Веселов Илья Иванович

Три года в тылу врага

Илья Иванович Веселов

Три года в тылу врага

Записки партизана

Боевым друзьям — партизанам посвящаю эту книгу.

Автор.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Под ногами все реже и реже чавкала перемешанная со снегом болотная грязь. На едва приметной тропинке все чаще и чаще появлялись сухие места. Понемногу начал исчезать и колючий кустарник. Вместо него сплошной стеной, вперемежку с березами и осинами, выстраивались сосны.

Когда отряд в триста человек и пятьдесят подвод, груженных боеприпасами и продовольствием, вышел из района сплошных болот, я посмотрел на часы.

— Сколько? — спросил меня Горячев.

— Пять.

— Скоро дойдем.

И действительно, лес постепенно начал редеть, между деревьями стали появляться просветы. А через несколько минут показалась и долгожданная опушка.

— Конец марша. Привал. Командирам рот выставить часовых, выслать дозорных и заслоны, — коротко распорядился командир отряда Григорий Иванович Ефимов. Бывший инженер лесной промышленности, он начал войну рядовым партизаном. За короткое время быстро усвоил науку партизанской войны, военную терминологию, проявлял в боях находчивость и смелость. За эти качества его и назначили командиром отряда. Это был правильный выбор. Григорий Иванович любил порядок, организованность, приучал к ним и остальных.

Мы вышли на опушку. Перед нами в небольшой низине раскинулась деревня Пахомово — район новой нашей дислокации.

Наш партизанский отряд возник в тяжелые июльские дни тысяча девятьсот сорок первого года. Тогдашний секретарь Молвотицкого райкома партии Федотков считал, что война продлится недолго — месяцев восемь-десять — и поэтому думал, что партизанский отряд не сумеет как следует развернуть боевых действий. В тоже время Федотков стремился сформировать отряд из узкого круга людей, хотя желающих вступить в него было очень много.

Создание отряда началось второго июля. В этот день все члены бюро собрались в райкоме партии. Перед Федотковым на столе уже лежал список лиц, намечаемых в партизаны. В нем числились фамилии сорока-пятидесяти человек.

— Больно уж мал список-то. Даже нет ни одного комсомольца, — не удержался секретарь райкома комсомола Филиппов.

— Здесь нужна конспирация. Людей будем принимать проверенных, кристальных до косточки. А тебе еще рано меня учить, — сердито заявил Федотков.

Первым в кабинет вошел Петр Горячев — председатель промысловой артели. Мы все его хорошо знали. Он вырос на наших глазах. Живой, честный, энергичный, очень подвижный, Горячев считался одним из лучших хозяйственников в районе.

— Как здоровье? — начал Федотков.

— Не жалуюсь.

И тут же задал контрвопрос:

— Что, нужны люди в армию? Готов хоть сию минуту.

— Нет, не в армию, а в партизаны, — ответил Федотков.

— Записывай. Морозов не боюсь. Стрелять умею. Все тропинки и леса в районе знаю, людей тоже. Так что не подведу и фашистам пощады не дам.

— Приготовь мешок с парой белья и сухарями и держи все наготове. Но для чего — не говори. Не болтай, что в партизаны зачислен. Это — тайна. Ясно? — назидательно сказал Федотков.

— Понимаю, не маленький.

Вслед за Горячевым вызвали Александра Никитича Мудрова, председателя Руницкого сельсовета. Всегда тихий, спокойный и уравновешенный, он не производил на первый взгляд впечатления делового и энергичного руководителя. Но это было не так. Мудров умело руководил людьми, был вожаком колхозников. Под стать ему были и его братья — Яков, Алексей и Василий, которые тоже отличались честностью, тихим нравом и исключительной работоспособностью.

У самой двери Мудров нечаянно зацепил ногой венский стул, и он покатился по полу.

— Ты чего, не можешь осторожнее? Это тебе не дома! — грозно прикрикнул на Мудрова Федотков.

От неожиданного окрика Александр Никитич побледнел, потом его лицо все вспыхнуло.

— Но я же нечаянно, — тихо, и слегка заикаясь от волнения, ответил Мудров.

— Как живешь?

— Ничего. Просился на собрании актива на фронт, да не отпустили. А вот Макова, Чайченко, Клементьева отпустили. Чем я хуже других? Враг-то силен, здорово силен.

— Ты чего панику наводишь? — набросился на него Федотков.

— Ничего не навожу. Говорю, что с фашистами справиться будет нелегко. Нужно это понимать. А меня держать в тылу нет надобности. Мне лучше быть на фронте, — взволнованно произнес Мудров.

— Все ясно. Можешь идти.

— Так зачем же вызывали?

— Вопрос о тебе отпал. Ты свободен, — отрезал Федотков.

Едва закрылась дверь за Мудровым, как зашумел Филиппов:

— Мудрову напрасно отказали! Он деловой человек.

— Отказал правильно, — настаивал Федотков. — Не годится он, подведет. Ты видел, как он вошел? У него руки и ноги затряслись. Слова сказать не может. А если в гестапо попадет? Все расскажет, без пытки.

За Мудрова пытались заступиться остальные члены бюро. Но Федотков стоял на своем:

— Война продлится недолго. Поэтому нет надобности создавать большой отряд. Этого требует конспирация, да и указания имею на этот счет.

— Кто же обучать партизан будет? Ведь у нас нет ни одного, кто бы служил в армии или знал военное дело? — спросил Федоткова второй секретарь райкома Алексеев.

— Не волнуйся. Есть такой человек.

— Кто?

— Горяев. Он тоже вызван на бюро.

Горяев был начальником пожарной охраны. Этот здоровый мужчина лет тридцати любил свое дело до самозабвения и считал себя военным человеком. Из одежды признавал только шинель, защитного цвета гимнастерку и галифе, которые носил с особым шиком. Для него ничего не существовало, кроме борьбы с пожарной опасностью. Любил Горяев составлять акты на десяти-пятнадцати страницах и требовал за малейшее нарушение привлекать виновников к суровой ответственности. Была у него и другая странность. То ли от любви к таинственности, то ли из стремления поставить себя выше других, он окружал свою деятельность чрезмерной секретностью.

— Как здоровье? — задал Федотков свой обычный вопрос.

— А что?

— Раз спрашиваю, значит, нужно. Горяев сразу же побледнел и стал говорить нескладно.

— Плохое у меня здоровье. С детства сижу на диете, страдаю бессонницей и страшными головными болями.

— Твое здоровье проверим. Тебя решили оставить в тылу у фашистов, на подпольной работе.

— Не могу бросить свою службу. Согласно секретной инструкции я должен эвакуироваться в глубокий тыл, — вскочив со стула, резко заговорил начальник пожарной охраны.

— Тащи сюда свою инструкцию.

— И принесу.

Но Горяев не пришел. Погрузив ночью на автомашину мотопомпу, он исчез из района. Это был единственный случай, когда вызванный в райком для беседы побоялся трудностей и трусливо сбежал.

Через несколько дней немцы захватили Невель, Великие Луки и наш район. Партизанам с большим трудом удалось пробраться к месту сбора — в лес у деревни Гнутищи. Не успел вырваться только Федотков. Он до последнего часа находился в охваченном огнем здании райкома партии и выбрался из села, когда в нем начали вовсю хозяйничать фашисты. Путь к месту сбора отряда ему был отрезан, и он ушел в леса Одоевского сельсовета, где базировалась вторая рота.

Наш отряд располагал тремя десятками старых винтовок, имелось столько же видавших виды наганов и браунингов да несколько гранат. На каждую винтовку приходилось по двадцать патронов, а на револьверы и пистолеты и того меньше.

И несмотря на это, партизаны начали боевые действия против оккупантов. В первую очередь решили обзавестись оружием за счет немцев. С этой целью наши небольшие группы стали нападать на одиночных солдат противника, на небольшие обозы, охрану мостов, линии связи. Попутно уничтожали и предателей — бывших кулаков, преступников, которые пошли в услужение к фашистам. Одновременно вели разведку расположения войск противника, его баз и полученные данные переправляли через линию фронта.

В организации разведки и разработке тактики ведения боев мы получили большую помощь от командиров и солдат дивизии генерала Черняховского, которым мы помогли переправиться через линию фронта.

Используя их советы, партизаны разгромили вражеские гарнизоны в Новой Деревне, Грихново, Поддорье и в других населенных пунктах.

О появлении партизан и их первых успехах узнало население района. Это вселяло уверенность, поднимало настроение. Поэтому отряд непрерывно пополнялся за счет колхозников, горожан, бойцов и командиров, попавших в окружение или бежавших из плена.

Пришли и те, кому когда-то Федотков отказал в приеме в партизанский отряд. В их числе был и Александр Мудров. Он принес с собой ручной пулемет и три винтовки. Через несколько дней бывший председатель сельсовета доставил еще ящик гранат и более десятка противотанковых и противопехотных мин, которые хранил в подполье своего дома.

Мудров показал себя в первом же бою — при разгроме вражеского гарнизона в Новой Деревне. Чтобы фашисты не смогли во время нашего налета получить подкрепление из других деревень, мы наметили расставить около дороги, ведущей в село, засады.

— Этого будет мало. Десять партизан с винтовками вряд ли смогут остановить немецкие автомашины с солдатами, — сказал Мудров.

— Что ты предлагаешь? — спросил его Горячев.

— Поставить на дороге мины. Они без дела валяются.

— Кто минировать будет?

— Я.

— Какой из тебя минер, когда ты в армии не служил?

— У меня два наших сапера с полмесяца укрывались. Они и научили.

— А сумеешь поставить мины?

— Коли берусь — сделаю, не ошибусь.

Через два дня партизаны окружили Новую Деревню. Пока они готовились к налету, Мудров с четырьмя партизанами принялся за минирование. Он сам аккуратно открыл в накатанном автомашинами снегу небольшие ямки, уложил туда мины и присыпал снегом. Затем поставил несколько противопехотных мин на обочине дороги.

Разгром вражеского гарнизона подходил к концу, когда за деревней, где находилась засада, раздались два оглушительных взрыва. Я и Горячев бросились туда.

На дороге валялись остатки разнесенных в щепы двух грузовых автомашин. Возле них лежали трупы немецких солдат.

Мудрова мы нашли на обочине дороги. Он осторожно разгребал снег, извлекая из него противопехотные мины. При виде нас он приподнялся и сконфуженно сказал:

— Ошибся немного. Думал, что фашисты после взрыва через борта машин будут прыгать. Оказывается, хватило для них и противотанковых.

После этих слов он снова нагнулся и продолжал прерванную работу.

С тех пор тихий и спокойный Александр Никитич Мудров стал главным минером нашего отряда.

Однако в первые месяцы войны многое сделать мы не смогли. У нас не хватало оружия, боеприпасов, продовольствия, медикаментов. Но народные мстители сумели зато оценить и усвоить науку партизанской войны. И когда в феврале тысяча девятьсот сорок второго года войска Калининского фронта освободили наши районы от оккупантов, все партизаны решили продолжать борьбу в тылу немецких войск до полной победы над врагом.

Буквально через месяц был получен приказ штаба партизанского движения — отряду обосноваться в районе станции Чихачево, деревень Пахомово, Черемши и стекольного завода.

Теперь мы были на месте нашей новой дислокации.

Позади остались переход через линию фронта севернее города Холм, форсирование реки Ловати, изнурительные переходы через труднопроходимые болота, которые здесь тянулись на многие десятки километров и через которые пришлось идти по колено в ледяной воде, с многопудовыми ношами.

В деревне Пахомово уже кое-где задымили трубы, запели петухи, около домов замелькали фигуры людей.

Так начался для нас день седьмого апреля.

Мы молча разглядывали деревню, прилегающую к ней местность, прислушивались к крикам, которые временами доносились из деревни.

— Дома, кажется, все целы, скотина есть, раз петухи поют. Видно, фронт не зацепил эту деревню, — прервал молчание Ефимов.

— Похоже на это, — согласился я и продолжал наблюдать в бинокль.

Это был глубокий тыл немцев. Здесь от Витебска на Ленинград проходила железнодорожная магистраль, имелось несколько шоссейных дорог. Их использовали фашисты для переброски подкреплений и техники на фронт, вывозки из деревень награбленного продовольствия и имущества.

Нам было хорошо известно, что в лесах и отдельных населенных пунктах имелись партизанские отряды, объединенные во вторую партизанскую бригаду. Это они сумели собрать продовольствие и вместе с колхозниками в марте переправить его через линию фронта в осажденный Ленинград. Однако недостаток сил во второй бригаде не позволял блокировать железнодорожную магистраль.

Нам предстояло расширить границы партизанского края и прочно удерживать их. Поэтому на наш отряд возложили задачу активизировать в этом районе партизанские действия, оседлать железную дорогу, не давать покоя захватчикам ни днем, ни ночью.

В хлопотах по оборудованию нового лагеря, за проверкой и чисткой оружия прошел весь день. Только к вечеру мы собрали командиров и политруков рот, чтобы наметить план действий.

— Здесь есть где развернуться, — начал Ефимов, указывая на карту, на которой он уже обозначил расположение фашистских гарнизонов и баз.

Но в это время из штаба второй партизанской бригады вернулся наш посыльный коммунист Симонов с пакетом. В пакете был приказ. В нем говорилось:

«В соответствии с приказом Ленинградского штаба партизанского движения вашему отряду придаются еще два отряда и на базе трех отрядов создается одна боевая единица, именуемая Четвертой партизанской бригадой. Командиром Четвертой бригады назначить Ефимова Григория Ивановича, комиссаром — Веселова Илью Ивановича».

Мы не успели прийти в себя от неожиданности, как появился радист Петр Вифантюк.

— Срочная радиограмма. Из Ленинграда, — доложил он.

— Расшифруй, — приказал Ефимов.

Через полчаса мы знакомились с ее содержанием. В ней уже давались первые боевые задания и указывался район действий.

— Что же, приказ есть приказ. Его надо выполнять. Будем делать все сразу — создавать базу, громить захватчиков и формировать бригаду, — сказал Ефимов.

Южной базой решили сделать деревню Черемша. Через нее проходили две дороги — одна на стекольный завод «Новый свет», где немцы формировали маршевые роты, вторая шла к железнодорожной линии. Захват деревни давал возможность держать под контролем немецкие коммуникации и одновременно ликвидировать пункт формирования фашистских подразделений.

Под вечер одна из наших засад задержала прохожего, и Садовников доставил его в штаб. Тот был удивлен, когда увидел партизан, увешанных новенькими автоматами, с гранатами за поясом, и пулеметы у входа в штабную землянку.

— Откуда такая сила? Что вы, на парашютах спустились? — расспрашивал он.

Кто-то из наших не выдержал и сказал, что многие из отрядов уже воевали в Калининской и на востоке Ленинградской областей, сейчас прибыли сюда.

— Разве Калинин у наших? А как Москва, Ленинград? Немцы говорят, что они их захватили и сейчас двигаются на Саратов.

Ему рассказали о положении на фронтах, о разгроме гитлеровцев под Москвой и Калинином.

— Дайте ножик, — обратился задержанный, когда его ввели в штаб бригады. Из распоротой подкладки ватника он вытащил партийный билет и удостоверение, что является депутатом Соколовского сельского Совета Чихачевского района.

— Хотел зарыть их в землю, да совесть не позволила, — заявил он, бережно подавая Ефимову документы.

— Может, они не твои, а чужие? — сознательно в недоверием сказал Григорий Иванович и подал мне документы.

— Решай, это дело партийное, — сказал он.

— Как не мои! — возмутился задержанный. — Сам Яковлев подтвердит, что документы мои.

— А кто такой Яковлев? — спросил я.

— Председатель Соколовского сельского Совета. Сельсовет-то у нас работает, только тайно.

— А где живет Яковлев?

— В этой деревне, в Пахомове.

Мы решили поговорить с «тайным» председателем сельсовета и отправили за ним двух разведчиков.

Вскоре Яковлев появился у нас. Он подробно рассказал о положении в районе, помог уточнить расположение и численность немецких гарнизонов, рассказал об охране на стекольном заводе и в Черемше. Яковлев был в курсе смены постов, его последние данные подтвердили и наши разведчики.

Наутро был назначен штурм Черемши. Разгром вражеского гарнизона поручили ротам Маркушина и Виноградова.

Перед рассветом партизаны подошли к деревне. Сначала ушла группа Романова, специально созданная для уничтожения часовых. Вслед за ней бесшумно двинулись и остальные.

Внезапными ударами прикладов, а где и кинжалами партизаны группы Романова убрали часовых. Почти одновременно рота Маркушина окружила дома с немцами и полицейскими, забросала их гранатами. Тех, кто пытался выскочить через окна и двери, уничтожали из автоматов.

Немецкий гарнизон был полностью разгромлен. В схватке за деревню погиб командир роты коммунист Роман Виноградов. Он подскочил к дому, где засели немецкие офицеры и главари полицейских.

— Сдавайтесь. Вы окружены. Бросайте оружие, — крикнул он в окно. В ответ прозвучал выстрел, и Виноградов упал замертво. Это была единственная потеря, которую понесли партизаны в бою за деревню.

Сразу же после боя все население от мала до велика высыпало на улицу. Прибежали из лесу и даже из ближайших деревень.

Радости колхозников не было границ. Они обнимали партизан, угощали кто чем мог. Мне и Ефимову с большим трудом удалось вырваться из крепких объятий и подняться на телегу, чтобы начать собрание.

— Доклада делать не будем, — начал я. — Все в нем не перескажешь. Лучше задавайте вопросы.

И вопросы посыпались один за другим.

— Вы правда партизаны, а не регулярные части? Если партизаны, то не верится. Вы целую деревню заняли и уходить не собираетесь. Значит, вы часть Красной Армии?

Пришлось подробно рассказывать и о наших отрядах, о том, где они действовали с первых дней войны, и о положении на фронтах, о задачах, которые стоят перед всеми советскими людьми, проживающими на оккупированной территории.

Это своеобразное собрание продолжалось более трех часов. Люди интересовались и тем, кого принимают в партизаны, и что делать с теми, кто сотрудничает с немцами, как учить детей дальше, начинать или нет весенний сев, как поступать с приказами фашистов.

Несмотря на то, что собрание давно окончилось, жители не расходились. Они узнали правду о положении на фронтах и теперь заверяли нас, что от саботажа распоряжений немецкого командования они перейдут к активной борьбе вместе с партизанами за быстрейшее освобождение страны от захватчиков.

Не успели мы вернуться на свою базу, как часовой, стоявший у входа в штаб, вызвал меня и Ефимова. Перед крыльцом стояло около двадцати вооруженных людей. Некоторые были одеты в выгоревшие от солнца защитные гимнастерки и такие же шаровары, другие — в городские пиджаки. Почти все они имели оружие. Кто стоял с винтовкой, кто с автоматом, у некоторых были гранаты.

При нашем появлении из строя вышел невысокого роста мужчина в полувоенной форме и отрапортовал:

— Колхозники деревень Черемша и Марыни и бывшие окруженцы просят зачислить в партизанский отряд.

— Откуда у вас немецкие автоматы и гранаты? — спросил Ефимов.

— Наши были припрятаны, а немецкие — у немцев «организовали», — ответил он. Кто-то добавил:

— Найдем и пулеметы, патроны и телефонную аппаратуру. Этого добра у нас немало припрятано по деревням. Знали, что со временем пригодится.

С занятием деревни Черемша партизаны всех отрядов начали активные боевые действия против оккупантов. Группы разведчиков сразу же «оседлали» железнодорожный участок между станциями Ашево и Себеж, следя за движением эшелонов. Другие нападали на фашистские гарнизоны, обозы, посты, уничтожали в деревнях ставленников оккупантов. Многие уходили далеко от нашей стоянки и там устанавливали связи с населением, вели разведку, проводили беседы о положении на фронтах, несли народу правду.

Об успехах партизан заговорили по деревням. К нам стали ежедневно приходить в одиночку и группами колхозники, бывшие в окружении, или сбежавшие из плена и лагерей воины Красной Армии, жители окрестных городов. Все они настойчиво просили принять их в партизаны.

Это было достойное пополнение. Многие из них прошли хорошее военное обучение, участвовали в боях. Особенно радовало, что многие имели опыт командирской работы. После тщательной проверки их распределяли по отрядам.

— Ну вот, у нас есть и стрелки, и пулеметчики, есть и повара, и связисты. Для полноты штата бригады недостает только медицинской части, — пошутил как-то я, когда мы с Ефимовым закончили прием очередной группы добровольцев.

— Ничего, найдем и врача.

И действительно, дня через четыре перед нами предстал мужчина лет тридцати с густой рыжеватой бородой. Старая поношенная одежда была ему явно не по плечу.

— Военный врач второго ранга Пашнин Николай Архипович, — отрекомендовался он.

Мы с Ефимовым невольно посмотрели друг на друга, и каждый вспомнил недавний разговор о неукомплектованности медицинской части бригады.

Выяснилось, что Пашнин в 1940 году окончил Ленинградскую Военно-медицинскую академию имени Кирова, затем служил на западной границе, попал в окружение.

— Назначаю вас своим заместителем по медицинской части бригады, — объявил Ефимов.

Военврач от неожиданности как-то растерялся.

— Как, вы доверяете? — каким-то дрогнувшим голосом заговорил Пашнин.

— Вы не пошли служить к фашистам, все время скрывались. Значит, вы советский человек. Поэтому и доверяем. А теперь желаю успехов в выполнении своих обязанностей, — сказал ему Ефимов.

Через день в отряд пришло еще трое. По их запылившимся сапогам, усталым лицам, можно было судить, что они прошли немалый путь. Один из пришедших сел на землю и из глубины своего вещевого мешка вытащил шлем танкиста. По-видимому, эта вещь была ему очень дорога, коль на территории, занятой гитлеровцами, он сумел ее сберечь.

— Вы что, танкист? — спросил его Ефимов.

— Так точно, командовал танком, был ранен, отлежался в деревне Плавницы, спасибо колхозникам, хороший народ у нас.

— Что же собираетесь делать?

— Воевать, — твердо заявил он и тут же спросил:

— А танков у вас в отряде нет?

— Танков нет.

— Жаль, — сокрушенно добавил танкист. Потом немного погодя добавил:

— Товарищи командиры, отправьте нас через линию фронта. Ведь я танкист. Три года водил танк, воевал еще в финскую. А вот Василий, — показал он на своего соседа, — артиллерист, наводчик. А Павел — механик по самолетам. Можно и у вас остаться. Да ведь на фронте в нас большая нужда. Мы-то опытные.

Парень говорил горячо, его поддержали остальные и показали свои документы. В помятых, видавших виды красноармейских книжках, действительно говорилось, что их владельцы на самом деле являлись теми, за кого они выдавали себя.

— Фронт далеко, за сто километров с лишним, так что переправить не могу, — заявил Ефимов.

— Но, товарищ командир, у вас есть лазейка, через которую вы свои отряды провели. А нас только трое.

— Откуда вы узнали?

— Так народ об этом говорит.

— Пока идите в комендантский взвод к Симонову. Что-нибудь решим. Но о нашем разговоре никому ни слова. Проболтаетесь — расстреляем, — строго предупредил Ефимов.

В те дни у нас кончались взрывчатка и медикаменты. Ожидать их с самолетом пришлось бы долго: наш полевой аэродром еще не был готов. Поэтому намечалось послать группу партизан дорогой, которую нам указали побывавшие в наших местах армейские разведчики. Это требовало известного риска. Но надеялись, что болота не всегда находятся под контролем у немцев.

Через два дня ранним утром группа партизан во главе с лейтенантом Сергеем Ивановым, который присоединился к нашему отряду при форсировании реки Ловати, направилась в далекий путь. В нее включили бывалых партизан Петра Оха и Михаила Смирнова, а также танкиста, артиллериста и механика по самолетам. Хотя партизаны хорошо знали дорогу, но у нас было тревожное состояние. Ведь весеннее половодье закончилось, и немцы снова начали закрывать лазейки.

Прошло четверо суток — срок возвращения партизан. Но они не появлялись. Миновали еще сутки. Их не было. Это усилило наше беспокойство. И только на шестые сутки перед рассветом меня и Ефимова разбудил комендант штаба Симонов.

— Пришли, все пришли, — успокаивая нас, радостно сообщил он.

Партизан было не узнать. На всех было надето новенькое армейское обмундирование, у каждого по автомату, только фуражки остались старые.

— Это чтобы туалет был похож на партизанский, — отшучивался Петр Ох.

— А где сопровождающие? — сразу же спросили их.

— Танкист уехал в танковую часть, механик к летчикам, а артиллерист остался в дивизии. Там его какой-то командир узнал. Свой, говорит, парень. Метко из пушки бьет.

Группа Иванова задержалась по уважительной причине. О ее приходе узнали почти все солдаты. Поэтому партизанам пришлось в каждой роте рассказывать о «порядках», которые ввели фашисты на оккупированной территории, о чинимых ими расправах, о своей партизанской жизни и боевых делах.

О том, что группа партизан побывала по ту сторону фронта, услышали все подразделения бригады. Новые автоматы, внешний вид вернувшихся из похода и настоящая солдатская махорка, которой они щедро угощали своих друзей, без слов говорили об этом.

Теперь посыпались многочисленные просьбы послать за взрывчаткой, чтобы попутно заполучить автоматы и своими глазами посмотреть на житье фронтовиков.

Мы рассчитывали, что принесенного тола нам хватит надолго. Но партизаны решали по-своему. Рассказы членов группы, побывавшей в дивизии, вызвали у них стремление как можно быстрее израсходовать взрывчатку. В течение недели на подрыв немецких укреплений, двух воинских эшелонов и железнодорожных путей они издержали почти весь тол. Поход за ним пришлось повторить еще несколько раз.

Формируя бригаду и одновременно ведя боевые действия против оккупантов, командование укрепляло связи с жителями деревень, расширяло район своего влияния.

Отряд под командованием Объедкова и комиссара Дуранина разгромил полицейские гнезда и занял деревни Соколово, Марыни и другие. Затем выдвинул свои заслоны к самой станции Ашево. Отряд Маркушина занял центр Дор-Борского сельсовета деревню Селище. Взял под контроль дорогу, идущую на завод «Новый свет».

С помощью активистов был установлен контакт с подпольным райкомом партии Чихачевского района Калининской области, восстановлена деятельность многих сельских Советов.

В половине мая наше влияние распространилось еще на несколько районов. Одновременно шло усиленное укрепление состава партизанских бригад. Особенно окрепла вторая бригада. В нее влилось около тысячи партизан, пришедших из-под Старой Руссы. Это позволило ей прочно взять под свой контроль Краснохолмский, Чихачевский, Дедовический, Белебедковский и больше половины Дновского и Порховского районов и держать под контролем железные дороги Бежецк-Дедовичи и Дно-Псков.

Против нас оккупанты пока не посылали карательных экспедиций. В ближайшие деревни и леса они направляли лишь небольшие разведывательные группы, которые при встречах с партизанами немедленно исчезали.

Но однажды в районе разъезда Лозовица появилась большая колонна груженых автомашин. Она расположилась на заросшем поле, и спустя неделю здесь возникли бараки, изгородь из колючей проволоки, сторожевые вышки.

В конце мая в бараках поселили отряд полицейских. У наших разведчиков вызвало недоумение одно обстоятельство: полицейских редко выпускали за пределы лагеря. Это насторожило нас. По распоряжению Ефимова партизаны Маркушина и Смирнова неотлучно вели наблюдение за лагерем, чтобы при удобном случае разгромить его.

Но один случай ускорил это дело. Произошло следующее.

