалованности и капризности, но, несмотря на это, не воспитывал, хоть и следовало бы, а находил в себе силы сказать что-нибудь утешительное. Оказалось, мало говорил. Жена и это припомнила когда уходила. А уходила она так часто, что, можно сказать, жила по дороге. Между этими уходами-приходами родила девку, тут уж совсем к родителям перебралась, дескать, там с ребенком удобнее, и помочь есть кому. Его мать без бабушек-дедушек обошлась, без чужой помощи. А эта, избалованная, видишь ли, не может. Да ради Бога, но зачем в таком случае рожать-то было? Валера, разумеется, туда, к родственничкам, ни ногой. Жене сказал:

— Будут трудности, в том числе в сексуальном плане, не стесняйся, всегда помогу.

Сперва жена кобенилась, характер выдерживала, а сейчас ничего, привыкла. Одно время пыталась выяснять, как Валера проводит время без нее, но он быстро пресек подобные поползновения — нечего, не живешь вместе, стало быть, не суйся. Со временем оказалось, что нынешнее положение удобно всем. Если мать начинает возникать, проявлять недовольство поведением и образом жизни сына, ей можно напомнить, какую роль сыграла, как семью разбила; если жена — еще проще, стоит сказать: — Приходи и живи, — сразу шелковая делается, знает, что дольше двух дней не продержится у Валеры в доме. А на расстоянии все друг к другу относятся трепетно, раз в месяц у Валеры официальный родительский день, чаще не надо.

Старый приятель Алик никогда не спрашивает про Валерину «семью», стесняется. Алик — слабак от рождения и в школе таким был. А когда с работы его поперли в связи с сокращением, и он полгода без работы посидел, так и вовсе скис. Таким травоядным в наше время тяжело приходится. Насчет Алика Валера все понял, когда свою жену увел, сам-то он в такой ситуации себя не представлял, самое меньшее — морду бы набил, но это самое меньшее. А Алик продолжал с Валерой общаться, даже как-то заискивать стал. И раньше, в школе, Валера слегка брезговал приятелем, а теперь откровенно запрезирал, но с другой стороны, иных приятелей не нажил, а с Аликом чувствуешь свою значительность, учишь его, балбеса, жизни, и время быстрее бежит.

После полугода мытарств Алик наладился подрабатывать на свадьбах и прочих празднествах на пару с неизвестно откуда взявшимся Володей, Валера не заметил, откуда тот появился у Алика. Володя, навроде тамады, гонит народу всякую пургу, Алик музычку заводит, с детства занимался всякими магнитофонами, пластинками. Пытался Валеру после армии к своему джазу приохотить, да не пошла Валере их жидовская музыка.

А сегодня в кафе, где обычно Алик с Володей работают, кто-то из обслуги юбилей справляет, вечерушка для своих, потом наверняка к Володьке домой завалятся, он рядом живет, там продолжат. Валера собирался встретиться со своей нынешней пассией у станции метро и успеть хотя бы к середине банкета, но новая подруга подвела, не явилась. Валера прождал полчаса, еще больше замерз, хотя казалось, что больше некуда, ладно, разберется, мало не покажется. Но обидно, Алик наверняка с Викой будет, кто бы мог подумать, что у примерного семьянина Алика когда-нибудь появится любовница.

Пока Валера ехал в метро, с трудом перенося его потусторонний свет, давку в вагоне, начавшуюся уже на станции «Электросила», голодное бурчание в желудке, духоту, нашествие пенсионеров с тележками на «Сенной», не ленившихся ехать через весь город в час пик ради того, чтобы сэкономить пару рублей при покупке вонючего маргарина или банки тушенки с белковыми добавками, он накалился до предела и чуть не пропустил свою остановку, ту самую Сенную. Пришлось продираться сквозь тележки с пенсионерами, уже ломанувшимися в вагон. Эскалатор втянул Валеру и вытолкнул на мороз, метро напоследок жарко плюнуло в спину сдавленным воздухом. За полчаса поездки северная ночь успела развалиться на крышах домов и ларьков, беспорядочно обступивших Сенную, но темная площадь продолжала суетиться. Валера отметил, что книжные лотки еще работают, наверняка у здешних мужиков оборот приличный, не то, что на Типанова; подходить к лоткам не стал, обошел бывший автовокзал справа и чуть не бегом направился к цели, представляя, как Алик пьет дорогую водку, закусывая селедочкой, и поглаживает Викусю по коленке.

В небольшой зал на восемь столиков Валера влетел гудящий гневом, как рассерженный длиннозадый шершень. Общее веселье разворачивалось согласно выпитому, в культурной программе народ больше не нуждался, развлекал себя сам, потребовав у Алика заводить побольше «медляков». Алик с Викой и Володей сидели за крайним столиком, там же, для удобства, стояла аппаратура, называемая Аликом "выездной сессией". Стоило опустить руку, засунуть очередной диск — и вся работа.

Алик

Алик занимался тем, что излечивал — на время — эмоциональную немоту своих пациентов, традиционно именуемых клиентами. На время пока работала его "выездная сессия", пациенты обретали второй язык, не тот, на котором они просили передать вон ту красную рыбку у соседа или на котором поощряли развеселые кудряшки соседки по столу, а другой, помогающий им выражать про себя, что же именно они чувствуют в данный момент. Немудрящие слова под доходчивую музыку имели чудодейственное, высшее, чем может показаться на первый взгляд, значение для разгоряченных или, напротив, расслабленных положенной дозой алкоголя мозгов, слишком занятых решением утомительных проблем в обычное время. Под звяканье гладкостенных ресторанных бокалов, под бряцанье вилок о тарелки с золотой каемочкой под шарканье подошв выходных ботинок и нарядный туфлей пятидесятилетний, измученный бытом и претензиями жены, инженер загибающегося проектного института осмысливал рефрен: "Не сыпь мне соль на рану", вздрагивал от озарения, что жизнь прошла не зря, что была в его жизни, была настоящая любовь, с той самой соседкой, что сейчас сидит напротив, а когда-то жила этажом ниже, и они все успевали за короткое время: он прибегал к ней из своей квартиры, где с легким раздражением ждала жена после заблаговременно непредвиденной починки соседкиного утюга или подключения антенны к новому телевизору. Никаких подозрений не возникало у жены, никаких сцен, кроме:

— Любка собирается с нами рассчитываться за твои услуги? Что она тебя все время дергает, у нас, между прочим, выходной день!

Соседка переехала в другой дом, встречи прекратились, а сейчас оказалось, что это-то и была любовь!

Девочка с трехцветными волосами и длинноносыми, как у клоуна, ярко-синими туфлями нежней сжимала плечи незнакомого мальчика под слова: "замороженными мыслями в отсутствии, конечно, тебя" и понимала, что пойдет с этим мальчиком после окончания банкета и сделает все, что он захочет, потому что то, что происходит сейчас и есть настоящая взрослая жизнь с настоящими судьбоносными решениями и жертвами; невесты ласково склоняли головы на плечи таких же безъязыких — до музыки — как и они, женихов, родители молодых утирали счастливые слезы, и только официанты, да сам Алик раздраженно пытались отключиться, не слушать в восемьдесят пятый раз набившие оскомину откровения второго языка. Но карманы их наполнялись к концу вечера веселыми шуршащими бумажками, ради которых они слушали требуемое в восемьдесят шестой и далее, далее…

Утром похмельный инженер страдал от визга своей не в меру активной половины и не понимал, какой черт понес его вчера плясать и обжимать забытую Любку — ради чего? Девочка обнаруживала, что ее избранник оказался таким же жлобом, как и предыдущие, и, более того, каблук выходной ярко-синей туфли сломан уже навсегда, и бежала в чужой квартире в туалет вернуть природе ее дары, какая-то мама плакала ночь напролет, не в силах вспомнить, вручила ли она подарок молодым, лишь невесты и женихи сохраняли былую нежность — кто неделю, до первого визита к родителям, кто дольше, но это уж как повезет.

— Умеют люди устроиться, — подумал Валера, усаживаясь и отбрасывая со своей тарелки салфетку, белую, как плевок пожарника. После целого штрафного — фужера водки немного отпустило, Валера налил еще раз, выпил вместе с остальными, поковырял салат с фальшивыми крабами, огляделся. Перед стойкой в сизом дыму плавали потные пары: дамы блистали турецкими шелками на тугих боках и грудях, кавалеры, огуречными плетями распустившие руки по обширным спинам партнерш, неаккуратно переступали белорусскими ботинками по ограниченному пространству импровизированной танцплощадки. Валере захотелось любви и ласки, он, не спрашивая, потянул Вику за руку в круг танцующих, и новая пара закачалась под сладкие звуки, не обременяя себя попаданием в ритм.

Жлобы чистой воды, незамутненные, без примесей встречаются в природе не слишком часто и, как пример совершенного в своем роде явления, оказывают сильное воздействие. Алик жлобство приятеля почитал за брутальность, видел в Валере личность, какой сам не смог бы быть никогда, не то, что завидовал уважал. За что? За то, что считал прямодушием, вместо хамства, силой, вместо грубости, непосредственностью, вместо невежества, смелостью, вместо наглости. В случае с Валериной женой, а бывшей Аликовой подругой, когда они расходились с Валерой, и требовалось определиться в выражениях симпатии и сочувствия, решить про себя, кто прав, кто виноват, кому сопереживать, Алик принял сторону приятеля, демонстрируя подлинный демократический дух. Настоящий мужчина, а настоящие, увы, не встречаются без душка этакого мачизма, пожалеет женщину всегда, в любой ситуации, особенно, если она не права, каковая жалость, безусловно, является проявлением на свой лад гендерного шовинизма, как бы благородно ни выглядела. Алик своим демократическим духом уничтожал душок мачизма, как дезодорант — пот, на корню. А скорей всего и вовсе не потел, а родился женственным. Потому Валера служил для него источником непреходящего очарования и соблазна. Только не надо искать подтекста и вытаскивать на свет Божий латентный, или еще какой ни на есть гомосексуализм, женственный мужчина распространен гораздо более, чем заяц русак или канадский клен, возможно, эта формация со временем совершенно вытеснит остальные. Да и кто из современных думающих людей не склоняется к идее демократии, не мечтает прислониться к ней, как к дубу, наподобие рябины из ставшей долгосрочно популярной в советские времена песни.

Но когда Вика ушла танцевать с Валерой, Алик все-таки затосковал. Чуткий Володя, плавно опрокидывая в себя очередную порцайку водки, взглянул на собутыльника и приступил к традиционному рассказу из народной жизни. Подобными рассказами он обычно развлекался и развлекал Алика после окончания работы, когда они заходили отметиться в рюмочную, расслабиться перед дорогой домой. Рассказывал Володя замечательно и если бы после окончания своего актерского факультета пошел по правильной стезе — или колее? — или поехал? впрочем, он уже отправился в никуда, в свое новое повествование — то несомненно достиг бы высот в этом жанре.

Работа тамадой приносила живые деньги без налога, сразу и много, семья была сыта и довольна, неясные перспективы актерской карьеры все более размывались. Упершись в энергично сжатый кулак светлой головой (сегодня Володя был блондином и «представлял» в смокинге с большим, в белый горошек, галстуком-бабочкой, он считал своим долгом менять «сценический» образ хотя бы раз в полгода и, действительно, менял до полной неузнаваемости, исключая приятную округлость стана и хорошо темперированный баритон) рассказчик начал с места в карьер:

— Про самоубийцу тебе рассказывал?

— Не припомню, — вяло отвечал Алик, покинутый одной из любимых женщин.

Самоубийство

— В Псковской области, где я однажды проторчал два месяца и от скуки устроился работать в тамошнем колхозе пастухом, довелось мне познакомиться с прелюбопытным мужичком.

Речь Володи удивительным образом изменилась, словно он читал текст с невидимого другим листа старой книги. Алик подозревал, что рассказы Володя готовил заранее и долго оттачивал, но в этом он, как и во многом другом, ошибался, Володя выступал экспромтом, только быть Володей-тамадой переставал.

— Мужичок, будущий мой коллега, служил главным пастухом, меня определили к нему под начало. Прежде всего в его внешности бросалась в глаза необычайная худоба и красное лицо, я решил, что пастух, должно быть, крепко выпивает. Пастух выпивал средне, далеко не каждый день, а через неделю-другую я стал таким же краснорожим, как он, от солнца и ветра. Он поручил мне взрослых коров, оставив себе первотелок. В то время как мои матроны мирно паслись, я мог подремать на солнышке, почитать, пастух же не знал ни сна, ни отдыха. Телки, надо тебе сказать, совершенно дикие животные, никакого языка не понимают, норовят забраться подальше в болото, без конца попадают в истории, некоторые, особо резвые и шаловливые, сбегают из стада, после приходится их долго искать — все, как у людей. Иногда мы объединялись, и если телки вели себя мирно, пастух позволял себе сходить домой в деревню, пообедать. Воротившись, он обязательно преподносил мне бутылочку самогона и что-нибудь из снеди. Не совру, если скажу, что нигде я не ел с большим удовольствием. Его жена, хозяйка, как он выражался, готовила просто и вкусно: вареники с картошкой и луком, пшеничные лепешки, молодая картошечка с душистым укропом и шкварками. Самогон пастух гнал лично и очень гордился его крепостью, самогонный аппарат достался ему еще от отца, пережив не один рейд по борьбе с нею, проклятой. Один раз, аккуратно подбирая коричневым в трещинах пальцем каплю, побежавшую по бутылочке, он скупо заметил, что иного самогон погубил, а его, так, спас. Я пристал с расспросами, чтобы продлить время беседы и блаженного отдыха, не хотелось вставать, двигаться по жаре, усмирившей даже шальных телок. Объединенное стадо разлеглось на лужке, ленясь щипать жесткую, как проволока, июльскую траву, мы сидели под кустами в тени и курили горький «Беломор». Пастух задумчиво пожевал мундштук, глядя перед собой прозрачными глазами с особенным отсутствием всякого выражения, в точности, как его подопечные и поведал мне свою историю. Оказывается, он происходил из семьи самоубийц. Отец его покончил с собой, не дожив до сорока, без видимой причины. Дед причину, вроде бы, имел, но в те времена тотальной коллективизации и раскулачивания подобные причины были в деревне у каждого второго, а о прадеде за давностью лет не могли сказать ничего определенного, кроме того, что повесился в амбаре, имея на руках двух малолетних сыновей и жену на сносях. По достижении определенного возраста все мужчины семьи вешались, выбирая один из самых мучительных способов самоубийства. Когда пастух женился, молодая жена, зная о дурной наследственности мужа (в деревне не скроешь ничего), принялась таскать его по попам и бабкам-знахаркам, чтобы заговорить, беду отвести. Только не помогло, а может, наоборот спровоцировало. Затосковал пастух. Стало его тянуть в амбар, без дела. Дальше хуже, сидит, бывает, на крылечке вечером после работы, а как будто кто в спину толкает — иди в амбар, иди, дело сделать надо. И чувствует, что уж хочется ему с собой это худое дело сделать, иногда так сильно, хоть вешайся, да об том и речь — вешайся. Пару раз отгонял морок работой, дрова принимался колоть, или другое что по хозяйству. Но как-то по осени поставил самогон варить, да присел к окну. А дом у него — последний на улице, дальше дорога и лес, нет домов. Сидит, смотрит, как дорога перед лесом поворачивает, и такая тоска его берет, мочи нет, чувствует, если сейчас не пойдет и не повесится, так с ума сойдет. Хотел жену кликнуть, она за домом кур кормила, и на это сил не хватило, чуть не бегом побежал в амбар. А там веревка лежит, словно припасена кем заранее. Он веревку приладил к стропилам, козлы притащил с улицы, залез уж, немного осталось, и петлю навязал, да слышит жена кричит, истошно так:

— Ой батюшки, что делается! Иди быстрей, Николай, у тебя пар идет из-под крышки!

— Это же у меня весь самогон так улетит, — испугался пастух, петлю бросил и побежал в дом. Бестолковая баба напутала, все шло как надо, но в дому пастух опомнился, сообразил, что чуть себя жизни не лишил. Колени у него подогнулись, только и успел на лавку к тому же окну сесть. Смотрит на дорогу, как до этого смотрел, а из-за поворота, что перед лесом, выходят пятеро мужчин, неместных, причем некоторые из них так чудно одеты, в долгополые зауженные пиджаки, в картузы высокие, а один и вовсе в круглой шляпе. Сапоги у них тоже странные, с узкими носами и мягкими голенищами. Одежка вся черная, даже шейные платки. Сразу пастух понял, что к нему идут, страшно сделалось и муторно, а от окна не отойти, словно кто держит.

Подошли мужики, точно, к нему, к открытому окну. Старший — это пастух решил, что старший, так-то они все одного возраста и на лицо похожи, вроде на батьку не смахивают, но батьку-то он только по фотографии помнит; старший, потому что другие его слушают, — оперся локтем о подоконник, а окна у пастуха в доме высокие, простому человеку до подбородка, если с улицы мерять, и так лоб в лоб и говорит:

— У нас не положено, начавши дело на середине бросать! — и глядит сердито.

Пастуху совсем худо стало: "Надо срочно в амбар возвращаться" — думает, а тут жена опять как закричит:

— Николай, да ты видел ли, что у тебя делается! — И ногами затопала, загремела ковшом.

Тут марь-то и сошла с него. Кинулся к самогону, а как вернулся, мужиков уж нет, дорога пустая, и с души немного отлегло. После первачка выпил, совсем отпустило. И с тех пор уж больше не тянуло в амбар, как отрезало.

Володя замолчал, и Алик посмотрел на площадку с танцующими. Ни Валеры, ни Вики среди них не было. Алик подумал, что у него нет никаких оснований нервничать по этому поводу, а еще подумал, что он, собственно, и не нервничает, с чего вдруг. Взглянул на Володю, не заметил ли тот, не решил ли, что он, Алик, обеспокоен совместным отсутствием друга и Вики. Нет, похоже, Володя раздумывает над собственным рассказом. Или только вид делает? Кто его знает, никогда не следует думать, что окружающие так просты, как выглядят, может быть, Володя давно заметил, что парочка удалилась и специально вытащил очередную мифическую историю, чтобы отвлечь Алика. Да нет же, у него привычка рассказывать нечто подобное после работы, наверное, хочет перестроиться, выйти из утомительного образа массовика-затейника, соответствовавшего социальному статусу обедневшего нового русского.

Валера с Викой появились из маленького коридорчика за площадкой и, как ни в чем ни бывало, уселись на свои места. Алик открыл было рот, чтобы спросить "Вы что, курили?", едва успел промолчать, Вика еще подумает, что он ревнует, а Валера не задержится с шуточками по этому поводу и наверняка станет утверждать, что Алик нервничал, а если доказывать обратное, выйдет еще смешнее. Впервые подумал о друге с неприязнью, но скоро прошло, забылось. Валера отчего-то увязывался с Володиными рассказами, словно сам был одним из персонажей. Идея показалась Алику забавной, но домыслить он не успел, потому что Вика опрокинула фужер с шампанским и залила юбку. Сразу же у всех мужчин появилось занятие, хотя исключительными правами на устранение последствий катастрофы обладал один Алик. Или нет?

Вика

У Вики не ноги, а ножки, хотя довольно длинные и стройные, не нос, а носик. Алик называет ее синицей, с первого дня, потому что маленький аккуратный носик в сочетании с детскими еще пухлыми щеками, с яркими светлыми волосами действительно наводит на мысль о быстрой маленькой птице, веселой и подвижной. Ходит Вика на своих ножках не разгибая до конца колен, пошатывается чуть-чуть на высоких каблуках смешно и трогательно, вылитая птичка. Та свадьба, на которой они познакомились, не запомнилась ничем, кроме упорства матери жениха, без конца крутившейся рядом и строго вопрошающей у Алика, замучившегося менять пластинки:

— А нет ли у вас чего получше?

— Чего именно? — без надежды на успех спрашивал Алик.

— Не знаю, но получше, — сурово отчеканивала требовательная мамаша. Чего-нибудь такого медленного и романтического.

Он поставил дуэт Шер и Рамазотти, безотказно действующий на дам «сорокапяток», мамаша отвалила, но подошла молоденькая дурочка, вцепилась в рукав и горячо зашептала, выдыхая слова с карамельным привкусом:

— Вы не могли бы записать мне это на кассету, я заплачу, пожалуйста!

Алик не любил подобных заказов, сейчас кассету с любой записью можно купить в ближайшем ларьке, смысла в просьбе он не видел, если все-таки записывать, придется с дурочкой встречаться, не домой же ее приглашать, денег на этом не заработаешь, одна морока. Но девушка не отставала, пришлось сообщить ей номер телефона:

— Позвоните через день, если не передумаете, лучше с утра.

Она позвонила на следующее утро ровно в девять, когда дело доходит до личных капризов, девушки способны проявить удивительную собранность и целеустремленность. Алик договорился о встрече на Сенной у метро, подробно описав свою куртку и шапку, справедливо полагая, что не узнает вчерашнюю просительницу, потому, пусть она его узнает. Через три часа он вышел из стеклянной толстой двери, подтолкнувшей его в сутулую спину и тотчас увидел и узнал Вику, пробиравшуюся сквозь толпу к ступеням приподнятой над площадью станции. Он, вечно сомневающийся и беспрестанно взвешивающий к чему приведет то или иное действие, при одном взгляде на практически незнакомую девушку решил сразу — эта девушка будет с ним сегодня же — и мгновенно придумал где и как. Ни тени сомнения, ни другой тревожной тени, наблюдающей сверху, не удалось бы в тот миг напугать его прикосновеньем невесомой серой лапки. Его прогнозы, ни на чем, кроме как на неизвестно откуда взявшейся уверенности, не основанные, получили мгновенную — едва он увидел ее лицо — поддержку.

Наверное, так это всегда и бывает, настоящее, — вздохнул про себя Алик, когда они, неожиданно поцеловавшись и не сказав ни слова о заказанной кассете, спустились в обнимку со ступеней. Но еще успел перед их первым объятием подумать, зачем же она поднимается, не легче ли ему спуститься, и не нашел сил на такое простое действие. Вике пришлось подойти, забрать его сверху и вывести вниз, в водоворот людей и мелких снежных вихрей. Внизу Алик взял инициативу в свои руки и спросил, опять-таки неожиданно для себя перейдя на «ты» без малейшего усилия:

— Ты не против, если мы зайдем к моему приятелю? Здесь недалеко, это в институте, в ЛИИЖТе, у него там киностудия, можно спокойно посидеть.

Вика машинально кивнула, она кивнула бы на любое его предложение, и они, тесно прижавшись друг к другу, двинулись сквозь толпу.

В поле зрения поочередно возникали, чтоб немедленно исчезнуть: ларьки, ряды торговок с шарфами и носками в руках, переход через Московский проспект, желтые казенные стены зданий, проходная института, путаница коридоров с портретами выдающихся ученых и железнодорожников, хитросплетения лестниц, Витька, по прозвищу Длинный, оживленно, но, тем не менее, занудливо радующийся давно не виденному другу, тем паче с дамой, полуразрушенный картонный город, выстроенный на столе для съемок очередного гениального Витькиного проекта, совершенно новый клетчатый диван, дверь с колокольчиком, запираемая за длинным хозяином не дрожащей Аликовой рукой, подмигивающее припухшее веко вышеупомянутого хозяина и замечание, выглядевшее угрозой:

— Вернусь через полтора часа.

Через мгновение Алик шептал прямо в розовое гладкое колено, упиравшееся в его плечо: "Девочка, люблю, золотая моя" — все те слова, что часто говорятся в подобных случаях, но прежде никогда не употребляемые самим Аликом ни с женой, ни с кем-либо из немногочисленных подруг. А спустя месяц поздним вечером он целовал жену, как восемь часов назад целовал Вику и не только что не испытывал какого либо раскаяния, а напротив. Ситуация воспринималась совершенно естественно, словно Вика и Алла существовали в разных измерениях, и любовь к одной не влияла на любовь к другой, не мешала и не накладывалась, а высвечивала незнакомые прежде аспекты, казалось, давно решенных и вызубренных отношений. Но блаженная самоуверенная полигамия продлилась недолго. Себе Алик изменить не смог, перепутав имя, причем Алла не заметила, или сделала вид, что не заметила. Он напугался, задумался — и пошло-поехало, по кочкам, по кочкам, по ровненькой дорожке…

Какой свет качался в немытых окнах киностудии тогда, в первый раз, плясал на полированных подлокотниках дивана, на блестящих Викиных коленях неверный скупой декабрьский свет, печальный и не настоящий, как мультипликационный город на пыльном столе, торопя и побуждая новых любовников снова и снова останавливать мгновение сдавленным криком и коротким забытьем. — Ты счастлив, ты счастлив, — твердил свет, и Алик поспешно соглашался, вдыхая незнакомый еще утром, но такой родной сейчас запах ее кожи, золотистых волос, не успевших растрепаться на казенном диване без подушек. Викины ножки жили самостоятельной жизнью, выстукивая неслышную Алику мелодию, друг о друга, об пол, по ножке стола, в то время как возвратившийся хозяин поил гостей чаем из пожелтевших чашек с отбитыми ручками и щербинками по краям. — Заходите, ребята, — радушно приглашал свой в доску парень, посверкивая весьма обширной лысиной, глядя на Вику, как кот на блюдце с холявными сливками, и Алик решил, что завтра же, в крайнем случае, к началу следующей недели найдет другое пристанище, аварийный приют не для них. Ошибся, как всегда.

Сегодня, год спустя после первой встречи, Вика сидела за столиком кафе с Аликом и двумя его друзьями, с удовольствием кокетничала со всеми, включаясь то последовательно, то параллельно, как лампочка из школьного учебника по физике. Валера игриво хамил, не забывая при этом о собственной рюмке, Алик пытался определить насколько всерьез он ревнует, Володя жаждал продолжения праздника для себя лично и особо приближенных к себе, что выразилось в приглашении немедленно покинуть заведение и отправиться домой, к Володе, где им будет спокойнее. Та, что витает сверху, не сочла вечер достойным своего внимания и попросту отсутствовала. Компания согласилась идти к Володе, хотя Алика ждала дома жена, а Вику двойняшки. Валеру теоретически тоже ждали, но в разных местах, потому он мог считать себя совершенно свободным, впрочем он никогда не размышлял над тем, что может, а что нет и поступал, как хотелось на данный момент.

Володя жил совсем рядом со своим любимым заведением, где они сейчас заседали, в Угловом переулке, и это было хорошо. Но, как выяснилось через пятнадцать минут, за которые они успели добраться до нового пункта назначения, не забыв прихватить пару бутылок вина с других столиков — чтоб солнце скорей зашло — дома у Володи оказалась жена, и Вика засомневалась, что последний факт можно отнести к разряду таких же хороших. Большущая жена Леся встретила их, словно они выходили на время в магазин, хотя Вику и Валеру видела первый раз в жизни.

— Ну, что же вы мне принесли? Что, никакой жратвы? Ладно, устроим разгрузочный день, проходите. Девушка…

Вика пискнула: — Вика.

— Хорошо, Вика поможет мне накрыть на стол, а вы пройдите в курительную, пока мы сервируем ужин. — Леся величаво повела рукой в сторону кухни, сравнимой по размерам с самой хозяйкой.

Во время сервировки, которая свелась к пяти тонкостенным стаканам, банке с солеными огурцами и тарелке с черным хлебом, выставленным прямо на потертый, но все еще полированный стол, Вика догадалась, что хозяйка тоже слегка навеселе. Стало попроще, само собой прорезалось "ты, Леся", хозяйка лет на десять постарше, наверное, ровесница Алика, но какое имеет значение. Через четыре минуты стол был готов, Леся закричала:

— Джигиты, идите ужинать! Неужели дама должна сама разливать водку? Родной, ты слышишь?

"Родной" прозвучало у нее привычно, как имя, как «муж» или, к примеру, «холера» у иных.

— Идем, родная, — охотно откликнулся из кухни Володя, не двигая ни одним расслабленным членом.

— Вот я сейчас хвоста-то накручу, будешь знать, как жену не слушать! воскликнула Леся, взяла пластмассовую вешалку, лежащую на стуле, и громко стукнула в стену, отделяющую комнату от кухни. Картинка, криво висящая на стене с полосатенькими обоями, приобрела совсем уж смелый угол наклона и радостно закачалась.

— Да убоится жена мужа своего! — появившийся Володя заговорил липким басом и добавил фальцетом: — Выпьемте, девочки!

— А как же остальные джигиты? Они не будут пить? — Хорошо исполненный ужас плескался в серых с желтым ободком Лесиных глазах. Пухлая ручка с отчасти обгрызенными ногтями трагически взметнулась к объемной груди, полет ее оказался недолог.

— Леська, я отнесу им на кухню выпить, пусть поговорят? — словно извиняясь за собственный серьезный тон немного искательно отвечал грозный муж.

— Вы, мужчины, делаете со мной, что хотите, — трагически произнесла его крупнейшая половина, перекрывая дверной звонок, на который вышел все тот же Володя, не забыв прихватить бутылку и пару рюмок.

— А где родная? — раздалось из коридора.

— Это соседка, — быстро пояснила Леся и загудела, — проходи, третьей будешь!

— Я без родного пить не желаю, — произнесла вошедшая тетеха в лиловых лосинах и веселенькой розовой с люрексом футболочке, простодушно облегающей тяжелую соседскую грудь, вызывающую в глубинах памяти легкое волнение, увенчанное цитатой, типа "советское — значит отличное". Почему советское? А кто знает, дело, вероятно, в бескорыстном, читай, бесплатном изобилии.

Воротившийся Володя плотно закрыл за собой двери, сперва кухонную, потом и дверь в комнату, обхватил обеих дам за бескрайние талии, подмигнул Вике: — Вот попал, так попал! Они же сейчас за меня совместными усилиями примутся!

Вике забавно и смешно смотреть, как придуриваются «взрослые», соседка старше хозяйки будет, наверное, ровесница Викиной мамы, ничего себе, представить только, чтобы мамашка употребляла такой жаргончик! Может, хотят произвести на Вику впечатление? Нет, не похоже, какая разница! Первый раз Алик демонстрирует Вику своим друзьям, до этого только рассказами кормил, все не мог решиться пойти с ней вместе куда-нибудь, все сомневался, не выйдет ли для кого-нибудь оскорбительно. Но сам-то куда делся? Сколько можно на кухне торчать, чем они там занимаются? Вике тотчас, как по команде, захотелось курить, в комнате по всем приметам не курят, похоже, что хозяева вообще не курят, не пахнет в квартире табаком, так или иначе надо идти на кухню, заодно и посмотрит, что там делается.

— Леся, на кухне можно курить? — спросила на всякий случай, уже направляясь к двери. Леся промычала нечто одобрительно-утвердительное, разглядывая кривой огурчик, Вика сочла, что это относится к ней, а не к огурчику и открыла дверь.

Сперва сидящие за столом «джигиты» ее появления не заметили, она успела выкурить полсигареты, пристроившись за холодильником.

— Это дерьмо меня достало, — злобно и горячо утверждал Валера, — все это дерьмо вокруг.

— Ну… попробуй поставить себя на его место, — жалобно и безнадежно проговорил Алик, и Вика догадалась, что фраза звучит не в первый раз, а других аргументов Алик, обычно гораздо более изобретательный по части уговоров, не сыскал.

— На место дерьма? — педантично уточнил Валера и вернулся к исходной фразе, которая и составляла основной тезис его сегодняшней экзальтированной речи. — Достало меня это дерьмо! — Но даже с инверсией фраза не стала звучать энергичнее, а Валерины злость и горячность успели Вике надоесть за две минуты.

— Бедный Алик, ведь он почти час слушает эту бодягу, да еще пытается урезонить своего козлища, надо выручать его. — Ни на секунду Вика не задумалась, почему Алик сидит с «козлищем», предпочитая ему общество любимой женщины Вики. Вторая любимая женщина и жена Алла в такой ситуации пятьдесят раз подумала бы, вправе ли она встревать, не будет ли ее вмешательство диктатом, давлением на Алика, что означает подобное предпочтение компании жены компании друга в их совместной жизни, а в отдельно взятой жизни Алика и так далее, до победного конца, до вычисления причины. Алла вообще считалась умной женщиной. Сотрудницы в отделе так ей и говорили: — Тебе, Алла, легче жить, ты умная. — Подруги названивали по телефону, чтобы посоветоваться, как поступить в той или иной щекотливой ситуации, и Алла безотказно выдавала дельные продуманные советы, у которых оказывалась одна странная особенность — никто не спешил ими воспользоваться, чему сама Алла не удивлялась и не обижалась на подруг. Совет испрашивается лишь для того, чтобы разобраться, как сам хочешь поступить — строго поперек здравого смысла или слегка отклониться от курса. Сердца окружающих прочитывались легко, как крупно набранная инструкция по пользованию бытовыми приборами, предсказать последствия событий и поступков при таком раскладе, то есть вышеуказанном уме, интуиции, логике и далее по списку, смог бы даже синоптик, никогда не попадающий в прогноз. Даже в сердце собственного мужа Алла читала, не сбиваясь. И при этом (разумеется «и», не "но") никогда не знала, как следует поступить ей, ибо каждый вариант, додуманный до конца, представлялся неверным, не то пагубным.

Но Вика, успевшая выкурить полсигареты и заскучать, задуматься не успела, просто шагнула из-за холодильника и открыла рот, чтобы выдохнуть дым и "Алик, пошли!". Все бы у нее получилось отлично, если бы Валерин рот не открывался быстрее. Поразительно, как споро открываются рты у Валер, любой гражданин или гражданка, хоть раз в жизни отстоявшие в очереди, все равно за чем, или проехавшиеся в общественном транспорте в час пик, подтвердят этот факт с болезненным энтузиазмом. Только захочешь спросить Валеру: — Голубчик, а вы за кем, собственно, очередь занимали? — как он, не дожидаясь вопроса, зло и горячо рявкнет: — Тебя, старый дурак, не спросил! — и отступишь, пораженный, а все потому что его, Валеру, достало все это дерьмо вокруг, понимать же надо.

Так аккуратный Викин ротик со следами контурного карандаша, но уже без намека на помаду после выпитого и съеденного и остался полуоткрытым, сперва от желания высказаться, потом от обиды и удивления, потому что грозный Валерин рот с невидимыми миру усами выдохнул однозначно и убедительно, с посылом, как это называется у дрессировщиков собак: — А ну, пошла отсюда! Алик не услышал, он сам в этот момент что-то говорил, низко опустив голову к самой столешнице, Алик никак не мог услышать, а Валера говорил негромко, при таком посыле громкость не нужна. И все пошли по делам: Вика собираться домой, Валера обратно к столу, Алик за другой бутылкой, ведь кто-то должен идти за новой бутылкой.

На следующий же день Вика жаловалась по телефону своей подруге Светке. Светка девушка умная разумная, но не в том плане, как Алла, жена Алика. Случается, что умные женщины не похожи, ведь и брюнетки не все похожи между собой, более того и блондинки иногда различаются. На Аллу посмотришь, проникнешься ее серьезным сдержанным обликом и далее без слов понимаешь, что эта-то женщина наверняка знает что и как. Светка знала что и почем, и на ее круглом лице с крупным ртом, крупным носом и большими глазами серьезность поселялась лишь в редких случаях, например при решении судьбоносной проблемы, какую краску для волос выбрать перед походом в жилконтору: дикий баклажан или пьяную вишню. Она любила покричать на подругу Вику, потому что больше кричать ей было не на кого, но и Вика в долгу не оставалась. А еще Светка излучала твердую, несколько тяжеловесную уверенность в завтрашнем дне и, будучи в свои двадцать пять лет не замужем, почти не переживала по сему поводу, во всяком случае, судьба подруги беспокоила ее сильнее, чем собственная — действительно, разумная девушка.

Вика изложила недавние события, закончив речь неожиданным точным замечанием: — Если бы я три часа рассказывала кому-нибудь на кухне, какое вокруг дерьмо, меня сочли бы занудой, а когда то же самое проделывает этот жлоб, все восхищаются его брутальностью.

Светку резануло незнакомое слово. Неприятно, что и говорить, когда старая добрая подруга ни с того ни с сего начинает употреблять непонятные слова, которые Светка и сама-то не знает, явно чужие слова, но ответ прозвучал резонно:

— Что ж ты, дурында, не нашлась, не сказала, что сама можешь находиться на чужой — заметь, чужой — кухне с таким же правом?

— Но он же был пьян в задницу! — деликатно возразила Викуся.

— А почему надо делать скидку на пьянство? — трезво заметила подруга и без всякого перехода предложила немедленно встретиться и отправиться в церковь, потому что ей приснилась покойная бабушка, и необходимо как можно скорей поставить свечку и подать записку "О упокоении". Вика согласилась, идея показалась интересной, она и сама может поставить свечку, попросит об исполнении желаний — вдруг подействует?

Вика и Алла. Вторник.

Служба шла давно, и Вика чувствовала себя довольно неуютно. Когда они только входили, и Светка перекрестилась перед дверями, а Вика захотела повторить ее жест и не смогла, так неловко, стыдно ей сделалось, будто наблюдает за ней некто недоброжелательный, еще тогда она решила, что ничего не получится. Может быть, она одержима бесами, но тогда сейчас было бы жутко, а не скучно. Старухи косились на Вику неодобрительно, когда она, не разгибая колен и цокая высокими каблуками — как ни старайся, по каменному полу бесшумно ни пройдешь, — ходила от иконы к иконе, рассматривала темные лики, сурово глядевшие мимо нее. Светка ловко зажгла свою свечу от соседней и поставила перед иконой, ничем не отличающейся на Викин непросвещенный взгляд от остальных. — Ты кому это? — зашептала она, и тоже получилось громко. В конце концов надоело оглядываться на старух, Вика отошла в другой конец храма и попыталась пристроить свою свечу перед распятием, там стояло много свечей, больше, чем в каком либо другом месте. Свеча никак не хотела стоять ровно, Вика боялась подпалить рукав шубки от соседних огоньков и с облегчением доверила заботу подошедшей женщине в темном халате, очевидно, служительнице. — Недавно схоронили? — с сочувствием не то спросила, не то отметила женщина, и Вика испуганно шарахнулась в сторону.

Священник в парчовом золотом облачении заходил быстрее, закрылись ажурные, кажется, чугунные ворота, Вика догадалась, что скоро служба закончится, постаралась сосредоточиться, не получилось: слов не понять, темнота словно еще больше сгустилась, выползая из-за колонн, придавливая слабые огоньки свечей. — О чем бы попросить-то? — в который раз тоскливо подумала Вика, и тотчас темная плотная тень бросилась ей в лицо, прислушиваясь.

Нет, больше не выдержу, подожду Светку на улице. Что за детство, в самом деле, проси — не проси, а о чем можно попросить, интересно, вот, о справедливости попросить. Многого мне не нужно, а то, что так хочется свою квартиру, к примеру, или настоящую шубу, не такую, как эта, неужели я не заслуживаю? Факт, заслуживаю. Вика занялась перечислением необходимого ей в первую очередь и необходимого в принципе, время побежало быстрей. Напугавшая привидевшаяся тень исчезла, растворилась в воздухе, пахнущем ладаном. Служба кончилась, едва Вика успела перейти к китайскому чайнику с ручной росписью, Светкин отдел в универмаге, где они обе работали, как раз закупил небольшую партию таких, и подруга очень смеялась над ее варварским вкусом.

Неужели Светке по честному нравится сюда приходить, не скажет, если спросить, кто же скажет про себя правду, — удовлетворенно вздохнула и поспешила к выходу за подругой, с удовольствием вдыхая свежий морозный воздух без привкуса сладости и скользкого воска.

— Хорошо сходили, — отметила Светка и, как водится, без перехода вернулась к первоначальной теме, заложенной телефонным разговором, — ну, и что ты себе думаешь, долго будешь валандаться с этим дядькой? — Так она называла Алика, не для того, чтобы подчеркнуть разницу в возрасте, всех мужчин старше тридцати Светка называла дядьками, за исключением собственных знакомых, которых называла любовничками, независимо от отношений, связывающих ее с ними.

— Ну-у, — раздумчиво пропела Вика и неожиданно для себя добавила, — у меня, можно подумать, выбор есть.

— Теряешь время, давно бы уж с кем-нибудь познакомилась. Понимаю еще, он бы тебе подарки полноценные дарил, ну что это такое, ни разу в ресторан не сводил, жмот, сам-то из кабаков не вылезает. А тебе наверняка тюрит, что они ему на работе надоели. На самом деле просто жалко деньги на тебя тратить.

Светка приостановилась у ограды и полезла в сумочку за сигаретами. Прозрачный бомж, торгующий неподалеку ушанку из свалявшегося бурого меха и видавший виды, но не воду, смеситель для раковины дернулся было, чтоб стрельнуть сигаретку, но Светка чуть-чуть повела глазами, и бомж остался на месте, понял — не выгорит.

— Чего ты на меня наезжаешь, сама-то часто знакомишься с богатенькими да щедрыми? — Вика не собиралась обижать подругу, никто из них не говорил ничего лишнего, классический дружеский разговор.

— Я за тебя беспокоюсь, — традиционная формула, чтобы прикрыть любопытство, — зачем тебе старый зануда. Посмотри на себя. Как ты изменилась (неправда, Вика не менялась года два, как ни старалась), он же тебя совершенно замордовал (неправда вдвойне. Замордовать Вику не удалось ни родителям, ни покупателям, она с легкостью «занавешивала» на любые поползновения ограничения ее жизнедеятельности, благодаря исключительной простоте собственного устройства. Клещи, к примеру, отлично переносят жесткое излучение, даже вакуум, а попробуйте так поступить с канарейкой!). Ты что, действительно, его любишь? — ответь Вика утвердительно, Светка немедленно начала бы доказывать несостоятельность любви, но не поэтому Вика ответила "Не знаю".

Желтая синичка села на ограду и склонила набок нарядную головку — не отколется ли каких крошек или семечек — нет, две человеческие дылды заняты разговором, им не до птички-синички. Да, не больно-то и хотелось, в церковном дворе птицам живется неплохо, кто успел там устроиться; на всех хватает, грех жаловаться, эй-эй, а это что за чужая синичища, на что она нацелилась, куда полетела, ну-ка, ну-ка, сейчас догоню, сейчас поймаю, кота на них нет, на иродов.

Несомненно Алик в неведомой для себя самого ипостаси был незаурядным мужчиной и умел устраивать астральную связь между любимыми женщинами. Чем иным можно объяснить сегодняшнее присутствие Аллы в той же самой церкви, в то же самое время. Оказалась она там по поводу еще менее невесомому, чем Вика: шла себе по оживленной улице, увидела церковь, тихую и несуетливую снаружи, повинуясь неожиданному порыву, зашла внутрь. Перекрестилась легко, без всякого внутреннего сопротивления, что и отметила про себя с удовольствием, ибо, как и Вика, последний раз посещала церковь в очень далеком прошлом, когда хоронили мамину соседку. Тут Алла вспомнила эту самую соседку, и раскаяние немедленно проступило на ее подвижном лице. Тонкие Аллины черты при всей склонности к переменам неизменно сохраняли серьезность, что не шло на пользу самой Алле, прибавляя ей возраста. Если бы не печально-суровое, порой трагическое выражение, она вполне сошла бы за Викину ровесницу, невысокая, хрупкая и ладненькая. Лицо не подходило к ее фигуре, не подходило к легкомысленно вспархивающим при любом движении легким пепельным волосам, не слишком аккуратными прядками спускающимися на трогательно тонкую шейку. Со спины их с Викой можно было принять за сестер, но даже со спины Вика казалась ярче и энергичней. Лицо Аллы исключало саму мысль о существовании смешной или забавной стороны у многогранной — да, сложной — да, противоречивой, но такой беспощадной жизни. Не то, чтобы Алла не справлялась с трудностями: она же считалась умной женщиной, ее ум надоедал окружающим точно так же, как ремарки о нем, но она уставала в борьбе с мирозданием. Она принадлежала к той самой породе сомневающихся, что и муж Алик. Из одежды предпочитала костюмы с прямой юбкой, из еды полуфабрикаты, не слишком выгодные, но не отнимающие много времени на приготовление, из домашних животных, если бы решилась их заводить — черепах. Аллина шубка, натуральная в отличие от Викиной, вполне могла бы быть шубкой ее собственной матери, не в смысле степени изношенности, а по части строгости и необязательности покроя. Но Аллина мать предпочитала рискованные фасончики, и это было вечным камнем преткновения между ними, потому что сладить с Аллиной матерью никому еще не удавалось, даже соседке, война с которой не на жизнь, а на смерть шла, сколько Алла себя помнила.

С этой соседкой, вносящей в семью смуту и непорядок, Алла не поздоровалась, встретившись на лестнице зимой, восемь лет назад. Она уже не жила с мамой, переехала к мужу, но нелюбовь к соседке не утихала, разгораясь по мере маминых жалоб. На середине лестничного пролета соседка первая поздоровалась и спросила:

— Что Аллочка, маму навестить собралась? Почему же без супруга? А что там на улице делается, погода хорошая?

Она собралась на прогулку с маленькой, ржавого цвета собачкой, которую завела после переезда Аллы, собачонка тянулась понюхать незнакомку и повизгивала от нетерпения. Алла, только что вспоминавшая историю войны с соседкой, как в целом, так и последние отвратительные эпизоды, мучаясь оттого, что ни разу никоим образом не проявила своего отношения к войне, не вступилась за мать, посмотрела на пожилую женщину и, надо сказать, с немалым душевным напряжением холодно переспросила: — Что?

Та растерянно, с легкой истерической нотой повторила: — Погода хорошая, говорю?

Алла посторонилась, шагнула к стене, благо пролеты в родительском доме широкие и, ни слова не ответив, осуществляя таким образом возмездие, прошла наверх, на каждой ступеньке ощущая недоуменный взгляд, обшаривающий ее спину. Недоуменный, а не рассерженный, соседка так и не поняла причины Аллиной невежливости. И сейчас, стоя в сладко пахнущем полумраке, испытав редкое состояние относительного покоя, Алла отчетливо вспомнила тот давний эпизод и испытала живейшее раскаяние. Зачем ей потребовалось обижать старуху? Почему она решила взять на себя роль судьи в отношениях между двумя немолодыми женщинами, на самом-то деле горячо привязанными друг к другу, как выяснилось после смерти соседки. Стыд окончательно согрел ее, замерзшую на утреннем морозце, и Алла подумала, что Бог, если он есть, должен принять ее раскаяние, ибо оно искренне. Но позже сообразила, что рассчитывать на искренность собственного раскаяния, означает тем самым ставить под сомнение саму искренность, ибо искреннее чувство не осознает себя или не осознает себя со стороны. То есть Бог, если он такой, каким его принято представлять, не сможет принять ее молитву, но ведь она и не молилась. Привычно заплутав в собственных мыслях, Алла тихонько вышла из церкви, тем не менее испытывая некоторое облегчение, словно от сделанного, давно намеченного дела. На двух девушек, спорящих о чем-то у церковной ограды, на Вику со Светкой, внимания не обратила, мазнула по ним прозрачным взглядом, не замечая, на что они ответили таким же, автоматически неприязненным, но, разминувшись в пространстве со скоростью Аллиного неспешного шага, забыли друг о друге, и доведись их спросить, не видели ли они на выходе такую-то и сякую-то, с чистой совестью ответили бы отрицательно.

Алик. Вторник.

В тот самый день когда любимые женщины так благотворно для души проводили время, Алик отрабатывал в кафе с трагическим названием "У Муму" день рождения сынишки заказчика. Зачем человеческая память так коротка? А вот зачем. Если бы Алик помнил, как десять лет назад по разнарядке от предприятия вместо поездки в подшефный колхоз отправился выбивать ковры в не менее подшефный детский садик, он никогда не согласился бы проводить детский праздник, даже в кафе с трагическим названием, никогда бы не заработал именно эти пятьсот рублей, и семья осталась бы на всю неделю без блинчиков с мясом и апельсинового сока. Те десятилетней давности дети были младше и, можно сказать, не принесли никакого вреда непосредственно Алику. Часть детей размещалась не то, чтобы в непосредственной близости от пресловутого ковра, который предстояло выбивать, нет, Алик застал процесс взаимопроникновения: двое, по-видимому, мальчиков, ибо поверх колготок у них располагались шорты, а не юбочки, втирали третьего в плоть ковра, начавши процесс взаимопроникновения ребенка и ковра с головы подопытного с одной стороны и приступив к делу с левой верхней части орнамента с другой. За пару минут они успели переместиться почти до центра, что выдавало нешуточный опыт. Никого не смущали крики жертвы, заглушаемые прочими звуками, как то: стуканьем кегли по батарее, отрабатыванием дрожащего сонорного р-р-р, попытками достичь звукового порога, за которым рождается ультразвук, да мало ли интересных звуковых эффектов можно придумать, обладая терпением и временем, а времени до пяти часов у детей было навалом. Молчал только один мальчик, сидевший на ковре по-турецки и мерно раскачивающийся взад-вперед. Его сдержанность приятно удивила Алика, он решил обойти это маленькое мудрое чудо, чтобы заглянуть в лицо будущего философа. Лицо философа оказалось оснащено тапкой, торчащей изо рта, чем и объяснялось молчание, неизвестно вынужденное или по свободному выбору.

Но если давешние старые дети походили на мирных тихо помешанных, новые сегодняшние явно проходили по грифу повышенной опасности. Родители, те которые не побоялись придти, благоразумно удалились в бар. Володя, одетый и загримированный клоуном, подбегал каждые пятнадцать минут к Алику, теряя в пути оторванные рукава и брючины, дабы справиться о том, сколько минут им осталось продержаться, и они, конечно, не продержались бы ни за что, если бы не неожиданная помощь со стороны вспомогательных служб: в дело пошли подсобные помещения и непосредственно кухня. Будущие деловые люди решили, что хватит с них бесцельных забав, простоватых клоунов и ординарных дискотекарей, слишком это рутинно. Будущим деловым людям хотелось праздника, они устремились на поиски его и, видимо, нашли, судя по отчаянным крикам повара и клубам пара вдруг повалившего из двери, ведущей в подвал. Володя с Аликом понимающе улыбнулись друг другу и перевели дух.

Когда наконец они, обессиленные, растерзанные оказались в ближайшей рюмочной, и Володя сказал знакомой барменше: — Два по двести коньяку, — на что она, по привычке, налила рядовые сто, и Володя повторил с характерной интонацией: — Я сказал, двести! — и лихорадочно проглотил половину прямо у стойки, время соизволило вернуться к обычному течению, перестав пробуксовывать. На Алика смотреть было тяжело. Громоздкие очки в псевдо черепаховой оправе угрожающе сползали по носу, казалось съежившемуся от пережитых потрясений. Карие, в цвет оправы, глаза метались, не находя поддержки ни в опустевшей рюмке на столике, ни на знакомой гладко выкрашенной стене заведения. Посеревший от щек до носков Алик нервно двигал тонкими, поросшими редкими рыжими волосками пальцами, сутулился больше обычного. Даже животик, неуместный на его худом теле, казалось, осознал наконец свое несоответствие облику хозяина и притаился под черной сатиновой курткой на меху из барана, несомненно столь же унылого и безутешного при жизни, как сегодняшний Алик.

— К таким деточкам следует приглашать не двух пожилых и усталых людей, а бодренькую Бабу Ягу с Кощеем Бессмертным и то, только в том случае, когда бессмертием своим утомятся. Я еще после вчерашнего не отошел, зря мы вечером к тебе пошли, как думаешь?

Володя не думал, он уже слышал звуки труб, полки его историй разворачивали парад, били копытами белые кони под голубыми попонами, в воздухе плыли плюмажи, и реяла оранжевая пыль над плацем. Стремительно взмывало круглое крепкое солнце, генералы трогали кончики усов рукой в белоснежной перчатке и усмехались своим тайным мыслям о полосатой с кружевными оборками юбке молоденькой маркитантки, даже рыжая мышь, пробравшаяся к полковой кухне чувствовала торжественность минуты, вставала на задние лапки и выравнивала небольшие круглые ушки: что?

Воскрешение

— Кстати, о Бабе Яге, — не в силах вырваться из плена прекрасных видений, задумчиво начинал разом посвежевший Володя. — Помниться, я еще не рассказывал тебе о колдунье.

После подобного вступления никакие действия Алика не смогли бы остановить процесс, но Алик и не желал остановки с выходом в действительность; дальше, вперед, за Володей на границу Вологодской и Архангельской областей, в заброшенную деревню из шести домов, стоящую на высоком берегу неведомой реки, с многочисленными разрушенными мостками, с прохудившимися лодками, с ярко зеленой ряской, качающейся у самого края бортов, с медленным тягучим течением времени, со зноем и оводами, с рыжими коровами и непременным жизненно важным для деревни сенокосом, в рубленый, потемневший от дождей пятистенок, где за три рубля можно прожить у хозяев целую неделю, да еще молоко и картошка бесплатно.

— К вечеру хозяин почувствовал себя плохо, хватался за сердце, побледнел и лег раньше времени, а ночью принялся стонать так, что было слышно на чердаке, где я спал. В пять часов утра хозяйка, вместо того, чтоб отправиться в хлев — я всегда просыпался от приветственного мычания, кудахтанья и блеяния, которым встречали хозяйку ее подопечные — постучала в потолок, я выглянул в щель меж досок, увидел ее встревоженное лицо и немедленно спустился. Она попросила меня сбегать к фельдшеру, который, по счастью, жил в той же деревне, через несколько оставленных на милость времени домов, даже не заколоченных. Я обернулся за полчаса, из коих двадцать минут ушло на побудку специалиста. Но мы опоздали, фельдшеру оставалось констатировать смерть, что он и сделал тут же за дощатым столом, выписав справку, проваливаясь стержнем шариковой авторучки в неровности стола сквозь тонкую пожелтевшую бумагу фирменного бланка. Газету никто не подложил, газет в доме не водилось, да и не до того было. Фельдшер торопился на автобус, который ходил два раза в неделю от ближайшей железнодорожной станции, объезжая все деревни и развозя письма, если они приходили, хлеб и немногочисленных пассажиров. Покойник еще лежал на кровати с закрытыми глазами и подвязанной челюстью, вдова причитала, никак не могла собраться с силами, чтобы встать, заняться необходимыми приготовлениями, все повторяла, как заведенная:

— Что же ты наделал, ведь на самый сенокос, не мог до сентября подождать!

Немногочисленные деревенские соседи, большею частью безвозрастные бабки, выстроились вдоль ограды, нимало не смущаясь своим любопытством, но не проходя в дом. Вся трудоспособная часть населения с раннего утра отправилась на сенокос. Но вот бабки зашептались, в их рядах возникло оживление, легкое кружение вокруг невидимого из окна центра, и в дом быстро, но бесшумно вошла нестарая еще женщина, подошла к хозяйке, обняла, тотчас заговорила:

— Клавдея, надо пойти к ней, сама подумай, нету у тебя выхода, не корову же резать, в самом-то деле. А одной тебе нипочем не управиться.

— Так ведь грех на душу брать страшно!

— Грехом больше, — махнула вновь прибывшая и тут заметила меня, перешла на шепот. Переговоры завершились успешно, потому что хозяйка, потуже повязав платок и упрямо наклонив голову, направилась к дверям, сопровождаемая гостьей, видно, своей родственницей, очень похожи были женщины, на ходу вспомнила что-то, обернулась ко мне:

— Ты посиди пока в избе, да соседей-то не пускай, не говори ничего соседям-то. Да не бойся ничего, мы скоро воротимся. Двери, слышь, не открывай, ни одну, если по нужде захочешь, потерпи маленько, не открывай дверей-то, нельзя пока.

Вернулись они довольно быстро, но еще до их возвращения я увидел, что группу наблюдающих за домом старух как корова языком слизнула, раз — и нет никого у ограды. С собой они привели третью женщину, одетую и повязанную как-то уж совсем по-деревенски: в глухое платье чуть не домотканого холста и платок, закрученный на манер кики. На прочих жителях попадались порой кримпленовые кофты, болониевые куртки вместо ватников, газовые платочки и прочее, явно доставшееся им от живущих в городе детей или внуков, которые снабжали родственников вышедшими из моды у них в городе вещами.

Незнакомка пристально посмотрела на меня, и мне сразу расхотелось раздумывать над ее нарядом, даже совестно сделалось.

— Давай-ка, милок, помоги, Клавдее-то нельзя, — приказала она, и мы с первой гостьей (я решил, что она сестра хозяйки) подошли к покойнику, за руки, за ноги, совершенно уже холодные, переложили его на стол, хотя колдунья, а кто еще, как не колдунья, не сказала нам, что именно надо делать. Все делалось само собой. Стоило ей приказать, и в руку прыгал неведомо кем поданный стакан, а в другую — ребристая бутыль. Колдунья развязала платок, поддерживающий нижнюю челюсть покойника, и принялась ходить вокруг стола противосолонь, против часовой стрелки, хозяйка ступала за ней. Сперва они приговаривали тихонечко, одна за другой, и каждый раз проходя слева от головы лежащего колдунья мазала ему губы жидкостью из бутыли. Потом колдунья заговорила громче, так что уже можно стало разобрать нечто похожее на традиционный заговор с упоминанием острова Буяна и Алатырь камня, но обильно перемежала традиционные слова ненормативной лексикой, которую я ошибочно полагал не используемой, не принятой к употреблению в столь заброшенных деревнях. Хозяйка меж тем костерила мужа как могла, упирая на то, что он оставил ее без помощи в самую горячую пору, подвел, ишь чего удумал, не потерпел до сентября. Женщины ходили все быстрей, ругались громче и энергичней, вдруг явственный стон донесся до моих ушей. Не веря своим глазам, я увидел, как шевельнулась левая кисть покойного, приоткрылись глаза. Колдунья подхватила хозяина за плечи, помогла сесть, все еще на столе; поднесла к его обескровленным губам наполненный стакан, приговаривая, как похмельному: — Поправься, поправься.

Жена продолжала ругать мужа на чем свет стоит. Хозяин, скорее неживой, чем живой, сполз со стола с их помощью, потер грудь, проговорил: — Ох, тошно-то как, плохо как, — в очередной раз протяжно застонал. Женщины заставили его немного походить, жена все убеждала дождаться сентября, а там, дескать, как знаешь, а колдунья продолжала выпаивать ему почти наполовину опустевший стакан. Понемногу на лицо хозяина вернулась бледность вместо запавших зеленоватых теней, глаза его принялись закрываться, теперь уж сонно; женщины уложили его на постелю, колдунья вылила на едва порозовевшие губы последние капли своего снадобья.

Меня тоже неудержимо потянуло в сон, несмотря на ранний, ну как ранний — обеденный, час. Я поднялся к себе, лег и проспал до следующего утра. Ранним утром выглянув в узкое окошечко, увидел хозяйку, несущую на правом плече две косы, а в руке беленький узелок и хозяина, с явным усилием бредущего следом. Домой в тот день они вернулись прежде прочих, хозяин был еще слаб и плох, но через пару дней оклемался вполне и косил исправно.

В первый же день, как хозяева ушли, на двор шмыгнула опрятная старуха в кокетливом передничке из тех, что раньше носили старшеклассницы в школе и, заговорщически подмигнув, прошамкала: — Ну что, оживел сам-то? Видели, как Она приходила.

Хозяйка не просила меня молчать о происшедшем, непонятно почему я не ответил старухе, не сказав даже обязательное в деревне «Здравствуйте». Хотел, было, развернуться и уйти в дом, но старуха продолжила:

— Оживел, знамо дело. Только зря Клавдея грех на душу взяла, как рассчитываться станет? У Нонешней-то (почему-то все деревенские избегали прямого называния, не говорили «колдунья» или "ведьма") наследников нет, кому передаст дар? Не умрет ведь, пока не передаст и всех намучает. Я предыдущую еще помню, да не так давно и было, лет сорок тому, двоюродная бабка Нонешней; как взялась помирать по осени в октябре, как пошли грозы, виданное ли дело, чтоб грозы в октябре, прямо светопреставление, пока Эта не приехала. А ведь совсем навроде в городе обосновалась, кабы Та не призвала, прожила бы жизнь нормально.

Тут старуха испуганно присела, перекрестила рот и забормотала:

— Это, батюшка, ты внимания не обращай, так болтаю, язык, чай, без костей у бабы. А все ж у Клавдеи-то две дочери в городе, внуков трое. Я бы хорошо подумала. Ведь сестры они, хоть и троюродные, но все родня. Клавдея-то Ей ни к чему, считай, ровесницы, а ну, как к внучке прицепится? Сам посуди.

И старуха, мелко тряся головой, испуганно, как впервые увидела, оглядела двор, отступила назад. Громким шепотом добавила, обращаясь не столько ко мне, сколько к низенькому колодцу в середине двора:

— Так и похоронят за оградой.

Кого похоронят за оградой, колдунью или хозяина, я так и не понял.

— Он, действительно умер в сентябре? — тоже шепотом, спросил Алик.

— Что? — пробуждаясь к жизни переспросил Володя, — Нет, не знаю. Я уехал через неделю, как-то мне там поднадоело, словно все время мешало что-то, как гвоздь в ботинке. Уехал, и сразу отпустило.

Валера. Среда.

Та, которая пока училась наблюдать сверху, отправилась по знакомому маршруту на угол Типанова и Космонавтов. Мелкий снег, таявший на лету, не мешал ей, свободно пронзая пространство, которое она занимала, и не встречая преграды, чтобы мелкими каплями усеять дорогу, ребристую крышу автобусной остановки, потерявший прозрачность кусок полиэтилена, прикрывающий книги на лотке.

День походил на предыдущие, как одна пустая рюмка на другую.

Придется опять у Тиграна просить глоток-другой, — снисходительно решил Валера. Он привык к серой полосе дней, когда скверное настроение сменяется наутро ровно таким же, крупные неприятности наверняка доставили бы хоть какое-то развлечение, но не стоит призывать их, лучше поскучать без разнообразия. Поход в кафе к Алику засел в мозгу занозой, опять Алик сумел устроиться в жизни лучше Валеры, причем не прилагая никаких к тому усилий, задарма, можно сказать. Сидит в тепле в развеселой компании под музычку с водочкой. Скорей бы Тигран с хозяином прикатил. Вот и «каблук».

Вместо Тиграна под мокрый снег выскочил Юрасик, которого Валера недолюбливал сильней, чем прочих сослуживцев. Мелкий, тоненький, как изящный червячок, Юрасик раздражал суетливостью, угодливостью и неприкрытым обожанием начальства. Валера мог бы не хуже него втереться к Борису в доверие, но есть же мужская гордость, самолюбие. За Юрасиком из машины вылез Борис — что-то небывалое. И лица у обоих постные, словно редьки без майонеза поели.

— Где Тигран-то? — набычась поинтересовался Валера. — Поменялись, что ли?

— Ты же ничего не знаешь, — всплеснул руками Юрасик, ухитряясь ни на минуту не поворачиваться спиной к шефу, словно все его туловище обернуто фасадом, как подарочной бумагой. — Тиграна нашего убили! Какой мужик был, Боже мой! Таких нет больше!

Юрасик славился умением обобщать.

— А что случилось? — опешил Валера. Сделал вид, что до него не сразу дошел смысл сказанного. — Как убили? За что? Кто?

— Два подонка обколотых, представляешь? Вечером шел домой, наверное, выпил немного, ты же знаешь, какой он был компанейский, любил общество, а люди к нему как тянулись! — зачастил Юрасик.

— Так что, он с ними пил, что ли? — не понял Валера.

— Ну что ты такое говоришь! — Юрасик продемонстрировал справедливый гнев. — Они подошли ни с того, ни с сего…

— Потянулись, — добавил Валера.

— Кончайте, мужики, — разжал губы Борис. — Сейчас заберем Сергея и поедем, помянем, как положено. — Борис был мрачен и непохож на себя, разве что привычно немногословен.

— Подошли, потребовали снять куртку, помнишь, у него такая шикарная косуха была, он им ответил, как положено мужчине, — Юрасик так упирал на половую принадлежность Тиграна, словно это было самое важное в покойном, словно этим он отличался от прочих, — они его ударили по голове, и сразу все. А после, мародеры, принялись раздевать его, косуху снимать, деньги считать, что в карманах лежали. Тут их и забрали на месте.

— Что же они, идиоты, не могли позже деньги посчитать? Еще бы уснули тут же на месте, — пробурчал Валера, и та, что наблюдала сверху, хихикнула. Трагедия не касалась ее, то есть, для нее это вовсе не являлось трагедией.

Юрасик проворно суетился вокруг лотка, но стойки на самом деле собирал Валера, удивляясь до отвращения способности Юрасика развивать бурную деятельность, которая не давала результатов.

— Все, мужики, поехали, — Борис снизошел до того, что помог им занести коробки с книгами в машину.

— Куда? — поинтересовался Валера, и Юрасик зыркнул на него — чего, мол, спрашиваешь, когда шеф распорядился, поехали и все.

— Ко мне поедем, на конспиративную квартиру, — объяснил Борис, заметно расстроенный. Валера даже удивился: неужели, правда, так расстроился из-за нелепой гибели одной из своих шестерок. — Я на машине, и в кабак не хочется. Завтра не работать, все равно. Лучше на квартире помянем, в случае чего, там и обрубимся. А утром я вас развезу.

— Ну что ты, Борис, мы сами, мы сегодня разойдемся, зачем тебя стеснять, — занудил Юрасик, но Борис не счел нужным отвечать, прихлопнул дверцу «каблука», как нудную реплику.

— Давайте я пока в магазин слетаю, — предложил Юрасик, что выглядело совсем уж глупо — на машине явно быстрее, да им еще за Сергеем заезжать. И потом, раз Борис приглашает, должен и проставить, его же работник погиб.

Конспиративная квартира Бориса поразила Валеру, обычно не чуткого к такого рода вещам, вопиющей безликостью. Странно, неужели приходящие сюда дамы, а квартира наверняка содержалась Борисом для этих целей, не приносили с собой ничего, кроме собственного тела: ни запаха духов, ни забытой второй — зубной щетки в ванной на полочке, ни скомканного носового платка в углу дивана. Или кровати? Описать комнату казалось невозможным даже находясь внутри нее. А может быть, безликость жилья помогала Борису освободиться, пусть на время, от чересчур выраженной собственной индивидуальности. Но водка, которую Борис щедро разлил по стаканам, несомненно могла быть куплена только им, пусть бы ему даже пришла идея покупать ее в самом захудалом ларьке с треснувшими стеклами. Настоящая, как все у Бориса, водка, приготовленная, как положено, из ржаных, а не пшеничных зерен, с использованием воды из речек Зузы и Вазузы, на чем настаивал Похлебкин в незабываемой книге, которая, увы, теперь не редкость, мало редкостей в их деле, а до антиквариата Валере не добраться никогда. Вечно так, одним все, а другим ничего, — Валера привычно процитировал Аверченко, не подозревая об этом.

Борис поднял стакан, коротко взмахнул рукой и без лишних слов выпил.

— Ах господа! — неестественным тоном, неестественнее было только обращение, начал Юрасик, — какого друга мы потеряли! А сколько раз я предупреждал его, чтобы он поосторожнее…

— Поосторожнее — что? — вмешался Валера.

— Вообще поосторожнее, — печально заключил Юрасик.

— Разве вы так часто пересекались? — Валера не мог обуздать неуместное раздражение.

— Мы всегда понимали друг друга, — несколько загадочно и обтекаемо отметил Юрасик. — Это со стороны могло показаться, что мы спорим, а на самом деле, он обожал со мной разговаривать. Он сам звонил мне, вот и в прошлом месяце… — Юрасик внезапно развернулся к Борису. — Тебя он очень ценил, ясное дело. Любил очень. Уважал. — Юрасик задумался. Перечень глаголов, долженствующих описать то, что хотелось ему выразить, иссяк. — Какой человек был! — Определения закончились столь же внезапно. Юрасик поступил честно и последовательно, он протянул к шефу опустевшую рюмку. Незначительное мышечное усилие вернуло ему рюмку полную. Но слов набиралось меньше, чем ржаных зерен, пущенных на приготовление рюмки аква витэ.

Валере не потребовалось копаться в себе, чтобы осознать, что раздражает его больше: внезапно проснувшаяся любовь Юрасика к покойному, которого он терпеть не мог и боялся при жизни или заискивание перед Борисом. Раздражало то и другое, тем сильнее, чем искреннее проявлялось. Юрасик сейчас действительно верил в то, что они с Тиграном были связаны чувством крепкой, по достойному солоноватой, в духе шестидесятых, мужской дружбы. Перед Борисом кадил не из корысти, а исключительно от полноты душевной, от любви к власти как таковой, в Борисовом воплощении, не за хлеб, не за страх. А поверх этого все-таки ограниченного раздражения беспредельно сияло, как небо вне радуги, недовольство, что не он сам, лично Валера, служит предметом любви и почитания, пусть такого жалкого существа, как Юрасик.

Что же он должен подохнуть, что ли, чтобы заслужить достойное к себе отношение? В нетрезвом мозгу закачалась, укрепляясь по мере увеличения опьянения, мысль, что никто никогда не мог оценить его по настоящему. Жена? Что жена, что думать о ней сейчас. Мать? На то она и мать, чтоб любить сына не рассуждая, но от его маман такого не дождешься. Валера лихорадочно взалкал любви и уважения равного по полу и вспомнил, наконец, об Алике. Алик не подведет, он придет в гости по первому зову и продемонстрирует все, что Валере от него требуется. У Валеры есть-таки собственные почитатели, причем не по долгу службы, как у Бориса. И с Юрасиком Алика не сравнить. Оба слабаки, конечно, но Алик все ж таки покрепче будет. Надо Алика пригласить, на настоящего друга он не тянет, но на бесптичьи и жопа соловей.

С подобными светлыми мыслями Валера покинул не оценивших пророка в своем отечестве одним из последних, когда кончилась правильная водка, а Борис не подтвердил приглашения остаться на ночь. Денег на помин пожалел, не иначе, только языком трепать горазд. Ничего, Валера завтра устроит свою вечерушку, мало не покажется, широкой натурой природа не обделила, не то, что этого жмота, хуже нет — не допить. И головастик недоделанный вечно под руку лезет, Борис то, Борис се, в таких условия не поговоришь. А потому что не слушают, дебилы. Кулаком бы по столу шарахнуть, но перед Валерой оказалась лишь дверь собственной квартиры, и зашел он тихо, чтоб не будить мать. Напрасно, записка на столе в кухне извещала его об очередной материной отлучке.

Валера лег не раздеваясь, и тяжелый сон потащил его по крутому склону наверх, к гарантированному обрыву, не иначе. Валера не верил снам. Он не запоминал их.

Алик и Алла. Четверг.

После вечеринки у Володи Алик завел моду рано вставать, хотя никуда не должен был идти. Сон расстроился от неумеренных возлияний. Сегодня голова, как ни странно, не болела, но шум, производимый Аллой собирающейся на работу, раздражал. У женщин есть необоримая тяга к шуршанию целлофановыми пакетиками в шкафу, когда сон и без того капризен и некрепок.

Алик сел завтракать вместе с женой. О работе в "У Муму" не стал говорить, давно не рассказывал жене о работе — скучно, о визите к Володе рассказал еще вчера, с трудом удержавшись от упоминания о Вике. Любимые женщины существовали в его сердце параллельно, допустим, одна — в левом желудочке, другая — в правом, не мешали друг другу. Во всяком случае, Вика никакой угрозы для Аллы не представляла, жена — это дом в первую очередь, но и друг тоже. Здесь существовала некая странность, ведь друзьям принято рассказывать о своих проблемах, и Алика не раз так и подмывало рассказать о Вике, тем более, что их роман длился почти год, казался естественным и привычным, и казалось, что жена все знает, тоже давно и привычно. Словно оба только делают вид, что нет никакой Вики, а на самом деле все учитывается, и когда жена сообщает о том, что задержится, или напротив, придет с работы пораньше, то на самом деле предупреждает Алика, каким временем он может располагать. Или, действительно, Алла не догадывается? Если бы можно было с ней посоветоваться, если бы только один раз обсудить. Но нет, нельзя, даже если и знает. С Володей не поговоришь на подобные темы. С одной стороны у него все просто: делай что хочется, если тебе радостно делать это, а Володе похоже даже штраф платить радостно. А с другой стороны, как найдет на него философское состояние, как заявит что-нибудь, типа: "Я с плохим человеком и в постель не лягу!", что смешно и само по себе из мужских уст: подмена, теоретически совершенно правомочная, слова «женщина» словом «человек», сразу всплывает этакая рыжая феминистка с докладом "Роль мужчины в жизни человека", а еще смешней другая подмена, не замечаемая Володей: деятельности предстательной железы и всего, что к ней прилагается — нравственным критерием, то есть работой невидимой миру (меняющейся от века к веку, от города к деревне и от одного народа до другого) железы моралистической.

Поговорить с Валерой? Невозможно! Алик тотчас принялся размышлять, почему невозможно, благополучно забыв на какое-то время о чем, собственно, хотел поговорить.

Иные мужчины принимаются говорить, когда устают действовать, иные, когда расслабляются, допустим после пива или бани, а скорей всего, и пива, и бани, Алик принадлежал к тем мужчинам, которые говорят всегда: вместо действия и вместе с действием, если уж без него никак не обойтись. Но ситуацию с Викой действительно требовалось обсудить, разве нет?

Алик не отказался от употребления редких слов, выражающих нежность, тех, что появились у него вместе с Викой, тех, что никогда не слышала Алла, но произносил их по инерции, без чувства и напряжения, инерция приводила к тому, что слова выскакивали дома, где им совсем не место, Алла слегка цепенела после какой-нибудь "золотой девочки", но ненадолго. Алик не отказывался от свиданий один раз в неделю, на два раза времени, правда, не хватало. Алик вообще не отказывался от Вики, нет, он не собирался отказываться от Вики, а позавчера в ресторане, когда они сидели с Володей и Валерой, даже испытал жгучую ревность, почему-то решив, что Валера может соблазнить его маленькую подружку. Но иногда он думал, а как здорово было бы, если б их отношения можно было законсервировать. Навалилось много работы, Алик уставал, Алла все чаще заговаривала о ремонте квартиры, что способно вывести из равновесия даже диплодока, не то, что нервного нынешнего мужчину. Вика ему не прискучила, ну разве что самую малость. Но с нею надо же было как-то поступать!

Вика никогда не заводила речи о дальнейших перспективах, о браке, детях. В какой-то момент Алику показалось подозрительным такое молчание, возможно, Вика испытывает к нему совсем не то, что говорит, возможно, она не рассматривает их отношения всерьез. В таком случае он не имеет права отнимать у нее время, отнимать месяцы и годы ее жизни из того недолгого периода, когда женщина может устроить свою судьбу почти по своему желанию, может выбирать. Еще пара лет, и Вике станет гораздо труднее выйти замуж. А если она не любит Алика, к чему все это? Получалось, что он берет на себя ответственность за женщину, которой совершенно не нужен, что называется, берет грех на душу ни за что. И обида укреплялась. В конце концов Алик не выдержал и сам завел разговор "о будущем". Вика охотно откликнулась, у Алика отлегло от сердца, но потом стало гораздо хуже. Вика подробно принялась интересоваться его жизнью с женой, их квартирой, квартирой Аллиной матери, даже квартирой родителей Алика, где в последнее время жили чужие люди, поскольку отец не вылезал из загранкомандировок, а мать ездила с ним с тех пор, как Алик вырос для самостоятельной жизни. Алик отдавал себе отчет, что расспросы ее не от корысти, Вика не жадная, никогда не выпрашивает подарки, не требует походов по ресторанам, но все же, все же… Не имеет она права расспрашивать про Аллу, неужели не чувствует. Пару раз он постарался осадить подругу, Вика обиделась, с тех пор Алик отмалчивался, переводил разговор на другое, а Вика, как назло, вошла во вкус подобных разговоров и, похоже, начала страдать. Плюс к тому, в постели тоже все разладилось, Вика сделалась холодна, обидчива без меры, и вообще, неожиданно Алик понял, что с Аллой ему в постели ничуть не хуже. Неужели, все дело в привычке? Как только пропал элемент новизны, Вика утратила большую часть своего очарования.

Алик взглянул на жену, сосредоточенно намазывавшую два бутерброда: для себя и для него, отметил новые морщинки, бегущие к вискам, тени под глазами, несвойственное ей прежде жалкое выражение, и представил, о чем она думает. Представить это было легко. Алла думала о том, когда же наконец кончится история с Викой, как она измучилась от недомолвок, лжи. Настанет ли момент, когда они снова будут сидеть за завтраком напротив друг друга, и ничто не помешает им улыбаться и болтать, перескакивая с предмета на предмет, как в первые годы. Мучалась на всю катушку, и виноват в этом он, Алик. Он по честному скрывал все, но Алла так давно и хорошо его знает. Неужели придется расстаться с Викой? То есть, он обманет Вику, она верит ему, доверяется, а он ее обманывает. Не сейчас, позже, когда оставит — он предаст ее. И Вика не сможет сразу понять, как же так, она не сможет понять, что все прошло. Алик — предатель по натуре, ведь Аллу он тоже предает. От подобных мыслей закололо сердце, он сморщился.

— Что с тобой, — Алла внимательно поглядела на мужа. — Опять зубы?

Она наблюдала за Аликом все утро, и Алик ей не нравился. По всем признакам надвигался очередной приступ меланхолии. Алла давно и хорошо знала мужа и легко читала в его сердце, так же, как и в других сердцах. Стоило ей только намекнуть о предстоящем ремонте, и вот, пожалуйста, результат. Алла усвоила, что у мужчин отсутствует орган, который отвечает за вызов водопроводчика, но Алик превосходил все допустимые мерки. Никто же не утверждал, что ему придется переклеивать обои или белить потолки, все опять ляжет на Аллу, ей договариваться с маляром и ходить по строительным магазинам. Конечно, Алик зарабатывает, по крайней мере, сейчас стал зарабатывать, но долго ли это продлится? Любое предложение, требующее каких-нибудь действий повергает мужа в уныние. Алик не способен самостоятельно купить ей подарок. А где-то есть мужчины, причем не только в дамских романах, покупающие своим дамам даже нижнее белье. Но постель Алика не интересует, какое там белье. Лишь в последнее время наметилось некоторое оживление на этом фронте, наверняка, в связи с тем же ремонтом. Алла вспомнила недавнюю сцену в ванной и улыбнулась. Уж здесь-то можно не беспокоиться, последнее, чего стоит ожидать от Алика — это другой женщины. Его бездействие пропитало весь воздух в квартире, он состарился раньше времени, и Алла состарилась вместе с ним. У них никогда не бывает гостей, их серый плотный воздух вытолкнет любого. Редко-редко заходит Валера, бывший одноклассник мужа, но лучше бы и его не было, Алик не в силах разорвать эту условную дружбу, которая заключается в том, что Валера беззастенчиво пользуется Аликом. Что может быть у них общего? Только муж с его привычкой копаться в себе умеет найти привлекательность в подобном мужлане. Но черт с ним, с Валерой. Как же вынудить Алика посидеть с малярами, ведь Алла работает днем. Его вялость и апатичность, еще усилившаяся этой зимой, отнимают силы и у нее, не хочется ничего делать, встаешь утром с превеликим трудом. И никакой надежды на изменения, с возрастом все плотнее воздух, все тяжелее дается движение. А ведь Алле нет еще сорока. Муж смотрит больными глазами, сейчас Алла уйдет, а он завалится на диван бесцельно разглядывать потолок и пролежит до вечера. Собаку, что ли, завести?

— Ты сегодня не работаешь? — Алла надеялась сплавить мужа на вечер и разобрать кухню, одной гораздо проще это сделать, Алик сожрет и ту невеликую энергию, что она донесет после работы.

— Нет, Володя не звонил. — Алик понимающе поглядел на жену, она интересуется, встречается ли он сегодня с Викой, и поскольку не услышал в ее голосе надежды, на которую рассчитывал после недавней сумасшедшей — на четырнадцатом году супружества — любви, застигшей их в ванной комнате, прямо на стиральной машине, внезапно обиделся и добавил: — Я, может быть, к Валере съезжу.

— А без "может быть" ты не умеешь отвечать? — раздраженно спросила Алла.

— У тебя какие-то планы на вечер? — пошел на попятную Алик. — Я могу никуда не ходить.

Алла попалась в ловушку, не говорить же, что, напротив, она хочет остаться одна, потому она приняла единственно правильное решение сказать полу правду:

— Я собиралась заняться кухней, — тут Алик уже открыл рот, чтобы обреченно и немедленно предложить свою вредоносную помощь, — а соседка хотела кое-что посмотреть у нас.

Дальше продолжать не обязательно, соседки Алик испугается и можно не заканчивать дурацкую фразу, что же такое хотела бы посмотреть соседка у них на кухне.

— Ты подружилась с соседкой? — Алик удивился и подумал про себя, как же плохо должно быть Алле, если она ищет дружбы с соседями, совсем на нее не похоже. Соседка наверняка в курсе их семейных трудностей. Придется выдерживать испытующий, а то и ехидный взгляд посторонней женщины весь вечер. — В таком случае вам наверняка захочется поболтать, я только помешаю.