Как нам позднее стало известно, после обеда седьмого июня на охрану склада горючего, расположенного в стороне от лагерных бараков в небольшом перелеске, немцы поставили полицейского Павла Митрофанова из бывших военнопленных. Как только утихли шаги разводящего, Митрофанов обошел вокруг склада и, убедившись, что немцев поблизости нет, осторожно повернул бочку, нащупал пробку и начал ее откручивать. Через минуту струя бензина с клокотом хлынула на землю. Затем он зашел с другой стороны — и в траву одна за другой полетели еще четыре пробки.

Убедившись, что бензином залит почти весь склад, Митрофанов, прикрывшись плащ-накидкой, поджег кусочек ветоши и кинул ее между бочек.

Затем, ухватив крепко винтовку, бросился бежать в березовую рощу. Где-то позади загремели выстрелы. Павел побежал еще быстрее. Крики немцев и выстрелы становились все дальше и глуше, и с каждой минутой росла надежда на спасение.

Лесная тропинка, едва заметная в темноте, вывела его на поляну. Павел быстро пробежал ее и снова вошел в лес. Едва он поравнялся с первой сосной, как в его грудь уперся автомат. Павел потянулся к винтовке, но перед ним тут же появились еще двое с автоматами.

— Руки вверх!

Павел подчинился.

— Кто такой? Куда идешь?

Только теперь он заметил, что перед ним стоят партизаны. Нервы не выдержали, и он заплакал.

— К вам… как рад, что вас нашел… — горячо, захлебываясь, говорил Павел.

— Да ты голову нам не морочь, толком рассказывай.

— Долго объяснять. Нужно, чтобы о моем приходе знало меньше людей.

— А ты не врешь?

— Нет.

Наутро Митрофанова доставили в штаб. Он сразу же назвал себя и рассказал, как оказался в немецком лагере у разъезда Лозовица.

В сумрачный сентябрьский день позиции батальона, в котором служил Павел Митрофанов, начали атаковать фашистские танки и автоматчики. В самый разгар боя станковый пулемет Павла был разбит осколком снаряда. Тогда солдат потянулся к трехлинейке, лежащей около убитого наводчика. Он уже ухватился за ствол, когда рядом раздался взрыв. Павел потерял сознание.

Очнулся он через час. Остатки батальона были собраны на поляне перед высотой, которую обороняли советские солдаты. Вокруг расхаживали часовые. Павел ничего не слышал. Все тело пронизывала боль, точно в него вонзили тысячи иголок. «Контужен», — пронеслось у Павла в голове. Он никак не мог примириться с мыслью о том, что попал в плен и что для него так неожиданно окончилась война.

Несмотря на мучительную боль, Павел приподнял голову и осмотрелся вокруг. Большинство солдат и командиров батальона были ранены и наспех перевязаны бинтами и обрывками нижних рубашек. У Павла еще тяжелее стало на душе, и он снова уткнулся лицом в траву.

Движение солдата заметил младший политрук Юзик Гиммерверт. Он подполз к Павлу и осторожно потрогал его за плечо. По движению губ Гиммерверта солдат понял, что Юзик что-то говорит ему. Но что — не слышал. Тогда младший политрук вынул бумажку, написал что-то и поднес к глазам Павла.

«Ты контужен, лежи спокойно. Помощь всегда окажем». Павел с трудом прочитал и взглянул на Гиммерверта. У того была перебита правая рука, сквозь марлю обильно сочилась кровь и тяжелыми каплями падала на землю;

— Не надо, — отрицательно покачал головой Павел. Но Гиммерверт не унимался. Он снова что-то черкнул и показал солдату. Павел прочитал:

«Приказываю не отказываться от помощи. Постараемся избавиться от плена и спасти всех. Нужно только крепиться». «Младший политрук и в плену заставляет подчиняться советской дисциплине. Это хорошо», — подумал про себя солдат и как-то сразу тепло и радостно стало у него на душе. Вскоре он заснул.

Проснулся он от пинка в спину. Над ним, угрожая автоматом, стоял худощавый немецкий солдат с неприятными зелеными глазами, которые смотрели как-то искоса то ли от презрения к людям, то ли от желания придать себе важный вид.

«Тоже мне вояка», — с пренебрежением подумал Павел, досадуя, что не может открыто выразить свое презрение к этому выродку. Он даже удивился страху, который испытывал в первые дни боев перед фашистскими автоматчиками. Действительно, нашел кого бояться!

Их построили в две шеренги, лицом к лицу. Как всегда, на правом фланге стоял командир роты старший лейтенант Заякин. Весь израненный, он едва держался на ногах. Командира поддерживал здоровой рукой его верный помощник Юзик Гиммерверт.

Через несколько минут подъехал вездеход. Из него вышел фашистский офицер.

— Официрен? — обратился он к Заякину, вытаскивая из клинообразной кобуры парабеллум.

— Командир Красной Армии, — спокойно, с гордостью ответил Заякин.

— Юде? — задал очередной вопрос офицер, тыча пистолетом в Гиммерверта.

— Гражданин Советского Союза, — ответил Юзик, и в это же мгновение раздались выстрелы. Крепко обхватив друг друга, Заякин и Гиммерверт упали мертвыми. Их не разлучила даже смерть.

Строй дрогнул, сбился в кучу, некоторые военнопленные бросились бежать через поле, ища укрытия в ближайшем лесочке. Снова загремели выстрелы, на головы и плечи обрушились приклады автоматов. Всякая попытка закрыться от ударов еще больше бесила фашистов. Они с каким-то остервенением обрушивали свои автоматы на тех, кто уклонялся от ударов.

Над Павлом Митрофановым несколько раз поднимался приклад фашистской винтовки. Высокий, крепко сложенный русский солдат, с озлобленными глазами и крепко сжатыми кулаками особенно бросался в глаза. Ударами прикладов фашисты старались окончательно сломить советского человека, заставить его просить пощады, выбить из него гордость и поставить на колени. Но Павел стоял твердо, почти не обороняясь, терпеливо перенося удары.

Весь в крови, без пилотки, которую он потерял во время избиения, Павел Митрофанов шагал с растрепанными волосами прямо и твердо. «Выше голову, не покоряйся врагу и в плену», — говорил он себе.

И сейчас, вышагивая в колонне военнопленных, которая двигалась в прозрачном облаке серой пыли, Павел ясно представлял, что значит фашистский плен. Солдат не стал задумываться над тем, что ждет его в лагере для военнопленных. Что будет со всеми, то будет и с ним. Лишь на какое-то мгновение почувствовал себя одиноким, и леденящий страх сковал ему душу: ведь его ожидают новые неизведанные муки и каких огромных сил потребуется, чтобы не запятнать свое человеческое достоинство!

Через два дня их пригнали в какой-то совхоз, который немцы уже огородили несколькими рядами колючей проволоки и воздвигли по углам квадратные сторожевые вышки.

Пленных тут же заставили освобождать себе под жилье овощехранилище. Измученные голодом, жаждой, уставшие от побоев и утомительного пути, пленные еле держались на ногах.

Для ускорения разгрузки овощехранилища немцы подключили военнопленных из соседнего барака. Те были такие же изнуренные.

Когда работавший рядом командир отделения Асхат Мелькумов свалился от изнеможения, охранник поставил на его место пленного из соседнего барака. Не успел немец скрыться в проеме двери, как прибывший схватил картофелину, слегка стер налеты извести и земли и сунул ее в рот. Вслед за ней последовала и другая. Пленный набивал картошкой карманы, засовывал за пазуху.

— Ты что, голоден? — спросил его Павел.

— Поживешь у сволочей — узнаешь, — огрызнулся пленный.

— Да ты толком расскажи, что здесь за порядки.

— Жрать не дают. С утра до вечера бьют и к стене ставят кто занемог. Недавно начали вербовку в полицию. Кто запишется — обещают хорошую кормежку, кто отказался — держат впроголодь. А убежать трудно. Пытались некоторые — поймали с собаками. Потом расстреляли. А жить хочется, здорово хочется. Как подумаешь, что пристрелят тебя немцы ни за грош, ни за копейку, — душа рвется на мелкие кусочки. И зачем я бросил винтовку, когда меня окружила немчура! Сейчас бы мне ее! Всех бы палачей перебил.

Вечером вокруг старшего сержанта Криворучко и лейтенанта Алтунина собрались солдаты. Они что-то горячо обсуждали. Павел подошел к ним. Шел разговор о побеге. Некоторые предлагали устроить подкоп, другие — напасть на охрану.

— Надо все продумать, взвесить, создать что-нибудь вроде комитета, а потом выработать план побега. Это нужно сделать как можно быстрее, — твердо заявил Алтунин, который уцелел при расстреле командиров только потому, что немцы приняли его за молодого солдата.

Комитет по организации побега был создан. Он сразу же дал директиву — всем военнопленным для видимости подчиняться, немцам.

Прошло три недели. По распоряжению комитета военнопленные начали потихоньку изготовлять из кусков железа нечто вроде кинжалов, острых наконечников. Но вскоре эту работу пришлось прекратить. В одну из ночей в лагере началась беспорядочная стрельба. Как выяснилось, военнопленные двух соседних бараков устроили побег. Он окончился неудачей.

Все припасенное для побега сразу же зарыли в землю. Утром же начались повальные обыски. В бараке подняли все вверх дном. Искали под полом, и за обшивками стен, и в отдушинах, но ничего не нашли.

В полдень перед военнопленными расстреляли тех, кто сделал попытку распроститься с неволей. За ними — каждого десятого из бараков, где была обнаружена подготовка к побегу.

Многие потеряли надежду на свободу. Подготовку к побегу пока отложили.

Через два дня военнопленных построили перед бараком, но на работу не погнали. Двадцать восемь человек — остаток батальона продержали на холоде более трех часов. Только в конце дня к ним пожаловал начальник лагеря Отто Бромберг. Он обошел жиденькую шеренгу, рассматривая внимательно каждого. Затем подозвал переводчика и начал речь:

— Вы хорошие пленные. Ведете себя смирно, бежать не собираетесь. Наша высшая германская раса любит и ценит покорных людей. За это вы должны быть благодарны Германии. Лучшей благодарностью будет ваша помощь фюреру в войне. Эту возможность мы предоставляем вам службой в полиции. Это очень легкая служба. Вы будете только охранять дороги и мосты от лесных бандитов. Но волею фюрера с партизанами скоро будет покончено и вы заживете богато. Каждый получит дом, землю и много денег. Кто желает вступить в отряд — пусть сделает три шага вперед.

Комендант выжидательно посмотрел на военнопленных. Но ни один из них не шелохнулся. У каждого проносились в голове десятки мыслей. Они радовались тому, что растут удары советских партизан и что у фашистов иссякают силы в борьбе против Красной Армии.

— Кто желает служить Германии? — уже рявкнул комендант. Но и на этот раз ни один не вышел вперед.

Тогда по приказу Бромберга вывели из строя каждого седьмого и тут же расстреляли.

Наутро Бромберг снова приехал к бараку. Он уже не выступал с речью, а только спросил:

— Кто желает служить в отряде?

И снова ни один человек не покинул шеренгу. На этот раз по приказу Бромберга был расстрелян каждый шестой.

Еще через два дня перед шеренгой измученных военнопленных автоматными очередями были скошены четверо, среди них лейтенант Алтунин, сержант Сергейченко.

От батальона осталось шестнадцать человек.

Умирать бесцельно никому не хотелось. Каждый хотел выжить и отомстить фашистам за муки, за позор плена, за смерть товарищей. Но как это сделать, где найти выход? Посовещались и выбрали путь — покориться немцам, а затем при первой возможности с оружием перейти к партизанам.

С огромной тяжестью в сердце военнопленные начали службу в полиции. Почти все солдаты отряда были загнаны сюда силой оружия, голодовками и только считанные одиночки пошли служить добровольно.

Оставшихся в живых бойцов батальона рассортировали по разным подразделениям. Но это не мешало им собираться вместе и готовиться к побегу.

Однажды через местных жителей стало известно, что около разъезда Лозовица были замечены партизанские разведчики и на вторую ночь партизаны пустили под откос немецкий эшелон. Это вселило надежду на скорое избавление от службы немцам. Появление партизан вызвало переполох у немцев. В лагерь прибыли автомашины с боеприпасами, горючим. Полицейских стали вооружать винтовками.

Подпольный комитет решил установить связь с партизанами. Это возложили на Павла Митрофанова, который должен сбежать с поста. Но чтобы не вызвать подозрения у немцев и лишить их возможности использовать полицейский отряд против партизан, ему поручили заодно сжечь склад с горючим.

…Мы верили Павлу Митрофанову и одновременно опасались предательства. Под видом бывших военнопленных, разных перебежчиков фашисты нередко засылали своих лазутчиков.

— А я ему доверяю, — сказал Садовников, когда мы остались в штабе одни.

— Почему? — спросил его Григорий Иванович Ефимов.

— Через местных жителей известно, что почти все военнопленные стали полицейскими по нужде, вернее, их принудили, заставили выбирать — или служба в полиции, или голодная смерть.

— Что ты предлагаешь?

— Помочь. Это же наши советские люди.

— Как?

— Разгромить это фашистское гнездо.

— Это единственный выход, но надо подождать Сергея Иванова. Он вместе с Петром Охом ушел к своим связным, которые хотели сообщить что-то важное о полицейском лагере.

— Когда они прибудут?

— Сегодня вечером.

Разведчики вернулись после обеда. Они подтвердили показания Митрофанова о существовании подпольного комитета, о состоянии охраны, наличии и расположении постов.

Ефимов решил действовать без промедления.

В течение недели установили связь с лагерем, выработали план нападения на фашистскую охрану. Его решили осуществить в тот момент, когда основная масса немцев уйдет обедать в столовую.

Двадцатого апреля за полчаса до обеда в бараках бывшие военнопленные изолировали тех, кто активно сотрудничал с гитлеровцами. Затем напали на немецких часовых, охранявших штаб и склад с оружием, перекрыли все дороги.

Восстание полицейских было неожиданным для фашистов. Сопротивление оказали только офицеры, засевшие в столовой. С ними покончили гранатами.

Через час почти двести человек бывших военнопленных и до сорока подвод, груженных оружием, боеприпасами, продуктами и обмундированием двинулись в партизанский лагерь. Во главе колонны шел Павел Митрофанов.

В конце апреля мы с Ефимовым возвращались из деревни Семеновщина. Здесь состоялось совещание командиров и комиссаров бригад и отрядов, действовавших в Ленинградской области. Его проводил представитель обкома партии Матвеев. Он рассказал о положении на фронтах, в Ленинграде, на Большой земле, о намеченном увеличении поставок оружия и боеприпасов. Особенно он обрадовал нас тем, что на недавно созданный у деревни Ухошино аэродром к нам будут летать не два «Дугласа», как раньше, а целая эскадрилья транспортных самолетов.

За месяц мы освободили немало деревень Пушгорского, Чихачевского, Бежецкого, Новоржевского районов. Неожиданными ночными налетами партизанские отряды громили вражеские гарнизоны, транспорты. Мы установили контроль над железной дорогой Витебск — Ленинград, где почти каждую ночь пускали под откос немецкие воинские эшелоны, взрывали мосты, пути.

Совещание подходило к концу, когда к нам подсел Никитин.

— Где ваши Мудров и Гурко?

— Где им быть — в своих отрядах, — ответил Ефимов.

— Вызовите их сюда.

— Зачем?

— Сейчас только доставили приказ о награждении партизан. В числе их и Мудров с Гурко. Первого наградили орденом Ленина, а Петю Гурко за разведку на станции Ашево — медалью «За боевые заслуги».

— Уважаемый Михаил Никитич, ты чаще нам подбрасывай награды. Попутно пришли и хорошего начальника штаба. Надоело мне канцелярию разводить и таскать с собой. — Ефимов хлопнул по своему планшету, где у него хранились различные штабные документы.

— Что ты раньше молчал? Давно бы прислали.

— Стеснялся. Только дайте грамотного в военном отношении, чтобы и порядок наводил и помогал операции готовить.

— Такой есть. Давно просится в партизаны.

— Кто?

— Старший лейтенант Клочко, Виктор Павлович.

— Когда пришлешь?

— Радировать буду сегодня. Дня через три прибудет сюда.

Мы не стали задерживаться в Семеновщине и поспешили домой.

Как обещал Никитин, начальник штаба прибыл к нам через три дня. Клочко было лет тридцать.

— Что ж, Виктор Павлович, принимай дела, — сказал Ефимов и начал выкладывать из планшета потертые бумаги.

— Вы бы сначала накормили, а потом заставляли работать. У хороших хозяев всегда так делают, — скороговоркой ответил Клочко и сразу же уткнулся в бумаги.

— Мы начинаем с духовной пищи, а потом преподносим щи и кашу, — весело, в тон ему, ответил Григорий Иванович.

Мы долго с ним беседовали, познакомили с обстановкой, и начальник штаба горячо взялся за дело. Он целыми днями пропадал в отрядах, проверял, как люди знают оружие, берегут его, учил, как правильно маскироваться, строить простейшие оборонительные сооружения, помогал партизанам налаживать порядок. Одновременно и сам учился у них.

Наступила весна. Снег давно сошел, и на лесных полянах появились первые подснежники, а по обочинам дорог сквозь буйно прорастающую зелень травы поднимала свою головку мать-мачеха.

Григорий Иванович не удержался и, держа за узду лошадь, сорвал один цветок.

— Ему хоть бы что, растет и не знает, что война идет, — прикрепляя цветок к седлу, сказал Ефимов.

— Восторгаешься, а сам лишил его жизни.

— Приходится. Ничего не поделаешь — война.

Он помолчал.

— Уничтожать фашистов — это тоже гуманизм. Врагов человечества нужно уничтожать. Фашисты хуже любого уголовника. Вот ты об этом лекцию и прочитай перед народом. Да не в одной деревне, а во многих, ну хотя бы в пределах границ нашей бригады. В помощники себе подбери добрых докладчиков. Мне хочется, чтобы мы не только боевыми делами занимались, но и с народом работали.

— Я завтра поеду. Уже решил выступить в Чертеново. Давно там не был. А ты почему-то отмалчиваешься, или опять займешься учебными пунктами, а, Григорий Иванович?

— Подтруниваешь?

— Как и ты надо мной.

— Учебных пунктов у нас много. Вот курсов медсестер нет. Это правильно. Их создадим. Сформируем взвод разведки. Организуем и лабораторию для изготовления лекарств. И третье — надо загрузить врача Пашнина, — продолжал я. — Пусть лечит не только партизан, но и население. Наметим в определенные дни часы приема по крупным деревням. Это ведь тоже функция Советской власти. А то сельсоветы работают, школы тоже, а медицина — нет.

Утром я чуть свет выехал в Чертеново. Добрался до него под вечер. Велел собрать народ. Помещение школы едва вместило желающих послушать доклад о текущем моменте.

Как обычно, после доклада посыпалось много вопросов. Первой поднялась с места Мария Ермолаева. Сама она — ленинградка. Война застала ее в районе Пскова, в гостях у родственников. Вернуться домой не удалось, и она осталась в Чертеново.

— Вы нам и лекции читаете, и свежие газеты доставляете, — начала она, — а как же нам с письмами быть? У нас родственники есть на Большой земле. Как бы им сообщить о себе и как фашисты измываются над народом.

Вопрос заставил меня призадуматься. Я решил повременить с ответом. Было ясно, что в восстановлении связи с родными заинтересована не одна Ермолаева, но и многие. Но тут же пришла мысль об организации перевозки писем с помощью самолетов. Они прибывали с грузом на площадку около Деревни Ухошино или Татинец. Обратно улетали почти порожняком.

— Что ж, письма мы будем отправлять. Обратный адрес пишите так: почтовый ящик 0125 и указывайте свою деревню и фамилию.

— Не слышно! Повторите! — раздался чей-то голос из дальнего угла.

Я снова назвал адрес бригады.

Первой вышла из зала Мария Ермолаева. За ней потянулись другие женщины. Через несколько минут зал опустел наполовину.

Когда я уже кончал отвечать на вопросы, помещение вновь заполнилось народом. Каждый клал на стол письмо. На синих, белых конвертах или сделанных из листков школьной ученической тетради в виде треугольника и прошитых нитками стояли разнообразные адреса. Письма отправляли в Ленинград и Москву, Сталинград и Саратов, Калинин и Ташкент, в Челябинск и в Сибирь. Принесла письмо и Мария Ермолаева. На конверте четко было написано: «Ленинград, улица Восстания, 23–17, Николаю Ермолаеву».

На другой день такая же история повторилась и в деревне Завещелье, и вновь мне вручили около сотни писем.

Вскоре с грузом боеприпасов к нам прибыл самолет. С ним и отправили письма.

Приблизительно через месяц теплой июньской ночью Ефимов, Горячев и я приехали на посадочную площадку. Ожидали очередного самолета с боеприпасами. На поляне горели опознавательные огни. Вскоре послышался знакомый рокот моторов, и через несколько минут самолет скользнул по траве и остановился. Первое, что выгрузили из самолета, был огромный мешок с почтой. Ефимов тут же развязал мешок, вытащил первую попавшуюся пачку.

— Ну-ка посвети, комиссар, — попросил он меня. Я включил фонарик. Пачка начиналась письмом, на котором было написано: «Почтовый ящик 0125, деревня Чертеново». Остальные слова закрывала толстая бечевка. Я слегка сдвинул ее и прочитал: «Марии Гавриловне Ермолаевой». Под жирной чертой внизу стоял обратный адрес: «Полевая почта 07876, Н. И. Ермолаев».

Через год разлуки жена и муж Ермолаевы нашли друг друга. Да и не только они. Сотни местных жителей сумели восстановить переписку с родными и близкими.

Среди присланного груза оказалось пятнадцать ящиков взрывчатки. Это было весьма кстати. Мы подготовили налет на станцию Ашево, через которую гитлеровцы подвозили боеприпасы, технику и живую силу к Ленинграду.

За разгром станции взялся командир роты из отряда Объедкова Федор Митрофанович Шелякин, бывший учитель, а затем курсант школы артиллеристов. Он хорошо знал подрывное дело, был способным и смелым организатором.

Несколько дней находился на станции наш девятилетний разведчик — Петя Гурко. Петя со своей семилетней сестренкой Таней попал в наш отряд случайно. Однажды зимним днем в село Поддорье ворвались каратели. Всех мужчин старше пятидесяти лет они расстреляли на площади как пособников партизан. Оставшихся в живых загнали в избы и стали поджигать.

В момент приезда карателей дети катались на санках за околицей. Услышав выстрелы, они убежали в лес. Вернулись в село, когда гитлеровцы сожгли половину домов. На месте своего дома они нашли только головешки. Не нашли и матери — она сгорела в избе.

Наутро Петя посадил на санки сестренку и пошел искать своего дядю Петра Андреевича Дуранина, который, по слухам, находился в партизанах.

Дети двое суток бродили по лесу. Наши разведчики нашли их в глухой чаще и доставили в отряд Объедкова, где комиссаром отряда был Дуранин. Здесь и обрели они покой и заботу.

В отряде своим отцом Петя считал дядю Петра Андреевича Дуранина. Они частенько заходили к нам в штаб бригады. Партизаны баловали Петю чем могли, особенно разведчики. Они достали для него маленький дамский пистолет с перламутровой ручкой, сделали небольшой кинжал.

Постарались и портные с сапожниками. Они сшили ему настоящую армейскую шинель, сапоги, гимнастерку и галифе. Обещали и красноармейскую шапку, но никто из них не видел, какие сейчас шапки носят красноармейцы.

На станции Ашево Петя Гурко познакомился с ребятишками. Через них узнал, где у немцев расположены посты, чем они вооружены, где живут.

Операцию Шелякин наметил провести днем, когда фашисты чувствуют себя в безопасности, но налет задерживался из-за отсутствия взрывчатки.

Сейчас она прибыла, и первые же ящики отправили Шелякину с ротой Белякова, которая должна прикрывать действия партизан Шелякина.

Перед рассветом все было подготовлено к штурму. С севера и с юга в придорожных кустах залегли партизанские заслоны. С востока — рота Шелякина.

Ждать пришлось недолго. Когда фашистские солдаты ушли завтракать, штурмующие группы ползком под железнодорожными вагонами проникли к вокзалу, дзотам и водокачке. Сигналом к атаке должен был служить взрыв водонапорной башни, стоящей чуть в стороне от вокзала. Здесь уже действовали бывшие водопроводчики и слесари Скакин, Переплетов и Сковородкин. Они быстро закрепили пакеты и не торопясь отправились к столовой.

Через две минуты раздался взрыв. Сразу же партизаны открыли огонь по окнам и дверям столовой.

Одновременно начался штурм остальных объектов. Не ожидавшие нападения в дневное время, гитлеровцы не смогли оказать сопротивления.

Через полчаса со станцией Ашево было покончено. В руки партизан перешло все вооружение и боеприпасы гарнизона. В сараях было обнаружено более двадцати голов крупного рогатого скота, свиньи, овцы и награбленное домашнее имущество: самовары, швейные машины, белье и одежда. Все это было предназначено для отправки в Германию.

В тот же день командир отряда Объедков, комиссар отряда Дуранин и Шелякин внесли новое предложение — окончательно парализовать движение между станциями Ашево и Большие Ляды. Подходы к железной дороге прикрывались густым лесом, большое болото затрудняло немцам преследование партизан.

Ефимов выделил в помощь им Александра Мудрова.

За два дня партизаны на этом участке пустили под откос три эшелона с танками и боеприпасами.

Налеты партизан не на шутку встревожили немецкое командование. Оно перебросило сюда два бронепоезда, которые перед проходом каждого эшелона обстреливали опушки леса из пулеметов и орудий.

Шелякин и Мудров решили уничтожить бронепоезда. Под покровом темноты и болотного тумана группа партизан заложила в полотно дороги пудовую мину натяжного действия.

На рассвете немцы снова пустили по линии бронепоезд. Но как только колеса паровоза заехали на замаскированный фугас — раздался оглушительный взрыв. Паровоз с бронеплатформами свалился под откос в болото.

Тогда гитлеровцы пригнали из Сущева до батальона саперов и начали вырубать лес. Партизаны дали им спокойно поработать. А ночью заминировали опушку леса и восстановленный железнодорожный путь.

Наутро под откос свалился эшелон с техникой. Не повезло и саперам. На опушке одни за другим раздавались взрывы.

Гитлеровцы бросили работы, и движение поездов на участке Ашево — Себеж прекратилось.

В июньские дни бригада развернула усиленную борьбу против немецких гарнизонов. Особенно смелым был налет на гарнизон в деревне Чертеново. После проведения там собрания немцы захватили деревню и прислали туда более двухсот солдат и офицеров.

Освободить ее взялся Дыбенко — командир роты из отряда Объедкова. С сотней партизан и группой разведчиков он неожиданным ночным налетом разгромил фашистский гарнизон, захватил два склада с боеприпасами и продовольствием и более двух десятков лошадей с повозками.

В результате майских и июньских боев мы освободили свыше тридцати сел и деревень. Теперь наша власть фактически распространилась и на сотни других населенных пунктов, расположенных между Псковом и Великими Луками, и далеко на восток. На освобожденной территории вновь начали действовать сельские Советы, колхозы, все полевые работы в них прошли организованно — как в тылу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мы стояли с Григорием Ивановичем Ефимовым около штабного шалаша, когда на лесной просеке появился Петр Андреевич Дуранин. Рядом с ним, опираясь на суковатую палку, прихрамывая, шел моряк Павел Кульбакин.

Недобрые мысли одна за другой полезли в голову. Только двое из десяти? Почему так рано? Неужели остальные погибли?

Всего несколько дней назад Дуранин—комиссар отряда — был направлен в район станции Чихачево, чтобы узнать о передвижении вражеских войск и одновременно установить связи с местными подпольщиками. Из этого далекого разведывательного рейса партизаны должны были вернуться дня через четыре, в крайнем случае через пять.