— Конечно, миленький, не думай, что я тебя выгоняю. — Алла встала из-за стола. Если не прекратить взаимные расшаркивания, они продлятся еще полчаса, и она опоздает на работу.

— Действительно, схожу к Валере. — Алик обратился к Аллиной спине, такой одинокой в дверном проеме.

Алла вышла на лестничную площадку, с неприятным удивлением обнаружив, что каждый шаг дается с трудом еще большим, чем обычно, словно идет она по колено в песке. Откуда такая разбитость во всем теле, ведь хорошо выспалась и не болит ничего. На мгновение потемнело в глазах, показалось, что сунулась лицом к лицу какая-то тень — у теней, разве, бывают лица? — полоснула крыльями. Что за чертовщина, некто невидимый явно хочет, чтобы Алла вернулась домой. Она не верила в совпадения и приметы, поэтому вернулась просто так, посмотреть, не забыла ли отключить газ на кухне. Алик, как положено, уже лежал на диване, и Алла рассердилась сама на себя, в конце концов, газ выключить у мужа хватило бы ума, зря вернулась. На улице ощущение разбитости пропало, и на автобусной остановке Алла забыла о мелкой неприятности, о неведомой летающей тени.

Алик лежал перед выключенным телевизором и раздумывал куда бы, действительно, сходить вечером. Идти к Валере просто так без повода представлялось неприличным, он никогда не ходил к Валере без приглашения, разве что в школе. Людмила Ивановна, Валерина мать, до сих пор пугала его, каждый раз видя ее в коридоре Валериной квартиры — входную дверь открывала именно она — он ждал реплики, услышанной впервые в седьмом классе:

— Шляются по чужим домам, словно своего нет!

Телефонный звонок заставил его подскочить чуть не на полметра.

— Валера! Ты будешь жить вечно, только что о тебе думал. — Алик перехватил трубку другой рукой и прислонился к стене лбом, в аккурат к пятну, темнеющему на обоях в память о прежних телефонных переговорах.

— Зачем думать, трясти надо! — свежей шуткой отвечал приятель, — У меня сегодня отгул за прогул, давай подгребай через пару часиков. — А чтобы Алик не очень-то возомнил о себе, добавил, как одолжение: — Посмотришь заодно мою вертушку, что-то она барахлит последнее время, звук плывет.

Не объяснять же Алику в самом деле, как тошно было вчера, не рассказывать же о смерти Тиграна.

— Я тебе давно говорил, что пора менять технику, никто не пользуется сейчас такой аппаратурой, мне и запчастей для тебя нигде не достать.

— Аппаратурой! — передразнил Валера, — коли ты такой умный, может, подскажешь, где тут поблизости деньги на деревьях растут? Меня моя вертуха устраивает, пластинки, опять же, куда я дену, заново все покупать?

— Ладно, придумаем что-нибудь, — согласился Алик и спросил все-таки, а Людмила Ивановна?

— Маман уехала на пару дней, так что ты купи по дороге шпрот каких-нибудь, напоить я тебя напою, а насчет жратвы — скучновато у меня. Да, приезжай не один, если хочешь, — неожиданно добавил Валера.

Алик не понял: — С Аллой? Но она на работе до шести, а вечером у нее дела с соседкой, — поспешил добавить, памятуя о том, что жена с трудом скрывает свое плохое отношение к другу мужа.

— Ну ты сегодня тупой, как Куликовская бритва, — Валера наклонил рожок изобилия каламбуров, — при чем тут Алла? Жена должна дома сидеть, а ты приходи еще с кем-нибудь, не догоняешь, что ли?

"Еще у кого-нибудь", то есть у Вики, сегодня был выходной, и у Алика зашевелилась опасная мыслишка, что Валера знает об этом. Тотчас попыталась вылезти наружу из темной памяти та, старая история с Валериной женой, Аликовой подругой, но он привычным пинком отправил ее обратно, сколько можно! Пять лет не переставая обдумывал ту ситуацию, получалось, что все кругом правы, тем не менее, все оказались несчастны и виноваты, если смотреть со стороны. Нет, не так, не то, чтобы все правы, но никто не виноват. И уже пришел к выводу, много позже, после собственной женитьбы, что нельзя допускать такую идею в свое сознание, нельзя считать, что никто не виноват, сам измучаешься и других измучишь, так нечего и сейчас начинать, кыш проклятая!

— Что замолчал? Да не бойся, не стану соблазнять твою курицу! — Валера громко захохотал, провидчески представляя, как у Алика вытягивается лицо.

Алик решил, что нет ничего обидного в реплике приятеля, несколько грубовато, пожалуй, но без вульгарности, по-мужски тяжеловесно, правильно, так и надо, жаль, что он сам не умеет оседлать эту плотную соленую волну и взрезать, взволновать равнодушную гладь разговора. И еще Алик решил, что ему хочется напиться сегодня, желание для него экзотическое, но последнее время не такое уж редкое.

Они договорились на три часа, у Алика оставалось время в запасе, чтобы уговорить Вику заехать к нему. Вика всегда отказывалась, да и Алик не особо настаивал. Мысль привести любовницу домой отдавала пошлятинкой, но сегодня ему показалось, что мир может оказаться гораздо проще и доброжелательнее, если он, Алик, перестанет взвешивать на весах себя и близких, в вечном страхе найти себя легче прочих.

Вика. Четверг

Вика ехать к Алику домой отказалась наотрез. Она только что получила вливание от подруги Светки, что нечего мужикам создавать комфортные условия, пусть получают свой секс (конечно, после того, как привыкли и оказались на крючке) с максимумом хлопот и неудобств. Иначе им и женится ни к чему, если все и так доступно. Вика согласилась с подружкой, тем более, что ей и самой не больно хотелось ехать. Никак не поймешь Алика, чего он хочет на самом деле: сегодня так, завтра иначе. Сам начинает про жену рассказывать, но стоит Вике спросить что-нибудь безобидное, немедленно уходит в сторону или замолкает. Говорит и обещает много, но на деле ни разу не подарил ей ничего стоящего, ни разу не приревновал, очень обидно. Неделю тому назад, когда они наконец выбрались в ресторан, Вика полчаса проторчала с идиотом Валерой в курилке, но Алик и ухом не повел. Все равно ему, что ли? Любой на его месте давно бы Валерке врезал, особенно, когда он Вику из кухни выгнал, а Алик ни рыба, ни мясо, взял и не услышал. Больше года встречаются, а Вика до сих пор не может сама ему домой позвонить, значит, не собирается с женой разводиться. Зачем тогда кормит пустыми обещаниями? Но хуже всего стало сейчас, после сцены с Валеркой, когда этот козел выгнал ее из чужой кухни, как случайную шлюху. Так не поступают с девушками друзей, с теми девушками, к которым друзья серьезно относятся. Почему Алик не ведет себя как мужчина? За кого он Вику принимает? Она ведь явно заслуживает лучшего за год беспорочной службы. Светка утверждает, что Вика доверчива от лени: лень подумать, лень разобраться в человеке, лень изменить собственное отношение привыкла Алика «любить», теперь не перестроиться. Но когда спишь с кем-нибудь, невольно влюбляешься, факт. Бывает иногда и так просто, по случайности. Иногда, правда, лень отказывать, доказывать то есть, особенно когда все уже хорошо выпили. Но потом начинаешь с человеком встречаться — и все нормально. Почему-то у Вики за всю жизнь не сложилось ни одного серьезного романа, только вот с Аликом. Странно, на лицо и по фигуре — не хуже других, одеваться как хочется не получается, но не может быть, чтоб это служило серьезной помехой. А где знакомиться? В магазине? Но Вика работает в отделе галантереи, там мужчин нет. Сходить бы в ночной клуб, в казино, но нет ни компании, ни денег. Есть же семьи, где по одному ребенку, вот и Алик тоже один у родителей. А если у Вики еще две сестры, двойнята, тут не разбежишься, хорошо, она старшая, а то пришлось бы донашивать чужое, немодное, как ее двойняшки за ней донашивают. Когда они совсем вырастут, вообще труба будет, и сейчас по головам ходят, а потом… Ни хрена родители не думали, рожали в свое удовольствие, а теперь живи, как нищенка. Время идет, ни мужа, ни жилья, ни престижной работы, куда деваться — непонятно. Фигушки, она к Алику поедет. А ну, как в самый волнительный момент жена возьмет и вернется с работы, зачем Вике такая нервотрепка? И наказать его надо за Валерку, и Светка права — нельзя комфортные условия предоставлять. Получается, что Вика всегда готова, всегда Алика жалеет, что он такой ранимый и тонкий, а Вике за это — хоть бы хрен!

— Нет, сказала, что не поеду, значит не поеду! — Вика отвечала твердо, боялась, что не выдержит, даст себя уговорить.

— Но почему, деточка, я тебе обещаю, что никого здесь не будет до вечера. — Алику стало обидно, он в первый раз решился привести Вику к себе, поступился принципами в стремлении к простоте и гармонии и встретил такое глухое неприятие, но ведь ее тоже можно понять. — Ты можешь мне объяснить, почему? Я же наверняка пойму тебя, мы как-нибудь договоримся, решим нашу проблему.

Вика почти сдалась, звук Аликова голоса действовал на нее завораживающе, хотелось пожалеть его, как иногда двойняшек, когда они жаловались Вике на родителей или учительницу, но собралась с мыслями, вспомнила Валерку и неприятно засмеялась: — Почему-почему… По физиологической причине, вот почему.

— По какой причине? — растерялся Алик.

— По этой самой. Болею я на этой неделе, по-женски болею, неужели непонятно? Послезавтра уже смогла бы, а сегодня — нет. — Вика удивилась собственной изобретательности, Алику ведь не придет в голову проверить, правду ли она говорит, Алик никогда не обсуждает подобные проблемы.

— Как жаль, а я хотел пригласить тебя в гости к другу, — голос Алика падал, падал — до самого дна меланхолической грусти.

— Хочешь пригласить — приглашай, ходить-то я пока еще могу, — Вика нечаянно продемонстрировала отсутствующее в обычные дни чувство юмора. — А к кому в гости?

— К Валере, — осторожно ответил Алик. Он понимал, что не стоит придавать значения тому эпизоду на кухне у Володи, тем более, что сам ничего такого не заметил, услышал в Викином пересказе и, напротив, успокоился, убедился, что Валера Вике не интересен. Понимать-то понимал, но как Вика отреагирует, тем более, что в период, как она выразилась, "физиологической причины" наверняка станет капризничать без повода.

— К Валере, — недоверчиво переспросила Вика и наморщила лоб. — Может быть, он специально ведет меня к Валере, чтобы там на месте, прямо на дому у козла, ему отомстить за меня? Тогда зря отказалась приехать, сейчас поздно идти на попятную, придется признать, что соврала насчет месячных. Ладно, живот действительно побаливает, пусть и по другой причине, — а вслух сказала, — к Валере, так к Валере. Где встречаемся?

Часть 2

Валера и другие. Четверг.

Валера редко приглашал к себе гостей, не в последнюю очередь из-за района, в котором жил. До Сосновой Поляны путь неблизкий. Метро рядом нет, автобусы ходят редко, битком набитые. Есть маршрутки, но сам Валера ездил на них не часто. Удобней всего ехать на электричке, пять минут ходьбы от станции. Но есть в езде на электричке нечто унизительное, словно расписываешься в том, что живешь в провинции, пусть это и провинция города, а все-таки. Никак не походила Сосновая Поляна на город. Много трех и двухэтажных домов, построенных еще пленными немцами, соседи знают друг друга, как в деревне, продавщицы здороваются. В подъезде вообще все, как родственники, досконально знают, кто с кем, кто женился, когда развелся. От знакомых и приятелей живущих в центре, Валера вечно ожидал насмешки. Как-то раз пожаловавшись Тиграну на боль в пояснице, услышал в ответ: — У вас там (имелась в виду Сосновая Поляна) врачи-то хоть есть?

Того и гляди дождешься от кого-нибудь вопроса, топил ли печку поутру. Провинциальный, значит смешной, неловкий, недалекий. Бабки на лавочке у подъезда при появлении Валеры — одного, причем, без подружки, осуждающе здороваются и выразительно замолкают, провожая глазами, будто все понимают, прямо, как королевские пудели. В подъезде при входе лежит самотканый половичок — одной этой детали достаточно, чтобы стыдится своего жилья. Представьте себе половичок в подъезде на Литейном или Московском проспекте. Поэтому немногочисленных гостей Валера встречал агрессивно, как свидетелей того постыдного, что они случайно узнали о нем.

Девица Алика вошла хуже некуда, с порога заявила: — Какой миленький домик, такой чистенький! А такие дворы я видела только…

Валера не стал ждать, какой Козельск она назовет: — Горючее принесли, а то шланги пересохли? — активно поинтересовался он, повернулся к гостям спиной и пошел в свою маленькую комнатку, заваленную книгами на продажу.

Алик засуетился, принялся развязывать шнурки, не выпуская из рук сумки. Вика напряглась. Зачем согласилась придти сюда? По дороге она решила избежать сцены, пусть Алик не ругается из-за нее с другом, в конце концов и Валера может пригодиться, лучше проявить тактичность, что Вика и проделала, входя в дом. Оказалось — напрасно. Этот хам перебил ее. Действительно, презирает? За что? За то, что она любовница, а не жена? Или за то, что женщина? Есть ведь и такие ублюдки. Ничего, она ему покажет. Что именно покажет, Вика не знала, но мало ему не будет. Не зря в универмаге работает, научилась разговаривать со всякими, среди покупательниц такие рыла встречаются, Валере и не снилось.

Алик смущался; ходить в гости с Викой к друзьям, знающим Аллу оказалось довольно мучительной акцией. Но ведь в глазах Валеры это должно выглядеть по-мужски нормально. Он-то воспринял их приход естественно, как если бы Алик пришел один. За старым столом, уставленным принесенной снедью, оказалось, что говорить пока не о чем. Вика, похоже, утонула в кресле насмерть, хозяин без вульгарного гостеприимства наполнил свою рюмку и, в согласии душевном, немедленно выпил.

— Правильно, — одобрил Алик, — что же мы так сидим. — Он разлил водку, все выпили, не чокаясь.

— Между первой и второй перерывчик небольшой, — отозвался Валера и налил себе третью.

Вика, доверчивая как змея, повернула к нему нарядную головку.

— За ПЗД, — сказал Валера, — за присутствующих здесь дам!

Все замолчали, угрюмо, как поэты, чья любимая тема — кладбище, а занятие — пьянство, поглядывая на понижающийся уровень бесцветной жидкости в бутылке. Алик не выдержал первым и предложил посмотреть Валерину «вертушку» — официальная причина визита.

— Да ладно тебе, не сепети, — дипломатично отказался хозяин. — Дай посидеть спокойно.

Они выпили еще по одной, закусили шпротами. Повторили и закусили пошехонским сыром. Шпроты неожиданно кончились.

— Курить здесь можно? — Вика разомкнула накрашенные уста и вынырнула из кресла.

— Валяй, — разрешил хозяин, — пепельница на подоконнике.

Суета вокруг пепельницы, зажигалки, сигарет — у кого какие, объединила собравшихся, задала тему для разговора. Валера добровольно рассказал историю из армейской жизни, связанную с добычей папирос, Вика вспомнила, как пробовала курить в восьмом классе, перепутала слова, сбилась. Алик испугался, что Валера засмеется. Валера засмеялся. Вика, опьяневшая к тому времени достаточно сильно, засмеялась тоже, вместо того, чтобы обидеться. Уровень жидкости в бутылке снова понизился. Все встали, беспорядочно перемещаясь по маленькой комнате. Алик, воодушевившись, принялся пересказывать одну из Володиных сказочных историй, Вика, не слушая, спрашивала Валеру: — А это у тебя что? — Они были уже на «ты». То есть, Вика перешла на «ты», потому что как Алик ни старался, не мог вспомнить, обращался ли Валера на его памяти к какой-нибудь из женщин во втором лице. Алик мужественно продолжал свой рассказ, но нежная подруга перебила:

— Ох, помолчи. Ты-то помнишь, что хочешь сказать, а мы можем забыть, объединяя себя и Валеру по принципу опьянения.

Валера, не оценив доверия, или напротив, оценив должным образом, двигал руками и клонил короткое туловище в направлении стола, приговаривая: Подождите, я хочу добраться.

В скором времени он действительно дошел до стола, решительно разлил остатки водки по рюмкам, поднял свою, провозгласил: — Ну, чтобы все!

Водка кончилась, сыр кончился, шпроты кончились давно. Вика посмотрела на Валеру, затем они сообща посмотрели на Алика. Тот ощупывал лопатками пожелтевший дверной косяк, через тонкий «парадный» свитер неровная поверхность читалась отлично, каждая зазубрина, каждая выемка сообщали Алику, что именно произойдет в девятиметровой комнате, если он уйдет в магазин, и что воспоследствует, если его отсутствие затянется, несмотря на все "физиологические причины" вместе взятые. Алик не стал принимать решения, дождался, когда Валера полезет в карман за собственными деньгами и скажет: Сбегаешь, да? — дальше все пошло само собой, независимо от Алика. Он исполнял то, о чем его просили другие. Не то, чтобы таким образом он перекладывал на них ответственность за предстоящее или демонстрировал оголтелое смирение, нет. Ничего не приходило ему в голову, там образовалась тошнотворная пустота, заполняемая лишь чужими голосами, лишь они могли указать, что нужно делать. Голоса — Валерин голос — сказали, что надо идти за бутылкой, и Алик пошел.

Та, которая сверху, не вмешалась, не подсказала: — Останься!

Наверное, она спала или бродила по другим коридорам, или, устав от наблюдений, беседовала со стражами Входа.

В подъезде Алик сообразил, что если, не думая о цене и качестве, купит все необходимое в ближайшем ларьке, то успеет вернуться до того, как Вика совершит непоправимую ошибку. Выйдя на улицу, пробежав по свежему долгожданному морозцу, пришел в себя и обрел способность рассуждать. Почему он считает, что ошибка непоправима? Валера не демон, в конце концов, мало ли что случается с выпившими людьми. И Вика Алику не жена, а он ей не муж, она имеет право на капризы. Вот именно, она имеет право, а потому, что значит ошибка? Может и не ошибка вовсе. Вика взрослая женщина, прекрасно все понимает, знает, чего хочет. Что, если она несчастлива с ним, с Аликом, а Валера сможет дать ей больше? Конечно, на взгляд Алика, Валера только отбирал, но женщины рассуждают по-другому. И, собственно, почему он судит Валеру, сам он, Алик, разве правильно живет? Если довести мысль до логического конца, нет такого человека, перед которым Алик мог бы чувствовать себя правым. Перед женой виноват, перед Викой виноват. Родители? Он не оправдал их ожиданий… Перед тещей — тоже виноват. И при том совершенно несчастлив и ничего не может себе позволить. Валера, по крайней мере, не скрывает своих желаний, пусть нечестных. Но желания не делятся на честные и нечестные. Они или есть, или нет. А когда они есть, их можно скрывать или проявлять, Валера практикует последнее. Значит, Валера честнее Алика. Нетрезвая голова скрипит, но соображает, от себя не убежишь.

На этом оригинальном умозаключении Алик застрял, замедлил шаг у ларька, но прошел-таки мимо и направился к большому универсаму в конце улицы. В универсаме наверняка будет очередь в кассу. Пусть произойдет то, что должно произойти, он не имеет право вмешиваться в чужие жизни и навязывать решения. Алик зашагал торжественно, в полной мере осознавая размах и размер собственной жертвенности, пока не споткнулся о подлую мыслишку: — А не сам ли ты все это подстроил? Тебе удобна такая развязка. Ну, помучаешься, не без того, особенно первое время, зато разрешиться двусмысленное положение, не придется врать жене, не придется ложно обнадеживать Вику. — Это я спьяну, немедля отвечал сам себе Алик, но подлая мыслишка не унималась. Алик остановился у дерева с гладкой корой красноватого оттенка, полез за сигаретами. — Им, оставшимся, легче, чем мне, им не надо ничего решать! новая мысль побежала вдогонку предыдущей. Восхитительная пустота в голове сменилась многоголосой хованщиной.

Оставшиеся в прокуренной комнате безмятежно уселись на диван после ухода Алика и раскурили очередную сигарету на двоих, на столе осталась пустая пачка.

— Все-таки, курить надо бросать, — вдумчиво заговорила Вика и выжидательно посмотрела на конфидента.

— Да, вот никак не собраться, — согласился Валера машинально и в две затяжки докурил общую сигарету. — Раздевайся, быстро.

— Что? — удивилась Вика, заведя руки за спину и незаметно расстегивая замок на юбке, с которым ни одному мужчине самостоятельно нипочем не справиться.

Валера юбкой заинтересовался мало, юбка не мешала ему, и Викины старания пропали втуне. Через пять минут она тоже забыла о замке, юбке и прочих пустяках. Ее ласкал Настоящий Мужчина, и то, что его «хозяйство», как выражается Светка, никак не могло придти в боевую готовность, ничего не значило. Вика покорно и охотно скользнула на пол, ухватившись за Валерины колени, подчиняясь его, отнюдь не немой, просьбе. Процесс пошел. Соприкасающиеся хрупкими боками стакан и блюдце с окурками ритмично задребезжали на столе.

Одна из чашек неожиданно, словно сама по себе, прыгнула к краю стола, упала и разбилась на две половинки. Алла с досадой бросила в раковину мокрую тряпку и наклонилась за осколками. Расхотелось прибирать кухню, накатила внезапная сонливость. Будто кто-то невидимый, какая-то тень, наподобие утренней, толкала Аллу в спину — иди спать, иди спать.

Алла. Четверг.

Диван недолго простаивал в отсутствии хозяина, хозяйка приняла вахту, свернулась калачиком, натянула на ноги край пледа.

— Так вся жизнь пройдет. Уже никогда ничего не случится со мной: ни чудесного, ни страшного, — подумала Алла, погружаясь в состояние между сном и бодрствованием. Темное плотное пространство с плавающими светящимися кругами окружило ее, пластично вытягиваясь в коридор с оплывающими стенами. Несколько лет тому назад Алла видела нечто подобное, когда лежала с высокой температурой. Она не верила, что это обычный грипп, температура держалась целую неделю, Алла бредила, боялась умереть и в полубреду договорилась с мужем до того, о чем после было стыдно и смешно вспоминать. Почему-то она решила, что если здесь, в этой жизни, условиться с близкими о встрече там никто не знает, что там, возможно, потому что никому не приходит в голову договориться о встрече здесь, — то встреча обязательно состоится, надо только четко договориться о месте. Тогда умерший первым сможет встретить и сопроводить уходящего позже. Есть же там какой-нибудь вокзал, где оказываются новенькие. Пусть не вокзал, но нечто подобное. А если таких пунктов несколько, встречаться, допустим, в самом первом, или крайнем справа, или пусть прибывший сидит у входа, а встречающий методично обойдет все вокзалы один за другим.

В коридоре появилась тень, не мнимая, достаточно плотная, но такая же мягкая и меняющаяся, как все вокруг, приблизилась, задрожала. Алла поняла, что сейчас ей покажут совсем особенный сон. Кто покажет — неясно, но присутствие чужой воли, навязывающей действие, вернее, бездействие, ощутила еще на кухне, когда разбилась чашка. Алла полетела за тенью, двигая руками и ногами, как при плавании неправильным брассом. Как обычно бывает во сне, летать оказалось довольно просто, но скоро Алла почувствовала некоторую усталость. Плавала она неважно, тоже быстро уставала. Плотное пространство разжижалось, стало прозрачным, как воздух в солнечный день, но здесь источник света находился не вне, а как бы в самом воздухе. Алла, вслед за тенью, миновала и этот участок, не понимая, куда они летят: вверх или вперед. Летели, очевидно, вверх, потому что когда измученная Алла подумала, что больше не в состоянии двигаться, тень внезапно остановилась, и они оказались в серой дымке, заполненной такими же тенями, а светлое пространство осталось внизу, под ними. Все, что там происходило, было отлично видно, причем оказалось, что наблюдать можно за всем сразу, а если хотелось рассмотреть отдельный участок, стоило взглянуть пристальней, и картинка, не увеличиваясь в размерах, проявлялась до мельчайших деталей. Больше всего это было похоже на громадный улей с сотами, расположенными по бесконечной спирали. Непрерывное движение вокруг сот создавало второй контур, увеличивая размер спирали, размывая границы ближе к краям. Улей дышал, двигался безостановочно и совершенно беззвучно. Прежде чем разглядеть то, что отсюда казалось сотами, Алла уже поняла, что увидит. Каждая ячейка представляла собой подобие вокзала. Тысячи теней толкались под высокими сводами, прибывая и прибывая, но сколько Алла ни вглядывалась, ни одна из теней вокзала ни покидала. Поезда отменили, дорогу разобрали? Нет, паники не наблюдалось, прибывающие тени не увеличивали суеты, суета оставалась та же, движение внутри вокзала не менялось. Из множества беспорядочных ритмов складывался один четкий, подобный перестуку маятника, но беззвучный. И тут же Алла увидела себя, дремлющую на диване под пледом. Различные картинки существовали в восприятии параллельно и естественно, не сопоставляясь одна с другой.

— Наверное, такие видения считаются озарением, что-то подобное испытывали мистики, — подумала Алла, удивилась, что может оценивать свое состояние сквозь сон и поняла, что не спит, а смотрит на стену противоположную дивану, и узор обоев сквозь прищуренные глаза сливается, превращаясь в бесконечную спираль.

Алла решила, что надо немедленно встать и продолжить дела на кухне, но вместо этого уставилась в окно, бессмысленно наблюдая, как в косых снежных штрихах раскачивается голый тополь с изуродованными ветками. Тополь рассказывал о смерти, о том, что она никогда не приходит сразу, а проникает внутрь постепенно, по частям. Можно прочитать о ней в книге, невзначай подумать или, допустим, услышать по радио реквием, — и ты уже увеличишь, взрастишь ее в себе, репетируя во сне или оцепенелой неподвижности, наподобие той, что охватила Аллу. Тополь говорил, что смерть никогда не повторяется, не бывает одинаковой. Старуха с косой — это чушь, случайная выдумка, каприз. Смерть может оборотиться очаровательной четырехлетней девочкой с льняными кудряшками, играющей в тазу с полосатым окуньком, выловленным добросердечными родителями, ласково перебирающей его красные плавнички, сдавливающей маленькими пальчиками нежную жаберную бахрому, пока рыбка не перевернется, являя скучающему солнцу желтый беззащитный бок насовсем.

Алла попыталась противится накатывающей меланхолии, принялась прикидывать, что же такого плохого, помимо полусна с вокзалами, случилось с ней сегодня, или в последнее время, откуда взялась непонятная апатия. Даже нового платья ей не хочется, почему? В прежние годы Алла обожала мысленно обмениваться нарядами со встреченными на улице женщинами: вот с этой бы поменялась целиком, а вот с этой — только сапогами. Игра забыта, нарядов вовсе не хочется. Тем более странно, что мама Аллы до сих пор не утратила азарта в поисках все новых и новых фасонов, нового стиля, несмотря на свой возраст. В молодости новое платье обещало изменение во всем, изменение отношения к хозяйке, любовь — от людей, от жизни следовало чего-то ждать. В молодости Алле хотелось испытать всевозможные трудности, самые, самые страшные: голод, безденежье, ну, что там еще может быть? Она представляла себе, как легко справлялась бы с их грузом, как поддерживала бы своих близких шутками, собственной изобретательностью. Позже выяснилось, что в лишениях нет ничего привлекательного. Тот год, когда Алик уволился с работы и не научился достаточно зарабатывать, Алла до сих пор не может вспоминать без содрогания, хоть и не пришлось отказывать себе во всем, но питались они неважно, за квартиру задолжали, и Алла пешком ходила до метро из экономии, а не для моциона. Впрочем, нынешнее положение вещей, когда нельзя сделать такой ремонт, как хочется, есть деньги на кафель, но их не хватит на хорошего мастера, Алла воспринимала как самые подлинные истинные лишения. И распространеннейший миф о капризных избалованных девицах, которым хватает силы духа в трудную минуту, обо всех этих прачках-королевах, барышнях-крестьянках, народоволках-просветительницах казался Алле вредоносной вопиющей глупостью. Ждать, что будущее избавит от унылой действительности, все равно, что лет двадцать дожидаться сказочного принца. Ну, появится он, в конце концов, а зачем? Жизнь-то почти прожита. Собственные тридцать шесть лет представлялись Алле едва ли не старостью.

Ветер за окном внезапно утих, тополь успокоился, лишь слегка поводил лапами. Алла, наконец, уснула, не дожидаясь возвращения мужа от Валеры.

Алик. Четверг.

Расплатившись за бутылку водки, Алик в последний момент передумал и прикупил еще шампанского, чтобы отпраздновать свое унижение. Валера открыл ему дверь, окинул взглядом трагическое лицо друга и захохотал неудержимо и грубо.

— Ну, ты даешь! Эк тебя разобрало! — еле переводя дух от смеха, вымолвил он, толкая Алика к дивану, на котором томно возлежала Вика. — Ну что, вздрогнем? Сейчас, дети мои, я вас научу всему.

Вика неожиданно принялась икать, что вызвало еще больший смех у Валеры.

— Сейчас мы тебя поправим, давай, Алище, дефлорируй флаконы.

Алик смотрел с явным замешательством на красную потную Вику, на деятельного Валеру, и унижение отступало, а после шампанского прошло вовсе. Смех, всеразрушающий смех делал свое дело. Не существует на свете ничего, с чем смех не справился бы. Используя подручные материалы, иронию или сарказм, он способен уничтожить любую эмоцию, он вытащит из пропасти между долгом и желанием и засунет смеющегося в дыру между холодильником и столом. Он разрушит сюжет, развенчает красоту и дезавуирует оскорбление. Он отнимет лавры у победителя и вознесет побежденного на недосягаемую высоту насмешки, он вернет достоинство оклеветанному, проткнет пафос, как воздушный шарик, и приведет любовь к заурядно-бытовому знаменателю. Он вылечит доверившегося ему больного и убьет физическое влечение у трепетного возлюбленного. Он гол и всесилен, как те, античные боги, что ходили по земле среди смертных, совокупляясь с ними, зачиная героев и чудовищ. Он прекрасно и беспощадно равнодушен.

Алик засмеялся. Какая разница, что произошло в его отсутствие, это всего лишь повод, чтобы повеселиться. Но Алик ошибался, и Валера его поправил. Повеселиться можно по-разному, лучше всего продолжать уже начатое, раз так хорошо пошло. Все, что прежде казалось Алику немыслимым, что он позволял себе только в воображении и только с чужими людьми, осуществилось здесь легко и незамысловато, по крайней мере, по началу.

После шампанского и ополовиненной водки они с Валерой освободили Вику от бремени ненужной одежды, не встретив никакого сопротивления. А когда дело дошло до колготок, напротив, обнаружили активное участие и содействие, колготки — вещь тонкая. На момент Алик испугался, что у него ничего не получится, но получилось все отлично, лучше, чем когда бы то ни было в прежние трезво-благопристойные времена. Валера слегка «сачковал», но Вика оказалась на высоте и орала так, что соседи забарабанили в стенку. Когда Алик почувствовал, что стал совсем легким и прозрачным и, наверное, сейчас умрет от наслаждения, звенящего пустотой внутри, Валера шлепнул Вику по светящемуся в полумраке длинному бедру и заявил:

— Не желаете ли освежиться?

Вика простонала нечто нечленораздельное и блаженно заснула на диване, закинув ноги на высокий валик. Алик оделся, пошатываясь. Пошатываясь, добрел до двери, аккуратно прикрыл ее за собой и вышел в темноту. Ему светила луна и свободный день впереди. Послезавтра начинались трудовые будни в ресторане "Два аиста".

Вика и другие. Пятница.

Вика в курилке сбивчиво пересказывала подруге Свете вчерашние события. Света вскидывала подбородок, трясла челкой и толкала Вику полным круглым плечом в особенно завлекательных моментах изложения.

— А что ты знаешь про этого Валеру? Он женат? — она сразу перешла к сути.

— Ничего не знаю. Живет один, это точно. Квартира так себе, мебель старая, почти как у меня дома. Ты всерьез полагаешь, что после такого возможно продолжение? — Вика с надеждой посмотрела на подругу.

— А тебе-то самой он как показался? Нормальный мужик?

— Кто его знает, мы столько выпили. Вроде, нормальный. Но после вчерашнего…

— Ну ты, прямо цветочек. Что — после вчерашнего? Ты в каком веке живешь? Да сейчас каждая сопливая десятиклассница, если у нее предки богатенькие, после походов по стрип-барам дома сама такие эротические шоу устраивает — нам и не снилось! Мы, женщины, расслабляться должны, или что? Думаешь, только им все позволено? Кому сегодня нужны закомплексованные дурочки. Застарелая невинность — это как клиническая глупость, Алик твой, разве что, и оценит. Оценить оценит, а от жены, все одно, не уйдет, так и будет тебя мурыжить. Его жену устраивает муж выходного дня, а тебе-то это зачем? Собираешься принца ждать? Ну, подождешь лет двадцать, может и появится. Но жизнь-то пройдет, зачем тебе в сорок пять принц, варенье с ним варить?

Светлана почти дословно повторяла Аллины максимы, иллюстрируя существование женской солидарности на практике. Солидарность такого рода достаточно распространена, при условии, что женщины сами не подозревают о ее проявлениях. Скажи той же Светлане, что подобная мысль уже развивалась другой женщиной, и решительная Викина подруга немедленно зачислит эту мысль в разряд банальных благоглупостей.

— На фиг тебе такой Алик не нужен. А этот мужик, похоже, нормальный, смотри, как он твоего при-хе-хе сделал. Что за фрукт этот Алик, если сам же тебя и подложил приятелю. Не иначе, как давно замыслил, избавиться от тебя решил.

Светка работала в режиме самовозбуждения, голос ее набирал силу и скоро заполнил все небольшое помещение, кидаясь на стены, как привязанная собака.

— Тише ты, — взмолилась Вика. — Он, все-таки, грубый, Валера этот. — И зажмурилась, сладко припоминая происшедшее. Что ни говори, Светка права, это оказалось чудесно. Вика не подозревала о своих собственных желаниях и способностях. Права Светка, надо жить по-другому, не отказывать себе в простых радостях. И мужчины на смелых женщин охотней клюют. Вон, как вчера ее любили. Оба.

— Грубый, зато настоящий. Давай, подруга, разворачивайся, полный вперед! Человек сам кузнец своего счастья. У тебя с Аликом сколько чистого времени за плечами? Год? Самый критической срок, на них же действует фактор чистого времени. Еще полгода, и ты ему будешь сто лет в обед не нужна. По привычке они только с женами могут. Не будешь дурой, через полгода Валерину квартирку обставишь по своему вкусу. Да не переживай из-за вчерашнего, веди себя раскованно. Лучше потом притормози, тогда-то он и задумается о штампе в паспорте. А не сложится, так хоть удовольствие получишь. Поняла, дурында? Ну всему вас учить надо, беда.

Вика согласилась про себя. Света, покачивая массивными бедрами, направилась к облупившейся двери.

— Стой, Светка, у тебя юбка вся жеваная, — с удовольствием заметила Вика, но подруга даже не притормозила.

— Это потому что из дерьма сшита. Вот отобью твоего нового любовничка и справлю новую.

Вика принужденно засмеялась и пошла следом.

На выходе они столкнулись с двумя девицами в разноцветных шубках. Девицы, несмотря на очевидную молодость, излучали уверенность и пренебрежение к окружающим, Светку с Викой они попросту не заметили, зрелище двух бедненьких продавщиц оскорбляло их глаза, подведенные явно дорогой косметикой, сравнимой по цене с Викиной зарплатой за полгода.

Наверняка проводят ночи в тех самых стрип-барах и казино, куда нам ход заказан, — со злостью решила Вика. Почему все так несправедливо? А окажись здесь Алик, он бы немедленно задергался — не слышали ли эти девки, о чем Вика говорит, не рассмеялись бы в лицо. Им-то точно смешны подобные переживания, Светка права, они видали и не такое, у них имеется все в полном объеме, от натуральных шубок до полноценной личной жизни с мальчиками в иномарках. Который раз закрутилась, многократно повторясь, фраза из рекламного ролика: "Ведь я этого достойна". Вика не выдержала и обернулась. Девицы, действительно, смеялись и переглядывались, исчезая за дверью сортира. Значит, слышали разговор, значит, это и вправду смешно. Но ничего, мы еще посмотрим, как потом все обернется.

Постигающая

Смотрительница туалета тетя Валя, пьяненькая и потому благодушная, решительно преградила дорогу элегантным посетительницам, норовящим проскочить в кабинки, не заплатив.

— Ой, не могу, сейчас описаюсь! — пожаловалась светло зеленая шубка.

— Сперва три рубля заплати, а потом писайся себе на здоровье,- ответствовала тетя Валя.

— Какая бесчувственная бабушка! — воскликнула шубка в красную крапинку, суя тете Вале червонец и дожидаясь сдачи, хотя до этого всем своим видом демонстрировала, что промедление смерти подобно, в то время как подруга назидательно журчала за белой дверцей.

Девушки ушли, разбавив навязчивый запах освежителя воздуха легкими, незнакомыми тете Вале ароматами.

— Надо же, бабушка! — вслух повторила тетя Валя и покосилась на обшитую красивыми белыми панелями, такую солидную с виду, стену туалета, скрывающую под финским пластиком разрозненные куски оргалита и картона, возведенную, подобно дачным домикам, из дерьма с опилками. Стену, легко проницаемую для запахов и звуков, так что никакого труда не составляло подслушивать разговоры, ведущиеся в курилке по другую сторону. А тетя Валя любила развлекаться и изучать нравы обслуживающего персонала. Свежеподслушанный разговор Вики и Светы немало ее позабавил, но обращение «бабушка» испортило вкус дня, лишь полстакана портвейна из припрятанной в служебной кабинке бутылки несколько примирило с окружающей действительностью. Следовало как-то оправдать новое обращение или смириться с ним, и тетю Валю потянуло на философию. Считалось, что у нее нет возраста, тетя Валя и все, одни из ее ровесниц на самом деле уже нянчили внуков, другие еще крутили романы и занимались устройством личной жизни, третьи — да, всех не упомнишь… Их было не меньше десяти, тогда, когда жизнь была настоящей. Настоящей в той мере, какую могла обеспечить действительность, ибо действительность-то как раз и являла самое слабое звено, плохо соотносилась с определением «настоящее». Но все помнили о правилах игры и соблюдали их. К примеру, никто не требовал от молодой выпускницы Политехнического института Валечки Завьяловой знания электротехники в солидной организации, прячущейся под названием "почтовый ящик номер такой-то", хотя ей устроили распределение по вызову в данную организацию на должность инженера-электротехника. Свое рабочее место за столом с кульманом Валечка видела не часто, защищая честь "почтового ящика" на слетах, КВНах, выступлениях самодеятельных коллективов, а больше — по линии, называемой комсомольской. Когда требовалось встретить каких-нибудь важных персон и организовать им полноценную неделю отдыха нет-нет, никакой грязи, исключительно по свободному желанию, Валечку сотоварищи вызывали "по комсомольской линии". По той же линии двигали, но в основном мальчиков, на хорошие должности профсоюзных, к примеру, деятелей. И запрос на Валечку поступил не за успехи в электротехнике, а за то, что с третьего курса участвовала в сборной институтской команде КВНа. Знали, знали правила игры. В противовес игровой действительности, чувства, неподконтрольные действительности (потому что были и подконтрольные, взять хоть чувство гордости великороссов, хитро переплетающееся с патриотизмом или чувство опасности, внушенное наступлением холодной войны, развязанной теми еще державами), выступали прямо и открыто, то есть, гулять, так гулять, стрелять — и так далее. Увы, внезапно — для Валечки — игра с отлично отлаженными правилами развалилась, началась другая, без строгих правил, игра, претендующая на действительность подлинную. Без ложных чувств. На деле произошел обмен: чувства перестали выступать прямо, не доверяя себе, давя рефлексией или скепсисом собственных носителей, а действительность пустилась во все тяжкие: стрелять, так стрелять. И вот, вырастают новые молоденькие дурочки, какой в свое время была Валечка, и полагают, что знают о жизни все. Богатые дурочки смеются над бедными дурочками, потому что отсутствие опыта по части развлечений и трат кажется им показателем убожества, отсталости и глупости. Дурочки постарше над дурочками помладше, через три — пять лет роли меняются, младшие хохочут над потугами старших, а в их глазах уже старых, и так до бесконечности. Дурочка, впервые попробовавшая покурить травки или приложившаяся к радостям группового секса, кажется себе удивительно продвинутой и опытной. Дурочка рефлексирующая в подобной ситуации казнится и считает себя навеки — до конца недели — испачканной. А многообещающая тревога увеличившейся шкалы вен. заболеваний! А изобретение тестов на определение отцовства! И кажется дурочкам, "адептшам порока", что можно накопить его механическим путем, простым сложением грехов, количества партнеров и партнерш, отступлением от традиции. Как будто никто из них не читал, а впрочем, и не читал, сочинений несчастного безумного маркиза, посаженного за свои фантазии на цепь, под замок; сочинения и фантазии, которые не вызывают ни страха, ни отвращения, одну скуку, именно из-за механического, безжизненного накопления «греха». Наверняка в институтах так и не отменили все марксистско-ленинские неисчислимые дисциплины, и дурочкам вдалбливают с детства закон перерастания количества в качество. Или подобное знание передается генетически.

Тетя Валя отлакировала философские изыскания очередным полустаканом бодрящего напитка и обратилась к никогда не надоедающей, отшлифованной годами, ненависти, погрузилась в воспоминания о собственной молодости, друзьях и подругах и, конечно, о ней, о Королеве.

С Катей Королёвой они жили в одной комнате в общежитии, учились в одной группе, выступали в одной команде на КВНах. Обе приехали учиться в Ленинград из маленьких городков, в изобилии расположенных вдоль железной дороги Москва — Ленинград, имели сходные биографии, даже внешне походили друг на друга, как двоюродные сестры. Но Катины косы были длиннее и чернее, глаза ярче, плечи круглее, а талия стройнее, и одинаковые дешевые платьица выглядели на Кате элегантно, а на Вале всего лишь трогательно. Не удивительно, что буквально сразу Катя превратилась из Королёвой в Королеву. С первого курса Королева принялась примерять роль роковой женщины, и какой-то старшекурсник прыгал из окна по Катиному капризу и ломал позвоночник, но историю замяли, как позже многие другие истории с драками, или отравлением и последующим залетом в «психушку» беременной жены их сокурсника, соблазненного Катей. Да мало ли было историй! Распределились они также вместе, в один "почтовый ящик". В первый год службы Катя загремела в больничку с развеселой болезнью, что немедленно стало известно руководству и грозило Королеве увольнением, невзирая на ее неотразимую красоту. Преступления против нравственности, да еще на режимном предприятии, в те годы считались весьма серьезными, а на Катю показал (как на источник заражения) очень уважаемый сотрудник, отягощенный семьей и большой ролью в профсоюзе. Но выйдя из больнички после месячного лечения для профилактики, на самом-то деле, у нее так ничего и не обнаружили, Катя пошла к самому большому начальнику и, не смущаясь, изложила тому суть дела. Начальник, глядя на круглые плечики под форменным синим халатом, вошел в положение, пообещал разобраться и разобрался довольно быстро: Кате прибавили оклад на десять рублей, а уважаемого сотрудника перевели в другой «ящик» с небольшим повышением.

Примерно в это же время у них появился "на подвеске" новый режиссер, работающий в настоящем, пусть и небольшом, театре, настоящим, пусть и третьим по счету, помощником режиссера. Он научил их, студийцев, всему. Он ездил с ними по горам и весям с выступлениями, таскал их на подпольные концерты, организовывал встречи с приезжающими иностранными туристами после каждой подобной встречи в первый отдел являлся человек в костюме цвета мокрого асфальта и задавал вопросы, а с некоторых требовал письменный отчет, причем всегда безошибочно определял, кому именно есть что рассказать. Они частенько лгали и изворачивались, ведь приходилось скрывать совершенно невинные вещи, вплоть до подаренной зажигалки, но своему режиссеру рассказывали все, приукрашивая действительность в другую сторону.

В черном свитере грубой вязки с воротником под горло, в длинном, вязаном же шарфе, он казался им Князем Тьмы, Королем Порока. Десять молодых дураков и дурочек приобщались к вкусу бренди, купленного в «Березке» на чеки, к пряному дыму неизвестной простым смертным конопли, к совместным безумным ночам с акробатическими трюками и немыслимыми переплетениями тел, когда не знаешь, где чьи руки, и чья плоть в данную минуту в тебе. Когда изыском из изысков представлялось шампанское, через воронку вливаемое в сокровеннейшее из отверстий женского тела. Когда они сами себе казались участниками умопомрачительной черной мессы, стоящими над простодушной серой толпой, почти бессмертными. И приобщение к истинному искусству, гениальным творцом которого был Он, давало им право на вдохновенное сумасшествие. Конечно, Королю в полной мере могла соответствовать только Королева. Конечно, официальный брак не для таких, как они, о нет! И они взлетали все выше, качели раскачивались, королевская чета правила безраздельно, неизменно исполняя ведущие роли во время совместных ночных и дневных бдений.

А тем временем комнаты в коммуналках, причем у Королевы — служебная, никак не хотели превращаться в отдельные благоустроенные квартиры, а тем временем Королева, несмотря на свою многоопытность, понесла и имела неосторожность сказать о том Его Высочеству. И ведь неизвестно, кто был виновником, так сказать, биологическим отцом, но Король повел себя удивительно по-мещански, как последний представитель презираемой толпы: он захотел узаконить отношения. Королева же предпочитала аборт. Будь на ее месте любая другая из их компании, все закончилось бы примитивно, неинтересно и по-человечески счастливо.

Катя отказалась наотрез, за что была бита по лицу, после чего облита слезами и покрыта поцелуями и угрозами. Несколько дней она терпела, но Король известил Катиных родителей, лично смотавшись в захудалый городок ее детства и заручившись их согласием и обещанием приехать на выходные, чтобы подействовать на дочь, давно отбившуюся от рук. У родителей появился шанс: молодой энергичный рычаг управления в виде будущего зятя, пусть пока беспутного, но не безнадежного. Этого Королева не выдержала.

Вот когда выплыл на свет божий интимный дневник режиссера, подробно описывающий что, когда, с кем и в какой позиции, рисующий опыты с шампанским и свальным грехом, эксперименты с кантермопсом, содержащим кодеин, и прочими медицинскими препаратами, не говоря о диетической конопле. К дневнику прилагались неведомо кем сделанные фотографии, правда, кроме самого автора дневника и одной из девушек (не из их круга, буфетчицы, к тому же глупенькой и скверной актрисы), с которой Катя вечно собачилась, никого разобрать на них не представлялось возможным. А выплыл дневник не где-нибудь, а в районе стола большого начальника, того самого, что помог Кате удержаться на работе после больнички.

И внеурочно появился человек в костюме цвета мокрого асфальта, и долго беседовал с Катей — об этом знала только Валя, и то случайно. И снова появился человек в костюме, и долго беседовал с каждым из них, включая Катю, вызывая по одному и со всеми вместе. И ту девушку, буфетчицу, различимую на фотоснимке, уволили с плохой рекомендацией, а режиссера посадили, одни говорили, что за наркотики, другие — за аморальное поведение. Никто же не ходил никуда ничего узнавать, все как-то сникли и испугались. Но их не преследовали, даже не разогнали студию, взяли другого режиссера, старенького. Катя, впрочем, вскоре уволилась сама, вышла замуж. Муж, номенклатурный работник, только-только получил отличную квартиру. О роли жены в истории с режиссером работник знал лишь в общих чертах, но Катя довела до его сведения главное: красивую женщину всегда рады оговорить.

А Валечка проработала до роспуска "почтового ящика", оставаясь Валечкой и в тридцать, и в сорок лет, не выходя замуж, посвящая себя "чистому искусству", потихоньку спиваясь. Оказавшись на улице, вернее, в той же коммунальной квартире, без необходимости ходить ежедневно на работу, расслабилась на полгода, потом кинулась по старым друзьям. Выяснилось, что они помнят ее хорошо, но на работу к себе взять не торопятся, попутно выяснилось, что делать Валечка ничего, по сути, не умеет, в продавцы идти не может. Валечка расстроилась и расстраивалась еще полтора года.

После того как ее оставил очередной сожитель, внезапно превратилась в тетю Валю и устроилась работать вахтершей, уволилась, снова устроилась, и так много-много раз, пока не остановилась на этом непрезентабельном месте, на деле оказавшемся уютным и даже денежным. Ненависть к удачливой бывшей подруге, ушедшей от номенклатурного работника замуж в Германию за богатого бизнесмена — в их-то возрасте! — не утихала, как утихла, к примеру, любовь к искусству, надежда на замечательную полноценную жизнь, тоска по прошлым свободным временам над толпой. Но высокомерие осталось, как и ненависть, и разговоры, подобные сегодняшнему подслушанному чириканью двух дурочек-продавщиц, смешили ее до слез, так же, как мнимые грехи и мелкие пороки нынешних кандидаток в смотрительницы общественных уборных.

Тетя Валя вытащила опустевшую пластмассовую бутылку из-под портвейна, жалобно посмотрела на нее и пересчитала выручку на блюдце. Жизнь все-таки продолжалась.

Та, которая наблюдала сверху, скользнула мимо тети Вали с ее ностальгическими воспоминаниями, не находя себе поживы, не видя связи со своей историей. По началу коридор с тетей Валей выглядел важным направлением, но ни одного нужного или, хотя бы, знакомого персонажа та, которая сверху, не нашла. Совпадения имен любимого тетей Валей режиссера и Алика ничего не значило. Семья мифологических деревенских самоубийц из рассказа Володи, и то ближе. По крайней мере, стало понятно, откуда взялись некоторые из стражей входа. С другой стороны, почему они? Но еще есть время узнать, объяснить и предостеречь.

Алла и другие. Пятница.

У Аллы на работе бушевали страсти. От сотрудницы, непосредственной Аллиной начальницы, ушел муж. По версии начальницы, ушел бесчеловечно: еще позавчера все шло прекрасно, и они вместе ездили в строительный магазин выбирать обои для кухни (Алла, ездящая за обоями исключительно сама, тяжело вздохнула), а вчера она, убирая мужнин костюм на место, обнаружила на пиджаке длинный рыжий волос. На законный вопрос супруги о происхождении волоса, тот, меняясь в лице, ничтоже сумняшеся ответствовал, что полюбил другую женщину и собирается переехать к ней сегодня же вечером, после чего вытащил чемодан из-под кровати, покидал туда носки-рубашки и немедленно освободил квартиру от своего присутствия. Демисезонные куртки, шарфы, шляпа, многочисленные свитера остались в кладовке, равно как и почти новые итальянские ботинки.

— Ушел к какой-то крашеной суке, — рыдала начальница, припадая к кульману головой со свалявшимися жиденькими кудерьками. Не только из глаз, но также из носа она обильно выделяла жидкость, соперничая с изморосью за окнами, и выглядела, на Аллин вкус, отвратительно. Тем не менее, пересилив природную брезгливость, Алла положила тонкую кисть с ухоженными, но не накрашенными ногтями на трясущееся плечо начальницы, затянутое вульгарной ангоркой, размера на два меньше рекомендуемого.

— Перестань, Надежда! Никуда он не денется, перебесится и вернется. Специально вещи не забрал. Если бы всерьез собирался, то и куртки бы упаковал заранее. Наверняка ты сказала лишнего, он вспылил. Не стоит в таких случаях и вида показывать, что что-то заметила. Со временем вся неземная любовь сама бы рассосалась. А ты бы знала себе, да помалкивала. Притерпелась бы.

— Как это бесчеловечно, как несправедливо! — продолжала расстраиваться над чертежами, готовыми к сдаче, деморализованная начальница.

— Ты хочешь справедливости от эмоции, которая несправедлива по сути, поглаживала высочайшее плечо Алла, — любовь — это предпочтение одного перед всеми, то есть несправедливость заложена в эмоцию изначально.

Как и любая Аллина мысль, пусть и неглупая, эта явно напоминала о чем-то давно знакомом, хоть и не о Волге, утомительно впадающей в одно и то же Каспийское море, но все же, все же… Алла хорошо оперировала сложными словами, охотно сопереживала, но холодок внутри не давал ей полюбить несчастную начальницу на жалкие полтора часа истерики, или разглядеть то, что делается в ее собственном доме. Тридцать с лишним лет назад четырехкилограммовый младенец явился на свет влажным и горячим, потребовались усилия, чтобы высушить, успокоить то дрожащее, несправедливое и прекрасное, что не возвращается к повзрослевшим людям. Первый этап взросления — сомнение в себе. Алла хорошо усвоила, что не сомневаются в целесообразности поступков, или резонности притязаний люди неглубокие, эгоистичные. Одним словом, дети до седых волос. Они могут позволить себе поступать как хочется, поступать назло другим, назло себе или просто рыдать и пачкать готовые чертежи, которые давно пора отнести на подпись главному инженеру отдела. Но Алла — не начальница, и вряд ли когда-нибудь ею станет.

Валера и другие. Пятница.

Разбухшие тучи собрались на нерест над Сосновой поляной. Их серебристо-серые животы вздымались, заполняли пространство над съежившимся в ранних сумерках кварталом и проливали икру мелких снежинок, таявших в полете. Люди торопились по домам после работы, не глядели на небо: то, что под ногами важнее, не заметишь, зазеваешься и попадешь ногой в расползающуюся жижу. Торговли не было, как и всю предыдущую неделю. Валера, воротившийся домой раньше обычного, с раздражением оглядел следы вчерашнего пиршества и отправился пить чай на кухню. Едва он отхлебнул горячего чая и только-только начал расслабляться, как в дверь позвонили. "Кого еще принесло" — вяло подумал и пошел открывать. На пороге стояла жена, без шапки, с намокшими волосами.

— Вот, зонтик не сообразила взять, — чуть ли не искательно пожаловалась она. — Налей чего-нибудь горяченького.

— Сама налей, — отозвался Валера, менее всего желавший еще одной беспокойной ночи — вчерашнего хватило.

Но жена явно настроилась на тихий «семейный» вечер и последующую ночь.

— Ты что, не успел соскучиться? А я вкусненького принесла, неужели прогонишь?

По-хозяйски прошла на кухню, выгрузила из пластикового пакета с рекламой магазина «пятерочка» нарезки с рыбой, конфеты, бутылку красного вина.

"С чего бы это она?" — озадачился про себя Валера. — "Вроде не договаривались. Годовщина свадьбы прошла, день рождения дочки — через полгода. Наверняка, что-то ей потребовалось. Или решила очередной раз раздуть семейный очаг? Проверила днем, что матери нет и приехала".

— Как живешь? Как торговля? — жена продолжала демонстрировать миролюбие.

Валере ничего не оставалось, как откупорить бутылку, разлить вино по рюмкам, пока жена выкладывала принесенную снедь на большую тарелку. Говорить не хотелось, но этого от него никто и не требовал. После первой же рюмки жена принялась жаловаться на своих родителей, стало ясно, зачем пришла. Там надоело, решила, вдруг здесь будет хорошо. О ребенке, конечно, эгоистка, и не подумала. Ругаться с ней Валера не собирался, к чему нервы портить, разве женщине возможно что-нибудь объяснить или доказать. Все они только себя слушают, а понимают одну грубую силу. Ладно, скоро сама убедиться, что здесь ловить нечего. Пока. Так-то Валера не вредный, не собирается ее окончательно отшивать, кто знает, как жизнь обернется.

— Что же ты меня в комнату не ведешь? — жена игриво, как ей казалось, улыбнулась.

— У меня там неубрано. Вчера гости были. — Валера не собирался говорить ей о вчерашнем, сама нарвалась.

— Ого, у тебя гости? И кто же, если не секрет? — жена сделала вид, что ее страшно интересуют Валерины гости.

— Алик.

Жена слегка помрачнела. Вряд ли ей стало стыдно, за давностью лет наверняка забыла, с чего все начиналось, но автоматически расстраивалась при упоминании имени бывшего несостоявшегося жениха. Следующая ее реплика оказалась совсем неожиданной, просто ни в какие ворота:

— Давай, помогу тебе прибраться. Ты посуду носи, а я мыть буду.

Это что-то уж совсем новенькое. Но Валере сейчас никак не хотелось. Не хотелось ничего, даже помощи по хозяйству. Жена расценила молчание как согласие. Они всегда так делают, им так удобнее. Сама отправилась в маленькую комнату и затихла там.

— Ты что застряла? — опомнился Валера через некоторое время.

— Алик, говоришь? Стало быть, это Алик накурил? С каких, интересно, пор он губы красит? — жена вынесла на кухню пепельницу, под завязку заполненную окурками с ободками от лиловой помады, и демонстративно высыпала ее на стол между тарелкой с рыбой и ополовиненной бутылкой. Валере бы просто наорать на нее, какое ей дело, в конце концов, сама себе такую жизнь устроила, но очень обидно стало, очень устал за неделю, и дома никакого покоя. И Валера ответил:

— Подружка.

— Значит я должна за твоими подружками пепельницы вытряхивать! Может, еще что прикажешь за ними подтереть? — жена сорвалась на крик.

Валера отвечал спокойно и негромко: — Не моя подружка. Алика.

Жена замолкла, словно ее выключили, потом робко и недоверчиво спросила:

— Его жена была здесь? — она не называла Аллу по имени, хотя прекрасно знала, кто у Алика жена.

— Я же сказал — подружка. При чем здесь жена? Ничего подружка, молоденькая, лет на десять нас младше, — терпеливо разъяснил Валера.

Жена помертвела, губы у нее затряслись, нос покраснел — этого Валера терпеть не мог, сейчас начнутся слезы, истерика, вопли. Но жена постояла столбом минуту другую, потом кинулась в прихожую, сорвала пальто, привычно не попадая в рукав, кой-как надела его и заколотилась в дверь, забыв, как отпирается замок. Так и не успевшие просохнуть волосы спутанными прядками метались по спине.

— Постой, куда ты под дождь, пойдем выпьем, — Валера осторожно взял ее за руку. Но то ли оттого, что просил, а не приказывал, то ли, действительно, так проняло, жена заколотилась еще пуще:

— Выпусти меня, выпусти меня, пожалуйста!

— Черт с тобой! На, зонтик возьми, потом занесешь, — Валера сунул ей зонтик в руки, опасаясь, что она немедленно его потеряет, еще раз повторил, — держи зонтик. И машину поймай, я тебе в карман полтинник сунул, слышишь? Простынешь, дура!

Убедившись, что жена начала воспринимать человеческую речь и услышала про машину и полтинник — еще бы она про полтинник не услышала — отпер дверь и, наконец, остался один. К разгрому в комнате прибавился разгром на кухне. Черт с ним, со всем, решил Валера, обозревая припорошенную пеплом розовую горбушу. Интеллигентка фигова, рыбу красным вином оне запивать вздумали. Коробку конфет даже не распечатала. Надо конфеты Вике подарить, для симметрии. Эта мысль чрезвычайно развеселила Валеру, и он принялся сгребать останки двух пиршеств в мусорное ведро.

Алик. Пятница.

Тополь за окном бессильно вскинул обрубленные сучья. Вчерашний косой снег сменился мелкой моросью, очередная оттепель расквасила дороги. Оконное стекло плакало аккуратными круглыми капельками, прочерчивавшими прерывистые дорожки. Тополь подрагивал сквозь разводы на стекле, дергал растрескавшейся корой, как кобыла шкурой и жаловался Алику на все подряд: на погоду, на искалеченные сучья, которые сводило от перепадов температуры, на кошек, точивших когти о ствол и разорявших редкие гнезда легкомысленных птиц. Тополь повторял Алику привычную, общую для них максиму: все правы, всех можно понять, и кошек, и оттепели, и других людей, плохо поступающих с тобой. Но нельзя утверждаться в этом знании, нельзя допускать его в свое сердце, иначе исчезнешь сам. Можно, можно объяснить любой неблаговидный поступок неведомой необходимостью, стеченьем обстоятельств, плохим самочувствием, наконец тем, что бабушка разбила любимую чашку, но зачем? У тебя тоже обстоятельства, самочувствие, пусть даже и нет бабушки, бьющей чашки.

Алик хватался за раскалывающуюся голову и начинал в свою очередь жаловаться, что независимо от того, принимаешь ты или нет чужие обстоятельства во внимание, тебе все равно приходится подстраиваться под других, которые ведут себя как хотят. Потому что если не ты, то кто же? Если все будут вести себя как хотят, мир, конечно, не рухнет, но ты, лично ты без своих ограничений потеряешь многое из того, чем дорожишь, покой в первую очередь. Честнее и удобнее уступить иной раз, чем отстаивать себя.

— Почему честнее? — переспросил тополь, подученный наблюдающей сверху.

Алик сбился с мысли и принялся думать о Вике. Происшедшее вчера казалось ему омерзительным и привлекательным одновременно. Привлекательным, если бы на месте Вики была другая женщина. Наверняка Вика сегодня сходит с ума, стыд сожрет ее, из всех знакомых Алику эмоций, стыд — самая мучительная. Если бы не произошло непоправимого, если бы они просто выпили после Аликова возвращения из магазина, он бы оставил Вику Валере. Может быть, с Валерой ей лучше, чем с ним. Но чем лучше-то? Почему он сам подчас завидует Валере, нет, это не зависть, это тоска по невозможности быть хоть иногда таким же настоящим. Неужели он признается себе в том, что ненастоящий. Бред какой. Ерунда. Надо помочь Вике, надо дать ей понять, что вчерашнее — просто пьяная глупость и ничего больше, что он, Алик, ни капельки не презирает ее за случившееся. А почему всплыло это словечко «презирает»? Действительно, презирает? Если быть до конца честным с собой, то испытывает некоторую гадливость. Меньшую, чем к Валериной жене в ту пору, когда она еще была девушкой Алика и изменила ему с Валерой. Странно. Надо не отвлекаться, надо придумать как помочь Вике. Как вытащить ее из воинственной пошлости.

Тополь задергал сучьями: — Эй, ты уверен, что Вика хочет, чтобы ей помогли? Ты полагаешь, что можешь кому-нибудь помочь? Или, что вообще кто-то кому-то может помочь? В таком случае верни мне обрубленные ветви.

Алик чертыхнулся и отправился на кухню за анальгином. Вредно лежать, належишь меланхолию. В таком состоянии лучше побольше двигаться, но вот голова болит, проклятая. Скорей бы уж суббота наступила, в субботу им с Володей предстоит отработать свадьбу подводника. Намечается нечто грандиозное. Невеста раз пятнадцать звонила Алику, выясняя какая музыка имеется в наличии. Каждый раз вспоминала еще какую-нибудь песню и еще, и еще. Алик утомился объяснять ей технические характеристики своей "выездной сессии", но невеста, начиная всякий звонок фразой "У нас очень большие особенности", требовала точно сообщить ей все параметры, причем путала децибелы с киловаттами, а усилитель со слабительным. Алику еще повезло. Володе пришлось во сто раз хуже, невеста распорядилась, чтобы он составил ей поминутный сценарий свадьбы, учитывающий тосты, игры, танцы, выступление приглашенного пародиста и напутственные слова родителей с обеих сторон. Володя надувал щеки, топорщил ежик надо лбом, выкрашенный на сегодня в оптимистически оранжевый цвет, водил шариковой ручкой по страницам замусоленного блокнота, записывая перечень именных подарков каждому гостю, обещал учесть то и то, и то, и таял от слабости, ибо нереализованный смех взимает плату точно такой же слабостью, как реализованный.

— У нас не должно быть девушек-официанток, — вспоминала невеста, названивая в половину второго ночи за день до свадьбы. — И свидетели будут мужчины.

— Скажи мне, друг, — ранним утром вопиял Володя в напуганную телефонную трубку, — она спит когда-нибудь, эта невеста? У нее, кроме нас, еще повар, официанты, шофер, портниха, регистратор в Загсе, фотограф, свидетели и гости. Она с каждым утрясает программу?

— Ты забыл упомянуть швейцара, — вяло отозвался Алик.

— Нет! — возразил Володя. — В "Двух аистах" швейцара нет. Гостей на входе будет встречать капитан.

— И то хлеб.

Алику не хотелось поддерживать необязательный разговор, когда можно еще урвать час-другой для сна, но первому распрощаться невежливо. Он отделывался краткими репликами в надежде, что Володя скорей распрощается, не встретив ответного энтузиазма. Но приятель долго изощрялся в остроумии, репетируя отдельные пассажи, которые можно будет использовать, и рассказывая истории покороче, чем "в живую" после работы, но, увы, слышанные Аликом многократно.

Алла пришла с работы раздраженная непогодой и сослуживцами, шваркнула на сковороду четыре яйца с луком, позвала мужа. В кухне неприятно пахло жареным луком и подгоревшим маслом. Что-то не получалось с жизнью. Что-то шло неправильно. Сквозь сон Алла всхлипывала, дергала руками. От нее нехорошо пахло несвежим бельем. Алик с закрытыми глазами пытался думать о приятном, но всплывала вчерашняя сцена любви на троих, в несуществующих подробностях в том числе. Алик перевернул жену на бок, вошел в нее и мучительно долго пытался добраться до жалкого экстаза. Алла так до конца и не проснулась, но сделала все, что могла, чтоб облегчить ему задачу.

Свадьба подводника

Свадьба подводника продолжалась пятнадцать минут. Для подводника. Для его невесты, теперь уже жены, на десять минут дольше. За это время молодая успела довести мужа, который оказался несколько нетверд в ноге, до стола, усадить, поднести бокал с шампанским ко рту, пригубить, улыбнуться, аккуратно отлепить голову подводника от стола, созвать наиболее адекватных из друзей мужа и с их помощью загрузить дорогого супруга в машину, дожидавшуюся — вот она, женская предусмотрительность — у дверей. Молодожены отбыли. Друзья подводника продержались чуть ли не целый час. Не они женились, не у них стрессовая ситуация, потому и смогли выдюжить. Под громогласное "Горько!" целовались свидетели, оба мужчины, но к девятнадцати ноль-ноль по московскому времени полегли все, как один, сдавшись на милость Бахуса. А тот постарался, проявил разнообразие, уложив одних на стол головою, подобно жениху, других на банкетки у площадки для танцев, а третьих, так и вовсе на пол. Капитан, не утомляясь, повторял: — А мне что, я — капитан!

Предусмотрительность невесты, ее хлопоты со сценарием, расписанным по минутам, полностью себя оправдали. По крайней мере она знала, что и когда должно происходить, пусть и не смогла присутствовать лично. Оставшиеся в строю пожилые родственники долго не отпускали пародиста — за все заплачено, пусть отрабатывает. Володины игры-конкурсы с надуванием воздушных шариков и веселыми плясками успеха не имели, что не означало окончания работы, нет, отпустили их, как положено, не раньше половины двенадцатого.

Алик выделил среди гостей одну старушку и выискивал ее взглядом на протяжении всего вечера, хотя хорошеньких девушек, оставшихся без кавалеров, было в избытке. Маленькая старушка в традиционном платочке и темном шерстяном платьице тихонечко сидела на стуле, ничего не пила и почти ничего не ела, но стоило Алику отвлечься, старушка, казалось, пришитая к своему месту, пропадала и обнаруживалась за другим концом стола, такая же неподвижная.

— На кого ты уставился? — заинтересовался Володя. — Неужели, присмотрел себе барышню?

— Ты случайно не знаешь, что за бабулька вон в том углу? — Алик мотнул головой, украшенной большими наушниками.

— Вроде бы соседка матери невесты по бывшей коммуналке, но точно не знаю, на нее тоста не заказывали, — отвечал Володя, справившись с блокнотом. — А что, ты теперь старушками интересуешься для разнообразия?

— Чертовщина какая-то. Могу поклясться, что я ее знаю, — пробормотал Алик.

— Ну, и что такого? Подумаешь! Я лично знаю несколько старушек, не меньше десятка, и никого сей факт не удивляет, более того, моя жена знает их без счета, и ничего, живет себе.

— Я знаю ее по собственной коммунальной квартире, из которой мы с родителями переехали, когда мне десять лет исполнилось. В той квартире насчитывалось до тридцати жильцов, впрочем год на год не приходилось. Могу поклясться, с тех пор она совершенно не изменилась. — Алик в явном замешательстве посмотрел на приятеля, ожидая, что тот примется подсмеиваться над ним в своей обычной манере, но Володя прослушал со вниманием и остался совершенно серьезен.

— Я тебе верю. Кажется, я знаю, в чем дело. Но сейчас не поговоришь толком, через полчасика эта бодяга закончится, и я тебе все объясню. Кстати, твоя старушенция пропала, что доказывает мою правоту, — Володя оглядел зал и покачал головой.

Алик решил, что Володя мистифицирует его, но, действительно, не сумел отыскать предмет своего интереса. Старушка, наверное, утомилась и пошла потихоньку в свою коммуналку, хотя трудно представить, как она бредет по улицам заполночь. Володины истории имели над Аликом чудесную власть. Понимать-то он понимал, что все рассказанное, мягко говоря, достроено, доведено до метафорического плана и к действительности отношение имеет такое же, как спектакль о революции к революции. Но пока Володя рассказывал свои новеллы и даже некоторое время после, верил безоговорочно, и никакое сознание, паскудным скептическим краешком своим отмечающее-таки несообразности в повествовании, не мешало ему. Правда и вымысел, то есть оценка услышанного, как правды, или вымысла, жили в Аликовом восприятии параллельно и суверенно, как жена и любовница в его сердце — нигде не пересекаясь и не мешая друг другу, а напротив придавая жизни остроту, какую не мог ей придать печально сомневающийся Аликов темперамент. Сегодня представился случай связать реальность — старушка была из собственной реальности Алика — и Володины блуждания по ее заграницам. Алик позавидовал виновнику торжества — подводнику, который освободился так быстро и легко. И все же, эта свадьба тоже кончилась, и заповедная рюмочная ласково встретила своих героев.

— Володя, все-таки поздно, может, отложим историю? — нерешительно поинтересовался Алик.

— Да какой же ты после этого джигит? — возмутился друг. — А традиция, она тебе что, хвост собачий? Не жмись, нам же на машину добавили сотенную, минут сорок у нас есть.

Взор Володи привычно затуманился, голос обрел вкрадчивую глубину, словно ущелье выстланное бархатом. Стены рюмочной раздвинулись и пропали вовсе, рассказчик и слушатель медленно вступили в заповедную ничью зону, затерянную во времени.

— Я столкнулся с подобным явлением очень давно и так же случайно, как и ты, — издалека начал Володя. — Мамина тетя жила с незапамятных времен в громадной коммунальной квартире, по меньшей мере пять бесхозных старушек обреталось в ней. К ним не ходили родственники, не навещали подруги. Но! Володя поднял пухлый указательный палец. — Четверо из старушек организовали что-то вроде лиги Бдительных Наблюдающих и Вмешивающихся. Они активно участвовали в коммунальных склоках, следили за графиком мытья полов, докладывали всем жильцам о злостных нарушениях Верочки при пользовании ванной и вреде, причиненном Палычем общей газовой плите. Они пили сообща жиденький чай и по очереди ходили в аптеку. Они вместе слушали по радио новости и сидели на лавочке у подъезда. И лишь пятая удовольствовалась ролью только наблюдающей. Не ходила в гости к соседкам из объединенной Лиги, не варила овсяного киселя на кухне, более того, не посещала аптеку. Я-то, по малости лет, не обращал на это внимания, но другие старушки серчали и жаловались соседям, что бабулька зазналась. Много о себе понимает, стало быть. В тридцатые годы с такими сами знаете, как поступали. А и не только в тридцатые. Рано или поздно соседи заинтересовались, что за старушка такая, которая не болеет никогда и в аптеке не появляется. Чайник кипятит, конечно, но что готовит, что ест — неизвестно. Пенсию ей не приносят, как всем прочим. Говорит, что сама на почту ходит, но кто ее знает. Начали за бабкой присматривать. Выследили, что и на почту не ходит, и не ест, похоже, вовсе. Стали выяснять, кто такая, кто родственники, окольными путями, конечно. Ну, у кого-то из соседей зять в милиции, у кого-то теща в ЖЭКе. Бабка оказалась ничья и ниоткуда. Нет у бабки никаких земных привязок. Очень странно, но чего не бывает. Так бы оно, может, и забылось, если бы не случилось происшествия с водопроводом. То ли в трубы что-то попало, то ли на кухне кран не помыли в очередь, как положено, но все жильцы, все, кто был в квартире на тот момент, траванулись. Ничего страшного, обычное бытовое отравление. Нескольких, кто неотложку по неопытности вызвал, правда, свезли в Боткинские бараки, но большинство отделалось расстройством стула и температурой. Конечно, доходило до смешного — или трагического, как посмотреть. Туалет-то в квартире один. Кто в очереди стоит, кто с баночками бегает. Атмосферка в квартире — не продохнуть, в прямом смысле. Тут уж все на виду: кто сколько раз по нужде сбегал, кто дольше положенного сидит, ну и так далее, коммуналка, как-никак. Старушка наша в разборках, как обычно, не участвует, в туалет не ходит вовсе. Сама, значит справляется. Дух опоры на собственные силы. И не болеет ничем, нет у нее отравления. Соседям в разгар эпидемии это до лампочки, но едва первые из них поступили в больницу, система заработала. Времена стояли общественные. Сразу СЭС, проверки, врачи набежали: всех жильцов осмотреть. Сунулись к старушке — заперто. Ушла — нет, неизвестно. Никто не видел, чтобы уходила, но особенно никто и не следил в те дни, не до чужих старушек, пусть бы и соседок. Совместным решением вынесли: мало ли чего. Вдруг умерла старушка, не выдержал ее организм отравления, она и в аптеку не ходит, не привыкшая к болезням-то, вот, по первости и надорвалась, не снесла. Вызвали участкового, к его приходу все уверились, что беда со старушкой. Жильцы взволновались, даже очередь в туалет поубавилась. Дверь взломали. В комнате чистенько, бедненько. Все, как у всех старушек, но чего-то все же не хватает: салфеточки, там, на этажерке, фотокарточки на стене. И старушки. Старушки тоже не хватает. Нету ее. Вещи висят: пальто, да халат. А самой — нет. И все. Не появилась старушка в квартире больше никогда. Через полгода Верочка комнату себе прибрала, мальчик у нее родился. Соседи даже не возмущались. Тяжело Верочке в одной комнате с мужем, свекровью и двумя золовками. Про старушку забыли. Лет через десять мамина тетя умерла, я ту квартиру больше не посещал. Прошло еще сколько-то лет, и я оказался под Новгородом, в большой, довольно-таки, деревне, мы там выездной спектакль делали для колхозников. Иду я себе перед выступлением по полям-лугам, они колосятся, как надо, дубрава рядом шумит, как положено, птички поют, коровы пасутся — идиллия, одним словом. Иду я полем, иду опушкой, вдруг навстречу махонькая бабулька, в деревню поспешает. Ну, думаю, бабка за грибами ходила, за колосовиками — дело в июле было. Нет, гляжу, без корзинки, бездельная какая-то старуха, странная. Пригляделся я, так бы, может, и внимания не обратил, но забавным мне показалось, что старушка так далеко от деревни забрела на прогулку, смотрю, а это та самая старушка из теткиной квартиры. И за столько лет ни капельки не изменилась. Конечно, они меняются меньше, чем мы, но все-таки, сколько-то должны. Платочек на ней тот же и платье то же. Надо же, не помнил, если бы попросили описать, а как увидел — сразу узнал и платье, и платок.

— Здравствуйте, — говорю, — бабушка! Вы меня не помните? Я Натальи Александровны племянник.

— Нет, милок, — отвечает, — не знаю никакой Натальи Александровны.

И ходу, ходу, да шустро так. Не по себе мне стало. Поклясться могу, как ты давеча, та же старуха, точно. А потом уже, в городе, да и не в этот год, натолкнулся на забавную статейку в научно-популярном журнале. Оказывается наш институт старения…

— Не знаю такого института, — перебил Алик.

— Конечно, не знаешь, — спокойно заметил Володя, — он засекречен, им КГБ ведал.

— Но сейчас-то он должен быть известен?

Володя оставил реплику без внимания и продолжил:

— Наш институт старения заметил этих старушек еще до войны. Живут такие ничейные бабушки, божьи одуванчики, внимания не привлекают, ходят себе везде преспокойненько, наблюдают жизнь. Но стоит кому-нибудь ими заинтересоваться, обстоятельства так сложатся, мало ли что, как они немедля исчезают безо всяких следов. А потом всплывают совершенно в другом месте и живут себе, ничего не потребляя, ни в чем не участвуя. Идеальные наблюдатели.

— Но в журналах без конца встречаются утки, сам знаешь. — Аликов скептицизм объяснялся не иначе, как неурядицами в личной жизни, обычно он бывал бескрайне лоялен.

— Утки утками, но как твоя старушка? Ты сегодня сам убедился в их существовании, или я ошибаюсь? — Володя победно посмотрел на строптивого слушателя и вкрадчиво добавил, — Воображения у вас не хватает, вот что.

— При чем тут воображение?

— Вы видите то, что вам показывают, не пытаясь понять, зачем показывают и что это такое на самом деле. Если ты видишь нечто, похожее на человека, не факт, что это действительно человек… — Володя драматически замолчал, но Алик не купился на этот раз.

— Нечто похожее на человека, — повторил Алик. — Это я — нечто похожее на человека. Видимость. Рефлексия.

Володя обиделся. Не ждал от друга такой реакции, нечестно. Предупреждать надо.

— Тебе сегодня не в то горло пошло. Действительно поздно, пошли машину ловить, — и с досадой стукнул кулаком по бестактно вернувшейся на законное место стене рюмочной.

Алик и другие. Воскресенье.

Утром приехала теща. Алик, уснувший вчера, то есть, уже сегодня в два часа ночи, еще спал и прозевал момент ее появления. Но то, что не удалось дверному звонку, успешно исполнил тещин голос, звучным шепотом извлекший Алика из зеленоватого потока сонной одури. Теща вышагивала по кухне, производя смотр вверенных дочери войск кастрюль и сковородок. Теща осталась недовольна. Жена тихонечко оправдывалась, лениво, по обязанности, не вкладывая душу в объяснения, убирая с тещиного пути тот или иной зазевавшийся половник или ковшичек. Алик видел это так ясно, словно сам присутствовал на кухне. Но почему же Алла дома? Неужели, уже выходной? Зимой дни похожи один на другой, случается, что пятница наступает за вторником, а то и целая неделя выпадет, если работы нет. Придется вставать и пить чай с тещей. Какое-то время она будет крепиться и воздержится от замечаний, но не слишком долго. Кончится, наверняка, тем, что они с Аллой обидятся друг на друга, Алла надуется, как мышь на крупу, теща скажет пару-тройку лишних слов и уйдет, чтобы появиться через месяц и продолжить в том же духе.

— Почему это он у тебя спит до десяти утра? — донесся громогласный тещин голос, вырвавшийся из тенет шепота.

— Тише, мама, он поздно вчера пришел, устал на работе.

Алла, скорее всего Алла, уронила на пол что-то особенно звенящее.

— Вот, видишь, так всегда бывает, когда вещь стоит не на своем месте, обрадовано сообщила теща.

— Значит, не стоило и трогать, — раздражение в голосе жены набирало силы.

Стало быть, уронила гремучую посудину тещенька, а не жена, — догадался Алик и понял, что окончательно проснулся и даже выспался. После краткой вылазки в туалет и ванную под бдительным тещиным оком, предстояла долгосрочная совместная трапеза, озвучиваемая тещиным наступлением и вялыми оправданиями жены. Но внезапно Алик ощутил редкий прилив нежности к теще, заполнившей их маленькую квартиру целиком, так, что не оставалось места сомнениям, мыслям о Вике и Валере, обо всем, что не связано с их семьей, то есть, так или иначе, с тещей. Алик лучезарно улыбнулся в сторону кухни: Доброе утро, Александра Степановна!

— Здравствуй, Олег, — отозвалась опешившая при виде столь радушного приветствия теща, приученная исключительно к сумрачной гамме в интонациях зятя. Нетрадиционное поведение вышибло ее из колеи настолько, что обвинительное заключение за столом смазалось, и завтрак едва не кончился благополучно. Но теща, на рубеже кофе и мороженого, которое она принесла как гостинец, увела разговор — из самых добрых побуждений — в новое русло.

— Почему вы живете, как бирюки? Почему бы вам гостей не пригласить? В выходные надо отдыхать, выбрались бы погулять куда-нибудь с утра, потом с гостями посидели, живете без народа, так и состаритесь раньше времени.

— Мама, Алику народа на его работе хватает, я тоже не скучаю, между прочим. Почему ты считаешь, что лучше нас знаешь, что нам делать? — Алла завелась с пол-оборота, обычно, держалась дольше.