Значит, приключилась беда, решили мы с Ефимовым и, не говоря ни слова, бросились навстречу Дуранину и Кульбакину. Оба они оборваны, на сапогах толстым слоем налипла болотная грязь, лица и руки — в ссадинах.

— Что случилось? Где остальные?

— Все целы. Никто не ранен, никто не погиб. Георгий Беляков и Петр Ох возглавляют группу. Продолжают выполнять задание, — ответил Дуранин.

Сразу отлегло от сердца.

— Мне пришлось вернуться по другой причине, — продолжал Дуранин. — Из Дедович и Порхова передали через наших людей: немцы проводят учет всех мужчин призывного возраста и скоро погонят их в Германию. На очереди молодежь. Наш штаб, по-видимому, не знает еще подробно об этом. Я поручил Белякову и Ох продолжать разведку, а сам пошел сюда. Вчера днем узнали, вчера же и отправились обратно. Ночью пробрались через болота, да вот Павел неудачно встал на корягу: вывихнул ногу.

Через час в штабе собрались командиры отрядов, комиссары, политруки рот. Решался один вопрос: как спасти людей от угона в немецкое рабство?

Предложения вносились разные и много. Но они полностью не решали проблемы.

В перерыв, разговаривая с Ефимовым, я вспомнил, как несколько месяцев назад переправлял через линию фронта подразделения из дивизии Черняховского. А совсем недавно трех человек: танкиста, артиллериста и летчика.

— А почему нам не провести мобилизацию военнообязанных? — сказал я Григорию Ивановичу. — Мы имеем на это право. Сейчас мы представляем здесь Советскую власть. Сначала будем спасать тех, кого фашисты наметили угнать в первую очередь, затем станем выводить из деревень и остальных.

— Хорошо, призыв объявим, а куда людей девать будем? В бригаду нам нужно не так-то много людей, — возразил он.

— Сколько нужно — оставим у себя, остальных переправим через линию фронта. Помнишь историю с танкистами?

— Это не три человека, не так-то легко скрыть, — возразил кто-то из штабных работников.

Ефимов задумался, потом тряхнул головой:

— Ты правильно предлагаешь, комиссар. Будем призывать и отправлять через фронт. Людей надо спасать. Иного выхода нет.

Он тут же подозвал Сергея Иванова, который только что вернулся из очередного путешествия через фронт.

— Если мы тебе, Сережа, дадим сто человек, сумеешь провести их к нашим?

— Дорога знакомая…

— Сколько времени пройдешь?

— Суток трое-четверо…

Той же ночью отпечатали приказ о мобилизации, разослали его по деревням, чтобы подпольщики и активисты ознакомили с ним население.

Во главе призывной комиссии поставили меня. Комендант Симонов должен был проводить регистрацию призываемых, проверять их документы, комплектовать команды.

Врач Пашнин отвечал за медицинское освидетельствование, Садовников с группой проводил политические беседы, подробнее изучал призываемых.

Спустя два дня ранним утром мы подходили к деревне Баруты. Здесь наша комиссия должна была начать призыв военнообязанных и добровольцев, проживающих в деревнях Большое Залежье, Михалкино, Подложье, Завещелье, Махнево и другие. Затем перекочевать в другие места и там продолжать свою работу.

Взошло солнце. В лесу — тишина. Слышно только позвякивание склянок и несложных медицинских инструментов в чемоданчике Пашнина да пение птичек.

В Барутах тоже тишина. Лишь изредка в каком-нибудь дворе промелькнет человеческая фигура да из-за оконных занавесок выглянет лицо любопытного.

В этот день комиссия просила жителей соблюдать тишину, поменьше появляться на улицах, чтобы не привлечь внимания оккупантов.

У ворот школьного двора нас встретил молодой парень лет восемнадцати. За плечами у него болтались небрежно закинутая винтовка и туго набитый вещевой мешок. К мешку привязана металлическая коробка, в которой пулеметчики хранят ленты с патронами.

Парень был нам незнаком. Он смело подошел и представился:

— Павел Грущенко.

— Откуда?

— Из деревни Махнево.

— Ты что, на комиссию пришел?

— На комиссию. Только мне нет еще восемнадцати. В августе исполнится. А в армию надо. Я уже все приготовил…

— Винтовку где достал?

— У полицая на самогон выменял.

— А патроны тоже на самогон?

— Нет, их еще осенью в лесу подобрал.

— Что ж, комиссия разберется, брать тебя или нет.

— А я все равно в партизаны подамся, — уверенно ответил парень.

Во дворе школы собралось более ста человек. Некоторые с винтовками, другие просто опоясались пулеметными лентами. У одного на груди висит немецкий автомат, а за голенищами сапог торчат два запасных магазина с патронами.

— Смотри, Илья Иванович, коль автоматы есть, пулеметы и подавно найдутся. Наш народ любит технику, — весело сказал Симонов и тут же приступил к регистрации прибывших.

Первым к столу комиссии подошел здоровый мужчина лет тридцати. Пашнин, раскладывающий на столе свои медицинские инструменты, и члены комиссии в белых халатах, по-видимому, несколько озадачили его. Должно быть, он не предполагал, что призыв будет «настоящий», как до войны, да еще с врачом.

— Как фамилия? — спросил я вошедшего.

— Боровков.

— На что жалуетесь?

— Ни на что. Здоров я и мои родственники здоровы, с которыми пришел.

— Что, они тебя провожают?

— Нет. Тоже хотят воевать.

— Где они?

— Разрешите, сейчас позову.

Через минуту в комнату вошло еще трое таких же высоких, плечистых, под стать Боровкову.

Я сразу перешел к делу.

— Где хотите служить — в партизанах или в регулярной армии?

— В партизанах, — за всех ответил Боровков. — Мы все здешние. Места хорошо знаем. Давно перебраться к вам хотели, да не знали как.

— А если придется воевать в Прибалтике или перебраться к самому Ленинграду?

— Что ж, гнать гадов надо отовсюду.

После медицинского осмотра Боровков снова подошел ко мне:

— Товарищ председатель, позвольте отлучиться на пару часов в свою деревню.

— Прощаться с родными?

— Нет, за оружием. Воевать-то надо, а винтовки в сарае закопаны.

Я разрешил.

Они вернулись вскоре порядком уставшие, но довольные. Принесли пятнадцать новеньких винтовок с сотней патронов на каждую и полный ящик ручных гранат.

Время шло к полудню. Один за другим подходили призывники. Вдруг за дверью нашей комнаты начался шум, возня, горячий приглушенный спор.

Я вышел. В коридоре невысокий худощавый парень с рыжими волосами, подстриженными ежиком, пытался попасть на прием вне очереди. Увидев меня, он вытянулся.

— Рядовой Зотов. Товарищ доктор, разрешите… Они местные, а я сорок километров шел сюда из Пушгорского района.

— Ну, раз пришел, то и подождать можешь.

— Некогда мне время терять. Мне обратно надо. Меня ребята послали. Иди, говорят, узнай, правда ли в Красную Армию мобилизация началась в тылу у немцев. Если правда — сейчас же за ними должен прийти.

— А кто это твои друзья? — спросил я.

Зонов весь вспыхнул:

— Да вы не подумайте, я не какой-нибудь… Я с Урала, из Перми. Попал с ребятами в окружение… А у фашистов мы не служили.

Парень говорил быстро, горячо. И чувствовалось — искренне. Видно было, что он не промах. Себя в обиду не даст и добьется чего надо.

— Зайдите третьим, — сказал я ему.

Однако осторожность в тылу врага никогда не мешает. «А если немцы подослали?» — подумал я и тут же вспомнил, что Николай Архипович Пашнин хорошо знает Урал. Часто бывал по делам службы в Перми и ее окрестностях. Я попросил его поосновательней расспросить Зонова.

Зонов вошел и по-военному доложил о своем прибытии.

— Где вы родились? — начал я.

— В Перми.

— А работали до войны?

— Тоже в Перми, в стройконторе столяром.

— Вы свой город хорошо знаете? — вступил в разговор Пашнин.

— Слепой и тот знает свой город, а зрячий и подавно, — уже сердито ответил Зонов.

— Сколько вокзалов в Перми? — спросил Пашнин.

— Три. Два железнодорожных, один речной.

— С какого вокзала идут поезда на Москву?

— С Перми-второй.

Мы расспрашивали Зонова о его службе в полку, где воевал, о деревнях Пушгорского района, о фамилиях жителей, казненных там гитлеровцами в последний месяц. Зонов отвечал подробно, без запинки.

— Будешь служить у нас. А теперь иди за своими.

Через четыре дня Ефим Иванович Зонов привел в бригаду семнадцать человек. Все они были вооружены винтовками и автоматами. Многие уже участвовали в боях с немцами. По пути к нам они наскочили на фашистский патруль и уничтожили его.

День клонился к вечеру, когда ушел последний призывник. Не успели затихнуть в коридоре его шаги, как в комнату вошла молоденькая девушка лет двадцати, одетая в легкое цветастое платье. Она как-то по хозяйски оглядела помещение, бросила беглый взгляд на пол, где Пашнин нечаянно обронил кусок ваты.

Смущенный доктор засуетился:

— Мы тут насорили… Извините…

— Нет, я не за этим пришла. У меня к вам просьба, — робко начала девушка. — Возьмите меня в партизаны.

— В партизаны? Мы женщин не берем, — ответил Симонов.

В нашей бригаде было немало девушек. Они работали главным образом по хозяйственной части, санитарками, а многие были рядовыми. Прекрасно воевали.

— Примите, от фашистов и полицаев все равно житья не будет. Я все буду делать, что поручите.

— Кто вы — полевод, животновод, доярка? — поинтересовался Пашнин.

— Маслодел. Курсы окончила в Пушкинских Горах.

— Маслодел? — обрадовался я. — Вас-то нам и надо. Такого специалиста Горячев давно искал для своего маслозавода.

Только за девушкой закрылась дверь, как в комнату явилось еще трое. Одна из них назвала себя учительницей Верой Пермяковой из села Сохишино. Она хорошо знала чуть ли не каждого жителя района. Для нас это было очень важно. Впоследствии Вера стала хорошей разведчицей и связисткой, добывала ценные сведения далеко за пределами нашего района.

В тот вечер мы ушли в Новоржевский район, затем в Бежецкий, Пушгорский, западную часть Чихачевского. Мы призвали более двух тысяч человек. И среди них было немало артиллеристов, пулеметчиков, танкистов, шоферов. Многие уже участвовали в боях с фашистами.

На лесной поляне собралось более тридцати человек, те, кто проходили комиссию в деревне Барутах. Это были артиллеристы и танкисты. Вскоре подошли Сергей Иванов, Петр Ох и Михаил Смирнов и доложили мне, что к выходу все готово.

— По какому маршруту поведешь? — спросил я.

— По старому, с помощью дедушки Пахома.

— Он предупрежден?

— Старик никогда не подведет.

Дедушка Пахом из деревни Селище жил на отшибе. Прямо к его избе подходил густой лес. За ним на многие километры тянулись непроходимые болота, за которыми начинался фронт. Надежные тропинки через болота знал только дедушка Пахом.

Сутуловатый, с огненно-рыжей бородой до пояса, Пахом с приходом оккупантов «заболел». Теперь он едва ходил, опираясь на суковатую палку, с которой не расставался ни днем, ни ночью.

Немцы как-то узнали, что деду известны дороги через болота, и потребовали провести их. Пахом прикинулся глухим. На вопросы фашистского офицера он прикладывал к уху растопыренную ладонь и отвечал одно и то же:

— Не слышу. Оглох от ерманской бонбы.

Фашисты так и не добились от него толку и больше не обращались к нему.

Все немощи у деда Пахома исчезали, как только к нему обращались за помощью партизанские разведчики. Он в любое время отправлялся с ними в дальний путь.

Небо стало заволакивать тучами, темнота сгустилась. Следовало торопиться, чтобы до рассвета дойти до деревни Селище. А там уже днем пройти по болотам.

Мы тепло простились с каждым, пожелали им успехов.

— Не подкачаем.

— Не подведем.

— Желаем вам партизанских успехов, — слышалось в ответ.

Команда: «Становись!» — и через несколько минут небольшая колонна исчезла в ночной темноте.

Мы долго смотрели вслед. Никто не расходился. Каждый думал об одном: пройдут ли?

Миновал день. За ним еще два. О судьбе отправленных ничего не было известно. На четвертый появилась тревога: в этот день Сергей Иванов со своей группой должен перейти линию фронта. Я не выдержал и зашел к Ефимову. Он сидел над картой, где тонкой карандашной линией был проложен маршрут движения группы.

— Беспокоишься? — спросил он меня.

— Да, есть немножко…

— Ничего. Послезавтра к вечеру Иванов должен быть здесь.

Иванов вернулся на другой день, когда в штабе началось совещание. Он ввалился в шалаш. Лицо его было красным и потным, рубашка вся взмокла.

— Разрешите доложить, — начал он строго, но не сдержался и крикнул радостно: — Довел! Всех довел!

— Так быстро? — удивился Горячев.

— Да, раньше срока. Вы наметили в день проходить по тридцать пять километров. Но люди-то в армии служили. Все закаленные. Я им говорю: устроим привал. А они — не надо! Не устали. Вот и пришли за двое суток вместо трех с половиной.

Через полчаса Сергей Иванов уже храпел в штабе на топчане. Засыпая, он твердил одно и то же:

— Теперь давайте сто человек. Сегодня же ночью. Дед Пахом ждет.

В течение трех недель мы отправили через линию фронта тех, кто раньше служил в армии или проходил переподготовку. В бригаде остались в основном молодые ребята лет восемнадцати-двадцати да пожилые. Их пришло несколько сот. Комиссия никому не отказывала, но и в этом случае некоторые боялись, что их не примут в партизаны. Из-за этого многие сами находили дорогу или выжидали где-то сформированную команду. Многие из новых партизан приходили с оружием.

Это были смелые и решительные ребята, готовые пойти на любую операцию, не считаясь ни с какими трудностями и лишениями. Среди них имелись и такие, которым было и «море по колено». Эти считали, что раз стал партизаном, то делай что хочешь, иди в бой, когда вздумал, не спрашивая разрешения командира группы, роты или отряда.

Так случилось с Петром Грущенко. Стоило ему только появиться на территории бригады, как он подговорил молодых парней, таких же отчаянных, как и он, и на второй день ранним утром увел их на самостоятельную операцию к озеру Полисто.

Вернулись на третий день к вечеру. Пригнали пятнадцать коров и положили перед командиром отряда Маркушиным четыре автомата и три винтовки.

— Откуда это у вас? — строго спросил Алексей Петрович.

— Трофеи, после операции.

— После какой?

— Ходили к озеру. Знали, что там немцы отбирают скот в деревнях. Ну и того… подкараулили, троих убили, остальные убежали. А скотину пригнали.

— Кто разрешил уходить?

— Никто, мы сами. Воевать-то надо, — невозмутимо отвечал Грущенко.

— Немедленно сдать оружие.

— Зачем? Мы же не провинились, — оправдывался он.

— Вот именно провинились. Вас к озеру никто не посылал, вы никого об этом не спросили. Если так будет каждый делать — настоящей борьбы с оккупантами не получится. Будет одна анархия, которая принесет только вред.

На второй день я созвал всех коммунистов и командиров отрядов.

— Почему вы занимаетесь только военным обучением новых партизан? Где воспитательная работа? — строго спрашивал Григорий Иванович и рассказал о случае с Петром Грущенко.

— Вы думаете, — продолжал он, — стоит человека принять в бригаду, так он уже готовый партизан? С людьми надо работать. Разъяснять им, каким должен быть народный мститель, воспитывать у него организованность, любовь к порядку, к дисциплине. И в первую очередь ознакомить с партизанской присягой.

Прошло около двух недель. Молодых партизан поотрядно построили перед штабной землянкой. Сегодня у них праздничный день — принятие клятвы партизана.

Первым из строя вызывают Петра Грущенко. За эти дни парень заметно подтянулся. Исчезла беспечность, которая так заметна была у него первое время.

Павел подходит к покрытому алым сатином столу, берет в руки текст партизанской присяги и начинает читать, чеканя каждое слово:

— Я, сын великого Советского Союза, по зову Коммунистической партии и советского народа, добровольно вступая в ряды партизан Ленинградской области, даю перед лицом своей Отчизны, перед трудящимися города Ленина свою священную и нерушимую клятву партизана.

Я клянусь до последнего дыхания быть верным своей Родине, не выпускать из своих рук оружия, пока последний фашистский захватчик не будет уничтожен на земле моих дедов и отцов.

Я клянусь свято хранить в своем сердце революционные и боевые традиции ленинградцев и всегда быть смелым и дисциплинированным партизаном. Никогда, ни при каких обстоятельствах не выходить из боя без приказа командира.

…Я клянусь мстить врагу на каждом шагу жестоко и беспощадно.

Кровь за кровь, смерть за смерть!

…Я клянусь, что умру в жестоком бою с врагом, но не отдам тебя, любимая Родина, на поругание фашизму.

Если же по своему малодушию, трусости или по злому умыслу я нарушу эту клятву и предам интересы моей Отчизны, да будет тогда возмездием всеобщая ненависть и презрение народа, моих товарищей, проклятие меня и позорная смерть от руки честных советских людей.

Свою клятву Грущенко скрепляет личной подписью и хочет снова стать в строй. Его останавливает Ефимов.

— Поздравляю, — говорит он и вручает ему трофейный автомат.

— У меня же была винтовка.

— Бери. Ты это заслужил еще раньше, за смелость.

Один за другим подходят к столу молодые партизаны. Перед лицом своих товарищей они клянутся не жалеть ни сил, ни жизни для победы над немецкими оккупантами, быть достойными защитниками своей Родины.

Фашистов было много. Они двигались густыми цепями и охватывали Петю Гурко кольцом. Он уже различал их озлобленные лица. До спасительной опушки леса оставалось несколько шагов, но ноги были как чужие. Казалось, их придавила огромная тяжесть. Тогда Петя попытался ползти по-пластунски, но не смог сдвинуться с места. Он начал кричать, но голоса своего так и не услышал. Ужас охватил мальчика. «Смерть! Не увижу больше сестренки», — пронеслось у него в голове, и в этот момент один из фашистов бросил в него гранату, которая дважды разорвалась в воздухе. От охватившего страха Петя Гурко резко рванулся головой вперед, ударился лбом об упавшую гранату и… проснулся. Кошмарный сон исчез, но боль во лбу чувствовалась. Оказывается, Петя ударился о ствольную накладку кавалерийского карабина. Мальчик пощупал ушибленное место и почувствовал, как постепенно вздувается кожа на лбу.

Петя хотел подняться, выйти за перегородку, где еще горел ночник и, по-видимому, не ложились спать партизаны, чтобы в их компании окончательно развеять остатки страшного сна. Но в это время кто-то резко, со всей силой ударил по столу. Удар был такой же грохочущий, как и от взрыва гранаты, что приснилась Пете. Вслед за ним раздался голос командира второй роты Кашана:

— Пойми, дурья голова, пропадаем мы здесь ни за ломаный грош. Пусть они воюют, мы переждем эту драчку.

— А куда подадимся? — спросил кто-то Кашана.

— Пока к немцам, они в этом отношении щедрые люди. Дадут нам деньжат круглую сумму и мы махнем куда-нибудь, — продолжал Кашан.

— Вот гад! — прошептал Петя и, чтобы определить собеседника Кашана, подошел к перегородке и заглянул в щель. На столе стояли бутылки с самогоном, тарелки с огурцами и капустой, лежали куски хлеба. Лица второго собеседника Петя так и не увидел. Только по всклокоченным волосам и порыжевшему от времени пиджаку он узнал Михаила Гуськова, который месяц назад был принят в партизаны.

Захмелевшие Кашан и Гуськов в конце концов договорились, когда они сбегут из отряда, кого из неустойчивых прихватят с собой, какие документы постараются стащить в штабе, чтобы заслужить милость у фашистов.

Утром комиссар отряда Дурании пришел вместе с Петей в штаб бригады. Мы с Ефимовым только заканчивали чаепитие.

— У нас чепе, — коротко сказал Дуранин, здороваясь с нами.

— Что за чепе? — спокойно ответил Ефимов, отодвигая в сторону недопитую кружку с чаем.

— Петя, давай рассказывай, — сказал Дурании, усаживая мальчика перед Ефимовым.

Рассказ Пети поразил нас. Кашан пришел в отряд, когда мы с Объедковым готовились к переходу через линию фронта. Кашан назвался старшим лейтенантом, выбравшимся из окружения, рассказал, как скрывался в деревне Воротавино, и предъявил партийный билет. Правда, на билете не было фотокарточки. Ее отсутствие Кашан объяснял тем, что ему пришлось вплавь перебираться через реки. Карточка подмокла и отклеилась, и он потерял ее. Мы поверили. Его назначили командиром роты.

— Где сейчас Кашан и Гуськов? — спросил я Дуранина.

— Арестованы.

— Сидят вместе?

— Нет, порознь.

Вечером в штаб доставили Кашана и Гуськова. Как только Гуськову развязали руки, он с кулаками бросился на Кашана и начал его избивать.

— Сволочь, продажная шкура! Христопродавец! Фашистский лизоблюд! — кричал он. Гуськова еле уняли. Допрос начали с него. Кашана вывели. Гуськов рассказал, как Кашан поделился с ним мыслями о дезертирстве из армии, как скрывался по деревням и подговаривал его, Гуськова, сбежать к немцам. Кашан должен с кем-то встретиться и выкрасть из штаба документы.

— Я бы сам пришел в штаб и рассказал об этой шкуре, — сказал он в заключение.

— А что ж утром не пришел?

— Да я же после кашановской пьянки спал. Меня сонного и арестовали.

Гуськова отпустили.

В штаб ввели Кашана. Он начал кричать, грозил, что всем партизанам скоро наступит конец. Кричал долго и яростно. Мы не стали его слушать и даже как-то не обратили внимания на его слова о том, что он должен встретиться с одним человеком, который отомстит за его смерть.

Расстреляли его днем перед строем. Через два дня в отряд Садовникова пришел неизвестный, назвался эстонцем Антоном Карловичем Озолем и просил принять его в партизаны.

По рассказам Озоля, он еще в начале войны находился в партизанском отряде. Но осенью 1941 года в районе деревни Мемяскюля и станции Руза немцы разбили отряд и Озоль попал в плен.

Вскоре ему удалось бежать. Последние полгода он скрывался по деревням и искал партизан.

Его зачислили в роту Железняка. В тот же день, прикидываясь простачком, Озоль начал расспрашивать, откуда пришла бригада, каково ее вооружение, где штаб, кто из жителей помогает партизанам, как поддерживают связь с подпольными райкомами партии. В то же время Озоль на все лады расхваливал Кашана, который якобы спас его от смерти и направил в партизанский отряд.

Иванов арестовал Озоля. Трудно было узнать, с какими целями прибыл он в отряд, почему ищет Кашана. Даже самый умелый допрос мало бы что дал. Однако выход нашли.

У нас в бригаде служил эстонец коммунист Роберт Ючайк. Садовников предложил посадить его вместе с Озолем. В полночь в амбар к Антону втолкнули Роберта Ючайка, предварительно посадив ему под глазами пару синяков. Толчок был настолько ощутимым, что Ючайк упал и заругался на родном языке.

Наутро они разговорились. Первым начал Антон Озоль.

— За что тебя посадили? — участливо спросил он Ючайка.

— Действовал неумно, вот и сцапали. Теперь конец, не открутишься.

— А может, удастся? — продолжал Антон.

— Нет. Ведь поймали на месте, — неохотно отвечал Ючайк.

— На чем поймали?

— Список отрядов и баз нашли у меня.

— Конечно, за это кокнут. Мое дело проще. Меня только подозревают, а улик нет. Но арест я им припомню, — с угрозой заявил Антон.

— Тогда и за меня им влепи.

— Будь спокоен. Подержат два-три дня, выпустят. Найду Колчина, сделаем что надо и уйдем к своим, — мечтательно разоткровенничался Антон.

Ючайку стало ясно, что Озоль попал на удочку. И продолжал расспросы. За двое суток он узнал, кто и с какими целями послал в бригаду Озоля. Оказалось, что Колчин и Кашан — одно и то же лицо. Как и Озоль, Кашан проник в отряд по заданию Псковского гестапо.

Через день Роберт Ючайк доложил штабу, что за птица Антон Озоль. В тот же вечер начался допрос фашистского лазутчика. Мне бросилось в глаза, что голенища сапог Озоля чрезмерно широки, а пиджак слишком толст. Я приказал Озолю снять сапоги и пиджак.

В подкладке пиджака оказались немецкие листовки, карта Ленинградской и Калининской областей, крупная сумма денег, разные удостоверения и пропуска, несколько номеров газеты «За Родину», которую издавали фашисты для обмана населения. «Богатыми» были и голенища сапог. В них Садовников нашел разобранный пистолет с двумя обоймами и складной кинжал.

— Чьи это вещи? — спросил Иванов, когда содержимое пиджака и сапог Садовников разложил на столе.

— Не знаю. Пиджак и сапоги купил на базаре в Порхове.

— Значит, отрицаете, что вас к партизанам заслала фашистская разведка?

— Конечно, отрицаю, — усмехаясь, ответил Озоль.

— Пусть войдет Ючайк, — приказал Ефимов.

Озоль понял, что его раскрыли.

После допроса я стал просматривать газету «За Родину». Эта лживая газетенка оккупантов попадала к нам часто и раньше. Партизаны посмеивались над фронтовыми сводками, которые печатались под рубрикой «Из ставки фюрера», и другими сообщениями.

На второй странице я обратил внимание на заголовок «В образцовом имении» и стал читать заметку. В ней сообщалось, что когда-то в добрые царские времена тысячи десятин земли в районе Порхова принадлежали помещику. Однако русские большевики — враги частной собственности — отобрали «у доброго помещика» землю, и бедный владелец земельных угодий прожил остаток жизни в Германии. Но немцы — люди добрые. Они помогли сыну помещика вернуть утраченные когда-то земли, и сейчас новоявленный владелец на месте бывшего совхоза «Трудовое Малютино» организует образцово-показательное имение. В этом ему большую помощь оказывают немецкие оккупационные власти. Они не только вернули ему землю, но и прислали тракторы, сеялки, лошадей, скот, обеспечили рабочими.

Газету я показал Ефимову и начальнику штаба Клочко.

— Читайте, интересное хозяйство появилось.

— Значит, опять помещики! — зло произнес Ефимов и непечатно выругался. Потом, как обычно, потер переносицу и добавил:

— Клочко, послать туда разведку. Все выяснить и накрыть так, чтоб духу больше не было.

В течение нескольких дней разведчики вели наблюдение. Выяснили систему охраны, подходы к усадьбе, установили связь с работающими в ней военнопленными.

За уничтожение помещичьей усадьбы Клочко взялся сам и в заместители взял Горячева. Свой небольшой отряд он провел болотами, старательно обходя деревни, хутора и проезжие дороги.

Остановились в километре от усадьбы. Над болотами уже начала постепенно исчезать пелена молочного Тумана. Партизаны, наскоро перекусив, легли отдыхать после тяжелого двухсуточного перехода.

Не отдыхал только Клочко. Он молча обошел лежащих партизан и, найдя под кустом Петьку Ох и Павла Кульбакина, поднял их.

— Пошли, дело есть, — сказал Клочко и повел их за собой.

Выбор пал на них не случайно. Бывший моряк с острова Даго Павел Кульбакин отличался исключительным терпением, отвагой и смелостью. Он мог сутки лежать не шелохнувшись, подмечал малейшие детали, мог пробраться куда угодно. Такой же выносливостью отличался и Петька Ох.

Партизаны подползли к усадьбе.

— Будете наблюдать. Самое неприятное место досталось тебе, Павел. Видишь собачью будку — залезешь в нее. Если ночью налет затормозится — действуй гранатами, создавай у немцев панику.