— Да ты не стесняйся, что у тебя квартира не отремонтирована, тактично наседала теща. — В гости не за тем ходят, чтобы квартиры рассматривать. А, кстати, Олег, вы что хотите с кухней делать? Надо бы кафель поклеить, и линолеум не грех заменить.

Алла завела глаза к потолку и выразительно звякнула чашкой по блюдцу.

— Мы обязательно постелем кафель, Александра Степановна, — начал Алик, но зазвонил телефон.

— Это тебя, — недовольно сказала жена, не делая попытки подняться с табурета.

Алик направился в комнату к телефону, чувствуя, что за спиной начинают разворачиваться военные действия.

— Алло, алло, — несколько раз повторил он в молчащую трубку. Вдалеке, вне зоны молчания, заиграла музыка, диктор сообщил температуру воздуха, склянки возвестили наступление одиннадцати часов утра. Абонент не отзывался, молчал и слушал, как Алик повторяет навязчивое «алло».

— Ошиблись номером, — объяснил Алик, возвращаясь к семье.

Семья разбегалась. Женщины успели сказать главные слова и сделать выводы. Алла печально смотрела в окно, гладкая пепельная прядь успокаивающе гладила ее по щеке. Раскрасневшаяся теща вставала из-за стола, белокурые завитки вокруг ее лица радостно приветствовали движение, придя в волнение от выгнутых тугих спинок до пушистых хвостиков.

Теща сухо попрощалась, еще неодетая, так же сухо приняла у Алика легкомысленное пальтецо волнительного оттенка и удалилась, гордо цокая каблуками по лестнице, не оценившей оказываемой ей чести. Супруги остались наедине.

Они не смотрели друг на друга, этого не требовалось. Как уже говорилось, каждый легко читал в душе другого. Но та, которая витала над ними, не имея возможности вмешаться, знала, что все не так. Она знала, что пресловутое взаимопонимание — не более, чем семейный миф. Долгие годы совместной жизни разделяли, разводили их сильней, чем чистое незнание, когда интуитивно угадываешь в другом то, что действительно хочешь узнать. В первый счастливый год, заполненный этим обоюдным узнаванием, желанием, чуть позже нежностью и крайне редко раздражением, Алла в порыве откровенности объяснила мужу действие собственного оружия, после ссоры, благополучно закончившейся безбурным примирением. Она подробно и беспощадно, с пристальным вниманием к собственным внутренним движениям, рассказала о том, что означают ее поджатые губы, опущенные глаза и разговоры на отвлеченные темы. Но от объяснения оружие не стало менее опасным, как знание устройства автомата Калашникова не избавляет от его убойной силы.

К исходу первого года супруги не то, чтобы насытились взаимной нежностью, но привыкли, утратили первоначальный интерес, знание о другом обрело законченную форму, не поспевая и не желая поспевать за внутренними изменениями каждого. На смену мирному сосуществованию пришли конфликты, краткие, так как оба считали себя людьми мудрыми и выдержанными, и оттого ссоры не приносили ни облегчения, ни настоящего отторжения. Еще через год супруги решились ввести в собственное знание о другом и эти неурядицы, согласились на новое приятие друг друга — отчасти — без серьезной переделки тех слабостей, что так нетерпимы в человеке, живущем в опасной близости с тобой, объяснимом и гибком. Неожиданно выяснилось, что мириться с недостатками другого гораздо легче, когда отношения потеряли в градусе, приняли за норму температуру окружающей среды. Началась новая эра истинно семейной жизни, эра бесконечная и продуктивная, закладывающая новые исконно родственные отношения, эра безупречная во всех отношениях, если бы не скука.

Алла скучала меньше, хозяйство отвлекало ее, потому меньше замечала. Алику избыток наблюдательности мешал, ставил перед ним задачи, на решение которых, как Алик полагал, у него не было права, избыток наблюдательности увеличивал чувство вины.

Той, которая витала над ними, недоставало времени разбираться в привычных мыслепотоках супругов, все, что она могла — рассеять Аликово смятение по поводу ремонта, что никак не мог начаться, явно подозрительного телефонного звонка, чувство вины перед женой, болезненные воспоминания о происшедшем у Валеры, раздражение, навеваемое унылым обликом жены, горечь утраты подруги, обиду на Валеру, легкую брезгливость, вызванную обликом неприбранной жены, сидящей напротив, усталость от всех переживаний, досаду на жену из-за недавней сцены с тещей и прочие сомнения по поводу собственного поведения. Алик, избавленный от традиционного груза, испытал подобие внезапного опьянения, легкость, прилив необъяснимо хорошего настроения и воодушевления. Так, рука избавленная от груза невольно поднимается вверх. На этой приподнятой волне Алик принял наконец решение, самое губительное из возможных.

— А ведь Александра Степановна права, у нас здесь сгустилось нечто уныло-разрушительное, ремонт нужен, говорить нечего. Но давай, действительно, гостей пригласим, разрядим атмосферу.

Алла ошалело посмотрела на мужа. Шутить он не мог, он не шутит дома, издеваться не издевался — не в его натуре. Алла лихорадочно принялась соображать, что послужило побудительной причиной необычного предложения, не разговор же с тещей, в самом деле. Пока тяжелая машина доморощенного психоанализа раскачивалась и запускала двигатель, поджатые губы разомкнулись для вопроса. От них всего-то и требовалось — спросить автоматически:

— Ты что, сдурел?

Но многолетняя закалка взяла свое, и Алла поинтересовалась:

— Кого ты хочешь пригласить? И когда?

Внезапное солнце пробилось сквозь привычные тучи, все показалось Алику просто, незатейливо. А то, что сложно, следовало ликвидировать или упростить, привести к масштабу семьи, к правильному бытию в залитой солнцем маленькой кухне, которая, несомненно, после ремонта будет казаться гораздо больше.

— Володя постоянно занят, с ним трудно договориться. И потом, он любит к себе приглашать, а не сам в гости ходить. Давай, Валеру позовем. Я знаю, тебе он не слишком симпатичен, но попробуй присмотреться поближе. Он хорош естественностью. Ты, со своей проницательностью, легко отличишь подлинное от мнимого и поймешь, что то, что ошибочно воспринимается как грубость, на самом деле есть подлинная безусловная натуральность. Мы ведь уже забыли, что можно вести себя просто, не просчитывая заранее реплики собеседника на три хода вперед. Наша рефлексия губительна для общения. А о ремонте не беспокойся. Я постараюсь предпринять что-нибудь. Володя может присоветовать, к кому обратиться, поговорим с ним о ремонте.

Алик болтал, как на работе перед публикой, Алла только диву давалась. Пятнадцать раз она могла бы опровергнуть мужа, доказать ему, что он ошибается, но зачем? Любой имеет право на собственные ошибки. Если у мужа такое настроение, пусть. Слабо верится, что речи о ремонте ведутся всерьез, скорее под воздействием минуты, солнце, опять же. И с гостями, наверное, также не всерьез.

— Я не против, — осторожно ответила Алла и перевела разговор на безопасную и интересную тему сегодняшнего меню на обед.

— Договорились, устроим прием в следующую субботу, — перебил ее Алик и продолжил слушание перечня имеющихся в холодильнике припасов — рассеянно, словно по обязанности. Чудесная легкость, только что переполнявшая его, исчезала толчками, или это сердце стучало громче обычного.

Та, которая витала над ними, печально съежилась и вылетела в отверстие вентиляционной шахты, игнорируя проницаемое окно.

Вика. Вторник.

Вика не из-за конфет поехала. Что она, не может сама себе конфет купить, что ли? Прекрасно может, просто сейчас экономит, хочет парадное белье купить. Позор, какое у нее белье, раздеться стыдно! Она видела позавчера шикарный пояс с резинками, пояс черный, а резинки красные. Ужасно сексуально. Светка говорит, что пояс проституточий, но это от зависти. Саму-то жаба душит дорогое белье покупать. А может, у нее мужики такие нетребовательные, не понимают ничего в сексе, точно. Да и Светка сама не очень-то сечет. Не то, что Вика теперь. И мужики у Вики не Светкиным чета. То есть, наоборот. Хотя, если разобраться, все они козлы.

В воскресенье позвонила Алику, решила, дурочка, что после того сказочного четверга у Валеры можно встретиться всем вместе, сама Алику домой позвонила, теперь-то имеет право? Но услышала женские голоса за его «алеканьем» и напугалась. Чего напугалась? Не ожидала, что у него там еще кто-то, кроме жены, околачивается. Хорош гусь, не успел с Викой расстаться, уже другие развлечения нашел. Догадаться должен был, что это она звонит. Должен был извернуться как-нибудь, назначить ей встречу. Воскресенье пропало. И Валера занят оказался. Алику она теперь — хрен позвонит, еще просить будет. Хватит, натерпелась, наждалась. Сам должен телефон обрывать!

Сегодня Валера объявился, к себе на работу пригласил, подарочек обещал. Вика думала, что они, как люди, после его работы поедут к Валере, делом займутся, может, там и переночуют. А тот ей коробку сунул, познакомил с козлом каким-то, своим сослуживцем, и спровадил домой. Ни фига себе, через весь город за вшивой коробкой тащиться. Это после ее-то работы, когда ноги и так отваливаются от бесконечного хождения от прилавка к прилавку.

А если он разочаровался в ней как в женщине? Или его оттолкнуло Викино неказистое белье? Не то, не то. Есть в его поведении что-то неестественное. Да что перед собой-то вилять! Выглядело все так, словно он пригласил ее лишь затем, чтобы Юрасику тому дурацкому продемонстрировать.

Она не против, когда своими девушками хвастаются, это нормально, так положено, значит, есть чем хвастаться. Но Валера таким тоном ее представлял, как будто у него девушек, как Вика, дюжина в неделю. Разве прилично спрашивать при ней, не хочешь ли, дескать, козел дорогой, сам такую задницу под рукой иметь? Чуть не заискивал перед этим шибздиком, а Вике сказал прощевай покедова, кроха, сегодня мне недосуг, не до вас. И оба заржали. Потом, правда, отвел ее в сторонку, извинился, сказал, что хочет с Юрасиком и с ней вместе встретиться, «погулеванить», что у них в мужском коллективе принято так шутить, иначе его уважать не будут. Ей-то что! Валере нужна репутация, ему хочется в глазах сослуживцев выглядеть, но не за ее счет, пожалуйста!

С другой стороны, на сердитых воду возят. Надо сперва его на крючок покрепче подцепить, а потом права качать, права Светка. Хочет своему шибздику пыль в глаза пустить, пусть его. Потом Вика свое возьмет. Но все-таки обидно. Не стоит Светке рассказывать, еще гадость скажет, с нее станется. Вика сама разберется, ученая. Да и что такого страшного, задница у нее в самом деле — что надо. Все Валерины хитрости она насквозь видит. Охота ему, чтобы все им восхищались, как Алик, бедный, чтобы строем перед ним ходили. Ну, так ведь на то и мужик. А те, которые строем ходят — те нет, не совсем мужчины, у тех кишка тонковата. Потому Алик и бедный, хоть тоже козел. Надо на них смотреть так же, как они на нас, надо их иметь дюжину в неделю, и все будет замечательно.

А к поясу еще чулочки бы ажурные или в сеточку, черного цвета. Тогда ни один не устоит — усохнет. Что ни говори, вкус у Вики есть, стиль она понимает. Еще бы денег.

Алик. Среда.

Потянулась сырая пустая неделя. Алик не звонил Вике, более того, не думал о ней. Его мысли пребывали в оцепенении, отмечая лишь то, что воспринималось глазом или слухом. Алик с болезненным удивлением отмечал собственную нынешнюю неприхотливость. Работы в ближайшее время не предвиделось, часть времени уходила на ревизию магазинов в поисках новой «музыки», подходящей для свадеб, юбилеев, детских праздников, но оставшаяся незаполненная его часть была слишком велика для «упрощенного» Алика. Дело дошло до того, что он решил самолично съездить в магазин за обоями. Почему за обоями, когда жена хотела перестилать кафель — понятно. Алик запомнил главное: необходимо заняться стенами и потолком, а вопрос о материале — дело второе. Стены, значит, нужны обои. Но Алле не стоило волноваться, муж никогда сам ничего не купил бы, он не знал, как определить необходимое количество рулонов или клея, но съездить посмотреть-то он мог вполне, оказывая посильную помощь в приближении ремонта как наблюдатель ассортимента товаров.

С таким похвальным желанием Алик добрел до метро, спустился, не имея четкого представления о пункте своего назначения, кто знает, где располагаются ближайшие строительные магазины. В метро он по привычке последних дней переключился исключительно на зрительное восприятие, на эскалаторе успел посчитать лампы, вырастающие светящимися, кое-где заляпанными наклейками от жевательных резинок, недружелюбными колоннами по обеим сторонам, но ступив на скользкий пол, забыл получившееся число и лишь смотрел по сторонам. Толпа мягко повелевала его телом, направляя ноги в вагон, из вагона, на переход. Все совершалось автоматически, пока Алик не осознал себя на станции метро "Невский проспект", что неудивительно, ибо чаще всего он выходил в город именно здесь. Алик остановился, пытаясь сообразить, куда же он все-таки направляется. Народу на станции в этот час оказалось на удивление мало, учитывая столпотворение на переходе у Техноложки, толпа плавно обтекала Алика. Ближайшие скамейки по сторонам пустовали, лишь оживленно жестикулирующая парочка студентов с кейсами, да бродяжка, глядящая в никуда. Алик задержал взгляд на ее опухшем лице. Неприятно одутловатое, желтое и одновременно бледное, совсем молодое лицо бродяжки словно ударило его по зрачкам. Алик не смог бы описать, как она одета, даже стоя напротив, лицо поработило его.

— Если бы здесь оказался Володя, то непременно сочинил бы историю, отличную историю без традиционных штампов, типа мамы-алкоголички и пропавшей, или пропитой квартиры, — мысль Алика затрепыхалась, силясь вырваться из оцепенения, но история не придумывалась. Страшное лицо наплывало, лезло поверх его собственного, Алик чувствовал чужое лицо на своих щеках, глядел из этих заплывших глазок, грязная и колючая вязаная шапочка ползла по его лбу. Он не мог сдвинуться с места, руки и ноги ломила непонятная усталость или боль. Алик вспомнил, что читал когда-то рассказ о таком перемещении, обмене, несколько рассказов, много рассказов на эту тему. На самом деле никакого перемещения нет, он никогда не вспомнит о кусочке хлеба и сигаретном окурке, провалившимся сквозь дырявый карман за подкладку драного пальто. Штампы. Дырявое пальто — штамп, кусочек хлеба — штамп. Его мозг выдает готовые клише, никак не может оправиться от недавних переживаний, не может принять их, не хочет принять.

А если, действительно, существует реинкарнация в пространстве, а не во времени, как принято считать. Кем принято? С другой стороны, не зря же существует вся эта масса полуфантастических рассказов, в которых мистика входит в реальность исподволь, нехотя, проявляясь в бытовых мелочах, не нарушая привычного хода вещей и оттого вселяя больший ужас, чем появление явно сказочного персонажа, на манер чертика с рожками. Если дьявол существует, он должен выглядеть очень заурядно, обычней и скучней самого среднего из обывателей. Но себя Алик к обывателям не относил, значит, дьявол не может проникнуть в него и не имеет над ним власти. При чем здесь дьявол? До чего можно договориться, с непривычки. Надо просто сделать шаг, миновать кусочек пространства с бродяжкой на каменной скамье, что за чушь лезет в голову. Еще немного, и он сочтет это забавное, в общем-то, явление за предупреждение.

Володю бы развлекло подобное описание, но нет, Володя любит сам рассказывать, еще решит, что Алик над ним подшучивает. Хотя Володя простодушен, как лошадка. Почему лошадка? Придется учиться думать, как в детстве учился ходить. Неужели, так зацепило? Главное, не думать о Вике, то есть совсем не думать. Но как же невыносим мир, как груб и прекрасен — вот, еще один штамп, и ничего с этим не поделаешь, ни с миром, ни с контролем над собственными мыслями. — Я убью его, — внезапно решил Алик, и наваждение отступило, бродяжка оказалась обычной бродяжкой, ноги привычно зашагали к широкой лестнице, ведущей к следующему переходу. В спертом и голодном воздухе метро над головами пассажиров мелькнуло еще одно искаженное лицо: лицо Валеры. Валера смеялся.

Пройдя Невский проспект от канала Грибоедова до станции метро "Площадь Восстания", Алик не обнаружил нужного магазина и воротился домой. До прихода жены оставалось слишком много времени, занять себя оказалось решительно нечем, и Алик привычно улегся на диван. Выросший под сетью диетической морали, он неожиданно обнаружил, что сеть эта довольно крупноячеистая. Почему он решил пригласить именно Валеру? Наверняка, шуточки подсознания.

Давно, в чужой забытой молодости, Алик мог представить себя в постели с двумя подругами, не то, чтоб его слишком интересовал подобный вариант, но казался допустимым. Другое дело с подругой и мужчиной, тем более, с приятелем. При таком раскладе существовала опасность обнимая даму, вляпаться в неженскую плоть, что должно быть безусловно неприятно, если не противно. Оказалось — не противно. Но он же нормальный мужчина, без всяких скрытых штучек. Тогда почему он хочет пригласить Валеру? Неужели, он ошибается насчет собственной природы, или, как теперь принято говорить, ориентации?

Телефонный звонок выручил Алика. Володе срочно потребовался микрофон, и Алик с удовольствием согласился второй раз за день поехать в центр, чтобы передать все необходимое.

На улице Желябова издавна существовала чудесная булочная. Собственно не булочная, а пирожковая располагалась в первом зале, а во втором стояло три столика и пара стоек, где можно было, закусывая пирожками, выпить чего-нибудь подходящего настроению. Публика, за исключением случайных мамаш с детенышами и пирожными к ним, собиралась своя, знавшая друг друга в лицо, а подавальщицу — по имени. К приходу Володи Алик успел остограммиться и съесть пару фирменных шариков с чесноком и сыром. Увы, Володя спешил. Конечно, никакое неотложное дело не могло помешать ему выпить положенный коньяк, но от традиционной истории пришлось отказаться, что Алику было только на руку. Спрашивать Володю об отношении к групповому сексу небезопасно, истолкует превратно, поэтому Алик напрямую обратился к опыту приятеля, сформулировав вопрос в форме "а не случалось ли тебе…".

Володя отозвался мгновенно, ответил исчерпывающе и почти коротко, истолковав так, как того и опасался Алик, сокрушая продуманное наступление, когда Алик почти перестал бояться:

— Говна пирога! Родная уехала к тетке, так я как раз об эти выходные имел безобразия с соседкой и шведом. Соседка же в гостинице горничной работает, ну я тебе говорил.

Язык его, оторванный от амброзии историй, звучал незамысловато, изобилуя жаргонизмами десятилетней давности.

— Отбарабанили шведа во все параметры, а утром выгнали.

— Почему, — тупо поинтересовался Алик.

— Надоел! — внятно отвечал Володя и, не успел Алик переварить, добавил, — Поучаствовать хочешь, что ли? Так я тебе позвоню в следующий раз, как оказия выйдет, — после чего перевел разговор на технические характеристики микрофона.

Объясняться, доказывать, что Володя ошибся насчет намерений Алика — еще хуже, наверняка решит, что Алик принимает проблему близко к сердцу и примется убеждать, что ничего нет легче, чем отбарабанивать по шведу за вечер. Как им удается жить так просто? Чувствовать себя правыми и безгрешными. Нет, Алик не ханжа и не прыщавый подросток, в происшедшем ничего нет страшного, чрезмерного или дурного. Не было бы, если бы не Вика. Хотел ли он, чтобы так получилось? Специально ли оставил их с Валерой наедине? Почему присоединился к ним, вернувшись? В молодости, наверняка, все оказалось бы проще. И не стоило бы ни гроша. В смысле переживаний. В молодости Алик воспринимал подобные эксцессы легче. Он же не рассорился с Валерой, когда тот увел у него девушку. Валера ни при чем. Проблематично его собственное желание. Намеренно или случайно? Разве можно не знать о собственных побуждениях? Собственное, собственные… А ну как, у него нет ничего собственного? Вот что страшно.

— Ну, привет! — сказал Володя, — значит-ся, договорились.

— О чем? — спохватился Алик, крутя пальцами граненый стаканчик.

— А ты знаешь, сколько у него граней? — спросил Володя. — Да не пересчитывай, сразу отвечай!

— О чем договорились? — Алик затравленно смотрел на своего мучителя. Володя, как представитель ясного и торопливого мира, не останавливающегося, не желающего останавливаться, не умеющего останавливаться, чтобы поразмыслить над собственными проблемами, либо вовсе не имеющего их, простодушно мучил Алика.

— Позвоню тебе в конце недели. Всего-то пара дней осталось. В понедельник, ты помнишь, мы работаем в "У Муму". Выходные свободны, в кои-то веки, знай — оттягивайся. Двадцать, инженер фигов!

— У меня гости в субботу, — предупредил Алик, успевший забыть начало разговора и цель Володиного будущего звонка. Пригласить Володю он и не подумал, сам не зная, почему.

— Ничего, не последний раз живем, какие твои годы, — успокоил приятель, подмигнул кухонной девушке, вышедшей собрать пустые стаканы и тарелки, привычно изготовился, чтобы хлопнуть ее по "выпукло вогнутостям", как он выражался, девушка привычно отпрянула. Все охотно и радостно участвовали в не интересующем их действии.

— Пока-пока, — уже на ходу повторил Володя, демонстрируя чудесное отличие своей бытовой речи от речи рассказчика историй.

Денек выдался отвратно-бесконечный. В который раз Алик возвратился домой, в который раз до прихода жены с работы еще оставалось время. Звонить Вике было страшно, звонить Вике не хотелось. Звонить Вике было необходимо. Тот утренний безымянный звонок, тот крик о помощи, раскаяние и горечь безмолвия понуждали Алика.

Вика. Среда.

Липкие от шоколада пальчики схватили телефонную трубку.

— Нету ее. Не знаю. Не знаю. Ага. Стой, жаба! — последняя реплика уже не в трубку, но Алик слышит, как двойняшка номер один сигнализирует номеру два о недопустимости некоего действия, крик сменяется короткими гудками.

— Кого надо? — миролюбиво отзывается второй номер, с трудом шевеля языком в заполненном конфетами алчном ротике.

— В следующий раз ты подходишь, — первый номер тянет коробку на себя. От запаха шоколада ее уже слегка поташнивает, но не пропадать же добру. Это Викин тот.

— А! — мгновенно понимает второй номер. — Надо было его послать подальше. Хрен ли! Этот, вон, хоть конфеты носит.

— Витка тебе пошлет! Вчера злющая ходила, — первый давится конфетами: спрятать негде, оставить нельзя, съедят. Положительно, Викин «этот» произвел на двойняшек подобие впечатления. Кроме голоса по телефону и полновесного факта подарка коробки конфет старшей сестре, они ничего о нем не знают, но и этого вполне достаточно, чтобы вынести квалифицированное суждение о двух головах. Хотя, по большому счету, все они козлы, а Вика — козлица. Но двойняшкам надо еще несколько лет, чтобы вырасти, а там уж они разберутся. Во всяком случае, жить станут самостоятельно, что они в этой конуре не видели; подале от ненаглядных папахена с мамахеном, от Вики, от убогости и нищеты. И жизнь навернется на них во всей своей избыточности, с шоколадом, «Макдональдсами», новыми не перешитыми платьями, собственными ван даммами, домами, яхтами и щеночком пуделя. Хрен ли.

Алла и Алик

Если бы она, наблюдающая сверху, не утратила способности удивляться, а она утратила это свое движение, сохранив, тем не менее, возможность печалиться — что тяжелее, или надеяться, она удивилась бы, как Алик, столько времени посвящающий анализу своих действий, переживаний и побуждений ухитряется не замечать, не постигает собственной природы; так же, как рассудительная Алла не знает даже направления, в котором можно шагнуть — не к счастью, нет, хотя бы к примирению себя с миром. Считая мужа уставшим и состарившимся с детства, Алла ошибалась. Супруги перемещались внутри своего странно развивающегося мира почти одинаково. Растянувшееся до тридцати лет отрочество с составлением планов подлинной настоящей жизни, с мыслями, мечтами как все будет потом: от нарядных, наверное, само моющихся кастрюлек до интересной, поглощающей и дающей чувство глубокого морального удовлетворения работы. Алла, правда, пыталась реализовать семейную жизнь как настоящее, но, не встретив должной поддержки, отложила на будущее, как и все остальное. Их сверстники существовали в бурных или гладких потоках событий своей личной судьбы, шли напролом, принимали решения, коверкали жизни — себе или близким, возносились выше ожидаемого или падали ниже представимого, жили неправильно и подлинно. Алла и Алик смотрели и переживали.

Да, в этом все отличие. Одни живут, другие переживают. Переживают, в смысле пережидают. Что все как-нибудь устроится. Они не были ленивы или бездеятельны, лишь страшились совершать лишние движения. Потом, потом, когда все устроится. Ведь неловким движением можно навредить, причинить боль — не себе, с собою, ладно, разберемся — другим. Их воспитали жить, причиняя другим как можно меньше хлопот и неудобств. Они поверили. Они хорошо учились.

До тридцати шло неплохо. Нормально. Началось внезапно. Алик потерял работу. К Алле все чаще на улице, в очередях стали обращаться вместо привычно-безликого «девушка»:

— Девушка, вы последняя? Девушка, вы выходите?

пугающе значительным «женщина»:

— Женщина, скажите, чтобы за вами не занимали.

Алла, как женщина осознающая свой ум, решила, что без толку расстраиваться по сему поводу и покорно перешла из отрочества в спокойную зрелость, минуя молодость, подобно тому, как смотрительница туалета тетя Валя миновала зрелость, шагнув из молодости в неопрятную старость. Но контроль за мыслями тяжело дается, то есть, не дается вовсе, зато утяжеляет все, вплоть до жестов. Алла расстраивалась, проиграв молодость, но считала, что переживает из-за некоторой неустроенности, недостаточной обеспеченности, не такой, как мечталось, работы. Отчасти из-за мужа. Дальше думать она себе не позволяла, думала, что не позволяет.

Реакция Алика под воздействием тех же катализаторов протекала иначе. Выбитый из привычной колеи, значение которой отрицал, он, страшась агрессивной действительности и по-прежнему не желая принимать решений, впал в затяжное уныние. Новая непривычная работа, атмосфера вечного чужого пира, множество людей, притом что он, опять-таки, отрицал влияние этой атмосферы на себя, вытолкнули пережитую молодость, выдавили наружу, как уже подсохший прыщ с черной головкой. "Ничего не нужно, ничто не меняется" — упорствовал Алик и влюблялся в Вику, все чаще, охотней сидел с Володей, слушал его истории в рюмочных после утомительной работы. Жаждал нового опыта, неизведанных эмоций и отказывал себе в праве на них. Отказывая, пытался продлить их действие, растянуть во времени, оправдать или осудить себя, для чего часами анализировал не только собственные поступки, но и побуждения. Когда слышал или читал о знаменитостях, выдающихся (в любой области) людях, особенно, когда видел по телевизору таких людей младше себя годами, то злился и недоумевал, как они успели, когда? Ведь он родился раньше, хорошо учился, делал все, что требовалось лучше других. Алик читал в книгах сноски и примечания, даже когда знал значение истолковываемого слова.

Извлечь Аллу и Алика из умозрительного существования могла надеяться только она, та, которая сверху. И только ей это было так важно.

Вика. Среда.

Когда старшая сестра вернулась, двойняшки доложили ей о звонке того, старого, вложив в краткое сообщение все совместно имеющееся пренебрежение и высокомерие. «Старого» означало не только «бывшего», а и обремененного годами. Саму Вику они еще не считали старой, лишь старомодной. Сестра плохо разбиралась в жизни, руководствовалась не теми ориентирами, ежу понятно. Двойняшки доподлинно знали, что Вика никогда не ходила с друзьями потусить в какое-нибудь мало-мальски приличное место. Сейчас, понятно, время упущено, для клубов она все-таки стара, но в прошлом, в позапрошлом году? Нет, не такую жизнь они выберут для себя. Они умнее.

Вика обрадовалась, что Алик позвонил, и тому, что ее не оказалось в тот момент дома, тоже обрадовалась. По всему выходит — Светка права. Если уж такой правильный, такой заморочистый Алик звонит ей в неурочное время, не побоявшись наткнуться на предков, звонит, потому что произошедшее на квартире у Валеры произвело на него впечатление, иначе бы Алик обиделся и две недели переживал; если уж с Аликом сработало, хоть она сперва и решила, что ничего не вышло, то Валера точно сядет на крючок. И наконец-то Вика пристроится. Пусть, в худшем случае, Валера не соберется жениться. Но он такой настоящий, такой, ну такой, одним словом. Подарил конфеты, а хотел еще что-то подарить, так и сказал, что у него для нее еще один подарочек, но позже. От Алика Вика ничего, кроме переживаний, не видела. Это поначалу, на фоне папашки, Алик показался ей, чуть ли не сказочным принцем. Да уж, семейка у Вики та еще. Единственное, что во всей их семейке ценное и настоящее, кроме двойнят, которые неизвестно еще во что вырастут — материны серьги.

Синие выпуклые камушки, гладкие-гладкие, как шелк, круглые и блестящие, как зрачки зверька, окруженные настоящими бриллиантами, пусть мелкими, но самыми что ни на есть настоящими в золотой потускневшей оправе. Тяжелые, старинные, еще прабабкины серьги, пережившие три поколения, войну, блокаду, перестройку и много чего. Мать не носит их, у ней и уши не проколоты. У Вики проколоты, но мать разве даст? Померить дает только при себе, а так прячет незнамо где, Вика искала. Правильно, что прячет, иначе папаша пропьет. По честному серьги должны Вике достаться. Но Вика иногда этого боится, хоть и очень хочет. Ей кажется, что серьги за столько лет и поколений «оживели», переросли своих хозяев. Мать безусловно считает их больше себя, они настоящая ценность, подлинное, не то, что жизни матери или отца. Вика помнит, как приезжала к ним тетка, папашкина сестра. Провинциалка жуткая, говорит неправильно, «г» как «х», словно с Украины приехала, стыдно за нее в магазине. Но при этом такая энергичная, оборотистая. Папаша при ней боялся шуметь, тихий-тихий сидел. Он как раз из запоя вышел, это тоже тихости прибавляет. Тетка тотчас на него наехала за пьянство, и на мать заодно, чуть не «подшила» тогда отца. Подумать только, он ведь согласился подшиваться. Малость помешала, совсем ерунда — отсутствие денег. Вроде и не много надо, но мать и так вся в долгах, за квартиру, черт знает, сколько не плачено. Тетка уговорить-то уговорила, но из своих денег не отстегнула, еще чего. Стала матери указывать: пойди, займи у кого-нибудь. А у кого та займет, никто ей в долг не верит больше. Когда на своем заводе получку получает, там в очередь выстраиваются — вернуть давно одолженное. Домой меньше половины приносит. Отец и подавно денег не видит, поскольку дольше месяца нигде не работает. Вика, дура, что ли, из своих давать? И так, считай, на ее деньги жратва покупается. Тетка пораскинула мозгой и говорит матери, чтоб серьги в ломбард заложила, за бриллианты много дадут. Мать ведь эти серьги всем под нос сует, и тетке хвасталась, не успела та порог переступить. Вот когда Вика поняла, что серьги больше матери, что серьги — это отдельное, над всеми стоящее существо. Тетка же не продать предложила, заложить всего лишь. А мать как выпрямится вдруг, грудь вперед выдвинула. Вика ее всегда считала низенькой, а тут мать разом выросла, даже толще стала, как сверкнет глазами — это мать-то! Обычно с ней даже двойнята легко справляются. И спокойно без крика, на который никто никогда не обращает внимания, отвечает: — Ни за что! — Блин, прямо королева в изгнании. Прямо, без единого мата или всхлипа. Тетка сразу замолчала и не заикалась про серьги, хотя про «подшивку» еще три дня зудеж был, но денег не достали, тетка уехала, папашка запил. Но Вика поняла, как вещь — серьги — может человека преобразить, да что там человека, ее собственную мать! Словно поселили в нее на мгновение чужой гордый и блестящий дух, хотя Вика ни во что такое не верит, но мало ли.

Два года прошло, мать и сама стала попивать изрядно, отец ее теперь поколачивает, она совсем съежилась, похудела, может, помрет скоро. Но Вика помнит.

А сейчас что? Сейчас нормально. Алик звонил — хорошо. Валера велел в субботу к нему с утра приехать. Вика приедет, с удовольствием. А после удовольствия — Вика удивлялась сама на себя, что так разохотилась, до сцены «втроем» близость мало привлекала ее, приятно, да, но в кафе сидеть еще приятнее — после удовольствия обещал сюрприз, но не подарок, а какую-то неожиданность, при встрече скажет. Двойнята съели конфеты, ей не оставили. Ничего, им редко перепадает. Может, Валера еще подарит.

Валера и другие. Четверг.

Валера, неистово жаждущий любви ближних, позвонил Вике рано утром перед работой. Он без труда договорился о том, чтобы подруга захватила с собой даму — для Юрасика. Весь день, обдуваемый сквозняками перекрестка, он представлял, как Юрасик станет уважительно округлять глаза в его сторону, как признательно кинется наполнять его бокал в обход дам: сперва Валере, почетному гостю, только потом остальным. Как неловко и потому забавно примется шутить — для него, того, кто сумеет оценить. Как будет безостановочно резать мясной хлебец и подкладывать Валере на тарелку, поливать кетчупом, пододвигать горчицу поближе, чтобы гостю удобнее было доставать.

Валера сглотнул набежавшую слюну и увидел переходящих дорогу на красный свет Вику и крупную деваху в оранжевом берете, надвинутом на выжженную перекисью челку. Непорядок! Что эта курица себе позволяет! Ведь шеф с Юрасиком еще не приезжали, до назначенного времени не меньше часа. Валера содвинул небогатые брови и приготовился устроить женщинам разнос по сокращенной программе, чтоб успеть до прибытия хозяина. Откуда ему было знать, бедному мачо, что Вика уже подверглась Светкиной обработке, атаку подруги отразить невозможно, другие атаки после нее не страшны. Ну что, в самом деле, можно возразить на заявление:

— Сперва я хочу посмотреть на любовничка, которого мне подсовывают. Может, мне после смотрин и не захочется идти с вами. Думаешь, лучше будет, если я уйду прямо от стола? На кой мне кот в мешке!

Вика пыталась втолковать, что им придется чуть ли не целый час болтаться по холоду, дожидаясь, пока кавалеры освободятся от тягот книготорговли, но Светка только фыркнула:

— Там что, ни одного магазина нет поблизости? Найдем, где погреться. А чем будем согреваться — не наша забота, пусть любовнички думают.

По мере приближения девушек к книжному лотку, Валерина решимость улетучивалась — гораздо быстрее, чем градусы из открытой бутылки, быстрей, чем три молекулярных слоя в секунду. Викина подруга не понравилась ему сразу, хоть и улыбалась во весь рот, демонстрируя крупные белоснежные зубы, хоть и заговорила приветливо, беря на себя инициативу знакомства, не дожидаясь, пока Вика представит их друг другу. Оспаривать инициативу у подобной женщины Валера не рискнул бы, как ни противно в этом признаваться. И дело не в том, что она крупная и литая, как степная кобылица, а в ее подавляющей энергии и неуправляемости, которых хватило бы на целый табун.

Валера буркнул что-то нечленораздельное, подруга Света громко и внятно переспросила:

— Что ты бормочешь, голубчик? Говори громче, у меня в ухе банан.

Валера покорно повторил: — Очень приятно, Светочка, много о тебе слышал, — и решил как можно быстрей отвадить дуру-Вику от этой девахи. Предложить «дамам» прогуляться по окрестным магазинам — два хозяйственных рядом, большими буквами написано, отсюда видно, какое утешение и соблазн для нормальных женщин, но, видимо, не для этой — он не решился.

Подъехал серый «каблук», Юрасик выскочил, в изумлении воззрился на Светку и застыл на месте. Валера свел процедуру представления к перечислению имен: — Света, Юра, — принялся разбирать лоток.

Юрасик, как у него водится, прохлаждался, оценивая выдающиеся вперед достоинства предлагаемой дамы. Спохватившись, оглянулся на хозяина и залопотал: — Мы тут, вот, собрались…

Боря «наезжать» не стал, открыл переднюю дверцу, оглядел действующих лиц и лениво выполз наружу:

— Где же молодежь собралась гулять? В кафе? — спросил, адресуясь к Светлане, щедрые прелести которой, даже утянутые старенькой дубленкой, поразили его не менее щедрое сердце.

— Да мы, Борис, собственно, экспромтом, ко мне в гости, — начал было Юрасик, но звучный Светин голос легко перекрыл его блеянье.

— А нам все равно, красивым девочкам, куда повезут. Ты, дядя, что-то предложить хочешь?

Валера с Юрасиком потрясенно застыли. Черт бы побрал эту дуру. Борис не выносит фамильярности, надо же соображать, что хоть и не великий, но начальник, хоть ненамного, да старше. Ей, конечно, наплевать, а им отольется. Вика растерянно переводила лупастые глазенки с подруги на повелителя и обратно, смекнула, наконец, что дело не ладно, дернула Светку за рукав:

— Ты чего меня дергаешь, видишь, товарищ интересуется! — широко распахнутые синие глаза откровенно смеялись навстречу Борису.

— Возьмете старичка с собой, не побрезгуете? Я уж где-нибудь в стороночке, на лавочке, — Борис попытался попасть в тон этой невероятной нахальное женщине, но голос оказался не столь послушным инструментом, как собственные работники, и он продолжил, как привык, отрывисто, по-деловому, удивляясь тому, что спрашивает, а не распоряжается:

— В кафе не лучше будет?

Светлана с легким сердцем отправилась бы в кафе, пусть на невзрачном позорном «каблуке», но не подводить же подругу, договаривались в гости значит, в гости. Она все равно бы пошла с Викой, хоть и настаивала на предварительной встрече, просто из упрямства, даже если бы Валерин друг оказался полным козлом — а он им оказался, чтобы развлечься, посмотреть на Викиного любовничка вблизи, поесть, выпить, потанцевать. На вопрос собственного шефа эти шестерки молчали, как убой — в припадке почтения, что ли? Светлана кротко объяснила:

— Нет, в кафе хуже будет. В гостях самое то. Я лично против лишнего мужичка, пусть и старенького, ничего не имею, но вот, хозяин, не знаю, пригласит или нет?

— Света, что ты такое говоришь! Как ты можешь! — Юрасик от возмущения забыл о собственной робости и заходил перед шефом, — Борис, о чем речь! Сейчас все погрузим и поедем, здорово-то как! У меня картошечка, огурчики все свое, свеженькое, натуральное, с дачи.

— Да-да, с самыми свеженькими тяжелыми металлами, — поддакнула Света, но Валера не услышал, потому что переживал утрату себя, сидящего во главе стола, двух дам по бокам и суетящегося Юрасика, резво изгибающего поясницу над его тарелкой; Юрасик не услышал от чрезвычайности происходящего — давно ли вместе с шефом выпивали, а теперь еще в гостях его принимать доведется, родители очень обрадуются; Вика не услышала, потому что представляла — на секундочку, не больше, честное слово — как они, все вместе, впятером, займутся любовью, и возможно ли это технически, в принципе. Услышал Борис, так как хотел слышать все, что слетает с румяных сердитых губ круглобокой красавицы, услышал, засмеялся, как от крайне удачной шутки.

— Юрасик, держи на шампанское и всякую экологически чистую закуску! сунул деньги в потную протестующую ладонь. — Держи, держи, моя доля. И на тачку — далеко ехать-то? — держи стоху. Все свободны. Я разберусь с оставшимися точками сам, нехорошо девочек заставлять ждать. Через сорок минут буду, самое позднее. Общий привет!

— Ну что, дети мои, — обратилась Света к остолбеневшей на ветру оставшейся части компании, когда Борис отбыл, — вперед и с песнями! А хрен бы шеф вам три стохи отстегнул, если бы не моя неземная красота! — тактично заключила она.

Вика засмеялась, Валера остервенело оглянулся на нее.

— Это я потому, что мои двойнята от Светки подцепили "хрен ли" и говорят к месту и не к месту, — поспешила объяснить кроткая подруга, хватаясь за локоть настоящего мужчины обеими руками — для надежности.

— У Бориса, между прочим, жена и маленький ребенок, — неожиданно сказал Юрасик.

— Так что, мы по этому поводу за шампанским не идем, я что-то не поняла? — ласково отозвалась Света, доказывая, что она может быть такой же кроткой, как подруга.

Да, нет, это я так, — Юрасик вспомнил о том, что смущается дам и мелко-мелко побежал к переходу, отделявшему их от торгового центра.

— Подожди, на месте затаримся, лучше тачку притормози, — добила его Светлана, но перестаралась. Добитый Юрасик оказался не способен даже к ловле собственного шнурка, в отличии от хозяина, распустившегося на бодрящем морозе.

Борис присоединился к ним через тридцать четыре минуты. Слегка поел, немного выпил, попросил хозяина включить магнитофон и пригласил Светку, пытаясь изобразить " медленный танец" под рок-н-ролл. Оставшиеся за столом не торопились выпивать без Бориса, хотя до его появления в доме едва-едва успели откупорить бутылки, так и не «остограммились».

Валера не обращал внимания на притихшую в надежде на танцы Вику. Музыка навела на богатую идею, он прикидывал, как половчей пригласить Бориса в кабак, когда там будет работать Алик. С Аликом не обязательно плотно общаться, тот все равно не сможет посидеть не отвлекаясь, работа есть работа, надо шарманку крутить. Посидят они с Борисом, обойдется это — если у Алика — совсем дешево. Юрасика ни к чему брать, только суетится. А там, глядишь, сойдутся с Борькой покороче, можно на другую точку перейти получше, а может, совсем иные перспективы откроются. Но, черт, его же придется на эту кувалду-Светку заманивать. Ладно, можно и потерпеть, ради такого случая. А она ничего, двигается здорово. Отказалась медленно плясать под Брайана Зеттера, экие кренделя выдает, не подумаешь, что так гнуться может. Вот бы с ней покувыркаться в постели, а впрочем, нет, в постели она тоже примется диктовать, свое навязывать… Надо с Викой договориться, чтоб позвала опять Светку, и вчетвером пойти к Алику в кабак. Так, постепенно, с Борисом подружиться. Да и что такое — постепенно? Сразу можно, они оба нормальные мужики, оба знают, чего хотят, понимают себя. Черт! Как идти к Алику с Викой? А что такого в конце-то концов? Мало ли, что у них там было раньше. Алик сам не возражал в тот вечер у Валеры дома. Сам ушел, факт, условия им обеспечил. Или изначально настроился на групповуху, попробовать захотелось. Факт, сам все подстроил. Что Алика жалеть, у Алика от рождения все есть. И в армии он не служил. Никто его мордой о кафель не прикладывал. Не видел он, как подметка сапога выглядит, если на нее снизу глядеть, с белого кафеля, когда эта подметка надо лбом прямехонько, когда на удары уже не реагируешь, когда перестаешь ждать, что это кончится, когда перестает все. Алик не знает, что такое страшно. Да что ему, Алику, Вика, у него жена есть. Как ни поворачивай, получается, что у Алика есть все, а у Валеры, считай, ничего: ни жены — по-настоящему, ни работы путевой. Ни денег. Перебьется Алик, потерпит их с Викой появление, не сорок первый год. Почему вечная несправедливость: одни как сыр в масле катаются, другие попу рвут на восемь клиньев. Надо репетицию устроить, придти как-нибудь с Викой к Алику, а потом уж Бориса звать. Чтоб с Борисом все прошло без сучка, без задоринки. Борис точно пойдет, если сказать, что Светка будет. Он на Светку сразу запал.

Но оказалось, что соблазнять шефа Викиной подружкой занятие бесперспективное. Через один час и двадцать минут после своего появления Борис отбыл. Вместе со Светланой. Они договорились обо всем сами и в окружающих более не нуждались. Хозяин Юрасик сделался Валере совсем неинтересен, он так переживал и пережевывал визит Бориса в собственный дом, что даже овца-Вика почувствовала себя ущемленной:

— Юра, мы-то еще здесь, — напомнила она, не в силах после открывшихся способностей отказаться от идеи совместных невинных радостей на мягком пушистом паласе у дивана. Комнаты в похожих по планировке домах обставляются одинаково: у стены диван-книжка, на полу палас, в центре — стол, и так далее, до трехстворчатого шкафа у противоположной окну стены. И люди могут быть близки, как диваны одной мебельной фабрики: стоит им раздеться и лечь на палас; близки и похожи.

Но Юрасик все толковал, толковал ей о Борисе, пока не вмешался Валера:

— Твоя подруга, что, самая крутая, да? Ее пригласили, между прочим, для Юрасика, а она что выкидывает? Сказано же, что Борису не до нее, у него ребенок маленький, кой черт она навязалась?

Юрасик замахал ручками-прутиками: — Господь с тобой, Валера, я не в претензии.

— Но Светка всегда себя так ведет, — удивилась Вика, — она всегда делает то, что хочет. Я же тебя предупреждала. Она сперва делает, а только потом думает. Она потому до сих пор и не замужем, — тут Викуся прикусила язычок, но напрасно она испугалась, Валера не заметил оговорки, не оценил степень Викиной заинтересованности по брачному вопросу.

— Это не потому, что она глупая, — продолжала Вика защищать подругу. Она очень даже умная. Но Светка активная чересчур, ты же сам сказал. Она считает, что действие должно предшествовать всему.

— Действие — первично, размышление — вторично. Все верно. Бытие определяет сознание, — хихикнул Юрасик.

Валера неожиданно развеселился: — На всякое действие найдется противодействие. Пусть гуляют! Нам тоже никто гулять не мешает. Вздрогнем, братья славяне!

Два брата и сестра во славянстве заели тост Бориной сырокопченой колбасой, что безусловно — отдадим рыночное кесарево кесарю — вкуснее мясного хлебца.

Часть 3

Алла, Алик и другие. Суббота

В кухне было темно и тихо, но та, которая наблюдала сверху, прекрасно различала даже поджарого таракана, неспешно пробиравшегося по замасленной плите в поисках лакомых подсохших капель от скворчавшей здесь вчерашним вечером яичницы.

В восемь утра прозвенел будильник и захлебнулся под сонной рукой, утопившей кнопку звонка. Солнце проснулось на десять минут позже будильника, неуверенным румянцем окрасило снег, плотный, расстеленный за ночь, слой свежего снега и белый дом напротив. До кухни солнцу дотянуться не удалось, короткие и слабенькие февральские его лучи доберутся сюда лишь к обеду.

Наблюдающая сверху пожалела об ускользающей возможности понежиться в стыдливых лучах, еще один восход из отпущенных пройдет без нее. Нелинейность времени, способность двигаться по нему назад и вперед одинаково легко радовали ее меньше, чем сохранившаяся восприимчивость к запахам, хотя, если она и могла что-то изменить, то только благодаря этой чудесной способности оказываться в любом из существующих дней по желанию. Ведь дни не исчезают, как принято думать.

Через четверть часа кухня нарядилась в запахи кофе и ванили. Она с удовольствием добавила бы сюда запах свежих булочек или круасанов, вынутых из духовки, но Алла решила выпить кофе безо всего. Купаясь в волнах чудесных запахов, как тяжелая утка среди аккуратных маленьких кружочков ряски, нанесенных неким пуантилистом на озеро, чтобы перекрасить его из желтовато-голубого в зеленое, она едва не пропустила действие, ради которого оказалась здесь.

Алла закончила молоть зерна, вытряхнула кофе из кофемолки в джезве с выпуклыми боками, задумалась. Сейчас, сейчас! Как предотвратить движение? Она заглянула в припухшее со сна лицо Аллы, постаралась внушить ей простой жест — вытяни левую руку, в которой ты держишь кофемолку, и поставь ее на место на полку к темно-вишневым жестяным банкам, разрисованным одуванчиками, к пустым банкам, что неизвестно зачем стоят здесь с незапамятных времен и жаждут принять в свое нутро неведомый груз; отвлеклась на банки, сбилась и принялась высчитывать время до телефонного звонка. Возможность была упущена, ей оставалось наблюдать за неотвратимостью Аллиных перемещений. Вот зазвонил телефон, Алла вздрогнула, растерянно посмотрела на кофемолку в левой руке, — ну! вернись в сегодняшнее утро! остановись! — телефон испустил второй звонок, Алла нагнулась, поставила кофемолку на пол, в угол между плитой и подоконником — давно следовало перенести плиту ближе к раковине, давно следовало заняться ремонтом — и быстро направилась к телефону, стоящему на холодильнике в коридоре, в нише, устроенной специально для этого странного союза, нелепого, как любой другой.

Она залетела в круглое зеркало, повешенное выше человеческого роста, чтобы прикрыть дыру на стене от некогда висящей здесь лампы, и свернулась на его дне маленьким прозрачным клубочком. Еще оставалась надежда на вечер. Если точнее — на два вечера. Но лучше бы избавиться от наваждений сегодня.

Звонок будильника вырвал Аллу из вязкого зеленого мутноватого сна так быстро, что пузырьки сна (подобно пузырькам воздуха, что прилепились к телу ныряльщика и отрываются, поднимаются на поверхность с легким бульканьем, по мере того, как ныряльщик погружается все глубже) не успели освободиться и выплыли вместе с ней. Какое-то время Алла еще видела цветное мелькание, чувствовала, что испытала что-то очень приятное, но уже не могла вспомнить, что именно. Содержание и смысл увиденного сна мгновенно стирались, лопались пузырьками.

Раздраженно прихлопнув будильник, Алла отправилась в ванную, автоматически исполняя ежеутренний ритуал, поглядела на себя в зеркало над умывальником, как будто бы даже не фиксируя увиденное в сознании. Предстоящий прием гостей раздражал и пугал ее. Надо сварить кофе, а за кофе можно спокойно обдумать план действий: что сделать самой, а что поручить мужу. Алла засыпала зерна в старенькую кофемолку рижского производства, пожужжала ею дольше обычного, чтобы Алик быстрей проснулся, и вдруг явственно ощутила чье-то присутствие.

Она оглядела пятиметровую кухню, поежилась, хотела улыбнуться своим страхам, но со сна улыбнуться не получилось. Высыпала кофе в кофемолку со странным ощущением, что кто-то смотрит на нее в упор, замерла. Рука уже тянулась поставить кофемолку на место, на полку, но Алле показалось странное какое утро, все время что-то чудится — что сейчас зазвонит телефон. Про себя она все-таки улыбнулась этому предощущению события, сколько историй рассказывается на работе на подобные темы, нет такой женщины, которая считала бы себя обделенной даром предвидения, они, женщины, скорее даже согласятся признать себя недостаточно умными или правыми. Они, женщины… Но вот и она, Алла, попала в общий ряд. Когда телефон действительно зазвонил, Алла вздрогнула, потому что ожидала услышать именно это. Уже второй раз за утро никак не вступить в реальность. Она смотрела на кофемолку, не понимая (как в ванной перед зеркалом) на что смотрит. Второй звонок оказался убедительней первого, Алла машинально поставила кофемолку на пол, стряхнула оцепенение и вышла из кухни.

Володя, куртуазно извиняясь в телефонную трубку, просил одолжить Алика на пару часов.

— У нас сегодня гости! — вяло возразила Алла и тотчас смекнула, что не пригласить Володю просто невежливо. — Затеяли маленький прием, экспромтом, можно сказать, а вчера тебе не успели позвонить и пригласить. Так что вы недолго болтайтесь, в твоих же интересах придти побыстрее, — на ходу выкручивалась Алла, делаясь самой себе все противнее: сперва ложь, а вслед типично женские ценные указания не только мужу, но и его другу. К Володе Алла обращалась на «ты» и разговаривала с ним по телефону довольно свободно, что не означало короткого знакомства, виделись они всего пару раз.

Алик высунулся из комнаты, и тут Алла рассердилась окончательно, день не задавался. Конечно, муж сейчас с радостью умотает к Володе, вернутся они уже вместе, а Алла должна сама идти за вином и за картошкой, чистить ее, разделывать курицу, которую, конечно, никто не догадался вытащить вчера из морозилки. Почему все должна везти на себе она? И кофе наверняка убежал за это время. Алла не помнила, успела ли налить воды и зажечь газ, но кофе все равно убежал, пусть абстрактно. Сейчас придется готовить завтрак, накрывать на стол, мыть посуду и так далее. Убежал кофе.

Уходя из дома под запахи пригоревшего молока и кофе — пока они завтракали (Алла спиной к плите), все, что можно, убежало и пригорело — Алик вспомнил недавно прочитанный французский роман, герои которого каждый вечер встречались в кафе вместе со своими женами и подругами. Почему-то в Питере такое невозможно даже в выходные. Если предстоит поход куда-нибудь, хотя они давно никуда не выбираются, жена с утра начнет собираться, а в обычное время станет крутиться по дому, ничего заметного не делая, но невидимый фронт сожрет все время, ее и его, ни о каком кафе к вечеру никто и не помыслит: телевизор и чай за столом, уставленным ненужными мелкими предметами, размножающимися с невероятной скоростью, независимо от воли хозяев.

Не стоит сегодня ни о чем думать, ни о чем неприятном. А тем более вспоминать. То, что случилось тогда у Валеры. А ведь в тот вечер он специально постарался запомнить свои ощущения, вычленить, оформить словами, что именно испытывает, как будто для того, чтобы запомнить на будущее, как будто подобный опыт может ему пригодиться. Неужели даже трагические переживания, даже такие ситуации — всего лишь повод для рефлексии? Не думать, не думать. Сейчас они встретятся с Володей, и тот заполнит пространство, отведенное Аликом для самобичевания. И домой они вернуться вместе, и с Аллой не придется сегодня оставаться с глазу на глаз, почему-то присутствие жены тяготит все больше. А ведь еще недавно так хотелось, чтобы все вернулось на круги своя, до Викины времена, в спокойное стабильное состояние.

Спокойно, стабильно… Ужасный звук, как будто оса жужжит. Скучно тоже на «с». От скуки в доме зеркала потускнели, в зеркало напротив двери в прихожей, повешенное чтобы прикрыть дыру от некогда висевшей лампы, словно кто-то паутины напустил. Надо бы помочь Алле приготовиться к приему гостей, но если он останется дома, будет только хуже. Жена примется дергать его по мелочам, сама поминутно отвлекаясь на то, чтобы проверить, как он справился с очередным бесполезным поручением. А еще у нее есть отвратительное свойство выпускать в речи целые звенья и не делиться ближайшими планами, ей кажется, что если самой ясно, что надлежит исполнить, то и собеседник, или помощник автоматически в курсе дела — крайне неудобно в общении.

Взять хоть сегодняшнее утро: она попросила убрать масло в холодильник, тотчас добавила, что неплохо бы помыть раковину в ванной и немедленно сообщила, что в коридоре не погашен свет. Когда Алик мрачно заметил, что ей следовало выходить замуж за осьминога, отозвалась, что она-то успевает все двумя руками, за себя и за него. Разговор угрожающе приблизился к вечной теме ремонта, и Алик предпочел назидательное бегство. А герои французского романа наверняка бы занялись любовью в такой ситуации, потом заглянули в кафе заказать закуски на вечер, выпили бы заодно кофе, погуляли чуть-чуть, зашли бы в парикмахерскую и вернулись домой за полчаса до прихода гостей. В парикмахерскую, по крайней мере, он может отправиться, до встречи с Володей полно времени. Неловкости перед другом из-за нестыковки показаний, своих и жены, о приеме экспромтом и запланированном приеме, Алик не испытывал, он не заметил ее.

Алле скучно и тревожно. Курица пригорает, скатерть не разглаживается, вилки-ложки падают на пол. Тем не менее к назначенному часу все устраивается, стол почти накрыт, пол выметен. Но Алла устала, ничего не хочется. Как было бы здорово, если бы гости взяли, да и не пришли. Но звонок звенит, появляются муж с Володей. Что за манера звонить, если можно открыть дверь самому, есть же ключи, думает Алла, но понимает, что в противном случае рассердилась бы на то, что муж не дал ей времени, пусть полминуточки, собраться, "сделать лицо" перед первым гостем. Неужели у нее нет ничего — ни одной мысли, ни душевного движения — однозначного, успокаивающе простого? Неужели, сомнение — главное свойство ее и Алика, их жизни вообще? Как же можно так жить? Надо предпринять что-нибудь настоящее.

А Володя уже радостно здоровался, оригинальным, как ему казалось, приветствием, содержащим вопрос и ответ:

— Алла! Здравствуй! Ну, как твое ничего?

И вино разливалось, поднимались первые рюмки, раскладывалась картошка, недоваренная самую малость, повисала первая пауза, снова звенел дверной звонок, все вставали и дружно шли встретить вновь прибывшего, чтобы прервать паузу, шумно здороваться, снова поднять рюмки с непременной условной штрафной, то есть, вновь прибывший выпивал штрафную, а остальные очередную.

— Это Валера! — пояснил Алик в неукротимом порыве называть очевидное.

— А мы думали, что это Валера, — отвечал Володя.

Алла промолчала, выходя в прихожую вместе со всеми.

Валера пришел не один. Валера пришел с дамой.

— А вот моя маленькая подружка! — объявил он, именно объявил, а не объяснил. Представлять свою даму не стал, не стоило ее представлять. Все дамы моментально теряли имя, оказавшись Валериными дамами, вплоть до Валериной жены. Прежде эту даму, ту, с которой он пришел сегодня, звали Вика.

— Очень приятно, — сказала Алла, — Алла.

— А уж нам-то как приятно, — сказал Володя.

Алик не успел промолчать, потому что Валера устремился в комнату, громогласно вопрошая:

— Ну что, хозяева, чем народ травите?

Вика буквально побежала следом, хотя явно предпочла бы спрятаться под вешалку и посидеть там сколько дадут. Алла с недоумением посмотрела на мужа, пробормотала, что надо поставить еще одну тарелку и рюмку и удалилась на кухню. Володя вопросительно взглянул на хозяина, тот криво усмехнулся и пожал плечами.

— Ну ваще! — исчерпал тему Володя и пустился догонять исчезающую в комнате парочку.

Воротившаяся Алла хотела незаметно выяснить у мужа или рядом с ним сидящего Володи, как зовут Валерину девушку, но такой возможности ей не дали. Володя передвинул стулья таким образом, что Алла оказалась как бы отдельно от них двоих. Новые гости устроились напротив.

Убийство

Если бы та, которая собиралась наблюдать за развитием действия сверху, имела склонность к рассуждениям, подобно Алику, она бы не преминула заметить, что большинство событий почему-то сопровождается совместной трапезой. Свадьба ли, поминки, начало учебного года, получение квартиры или просто встреча с друзьями проходят за столом, уставленным напитками и закусками. Даже влюбленные, встретившиеся после разлуки, садятся за стол, чтобы выпить вина, кофе и только потом укладываются для объятий. В жизни, в отличие от литературы, еда занимает гораздо больше места и времени, нежели любовь или страх. И в одиночестве человек часто ест просто для развлечения, а продовольственных магазинов несравнимо больше, чем всех остальных вместе взятых. Но она, та, которая сверху, рассуждать не хотела, утратив способность вмешиваться в действие, она хотела именно действовать и не могла даже расстроиться сейчас от бессилия — она задремала в пыльном зеркале, то есть оцепенение, охватившее ее, подобно впавшим в спячку ящерицам, походило на сон.

Совместная трапеза изобиловала неожиданными паузами. Совместный разговор, если и складывался на короткое время, от размеренного ритма переходил к синкопированному. После очередного тоста и очередной томительной паузы Володя приступил к традиционному рассказу, предваренному экскурсом в древнейшую историю человеческих отношений.

— Все вы, разумеется, помните о первом на земле убийстве. Но вряд ли кому-нибудь приходилось задумываться о том, что же произошло на самом деле, я имею в виду, не фактически, а психологически, — плавно заструилась вторая, повествовательная Володина речь.

— Доживи до мое, отвыкнешь задумываться, — вмешался Валера, но не встретил поддержки. Алик, глядевший исключительно на Володю, казалось, забыл о присутствии остальных, но о Валериной подружке забыл сильней всего, это было заметно. Алла, искавшая объяснения странному поведению мужа, его нежеланию развлекать гостей, поддерживать разговор, его взгляду, не способному отклониться от раз и навсегда заданного курса: тарелка — Володя тарелка, начала прозревать истину, удивляясь тому, что истина не ранит ее, не повергает в меланхолию, а лишь еще больше отгораживает от остальных. Словом, Алле опять нашлось, чем заняться, новые ситуации — новые переживания, непочатое поле деятельности. Истинная виновница — разумеется, истинная, как иначе, кто-то должен взять на себя ответственность, не то ее привычно распылят на всех по чуть-чуть, и ответственности опять не станет, Вика старалась сделаться незаметной, но при том ухитрялась подробнейшим образом разглядывать все вокруг, от вещей, обстановки, до хозяйки. Точь-в-точь, кошка, распластавшаяся по ветке. Но маленькая такая кошка, можно сказать, недохищная, голодная и неопытная. Куда слабее вороны, к гнезду которой ей хочется подобраться, но даже маленьких мозгов хватает на то, чтоб понять — не стоит.

— Позволю себе напомнить всем известное, — продолжил Володя, не обращая внимания на Валерину реплику. — Первый на земле пастух Авель и первый земледелец Каин, сыновья Адама и Евы, принесли жертву Богу. Приношение Авеля понравилось Богу больше, что вызвало зависть Каина, побудившую мирного земледельца к убийству. Дальше известное дело, без конца цитируемый ответ "не сторож я брату своему", вопрос-то никто не помнит, вопрос Бога менее выразителен ответа человека, дальше проклятие, изгнание, скитание…

— Почему никто не помнит, — возмутился Валера. — Экий ты у нас резвый, прямо, как понос. А Господь, в скобках Бог, спросил всего-навсего: "Где Авель, брат твой?". И ответ ты цитируешь не по тексту…

Алик поднял глаза на Валеру с неким неопределенным выражением, и Валера немедленно откликнулся, перебив сам себя.

— Выпьем за то, чтоб все!

Чокнулись. Алла чокнулась с Викой, Валера с Аликом. Выпили. Володя выпил не чокаясь, он не смог отвлечься даже на такое приятное занятие, трубили неслышимые другим трубы, звали его самого к бескровной жертве чудесные боги.

— Испортил песню, дурак, а еще книготорговец, — позволил, однако, себе Володя заметить вслух и устремился далее.

— Рассказать же я хочу о своем знакомом, с которым мы два сезона вместе отыграли в театре-студии, вернее, о том как он, назовем его, к примеру, Андреем, ушел из театра и в дальнейшем вообще завязал с творческой работой. В то время мы ставили новый спектакль, где действие происходило то в наши времена, то во времена ветхозаветные. У каждого занятого в спектакле актера было по несколько ролей, так, Андрей, помимо современного студента, играл врача и Каина. Андрей, человек педантичный и последовательный, относился к ролям крайне ответственно, изучал материал и эпоху, не жалея времени на библиотеки. Историей же он интересовался всегда. Мне, игравшему роль Авеля, он часами рассказывал о древних кочевых племенах, занимавшихся скотоводством, как Авель, и оседлых землепашцах, таких, как Каин. У него получалось, что мирные землепашцы гораздо больше преуспели в науках, в развитии морали, в развитии вообще. Сидели на месте по своим поселениям, обрабатывали поля, встречали вечное чудо ежегодного рождения хрупких нежно-зеленых всходов из сухих зерен весной, следили за созреванием тугих колосьев осенью и исполнялись простой и мудрой философии о священной значимости всего живого. Опять же, поскольку они не мотались по степям, теряя нужное и оставляя лишнее, то обрастали скарбом, старались приукрасить свое жилище и свой быт, выдумывали ремесла и искусства. Они позволяли своей одежде меняться не из целесообразности, а по прихоти личных вкусов, непрестанно совершенствующихся, благодаря развитию ремесел. Каин вместе со всеми должен был участвовать в ежевечерних совместных играх, в хороводах, в пении песен, сложенных тут же, на берегу глубоководной темной прареки, еще не выродившейся в какую-нибудь худенькую Мойку.

— Баян, чистый Баян! — воскликнул Валера и добавил, — только с Мойкой ты лажанулся, увы!

— Скотоводы же, — не поддавался Володя, — носились по пыльным степям, перегоняя стада с одного пастбища на другое, нападая на встречных, более слабых кочевников, грабя попавшиеся по пути поселения землевладельцев, вытаптывая посевы, увозя с собой их женщин и дорогую искусную утварь и одежду. Их лица, красные от бьющего в лицо ветра и дождя, были грубы и жестоки. Они, и Авель тоже, не знали песен, заимствовали игры у собственных лошадей, но, в отличие от лошадей, не обладали ни грацией, ни добросердечием. Их женщины не расчесывали косы костяными гребешками с длинными волнистыми зубьями, а обрезали чуть ли не половину волос, так, что они нависали над глазами, подобно лошадиным челкам — спутанные, покрытые красной пылью длинных перегонов…

— А у лошадей челки сами, что ли, растут короткими, им тоже выстригают, — поправил Валера совсем не агрессивно, но Алик вспылил в совершенно несвойственной манере:

— Заткнись, а? Утомил уже!

Повисла новая пауза, еще более неловкая, чем предыдущие, Валера отпил вина из фужера своей подруги и дурашливо прохрипел:

— Сру неистово, могу и обрызгать! Ладно, Володя, извиняй, я заткнулся.

Володя споткнулся о паузу и никак не мог вернуться обратно, в чудесный, одному ему видимый мир, но решил довести рассказ до конца.

— Стало быть, приятель мой Андрей играет культурного и тонкого Каина, а я — грубого скотовода Авеля. Так получается по его трактовке. Я пытаюсь втолковать Андрюше, что он не прав, что не было еще никаких кочевников и поселений землевладельцев, а были конкретные Каин и Авель, два брата, и людей, кроме их собственных родителей, на земле не наблюдалось. Речь-то не о племенах, а о предательстве, не об истории народов, а об отдельном поступке. А он мне твердит, не важно, что не было людей, дело в принципе, а отдельных поступков не бывает, все связано. И если бы Каин действительно оказался виноват перед Богом, с какой стати Бог повел от него весь человеческий род, через сына Каина, Еноха. Смутил меня окончательно своими разговорами, отправился я к режиссеру, совсем уже не понимаю, что мне играть. Режиссер хохочет:

— Вы, — говорит, — умники, двух Енохов перепутали, их там два было в библии, первоисточники читать надо внимательно, нет на вас марксистско-ленинской философии! Очень трогательно, что вы так во все влезаете, весьма поучительно, но совершенно бесполезно. Играть будете то, что я говорю, самим и думать нечего, не напрягайте понапрасну бледные мозжечки.

Закопался Андрюша в первоисточники — только пятки торчат, так носом землю роет. Но ему уж и то неважно, что от Каина не весь человеческий род, как выяснилось, а лишь ремесленники, музыканты, скотоводы, да кузнецы. Хотя и это неправда, режиссер сам, дескать, первоисточник невнимательно читает, все переложения, да сценарии. Ходит Андрей со своей отдельной правдой, в Каина перевоплощается бешеными темпами. А почти перед самым генеральным прогоном заявляет, что уходит из театра. Все опешили, режиссер рассвирепел, администрация в шоке. Поручили мне его уговорить, или хотя бы выяснить, в чем же дело. Андрюша долго не отпирался, не в его Каиновой простосердечной манере отпираться, он и говорить-то стал странно к тому времени, совсем перевоплотился.

— Пришел, — говорит, — ты ко мне ночью.

— Ты что, — кричу, — вовсе я к тебе не приходил.

А он так снисходительно, как неразумному, поясняет:

— Не ты, — Авель. Пришел ты ко мне ночью, под видом сновидения и благодарил до утра за то, что я сделал. Объяснил мне, что я твой грех на себя взял. Что так или иначе, тебе пришлось бы меня убить когда-нибудь, рано или поздно, кочевники всегда так поступали с хлебопашцами. А я, предвидя это, захотел освободить своего брата от греха и убил его первым, убил, чтобы избавить от мук совести, а не от страха за собственную жизнь и, тем более, не от зависти. Какая зависть! Неужели может сравниться бедное замученное животное, истекающее пред алтарем страхом и болью, с чудесными душистыми плодами, отданными деревом с радостью избавления от их спелой тяжести, с ворохом пахнущих будущим пышным хлебом колосьев, с венками из нежных пунцовых и голубых цветов, закрывающих к вечеру мохнатые серединки и просыпающихся утром совсем как мы, люди. Это потом придумали несвязную легенду о предпочтении одних даров другим. Придумать придумали, а все одно, без конца проговариваются. То у них — предпочтение одного другому, то все равны перед Богом. Неравны, конечно. Кто на себя грех добровольно взял, тот и выше, тому и поклониться.

Тут я сообразил, наконец, что же мне этот бред напоминает.

— Ты, Андрей, часом, не взялся «Карамазовых» перечитывать? Или тебе в другом месте роль предложили? Не сомневаюсь, что из тех же «Карамазовых». Скорее всего, роль Дмитрия. Или Ивана?

Андрюша посмотрел на меня соболезнующе, повернулся и хотел выйти, но то была его комната. Не стал я его мучить, ушел сам. Нашим сказал, что Андрюша умом подвинулся. Ввели мы замену, все равно, спектакль долго не продержался. А потом уж и я уволился.

— Он действительно сошел с ума? — вежливо поинтересовалась Алла, но было заметно, что ей неинтересно.

— Наверняка в другой театр устроился, и ты, Вова, в самую точку попал с Достоевским. Он насчет роли не признался, чтоб ты ему дорогу не перебежал, я таких, знаешь, сколько навидался. А уж в армии… Ну, порадовал рассказом, ну, прямо, как ширинку расстегнуть! — Валера махнул короткопалой рукой с максимально возможной для него выразительностью и полез в карман за сигаретами. Но, несмотря на выразительность и прорезавшееся сочувствие к рассказчику, курить в комнате ему не позволила Алла. Так ловко у нее получились два слова: "Курят на кухне", как не получалось ничего прежде. Гости приступили к свободному перемещению по квартире.

Хозяева и гости. Суббота.

Вика, подобравшись к Володе близко-близко, как когда-то в кафе, умоляюще вытаращила на него глаза и быстро проговорила: — Я тебе потом все объясню. Предупреди Алика.

В том, что никакого «потом» не наступит, Володя не сомневался, сколько раз проходил на практике. О чем предупредить Алика — не понял, решил, что это импровизация на ту же тему объяснений потом. Его сильно подмывало обратиться к Вике за столом, сказать нечто нейтральное, вроде того: "А вы в кино, случайно, не снимались? Ваше лицо мне определенно знакомо. А в театральном училище я не мог вас видеть?", но пожалел друга. Алику ни к чему привлекать внимание жены к Валериной девушке. Валерина девушка, как же! И Валера, козел, что себе позволяет. Володя выпустил целое стадо козлов в адрес напористого приятеля Алика, но мысленно, вмешиваться не стоило, какое его дело? Сидит, не скучает, нравы наблюдает.

Вика тихо-тихо сидела на диване, курить не пошла: на кухне и Алик, и Алла. Обстановка квартиры произвела на нее удручающее впечатление. Все есть, и все — не так. Словно Алик и не живет здесь, ни на одной вещи нет его отпечатка, даже все магнитофоны куда-то запрятаны. Эта зануда-жена так поставила, совсем мужику житья нет. Комната совершенно безликая, о характере хозяйки ничего не говорит. Значит, жена у Алика хитрая, но бесцветная. С такой тягаться бесполезно, все равно, что с водой бороться. Правильно Вика поступила, с Аликом бы в жизни ничего не выгорело. И сюда не зря пришла, убедилась на собственном опыте, да интересно же и взглянуть, как они живут. Скучно живут, пусто. А курить хочется, и бояться нечего, она, слава Богу, ничего не украла, никому плохого не сделала. Хрен-то с ними со всеми.

Как только Вика появилась на кухне, Алик, болезненно сморщившись, прошел в комнату. Алла постояла минуту-другую и ушла следом, тем более, что не курила, а стояла так, за компанию. Валера курил у раковины, казалось, все собравшиеся на кухне старались использовать пять ее квадратным метров с тем, чтобы держаться как можно дальше друг от друга.

— Не боись, прорвемся! — подмигнул Вике любимый, с размаху размещая длань на ее круглой попке.

— Больно же, — взвизгнула Вика. — Зачем ты привел меня сюда?

— А ты думала, что только приятно будет? Ну-ну, бросай свою вонючку, хорош курить, не то все без нас выпьют.

Вика послушно потекла в комнату за повелителем, прикидывая про себя, как она с ним разберется. После.

За столом царила скука, и даже щекотливая ситуация, даже возможность конфликта или некрасивой сцены не могли разогнать ее.

Валера думал о том, что сумел-таки кинуть камень в это мещанское болото, но пока без особых последствий. Вика не думала, она ела полукопченую колбасу. Володя прикидывал, не сбегать ли за водкой сейчас, не дожидаясь пока опустеет эта бутылка, а для верности взять сразу две. Алик думал, что как раз сейчас, вот в эту минуту, он ничего не думает вообще. Не думает и не чувствует, а просто тупо сидит и поглощает водку, как тогда у Валеры. А чтобы не вспоминать, чем все у Валеры кончилось, надо продолжать не думать, чтобы не спровоцировать чего-нибудь еще более ужасного и невыносимого. Главное — не думать, а это у него отлично получается, этого у него сейчас не отнимешь. Не думать, не смотреть ни на кого. Замечательно получается.

Алла думала, что жизнь не любит ее. Но с другой стороны, почему ее надо любить, за что? Или, вопреки чему? Это о ней, о ней — ни тепла, ни холодна. Измена мужа, откровенно издевательское присутствие его любовницы в их доме то, что стало бы трагедией для другой женщины, или вспышкой гнева, разящего, как белая раскаленная молния, для третьей, для нее лишь повод к внутреннему анализу. Неужто она настолько несимпатична? Себе самой. И люди ее окружающие, близкие таковы. Алла бегло перетасовала своих любимых литературных героев, симпатичных всех до единого, так же как она мучающихся от внутренних оценок и противоречий. Все невзгоды их, похоже, проистекали от избытка добродетелей и излишка обаяния. Но не могут так различаться люди описанные и реальные. Что же это? Ни одного симпатичного лица за столом Алла подняла взор и наткнулась на Володю, ласково и умильно улыбавшегося ей. Не успела перевести дух и оправиться от измучивших ее бесплодных размышлений, как Володя, такой было симпатичный Володя, совершил немыслимый, как ей казалось, для него поступок — мелкий и потому еще более ужасный.

— Ой, глядите, первая муха проснулась, — так же ласково, как улыбался, почти пропел Володя, быстро выпростал толстую руку из хитросплетения вилки и двух никем невостребованных ножей, сгрудившихся у его тарелки, схватил нетвердо летящее маленькое животное и бросил с размаху об пол. Муха вжикнула и закрутилась на спинке, все медленнее перебирая лапками.

Если бы подобное проделал Валера, Алла не почувствовала бы никакого протеста, но, глядя на круглое веселое лицо Володи, с трудом подавила подступившую тошноту, быстро встала и ринулась в кухню, опасаясь, что споткнется по дороге, чувствуя спиной четыре пары глаз, следящих ее бегство. Подошла к кухонному окну, схватилась за подоконник, благодарно ощупывая холодную гладкую поверхность.

Надо нарезать хлеба, скажу, что за хлебом ходила, постою еще пару минут и нарежу — она считала, что рассуждает совершенно спокойно. Вытащила сигарету из пачки, оставленной гостями на кухонном столе, закурила, неловко затягиваясь и не чувствуя вкуса табака, не слыша, как кто-то вышел из комнаты и твердо хлопнул дверью туалета.

Солнце наконец-то добралось до окон, стала видна грязь на плите, разводы от тряпки на столе. Алла принялась думать о том, что следует убрать в первую очередь, потом, после гостей. Что следует сделать в квартире, чтобы стало хорошо, чтобы стало уютно, но не так, как у мамы, где некуда сунуться взглядом, чтоб не наткнуться на безделушку, на дурацкий колокольчик или салфетку из соломки, а так, как у соседки. Но у соседки хорошая мебель, кафель, плитка на полу, соседке легко содержать квартиру в порядке. А уж сколько та рассуждает о чистоте, о планах по обустройству, больше рассуждает, чем делает. Хотя все равно чисто. Главное, что Алла не думает о сегодняшней ситуации, главное, что она может держать себя в руках. Алла успела забыть, что совсем недавно корила себя именно за это, за кажущуюся эмоциональную холодность, за неумение устроить сцену или заплакать.

Кто-то зашел в кухню, и Алла, вздрогнув, стремительно обернулась, готовясь холодно произнести: — Сейчас, Алик, уже иду. Я вышла нарезать хлеба.

Словам не удалось прозвучать, этим Аллиным словам, как большинству ее слов, не везло с самого зачатия: посредине кухни стоял Валера, засунув руки в карманы, видимо, для того, чтобы сгладить небезупречные линии зада, заниженного, как самооценка Аллиного мужа. Гость предугадал желание хозяйки удалиться от него куда подальше, а подальше — комната с другими гостями, и приступил к речи, краткой и содержательной:

— Как Алик тебя подставил, а?

Если он хотел задержать Аллу на кухне, то своей цели достиг без труда: хозяйка опешила и впала в сомнамбулическое состояние, не имея сил возразить некорректному замечанию. Она, похоже, забыла где дверь, как и для чего ею пользуются и разумеется не вспомнила, что это не муж, а Валера привел Вику. А Валера выдержал приличную случаю трагическую паузу и продолжил:

— Не подумай, что я собираюсь оскорблять тебя утешениями или враньем. Ты сильная женщина. И умная. А что кругом сплошное дерьмо — для тебя не новость. Закладывать я тоже никого не хочу, но удивляюсь, конечно: будь у меня такая жена, уж я бы расстарался. На девок времени бы не хватило, какие там девки — с такой-то женщиной. Видно же, у тебя огонь внутри плавится, он дал роздых речевому аппарату, поднял руку и указательным пальцем дотронулся до Аллиного подбородка, от его руки пахло свежей мочой.

Жест разбудил Аллу, вывел из оцепенения, вот, подстегнутая гневом, пока слабеньким, малорослым, как голубой цветочек на болоте, она выпрямилась, вот-вот, она решиться на первую в своей жизни некрасивую сцену, если повезет, то даже с пощечиной. Не повезло. Валера оказался на высоте и мгновенно уловил изменение ее настроения по уменьшению угла наклона подбородка. Рука гостя заняла исходное положение, рот тотчас оживился. Продолжение речи, уже не столь краткой, оказалось не менее действенным и парадоксальным.

— Я смотрю, Алик о своих доходах не докладывает. Или в самом деле так паскудно мало зарабатывает? Что же он, хозяин, так квартиру-то запустил? Давай, я тебе пришлю своих рабочих, кухню за пару дней в порядок приведут. Да ты не думай, бесплатно, говорю же, знакомые мои. И материалы тебе достану, кафель, там, смесители — устрою, как списанные. Я могу. Ну что, по рукам? Можешь сказать мужу, сколько угодно, хочешь, я сам скажу. Мне ничего не стоит. Ремонт, я имею в виду. Я же тебя не в кабак приглашаю, не на тайное свидание. Я помочь хочу. Ну, приятное тебе сделать. Тем более, с моими возможностями. Я, знаешь, сколько получаю? В долларах?

По мере развития увлекательной речи, Валера сам все более возбуждался. Он уже потянулся, чтобы продемонстрировать тугие пачки долларов, стянутых тонкими розоватыми резинками, он так ясно видел эти пачки сквозь не обезображенную излишней опрятностью ткань коричневых брючат, сквозь поредевшую подкладку внутренних карманов, несмотря на то, что самолично проверял их содержимое, не столько проверял, сколько опирался кулаками в пустоту карманов, как иной опирается в стол.

Та, которая спала в глубине зеркала, проснулась от звона напряженного воздуха и помчалась в комнату, но Алик никак не реагировал на ее призывы. Она не теряла надежды, просительно заглядывала в такие знакомые, такие странные — отсюда — глаза, внушала спасительный жест, шаг, движение. Дверь в кухню так близко.

Алла перестала понимать что-либо, это все не могло происходить в реальности. Хуже всего, что она не понимала собственных ощущений, чего она хочет на самом деле, почему гнев увял, не вступив в период вегетации, не набрав положенного количества листьев и бутонов. Валера стоял уже не в центре кухни, как творец, созидающий собственную вселенную в пять квадратных метров, а вплотную к ней, частое горячее дыхание долетало до хладных Аллиных ланит — как учили, одним словом. Умная женщина должна скрывать свое замешательство, — Алла думала о себе, как о посторонней и на долю секунды увидела всю, пока еще не слишком выразительную, сцену со стороны, вплоть до кофемолки, забытой на полу между плитой и подоконником. Она поступила предельно просто: отвернулась и потянулась за кофемолкой, чтоб водворить ее на место и выбраться из угла, в котором так некстати оказалась против своей воли и почти против желания. Последовал классический жест одетой в скромные, но от этого не менее облегающие при наклоне, брюки женщины, намеревающейся поднять с пола кофемолку. У Валеры просто не оставалось выбора.