— У тебя место наблюдения выше, — сказал Клочко Петьке Ох, показывая на многолетнюю березу, которую со всех сторон обступали такие же высокие деревья.

— Ну, я полезу, — ответил Петька и стал осторожно забираться вверх по стволу.

— Задача ясна? — напомнил ему Клочко.

— А как же.

Через пару минут Петька Ох уже разглядывал конюшню, где жили советские военнопленные, сараи, караульное помещение, в котором проживали полицаи и фашистские солдаты, двухэтажный особняк, разные пристройки.

Через разведчиков Петька Ох хорошо знал о делах в усадьбе. В первый же день помещик отобрал у рабочих совхоза скот, зерно, фураж и заставил их работать на себя с пяти часов утра до позднего вечера. Вскоре на усадьбу пригнали из Порхова около сотни советских военнопленных. С ними помещик поступал еще хуже. За малейшую провинность — расстрел, за невыполненную норму — порка и карцер. Утром их кормили жиденькой баландой, в обед — баландой погуще, а вечером давали мутный кофе и кусок непропеченного хлеба.

Через рабочих совхоза наши разведчики узнали, что на усадьбе гитлеровцы собираются открыть дом отдыха для своих офицеров и солдат, что уже строится для них публичный дом, а в Порхове отбирают красивых русских девушек.

Совхоз находился всего в десяти километрах от Порхова, и между ними поддерживалась постоянная связь. Поэтому нужно было действовать быстро и решительно, чтобы фашисты не успели подбросить из города подкрепления.

Когда Петька Ох узнал о том, что Клочко назначен руководителем отряда, которому поручен разгром помещичьей усадьбы, он ходил за ним по пятам и просился на операцию.

— Нечего там делать. Без тебя справимся, — отмахивался Клочко.

Дело в том, что Петька хотел увидеть живого помещика.

— Ведь сроду не видел! Только в книжках читал про них. Что за птицы такие? — не унимался Петька. — Возьмите, товарищ Клочко. У меня к ним ненависть от рождения.

Клочко сдался.

Было тихо. Утро только начиналось. И во дворе, около двухэтажного особняка, кроме двух полицейских с автоматами, никого не было.

Через полчаса из конюшни вышел старик, измятый и заспанный. Зябко ежась и осторожно переступая с ноги на ногу, он зевнул, подтянул заплатанные штаны из домотканого холста. Затем подошел к низкому сараю и открыл дверцу. Оттуда выскочили свиньи с отвисшими животами в окружении белых поросят. Выпустил кур. Они, деловито кудахтая, разбрелись по двору, принялись старательно разгребать землю.

Петька Ох изучил распорядок дня в усадьбе и уже знал, что будет дальше. «Сейчас начнет будить военнопленных», — подумал он. И действительно, старик вернулся в конюшню, и оттуда стали выходить военнопленные — худые и оборванные.

Через двадцать минут всех их погнали на работу в поле под охраной полицейских. На дворе остался только часовой.

До самого вечера просидел на березе Петька Ох. Он заметил, когда сменяются часовые, узнал, сколько солдат и полицейских в караульном помещении, разглядел подходы к складу с горючим, к сараям, к конюшне, где жили военнопленные.

И только когда везде погасили огни, он слез с дерева. Внизу его ждал Клочко.

— Пошли, — сказал начальник штаба.

Петька на ходу торопливо рассказывал ему о том, что видел.

Оборвать телефонную линию на Порхов было делом одной минуты. Затем бесшумно сняли часовых у ворот и около конторы.

В караульном помещении дремавший полицай при виде партизан с автоматами без слов поднял руки вверх.

Тем временем партизаны окружили особняк немецкого помещика. Едва Виктор Павлович Клочко переступил порог, как на него бросилась овчарка. Павел Кульбакин уже был тут. Он всадил в собаку очередь из автомата. И сразу же за дверью на втором этаже загремели выстрелы. Помещик и его охранник начали отстреливаться.

Партизанам помогали военнопленные. Они подкатили бочку с бензином, и через несколько минут особняк запылал. Горели тракторы, автомашины, горел будущий дом отдыха и публичный дом.

А Петька Ох не спускал глаз с окон особняка: вот-вот выпрыгнет помещик. И тогда Петька живьем возьмет его в плен. Но в окнах никто не показывался. А когда пламя охватило карниз, он услышал два выстрела.

— Застрелился, сука! — крикнул Петька. Потом подумал и добавил:

— Туда ему и дорога.

Петька увидел военнопленных. Они были совсем рядом. В отблесках пожара на их лицах, изможденных и бородатых, горели радость и ненависть.

И Петька понял: нет больше юности. А есть война. И он такой же солдат, как и все.

На опушке леса его догнал Клочко.

— Ну, как, Петро, видел помещика?

— Не успел добраться. Сгорел гад! — ответил Петька и кинулся догонять Горячева с товарищами.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

После разгрома помещичьей усадьбы Петьке Ох не сиделось на месте. То он усиленно напрашивался сходить куда-нибудь в разведку, то уходил километров за двадцать от лагеря к дорогам и обстреливал немецкие автомашины. Девятнадцатилетний парень стал каким-то неуемным, ему все хотелось что-то делать, находиться в движении.

И вот однажды Петька пришел в штаб вместе с Ефимом Зоновым и командиром роты Романовым.

— У нас есть хорошее предложение, — заявили они.

— Какое? — поинтересовался Григорий Иванович.

— По-новому бить немцев.

— Это хорошо. Излагайте свой план.

— Решили ставить натяжные мины там, где ходят немцы.

— Мы их там и ставим.

— Ставим-то ставим, но не везде.

— Где бы еще хотели?

— По деревням, где фашисты живут.

— А ведь неплохо придумали. Но кто по деревням сумеет поставить?

— Я, и с превеликим удовольствием, — подал голос Петька Ох.

— Смотри, парень, могут поймать.

— Если умело действовать, не сцапают.

И Петька Ох зачастил в деревни, занятые оккупантами. Он ставил мины около колодцев, под ступеньки, на тропинках, умудрялся подвешивать к дверям. А чтобы они надежно срабатывали — прикрывал их то мешком, то шапкой или каким-нибудь немецким снаряжением и соединял тонкой проволокой со взрывателем.

За три недели Петька обошел около двух десятков деревень, и на его минах подорвалось немало гитлеровцев.

За боевые дела командование направило его в партизанский дом отдыха в Раево. Но Петька пробыл там несколько дней и сбежал обратно в роту.

— Ты зачем вернулся? — спросил его Романов.

— Забыл, что Хвершовку ни разу не навестил, — ответил Петька и в ту же ночь, нагруженный минами, ушел в деревню.

Уже возвращаясь обратно, решил проверить, как сработали мины, поставленные на тропинке, ведущей к Красному Бору.

Мины сработали отлично. На тропинке, раскинув руки, лежало трое убитых гитлеровцев. Петька хотел было пройти мимо, но заметил, что у одного из них за мундиром виднелся пакет с сургучной печатью. Он потянулся за ним, но пакет не поддавался. Тогда Ох сделал еще шаг вперед, и в этот момент раздался взрыв, Петра обдало фонтаном земли. Одна мина осталась нетронутой, и он наступил на нее.

Взрывом ему разворотило пятку правой ноги. Превозмогая боль, Петр заковылял в лагерь. Так, почти прыгая на одной ноге, а где и на коленях, он пробирался все семь километров.

Сапог снять с ноги не могли. Его разрезали. Нога вся опухла и посинела.

Вызвали Пашнина.

— Раздроблена кость пятки и голень до колена. Рана закрытая, самая опасная. Начинается гангрена, с ней шутить нельзя. Нужно быстрее ампутировать ногу, — сделал заключение врач.

Но санчасть бригады не располагала никакими средствами для такой сложной операции. Не было ни пилы для резки кости, ни усыпляющих средств.

Мы стали в тупик.

Для лечения партизан мы широко использовали различные средства народной медицины.

Кроме того, Пашнин создал лабораторию для изготовления несложных лекарств. Ввел он и лечебную физкультуру, которая давала партизанам возможность быстрее возвращаться в строй.

Теперь Пашнин не знал, что делать. Он внимательно смотрел на искалеченную ногу, потом переводил взгляд на раненого. Свое тяжелое положение понимал и Петька Ох.

— Отрезать придется, ногу, Николай Архипович? — спросил он доктора.

— Отрезать-то отрезать, но чем? Нет инструмента.

— Режьте так. Я выдержу, привяжите меня, чтобы случайно не рвануться, — сказал Петька.

Романов нашел три острых кинжала. На одном Зонов сделал зубья — получилась пилка.

Пашнин наложил выше колена жгут. Сделал первые надрезы. Петр лежал, стиснув зубы и не проронил ни слова, с него только градом лил пот.

Через полчаса отпиленная нога глухо упала на землю.

— Ну вот, я и отплясался, — сказал Петр и улыбнулся сквозь слезы.

На другой день прибыл самолет. С ним Петьку отправили в военный госпиталь в город Осташков. Там еще раз оперировали ногу. Но было уже поздно: гангрена сделала свое.

Так мы лишились отважного партизана Петра Алексеевича Ох, уроженца села Одоево Ленинградской области.

Теплым июньским днем мы с Ефимовым прибыли в деревню Серболово. В эту деревушку, затерявшуюся среди болот, протянувшуюся по берегу реки Палисто в Дедовическом районе, съехались командиры, комиссары бригад и отрядов, действовавших на территории Ленинградской и северной части Калининской областей. Здесь были и бывший начальник Новгородского Дома Красной Армии Николай Васильевич Васильев и первый секретарь Порховского райкома — комиссар Сергей Алексеевич Орлов. Это они в первые дни войны создали небольшой отряд партизан, разросшийся потом во вторую партизанскую бригаду. Приехали представители первой и третьей бригад, многочисленных отрядов и разведывательных групп, действовавших самостоятельно.

Нам было о чем рассказать, поделиться опытом, подвести итоги боевой работы. За несколько месяцев мы создали свой партизанский край, насчитывающий более шестисот деревень, сел и районных центров. За короткий срок здесь восстановили свою деятельность органы Советской власти, колхозы, школы, избы-читальни, клубы, больницы.

Двадцатитысячная партизанская армия ежедневно и ежечасно наносила чувствительные удары по гитлеровским войскам, пускала под откос воинские эшелоны, уничтожала связь, технику и живую силу врага. Для борьбы с партизанами оккупанты были вынуждены снять с фронта почти десять дивизий, держать в городах и селах, на железнодорожных станциях большие гарнизоны и создать вокруг партизанского края сплошную оборону. Это было нечто вроде второго Ленинградского фронта. Он проходил в тылу вражеских войск и контролировал важнейшие коммуникации противника.

А обстановка была тяжелой. Фашистские полчища заняли почти всю Украину, рвались на Кубань, в предгорья Северного Кавказа.

Упорные бои шли и под Ленинградом. Зажатые почти в сплошное кольцо воины Ленинградского фронта стойко отражали натиск сильного врага, который готовился к решительному штурму и круглые сутки подвергал улицы Ленинграда ожесточенным бомбардировкам и артиллерийским обстрелам.

На нас возложили почетную задачу — сковать фашистские войска, ослабить их натиск на Ленинград и тем самым облегчить положение его защитников. Предстояло усилить борьбу с оккупантами и, чтобы она была еще более успешной, лучше координировать боевые действия всех партизанских бригад и отрядов. Об этом говорили представитель Ленинградского обкома партии Михаил Никитин и представитель Валдайской оперативной группы партизанского штаба Алексей Асмолов.

— Район новой дислокации вашей бригады протянется вдоль железной дороги от станций Дно, Волот до Старой Руссы, — сказал Алексей Асмолов. — По ней идет сплошной поток вражеских эшелонов из Витебска, через Лугу, на Ленинград, а также из Пскова. Здесь же немало и шоссейных дорог. Попутно учтите, что в деревнях Ломовы Горки, Скрипливка и Гористая стоят крупные гарнизоны фашистов. Мелкие группы карателей — в остальных населенных пунктах. Они-то и прикрывают железные и шоссейные дороги, по которым противник подвозит живую силу и военную технику на Ленинградский и Волховский фронты.

— Район ваших действий — не из легких. Кругом болота. Кроме того, немецкие части обеспечены авиацией, которая базируется в Дно, усилены артиллерией и минометами. По решению штаба вам утраивается доставка взрывчатки, противотанковых ружей, а также приборов для бесшумной стрельбы.

— Жалко, — вздохнул Ефимов.

— Чего жалко? — не понял Асмолов.

— Трогаться с насиженных мест. К народу наши партизаны привыкли, а он нас хорошо поддерживал, как бы одна семья у нас была. Как-никак, а мы отбили три наступления немцев. За нашей спиной колхозники чувствовали себя спокойно, — пояснил я.

— Не беспокойтесь. Здесь будет оставлено несколько отрядов. Со временем они превратятся в новую бригаду. Но дело не в этом. По нашим данным, фашистское командование наметило штурм Ленинграда. Для этого оно перебрасывает из Франции, Польши и Германии несколько новых дивизий. С ними вам, возможно, придется иметь дело. Но главная ваша задача — уничтожать живую силу, расстроить работу железных дорог и связи, чтобы сорвать очередное наступление немцев.

— Теперь ясно, — ответил Григорий Иванович.

Асмолов сунул карту в планшетку, помолчал немного и спросил:

— Вопросов нет?

— О чем еще спрашивать? Обстановка ясна, задача остается прежней — бить фашистов, но только в другом месте и чаще.

— Тогда желаю удачи. — Асмолов протянул ему руку и тут же сказал:

— Чуть не забыл, хотел раньше вас обрадовать, да решил повременить.

— Что такое?

— К вам на днях приедет один добрый человек.

— Не работник ли Военторга?

Представители военной торговли иногда навещали нас, и партизаны были этим особенно довольны.

— Нет, не угадал. Приедет Тужиков с подарками от пермяков и кировчан.

— Присылай его скорее.

Мы знали, что представитель оперативной группы штаба партизан Алексей Тужиков в конце марта возглавил поездку делегации воинов на Урал. Было известно, что он побывал в Перми, Лысьве, Кизеле, выступал перед рабочими, и мы ждали его возвращения с большим нетерпением.

— Поскольку вы снимаетесь первыми, мы и пришлем его к вам в первую очередь.

На другой день мы вернулись к себе. Несмотря на усталость и бессонную ночь, Ефимов сразу же направился к Клочко и рассказал ему о новом задании.

— С чего начнем? — спросил Григорий Иванович начальника штаба.

— Как всегда — с разведки, оценки обстановки, выработаем маршрут движения и опять начнем лупить фрицев. Нам не привыкать, — скороговоркой ответил Клочко и, уткнувшись в карту, начал изучать ее. Потом, не поднимая головы, сказал:

— Район нелегкий, болотистый, зато веселый по работе. Фрицев там немало, хоть пруд пруди, да и движение по дорогам во много раз оживленнее.

— То-то и оно, — подтвердил Горячев.

— Что ж, возьмемся за дело.

— Тогда пошлем разведчиков в район Дедовичи и Дно. Пусть исследуют местность и узнают, что за силы там стоят, — предложил Ефимов.

Сергей Иванов пришел в штаб, как всегда, чисто одетый и заправленный, но рыжеватые усики, которые он начал отращивать недели две назад, делали его смешным. Иванов только перед рассветом прибыл из-под Себежа, где вел разведку, и теперь поеживался спросонья.

— Дело есть, Сережа, — начал Клочко.

— А разве без дела в штаб вызывают?

— Губы да зубы — два забора, а удержу нет. Так и у тебя, Сергей Иванов. Лучше давай слушай, — ответил Клочко и начал подробно объяснять суть нового задания.

— Что-то странно. Мы стоим здесь, а будем вести разведку, где хозяйничают пятая бригада и полк Иванова.

— Ближний сосед лучше дальней родни. Помочь ему надо. Просили сделать, — с хитрецой начал начальник штаба. — Но сделай это на совесть, чтобы потом не говорили, что ваши разведчики хуже других.

— О чем разговор. Марку терять не станем, — ответил Иванов и пошел готовиться.

Спустя трое суток мы с Ефимовым заехали на аэродром в Ушохино. Ждали прибытия очередных грузов.

В полночь послышалось знакомое гудение самолетов. В отсветах больших костров один за другим промелькнули два «Дугласа» и подрулили к опушке леса.

Первым из самолета вышел Алексей Тужиков.

— Принимай уральские посылки! — весело крикнул он, и мы, по нашему обычаю, крепко обнялись.

— Как съездил?

— Отлично. Трудно передать на словах, как нас встречали. А между прочим, вам повезло.

— Почему?

— Посылки первыми получаете.

— Где они?

— В самолетах.

Партизаны уже грузили из «дугласов» на подводы разнокалиберные ящики, мешочки.

Наутро половину поляны перед штабной землянкой заполнили партизаны почти из всех отрядов бригады. Когда шум утих, вперед вышел я.

— Товарищи! Представитель штаба партизанского движения батальонный комиссар товарищ Тужиков в апреле был на Урале.

Наш представитель побывал на заводах, шахтах, фабриках, в колхозах и учебных заведениях, встречался с рабочими, колхозниками и учеными, которые, не жалея своих сил, куют победу над врагом.

Труженикам тыла он рассказывал о наших славных боевых делах. Сейчас он расскажет, как трудящиеся Урала куют оружие для нашей победы.

На середину поляны Тужиков вышел не торопясь. По привычке сунув ладонь левой руки за поясной ремень, он начал подробно рассказывать о своей поездке.

— Мы были на многих предприятиях Перми, съездили к металлургам старинного города Лысьвы, потом оттуда поездом проехали в Губаху, Кизел. Это были исключительно горячие встречи. Народ трудится, народ отдает все свои силы для разгрома врага.

В Кизеле я беседовал с шахтерами. Особенно запомнилась мне встреча с проходчиком Краснощековым. Когда началась война, он был пенсионером. Душа старого шахтера не выдержала. Он тоже решил внести свой вклад в дело победы над врагом. И вот почти шестидесятилетний шахтер Краснощеков дает по полторы-две нормы в день. А машинист врубовой машины Кокшаров выполняет по три-четыре сменных задания.

Над поляной стоит тишина. Партизаны внимательно слушают рассказ своего посланца.

Прошел час, второй. Никто не расходится. Тужикову задают десятки вопросов. Людей волнует не только жизнь на Большой земле, но и международные проблемы. Многие спрашивают об открытии второго фронта.

Перед обедом началась вторая часть праздника — вручение посылок партизанам.

Первый получает посылку Иван Прокофьевич Жигалов — подрывник из группы Александра Никитовича Мудрова. Он пришел к нам после того, как оккупанты сожгли его деревню, убили жену, невестку и дочь.

Старый партизан нерешительно держит подарок с Урала, рассматривает его со всех сторон, по-хозяйски щупает швы.

— Дядя Ваня, распечатай, — говорит ему Павел Митрофанов и подает нож. Все склоняются над посылкой. Жигалов вынимает оттуда белье, мыло, носовые платки и вслед за тем извлекает какой-то предмет овальной формы, который старательно обложен шерстяными носками и рукавицами.

— Что это? — спрашивает кто-то из партизан.

— Мед!

— Гусиное сало от морозов! — шутят окружающие.

Дядя Ваня осторожно отвязывает рукавицы, носки. Во фланелевом мешочке оказались четвертинка водки и большая ядреная луковица.

Руки старого партизана дрогнули, на глазах появились слезы, которые как белые горошины побежали по щекам.

— Что ты, дядя Ваня? Да ты не волнуйся, — уговаривают его товарищи.

— Жену вспомнил. Она у меня душевная была. По воскресеньям всегда на стол ставила четвертинку и рядом — луковицу. Знала, что другой закуски мне не надо, — роняя тяжелые соленые слезы на посылку, проговорил Жигалов.

В посылке оказалось письмо. Небольшой треугольный конверт был прошит крест-накрест белыми нитками. Ивану Прокофьевичу не терпелось узнать, кто же оказался этим добрым человеком, который так старательно подобрал столь нужные для партизана вещи. Он надкусил нитку, осторожно распечатал конверт. Но тут снова слезы заволокли глаза, и он протянул письмо Павлу Митрофанову:

— Прочитай-ка.

Павла окружили остальные партизаны.

«Дорогие мои сыны, — начал читать Митрофанов, — от всей души посылаем наши скромные подарки. Пусть наши носки и рукавицы согреют вас. Бейте фашистов, отомстите за все страдания, которые они принесли советским людям. Отомстите и за моего сына Николая, который погиб на фронте. За нас не беспокойтесь. Хоть много наших рабочих и ушло на фронт и их заменили мы, женщины, наш завод не бывает в прорыве. Наоборот — работаем без устали, со временем не считаемся и стараемся дать для фронта все необходимое. Наши сталевары Бражников, Гарипов, Протасов, Труханов и многие другие освоили новый сорт стали, который нужен для военной продукции, а кочегары и машинисты паросилового цеха за год сэкономили три тысячи тонн угля — намного больше, чем до войны. Поэтому, товарищи партизаны, не жалейте сил для победы, а мы вас обеспечим всем необходимым.

Желаю вам всем успехов и невредимыми вернуться домой к своим семьям.

Работница механического цеха Лысьвенского металлургического завода Анна Снигирева».

— Спасибо тебе, Аннушка, за подарок, за теплое слово, за твою хорошую работу, — сказал Иван Прокофьевич, пряча дорогое письмо в карман.

В каждой посылке были письма, записки. Шахтеры Кизела, машиностроители Перми, металлурги Лысьвы рассказывали, как они трудятся для победы над врагом, желали партизанам боевых успехов.

Прислали письмо и ученики пятьдесят первой школы Перми. Они рассказывали о своей учебе, о том, как после уроков ходят на завод и помогают выполнять фронтовые заказы.

Все письма уральцев читались в отрядах и ротах. И тут же писались коллективные ответы.

Поздно вечером я вернулся в штабной шалаш.

За столом с медалью на груди сидел наш любимец Петя Гурко. Рядом лежала распечатанной полученная им посылка, а на ней письмо. Оно было написано крупным, неровным почерком. Начиналось письмо словами:

«Дорогой дядя партизан! Мы, воспитанники Пермского детского садика № 32, желаем тебе хорошего здоровья и боевых успехов».

Петя выжидательно посмотрел на меня, пожевывая печенье, которое получил в посылке.

— Илья Иванович, разве я уже стал дядей?

— Раз воюешь и медаль имеешь, значит, ты уже взрослый.

— Что мне делать теперь?

— Надо ответить на письмо. Ребята обрадуются, когда узнают, что тебе девять лет, а ты уже партизан, помогаешь взрослым воевать с фашистами.

— Я не умею писать письма. Я только один класс окончил, да вот здесь с букварем кое-когда занимаюсь.

— Не беда. Пиши как можешь, как думаешь, так, как со мной сейчас разговариваешь. Что думаешь — то и пиши.

Чуть ли не два часа сидел Петя над листком бумаги. Письмо было написано коряво, с ошибками, и я не стал его исправлять. Ведь это было первое письмо в жизни мальчика-партизана и написано от души, от всего сердца.

За две недели транспортные самолеты доставили нам немало боеприпасов, особенно необходимой для наших дел взрывчатки. С обратными рейсами мы отправили на Большую землю всех тяжелораненых, стариков, подростков, которые не были связаны с боевыми делами бригады.

Готовясь к маршу, партизаны не прекращали боевых операций. Как и прежде, подрывники рвали вражеские эшелоны на участке Ашево — Себеж, уничтожали фашистский транспорт и гарнизоны, а отряды Маркушина, Объедкова, Садовникова и Тараканова расширяли границы партизанского края в сторону Витебска, Пскова и Полоцка.

Штаб жил напряженной жизнью. Здесь вырабатывался строгий график движения всех отрядов к новому месту, намечались районы их дислокации, боевые порядки, решались вопросы о транспортировке грузов, разрабатывались операции.

Марш назначили на двадцать восьмое июня. За два дня до выхода провели совещание комиссаров отрядов и политруков рот, ознакомили их с передислокацией бригады на новое место, напомнили о строгой конспирации и об усилении политической работы во время марша. И как назло на второй день после совещания пошел проливной дождь. Он не переставал ни на минуту. От этого маленькие речушки превратились в буйные реки, а проселочные дороги — в непроходимое месиво грязи.

В таких условиях начался марш бригады. Колонна вместе с обозом растянулась на добрый десяток километров. Собранные воедино все партизанские отряды представляли грозную силу. Почти с каждой повозки торчали стволы наших и трофейных пулеметов, а в конце колонны катилась трофейная артиллерия.

Несмотря на непогоду, все население деревень от мала до велика выходило нас встречать. И как только голова колонны втягивалась в населенный пункт, в тишину врывалась лихая песня ленинградских партизан:

Среди лесов дремучих,

Среди родных полян

Растет семья могучих,

Бесстрашных партизан…

Свою родную песню подхватывали все. А когда она заканчивалась, начинали другую. Как правило, после своей любимой «Ленинградской партизанской» начинали какую-то старинную песню, переделанную на свой партизанский лад:

Мы живем среди полей

И лесов дремучих,

Но счастливей, веселей

Нет других могучих.

Наши деды и отцы

Нам примером служат.

Партизаны-молодцы

Ни о чем не тужат…

К исходу третьих суток, когда до новой стоянки осталось километров десять, на взмыленной лошади прискакал посыльный из головного дозора:

— От Гористой на Мосиху двигается вездеход с минометом и рота немцев, — доложил он.

— Неужели пронюхали? — сказал Григорий Иванович.

— Если узнали о нашем прибытии — не беда. Надо проучить. Давай пошлем засаду на дорогу, а сами пойдем своим ходом, — предложил Клочко.

Отряд Садовникова через сорок минут оседлал дорогу. Людей расставили с таким расчетом, чтобы можно было ударить по фашистам в лоб, с фланга и тыла.

Боковой дозор, шедший по лесу, партизаны сняли выстрелами из винтовок с бесшумными приборами. Головной дозор пришлось пропустить: он шел на виду у главных сил.

Двумя выстрелами из противотанковых ружей с вездеходом было покончено. Одновременно по фашистской пехоте ударили пулеметы и автоматчики.

Спустя час отряд пристроился к колонне бригады, захватив с собой три немецких пулемета, сорок автоматов и винтовок с большим запасом патронов. В нашей колонне появилась еще пара немецких короткохвостых лошадей. Они тянули за собой повозку с минометом и ящиками, в которых покоилось полсотни мин.

— Что ж, начало неплохое, — отметил Ефимов, когда Садовников доложил ему о результатах боя.

Закинув за плечи винтовку и пристегнув к поясу три прибора для бесшумной стрельбы, Павел Митрофанов направился к выходу.

— Обожди, — остановил его Григорий Иванович. — А гранаты у тебя есть?

— Две лимонки, — ответил Митрофанов.

— Возьми. Сам знаешь, твоя операция серьезная. — С этими словами Ефимов отстегнул свой трофейный «вальтер» и протянул его партизану.

— Пожалуй, без него обойдусь, кинжал у меня хороший, — спокойно сказал Павел.

— Бери. Может все случиться.

Митрофанов посмотрел на командира широко открытыми глазами. Потом тихо произнес:

— Спасибо, Большое спасибо. — И вышел.

Нелегкое задание дал командир бывшему полицейскому поневоле Павлу Митрофанову. Вместе с Ефимом Зоновым и Виктором Смирновым ему предстояло пробраться через реку Шелонь и, пользуясь бесшумными приборами, вывести из строя два минометных расчета.

Приборы для бесшумной стрельбы из винтовки мы получили накануне передислокации. Их сразу же опробовал политрук Беляков из отряда Объедкова. В одну из ночей он с группой партизан устроил две засады в кустах у деревни Ломовы Горки.