В гостиной (она же спальня) Алик пытался сосредоточиться и услышать, что говорит Володя, но не слышал ровным счетом ничего, только наблюдал за тем, как двигаются над толстым подбородком толстые губы. Самого страшного Володя не говорил, не признавался в знакомстве с Валериной подружкой даже сейчас, когда они остались за столом втроем — уж это-то Алик сумел бы услышать. Но оттого, что Володя не признавался в знакомстве, Алик все больше страшился момента, когда друг не выдержит и ляпнет двусмысленную шуточку-другую, на которые был мастер. Вика ответит или промолчит — то и другое одинаково невыносимо. Чем именно невыносимо, у Алика сейчас не получалось объяснить себе, но время шло, шутка откладывалась, а страх возрастал.

Алику давно хотелось выйти, сходить на кухню, посмотреть, то есть, послушать, о чем так долго говорит жена с Валерой, им же совершенно не о чем разговаривать, тем более, что Алла терпеть не могла Валеру, хотя почти не знала его. Желание выросло до размеров абсолютной необходимости, и Алик едва сдерживался, чтоб не вскочить, не побежать, словно что-то толкало его. Но как оставить Володю с Викой? Тогда прозвучит недопустимое, и Алик не услышит. Он вполне уже ненавидел Володю и Вику, и тех в кухне, ненавидел вечер, стол с закусками и пыльный сервант, муху на полу, тополь за окном и болезненное февральское солнце, косыми лучами подчеркивающее тени и складки на лицах, невозможность, нестерпимость происходящего. После пяти минут невыносимых мучений Алик сумел подавить желание вскочить и побежать. Тогда-то, в соответствии со своей прихотливой логикой, он встал и отправился на кухню, переставляя ноги, как засыпающий на ходу сторож вневедомственной охраны.

Действительность его не разочаровала, на кухне нашлось на что поглядеть. Жена стояла у окна, наклонившись и держась одной рукой за подоконник, а Валера оглаживал с внутренней стороны ее бедра, отдавая явное предпочтение месту их сочленения. Уверенные, но несколько сдержанные движения его правой руки обещали смениться свободной деятельностью правой и левой сообща, уже поднималось плечо, напрягались мышцы, готовые перенести заскучавшую в разлуке с правой левую, чаявшую принять в объятья пяти пальцев скованную плащевой тканью плоть бедра или живота, уже подтягивался в ожидании расторопный Валерин зад, но Алла зачем-то оглянулась. Возможно, она хотела возмутиться и поставить зарвавшегося гостя на место, но этого Валера так и не узнал.

— Вот так вот, — сказал Алик, и это было совершенно справедливо замечено, после чего на кухне воцарилась сладостная тишина, приманившая из комнаты остальных. Володя начал говорить, двигаться и сгладил бы тишину и то, что за ней, но хозяйка выскочила в коридор, схватила пальто и без сапог покинула место действия.

— Она к соседке, — объяснил Алик, привычка взяла верх, как брала всегда. Нельзя обнаруживать свои чувства, нельзя допускать неловких ситуаций, нельзя выглядеть смешно. Начни Валера предлагать выпить, вернуться за стол — что он и намеревался проделать, не дождавшись того от хозяина, Алик безропотно согласился бы, как согласился бы на что угодно сейчас. Но Володя снял с вешалки Викино пальто и сказал почти нормальным тоном:

— Валера, я поухаживаю за твоей дамой в целях экономии времени. Пора, брат, пора, рога трубят.

Валера засмеялся, оборвал себя и пробурчал:

— Ну, если у тебя действительно трубят, — выдержал паузу и добавил, шутка!

Володя толкнул хозяина кулаком в плечо, жест задумывался, как дружеский, но Алик чуть не упал.

— Ну, будь! Завтра созвонимся. Да не бери в голову всякую фигню!

Гости дружными рядами отправились вон.

Та, которая хотела бы иметь возможность не только пассивно наблюдать сверху, заметалась в растерянности. Осталось совсем мало, всего несколько перелетов, а у нее так ничего и не получилось. Куда отправиться? Где они смогут услышать ее предостережение, кто услышит? Только не те, кто полагают себя счастливыми, их иллюзии развеются быстро, час или год ничего не прибавят к мгновению чистого счастья, а оно не длится дольше мгновения. Но глухими ко всему, что не они, эти наивные довольные эгоисты ухитряются оставаться и после того, как все перейдет в иное, недоступное им время.

Светлана. Суббота.

Невыразительная, насколько это возможно для светящейся лампы, лампа освещала невыразительную комнату, радуясь всей своей тонкой нитью накаливания неожиданно яркому зрелищу, преобразившему жилище.

— Учти, пожалуйста, — пробормотал Борис, зарываясь мокрым лицом в светлые пряди поближе к уху с аккуратной родинкой на мочке и теряя обычную убедительность в изобильных подробностях удобно расположившегося в его объятиях тела, — разводиться с женой я не собираюсь. Это не обсуждается. Семья — это дело такое.

— А кто тебя спрашивает? — Светка отодвинулась, чтобы он не щекотал ей ухо дыханием. — Не ты же решаешь.

— Как это? А кто же по-твоему? — Борис опешил от наглости, хотя ему казалось, что он уже привык. — Уж не ты ли?

— Мы, — ответила Светка и снова прижалась к нему.

— Ну, конечно, — растрогался Борис, — конечно, мы.

— Нет, ты не понял, — защитница правды скосила глаза на собственную грудь — все ли там в порядке, хорошо ли она, грудь, выглядит в таком ракурсе. Осмотр собственного великолепия вполне удовлетворил ее, и Светлана продолжала, — я имею в виду, мы с твоей женой.

— Ты что хочешь сказать? Ты разговаривала с моей женой? — Борис сел в постели.

— Да успокойся ты, разумеется, нет, еще не хватало. Зачем мне это? Но решаете-то все равно не вы, мужчины, а мы, разве не так? — и она сделала вид, что лениво тянется, это так приятно и правильно — лениво тянуться посреди серьезного разговора — а чтобы не очень заносились!

— Ну, девочка, что за мужчины тебе попадались? Ты и не знаешь, поди, что такое настоящий нормальный мужик! — Борис самодовольно улыбнулся и одобрительно окинул взором свои новые владения.

— Почему не знаю, знаю! — Светка засмеялась, — Валера!

— Ты с Валерой! — Борис второй раз за время краткого разговора начал выходить из себя, сесть он не мог, потому что уже сидел, стучать кулаком по постели — совсем уж нелепо, оставалось лечь обратно, в теплые руки, мгновенно обхватившие его шею.

— Нет, ты совсем перестал меня понимать. Вика так говорит. Что настоящий мужчина — это Валера.

— Тьфу ты, твоя озабоченная подруга… — тут Борис завернул замысловатое ругательство.

— Чем это она озабочена? — поинтересовалась Светка, больно стукая его прямо по животу.

— Ты что! Сдурела! Больно же! — взвыл незадачливый герой-любовник.

— А мне приятно твои матюги слушать? — возразило нежное семидесятикилограммовое создание. — Так чем озабочена моя подруга Вика?

— Чем-чем, — Борис запнулся подыскивая нормативное слово, — сексом, вот чем.

— А мы — нет? Мы уже не озабочены? Я могу одеваться? — кротко переспросила Светка.

— Я тебе дам одеваться! — Борис легко развернул ее к себе и вдруг замер. — Скажи, а их у тебя много было, мужчин, до меня?

Светка приготовилась отвечать, но он закрыл ей рот ладонью:

— Молчи, я не подумавши ляпнул, не хочу знать, я с ума сойду.

— Вот видишь, голубчик, ты уже научился признавать, что бываешь не прав, то ли еще будет! Я, между прочим, ничего у тебя не спрашиваю.

— Да, да, — зашептал Борис, — но, пожалуйста, молчи, только молчи.

Но им обоим уже было не до слов.

— А на восьмое марта, — сказала Светка, все еще задыхаясь немного, — я хочу корзину с яблоками!

— Почему? — привычно удивился Борис. — Я хочу подарить тебе настоящий подарок.

— Подарить подарок — так не говорят. И я все равно хочу корзину с яблоками.

— Дурочка, это ты должна дать мне яблоко, ты же женщина, так делала твоя прапрапрабабушка и звали ее Ева.

— Ты как-то очень быстро меняешься, — промурлыкала Светка, — я пугаюсь, хотя тебе идет быть таким нежным и романтичным. Может, ты еще какие слова знаешь?

— Выучу, — пообещал Борис, — я же с книгой работаю, в конце концов. Давай вообще сменим жанр с фарса на что-нибудь более серьезное.

— Но ты же не хочешь разводиться с женой, — сказала про себя Светка, промолчав, чуть ли не впервые за свою не очень долгую жизнь.

Лампочка под потолком тоже захотела расстаться с привычной невыразительностью, вспыхнула ярче и перегорела, не выдержав напряжения.

Завтра же выясню у Валеры и этой его курицы все, что они знают о Светке, — решил про себя Борис, — найду, где навести справки. Узнать бы только факты, а ее лишняя правда мне не нужна, переживай потом. Или не узнавать вообще ничего? Действительно, ни к чему. Некогда. Она правильная девочка, говорит, что хочет, живет в свое удовольствие и не рассуждает. Я такой легкости, как с ней, не испытывал никогда, разве что в детстве. Но в третий раз разводиться, это все-таки чересчур. Ну, да она и не настаивает. Время есть. Надо переждать, передохнуть от нее, а то опять привяжусь, труднее будет. Надо хоть на пару неделек с ней расстаться, оно само и пройдет. Оно и лучше.

— Слышишь, Светка, — сказал Борис в полном соответствии с учебником по психологии для домохозяеек, — давай плюнем на все и закатимся на пару неделек куда-нибудь подальше отсюда. Да пошли ты подальше свою работу, если тебя не отпустят, неужели, думаешь, я тебя не прокормлю? Яблоками?

Ни секунды Вика не верила Светкиному нежеланию выйти замуж. Подруга, такая простая в обращении, явно скрывала свои истинные настроения, хотела показаться еще независимей, чем была. Конечно, Светка — единственная дочь у родителей, но живет не намного лучше, чем Вика. Пусть у нее есть собственная комната, но в коммуналке же, а родители, как бы ни были хороши, не могут не мешать. Дело в Светкиной резкости и чрезмерной напористости, мужикам не нравится. Но Светка хитрая, ей достает ума скрывать неудачи даже от Вики, прикрываться фразочками, типа, "наживусь еще замужем", или "какие мои годы". А годы у них обеих критические, надо торопиться. После двадцати пяти рожать тяжелее. Вика мстительно подумала, что жена Алика так и не родила ему ребеночка, Вика-то сразу бы постаралась, от ребенка мужику уже не так просто улепетнуть. Хорошо бы Валеру подловить "на дирижабль", но Валера ушлый, сам принимает меры. Ничего, когда-нибудь проколется. Можно, конечно, его обмануть, но вдруг не поверит. В последнее время он как-то охладел к ней. Надо расстараться, может быть, она недостаточно активна? Но, взять Светку, мысли пошли по очередному кругу.

Вике невозможно представить, что подруга ничего не скрывает, невозможно представить, что родители ближе, чем своя семья. Потому что родители — не своя семья, а их, родительская, и законы в ней устанавливает муж, то есть, папашка, а мать — так. Вике тоже придется быть «так», при муже, но кое-чему она от Светки поднахваталась, да и время сейчас другое. Если бы действительно наступило такое время, когда по честному можно было бы не хотеть замуж, а иметь все самой: и квартиру, и вещи, и деньги. И не работать. Детей, в принципе, можно бы и не рожать. А мужчин выбирать самой сколько хочешь. Почти как Светка, только больше. Светка, вон, тоже не хочет никаких детей. Или врет?

Светка не лгала. Ей нравилось жить с родителями, она не знала и не представляла другой жизни. Ради чего, ради какого такого любовничка она должна отказываться от совместных завтраков или ужинов за стареньким круглым столом под пестрой скатертью, когда отец так потешно шутит, заигрывает с матерью, словно они молодые, хотя самим уже под пятьдесят. Ради кого отказываться от кофе, подаваемого в постель по выходным, от поездок на дачу и печеной картошки, от платьев, которые можно оставить на стуле скомканными и найти наутро уже выстиранными и отглаженными. От большого Яна, пуделя, традиционно спящего с ней вместе, хоть мама и ворчит, что простыней на собак не напасешься. От бумажных мышат, которых отец засовывает ей в сумку. От всей их радостной непритязательной обстановки, от их, пусть несовершенного и не отдельного, но такого своего дома. Что до ее личной жизни, так она все равно оказывается связана с ее семьей, с ее родителями. А любовнички — тот или другой, так что же, предки понимают, что она взрослая, они всегда ее понимали. Последнее время заранее предупреждают, когда поедут на дачу, когда вернутся. Открыто, конечно, ничего не говорят про любовничков, не замечают, якобы, но все же свои. Светка так бы и жила всю жизнь, если бы не Борис.

В той безликой, ничьей квартире, разглядывая дурацкую лампу, она, чуть ли не против своей воли, решила, — нет, нет — поняла, что от этого мужчины ей придется рожать ребенка, более того, ей хочется этого ребенка. А останется ли Борис с ней навсегда или сложится так же, как с прочими его женами, ей не на столько важно. То есть, важно, конечно, но не так, чтоб ради этого знания будущего — с Борисом или без, отказываться от их ребенка, от их жизни, сколько ее там ни наберется. Начисто лишенная романтизма Светка не раздумывала, влюбилась она или нет, настоящее ли это чувство, или так, обманка, в ней включилась не родителями даже заложенная программа, которой она должна была следовать, и дело вовсе не в том, что им с Борисом оказалось так хорошо вместе, но рожать она несомненно могла только от него. Что-то подобное рассказывала мама о них с отцом. Потому, наверное, родители и не беспокоились из-за мимолетных романов дочери, что знали, рано или поздно предназначенное случится, включится неведомый механизм, и все произойдет само собой и как нужно.

— Мама, папа, я завтра уезжаю с Борисом в Дагомыс, — скажет Светка за ужином.

— А ты не хочешь нас познакомить? — Спросит мать, порозовев от смущения — дочь не предлагает сама, приходится просить.

Светка второй раз в жизни промолчит, не скажет правду, не сообщит, что ее избранник женат. Достаточно того, что она объявила его имя, выделив из прочих безымянных своих поклонников.

— Леля, она взрослая девочка, пусть решает сама, может, и знакомить будет незачем, — непривычно сурово заметит отец, и ужин продолжится.

Наверняка, все произойдет не так идиллически, но крика не будет, это точно. И скорей всего, Борис понравится отцу, несмотря на обилие жен и детей, как ни парадоксально это может показаться со стороны. У них в семье иные критерии. А решительность всегда занимала почетное место. У них с отцом. Мама — та потише, учительница, как-никак. Преподает деткам азы легкой атлетики в спортивной школе. В баскетбол уже не играет — возраст.

Наблюдающая сверху сплюнула бы от огорчения, ибо бодрые сценки раздражают сильней всего, или сделала бы Светкину маму дрессировщицей тигров для полноты картины, но она знала, что так не бывает, таких отношений не бывает, людей таких не бывает, она даже и близко не пролетала от святого семейства, у нее копились по-настоящему важные дела.

Алик. Один из дней.

То ли Алик перестал замечать движение времени, то ли дни сами наловчились пропадать из календаря, и теперь вслед за пятнадцатым февраля свадьба в "У Муму", почему-то шло сразу восемнадцатое — юбилей в «стекляшке», затем подряд двадцать первое и двадцать второе — по два выезда на день в различные организации, отмечающие мужской праздник с производственным размахом. Как февраль сменился мартом, как сошел снег и снова выпал, как март скатился к середине, Алику отследить не удалось, даже мужской и женский праздники не помогли. Но в праздники самая работа, на 8 марта пришлось даже уехать из города, то ли в Репино, то ли в Комарово, проклюнулась долгосрочная халтурка в доме отдыха, каком — Алик не заметил, как положено. Впрочем, те «загородные» дни оставили по себе ощущение передышки, глотка свежего соснового воздуха, до боли заполняющего легкие, отвыкшие дышать глубоко. Эта боль оказалась единственным реальным ощущением за несколько месяцев.

В городе у Алика не нашлось сил порадоваться тому, что он избавлен от поздравлений: Алла, теща, мама — по международному телефону. Он бы не смог выдержать. А непременное застолье с родственниками! Когда жизнь проходит в чужих застольях — это ничего, это терпимо, работа такая. Но свои, с непременным личным участием за тарелкой с традиционным салатом под условным названием «оливье» — а в последние времена, перед тем, как Алик перестал чувствовать себя внутри времени, такие застолья участились — нет уж, увольте!

В том Репино, или Комарово Алик опасался поначалу, что придется высиживать с Володей чуть ли не до утра, хорошо, если слушая истории, а не то принимая сожаления и проявления сочувствия, что не в пример опаснее, что десятикратно увеличивает пережитое и забытое унижение. Пережитое, пережитое, он же сразу решил, что пережитое. Насчет того, что забытое, может быть, и преувеличивает немного, но пережитое и ушедшее в прошлое, и не собирающееся возвращаться. Да? Но ни одной истории за четыре дня не рассказал Володя, забегая в их общий с Аликом номер рано утром, чтобы побриться и почистить зубы. Два параллельных романа с двумя брюнетками, которых Алик так и не научился различать, не оставили Володе ни одной свободной минуты, даже для сна. Всю дорогу домой, сперва в микроавтобусе, на котором их подвозили до станции, позже в электричке, друг спал сном праведника, полностью и чуть-чуть сверх того исполнившего свой долг. Алик насилу растолкал его перед Удельной и загрузил в метро, как третью, самую тяжелую и громоздкую колонку из всего комплекта своей "выездной сессии".

Воздух, пахнущий соснами с выползающими на берег корнями, а берег песчаный, что видно сквозь редкие проталины в многослойной ледяной корке, она проседает, шуршит и посвистывает под ногой; воздух, пахнущий заливом с темной — далеко-далеко сквозь низкий туман за ноздреватой неаккуратной полосой снега — водой, пахнущий прозрачным, с желтыми камушками на дне, ручьем, неведомо откуда прибежавшим на безлюдный пляж; воздух, пахнущий ничем, ибо воздух — без размышлений, остался позади. А дни в календаре совершенно осмелели и выпадали целыми неделями.

Алик не звонил Вике, как можно звонить, если не представить и первую фразу, вернее, первую-то фразу никак и не представить. Не звонил Валере, потому что все-таки помнил и помнил постоянно, что о Валере он не думает. Володя звонил сам — сообщить о предстоящей работе, уточнить заказанную музыку, рассказать о предполагаемых клиентах.

Алла больше обычного вела себя как всегда, очень старалась, у Алика на это не было сил, он почти не разговаривал с женой, и она не обижалась. Как обычно. Теща не появлялась, видимо, жена провела воспитательную работу, дома воцарилось аффектированное спокойствие.

В конце марта или в апреле, Алла, наверное, знает когда, Алик привычно взглянул на тополь из традиционного положения на диване и обнаружил, что тополь не одинок. Серая ворона с черными головой и грудью переступала голенастыми ногами на суку, раздумчиво покачивая зажатым в клюве прутиком. Пристроила прутик в ложбинку между стволом и тонкой голой ветвью, отошла, явно удивляясь тому, что прутик держится и не падает, полюбовалась, попрыгала с сучка на сучок, улетела. У Алика появилось хорошее дело: наблюдать за строительством гнезда. Ворона попалась молодая и неопытная, но строительство продвигалось быстро, чему ворона поражалась с Аликом на пару. Только тополь не удивлялся ничему, расставшись с одиночеством без грусти или радости. Ни к месту образовавшаяся работа на два дня оторвала Алика от наблюдательного пункта, а когда он снова занял излюбленную позицию, гнездо было окончательно готово, совершенное по форме, изящное и основательное одновременно. Так же выяснилось, что ворон две, а не одна; Алик не уследил, вместе ли молодожены вили гнездо, или кто-то один из них, хотя такое гнездо, конечно, не вьют, а строят. Различить их не было никакой возможности ни по виду, ни по голосу, разве что тополь смог бы, если бы захотел. Еще через несколько дней одна из ворон поселилась в гнезде, то хвост, то голова видны были Алику с дивана. Молоденькая ворона испуганно вертела клювом на лай собак внизу, на шум проезжающих машин, она еще не привыкла к тому, что ни те, ни другие не лазают по тополям. Иногда она нежно и утробно каркала, наверное, призывала ворона.

Мысли Алика, оступаясь, пугаясь собственной определенности, постепенно все же избрали некое направление, указываемое примерным вороньим семейством. Двигаться в этом направлении Алику не хотелось, он знал куда выйдет, и вышел в конце концов, как ни старался отвлечься сам от себя. Да знал он и раньше, любой человек знает, что надо делать свое дело, придерживаться простых истин, поступать в соответствии с народной мудростью пословиц. Но пословицы-то двух частные, теза и антитеза, одно опровергает другое. И все равно, действовать надо, действовать, а не размышлять; проще быть, как предки-крестьяне, как птицы, защищающие свое гнездо. А предки тоже были разные, земледельцы и скотоводы, охраняющие дом и живущие добычей от набегов. Но те и другие наверняка не задумывались, делали свое дело, как птицы, и не стоит лежать и размышлять к какому роду себя причислить, нужно встать, выйти из дома, а дальше действие само тебя поведет, подскажет, как правильно.

Главное, не слушать никаких внутренних разноголосиц, не обращать внимания на предчувствия, спустить ноги с дивана, обуть ботинки — так и не сходил в мастерскую, и Алла не сходила, протекают ботинки, совсем новые, ну и черт с ними; решил же не звонить, не договариваться по телефону заранее, а то духу не хватит, как обычно; сразу идти, заглянуть в ларек по дороге — а зачем? не надо! что-то внутри противится этому действию еще сильней, чем всем остальным, нет, надо, надо, так будет полегче, тебе сложно без поддержки, пусть хоть алкоголь, но с каких пор алкоголь стал помощником, неужели, спиваюсь, как Володя, нет, просто не привык к собственной активности, к собственной решительности, а она есть, есть, но с алкоголем будет полегче — заглянуть в ларек по дороге к метро, сесть на маршрутку, автобуса не дождешься; пока подойдет автобус, всю решимость, как рукой снимет, надо быстрей, пока не передумал, а и думать не надо, трясти надо, как говорил, ясно, кто говорил, быстрей, быстрей, вот трехэтажный дом, а если он там не один, а, черт с ним, и со всем остальным тоже, но, однако, как все быстро, Боже мой, как я здесь очутился, нажал я на звонок или нет, ведь не поздно еще повернуться и сбежать по лестнице, по-моему, я так и не позвонил, нет, шаги за дверью, сейчас, сейчас, дверь откроется, и все, поздно, поздно.

Алик обнаружил себя стоящим перед дверью Валериной квартиры с полиэтиленовым пакетом, оттягивающим руку бренчащим булькающим грузом, успел ужаснуться происходящему — совсем чуть-чуть, больше времени не осталось, дверь распахнулась, уйти не удалось, время остановилось и кончилось.

— Ну, заходи, раз пришел, — сказал Валера, и та, которая сверху, зашла тоже, вернулась обратно туда, откуда все началось — для нее. Не получилось изменить начало. А если это все — лишь первое испытание? Какими же окажутся следующие? Может она, по крайней мере, не смотреть, раз нельзя не присутствовать? Нет? Уже нет?

— Людмила Ивановна дома? — спросил Алик, едва не вернувшись к привычной роли.

— Не боись, нашей любви никто не помешает, — Валера еще ничего не заметил, ничего особенного, ничего нового в поведении Алика. У Валеры выдался тяжелый день, да и вся неделя — поганая, еще поганей, чем обычно.

Валера. Тот же день.

Мать завела скверную привычку уходить куда-то на несколько дней. Поначалу Валера только радовался: отдохнет, расслабится без надзора, сколько можно, взрослый мужик, а пожить в свое удовольствие не получается, все с оглядкой. Оглядка, правда, невелика, но принцип. Не годится водить домой девок при матери. Нехорошо. Короче, оттого, что маман проводит время у какой-нибудь подруги, Валера ждал разнообразных для себя приятностей. Но! Дура-жена не появилась ни разу. Дуру-Вику — ну, про нее особый разговор, хоть бы и вовсе не появлялась, нудит и лезет, что он ей секс-машина, что ли — последний раз сам выставил. Сколько он дерьма через ту Вику поимел, хватит! Жратвы никакой в холодильнике нет, до каких же пор на консервах сидеть, он не в армии, а в родном дому, как-никак.

Валера накалялся понемногу на материну подругу и на мать, пока в очередной раз не стукнуло: с чего бы это матери, в ее-то шестьдесят, у подруги ночевать, скажите, какие барышни, что им — дня не хватает посплетничать? Нет никакой подруги, тут другим пахнет, другом, то есть. Обалдела мать, сбрендила. Его семью разрушила, личной жизни лишила, а свою налаживать вздумала? Нет, не пройдет номер. Тоже, невеста на выданье. Но злость на маман быстро прошла, даже стыдно стало вроде бы, ну, мало ли чего не бывает меж родственников, сгоряча, да и про себя же, не вслух, не высказал же матери; злость прошла, осталась одна обида. Значит, маман решила нового счастья поискать, сыночка ей уж не хватает, излишек души требуется девать куда-то, вроде, как постоянному донору кровь сбросить. Стало быть, сыночек нам нынче мало интересен, и никогда мы сыночком не гордились, не считали за большого, хоть из штанов выпрыгни, а все другие умней, да значительней казались. И сколь не доказывай, хоть попу на восемь клиньев разорви, а все не дотягиваешь.

Алик то у себя в семье всегда самым умным, да лучшим проходил. И что теперь? Имел он этого Алика, и жену его, и всех их вместе взятых. А что толку? Вот, если бы не эти суки, если бы он с Борисом наладил отношения, перешел на выгодную точку, да начал зарабатывать втрое больше, наверное, на мать подействовало бы, наверное, не побежала бы на старости лет искать жениха, сидела бы в семье, пельмени лепила. Но Борис — сам сука, самой сучьей выделки. Тоже руку приложил. Из-за него Валера сидит здесь сейчас, как пень, с вымытой шеей. Черт с ним, с Борисом, посмотрим еще, кому хуже будет — и Валера перестал думать о Борисе без всякого усилия, едва почувствовал, что "вредно для здоровья" — и плюнул. Тем паче, что, по сути, друг Алик виноват перед ним гораздо больше Бориса.

А с матерью явно что-то происходит в последнее время. Так-то она никогда им особо не занималась, конечно, мать-одиночка, деньги зарабатывать приходилось, Валера сам перебивался, да он не в претензии. Но сейчас-то, когда вырос не хуже других, того же Алика, хоть и не кончал институтов, почему сейчас-то она с ним не считается? Он свой сыновний долг исполняет, понимает его, жену жалко, все-таки, но он никогда меж женой и матерью не влезал, а по делу следовало, может, мать тогда бы больше его уважала. Женщины, с которыми Валера сталкивался, уважали грубую силу, заискивали перед ней. Но то женщины, им цена — пятачок за пучок в базарный день, а то мать, маман. Если бы она хоть раз посмотрела на него с восхищением, как мама Алика на своего сыночка на выпускном вечере, он помнит, и сейчас помнит, а маман вовсе не пришла на выпускной, работала, как обычно, если бы хоть раз, он бы легче в жизни устраивался, ему бы больше все удавалось, был бы, наверняка, таким же везунчиком, как некоторые. Что-то он разнюнился сегодня.

Жене что ли еще раз позвонить? Опять на тестя наткнешься, точно. Она тестюшку подговорила.

После того, как Вику выставил, вроде бы немного полегчало. Точно полегчало. Такой махровой дуры, как эта кошка, еще поискать, не хватает мозгов и на то, чтоб корысть свою прикрыть, сверкает ею, как голой задницей. Как бы запела, интересно, узнай, что Валера до сих пор женат? А ведь уже принялась мебель в квартире переставлять, на словах, само собой, но и на словах — больно много воли взяла. И крыша у нее съехала на почве секса, факт. Как Алик с ней так долго проваландался, непонятно. Ну, да Алик и вовсе нюня, не мужик, почему только ему везет, тьфу, привязалось. Сам разнылся почище Алика — и Валера начал прикидывать, нельзя ли ему использовать Алика "в мирных целях". По всему выходило, что, типа, можно.

Он уже совсем было решил идти за пивом, чтобы начать разминаться. Завтра на работу не надо, завтра можно с утра продолжить в согласии душевном. Теперь на работу долго можно не ходить…

В дверь звонят. Кого еще черт несет? Он никого не звал. Маман вернулась? Вряд ли, у нее есть ключи. Вика? Не быстро ли она отошла? Можно и добавить, если нарывается девушка. Может, жена? Наверняка, жена. Жене тоже надо профилактику устроить, то шляется чуть не каждый день, то полтора месяца носу не кажет. А у них ребенок, между прочим, он отец, все-таки. Черт, в холодильнике пусто, ну не голодная же она. Надо быстрей открывать, еще развернется, да уйдет, не дождавшись, с нее станется.

Что такое? Алик? С какой стати? Валера усмехнулся — на ловца и зверь бежит. Неужели отношенья выяснять пришел? Нет, он на такое не способен. Так и есть, спрашивает дома ли маман, со школы ее боится.

— Не боись, — сказал Валера совершенно искренно, — нашей любви никто не помешает, — и некстати подумал, что жена не придет, гордая, ишь, нашлась, а думая не долго, как обычно, пожаловался Алику, вот до чего дошел:

— Совсем меня женщины оставили. Мать смылась куда-то, что характерно, второй раз за неделю, чуешь? Жена не появляется. Жена у меня, я тебе доложу, та еще штучка, — забыл, забыл.

Валера действительно забыл о том незначительном факте, что увел свою жену у Алика когда демобилизовался. А уж о том, что жена училась с ними в одном классе не помнил вовсе.

— Черт с ними, пойдем выпьем, чтоб солнце скорей зашло. У тебя есть что? Горло пересохло, шланги горят.

Просветленная

Три месяца прошло, как мне открылась истина. Сперва я Софии не поверила, стыдно сказать, смеялась над ней. Ну, тут у любого человека сомнение возникнет, пока Явления не увидит. А Явления я всегда вижу, первая из всей нашей немногочисленной пока паствы. Как только звезда взойдет, сразу и вижу. И бессонная ночь в бдении для меня — ерунда, после на работе порхаю, будто мне и не шестьдесят, а двадцать. Официальная церковь нас, конечно, не признает, закоснели они там, зажрались. Намотали на себя грехов, только о мошне и думают. А у нас вера чистая, никто меж тобой и Богом не стоит, никаких посредников-священников. Я в жизни посредников не признавала, сама норовила все свои дела устроить, лично, потому и выбилась в люди, в заведующие столовой из простой буфетчицы. Столовой заведовать в наше время, когда эра зла вовсю царствует — дело не простое. Но ничего, справляюсь, не жалуюсь. Где надо, что надо — всегда успеваю. Мне, видно, на роду написано в начальстве ходить. Ну, так и данные у меня, и способности. Скоро и в нашей пастве, думаю, на первые роли пробьюсь, хоть и недавно обратилась. Спасение души всего важней. Всех людей не спасти, ясное дело, но с сыном я как-нибудь разберусь, вытащу. Пока ничего не говорю ему. Он слаб душой, подвержен греху. А на мне и грехов нет, в принципе. Недаром у нас дома тень какая-то является, который раз замечаю. Ясно, мой личный охранитель, знак мне, что правильно живу. Крутится тень над сыном, мне знак дает, что пора им заняться. Сама знаю, пора. А что я его без мужа родила и воспитала, неплохо, между прочим, воспитала, гены только чужие дело портят — это не грех, напротив подвиг, совершенное деяние. А без мужа — так сама захотела, зачем мне поганые мужчины, я сразу решила, что рожу, но без мужчины нельзя, потому, они — лишь инструмент. Мужчины от роду — грязные твари. Была бы у меня дочка, но роптать нельзя, хотя мне, как особенно просветленной ничего, не страшно.

Эти посикушки все помладше были, но актрисы из них — ноль, никакие. Я одна хорошо играла, а они еще выделывались первое время передо мной, как же, инженерши фиговы, все с высшим образованием, а я — буфетчица. Особенно одна собачиться пыталась, фря такая, красавицей себя считала, как звали-то ее даже не помню, тьфу. Но я живо их на место поставила, тем более, что играла лучше всех, и Катьку эту, королеву недоделанную — вот где держала. Режиссер наш, драный козел, если разобраться, меня из всех выделял. Пусть Валька лепечет, что он в Королеву сразу втрескался, чушь! Меня любил, но боялся официально отношения оформить, на нем темные дела были, я по великодушию не обращала внимания. Не зря же его посадили, комитетчики сколько времени разбирались. И ведь, зараза, меня ухитрился приплести, меня — меня! — больше прочих тягали, норовили к следствию пристегнуть. А мне никак тогда увольняться нельзя было, я уже беременная Валеркой ходила, никто не знал. С комитетчиками я тоже живо разобралась, что в самом деле рабочего человека тягать, если им идеологию подпустить надо — пусть среди этих ищут, после институтов которые. Всем известно, что в институтах творилось, все предатели и перебежчики именно оттуда выходили. Конечно, они забегали, как же в самом закрытом заведении, в почтовом ящике, и вдруг такая аморальная грязь. Я-то во всех грязных делах не участвовала, по молодости, какая же молодость без безрассудства, рядом случайно оказалась. Но быстро сообразила, что все их дела аморалкой пахнут, отошла в сторону, просто мой отход по времени совпал с началом следствия. Я уже отошла от них, но разве следователю докажешь? И, все-таки, я доказала. Доработала в том "почтовом ящике" до декрета, ничего, выдержала. Валерку приходилось в круглосуточные ясли отдавать, но выкрутилась. С посикушками теми не общалась больше. Кто я, и кто они? А теперь Валька, говорят, туалеты охраняет, а Катька, поди, за границей метлой машет. Захотелось сладкого житья, а кому она там нужна? В ее-то возрасте! И хорошо еще, если метлой. Про остальных, да и про этих двух, мне совсем не интересно, у меня своя жизнь, дела.

С сыном разобраться надо. Пора бы уже ему выправляться, семью заводить нормальную. А то родили мне внучку, еще неизвестно, чья внучка. Валерка простоват, связался с хитрожопой девкой, вроде тех моих, из самодеятельности. Она после института, а работает — не пойми кем, щей сварить не умеет, не говорю постельное белье постирать, все не так делала, вещи не на место вечно клала, пахнет от нее какой-то кислятиной по всему дому — ах, французские духи! — что я не знаю, как хорошие духи пахнут? С другом Валеркиным шлялась, пока сын в армии служил, так что неизвестно чья внучка. На меня, во всяком случае, не похожа, и глаза синие — в их породу. Сын послушный, мое же воспитание, не вмешивался, когда я ее учила уму-разуму — не понравилось ей. А ты сперва научись семью обихаживать, да деньги зарабатывать, а потом соображай, что тебе нравится. Я в ее годы ребенка растила без бабушек и зарабатывала, всегда дома и рыба красная была из буфета, и виноград, это в период полного дефицита. А она что? Поначалу по-хорошему предлагала ей ко мне в столовую идти, думала, может у них сложится с Валеркой. Нет, не пошла в столовую, ей особенная работа нужна, ну и что, вон ей Вальку в туалете показать, той тоже нужна была особенная работа. Всего добиваются честные люди и сильные. Им и истина открывается.

Валерка встречается, конечно, с девушками, но ни с одной меня еще не познакомил, все не те попадаются. Ему надо такую, чтоб умела делать хоть что, чтоб не безрукая и чтоб не заносилась, нос не драла передо мной и перед ним, само собой. Чтоб помоложе его, тихонькую такую, маленькую. Я что, я приму любую, лишь бы ему хорошо было. Но девицы пошли сейчас резкие, грубые. Корыстные все, всем нужны подарки, кабаки, все на квартиру метят. Да, хорошо бы у нее еще своя площадь была, без родителей, а то как узнаешь — корыстная она или нет? Хотя я-то конечно разберусь, но Валерка вот… А может, и не надо ему семьи, и со мной проживет, с матерью ему чем плохо? Ребенок есть, вырастет, можно посмотреть, может и ничего окажется, все-таки, девочка, внучка. Подождать надо, посмотреть. Ждать я всегда умела. Сегодня один Валерка дома остался, мне на бдение надо. Ну, думаю, что никакой девки не приведет, отдохнуть тоже требуется. А тень сегодня с утра разлеталась, как моль, прямо, словно меня на улицу выталкивает, я так это поняла. Наверное, сообщала, что надо сына предоставить его раздумьям, поймет, как без матери в дому плохо. А то моду взял — на мать голос повышать! Я ему поору, оралка отвалится. Да и то, какие у него без меня раздумья, все же в голову ему самой вкладывать надо. Пора сыном заняться, пора. Вот ревизию в столовой переживу и займусь.

Черт их знает, что им теперь подавать? Заелись все, зажрались. А фиг я им взятку дам, не подкопаются, у меня все чисто, концов не найдут. В случае чего, знаю куда позвонить, со старых времен, со следствия телефончик остался, люди только сменяются, телефончик тот же — ну, я же им почти и не пользуюсь, редко вспоминают.

Все сама. Сейчас ни на кого надеяться нельзя.

Ожидающая

Та, которая наблюдала сверху, вынырнула из глубин монолога, задыхаясь, как от нехватки воздуха, и решила скользнуть совсем в иной день, где не встретилось бы людей знакомых, любимых и мучающих. Она вернется в прихожую, можно вернуться назад, к вопросу Алика о Людмиле Ивановне. Но времени мало, рисковать нельзя и стоит попробовать совсем по-другому, с самого начала. В случае успеха она освободится и может не следить за встречей в тесной прихожей, может отправиться в любое солнечное утро играть с веселыми лучами. Нет же, в случае успеха она как раз свободу потеряет и лучей не увидит. Неважно, там будет видно.

Она покачалась на волне, готовой устремиться в любом направлении, и поплыла, не высчитывая, пока волна не опустилась на ночной, но не дремлющий сад посередине белого месяца июня, там, где в кирпичном небольшом доме не могла уснуть молодая женщина.

На улице слабый ночной ветерок бродил в свежей зелени яблонь и вишен, перебирал резные веточки укропа на аккуратной грядке; из приоткрытого окна тянулся сладкий запах розовых тяжелых цветов, распустившихся утром, но женщине казалось душно в маленькой комнатке с букетом желто-коричневых ирисов на круглом столе под жаккардовой скатертью. Ирисы почти не пахли, потому их и поставили к ней на стол, но не спящей чудилось, что духота в комнате именно от них. Цветы выпивают слишком много воздуха, обкрадывая ее. Вставать для того, чтобы вынести вазу на веранду не хотелось: услышит мать, забеспокоится, придет к ней и будет сидеть и вздыхать, сдерживая слезы.

Кровать с панцирной сеткой отчаянно скрипела при каждом движении, нежное лицо женщины с бледными пигментными пятнами жалобно сморщилось, руки привычно легли на огромный горячий живот, который мешал, позволяя спать лишь на боку, а она привыкла засыпать на спине, вытянув руки поверх одеяла, как приучили.

Женщина подумала, что муж, наверное, сумел бы успокоить ее, но он приедет только на выходные, а пока придется обходиться обществом родителей, старающихся загнать свое горе подальше, чтобы не расстраивать дочь в ее положении. Родители очень старались не говорить при ней о брате, но только получалось у них неважно. И не могло получиться, ведь сколько она себя помнила, они всегда жили на даче вместе с братом, до сих пор их общие детские игрушки валяются на чердаке, оплетенные нежной запылившейся паутиной, сотканной не одним поколением крестовиков. В детстве она панически боялась пауков, и брат обожал пугать ее:

— Смотри, тебе паук на подушку упал, лови быстрее!