Ранним утром к колодцу подошли три фашистских солдата и стали умываться. Партизаны сделали три выстрела, и гитлеровцы уткнулись в землю. Но самое главное — выстрелов никто в деревне не слышал: настолько безукоризненно ленинградцы сделали приборы.

Через полчаса туда же подошел еще один немец. Его постигла такая же участь. Вскоре у колодца, появился солдат в белом колпаке.

— Кокнем и повара. Пусть фрицы останутся голодными, — решили партизаны и лишили гарнизон горячего завтрака.

Успешно действовала и вторая засада. В то утро со стороны Хвершовки в Ломовы Горки шел вездеход, на котором везли двух коров. Бесшумными выстрелами водитель и сопровождающий были убиты. Вездеход партизаны сожгли, а коров доставили в отряд.

В те дни наш штаб совместно с начальником штаба второй бригады Головаем разработали совместный план разгрома фашистского гарнизона в Гористой. От нашей бригады в разгроме участвовали отряд Объедкова и рота отряда Маркушина. Вторая бригада выделила для операции отряд Рачкова. Разведчики изучили всю систему обороны противника, расположение его огневых точек, складов, пути подхода и отхода.

Удар по фашистскому гарнизону наметили на второе июля, когда фашисты собирались отметить, правда с опозданием, день рождения Гитлера. В деревню должны были прибыть какие-то именитые гости.

Выступление решено было начать поздно вечером. Партизанам предстояло наступать по открытому месту, где каждый квадратный метр фашисты заранее пристреляли из минометов. Чтобы избежать лишних потерь, командование решило заранее уничтожить минометы.

Для уничтожения минометных расчетов использовали бесшумные приборы. Задачу эту поручили Павлу Митрофанову. Он показал себя бесстрашным партизаном, жестоко мстил фашистам за издевательства над военнопленными, за расстрелянных товарищей. Стрелял Павел без промаха, мог сносно разговаривать на немецком языке. В помощники себе он взял Ефима Зонова и Виктора Смирнова.

Партизаны вышли на заросшее лесом кладбище. Они выбрали огромную сосну, стоящую немного в глубине кладбища. Ее прикрывали две низкорослые березы. С сосны как на ладони виднелись минометы, ход сообщения и блиндаж. До них было не более ста двадцати-ста пятидесяти метров.

Сначала в деревне было тихо. После обеда началась суета. Час спустя на дороге в деревню от станции Дедовичи появился вездеход, следом за ним — легковая машина и два грузовика с солдатами. Стало заметно оживление и у минометчиков. Из блиндажа временами выскакивали то один, то другой солдат.

Под вечер по ходу сообщения в сторону деревни ушло пятеро. Немного погодя они вернулись, тяжело нагруженные какими-то бачками и пакетами. «Начинается праздник. Часа через полтора-два можно будет начинать», — подумал Павел Митрофанов.

Из деревни уже доносились нестройные песни. Потом шум усилился. Не отставали и жители блиндажа.

Вскоре произошла смена часовых. Новый часовой был уже навеселе. Он что-то напевал, затем вынул из кармана губную гармошку и начал наигрывать марши. Когда к нему присоединились еще двое, он стал дирижировать их пением.

— Сейчас уберем дирижера, — сказал Павел Митрофанов и выстрелил. «Дирижер» осел на землю и тут же скатился за бруствер. Один из сидящих слегка приподнялся и потянул часового за руку. Виктор сделал второй выстрел, и за бруствер неуклюже свалился еще один солдат. Третий потоптался на месте, повернулся к блиндажу. Его убрал Ефим Зонов.

— Подождем других, — сказал Павел и дозарядил винтовку.

Из блиндажа поодиночке выскакивали солдаты, но спустя минуту-две возвращались обратно. Партизаны за ними не охотились: убитые у входа в блиндаж гитлеровцы могли испортить дело. Стали ждать, когда все выйдут наружу.

Ожидать пришлось недолго. Охмелевшие минометчики стали один за другим вылезать на брустверы, некоторые даже на четвереньках. Таких насчитали девять. «Двух не хватает», — отметили про себя партизаны, но со стрельбой не спешили. Они ждали, когда фашисты рассредоточатся по группам. Но не дождались.

Один из немцев, по-видимому, заметил отсутствие часового. Он вскочил на бруствер и стал размахивать руками. Вслед за ним поднялись еще трое.

— Следи за остальными. Кто пойдет в блиндаж — немедленно бей, — сказал Павел Зонову и пополз к блиндажу.

Несколько гитлеровцев пошли к минометам. Передний подошел к ходу сообщения и приготовился его перепрыгнуть. Этого момента и ждал Митрофанов. Он не торопясь прицелился и нажал на спусковой крючок. Фашист только скользнул ногой по противоположному краю траншеи и свалился вниз.

Не понимая, в чем дело, остальные сгрудились у края. Меткими выстрелами Митрофанов и Смирнов уложили на землю еще троих. Четвертый успел вскочить на ноги, спрыгнул в траншею и прислонился к стенке.

— Ага, перепугался, — радостно, чуть не вслух сказал Павел, но тут же холодная испарина покрыла лицо: «Там телефон. Вызывает помощь». Павел посмотрел на Зонова. Ефим навел на немца винтовку, и через несколько секунд гитлеровец мешком свалился на дно траншеи.

Зонов снял еще троих, потратив на них четыре патрона.

«Там, кажется, осталось только двое-трое», — подсчитал Митрофанов. Он поднял винтовку прикладом вверх и помахал, чтобы Зонов двигался к нему.

Из блиндажа не доносилось ни звука. Павел постоял немного и распахнул двери. И сразу же раздался выстрел. Пуля обожгла левое плечо, винтовка выскользнула из рук, и Павел упал лицом на землю. Правой рукой он успел вытащить пистолет и сунуть себе под грудь. Из блиндажа вышли двое. Один ударил носком сапога Павла в бок, но партизан не пошевелился.

— Фертиг,[1] — сказал немец и опустил автомат. В тот же момент Павел рванулся и дважды выстрелил в ближайшего солдата. Второй бросился в блиндаж. Но не успел — пуля уложила его в дверях.

«Кажется, все», — подумал Павел и вошел в блиндаж. Он был пуст. Митрофанов не стал ожидать Зонова и Смирнова, а собрал автоматы и отнес их к минометам. Затем начал просматривать полевые сумки.

За этим занятием и застали его Ефим Зонов и Смирнов.

— Как, уже? — спросили они.

— Порядок, только перевяжите руку. Наблюдайте за дорогой от деревни и просигнальте нашим, что захвачены минометы.

Вскоре позади Павла, маскируясь в кустах и перебегая открытые места, появились партизаны. Спустя минут пять они один за другим начали запрыгивать в ход сообщения и по нему пробираться к деревне.

Павел Митрофанов не утерпел. Хоть левая рука и повисла плетью, он усилием воли заставил ее придерживать ствол автомата и тоже побежал вперед.

Партизаны ворвались в деревню с трех сторон. Первым десятком домов они овладели почти без выстрела. Пьяные немцы здесь не оказали сопротивления. Но автоматные очереди и взрывы гранат заставили остальных фашистов взяться за оружие.

Крупные силы противника не позволили с ходу захватить все дома и сараи, где располагались гитлеровцы. Придя в себя, они отстреливались из домов, с чердаков, из подвалов. Теперь каждое здание приходилось окружать и забрасывать гранатами.

Из центра деревни гитлеровцы начали организованную контратаку. Их пулеметный огонь вынудил залечь роту Тараканова, потом и большую часть партизан Объедкова. К зданию школы немцы выкатили пушку и открыли стрельбу по домам, захваченным партизанами.

— Веди усиленный огонь, а я постараюсь зайти с тыла, — бросил на ходу комиссар Дуранин Объедкову. С двумя группами партизан он отполз в сторону и, выбравшись огородами, начал приближаться к школе. Дорога к ней оказалась открытой.

— Убрать артиллеристов, — коротко приказал Дуранин Белякову, Митрофанову, Зонову и Потаскуеву. — Остальным залечь и строго наблюдать.

Вперед пополз Михаил Потаскуев. Неожиданно из окна школы показался автомат. Зонов успел дать по окну очередь, и автомат со стуком плюхнулся на землю.

Дальше ползти было легко — скрывала трава, которая густо росла около штакетника. Через его решетку виднелись орудие и суетившиеся около него солдаты.

Партизаны расползлись по сторонам, чтобы бить наверняка. Павел Митрофанов не торопясь пристраивал автомат на руке, которая совсем перестала слушаться. Направил его на наводчика и хлестнул короткой очередью. Его поддержали Зонов и Потаскуев.

Как только умолкло орудие, Дуранин поднял партизан и начал обстреливать гитлеровцев с тыла.

И в этот момент в окне школы высунулось тупое рыльце ручного пулемета. Из него ударила очередь по атакующим партизанам.

— Гранатой! У кого есть: гранаты? — прокричал сам не свой Ефим Зонов, когда увидел, что вражеский пулеметчик вот-вот даст очередь, по партизанам, идущим за Дураниным.

Гранат ни у кого не было. Невозможно было и стрелять в пулеметчика: мешал простенок.

— Сейчас я его кокну, — сказал Митрофанов.

В несколько прыжков он подбежал к окну, здоровой рукой схватил ствол пулемета и со всей силой рванул к себе. Но пригнуться не успел. Кто-то выстрелил, и Павел Митрофанов упал замертво. Даже мертвый он не выпустил из своей руки вражеского пулемета.

Бой вспыхнул с новой силой. Захваченные в огненное кольцо, гитлеровцы пытались прорваться огородами к проселочной дороге. Но путь им преградили автоматными очередями подрывники Александра Мудрова. Фашисты хлынули обратно к домам, к сараям, чтобы укрыться за их толстыми стенами. Но не успели: остаток их сильно поредевшей группы скосил из пулемета Виктор Смирнов.

Фашистов добивали уже на рассвете. Из деревни удалось вырваться только немногочисленной группе немцев, которые в первые минуты налета успели спрятаться в лесу, за кладбищем. Был убит и высокопоставленный гость — майор из эсэсовской дивизии. Партизаны Рачкова и Объедкова сожгли легковую, четыре грузовых автомашины, два вездехода, захватили более ста тридцати автоматов, десять ручных и два спаренных пулемета, много боеприпасов и продовольствия.

Так бригада начала свои боевые дела на новом месте.

На другой день Виктор Павлович Клочко вместе с начальником АХО Петром Агафоновичем Горячевым подсчитывали трофеи. Перебирая обрывки замусоленных бумаг, на которых командиры отрядов сообщали о количестве и марках захваченного оружия, боеприпасов и другого военного имущества, Клочко и Горячев никак не могли обнаружить, куда девалась немецкая противотанковая пушка с полным комплектом боеприпасов.

Не могли они обнаружить и где находятся два миномета, которые захватили партизаны роты Сушко при уничтожении фашистского вездехода.

За этим занятием их и застали Ефимов, я и Иванов.

— Чего вы опять в бумагах ковыряетесь? — спросил Ефимов.

— Да вот Петр Агафонович пушку и два миномета потерял. Не знает, в чьих они отрядах на котловом довольствии состоят. Как говорится, из последнего кармана грош валится, — ответил Клочко.

— Как это понимать? — спросил Ефимов.

— Просто. Партизаны дрались, захватили пушку, а где она — неизвестно.

В разговор вмешался Сергей Иванов.

— Григорий Иванович, вы недооцениваете артиллерию, — начал он.

— Одна пушка — это не артиллерия, — ответил Ефимов.

— А минометы? Сколько их к нам прислали из Ленинграда? Немало. Есть и стодвадцатимиллиметровые. А трофейные? Где они? У каждого отряда их по нескольку штук, возят за собой, а пользуются редко, да и не умеют. Нужно собрать их воедино, сформировать батареи. Стрелять из минометов научится любой. Зато минометные батареи — это сила, причем немалая. Я — артиллерист и мне лучше знать качества и достоинства артиллерии, — заключил Сергей Иванов.

— А он правильно говорит, Григорий Иванович, — поддержал Иванова Клочко.

— Пиши приказ.

Клочко подтянул к себе лист бумаги, хитро подмигнул Сергею Иванову и стал писать под диктовку Григория Ивановича:

«Всем командирам отрядов и отдельных групп четвертой партизанской бригады. Завтра, 5 июля 1942 года, к 12–00 все имеющиеся в отрядах и группах минометы, за исключением минометов-лопат, доставить вместе с боеприпасами в расположение штаба бригады. Одновременно выслать партизан, обслуживающих минометы и знающих артиллерийское дело».

Когда приказ был подписан, Ефимов повернулся к Сергею Иванову:

— Назначаю тебя командиром сводной артиллерийско-минометной батареи с трехсуточным испытательным сроком.

На следующее утро перед штабным шалашом стояли минометы и ящики с минами и снарядами. Чуть в стороне около противотанковой пушки хлопотали Сергей Иванов и еще несколько партизан.

Мы вместе с Ефимовым, Клочко и Горячевым подошли к ним.

— Ну, как дела, комбат? — спросил Иванова Горячев.

— Порядок. Расчет подобран. Пушка освоена, — радостно отрапортовал Иванов.

— А может, она не стреляет?

— Можно попробовать.

— А ну стрельни вон в тот сарай, — сказал Клочко, указывая на стоящее в поле крытое гумно.

Новоиспеченные артиллеристы тут же развернули пушку, навели и зарядили бронебойным снарядом.

— Может, вы ее и обновите? Как говорится, наша первая партизанская пушка. Историческое событие в партизанской бригаде, — сказал Сергей Горячеву.

— Нет. Я еще жить хочу. Вдруг разорвется. Кто тогда снабжать питанием будет? Пусть стреляет комиссар, — весело ответил Горячев.

Я попросил Иванова показать, как надо производить наводку и выстрел, и дернул за шнурок. Грянул выстрел.

— Эх, мазило. Гумно-то целое стоит, — засмеялся Ефимов.

— Не беспокойтесь. Попадание точное, — заверил его Иванов.

— Не верю.

— Пойдем посмотрим, — горячо настаивал Иванов.

Обе стенки гумна были пробиты. Снаряд также прошел сквозь ствол толстой осины, зацепил комель березы и исчез неизвестно куда.

В тот же вечер решили для пробы обстрелять гитлеровский гарнизон в Хвершовке. Вызвали Иванова.

— Как твои минометчики? Все умеют обращаться с минометами? — спросил Ефимов.

— Почти все.

— Кто станет корректировать огонь?

— Сам да Скакин с Марковым. Они раньше в артиллерийской разведке служили.

— А если завтра дадут задание вести огонь по цели — не промажешь?

— Что вы, Григорий Иванович! Мне ведь не впервой стрелять из минометов.

— Значит, не промахнешься?

— Конечно, нет.

— Тогда слушай. Завтра проведи учения с боевой стрельбой. Но чтобы мины напрасно не расходовать — обстреляй Хвершовку. Особенно центр ее. Там в школе живет много немцев. Рядом в правлении у них клуб, в сараях школы склады с боеприпасами, так ведь ты и докладывал? Для начала разрешаю израсходовать десять мин.

В глубокий котлован у вересковых кустарников поставили минометы. Перед обедом, когда в Хвершовке забегали солдаты с котелками, Сергей Иванов сделал пристрелочный выстрел. Мина разорвалась возле школы. Немцы сначала ничего не поняли и выскочили из помещения. Иванов быстро внес поправку и беглым огнем выпустил остальные девять мин по школе, штабу и складам.

— Доброе дело, — сказал Ефимов, когда увидел, как начался переполох, взвилась красная ракета, и немцы немедленно бросились к окопам, которыми была опоясана деревня. Затем, повернувшись к Клочко, спросил его:

— Виктор Павлович, сколько в Хвершовке немцев вчера находилось?

— Батальон.

— А в Алексино?

— Две роты. Не думаешь ли сразу обе деревни взять?

— Две не две, а одну можно.

— Которая понравилась?

— Хвершовка. У меня и план готов.

— Поделись.

— Видел, что натворил Иванов своим обстрелом?

— Конечно.

— Так пусть Иванов такой же налет сделает на Алексино, а мы тем временем ударим по Хвершовке. Фрицы не поймут, на какую деревню мы ведем наступление. Вероятно, подумают, на Алексино, и часть сил бросят туда на подкрепление, а мы тем временем поведем партизан на разгром гарнизона в Хвершовке.

Спустя несколько дней ранним утром, когда еще туман застилал кустарники и поля, минометчики и отряды Тараканова, Объедкова, полк Иванова и отдельный отряд Новаковского скрытно заняли позиции.

День спокойно отдыхали, вели наблюдение.

Ровно в полночь Иванов начал обстрел Алексино. Туда выехало из Хвершовки четыре грузовика с солдатами. На пути к Алексино, в овраге, наша засада уничтожила две автомашины, две подбила, и гитлеровцы разбежались по кустам.

В это же время начался штурм Хвершовки. Гранатами, огнем из автоматов и пулеметов партизаны уничтожали гитлеровских солдат и офицеров в блиндажах и зданиях. Загорелось несколько домов. Это еще больше усилило панику среди фашистов. Когда же был окружен дом, где располагался штаб, и его охватило пламенем, гитлеровцы беспорядочно побежали.

В течение часа гарнизон был разгромлен. В руки партизан снова попало немало оружия, боеприпасов, в том числе и орудие с трактором, которое партизаны не промедлили использовать для пополнения своей артиллерии. Партизаны из отряда Новаковского, нагрузив трофеями три немецких вездехода, угнали их в свой лагерь и почти целый месяц пользовались этими машинами.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Наступили вторые сутки, а Наум Абрамович еще не ложился спать. Перед ним лежала большая кипа захваченных в Хвершовке документов немецкого штаба, которые требовалось срочно перевести на русский язык.

Бывший учитель Бежецкой средней школы неплохо знал разговорный немецкий язык. Сейчас же он столкнулся с военными и техническими терминами и ему приходилось непрерывно заглядывать в словари. Кипа непереведенных документов таяла медленно.

Клочко и Ефимов поочередно несколько раз наведывались к нему, но Абрамович разводил руками:

— Пока одни инструкции.

К вечеру бывший учитель наткнулся на бумагу, которая заставила забыть про усталость. Это был приказ из ставки Гитлера, датированный двадцать пятым июня и адресованный командующему шестнадцатой армии генерал-полковнику Бушу. Где дословно, а где по смыслу целую ночь кропотливо Наум Абрамович переводил важную бумагу. К утру перевод уже лежал перед Ефимовым. В штабе еще сидели командиры отрядов и представитель второй бригады Головай.

Григорий Иванович молча прочитал трофейный документ и так же молча подсунул его мне.

— Надо ознакомить, — сказал я.

— Обязательно.

И Григорий Иванович начал читать:

— «Русские партизаны парализуют движение на железных и шоссейных дорогах Восточного фронта. Особенно часты нападения лесных банд на железнодорожных магистралях Дно — Новосокольники, Дно — Порхов — Псков и на других магистралях. В результате ночных действий лесных банд часты случаи крушения эшелонов с войсками и военными грузами.

Русские лесные банды группируются в лесах Дно — Чихачево — Бежецк, Дно — Порхов — Псков, Дно — Новгород, где находят сочувствие и поддержку среди гражданского населения.

На борьбу с лесными бандами Верховное командование германской армии вынуждено снять с фронта несколько соединений и выделить немалые силы из своего резерва. Этим обстоятельством особенно обеспокоен фюрер, который приказал в течение двух недель ликвидировать в районе Дно — Порхов — Новгород — Новосокольники все лесные банды русских».

Далее в приказе говорилось, как немецкое командование должно организовать борьбу с партизанами, перечислялись меры по уничтожению баз, населенных пунктов и населения, заподозренного в сочувствии партизанам.

— Как видите, приказ самый свеженький, — закончив чтение, сказал Ефимов.

— Главное, партизаны не дают покоя Гитлеру. Бесноватый забеспокоился, — добавил Тараканов.

После разгрома гарнизонов в Гористой и Хвершовке фашисты вновь подбросили к нашему участку больше подкрепления. В то же время они вели массированные обстрелы занятых партизанами деревень, особенно основных наших баз — Паревичи, Филаново и Раево.

Одновременно крупные силы фашистов вели разведку боем, прощупывали систему нашей обороны.

Ожесточенная схватка была на переправе через разлившуюся реку Болотня. Здесь стояли наши заслоны и засады. Фашисты решили любой ценой захватить переправу. Не считаясь с потерями, они бросили на нее несколько сот солдат под прикрытием минометного огня. Сдерживая гитлеровцев огнем из станковых пулеметов, командир отряда Маркушин соединил все засады в один кулак и ударил по фашистам с тыла. Немцы побежали, оставив на переправе более сотни убитых и раненых.

Через несколько часов немцы, получив подкрепление, вновь начали атаку. На этот раз они действовали осторожно. Из минометов и пулеметов простреливали каждый куст.

Два дня продолжался бой за переправу. Только к исходу третьих суток, по приказу командования, Маркушин отвел свой отряд на высотки и оттуда держал под огнем переправу и подходы к ней.

Не менее ожесточенные бои проходили в районах Гористой, Алексино, Мосихи, Хвершовки и других. Несмотря на большие потери, гитлеровцы продолжали вводить в бой все новые и новые подкрепления.

Воспользовавшись короткой передышкой, командование собрало совещание командиров и комиссаров отрядов. Глаза их от бессонных ночей воспалены. Не лучше выглядели и Ефимов с Клочко.

— Против нашей бригады наступает не менее двух дивизий, не считая артиллерийских, танковых и эсэсовских полков, — сообщил Ефимов. — А это, считайте, со-рок-пятьдесят тысяч.

— Что делать? Спрятаться у Христа за пазухой? — проговорил Объедков.

— Где он живет? Дай-ка адресок, — сказал Дура НИН.

Все захохотали.

Ефимов переждал, когда утихнет смех, и опять спокойно продолжал:

— Это в десять раз больше нашей бригады. Почти столько же действует против второй и третьей бригад. Нужно учесть, что противник имеет и превосходство в технике.

— Что же делать предлагаешь, командир? — снова спросил Объедков.

— Воевать.

— Я тоже так думаю.

— Мы должны воевать с таким расчетом, чтобы оттянуть с фронта как можно больше сил и перемалывать, но на рожон не лезть, — пояснил Ефимов.

Совещание длилось долго. Разошлись перед рассветом.

Спустя три дня гитлеровцы бросили против отряда Маркушина полк пехоты. Бой продолжался целый день. Ночью противник подтянул артиллерию и наступление немцев возобновилось.

Во второй половине следующего дня над отрядом нависла угроза окружения. Маркушин получил приказ — оставить деревню. Немцы видели, как в спешке отходили партизаны. В деревне осталось несколько убитых лошадей, покореженные повозки и другое немудреное партизанское имущество.

Гитлеровцы были в восторге, когда заняли деревни Паревичи и Филаново. В обеих деревнях началась гульба. Фашисты праздновали победу. Партизаны это видели. За поведением врага со всех сторон велось наблюдение. Нас радовало то, что фашисты не рыли окопов, не строили оборонительных сооружений.

Ночью я был на партизанском аэродроме. Сюда только что прилетел «Дуглас», который доставил очередную партию боеприпасов.

Ко мне подошел летчик лейтенант Боря Чернов. Он летал к нам чуть ли не каждую ночь, обязательно привозил пачку свежих газет и всегда заводил разговор о партизанских делах.

— Как воюете, товарищ комиссар?

— В эти дни особенно. Поперла на нас немчура.

— И много?

— Не считал, но много.

— Да, надо как-то выкручиваться, — ответил Борис и тяжело вздохнул.

— А ты не вздыхай. Возьми и помоги. Пролети, что ли, над немцами, да обстреляй на бреющем полете. Глядишь и подумают, что у нас авиация появилась, — смеясь, сказал я летчику.

Борис помолчал немного, потом направился к самолету, заглянул в кабину и снова подошел ко мне.

— Пожалуй, можно, — сказал он.

— Что можно?

— Да фрицев напугать партизанской авиацией.

Только теперь я понял, что мои слова, сказанные в шутку, Борис принял всерьез. И тут же появилась мысль: «А не использовать ли «дуглас» в качестве бомбардировщика?»

— Ты что, собираешься пустым лететь?

— Не знаю.

— С твоего самолета можно гранаты бросать?

— Не только гранаты, но и небольшие бомбы.

— У нас бомб нет. Мин много.

— И мины можно.

На следующую ночь мы наметили штурм Паревичей и Филаново. Подготовка к нему велась вовсю. Александр Мудров еще днем ушел минировать дороги, чтобы не позволить противнику подбросить к деревням подкрепления. Подтянул к деревням свою сводную артиллерийско-минометную батарею Сергей Иванов. Готовились к штурму и отряды Объедкова, Тараканова, Маркушина.

Против участия самолета в ночном бою Ефимов не стал возражать:

— Только своих минами не накрой, — предупредил он Чернова.

— Постараемся сбросить точно.

Ровно в полночь Борис Чернов на своем «дугласе» появился над Паревичами. На немцев полетели крупнокалиберные мины и противотанковые гранаты. В деревне сразу же вспыхнули пожары. В отсветах пламени партизаны видели, как заметались гитлеровцы. Одновременно Сергей Иванов пустил в ход свои минометы и пушки.

Неожиданным оказалось появление «партизанского» самолета и для немцев, занявших Филаново. Здесь тоже рвались мины, артиллерийские снаряды, началась паника. Стоял грохот и на дорогах, по которым на помощь обоим гарнизонам фашисты пытались подбросить подкрепления.

Немцы вскоре пришли в себя и начали оказывать сопротивление. Каждый дом, подвал, сарай приходилось окружать, забрасывать гранатами, дело доходило до рукопашных схваток. Гитлеровцы пытались пробиться к школе и к магазину, где у них были сложены пулеметы и боеприпасы. Партизаны Объедкова начали было отходить, но в этот момент на помощь подоспела рота Маркушина. Огнем из автоматов и гранатами она смяла немцев.

В сараях Шелякин обнаружил автомашины. На одной из них стояли бочки с бензином. Их подкатили к овощехранилищу, где засели немцы, вылили бензин в вентиляционные трубы и подожгли. Бой стал постепенно утихать. Все реже и реже слышались выстрелы. Потом смолкли и они. Партизаны постепенно собирались к школе, подтаскивая сюда трофейное оружие и боеприпасы.

Сюда же переулком возвращался комиссар Дуранин, который с двадцатью партизанами закончил уничтожение засевших на краю деревни гитлеровцев.

Неожиданно послышался шум в бане. Там оказались гитлеровцы. Петр Андреевич, не раздумывая, раскрыл дверь и бросил в баню пару противотанковых гранат. И в этот момент по партизанам хлестнули с огорода две пулеметных очереди. Двенадцать партизан упали замертво.

Когда я прибежал туда, Дуранин был еще жив. Как ни в чем не бывало комиссар отряда хвалил Шелякина, Леонида Петрова, Ефима Зонова и других партизан, которые отличилсь в бою. Речь его становилась все тише, лицо бледнело. Затем он приподнялся, придерживаясь за меня, и тихо произнес:

— Кажется, я умираю.

Ноги подкосились, и он упал. Я его поднял на руки, пощупал пульс. Он не бился, рука была холодной. Петя Гурко взял его автомат, и мы понесли Петра Андреевича.

Погибших партизан хоронили на опушке леса у деревни Раево. Стоял теплый июльский день. У изголовья Петра Андреевича сидел Петя Гурко. Глаза его воспалены, слез нет — они все выплаканы. Безмолвно стоят партизаны, жители окружающих деревень.

Я открываю митинг. Вслед за мной выступает Григорий Иванович, за ним — соратник Петра Андреевича Дуранина командир отряда Виктор Павлович Объедков.

— Сегодня мы хороним своих боевых друзей. Они отдали жизнь за Родину, за народ, — говорит Объедков. — Мы не забудем их героизма. Советский народ будет свято чтить тех, кто не пожалел себя в боях с врагами Родины, терпел лишения и сложил голову ради свободы и независимости своего народа.

Один за другим выступают партизаны. И каждый дает клятву не щадить жизни для полной победы над фашистами.

Тихо опускают в могилу гробы. Вырастает земляной холм. Ставятся алые звездочки с прикрепленными внизу дощечками, на которых, написаны имена погибших. Дети осыпают могилу полевыми цветами. Гремит троекратный залп.

Науму Абрамовичу вновь досталась нелегкая работа. На засаду Егорова напоролись грузовые автомашины с солдатами. Среди убитых оказались два гитлеровских офицера. Один из них — Отто Фейберг — только что прибыл из Берлина.

В его полевой сумке нашли командировочное удостоверение с полномочиями для проверки боевых действий по ликвидации партизан в районе Дно — Чихачево, приказ, которым ему предоставлялись права вершить суд над теми, кто проявляет трусость в борьбе с партизанами. Самым ценным оказалось распоряжение по войскам, которые второго августа должны были начать генеральное наступление на партизанский край.

— Что ж, будем встречать с музыкой, — сказал Ефимов.

Подрывники заминировали все дороги, просеки, танкопроходимые места, переправы и переезды через речки. Четыре их группы отправились в район станции Дедовичи.

Наступило второе августа. С раннего утра над нами непрерывно летали немецкие разведывательные самолеты. Но над лесами уже не вился дым от партизанских костров и кухонь. Обезлюдели деревни, дороги, лесные тропинки и поляны. Только в деревне Раево, где раньше размещался штаб бригады, толпились люди, подъезжали и уезжали на лошадях связные, создавая видимость, что мы ничего не знаем о предстоящем наступлении.

Штаб еще два дня назад переехал в глухой лес, но фашистские самолеты непрерывно «висели» над деревней.

Только к вечеру, когда спал зной, от первой группы разведчиков поступило донесение: «В направлении деревень Сачки, Хохлово, Русино, Ручьевая и дальше на Паревичи движутся десять танков, двадцать шесть вездеходов с автоматчиками. По показанию пленного, гитлеровцы намереваются заночевать в Хохловке и Русино».

Вскоре прислала донесение вторая группа. Она сообщала, что со стороны станции Дедовичи по дороге на деревню Тюриково прошло семь вездеходов с минометами, восемь легких танков и более семисот солдат пехоты.

Одновременно несколько колонн пехоты с артиллерией и танками двигались от города Дно на деревни Красный Луг, Хвершовку и Алексино. Немало сосредоточилось войск и на станции Ашево, в Чихачево, на разъездах, в районном центре Дедовичи.

Теперь замысел врага стал ясным. Он намеревается не только взять в кольцо район действий нашей бригады, но и окружить почти всю территорию партизанского края. Для этого были стянуты части 16-й армии и переброшено несколько дивизий из-под Ленинграда.

Перед партизанами встала задача — затянуть противника в леса и болота, измотать его, уничтожить как можно больше техники и живой силы, задержать врага до поздней осени и тем самым сорвать намечаемое августовское наступление на Ленинград.

Ночь с третьего на четвертое августа для нас была особенно напряженной. Целый день мы с Ефимовым объезжали отряды, проверяли готовность партизан и поздним вечером вернулись в штаб.

Предстояли серьезные и ожесточенные бои. Против народных мстителей гитлеровцы бросили десятки тысяч солдат, более сорока танков, много минометов, артиллерийских орудий, авиацию.

Вся ночь прошла в подготовке к предстоящим боям. И только когда заалел восток, мы отправились передохнуть хотя бы на пару часов. Я долго ворочался с боку на бок, но сон не приходил. Рядом с открытыми глазами лежал Ефимов.

— Что, не спится? — спросил я Григория Ивановича.

— Не могу заснуть.

— Я тоже. Пойдем на Болотню, все равно скоро вставать, — предложил я, и мы пошли на речку.

Солнце уже вставало. Его лучи проникали сквозь чащу леса, сгоняя с травы ночную росу.

Не успели мы ополоснуть воспаленные от бессонницы лица, как послышался гул самолета. «Костыль» летел со стороны города Дно. Вслед за ним пролетело еще три самолета. Они облетели лес и снова повернули на запад.

Приблизительно через час со стороны деревни Русино донесся гул двух сильных взрывов. Вслед за ними раздалось еще два — на этот раз со стороны Красного Луга.

— Кажется, началось, — нарушив молчание, сказал Клочко. Взрывы стали слышаться один за другим. Вскоре к ним присоединились артиллерийские раскаты.

К полудню гитлеровцы начали наступление. Они двигались на нас с трех направлений. Впереди шли танки, вслед за ними вездеходы с пехотой и минометами.

Но вскоре их движение застопорилось: на партизанских минах подорвалось восемь танков, несколько вездеходов и автомашин.

«Разрешите сделать нападение на колонны. Фашисты лишились танков», — настойчиво просили командиры отрядов, высылая донесения через каждые полчаса.

Ефимов был неумолим.

— Противника пропускать. Дороги минировать заново, — приказывал он.

К вечеру фашистские колонны втянулись в деревни Гористая и Хвершовка и остановились на отдых.

— Знакомые деревни, здесь начнем первый налет, — сказал Ефимов и приказал отрядам скрытно подтянуться к Гористой и Хвершовке.

К двенадцати ночи отряды заняли исходные позиции. В обеих деревнях сначала ярко горели огни, потом они постепенно стали исчезать. У въезда в деревни одиноко маячили парные часовые, да время от времени по улицам не торопясь проходили патрули.

Прошел еще час, за ним второй.

— Можно начинать, — сказал Ефимов Сергею Иванову, который на одну ночь оставил свою батарею и вновь вернулся к обязанностям разведчика.

— Не беспокойтесь, снимем без шума, — ответил Иванов и махнул рукой своим разведчикам.

Часовых действительно сняли без шума и очень быстро. Путь в Гористую был открыт.

Через несколько минут партизаны отряда Объедкова молниеносно окружили дома, занятые гитлеровцами, и бесшумно уничтожили часовых, задремавших около танков и автомашин. Из баков немедленно выпустили горючее и подожгли их. Гористая сразу же осветилась красноватым пламенем.

Это был сигнал для остальных. В дома полетели гранаты, по окнам ударили автоматные очереди.

Спросонья гитлеровцы полураздетые выпрыгивали в окна, пытались укрыться в сараях, между гряд, в ботве картофеля, залезали в сено. Но их всюду настигали партизанские пули.

Сильное сопротивление оказали фашисты, укрывшиеся в помещении магазина. Толстые кирпичные стены надежно прикрывали их от огня партизан. В полуподвале и окнах верхнего этажа они установили пулеметы и держали под прицелом всю площадь возле магазина.

— В лоб не полезем. Пробирайтесь со двора, — сказал Объедков. — Видимо, здесь штаб.

Виктор Смирнов, Михаил Патаскуев и Семен Марков продолжали с ожесточением обстреливать окна магазина, отвлекая внимание осажденных. Тем временем около пятнадцати партизан пробрались во двор. Вход в подвал оказался забаррикадирован, кованная железом дверь — заперта.

— Давай противотанковую! — крикнул Ефим Зонов и потянулся к поясу Федора Зарубина.

— Я и сам умею, — ответил Зарубин и, отведя руку Ефима, пошел вперед.

Короткий взмах — и граната глухо ударяется в окованные железом двери. Сверкает пламя, раздается оглушительный взрыв.

Теперь немцы поняли, что живым им не уйти, и через проломленные двери открыли пулеметный огонь. За толстым простенком стоял уже Ефим Зонов.

— Ничего, была бы дыра. А граната туда проскочит. Он одну за другой метнул в темнеющее отверстие две трофейные гранаты.

Пулемет смолк.

Зарубин метнулся к двери, но его зацепил за пиджак Зонов.

— Дурак, куда лезешь? Они, может, хитрят. — И еще забросил в дверь противотанковую гранату. — Теперь вошли.

Нащупав узкую лестницу, партизаны двинулись по ней. Небольшая узкая дверь вела в первый этаж. Здесь было пусто. Но с верхнего этажа немцы продолжали стрелять.

Гранат у Зоноза и Зарубина уже не было.

Зарубин пополз по лестнице, следом за ним Зонов. Судя по стрельбе, пулеметов было два и стояли они по углам.

— Бери правого, я — левого, — шепнул Зарубин и вскинул автомат. На фоне окна Зонов увидел две полураздетых фигуры, прильнувших к пулемету. Он не спеша навел автомат на окно, немного опустил его и дал короткую очередь. Гитлеровцы как-то неуклюже отпрянули от пулемета и, изгибаясь, рухнули на пол.

Только теперь партизаны поняли, как они устали и как напряжены у них нервы. Оба подошли к окну.

Автомашины уже догорали. Около них, утомленные ночным налетом, расхаживали партизаны, подтаскивая сюда трофейное оружие. Взвалив на плечи пулеметы и коробки с лентами, туда же пошли и Зонов с Зарубиным.

Начало светать. Отряды Объедкова и Тараканова не стали задерживаться в Гористой и потянулись к условленному месту сбора. Сюда же вернулся отряд Маркушина и Садовникова, разгромивший в ту же ночь немецкий гарнизон в Хвершовке.

Около небольшого костра сидели Ефимов, Маркушин и Садовников. Перед ними лежала карта. Григорий Иванович что-то усердно доказывал командиру отряда Маркушину. Я подошел ближе.

— Пойми, Алексей Петрович, немцы уже знают о разгроме в этих деревнях и через пять-шесть часов пошлют сюда новый батальон, а то и больше. Другой вопрос — откуда они его снимут. Мое предположение — из Красного Луга через деревни Огурово и Скрипливку: там у них большие силы… Мы должны схитрить. Будем ждать их не здесь, а перехватим на марше.

— Что предлагаете? — спросил его Садовников.

— Не догадываешься?

— Знаю, что меня или Алексея Петровича пошлешь на перехват гитлеровцев, но куда — не пойму.

— Сейчас поймешь. Смотри на карту, Алексей Петрович, тебе идти. Здесь около Огурово показан лес. Но его нет — немцы в прошлом году весь вырубили. Чуть левее — мелкий сосняк. Вот там тебе и засада. Растяни людей так, чтобы охватить всю поляну.

— Людей не хватит.

— Дам роту Романова и пулеметов побольше. Гранат возьмите по три на каждого.

— Когда выходить?

— Через три часа. Пусть люди пару часов поспят.

Взошло солнце. Оно поднималось на небо не спеша. Вместе с ним появились и самолеты-разведчики. Они по нескольку раз проносились над нами, потом улетели к Хвершовке, где несколько партизан для обмана летчиков разожгли небольшие костры. Вскоре оттуда послышались разрывы бомб, и спустя несколько минут над нами пролетело звено «юнкерсов».

— Теперь понятно? — сказал Ефимов, Маркушину.

— Понял: немцы думают, что наша стоянка еще там.

— Вот именно. Поэтому твой отряд они и не думают встретить у Огурово. Только, смотри, не демаскируй себя, пусть все лежат тихо.

— Не впервой, знают, что делать, — заверил Маркушин.

Шли только лесом. В вещевых мешках лежали лишь патроны да по нескольку сухарей. За два часа прошли четырнадцать километров и сразу же замаскировались в молодом сосняке. Сосняк тянулся вдоль дороги метров на семьсот.

Фашистскую колонну заметили во второй половине дня. Она двигалась ускоренным маршем, над ней поднимались густые облака пыли. Впереди ехали мотоциклисты. За ними, ощетинившись пулеметами, катили три бронетранспортера. Столько же их следовало позади колонны. В центре этого эскорта ехали тридцать грузовиков, полные солдат.

Колонна все ближе и ближе. Вот из-за пригорка показались мотоциклисты. Они немного задержались и, увидев, что леса нет, снова двинулись вперед. Вслед за ними перевалили через пригорок остальные машины.

Вот перед партизанами замелькали сидящие в грузовиках и вездеходах гитлеровские солдаты. Из-под веток сосен хорошо были видны их лица.

— Непрошенные гости приехали, — с издевкой сказал пулеметчик Николай Мальчевский. И не выдержал. Пулеметная очередь резанула по грузовику, он сразу же ткнулся в канаву. На него наскочила вторая машина, а водитель третьей от неожиданности свернул в кювет, и она опрокинулась. В лесную тишину сразу же ворвались разрывы гранат, автоматные и пулеметные очереди.

Бронетранспортеры пытались развернуться и скрыться за пригорком. Но выскочившие из перелеска Семен Марков и Федор Зарубин успели бросить под машины гранаты, а затем стали поливать пехоту из «ручников».

Виктор Смирнов заметил, что из пробитого бака автомашины хлещет на землю бензин. Подобрав немецкую пилотку, Виктор поджег ее и бросил в лужу бензина. Пламя охватило автомашину, перекинулось на остальные грузовики. Начали рваться патроны, гранаты. Немцы уже лежали в кюветах по ту сторону дороги и вели огонь. Теперь они бросились бежать. Преследовать их не стали.

В тот же день отличились, как всегда, подрывники Мудрова. Ночью они заминировали переправу через реку Шелонь. На подходе к ней уложили фугас, от действия которого должно было взорваться все минное поле.

Расчет минера оказался верным. Отсутствие моста вынудило немецкий батальон остановиться. Гитлеровцы сгрудились на минном поле. Кто-то из них наступил на взрыватель фугаса. Раздался оглушительный взрыв, за ним другие.

Четыре вездехода с орудием и больше половины солдат и офицеров батальона были уничтожены.

Наступление карателей приостановилось. Им удалось только занять несколько деревень. Однако гитлеровцы не унимались. Они готовились к новому походу на партизанский край. Начали подтягивать свежие силы. В деревне Бычково разместились инженерные части 16-й армии. Штаб 218-й немецкой пехотной дивизии занял деревню Петрово. Сюда же пришли и 4-й заградительный полк эсэсовцев и несколько карательных отрядов.

Партизаны не знали ни сна, ни отдыха. Они продолжали уничтожать фашистов из засад, совершали смелые налеты на гарнизоны, минировали дороги. Большая группа подрывников во главе с командиром отряда Алексеем Ильичем Садовниковым «наводила порядок» на железной дороге Дно — Порхов, пуская под откос военные эшелоны.

Все дороги, идущие в Петрово, партизаны взяли под усиленный контроль. По ним шло интенсивное движение. Чаще всего в штаб проезжали под большой охраной какие-то офицеры.

— Они что-то затевают, — сказал Ефимов, когда ознакомился с результатами разведки.

— Достанем «языка» и выясним, — согласился начальник штаба.

В ту же ночь в штаб привели немецкого радиста из деревни Петрово. Он рассказал о расположении войск в деревне, о содержании переговоров, которые вели штабные офицеры. Переговоры сводились к тому, чтобы дивизия как можно быстрее закончила операции против партизан и после этого выехала под Ленинград. К выезду на фронт готовились и инженерные части.

— Нужно сделать так, чтобы они не попали туда, — предложил Ефимов.

— Своими силами не справиться, — возражал Клочко.

— Попросим помощи у второй бригады.

В этот же день штаб получил ответ: «Помощь окажем. Готовьте операцию».

С наступлением темноты наши отряды окружили Бычково. Фашисты ничего не подозревали. Они спокойно разгуливали по улицам, чувствуя себя в полной безопасности.

В одиннадцать вечера немцы дали отбой, и в деревне все замерло. Лишь изредка доносилось шарканье сапог часовых, да кто-нибудь из немцев изредка пускал ракеты или короткую автоматную очередь в сторону леса.

В полночь Алексей Маркушин повел партизан на штурм деревни. Боевые группы во главе с командиром роты Сушко сняли часовых. Вслед за ними роты Шелякина, Романова и отряд Новаковского окружили штабные помещения, склады с имуществом и дома, где жили фашисты.

— Все готово, — доложили связные Маркушину.

— Раз готово — начали. — И красная ракета прочертила ночное небо.

Через несколько секунд начали рваться гранаты, застрочили автоматы, поднялись языки пламени над складами и гаражами оккупантов.

…Последними из деревни уходили Клочко с ротой Шелякина. Горели дома. Черный дым стоял над большим сараем, где когда-то хранились колхозные молотилки и сеялки. Сейчас он горел вместе с хранившимися там кабелем, телефонными аппаратами, радиостанциями.

Около сарая одиноко стоял пулеметчик Мальчевский.

— Чего стоишь, Николай? — спросил его Шелякин.

— Жалко.

— Кого жалко?

— Сарай жалко. Люди строили, строили, а в одну ночь их труд в пепел превратился.

— Думаешь, мне не жаль. И у меня печется сердце. Наше ведь горит.

Бывший тракторист, партизан-пулеметчик постоял еще с минуту, потом снова взвалил на плечо свой пулемет и стал догонять роту.

А дорогой Клочко и Ефимов уже решали вопрос о налете на штаб дивизии.

Разгром штаба дивизии командование бригады назначило на восьмое сентября. Но срок пришлось изменить. Вскоре на наших разведчиков, залегших у деревни, наткнулась группа немецких солдат. В молниеносной схватке автоматными очередями разведчики уничтожили их. Только один, спрятавшись за толстый пень, остался жив. Им оказался писарь оперативного отдела штаба дивизии Ганс Гафакер.

Допрос начал сам Григорий Иванович. Он сначала скрутил козью ножку, хотя сам никогда не курил, и протянул кисет с самосадом писарю:

— Закуривай, это не помешает нашему разговору.

Пленный посмотрел на Ефимова и, поняв, что партизанский командир с ним не шутит, набил трубку самосадом.

— Доволен, что попал к партизанам? — спросил Ефимов Гафакера.

— Нет.

— Почему?

— Все наши солдаты боятся партизан и считают дни, когда мы отсюда выберемся.

— Сколько же дней осталось, чтоб выбраться отсюда?

— Два дня.

— Точно два дня? — переспросил Григорий Иванович.

— Вчера получили такой приказ. Второго сентября наш штаб должен грузиться на станции Дно и следовать под Ленинград.

— Слышал, Виктор Павлович?

— Конечно, слышал, — ответил Клочко.

— Что будем делать?

— Зевать не надо.

— Я так же думаю. Завтра, пожалуй, начнем. Иначе будет поздно.

Напасть на штаб дивизии решили не ночью, как это делали прежде, а с наступлением темноты, когда основная масса солдат после ужина собиралась в огромный сарай, где показывали кинокартины.

Нападение на гарнизон начал Сергей Иванов со своими разведчиками. Меткими выстрелами из «бесшумок» они сняли часовых у дзотов и блиндажей. Мимо них сразу же просочились штурмовые группы Маркушина, Тараканова, подрывники Мудрова.

С другой стороны через кустарники поползли партизаны Шелякина. У них особый объект — сарай, где только что начался киносеанс для солдат и офицеров.

Охватывая сарай в полукольцо, двинулись вперед двадцать партизан с противотанковыми гранатами. Они тихо ползли между огородных гряд. Следом за ними пробирались пулеметчики.

Вот и плетень. За ним метрах в пятидесяти сарай. Партизаны приподнимаются и сквозь щели плетня видят, как у двери толпятся гитлеровцы.

Шелякин взмахивает рукой, и в толпу летят гранаты. К их грохоту присоединяются пулеметные и автоматные очереди. Сарай охватывает пламенем. Площадь перед сараем покрывается трупами. Фашисты бегут к дзотам. Но там их встречают пулеметным огнем разведчики Иванова.

В здании школы, где расположился штаб дивизии, гитлеровские офицеры успели забаррикадировать все двери, окна и вели оттуда огонь. Попытка партизан подойти к зданию с ходу не удалась. Тогда кто-то из партизан выкатил в переулок захваченную противотанковую пушку и открыл из нее по школе огонь прямой наводкой. После пяти выстрелов стена рухнула. Через пролом партизаны ворвались в помещение. Гитлеровцы перебрались в подвал. В открытый люк полетели противотанковые гранаты. Несколько фашистов сумели выбраться на улицу через подвальную дверь, но тут же были скошены огнем из автоматов.

Партизаны, увлекшись боем, даже не заметили красных ракет — сигнала отходить.

Только после пятой ракеты они начали уходить в лес, унося с собой убитых и раненых товарищей и трофейное оружие.

В следующую ночь партизаны находились уже за пятнадцать километров от деревни Петрово. По пути они разгромили вражеский гарнизон в деревне Вязовка и снова, через болота, ушли в непроходимые леса.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Разгром гарнизона в Вязовке был последним нашим крупным ударом по оккупантам в этом районе. Почти полуторамесячные непрерывные бои измотали силы партизан. Приходилось сражаться днем и ночью, без сна и отдыха, без горячей пищи.

С прибытием на новое место отряды расположились в болотистых лесах. Некоторые даже спали на подмостках — кругом стояла вода. Не стало у нас ухошинского аэродрома, который гитлеровцы разбомбили еще в первых числах августа. Мы создали в другом месте небольшую посадочную площадку, но и ее вскоре обнаружили немецкие летчики. Снабжение прекратилось. Боеприпасы и медикаменты подходили к концу.

В таком же тяжелом положении находились вторая, третья и первая бригады.

Вражеские войска с каждым днем сжимали кольцо окружения, прижимая нас к озерам и непроходимым болотам. Мы потеряли обоз в несколько сот повозок, большие запасы продовольствия.

Пятого сентября мы оставили последнюю деревню Махарево и расположились на узкой полосе земли. Позади на многие десятки километров протянулись непроходимые болота. К востоку лежало заросшее озеро, проходить по нему могли только смельчаки. Перед фронтом нашей бригады стояли две фашистские дивизии, спешно переброшенные из-под Ленинграда.

Начались назойливые дожди. Они шли непрерывно, и мы со дня на день ожидали, что разбухшие от воды болота вот-вот лишат нас спасительной полоски земли.

Седьмого сентября Вифатнюк принял радиограмму из Ленинграда: «Оставить партизанский край, рассредоточиться, сохранить личный состав. Новое место базирования — леса вокруг озера Радиловское.

Жданов».

— Не близко. Двести километров с гаком, — прикинул на карте Клочко, когда прочитал распоряжение Андрея Александровича Жданова.

— Справа не пройти — болото, — доказывал Клочко Ефимову. — Мимо Махарево не пролезешь: две дивизии — не батальон, их не сковырнешь с места. Только потеряем людей.

— Как тогда быть?

— Черт его знает. Знаю одно — надо выбираться отсюда сегодня ночью. Завтра будет поздно, немцы нащупают нас и загонят в озеро.

В их разговор вмешался я:

— Нужно проверить болото. Это заросшее озеро, как рассказывали местные жители, проходить его колонной рискованно, но врассыпную можно. Не всегда следует верить картам. Надо послать разведку.

Ефимов вызвал Сергея Иванова.

— Сергей, нужно найти путь через болото.

— Это нелегко. На нем нет ни одного кустика, не замаскируешься: фрицы сразу заметят.

— А ты по-пластунски проползи. Пойми: спасение всех людей — это ответственная задача. Опасные места отметьте вешками.

— За нами дело не станет.

Ефимов тут же вызвал командиров отрядов и комиссаров, политруков и командиров рот.

— В вещевом мешке у каждого партизана должны быть только продукты, сотня патронов, гранаты, шесть-восемь шашек толу. Остатки тола отдать Горячеву. Все равно у него сейчас нет ни маслозаводов, ни мастерских.

— Зачем мне тол, у меня своего груза хватит, — запротестовал Горячев.

— Что за груз?

— Муки мешков восемнадцать, мяса пятнадцать туш, сухарей больше двух тонн да сахару пуда три.

— Мешки с мукой спустить в озеро. Они не пропадут. Будет время, приедешь — заберешь, а мясо — по отрядам. Срок исполнения один час.

— Что делать с минометами?

— Тоже в озеро. Будет время — вытащим.

Часа через три вернулся Иванов со своими разведчикам.

— Через болото пройти можно только врассыпную и то ползком. Есть незаросшие глубокие котлы-ямы. Их много, некоторые пометили белыми флажками, — кратко доложил Иванов.

— Значит, пройти можно?

— Конечно. Только соблюдать осторожность и не лезть куда не надо.

Дождь кончался.

Фашисты изредка постреливали из минометов, запускали осветительные ракеты и вешали «фонари».

Мы подтянулись к опушке болота. Позади нас остались догорать небольшие костры, в них горело брошенное имущество.

В последние минуты мы с болью в сердце утопили минометы и пушки. Злым ходил Петр Агафонович Горячев. Он немало приложил забот, чтобы создать огромное хозяйство бригады. Теперь многое брошено в болото, горит в кострах. Он похудел, осунулся. Незаметно от командира бригады Горячев пытался спасти самых лучших лошадей с седлами. Пока Иванов докладывал, что по болоту можно пробраться, Горячев пытался пустить их через заросшее озеро. Но лошади не прошли и пяти метров, как стали проваливаться и тонуть.

Ровно в полночь мы двинулись на болото. Впереди шел Сергей Иванов со своими разведчиками. Следом за ним, еле вытаскивая ноги из грязи, двигались врассыпную отряды Маркушина, Объедкова, Тараканова, Садовникова. Вперемежку между ними шли «женский батальон» начальника АХО Горячева, санчасть Пашнина.

Пройдена первая сотня метров. Не слышно ни разговоров, ни стука. Доносятся только тяжелые вздохи да бульканье воды. Слева — узкая полоса метров в двести, где расхаживают немецкие часовые.

Неожиданно Виктор Смирнов проваливается в «котел», и, вздымая брызги воды и грязи, плюхается в воду станковый пулемет. На помощь товарищу спешит Ефим Зонов, но и он исчезает под водой. Движение приостанавливается. К месту происшествия подбегает Маркушин.

— Не задерживаться, ползите вперед, — приказывает он и бросает конец веревки Смирнову и Зонову.

Возню на болоте, видимо, услышали немецкие часовые. Они навешивают над болотом пару фонарей и открывают бешеную стрельбу. Пули свистят над головами партизан, сбивают сухие камышинки. Над болотом стоит мертвая тишина. Партизаны лежат в воде и не двигаются. Холодная вода быстро просачивается сквозь одежду, леденит тело. Зыбкая почва оседает вниз и засасывает людей. Единственный выход — ползти, иначе утонешь.

Только несколько партизан во главе с Маркушиным возятся вокруг Зонова и Смирнова, которые уже нахлебались воды и грязи.

— А пулемет, его найти надо, — шепчет Маркушину Смирнов.

— Ползи, черт с ним, с пулеметом. Другой достанем, — сердится Маркушин.

— Этого жалко, хороший станкач был, — оправдывается Смирнов и снова лезет в воду. Она покрывает его по шею. Смирнов ногами нащупывает пулемет.

— Вылезай из воды, — не вытерпев, говорит Маркушин и пытается стукнуть его палкой, но Смирнов ныряет под воду.

— Ну упился, — вылезая, шепчет Смирнов, вытаскивает станкач и взваливает его на плечи.

Партизаны ползут по болоту молча. Некоторые начинают стучать зубами от холода, но, собрав волю, ползут и ползут вперед. Каждый знает, что вот-вот ноги почувствуют твердую землю, где можно согреться и обсушиться.

Воды постепенно становится все меньше и меньше. Впереди виднеются кривые сосенки, за которыми сплошной стеной стоит лес.

Где-то слева осталась деревня Махарево, а справа Лебяжье. Глуше становятся выстрелы, на потемневшем небе блекнут линии запускаемых немцами ракет. Это радует партизан. Главная опасность миновала.

— Привал, — приказывает Ефимов, когда бригада вышла на большой километровый остров, почти сплошь усеянный огромными валунами. Сразу же вспыхивают небольшие костры, начинается сушка промокшей и грязной одежды.