Но хоть он и пугал ее, дразнил плаксой и забирал самые нужные карандаши: красный и зеленый, она любила брата больше всех. Он так смешно передразнивал учителей и родителей, мог показать, как бежит по следу собака или квохчет курица, знал целую кучу смешных историй. Когда они выросли, не мать, а брат обучал ее разным полезным хитростям, например, как вести себя с соседом, в которого она была безнадежно влюблена с четвертого класса, или как подводить стрелки на веках — его учили даже этому, там, в его институте. Они все ужасно гордились, когда он поступил, без всякого блата, а конкурс чуть ли не сорок человек на место. Они всегда гордились им, таким талантливым, умным и красивым, они знали, что у него особая судьба, не как у всех, к нему нельзя применять общие правила.

На двадцатилетие она подарила брату черный свитер, который связала самолично, с тех пор он всегда ходил в черном. Сколько подобных свитеров она успела перевязать, до тех пор пока его… Нет, нельзя об этом думать, нельзя, такие мысли могут плохо сказаться на маленьком, теперь она никогда не бывает одна, маленький все время с ней, внутри.

Муж постоянно ревновал ее к брату, муж, тот самый сосед, которого ей не видать бы как своих ушей, если бы не хитрые советы брата. А вот мать вряд ли одобрила бы те советы. Сейчас и ей самой немножко стыдно, но своего-то она добилась! Муж носит ее на руках в прямом смысле, и все подруги ей завидуют. А если бы они все-таки ограничивали брата хоть в чем-то, если бы родители потребовали, чтобы он жил с ними постоянно, а не в комнате, доставшейся от бабушки — что хорошего жить в коммуналке! — вдруг все сложилось бы по другому?

Но нет, они не посмели бы, брат все решал сам, и даже отец побаивался его. Побаивался, потому что не понимал. Потом они и вовсе перестали что-либо понимать в его жизни, да он им и не рассказывал особо. Приглашал на спектакли, свои спектакли, а домой, в бабушкину комнату, не пускал даже мать, та вечно просила дать ей ключи, чтобы убираться хоть раз в неделю. Брат только смеялся:

— У меня желающих полы помыть выше головы, очередь до Нового года наперед расписана.

Мать вздыхала, отец хмурился, но что они могли сделать: у брата особенная судьба, сказано же. Ее он иногда приводил к себе, тайком от предков, как он говорил. Его комната вызывала ужас и восторг, такого жилья она не видела нигде ни у кого: начиная с черепа (брат говорил, что это череп убитого им врага, и что он пьет из него вино, выдумывал, конечно), кончая душистыми травками, развешенными в пучках по стенам и разложенными на секретере. Мать мечтала о том, что сын женится, и все пойдет на лад. Но она, дочь, вышла замуж первая.

Брат никогда не знакомил их со своими девушками, его подруги, наверное, не знали, что у брата есть сестра и родители. Во всяком случае, с тех пор, как он перебрался в бабушкину комнату ни одна не звонила им домой, не просила ее — по секрету — рассказать, где был брат в воскресенье вечером, имея в виду, разумеется, с кем. Перед тем как случилось несчастье, брат пришел к ним взволнованный — совершенно нехарактерно для него, и сообщил родителям, что, возможно, скоро женится. Нет, конечно, он не сказал «возможно», он никогда не сомневался, просто сказал, что женится и все. Когда мать кинулась расспрашивать о невесте, засмеялся:

— На свадьбе увидишь! Да не переживай, ма, тебе понравится, не из наших, не актриса. Из простой семьи и с высшим образованием, как ты хотела.

— Скажи хоть, как ее зовут, — настаивала мать, как будто это имело значение.

— Катерина, — ответил брат, она и не думала, что он ответит, но он сказал, — Катерина, — и улыбнулся незнакомой ей улыбкой.

— Хорошая девушка, — успокоилась мать, словно имя сообщило ей недостающую информацию. А она, уже беременная, хоть и не знала еще об этом, почувствовала укол ревности, брата у нее все-таки отняли. Она никогда не сможет полюбить его жену, нет на свет такой девушки, что смогла бы быть ему подстать. Ее муж на новость отреагировал безразлично, заявил:

— Надо думать, не в последний раз женится.

Они поругались с мужем, она проплакала до полночи, а муж делал вид, что спит и даже не обнимал ее как обычно. Ревновал, наверное.

Когда все произошло и брата забрали, у мужа вырвалось:

— А как ты полагала? За бездумность платить надо! — но испугавшись мгновенно искривившегося лица жены, оберегая ее и их будущего ребенка (она только в этот день узнала от врача, что подозрения не беспочвенны), усадил к себе на колени и ласково забормотал в испуганное ушко:

— Ну что ты, что ты, все образуется, увидишь, завтра же образуется, это недоразумение, ошибка.

Она сама знала, что это ошибка, но ничего не образовалось, брату дали немыслимый срок, три года не известно за что. То, что говорилось на суде, не имело к брату отношения, но что там говорилось она не слышала сама, родители и муж настояли на том, что ей нельзя, ей повредят отрицательные эмоции. Она подслушивала, когда муж уезжал в свои командировки, как шепчутся в спальне родители, и собирала информацию по крошечкам, так до конца и не поняв, что же произошло. Ее беременность оказалась для родителей той самой соломинкой, они принялись чрезмерно опекать дочь, словно это могло помочь сыну. За прошедшие месяцы мать настолько измучила ее докучливой заботой, что сейчас она боялась шевельнуться, лишь бы мать не проснулась, лишь бы не пришла спрашивать, как дела, не села напротив, раскачиваясь взад-вперед на табуретке, вздыхая и подавляя слезы.

Нет, она сама ни за что не станет изводить своего ребенка излишней заботой. Но как же при этом устроить так, чтобы у него все сложилось хорошо — она не посмела додумать "не как у брата". И женщина принялась молиться, не Богу, в Бога ее научили не верить, неизвестно кому, кому-то старшему и всемогущему, может быть, судьбе.

Та, которая наблюдала сверху, сочувственно удивилась, что женщина страдает от придуманной духоты на неудобной кровати у стены, под ковриком с двумя оленями, вместо того, чтобы выйти в сад со светящимися в белой ночи пионами, душистой травой по краям дорожки, допотопным сарайчиком, трогательно прикрытым кустом разросшейся почти отцветшей лиловой сирени. Большая ночная птица, мягко хватая светлое небо широкими крыльями, пролетела над садом, и той, которая сверху, показалось, что за ней наблюдают. А если это знак, если следует что-то сделать именно сейчас? Но что?

Молодая женщина молилась, неправильно и бесцельно, но горячо. Да откуда они там, внизу, знают как правильно? И хорошо, что не знают, живут в большинстве своем как получается, идут вне направлений. И самой-то, той, которая сверху, не стыдно ли так думать, не видя дороги здесь, в своем новом состоянии, не зная сейчас, как надо и правильно?

Сад потягивался, занавески над окном тихо шевелились, мыши затеяли веселую возню под домом, не подозревая, что их игры будут прерваны появлением лесного колючего и фыркающего гостя через несколько минут. Женщина молилась.

Пусть мой мальчик, я знаю, что будет мальчик, будет счастлив, пусть будет талантлив и умен, здоров и удачлив. Пусть у него все будет, все, чего он пожелает…

Та, которая сверху, прислушалась и уловила последние слова:

— Но пусть он всегда будет осторожен, пусть не ленится размышлять прежде, чем сделает что-то, что ему повредит, пусть научится оглядываться на свои поступки, оценивать их, чтоб никто не сказал ему, что за бездумность надо платить, — и женщина опять не посмела додумать, — чтоб не случилось с ним беды, как с моим братом.

Та, которая сверху, принявшая неясыть за знак, решила, что должна исполнить мольбу женщины, даже не зная, есть ли у нее силы на то, но знак ведь был? Был. Пусть будет так, как просит женщина. И тотчас две тени, две птицы пролетели следом за первой, чего, конечно же, не могло бы случиться, будь они обычными совами. Значит, мольба принята и исполнится. И та, которая наблюдала сверху, сумела что-то изменить, что-то очень важное, пусть и не для себя.

Женщина внезапно успокоилась. В комнате посвежело, желто-коричневые ирисы больше не досаждали ей.

— Я назову сына Аликом, как брата, — подумала женщина, засыпая.

Разлапистый папоротник у забора глотнул ночной влаги и покачал рассеченными листьями.

Светлана. Воскресенье.

Рано утром в воскресенье, когда родители еще спали, противно заверещал телефон. Светка вскочила, путаясь в широкой ночной рубашке и чертыхаясь, поспешила снять трубку, чтоб не опередили соседи и не влепили выговорешник безвинным родичам за нарушение правил проживания в коммунальных квартирах.

Наверняка Вика спешит доложить об очередных приключениях. После знакомства с Валерой подругу как подменили. Она словно с цепи сорвалась и завела целую свору любовничков, но ни с одним по-прежнему не складывалось, так что основную ставку делала все-таки на Валеру. Интересно, почему это мужики не хотят встречаться с Викой после одного-другого свидания, что их не устраивает? Впрочем, Вика сама себя низко ценит, что же им-то остается, как не согласиться.

Но это оказалась не Вика. Незнакомый женский голос попросил Светлану.

— Ну? — не сказать, чтобы с радостью, буркнула Светка, недоумевая, кто бы это мог быть.

— Светлана, нам необходимо встретиться. Я заеду за вами через полчаса. У меня темно-синяя «Ока».

Ишь ты, — подивилась про себя Светка, но собеседница не давала задуматься.

— Это касается ваших ближайших планов, я все объясню при встрече, незнакомка бросила трубку, и Светка не успела спросить, что за скотина разбудила ее в такую рань в родной выходной.

Не послать ли все это куда подальше, решала Светка, а руки уже доставали из шкафа черное, "самое приличное" платье. Незнакомка заинтриговала ее, хотя Светка догадывалась, что это так или иначе связано с Борисом. Но он ничего не скрывал и, похоже, тот, за кого себя выдает. Что же, посмотрим.

Ровно через полчаса машина, вылитая жужелица, остановилась у Светкиной парадной в Угловом переулке. Светку не удивило то, что визитерша знает ее имя и адрес, при желании все можно узнать, а Светка ни от кого не прячется. Единственная справа дверца открылась, незнакомка высунула голову, неудобно изгибаясь над пустующим пока местом для пассажира, всем своим небольшим телом вытягиваясь навстречу Светке, прямо-таки воплощенное радушие.

— Здравствуйте еще раз, Светлана, это я вам звонила. Садитесь, пожалуйста, да не бойтесь.

— Чего это мне бояться? — возмутилась Светка, шагая в машину и немедленно стукаясь головой. — О, черт! Понастроили тут!

Незнакомка не позволила себе улыбнуться. Она казалась одних лет со Светкой, но на этом сходство заканчивалось. Во всем прочем они являли собой полную противоположность. Холеная миниатюрная девица с маленькими узкими колечками, зато на каждом пальце и по две пары в ушах, с гладко зачесанными блестящими, как маслом облитыми, волосами, узкими, так же блестящими, темными глазами, с едва обозначенной грудью, намеком на грудь — и корпулентная Светлана, оправдывающая свое имя белой кожей и белыми же, пусть и крашеными, кудрями.

— А вы, на секундочку, чьих будете? — спросила Светка, демонстративно не пристегивая ремень, в то время как незнакомка, резко рванув с места, вырулила на Московский проспект, перестроилась во второй ряд и погнала по направлению к Пулково, явно намереваясь доехать туда в ближайшие десять минут. — И куда мы, на секундочку, едем?

— Я — жена Бориса, — вежливо представилась любительница русской езды и приветливо до приторности улыбнулась.

— О, извините, у меня молоко убежало, и я, к сожалению, вынуждена вас покинуть, притормозите самую малость, если вас это не слишком сильно затруднит. — Светка взялась рукой за хлипкую дверцу, демонстрируя полную боевую готовность. Никакого желания дружить со всей семьей Бориса у нее пока еще не возникло.

— Не волнуйтесь, Светлана, никаких разборок не будет. А остановиться я никак не могу, видите, шоссе забито, все на дачи едут — воскресенье, мне даже в первый ряд не перестроиться.

Они уже проезжали Московские ворота, и Светка с тоской посмотрела на крайнюю толстую колонну — стоит себе, зеленая дурында, ни о чем не думает, никто не сажает ее в машину, не везет по населенному проспекту выяснять отношения ни с того, ни с сего.

— Не боюсь и не волнуюсь — повторяю, если кто не слышал, только у меня нет настроения обсуждать свои дела с малознакомыми людьми без имени.

— Я не собираюсь обсуждать ваши дела, равно как и знакомиться с вами. Зачем нам ссориться, давайте перестанем грубить ненадолго. Я всего лишь хочу рассказать вам о некоторых особенностях характера своего мужа.

— Не уверена, что хочу знать об этих особенностях, я, видишь ли, перешла на «ты» Светка, — привыкла полагаться на свой опыт, меня бабушка так учила.

— Считай, что я прошу тебя выслушать, ведь у тебя все равно нет выбора. Может, пригодится когда-нибудь, — жена лихо проехала под красный свет на переходе у метро «Электросила», не заботясь о впечатлении, которое произведет на гаишников.

Да, черт с ней, подумала Светка, жалко, что ли, раз уж ей так приперло, от меня не убудет. А в случае чего, я с ней легко справлюсь, с ее-то весовой категорией, но до этого не дойдет, такие дамочки предпочитают разговоры разговаривать, завезти меня куда-нибудь у нее кишка тонка.

Жена Бориса приступила к своей назидательной истории на полном скаку, словно репетировала рассказ всю предыдущую жизнь, а может быть, ей уже приходилось вести подобные переговоры, и за годы жизни с Борисом она выучила историю наизусть. Излагала связно и лаконично, надо отдать ей должное; в целом история сводилась к следующему.

Борис любил своих женщин горячо самозабвенно нежно неистово трепетно забывая себя и мир вокруг принося к ногам возлюбленной многочисленные хорошо откормленные и неплохо одетые жертвы оставшиеся от предыдущей жизни и мечтая о вечном пребывании подле ускользающей в положенный час любимой, но лишь до тех пор, пока существовали преграды, пока любимая не поселялась с Борисом не в гостинице или на съемной квартире на пару недель, а на его собственной территории. После недолгого, преждевременно обрушившегося счастья, Борис начинал находить совместное пребывание пресным утомительным изматывающим ничего не дающим душе уму или сердцу более того и всем остальным органам по очереди. Наступал черед новой любимой. Ситуацию можно было подкорректировать, родив Борису ребенка. На какое-то привычно уже недолгое время он проникался былой нежностью и исправно стирал пеленки, впрочем, в последние годы это охотно делали женщины по найму, а по ночам к ребенку проще отправить няню. Жены стремились сохранить семью и ограждали его от неприятностей, с детенышем связанных, чтобы Борис видел одни цветочки, ползающие в настиранных ярких штанишках по пушистому ковру гостиной без единой слезы или, не дай Бог, визга.

Она, последняя жена, оказалась похитрее и не стала нанимать няню. Борису пришлось тяжеленько, времени для свободного общения с вновь любимой женой не хватало, потому и продержались на три года больше обычно отпущенного женам срока. Но трудности тоже прискучивают, как их ни варьируй; привыкаешь к самому постоянству перемен. Срок очередной жены истекал.

Она не пытается вернуть мужа обратно, но хочет по-дружески предупредить Светлану о типичных осложнениях совместной жизни с Борисом.

На том месте трассы, где речь зашла о деторождении, жена развернулась и столь же неистово устремилась назад, заинтригованная Светка даже не отметила, докуда они успели доехать. Жена отлично рассчитала время и на реплике о дружеском предупреждении тормозила у парадной с новенькой металлической дверью, неуместной в доме с коммунальными квартирами.

Все, решила Светка, выдираясь из машины, теперь точно поеду с Борисом, куда повезет, хоть завтра.

Валера (продолжение)

Алик поправил тяжелые очки в псевдочерепаховой оправе и неуверенно спросил:

— Людмила Ивановна дома?

Та, которая наблюдала сверху, в рассеянности остановила взгляд на плохо стриженном Валерином затылке и обнаружила незамеченное ею прежде свечение и движение. Маленькие тугие и разноцветные волны сталкивались, враждуя или объединяясь, ни на миг не прекращая волновать пространство вокруг Валеры, их цвет ослабевал и размывался у плеч и коленей, но отчетливо полыхал в области живота и головы, как микрокосмос с рождающимися на глазах галактиками. Она, было, решила, что обрела способность видеть мысли, а может раньше просто не приглядывалась, или именно эти Валерины мысли, но скорее следовало назвать их побуждениями или эмоциями, эти быстро меняющиеся волны, имели для нее особое значение. А монолог Валериной матери она как услышала? Или всего лишь увидела во сне? Она ведь тоже спала, даже больше, чем те внизу, она сильней, чем они уставала.

Времени почти не осталось, а она так и не продвинулась вперед, так и не сумела ничего изменить. Вмешательство оборачивалось еще большими бедами как в случае с кофемолкой на кухне у Аллы. Сейчас она ясно различала, что Валера на самом деле очень ждал Алика, хоть и не был ему рад. Ждал также сильно, как и в прошлый давний раз, когда сам позвал их с Викой, когда еще легко было разорвать цепочку, но она не сумела.

Валера ждал Алика и бесконечно думал о нем со вчерашнего дня. Получалось, что во всем виноват Алик. Действительно, Алик. Вчера с Юрасиком приехал не хозяин, а незнакомый мужик. Юрасик вышел из машины печально пришибленный, как потерявшая всякое уважение к своей персоне лисица. Мордочка его еще более заострилась, повадка стала совсем уж суетливой.

— Что случилось? У нас перемены? — Валера, как большинство торговцев, хоть и книжных, обладал животным чутьем. Они стояли с Юрасиком под распустившим первые листочки на бульваре посреди проспекта Космонавтов каштаном лицом к лицу и внимательно оглядывали один другого, как хорошо знакомые, но осторожные зверьки, столкнувшиеся на опушке. Неожиданное тепло, неожиданное оживление у лотка почти настроили Валеру на благодушный лад, но Юрасик ему определенно не нравился.

— Что случилось? — переспросил Валера.

— Снимают эту точку. И три ближайшие, — хорошую новость Юрасик сообщал не тем тоном, и Валера не мог взять в толк, почему.

— Давно пора, место дохлое. Сегодня, правда, ничего пошло. Ты чего такой кислый, запор у тебя, что ли? А где новые точки будут? В центре?

Юрасик сморгнул, сглотнул, дернул головой в сторону машины и кратко отвечал:

— Нигде. Не будет новых точек.

— А мы? — Валера не понимал. — А что мы?

Юрасик нагнулся, свинчивая ножки у стола и ответил снизу, закрытый от водителя столом и Валерой:

— А мы свободны, — он выругался, удивив Валеру не словами, а тем, насколько брань не сочеталась с его повадкой, — Борис сворачивает дело. Новое нашел. — И понизив голос до еле различимого шепота, добавил: — Для новой бабы старается. Столько баб содержать, это как грести надо!

Валера, не содержавший и собственной жены, мгновенно сообразил, что речь о Светке, Викиной подруге. А Вику ему подсунул Алик. И здесь дорогой дружок сумел-таки Валере подгадить. Не будь Вики, Борис не познакомился бы со Светкой, но может быть, Борис собирается избавиться только от Юрасика? Вон как Юрасик заговорил о вчерашнем своем божестве. Как дали под задницу, весь пиетет вышибло.

Мужик из машины закричал, как когда-то Борис, но без сердитой ласковости:

— Ну вы, поживее там!

— Я позвоню Борису вечером, — не думая, что продает собственные планы рассеянно обронил Валера.

— Можешь не звонить, он свалил неизвестно куда. Этот нас будет рассчитывать. В понедельник с утра на Разъезжей, — с удовольствием разъяснил Юрасик.

— Черта-с два я в таком разе завтра выйду, — мгновенно разъярился Валера. — Таких вариантов по городу хоть попой ешь! — Плюнул, повернулся и пошел, ни мало не заботясь о дальнейшем своем будущем на пересечении улицы Типанова и проспекта Космонавтов.

Дома он дошел окончательно. Наорал на мать. Позвонил жене, той не оказалось дома. Звонок Вике отложил. На нее не вредно наорать, от нее не убудет, но сперва следует выяснить обстановочку, пусть свяжет его со своей жирной подругой. А поможет это или нет, потом разберемся. Надо действовать, надо себя защищать. Пусть Борис заплатит ему за неприятности, деньги пусть заплатит, козел! И Валера, как часто случается у людей такого склада, искренно забыл, как ему нравился Борис, как он собирался — исподволь подобраться к хозяину, как надеялся, что они со временем подружатся, а там глядишь… Глядеть оказалось некуда, и потому Валера испытывал сейчас к Борису чуть ли не отвращение, гадливость. Это надо мужику так опуститься, чтобы баб содержать! Да настоящим мужчинам они сами должны приплачивать за удовольствие, а это что такое! И представив, как он завтра устроит Вике веселенькую жизнь после того как наведет справки о Светке, Валера испытал неожиданное сильнейшее возбуждение: впору бежать на улицу и снимать первую попавшуюся потаскушку. Но при матери не приведешь. Он, конечно, не так чтобы уж совсем сильно с ней поскандалил, но позволил себе.

Нет, мать — единственная женщина достойная уважения. Мать никогда себя не роняла, и зря он накручивается с ее отлучками. Конечно, мать ездит к подруге. Но сбиваешься же с курса, имея дело с вечными потаскушками. Перед маман следует извиниться. Она странно как-то на него смотрела, пока он разорялся на кухне. А он не на нее, если разобраться, кричал, он на Бориса кричал. Мать — умная женщина, кроме него самого, Валера не встречал в людях подобного самоуважения. Мать — молодец. Надо жене позвонить, уговорить придти сейчас, никуда не деться от паскудных желаний. Но тесть — вот сука, на Алика похож чем-то, второй раз терпеливо и вежливо объяснил ему, что жены нет и сегодня можно уже не звонить. Черт с ней, решил Валера, придется Вике звонить. Извинюсь перед матерью за все сразу, маман въедет, что он не просто так девку привел, а по жизненным показаниям.

Но мать сама заявилась из кухни и объявила, что очередной раз сваливает на ночь. Валера окончательно уразумел, что маман его наказывает новым изощренным способом. Возражать, когда первый гнев прошел, а осталось лишь возбуждение, он не решился. Кому угодно, только не маман. Оно и лучше, если разобраться. Мать свалит, можно выписывать Вику, пусть и обрыдла до смерти, но на сегодняшний вечер сгодится для сельской местности.

Вика примчалась, как на пожар. Но как ни быстро она появилась, Валерино настроение успело претерпеть очередное изменение до традиционного "всем им одного надо", и в данном случае он попал в точку. Вике надо было одного, того самого и желательно, несколько раз подряд. Узнав, что матери нет дома, она принялась раздеваться уже в прихожей.

— Как дела у твоей большой подруги? — вежливо хватая Вику за грудь поинтересовался Валера, из последних сил сдерживаясь, чтобы не заорать на эту шлюху, которой плевать на его неприятности.

— Не знаю! Она взяла на работе две недели за свой счет, даже меня не предупредила, — обиженная невниманием подруги и недостаточной пылкостью любовника рассеяно отвечала Вика и тянула Валеру в комнату.

— Так! — веско отчеканил Валера. Все объяснилось, сложилось два и два. Богатенький Борис повез к морю новую телку, а Валера сидит в засраной квартире, без денег, с подложенной ему Аликом дешевкой. Гнев вернулся, выросший за время разлуки, соскучившийся по Валере. Валера схватил Вику на руки, бегом отнес в комнату, швырнул на диван и… ничего не получилось. Гнев решил не размениваться на мелочи, как днем после скандала с матерью, не выражаться в вульгарных и примитивных желаниях, гнев все забрал себе, включая силу Валериного детородного органа. Что бы Вика не предпринимала, как бы ни елозила грудью, не сражалась ртом и пальцами за его благосклонность — ничего.

— Ты меня не любишь, ты меня не хочешь, — заблажила, впадая в отвратительные подробности.

— Сука! — доходчиво отвечал Валера, для вящей убедительности подкрепляя реплику однозначным жестом, чтобы поверила окончательно.

Вика завизжала, схватилась за щеку и побежала в прихожую, нелепо отсвечивая худыми ягодицами.

— Хам! Скотина! Жлоб! — понеслось оттуда, вперемешку со всхлипами, но очень скоро наблюдательная девушка сообразила, что может последовать добавка, и затихла, путаясь в колготках и собственных соплях. Дверь наконец хлопнула, Вика убралась. Гнев ушел вместе с ней, потому что Валера не услышал, он мог бы себе поклясться, что не услышал: Вика слишком громко шарахнула дверью, и последняя реплика пропала, погибла, прихлопнутая дверным полотном к косяку. Валера не слышал, конечно, иначе бы он ринулся вдогонку, Валера не слышал, он и сидел-то спиной к прихожей, решительно не разобрал Валера, что там крикнула эта кошка уходя, не крикнула, так, пробормотала. А он же не прислушивался специально, он дождаться не мог, когда она наконец умотает. Если бы он понял, что она ляпнула, разве он продолжал бы сидеть? Нет-нет, не слышал и точка, вовсе не слышал этого паскудного, совсем не имеющего к нему отношения слова «импотент».

Принялся спокойно, абсолютно спокойно обдумывать свое житие. Подумал о маман, о Борисе — немного, но мысли упрямо стремились к Алику. Что толку обвинять его во всем, хотя что правда, то правда, все произошло именно по Аликовой вине. Но что толку — изведешься, сожрешь себя. Надо не так. Раз Алик виноват, пусть Алик и расплачивается. У приятеля, между прочим, прибыльное дело, это он жене вкручивает, что в деньгах не купается, ну, это правильно, хоть это по-мужски, хоть на это ума хватило. На самом-то деле наверняка не слабо заколачивает. А что ему: работа не бей лежачего, свадьбу провести, как два пальца описать. Вот пусть и берет Валеру к себе в дело. Сперва Валера посмотрит, как они с тем разговорчивым — как его, Володя, да работают, а после сможет сам вместо Володи тамадить. Тамадой работать большого ума не надо, надо печень здоровую иметь. Что там, два притопа, три прихлопа. За пару недель научится при желании? Да легко! Программы у Володи позаимствует. Связи у Алика накопились, Алик станет сам «халтуры» сшибать как миленький! Но звонить ему сейчас не стоит, пусть Алик позвонит, а он позвонит, куда денется, всегда звонил. И когда Валера на своей жене, Аликовой бывшей невесте, женился, и когда с Викой все так повернулось. Звонит потому что зависит от Валеры. Где же еще Алику и посмотреть-то на нормальных мужиков, должен у любого человека эталон нормальности существовать, а к кому Алик обратится в своем окружении? Кроме Валеры, не к кому. Но самому бы не сбиться с курса — вот уж, пожалуйста, рассуждать начал. С другой стороны, правильно. Эталон эталоном, а для начала надо на его языке поговорить, чтоб не спугнуть, а то еще решит, чего доброго, что Валера не пригоден к шибко интеллектуальной работе придурка на свадьбе. Надо с ним, с Аликом, порассуждать, показать, как он умеет мозгой туда-сюда раскидывать, умные слова заворачивать в бесконечные фразы. И дать понять, что Вику Алик ему сам подложил — что истинная правда, но завернуть тонко, не сразу, чтоб не обидеть. И жизни Алика учить тоже нежно, не с ходу наезжать. Он ведь позвонит или придет, чтоб его жизни поучили. Ни в коем случае нельзя обнаруживать свое превосходство, а беседовать, как с равным, как с нормальным мужиком и ненавязчиво, тактично гнуть свое. Алик привык слушать. Это он про себя философствует, а с нормальными мужиками — только слушает. Главное — тактично. И ни Боже мой, не упоминать о его паскудной манере и тяге к рассуждениям. Все получится. Все устроится.

Жене, что ли, еще раз позвонить? Или за пивом сходить? Завтра не на работу, можно размяться пивком. А с Аллой не стоит связываться, мороки больше.

Алик и Валера (продолжение)

— Знаешь что, — старательно пристраивая локоть на краю стола, сказал Валера (он был привычно пьян), — я бы понял, если бы ты пришел набить мне морду.

Тут Валера самодовольно усмехнулся, мысль о том, что Алик может поднять на него руку, оказалась чрезвычайно забавной и демонстрировала явное Валерино преимущество.

— Но ты пришел с водкой, с очередными рассужденьями. Они вредоносны, твои разговоры, они ничего не дают, запутывают даже то, что просто и очевидно. Ты сам-то знаешь, чего хочешь, или ты, как баба, не в состоянии понять сам себя? Думаешь, мне так нужна была эта Вика, твоя, как мать говорит, посикушка? Ты сам все и подстроил, свинтил за водкой, оставил нас наедине, а девочка была хорошо разогрета, очень даже настроена, свербело у нее, понимаешь? Им же всем одного надо. Чтоб женщина была довольна жизнью и тобой, надо трахать ее, сколько здоровья хватит, а не отношения выяснять и нагнетать атмосферы. С бабами надо попроще и повеселее, с сарказмом об оргазме, так сказать!

Привычный натюрморт на столе, составленный из бутылок, душистых шпрот, крошек и рюмок, сбивал Алика. Он думал о чем угодно, только не о том, что слышал, пытался услышать. Мысли то обгоняли одна другую, то текли параллельно, омывая друг друга, как несмешивающиеся потоки, как, допустим, тяжелый и плотный масляный поток в быстром движении желтой воды, перемешивающей мелкий песок со дна неведомого ручья; наталкивались на внезапную преграду, поваленное бревно или огромный серый валун, когда струи начинали вскипать, пытались смешаться в общем преодолении враждебного им предмета, но все равно, темная масляная оказывалась неизменно наверху, а песок, сколь ни был легок, оседал, образуя миниатюрную отмель. На песке лежали сожаления, что так вся жизнь и пройдет за ненужными застольями, за водкой, которая уже не лезет в горло, но пить все равно приходится, получается, что надо пить, как будто это поможет вернуться туда, в те первые совместные пьяночки, когда все было забавно и обратимо. Масло разливалось на отмели пленкой, залепляло глаза, уши: зачем я пришел, это совершенно бессмысленно, ничего нельзя ни объяснить, ни поправить, ничего нельзя сделать с собой, помочь вообще никому нельзя.

— Зачем ты примитивизируешь? — спросил Алик, и Валера сплюнул на последнем слове, но говорящий не заметил. — Дело вовсе не в Вике, у нас с ней последнее время, то есть, у меня, не будем перекладывать, именно у меня, начались некоторые проблемы, понимаешь, Алла…

— А тогда о чем речь, — перебил Валера. — Что ты коку-моку крутишь, все правильно, ты сам все подстроил. Ты мне еще должен. Подложил надоевшую любовницу, сбагрил, так сказать, с рук на руки, вернее с…, но не будем. Как тебе удается так устроить, что ты всегда свою выгоду соблюдаешь, а при этом все остальные в дерьме ходят, плавают, как цветок в проруби, словно виноваты перед тобой. Не хотел старое вспоминать, но моя жена — помнишь? Конечно, помнишь — да тебе же повезло, что я на ней женился, ты бы с ней и недели не прожил, ты сам не знаешь, от чего избавился. И опять — ты в выигрыше, а я что — дерьмо, получаюсь? Нет, ты мне скажи!

— Алла, — сказал Алик, нарушая табу, — вы с Аллой на кухне… — Пока слово не было сказано, факта не существовало, но теперь он признал факт, назвал его и тем дал право на жизнь, бесконечную, то есть соизмеримую с его жизнью. Собственно, следовало сказать Валере, что тот разрушает все, к чему прикасается. Опошляет действительность, людей, поступки, душевные движения, и опошляя — разрушает. Но Алик привычно задумался, не сам ли он поступает точно так же, только орудием его разрушения и уничтожения, в отличие от бывшего одноклассника, служит не пошлость, а нечто другое.

— Алла, — повторил Алик. — Ты не знаешь, что ты натворил. Что будет с Аллой?

— Ты меня спрашиваешь? Ничего не будет. Что ты с ней сделаешь, то и будет. Достал всех своей… — Валера запнулся, не в силах найти точное слово или, хотя бы, любое слово, определяющее Аликову особенность, но не оказалось такого слова в Валерином словаре.

— Достал всех, — повторил, ожесточась, Валера. — Сидишь тут, ноешь, а что у тебя плохого, ну? У тебя все замечательно, в отличие от меня, и я не пойму — за что? С детства у тебя все было: мама, папа, институты, шмотки, магнитофончики. А сейчас? Посмотри на себя, что ты пришел меня жизни учить? Ты, сытый, не знаешь, чего хочешь, с бабами не можешь разобраться, а все от нее, от сытости. Квартира у тебя. Предки за границей работают. Я, посмотри, как живу, не то что своей квартиры, отдаленного варианта, перспективы на жилье нет, с моими доходами как раз к пенсии и накоплю, если жрать вообще перестану, а тут еще маман женишка вот-вот приведет, ну я ей, конечно, приведу, я ей устрою. Жена у тебя нормальная, зарабатываешь… А за что зарабатываешь? За то, что сам развлекаешься, пьешь-жрешь от пуза, подумаешь, пластиночу покрутишь на свадебке, я бы тоже так хотел, но мне приходится задницу на восемь клиньев драть, стоя на морозе, чтобы втюхать этому быдлу хоть какую книжечку, им же ничего не надо, никто ни хрена покупать не хочет, стоят, перебирают, листики переворачивают. А теперь и эта работа накрылась медным тазом.

Валера сообразил, что рано раскрывать карты и обратился к безопасному прошлому:

— Почему, скажи мне, тебя еще в школе учителя отличали, — ах, Аличек то, Аличек се, а меня даже классная руководительница не могла запомнить по имени, так по фамилии до окончания школы и звала. У тебя две бабы было, живи, радуйся — нет! Обеим ухитрялся жизнь портить, кровь пить! Бабы-то тебя за что любили, с твоим-то характером? Ничего решить толком не можешь, трепыхаешься, как холодец, а все тебе само в руки плывет. Скажи, это честно? Почему у меня так хреново складывается, а ведь я гораздо больше тебя кручусь, и умом Бог не обидел, и характером, а что ни отыграю у тебя, в итоге все равно прогадываю, как объедки за тобой подбираю.

Валера накалялся все больше и больше, лицо его покраснело, гнев заливал глаза, мешая им смотреть прямо и нагло как обычно. Валера даже вцепился пальцами в край стола, словно надеясь переломить столешницу, как обгоревшую спичку, в доказательство своей правоты.

— Я, я должен тебя ненавидеть, а не ты меня, понял, да? А мне насрать, я внимания не обращаю, живу себе и живу, слышишь? Но ты мне все-таки скажи, почему так, почему одним все, а другим ничего, почему у тебя все складывается, а ты только зудишь и ноешь, и пальцем не пошевелишь, чтобы что-то сделать, привык даром получать, а я плачу за все и вешу в жизни побольше твоего, но мне — фиг с маслицем, хрен моржовый — почему, ну?

И Алик ответил, не зная, зачем отвечает, предчувствуя собственный ответ и реакцию оппонента по тому особенному ясному холодку, стремительно разлившемуся внутри, словно лопнула запаянная колба, по предметам на столе, внезапно изменившимся, четко проступившим, словно бы отделившимся от залитой столешницы, еще стиснутой Валериными пальцами, по удалившимся, исчезнувшим из поля зрения дальним предметам, так же случайно заполняющим комнату, как и те, что на столе. Алик ответил, хотя совершенно не привык отвечать и не хотел отвечать, а хотел поговорить, подробно, если возможно; разобраться, решить что-то, что можно решить меж ними; ответил, догадываясь, что не он произносит слова, что это лишь сон, другой Алик, сон, который скоро кончится, не оставив последствий, кусочек жизни из другой истории, жизни других людей, настоящих, нечто, происходящее не с ним лично, и потому возможно все, можно вести себя не типично, не так, как привык, не так, как хочется, ведь это не имеет никакого отношения к живому Алику. И страшно ему не было, он не успел оценить свои ощущения, хотя время изменило привычный ход, замедлилось, и сам Алик обрел способность видеть происходящее со стороны, как будто он, настоящий будничный Алик, стоял у дверей, а за столом сидели два человека и один из них с лицом Алика, тем лицом, которое будничный Алик по утрам видел в зеркале над раковиной, и голосом Алика, тем голосом, который он слышал, когда сталкивался с записями того или иного праздника, и вот, тот человек, с его голосом и лицом, ответил спокойно и, как послышалось Алику, насмешливо:

— Потому что ты — неудачник, — и выдержав минимальную паузу, добавил, ты просто импотент, в духовном смысле импотент.

Но уточнение не дошло до адресата, хотя Алик, тот, что смотрел со стороны, понял, что говорилось; слова не смогли прозвучать, хоть и родились. После паузы, отделившей «неудачника» от «импотента», Валерин гнев, дав наконец его глазам возможность сфокусироваться, излился в движение, заставив своего вассала вскочить, так и не разжимая пальцев, сцепленных на столе. Стол пошатнулся, опрокинулись рюмки, заливая клеенку прозрачной жидкостью, пальцы разжались, правая рука, направляемая тем же гневом, схватила удачно подъехавший от центра к краю стола такой кухонный и неопасный нож, коротким движением ткнула его прямо перед собой — в горло сидящего напротив Алика и бессильно опустилась. Валера рухнул на стол, уронил перед собой руки (голова упала на них) и заснул, моментально и необъяснимо, не видя, как Алик дернулся от удара, стукнулся спиной о буфет, перед которым сидел, буфет возвратил ему движение, и Алик точно также опустился головой на стол, завершая симметричную композицию.

Алик, наблюдающий за происходящим со стороны, от двери, тоже пропустил последнюю сцену, хотя и слышал последние слова. Какое-то время он не видел ничего. Страх так и не появился, появилась боль, неожиданная, запаздывающая, но не сказать, чтоб очень сильная. А потом Алик пропал, стало просто темно.

Та, которая сверху, поняла, что сейчас увидит свое рождение, но время кончилось. Она вошла в главный коридор без сожаления, надежды или раскаяния, и сторожа у входа пропустили ее, отступая, как сомнения.

Эпилог

Мягко колышущаяся темная жидкость устремилась на свет, она последовала за ней, увлекаемая потоком. Первоначальная темнота рассеялась, предметы, непонятные и невероятные, толпились над ней в перевернутом изображении, постепенно очертания их стали четче, предметы заняли законное положение: обозначились стены, мебель, опасно (почему-то это показалось ей опасным) распахнутая дверь. Она осознала свое положение в пространстве прежде, чем самое себя. Огляделась с любопытством. Сверху все выглядело не так и мельче. Знакомая комната, до мельчайших нудных подробностей рассмотренная, изученная, а надо же, не сразу догадалась, где находится. У нее еще не было ни слуха, ни обоняния — только зрение. Новенькое зрение, заболевшее от голых лампочек трехрожковой старой люстры.

Вниз смотреть не хотелось.

Комната маленькая узкая: диван, буфет, считай, середины и нет — еле-еле нашлось место для стола. Вот-вот, именно на стол-то смотреть и не хотелось. Знала — почему. Не хотела вот так, сразу, столкнуться с собственной виной, едва успев появиться на свет. Еще неизвестно, как вина подействует на нее, неокрепшую. Может и покалечить. То, что вина безмерно велика, она тоже знала. Знание появилось, если не с ней, то вместе со зрением. Она понаблюдала чуть-чуть за переливами облаков с той стороны окна, чуть-чуть за мухами на потолке рядом с нею; медлить больше не имело смысла. Время идет. Вздохнула и обратилась к столу. Она ожидала увидеть то, что увидела: двое мужчин склонили головы на скрещенные руки. У одного волосы темные длинные и распадаются на пробор, у другого — светлые короткие. Клеенка на столе грязная, вся в пятнах.

Изображение поплыло, словно глаза заволокло слезами. Но слез не могло быть, им неоткуда взяться. Да, вина тяжела, неизвестно, хватит ли сил искупить. Почему только сейчас та, которая сверху, ощутила тяжесть? Ведь разумнее вину того, другого, считать более весомой. Там внизу разумнее, а здесь? Она вздохнула еще и еще, посмотрела на черную голову. Новенькое зрение не сразу различило темный круг под головой, слишком много пятен на столе, и когда до нее окончательно дошло (тут включилось обоняние, кровь пахнет тяжело и тревожно): вот, лежит в крови голова, что еще четверть часа назад принадлежала ей (или она ей принадлежала?), она испытала такое отчаяние, такую страшную боль, что нечто подобное болевому шоку милосердно отключило одну за другой все связи с отстающим миром: обоняние, зрение. Она уснула.

Content

Алферова Татьяна
Рефлексия

Часть 1

Часть 2

Часть 3