В этой полураздетой толпе Григорий Иванович с трудом разыскал Сергея Иванова. Тот сидел на огромном валуне и сушил вместе с Виктором Смирновым свои сапоги, от которых валил густой пар.

— Сожжете, в чем будете ходить? — зашумел Горячев.

— Товарищ начальник АХО, разведчики занимаются самоснабжением, кроме варева, — смеясь ответил Иванов.

— Это я знаю.

— Знаешь, зачем ругаешь?

— Что мне делать? Продукты кончаются, обоза не стало. Где теперь все достать?

— У немцев.

— Попробуй.

— И достану, — заявил Иванов.

У Горячева была особая страсть к лошадям, поэтому он сразу же сделал заявку на лошадей.

— Будь спокоен, как только пойдем в разведку, приведем пару немецких куцехвостых лошадей.

— Ну вот и хорошо. Напросился, — сказал Григорий Иванович, который стоял позади Иванова и пока не вмешивался в разговор.

— На что напросился? На лошадей? Приведу и не одну, а десяток.

— Не об этом речь. Знаю, что достанешь. Напросился на другое — на разведку.

— Да я хоть сейчас готов. — С этими словами Сергей Иванов соскочил с валуна и натянул разбухшие сапоги.

— Что, работа есть?

— Есть.

— Куда пойти, что сделать?

— В Ново-Николаевку. Мимо нее будем проходить.

— Задача?

— Как всегда: где немцы? сколько их? что делают? Главное, узнать о переправе через Шелонь. Кого возьмешь с собой?

— Виктора Горшкова, Ивана Зарубу, Петра Механошина, Михаила Новокрещеных и Степана Данильчука.

— Зачем так много?

— Веселее, да и для Горячева лошадей надо достать, — смеясь, ответил Иванов.

Они вернулись ранним утром девятого сентября, когда мы устроили очередной привал. Впереди ехал на немецком тяжеловозе Сергей Иванов. Сзади него на таких же лошадях с короткими хвостами ехали Иван Заруба и Михаил Новокрещеных, ведя в поводу две лошади. На одной из них через седло была перекинута человеческая фигура. Кавалькаду замыкали Петр Механошин и Степан Данильчук. У штабного костра они спешились, осторожно сняли с лошади человека, положили его около костра. Это был разведчик сибиряк Виктор Горшков. На лице его запеклась кровь.

Виктора Горшкова знала вся бригада. Весельчак и балагур, лихой гармонист и танцор, он в то же время был непревзойденным разведчиком. Война застала Виктора на границе. В ожесточенных боях их полк сильно поредел; полковому врачу дважды пришлось извлекать пули из тела Виктора Горшкова. Солдат оказался живучим и ни за что не хотел отправляться в тыл. Лишь с тяжелой контузией его доставили в госпиталь. Однако через три дня Горшков сбежал оттуда. Но его полк уже отступил. Солдат оказался в тылу у немцев. Лесами и болотами разведчик пробирался на восток, пока не набрел на нашу партизанскую бригаду. Он воевал вместе с нами больше года. К нему привыкли, и трудно было поверить, что Виктора больше нет.

— Как это случилось? — нарушив молчание, спросил Иванова Горячев.

Сергей не ответил. Все смотрели на убитого разведчика. Говорить не хотелось.

— Подошли мы к Ново-Николаевке, — с усилием произнес Иванов. — Влезли в большой сарай, смотрим сквозь крышу. Народ есть, а немчуры нет. Ну и осмелели. Пошли по деревне. Виктор заметил какое-то объявление на доме. Стал к нему подходить. А из дома выстрелили. Он и упал. Подходим — Виктор уже мертвый.

— Кто убил?

— Святоша какой-то. Он старостой был.

— Вы его нашли?

— Конечно. Стрелял-то он из подвала своего дома. Данильчук его заметил и одним махом перескочил плетень. И прямо в подвал. А он, сука, по Данильчуку выстрелил, да промахнул. Стукнули его прикладом и выволокли на улицу. Народ, конечно, собрался. Ну и говорят нам:

— Стрелять его, гада, надо. Он предатель. Многих наших немцам выдал да и нас грабил.

Проверили. Справку у старосты нашли, комендант Красных Струг выдал. Доверил ему, святоше, забирать все у населения для фашистов, садить в каталажку подозрительных.

— Почему, говоришь, он святоша?

— Фамилии не сказал и все назывался рабом божьим.

— Ну, а дальше что?

— Проверили весь дом. В подвале и в кладовых, почитай, сотню мешков с зерном и мукой нашли, а сапог, валенок и полушубков — не сосчитать.

— Куда их девали?

— Раздали в деревне. Население сначала боялось брать. Потом взяли.

— Чего им бояться, свое брали.

— То-то и оно. Говорят, вот возьмешь, а немец приедет, отберет обратно, да и постреляет за это. Иванов их успокоил. Берите, говорит, это все ваше. А немец приедет — скажите, что староста, мол, к партизанам сбежал и все увез с собой. Так и договорились.

Данильчук помолчал немного, затем вытащил из-за пазухи большой лист бумаги с надорванными краями и подал Ефимову.

Григорий Иванович посмотрел лист и подал мне.

Я начал читать вслух:

— «Именем фюрера возлагаю на местные гражданские власти ответственность за порядок и организованность во вверенных им населенных пунктах и прилегающей к ним местности. Для решительной борьбы с лесными бандами и партизанами, а также подозрительными лицами приказываю:

1. В целях усиления борьбы с партизанскими отрядами вменить в обязанность волостным старшинам и сельским старостам при появлении неизвестных лиц или групп немедля с нарочным сообщать в комендатуру. При возможности задерживать и доставлять их ко мне.

2. Предупредить население, что за предоставление ночлега, продуктов партизанам или оказание другого содействия и поддержки виновные будут расстреливаться, а их дома и постройки сжигаться.

3. В суточный срок представить мне списки всех сочувствующих коммунистам, партизанам, их родственников и вести строгое наблюдение за этими лицами».

Приказ был свежим: подписан комендантом двадцатого августа.

Ефимов задумался. Его лицо как будто ничего не выражало, только около виска усиленно задергались вены. Потом он подозвал Иванова.

— Приказ этого коменданта висел в деревне?

— Нет. Староста его раза четыре вывешивал, а он исчезал.

Ефимов снова задумался.

— Лошадей где достали?

— Жители Ново-Николаевки помогли достать. Они их еще в конце августа у немцев угнали и прятали в лесу.

— Добро.

Разведчики принесли и печальное известие.

Все ближайшие переправы через Шелонь оказались взорванными или сожженными. Фашисты заминировали броды через реку, заняли все деревни, усиленно контролировали дороги.

Любой ценой бригада должна была переправиться на северный берег реки, где находились леса и где существовали условия для базирования и получения боеприпасов с Большой земли.

Разведчики вновь отправились в путь.

На окраине деревни Заполья партизаны Механошин и Данильчук зашли в баню. Она оказалась теплой: видимо, накануне кто-то ее топил. Разогрелись, и усталость взяла свое. Они уснули. Проснулись на рассвете.

Утром на тропинке показалась женщина с ведрами. Она шла к реке. В прибрежных кустах перед ней выросли два партизана. От неожиданности женщина уронила ведра, и они покатились по тропинке.

— Не бойтесь, — начал Данильчук.

— А вы не пугайте.

— Мы и не думали пугать. Скажите, немцы в деревне есть?

— Есть.

— Много?

— Не считала, но два взвода немцев и десяток полицейских, если не больше, наберется. Было больше да в Паревичах партизаны побили.

— Смотрите, вы даже военные термины знаете.

— Конечно, раз мой муж командир Красной Армии.

— Где он?

— Такой же вопрос задают, наверное, и вашим женам или невестам, когда у них хотят узнать, где вы и что делаете.

— Мы, как видите, воюем.

— Мой муж тоже воюет.

Женщина рассказала, какие дома в деревне занимают гитлеровцы, где у них посты. На вопрос, есть ли у них пулеметы, ответила:

— Об этом расскажет Виктор.

— Кто такой Виктор?

— Двоюродной брат мужа. Он в полиции служит.

Партизаны удивленно посмотрели на женщину.

— Не удивляйтесь. Он пошел туда, чтоб в Германию не угнали. Ушли бы к партизанам раньше, искали их. Где-то в Мосихе две недели блуждали по лесу и не нашли.

— Он может нас выдать.

— Не беспокойтесь. У него невесту хотят угнать в Германию. Так что к вам придет с ней, да они все с вами уйдут, два десятка, поди, наберется.

Женщина вернулась часа через полтора, принесла партизанам по паре белья, горячей вареной картошки, огурцов, хлеба. Вслед за ней появился двоюродный брат ее мужа — Виктор Гаврилов.

Это был парень лет девятнадцати, крепкий, с живыми глазами. Он сразу же завел разговор о переходе к партизанам.

— В полиции мы решили служить для того, чтобы не ехать в Германию и чтобы в наши деревни немцы не присылали негодяев со стороны. Службу несли для проформы, а где можно пакостили оккупантам, позапаслись оружием.

— И много таких полицейских? — поинтересовался Данильчук.

— Двенадцать парней.

— Что ж, пусть собираются.

— Повременить немного надо.

— Почему?

— Насолить немцам хочется, вы помогите нам.

— Что вы хотите сделать? Перестрелять? Их больше сотни, а вас двенадцать человек. Как видишь, силы неравные.

— Взорвем их. У них есть взрывчатка, но как ей пользоваться — не знаем.

— Тогда это дело другое. Сейчас научим.

Данильчук и Механошин рассказали, как использовать тол, куда поставить взрыватели. Решили заложить весь тол под здание школы. Его оказалось два ящика.

Днем полицейские подвозили дрова и воду на кухню к школе. Они уже увезли из пожарного сарая тол, а в молочном бидоне — бензин.

С наступлением темноты полицейские, как обычно, начали патрулировать по деревне.

Но чаще всего они прогуливались около школы, где размещались гитлеровские офицеры и солдаты. Незаметно подтащили тол к простенкам школы, установили взрыватель и протянули под досками за сарай прочный шпагат.

В полночь подпоили самогоном немецких часовых и вынесли из школы три ручных пулемета и несколько автоматов. Не забыли и про сарай, где гитлеровцы хранили мины и взрывчатку. Его облили бензином и подожгли. Пламя сразу же охватило сарай. В это же время раздался взрыв и под школой. Здание как-то неуклюже вздрогнуло и начало рушиться, потом вспыхнуло. Под обломками было похоронено около сотни гитлеровцев.

Виктор Гаврилов хорошо знал расположение всех немецких гарнизонов в местных деревнях. И когда он сообщил, что в деревне Старые Буриги находится большой склад имущества связи, Ефимов немедленно решил разгромить его.

Главными проводниками стали Виктор Гаврилов и его товарищи. Они вывели партизанские группы к немецкой казарме, складу и большому узлу связи.

Когда разгром гарнизона подходил к концу, к Маркушину подошел старик.

— Командир, а у супостатов еще кладовка есть. Вчерась туда они что-то в ящиках понавозили, — сказал он и повел Маркушина во двор какого-то дома.

В сарае и под навесом штабелями были уложены мешки с мукой, ящики с консервами и печеным хлебом, изготовленным немцами еще в 1937 году. Тут же во дворе стояло несколько грузовиков.

Партизаны завели две немецкие машины, загрузили их продуктами. Через полчаса грузовики подъехали к переезду через железную дорогу, который уже оседлал отряд Объедкова.

За три рейса на машинах было вывезено все ценное. С последним рейсом уехали и партизаны.

Буквально через день они разгромили вражеские заслоны и полицейские группы в деревнях Хрычки, Большие Луки, Шлинка и Вяжищи.

Путь к озеру предстоял не легкий. Он проходил почти по безлесной местности, мимо крупных населенных пунктов, в которых стояли большие вражеские гарнизоны. Но какова их численность — мы не знали.

Сергею Иванову снова пришлось идти в разведку.

Вернулся он на вторые сутки.

— Во всех деревнях — пятьсот-шестьсот гитлеровцев. Вооружены автоматами и пулеметами.

— Сила немалая, если она собрана в кулак. Но немцы пока не знают, как мы пойдем к озеру — проселочными дорогами или свернем в леса и болота, — сказал Ефимов.

— По лесам и болотам ходить трудно, да и надоело. Двинем по дорогам, — внес предложение Мудров.

— Ишь ты какой прыткий. Ты любишь на дорогах мосты взрывать. На них тебе вольготно, — смеясь ответил Клочко.

— Вот и напрашиваюсь на работу. Тол пока есть.

— Ты не особенно им разбрасывайся. Он еще пригодится.

— Тол можно достать, — вмешался Иванов.

— Здесь, пожалуй, негде. Но вчера в Замостье пришла машина со взрывчаткой.

— До Замостья далеко — двадцать километров с гаком.

Мудров вытащил карту, посмотрел на нее внимательно и, не отрывая от нее глаз, сказал:

— Слушай, Григорий Иванович, нам надо сначала разгромить немцев в Замостье, где штаб, потом в остальных деревнях.

— Не хитри, Александр Никитич. Знаю: ради взрывчатки такой план предлагаешь.

— Совсем нет. Разгром штаба внесет растерянность в остальные гарнизоны. Тогда и громить их будет сподручнее. Ну и тол будет у нас, — под общий смех закончил Мудров.

— Растерянности у немцев от этого не будет. Они не дураки. Возникнет другое положение: каждый гарнизон станет действовать самостоятельно. Но чтоб удар был более чувствительным, следует одновременно со штабом разгромить гарнизон в одной из деревень.

Выбор пал на Ямкино. Туда, ушел с отрядом Объедков. Замостье досталось Тараканову с Ивановым.

Уже под вечер, когда отряды готовились выступать, к Ефимову прибежал Василий Перемитинов, бывший колхозный шофер из Саратовской области. Григорий Иванович назначил его начальником бригадной «автоколонны» из двух грузовиков. Соскучившись по «барашке», Перемитинов все эти дни возился около автомашин, наводя блеск и чистоту. Теперь он окончательно «загорелся» и ему захотелось действительно создать при бригаде автоколонну.

— Григорий Иванович, отпустите меня с Таракановым, — начал Перемитинов.

— Там без тебя людей хватит.

— Без меня не обойтись.

— Почему так думаешь?

— Некому будет грузовик со взрывчаткой вести.

— Куда и где ты его поведешь? Через Дубровино тебе не проскочить. Там же немцы.

— Проскочу, Мудров объяснил, как это сделать. Только дайте мне трех автоматчиков.

— Зачем тебе они?

— Когда поеду через Дубровино, чтоб ни одна немецкая стерва не помешала.

— Не могу. Тол и так можно захватить.

— Весь его не заберут. Много ли захватят с собой? Ну полтонны, а полторы пропадет. От взрывчатки больше пользы, чем иногда от сотни патронов, — не унимался Перемитинов.

Ефимов понимал, к чему клонит начальник автоколонны. Бывшего шофера, пожалуй, больше всего привлекла автомашина, которую Иванов обрисовал ему как новенькую, какой-то новой марки. Григорий Иванович махнул рукой:

— Отправляйся.

Теперь Перемитинов пошел с визитом к Мудрову, чтобы заполучить трех автоматчиков для сопровождения опасного груза. Стоило ему только заикнуться о том, что начальник «автоколонны» намеревается увести целый грузовик со взрывчаткой, как Александр Никитич отобрал самых отчаянных подрывников и сам пошел с ним на операцию.

Пробраться во двор, где стоял грузовик с толом, и снять часового партизанам большого труда не стоило. И как только начали разгром штаба, Василий Перемитинов вывел машину со двора и на предельной скорости погнал ее к Дубровино. Теперь оставалось самое трудное — проскочить деревню, полную немецких солдат. Перемитинов пошел на хитрость: он включил все фары, хорошо зная, что так может поступить при панике лишь немецкий шофер, и часовые, стоящие в Дубровино, беспрепятственно пропустят грузовик, поскольку им известно, что у партизан нет автомашин.

Увидев мчавшийся на бешеной скорости грузовик, часовые подняли шлагбаум. В Дубровино Перемитинов поехал медленнее. Впереди оставалось еще одно препятствие — часовые у выезда из деревни, которые вряд ли могли ночью безоговорочно выпустить из деревни автомашину. Так оно и случилось. Часовой не поднял шлагбаума, а направился к грузовику. Это обстоятельство тоже предвидели и Мудров, и Перемитинов. Часового оглушили, как только он подошел к двери кабины.

Теперь Перемитинова нельзя было удержать. Через разведчиков он узнавал, где в деревне стоят немецкие грузовики, и вместе с партизанами уходил на операцию. С ним, как правило, Мудров посылал своих подрывников, которые выискивали в деревнях взрывчатку. Они обязательно возвращались с двумя-тремя автомашинами, нагруженными боеприпасами, продуктами. Среди трофеев был, конечно, и тол.

Мудров и его группа подрывников торжествовали.

Но сколько бы ни доставал Перемитинов толу, Мудров после каждой поездки спрашивал его:

— Васенька, где взрывчатка?

— Александр Никитич, ты что целый день ешь взрывчатку?

— Васенька, голубчик. Знаешь, что подрывники опять эшелон фашистский под откос пустили и ухлопали на это, черти, два пудика с гаком?

Перемитинов всегда расспрашивал о подробностях, и с большим вниманием, как будто хотел стать подрывником. Выслушав Мудрова, он вручал ему ящик или два толу.

Александр Никитич не жалел взрывчатки. Еще во время перехода к озеру Радиловскому он со своими подрывниками уходил в сторону от основного маршрута километров за тридцать-сорок к железнодорожным перегонам, шоссейным дорогам, минировал их, взрывал эшелоны, мосты, склады.

Не сиделось ему без дела и сейчас, когда бригада вышла в районы с широкой сетью дорог, многочисленными населенными пунктами, где проходили железнодорожные пути на Ленинград, Оршу, Витебск, Дно и Старую Руссу. Здесь было где развернуться подрывникам. Поэтому Мудров скомплектовал несколько групп по пять-шесть человек, и под покровом ночной темноты они частенько исчезали на три-четыре дня. Затем подрывники сутки отдыхали, чтобы опять совершить новую вылазку там, где оккупанты этого никак не ожидают.

В полдень двадцать пятого сентября Александр Никитич вернулся из очередного похода. Он не стал задерживаться у Ефимова, а пошел в «автопарк» бригады, где среди молодых сосенок стояло восемь трофейных машин, захваченных за последние дни Василием Перемитиновым и его подручными. Своего «агента по снабжению толом» Мудров застал спящим в кабине. На широком сидении грузовика едва вмещалось большое и грузное тело Перемитинова.

Александр Никитич осторожно открыл дверцу и закурил, пуская дым тонкой струйкой в лицо спящему. Василий потянулся, открыл глаза и, увидев Мудрова, приподнялся. Подрывник молча сунул ему в руку объемистый кисет с самосадом.

— Опять где-то раздобыл, — скручивая козью ножку, сказал Перемитинов.

— Хлебом кормили крестьянки меня, парни снабжали махоркой, — тихонько пропел Мудров.

— Это видно по кисету, — затягиваясь, произнес Василий и протянул табак обратно. Но Мудров не взял его.

— Это тебе.

— Весь?

— Конечно, весь.

В бригаде давно не было табаку, и он ценился на вес золота.

— Знаю, почему лисой ходишь, табачок отдаешь. Опять взрывчатки надо.

— Васек, ты же знаешь Клочко. У него шкала есть. Там строго расписано, сколько толу требуется на уничтожение эшелона, сколько для моста, трубы, автомашины и танка. А ты же наш неофициальный нарком по снабжению взрывчаткой. Твой подвиг никогда не забудет Родина, мы — тем более.

— Ну хватит, Саша, меня расхваливать. Сколько надо?

— Пару ящиков.

— Один.

— Вася, идем к станции Новоселье, на Варшавку. Там фрицы танки с пушками выгружают. На эшелон взрывчатку Клочко дает, а ты на танки неофициально лимит спусти. Ребята наши хотят план перевыполнять.

— Ладно, спущу, приходи вечером.

В тот же вечер через леса и болота, обходя стороной деревни, Мудров вывел своих людей на опушку леса. На запад ушел с группой бывший моряк Паша Кульбакин. Где-то справа, куда направился Мудров с двумя группами, находилась станция Новоселье. Здесь фашисты разгружали танки с артиллерией и пехоту.

Залегли в придорожных кустах. Место выбрали удачное: высокая насыпь и крутой поворот.

Временами по полотну проходили парные часовые, а с наступлением темноты трижды проехала автодрезина, с которой изредка велась пулеметная стрельба. Иногда немцы бросали в кусты гранаты. Им, вероятно, казалось, что партизаны сидят в каждом кусте. Потом стало тихо.

Борис Безбородько и Григорий Смагин заложили на линии фугас между шпал, второй поставили через три звена рельсов, тщательно замаскировали и соединили их детонирующим шнуром.

Прошел час. Никакого движения на дороге не было. Ждать до утра не хотелось: мина сама взорвется от замыкания при движении эшелона. Мудров хотел было поднять людей и отвести их подальше от полотна, чтобы проследить оттуда за действием фугаса. Он уже поднял руку, чтобы дать знак об отходе, но из-за поворота показались двое часовых. Они сделали несколько выстрелов и остановились. Послышался стук колес, потом показались огни паровоза, который с трудом тащил вагоны и платформы на подъем. Но вот подъем кончился, и поезд стал набирать скорость.

На душе стало радостно. Подрывники с нетерпением следили за приближением поезда. Им казалось, что паровоз идет чересчур медленно. Вот до первого фугаса осталось четыреста метров, двести, сто. Через несколько секунд под вагонами блеснуло пламя и раздались почти одновременно два взрыва. Паровоз, накренился и как бы приподнялся, вагоны налезали на него. Гора все росла и росла, затем с треском рухнула под откос в болото и утянула за собой паровоз.

— За мной! — крикнул Мудров и бросился бегом к взорванному вражескому эшелону. Там в хвосте уже началась ожесточенная перестрелка.

Из двух классных вагонов, чудом устоявших на насыпи, раздавались пистолетные выстрелы и короткие автоматные очереди. Укрывшись за толстыми стволами деревьев, по вагонам вели огонь бородатый мужчина и парнишка лет шестнадцати. К ним подбежали Иван Хваленый и Григорий Смагин. Паренек неистово стрелял по черным впадинам окон. Потом автомат его смолк.

— Дядя Семен, у меня патроны кончились.

— Стрелял бы короткими, — буркнул бородач.

— Возьми, — сказал Иван и бросил пареньку свой запасной диск.

— А ты откуда взялся? — прерывая стрельбу, спросил бородач.

— Потом разберемся, — ответил Смагин. — Этих курв автоматом не возьмешь. Нужна противотанковая.

— На. — И бородач протянул Смагину две противотанковые гранаты.

— Поползу, только меня не ковырните в темноте.

— Разберем своих, не впервой, — ответил парнишка.

Григорий Смагин сквозь кусты выбрался на насыпь и пополз по обочине. Укрывшись за вонзившимся в землю колесом, Григорий бросил гранату в окно. Выстрелы из вагона прекратились. Через две-три минуты было покончено и со вторым вагоном.

Подрывники начали минировать опрокинутые с платформ танки и покореженные вагоны.

К ним подошел бородач.

— Кто вы такие?

— Партизаны, — ответил Мудров.

— Вижу. Но чьи? Откуда?

— А вы?

— Мы глебовские.

— А какого черта вы здесь делаете? Вашей бригаде место в Гдовском районе, сланцы добывать.

— А мы уж месяц здесь воюем.

Утром Мудров вместе с глебовскими партизанами пришел в штаб.

— Вот полюбуйтесь. Новые агрессоры появились. Глебовская бригада воюет на нашей территории, а разведчики и не знают, — начал распекать Мудров Сергея Иванова.

— Ну, разошелся!

— Как тут не разойдешься, это же безобразие! Так можно и фрицев не заметить у себя под носом.

— Ты лучше скажи, когда с глебовцами встретился?

— Сегодня ночью.

— Опоздал, Саша. Я три дня назад нашел штаб бригады Глебова, установил с ним связь. Сейчас там Горячев. Наверное, Петр Агафонович чаек с медом распивает и тебя, Саша, добрым словом вспоминает.

— Так бы и сказал, а то голову морочишь, — успокоившись, ответил Мудров.

Бригада Семена Михайловича Глебова обосновалась в ста семидесяти километрах от фронта. После ухода из партизанского края она нанесла немало чувствительных ударов по врагу. Партизаны громили гарнизоны противника, его тыловые подразделения, срывали перевозку грузов по железной дороге и шоссейным магистралям. Оборудованная в районе Радиловского озера посадочная площадка позволяла им получать боеприпасы, взрывчатку, эвакуировать раненых.

С приходом нашей бригады удары по оккупантам усилились, подвоз боеприпасов, техники, живой силы к линии фронта сократился до минимума. Железную дорогу «оседлали» сотни подрывников. Немцы были вынуждены бросить крупные силы на восстановление полотна железной дороги, труб, мостов, средств связи.

Сотни партизанских групп широко разбрелись от Радиловского озера в населенные пункты и уничтожали там фашистские карательные отряды, полицейские взводы.

Гитлеровское командование бросило против нас танковые части, эсесовские подразделения, полицейские и власовские отряды. Сначала в деревнях Радилово, Заходы, Антогодово появились крупные немецкие пехотные части, танковые батальоны, минометные и артиллерийские дивизионы. Спустя несколько дней крупные силы врага заняли деревни Поддубье, Воробино, Замошки и Веретье.

Было видно по расположению, что гитлеровцы ведут усиленную разведку лесных массивов вокруг озера и концентрируют крупные силы, чтобы взять в кольцо обе бригады партизан.

Десятого октября со стороны деревень Заходы и Антогодово батальон фашистской пехоты начал наступать на отряд Тараканова. Бой продолжался около часа. Фашисты оказались в крайне невыгодном положенин, почти на открытой местности. Потеряв большое количество убитыми и ранеными, они отошли.

На рассвете каратели возобновили атаку, но более крупными силами. Минометные разрывы начали корежить деревья на опушке леса. Под их прикрытием немцы двинулись через поле. Они шли во весь рост, давая короткие очереди из автоматов и ручных пулеметов. На окраине деревни показалось несколько автомашин и вездеходов с солдатами.

Осколки мин, пули впивались в стволы деревьев, обдавая партизан отбитыми ветками и корой. Послышались стоны раненых.

— Без команды не стрелять. Подпустим метров на пятьдесят, — приказал Тараканов.

Фашисты подходили все ближе и ближе. Остается сто метров, восемьдесят, уже видны лица гитлеровцев, хорошо слышны голоса офицеров, подающих команду.

Не доходя метров шестидесяти, гитлеровцы снова вскидывают автоматы. Кто-то из партизан не выдерживает и открывает огонь. К нему присоединяются остальные. Шеренга фашистов сразу же редеет, но продолжает идти вперед. Укрывшись за стволами деревьев, партизаны ведут прицельную стрельбу.

На выручку первой шеренге двинулась вторая. Она уже приблизилась на расстояние броска гранаты и кажется: вот-вот ворвется в лес, и качнется рукопашная схватка. По ним ударили из кустов партизанские пулеметы группы Николая Мальчевского. Фашисты побежали, бросая автоматы, скидывая шинели и каски.

Алексей Федорович Тараканов с командирами рот обходил поляну. Вся она была усеяна трупами гитлеровцев. Некоторые из убитых имели «Железные кресты», а у одного ефрейтора их висело даже три. «Опытные», — подумал Тараканов и поднял коричневый бумажник, который валялся около убитого. Внутри лежало письмо. На конверте мелким бисерным почерком было написано всего два слова «Моника Намбург». По-видимому, письмо писалось перед боем. Тараканов надорвал конверт, но, кроме слов «Ленинград», «Полен», «Пари» и «Партизан», ничего не мог прочитать.

— Переведи, — сказал он Науму Абрамовичу.

— Все не перевести.

— Переведи самое главное.

— Майне либе фрау, — начал переводить Наум.

— К черту фрау, переводи, где говорится о Ленинграде и партизанах.

— Тогда другой коленкор.

Ганс Намбург писал жене, что их неожиданно сняли из-под станции Мга и бросили против партизан. Под Ленинградом он, возможно, остался бы жив, но с партизанами воевать невозможно. Они стреляют из-под каждого куста, из каждого дома. То их нигде не видно, то появляются там, где не ждешь.

— Правильно пишет, — сказал Тараканов и разорвал письмо.

Положение осложнялось: разведчики донесли, что фашисты подтянули танки. А противотанковых ружей нет, патронов и гранат оставалось в обрез.

В своем донесении Тараканов просил Ефимова и Клочко помочь отряду пулеметами, прислать побольше патронов и гранат и изложил содержание письма убитого ефрейтора.

Но положение в штабе бригады было не лучше. Ефимов коротко ответил: «Помочь не можем. Ведем упорные бои под Заходами, Бородкиным и Радиловым. Применяй хитрость, экономь боеприпасы. Ожидаем самолеты, утром тебе доставим».

Вместе с трофейными на каждого партизана приходилось по паре гранат, по диску автоматных патронов. Кое у кого были противотанковые гранаты.

Тараканов отвел отряд вправо, где пролегали дорога и две просеки и где могли пройти танки.

Весь вечер и всю ночь партизаны рыли себе ячейки и окопы, маскировали их, расчищали сектор обстрела. Пронизанная корневищами старых сосен земля с трудом поддавалась лопаткам.

В небе несколько раз прогудели самолеты. Спустя несколько минут до партизан донеслись оглушительные взрывы и вслед за этим начался минометно-артиллерийский обстрел леса. Он начинался где-то далеко слева и, постепенно приближаясь, угасал на той самой опушке, где днем вел бой отряд Тараканова.

Сон был кратким. Едва забрезжил рассвет, гитлеровцы возобновили огневой налет. Где-то позади начался пожар, и лес понемногу стало затягивать едким дымом.

Тараканов, не сомкнувший за ночь глаз, заканчивал осмотр небольших окопчиков партизан, когда к нему подбежал наблюдатель.

— Немцы! Четыре танка и два батальона пехоты, — запыхавшись, выпалил он.

— Где идут?

— Вон там, сейчас выйдут из-за кустов, на повороте.

Возле кустарников фашистская колонна разделилась на две части. Одна продолжала двигаться по дороге. Вторая развертывалась для атаки высоток, где накануне располагались партизаны.

Танки увеличивались в размерах. Впереди ехали мотоциклисты с пулеметами. За машинами походной колонной двигался батальон гитлеровцев.

— Идут гады, хоть бы что, — проговорил Наум Абрамович.

— Тихо, — сказал Тараканов. Он подозвал Сашу Лапина, Николая Мальчевского и Александра Ткаченко.

— Танки пропускаем. Вы снимаете мотоциклистов у пригорка и с пулеметами бегом сюда.

С противотанковыми гранатами оказалось всего четверо.

— Мало. Но ничего. Будем уничтожать последние две машины, — сказал Тараканов и снова посмотрел на пулеметчиков. По их лицам все еще струился пот. Только Наум Абрамович, поблескивая очками, машинально проверял прицел да выравнивал в ленте патроны.

Мотоциклисты и танки втянулись в лес, изредка обстреливая короткими пулеметными очередями опушку. За ними нестройными рядами шагали с автоматами пехотинцы. За их движением следило две сотни партизан. Каждый ждал условного сигнала — взрыва противотанковой гранаты. Но его не было. А батальон подходил все ближе и ближе. Через несколько минут его первые ряды уже вошли под тень деревьев. В это время сзади прогрохотал взрыв, затем второй, третий. Застучали короткие пулеметные очереди. Это Лапин, Мальчевский и Ткаченко уничтожали мотоциклистов.

Из леса хлестнули по пехоте пулеметы и автоматы. Ливень пуль начисто смел первые шеренги фашистов. В пылу боя многие забыли, что у них мало патронов. Опомнились, когда магазины оказались пустыми, И тут же увидели, что на выручку гитлеровцам спешат два танка и второй батальон. Партизаны стали поспешно подбирать оружие убитых фашистов.

Второй батальон карателей был встречен плотным огнем.

Не могли им помочь и танки, прорвавшиеся по дороге. Связкой гранат Саша Лапин подорвал один танк, но тут же погиб под гусеницами второй машины. Его пулемет подхватил Наум Абрамович. Бывшему учителю удалось сделать только несколько очередей. Гусеницы танка втиснули его худенькое тело в окопчик вместе с Александром Ткаченко.

Кто-то из партизан вскочил на машину, рванул крышку и сунул в люк гранату. И тут же его безжизненное тело неуклюже сползло на изрубцованную гусеницами землю.

Теперь немцы остались без танков. Партизаны стали действовать еще увереннее. Подобрав немецкую снайперскую винтовку, Ахмет Давлетшин залез на вершину ели и стал одного за другим выводить из строя фашистских пулеметчиков. Другая группа партизан обрушилась на левый фланг батальона и смяла его.

Когда потрепанные немецкие батальоны скрылись в деревне, Тараканов приказал отходить к аэродрому. Оттуда уже доносились гудение моторов, разрывы мин, автоматная и пулеметная стрельба.

Через полчаса, еле переводя дыхание от быстрого бега, партизаны вышли на опушку лесной поляны, куда прибывали самолеты с грузом. Время от времени здесь поднимались фонтаны земли, рвались мины, а чуть в стороне над штабелями ящиков и больших тюков бушевало пламя.

В лесу отряд Маркушина отражал атаки двух гитлеровских батальонов.

Где-то справа и слева отбивали натиск противника партизаны бригады Глебова. На опушке леса догорали уже два немецких танка и танкетка. Партизаны начали готовиться к отходу, когда на поляне аэродрома появился отряд Тараканова.

— Держись, Алексей Петрович! — крикнул Тараканов, ложась рядом.

— А как грузы? Их спасать надо.

— Здесь половина нашего отряда. Что-нибудь удастся спасти.

Спустя час гитлеровцы вновь начали атаку. Два танка глебовцы сразу же подбили из противотанковых ружей, но три машины и танкетка успели проскочить через просеку и прорваться к грузам. От прямых попаданий снарядов начали рваться патроны, загорелись ящики со взрывчаткой и обмундированием. Несмотря на опасность, партизаны бросились в огонь, выносили ящики и оттаскивали их в лес. Многие падали, сраженные осколками снарядов и пулеметным огнем. Несколько ящиков тола взорвались от прямого попадания снаряда. Большая группа партизан погибла. На многих горела одежда. Но ни один человек не искал укрытия в лесу. Все продолжали делать свое дело.

Из-за густого дыма и грохота разрывов никто не заметил, как подошли танки. Первым их увидел совсем рядом Ахмет Давлетшин, который только что вытащил из пламени ящик со взрывателями. Он не успел крикнуть товарищам об опасности, как пулеметная очередь прошила ему грудь. И в последние мгновения своей жизни Ахмет остался верен партизанской клятве. Обливаясь кровью, собрав последние силы, он сумел бросить ящик со взрывателями под гусеницу танка. Через минуту в мелком сосняке наскочил на ящик со взрывателями и второй танк. Остальные две машины партизаны подорвали противотанковыми гранатами.

Взрывы и огонь довершили дело. Погибли почти все боеприпасы, взрывчатка, гранаты, обмундирование. Но самое дорогое — люди. Партизаны понесли большие потери, особенно много погибло из бригады Глебова. В лесу валялись сотни трупов гитлеровских солдат и офицеров, у озера чернело полтора десятка дымящихся немецких танков и танкеток.

Утром донесся грохот новой сильной перестрелки, но вскоре снова воцарилась тишина. А еще спустя часа три подошли отряд Объедкова и рота Сушко. Каждый партизан был увешан трофейными автоматами и гранатами.

— Где вы поживились? — спросил Объедкова Клочко.

— Известно, у фрицев. Мы на них наскочили, когда они отходили от аэродрома. Ну и зажали их колонну между двух высот. Почти всю и уложили. Паника у них была страшная, все побросали. А мы подобрали.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Стояла тихая ноябрьская ночь. Небольшие лужицы, покрытые льдом, отсвечивали матовым светом. Кое-где, куда не проникало осеннее солнце, белел снег.

Приближалась зима. Это чувствовал каждый. По ночам на лесных полянах ярче горели костры, усиленно дымили печки в шалашах. Но всюду в эту ночь шла напряженная работа. В отсветах пламени мелькали фигуры людей, навьюченные лошади, иногда в тишине слышались отрывистые команды.

Обе бригады покидали район озера. Положение их становилось тяжелым. Несмотря на победу, мы понесли большие потери в людях, лишились взрывчатки, боеприпасов, обмундирования.

А враг накапливал силы. На станции Новоселье непрерывно шла выгрузка новых частей противника, снятых с фронта и подтянутых из Пскова и Дно. Они концентрировались с таким расчетом, чтобы окружить небольшой лесок, прижать нас к озеру и уничтожить.

Обе бригады выполнили свою задачу — оттянули с важнейших участков фронта несколько дивизий, уничтожили тысячи вражеских солдат и офицеров и теперь, чтобы оторваться от противника, решили рассредоточиться, возобновить борьбу с оккупантами в новых районах.

Время перевалило за полночь. Поредевшие роты и отряды выстраиваются перед опушкой леса.

С короткой напутственной речью выступает Григорий Иванович. Затем выступаю я, командиры отрядов, рог, партизаны.

Первым подходит прощаться Ефим Зонов. С шестью партизанами он получил задание выйти в район Тосно — Синявино и Мги, разведать систему вражеских укрепленных районов, огневых позиций тяжелой артиллерии и все данные самостоятельно передать по радио в штаб партизанского движения.

Прощаться подходит Алексей Ильич Садовников. Со своими подрывниками он уходит на железную дорогу через Карамышевский район в знакомые места Чихачево и Бежецк. Мы обнимаемся, троекратно, по-русски целуемся.

Потом подходит Виктор Павлович Объедков, уводящий отряд к Стругам Красным. В Шимский район следует со своим отрядом Алексей Федорович Тараканов.

Разрозненно по отрядам и ротам в Гдовский район отходила бригада Глебова. Как-то тяжело прощаться с командиром бригады Семеном Михайловичем Глебовым. Он подошел к нам. Его трудно узнать: страшно похудел, раненая рука висит на повязке. Мы обнялись, потом долго стоим молча.

— Наверно, навсегда расстаемся, — проговорил Глебов. Голос его дрогнул, он как-то особенно посмотрел на меня.

Трудно расставаться с боевыми товарищами, с которыми сражались бок о бок, делили невзгоды и радости.

— Пора, — говорит Клочко.

Отряд Объедкова идет мимо невысоких холмиков — могил партизан, погибших в последнем бою. Партизаны останавливаются, снимают шапки. Колонна исчезает в лесу.

Проходит час, второй, третий. До нас не доносятся звуки стрельбы. Значит, все благополучно миновали вражеские заслоны.

— Пойдем и мы, — говорит Ефимов. На костры подбрасываются новые кучи хвороста и дров: пусть фашисты думают, что партизаны все еще находятся в лесу.

Начало светать, когда наш небольшой отряд в триста с лишним человек двинулся к линии фронта, в леса Малой Уторгоши. Узкими лесными тропами, через незамерзшие еще болота мы идем мимо деревень и сел, занятых карателями, минуем перекрестки дорог, которые усиленно охраняются патрулями противника.

Шли день и ночь и только через сутки остановились на дневку. Несмотря на усталость, Сергей Иванов начинает прощупывать ближайшие населенные пункты. Ничего утешительного разведчики не принесли: кругом стоят крупные гарнизоны немцев, полицейские отряды.

Решаем идти дальше и обосноваться в районе деревни Замушки. И снова начинается поход под осенними дождями, перемежающимися со снегом, в слякоть, через разбухшие от непогоды ручьи и болота, уничтожая по пути полицейские отряды, фашистские комендатуры, связь, обозы.

Но с каждым днем идти становится все труднее. Легкая одежда не спасает от холодов. Кончились продукты и боеприпасы. Прекратилась связь со штабом партизанского движения: вышла из строя радиостанция. Как ни пытался Петр Мефодьевич Вифатнюк наладить ее — ничего не вышло. Не помогли и трофейные детали, которые нам удалось достать через своих людей в городе Дно.

Пятнадцатого ноября Петр Агафонович Горячев доложил Ефимову:

— Муки осталось на три дня.

— Сократить норму наполовину.

— Триста граммов на человека — это очень мало.

— Прирезать лошадь.

Через два дня была съедена еще одна лошадь. Потом еще и еще. Наступил день, когда не стало ни лошадей, ни муки. Осталось по два-три сухаря.

Выход предложил Сергей Иванов:

— Через Крутед на Юково и Селище два раза в день проходят обозы с немецкими грузами. Возможно, они везут и продовольствие.

Решили сделать засаду. Целую ночь и утро партизаны во главе с Ефимом Яковлевичем Смирновым пролежали на опушке леса. Перед обедом на дороге показался обоз. В короткой схватке ездовые были перебиты. Но в ящиках оказались какие-то запасные части. На стоянку привели лошадь, случайно уцелевшую в перестрелке.

— Есть мясо! — обрадовались партизаны и начали свежевать тушу.

Тут же загремели выстрелы. Смирнов не заметил, как следом за ним двигалась небольшая группа гитлеровцев. Четверо партизан замертво упали в снег.

Началась перестрелка. По счастливой случайности именно в это время наши разведчики возвращались с задания. Они быстро зашли карателям в тыл и всех уничтожили.

Отряд редел. Люди гибли в стычках с врагом, умирали от ран, от голода, болезней. Был единственный выход — перейти линию фронта, запастись боеприпасами, зимней одеждой и вернуться.

Снова началось движение по чащобам и болотам. Обессилевшие от голода и холода партизаны делали за сутки с большим трудом пять-семь километров. В прифронтовой полосе гитлеровцы сожгли все деревни, население угнали на каторгу в Германию. В какой бы населенный пункт мы ни заходили — всюду торчали одни трубы. Мы превратили в пищу лоскуты кожи с животных, варили сыромятные ремни от автоматов. Ели все, но голод и холод брали свое. Почти каждый час умирали люди, особенно молодежь 15–18 лет. Достаточно было человеку уснуть, как он засыпал навсегда.

Восемнадцатого декабря остатки отряда в двести пятьдесят человек вышли на опушку леса. Перед нами стояла деревня Острая Лука, в которой сохранилось несколько домиков.

Нас отделяла от нее небольшая речушка. Из-за тумана проступали очертания прибрежных кустов и сохранившиеся домики. Тишина окутала все — и деревья, и постройки, и покрытые снегом поля и деревья.

После непрерывных боев и тяжелых изнурительных переходов по сугробам эта тишина вновь напоминала мирную обстановку и казалось, что не было ни войны, ни смертельных схваток с фашистами.

— Как хорошо! — сказал Александр Иванович Селиверстов, когда увидел перед собой дымящиеся трубы домов. — Топят печи по утрам, как у нас под Куйбышевом.

Он крепко уцепился руками за шершавую кору старой ели и тихонько опустился на снег. Расстегнул свой старенький полушубок, тяжело вздохнул, опустил голову и ткнулся лицом в снег.

— Вставай, Александр Иванович, простудишься.

Но Селиверстов не двигался. К нему, едва передвигая ноги, подошел Пашнин. Он приподнял его, посмотрел на опухшее лицо, пощупал пульс.

— Умер.

А впереди, дымя трубами, маячили дома, в которых, как нам казалось, были и пища и тепло, где так хорошо можно отоспаться.

— Надо хоть что-нибудь достать. Пусть с боем, с жертвами, но пища должна быть в отряде. Надо спасать людей, — обратился я к Григорию Ивановичу. Он сам весь опух, лицо сделалось восковым. От голода он еле двигался.

Пошло нас шестеро. С трудом волоча ноги, мы двигались по заснеженному полю к дому, стоящему на отшибе.

Через окна доносился русский говор. Изредка слышались детские голоса.

«Кажется, свои», — подумал я и вместе с тремя партизанами открыл дверь в избу. Она была битком набита стариками, старухами и малолетними ребятишками. Все с удивлением поднялись с мест и смотрели на нас.

— Кто такие и чего надобно? — спросил поднявшийся с лавки высокого роста старик.

— Партизаны, дорогой папаша. Оказались в тяжелом положении, нужно хлеба. Умирают люди с голоду, — ответил я, опираясь о печку.

— Партизаны? Под самым-то фронтом? — недоверчиво произнес старик.

— Вот именно. Нас ведь много. Очень много и бьем врагов везде — и на фронте и около фронта, где немец попадет.

Люди минуту молчали, с любопытством разглядывали нас, потом не выдержали, старухи заплакали, начали обнимать нас, натаскали на стол вареной картошки, краюхи хлеба, принесли кастрюлю капусты. Потом нашли рваный мешок и все съестное сложили в него. Начались расспросы. Старики переглянулись, и один, видимо хозяин, сообщил, что две недели назад около деревни остановились партизаны Глебова, у них были раненые. Немцы окружили их, и все партизаны погибли. Погиб и командир.

Мы слушали стариков и сами говорили мало. Сказали только, что любой ценой, но мы победим, несмотря на лишения, и эта победа близка.

— Дай бог, — ответила старушка, совавшая мне за пазуху еще каравай черного хлеба с мякиной, и перекрестила меня.

Вторая группа, ходившая в другую деревню, тоже вернулась кое с какими продуктами.

Я подошел к Вифатнюку и дал ему пару вареных не успевших еще остыть картофелин.

— А, картошка, — проговорил он и, не сдирая шелухи, начал есть. — Вкусная, никогда еще такой не едал. Дай еще, хоть одну, — просил он.

— В обед получишь, будем варить заваруху, к ней дадим хлебца. А теперь потерпи.

— Ладно, — ответил он и снова начал возиться со своей радиостанцией, чтобы попытаться еще раз связаться с Большой землей.

За сутки мы прошли километров восемь. До линии фронта оставалось километров пятнадцать-двадцать. Изредка сюда доносилась артиллерийская канонада.

Неожиданно хлынул дождь. Он шел до полуночи. К утру потянул северный ветер, ударил сильный мороз. Наша рваная одежда превратилась в ледяные раструбы и отяжелела. Кое-как добрались до заросшей крупным ольховником болотины, чтобы развести небольшие костры, а главное — вскипятить горячей воды и сварить какую-нибудь похлебку. С большим трудом разожгли два костра.

Чуть в стороне, пристроившись на упавшем дереве, Вифатнюк начал, уже в который раз, возиться с радиостанцией. Опухшими пальцами он разобрал ее, прочистил гнезда ламп, концы проводов, затем снова тщательно собрал все и закинул антенну на ольховое деревцо. С большим трудом он надел наушники. Настраивал долго, потом махнул рукой.

— Нет, ничего не получается, — тихо произнес Вифатнюк и тут же припал на бок, затем повернулся на спину и вытянулся во весь рост. Вслед за ним в снег скользнула рация. Его приподняли. Он открыл глаза и с последним усилием прошептал:

— Умираю. Крепитесь, ребята.

Нас становилось все меньше и меньше. Совсем прекратились разговоры. Каждому хотелось выбросить из своих карманов и мешков лишний груз и посмотреть заодно, нет ли какого сухарика.

Ночью пошел сильный снег, потом подула поземка. Партизаны коченели от холода. Не спасла и усиленная ходьба.

К утру умерло более тридцати человек.

Пятидневные поиски прохода через вражескую оборону ничего не дали.

— Надо еще раз попробовать искать проход через немецкие траншеи, — сказал Ефимов, и три группы разведчиков в пургу отправились к берегам реки Полисть, где проходил передний край. Им отдали остатки картошки.

Две группы вернулись через сутки.

— Пройти невозможно, — сообщили разведчики. — Место открытое. Блиндажи и дзоты построены шахматным порядком. Все ложбины и мелкий кустарник заминированы.

Осталась одна надежда — на третью группу. Прошли еще сутки, затем еще одни. Группа не возвращалась. К исходу четвертых суток неподалеку послышалась автоматная стрельба. Вскоре она утихла.

— Может, наши шли? — сказал Клочко и, накинув на себя единственный маскировочный халат, покачивясь, пошел туда, откуда час назад доносились автоматные очереди.

Он вернулся через несколько часов.

— Ну как? — спросил его Горячев.

— Никого не видел. Наверное, погибли.

Больше никто не задавал вопросов. Все молчали. Каждый понимал, что смерть бродит где-то рядом и от нее могут избавить только партизанское счастье, сила воли и Находчивость, которые не раз выручали из самых тяжелых, казалось бы, безвыходных положений.

— Выход найдем, не погибнем, — твердо произнес Григорий Иванович и приказал перебираться на новое место.

Снова в ночной тишине, через заснеженные поля и кустарники, еле живые, шатаясь и падая от истощения, пошли партизаны. Откуда-то справа доносились артиллерийские залпы, короткие пулеметные очереди, потемневшее небо прорезали ленты трассирующих пуль, вспыхивали разноцветные ракеты. А слева стояла гнетущая тишина, темень и не было в них ни просвета, ни выхода.

Шли молча. Делали частые привалы. Никому не давали уснуть, толкали друг друга, заставляли подниматься. Время от времени многие падали в глубокий снег. Человека тут же старались поднять, облегчали его и без того легкую ношу.

Остановились в небольшом ельнике. Здесь было лучше, чем на прежнем месте: невысокие елочки маскировали наше расположение, сюда меньше проникал холодный ветер.

Костров не разжигали. Страшно хотелось есть. Наступал седьмой день, как партизаны ничего не ели.

Перед рассветом начали изучать местность и сразу же опешили. Метрах в трехстах оказалась немецкая оружейно-ремонтная мастерская. Здесь ремонтировали стрелковое оружие, а во второй половине дня пристреливали его и как назло в нашу сторону.

— На новое место переходить не будем. Останемся здесь. Попытаемся искать лазейку через фронт, — сказал Ефимов.

Под вечер снова ушли разведчики в сторону переднего края. Но пройти далеко не удалось. У первых же блиндажей разведчики наткнулись на трупы партизан, входивших в третью группу и не вернувшихся с задания. Они подорвались на вражеских минах.

Люди опухли от голода, глаза стали безжизненно-стеклянными, ноги еле двигались, руки едва держали оружие. Часовые уже не могли стоять на посту — они сидели. А морозы становились все сильнее и сильнее. Временами налетали ветры, которые пронизывали ветхую одежду насквозь. Чтобы согреться, мы разводили небольшие костры.

Уйти подальше в немецкий тыл мы были уже не в состоянии. До населенных пунктов, где можно ночью раздобыть что-нибудь съедобное, было далеко, к тому же кругом лежал глубокий снег.

К исходу девятых суток с поста приполз Виктор Смирнов. Он подтянулся к костру, начал расстегивать и снимать свой рваный полушубок, затем неожиданно сунул руки в горящий костер и стал загребать угли.

Я позвал Пашнина. Он посмотрел на Смирнова. Партизан не узнавал врача.

— Сошел с ума. Это случается на почве голода, — заключил Пашнин.

Через полчаса Смирнов умер.

Прошло каких-нибудь минут пятнадцать-двадцать, как сидевший рядом со мной Петр Данильчук слегка вскрикнул и вытянулся. Я пощупал его пульс. Он не бился.

К концу дня смерть отняла у нас еще пятнадцать товарищей. Мы были бессильны не только спасти людей, но и похоронить умерших, отдать им партизанские почести. А смерть становилась все безжалостнее. Живые лежали вперемежку с мертвыми.

Во второй половине дня мы собрали весь отряд у костра.

— Что будем делать? — Такой вопрос поставил перед партизанами командир бригады Ефимов.

— Прорываться, — ответило большинство.

— Устроим фрицам наш последний концерт!

— Лучше погибнуть в бою, чем от голода!

Так и решили.

— Хорошо, дорогие товарищи, — сказал я. — Помните, что нас полторы сотни. А это сила большая. Прорыв начнем сегодня ночью.

Ефимов приказал проверить оружие, гранаты, готовиться к последнему бою.

Порядок при переходе передовой приняли такой: две группы по двадцать человек идут впереди, одна блокирует и уничтожает левую сторону блиндажей, вторая — правую. Остальные идут за передними группами, уничтожают появившихся фашистов и пробиваются к реке, за которой стоят наши части.

Люди несколько ожили. Зашевелились, начали протирать патроны, проверять гранаты, выбросили лишние вещи из мешков.

Кто-то вполголоса начал напевать «Ленинградскую партизанскую». Хотелось забыть голод, не вспоминать трудности и невзгоды последних дней. Некоторые старались даже подшучивать друг над другом, вспоминать забавные случаи из боевой жизни.

Среди наступившего оживления неожиданно прозвучал сигнал тревоги. Его подал часовой Решетов. Он сидел на опушке леса и, повернувшись к лагерю, усиленно размахивал руками.

Партизаны расползлись и заняли круговую оборону. Остались лежать лишь те, кто окончательно обессилел.

— Пойдем, командир, посмотрим, — сказал я, проверяя автомат.

Подползли к Решетову.

— Немцы, — прошептал он, указывая вперед.

Прямо на нас двигалась группа лыжников. Их насчитали более двадцати.

— Ничего, справимся, — сказал я Ефимову и стал внимательно следить за движением лыжников. Они шли не спеша, осматривали все вокруг, держа автоматы наготове.

Показались подозрительными их маскировочные халаты. Они не походили на немецкие. Недоумение вызвали и автоматы: на ремнях у лыжников висели наши ППШ.

Я перевел взгляд на их лица. И тут же заметил, что на лыжниках надеты не каски, а русские шапки-ушанки. У переднего лыжника капюшон был слегка приподнят, и среди ворсистого меха блеснула звездочка. Сначала я не поверил и перестал следить за остальными. Мой взгляд уперся в шапку впереди идущего и больше ничего не замечал. Вот лыжник взмахнул палками и приблизился к опушке ельника еще на несколько метров. Нагнулся, чтобы поправить крепление.

Теперь не было никакого сомнения, что на шапке у лыжника была звездочка, наша, родная, пятиконечная!

— Наши, это наши! — крикнул я Ефимову и Решетову, вскочил на ноги, упал и снова вскочил.

— Товарищи, родные мои, товарищи!

Спотыкаясь и падая, я бежал навстречу лыжникам. Следом за мной, перемахивая через бурелом и сугробы, бежали Ефимов и Решетов.

Неожиданное появление из леса бородатых и опухших людей с автоматами изумило лыжников.

— Кто вы?

— Партизаны. А вы что, фронт прорвали где-то?

— Мы разведчики. Проскочили через оборону, а вот под Сталинградом фрицев полмиллиона окружили и доколачивают, — ответил один из лыжников…

— Неужели?

— Не верите — вот газета, читайте. — И протянул мне «Правду». В газете сообщалось о завершении и ликвидации окруженной армии Паулюса под Сталинградом.

Мы с Ефимовым не торопясь начали смотреть газету, но тут же я положил ее в карман, и мы начали наперебой расспрашивать солдат, а у самих слезы катились по щекам.

Один из солдат начал закуривать и подал кисет Ефимову, но руки Григория Ивановича не повиновались. Тогда разведчик быстро свернул ему цигарку, раскурил и подал.

После первой затяжки Ефимов закашлялся, побледнел и пошатнулся.

— Что с тобой, партизан?

— Отвык. Не ел десять дней.

— Неужели у вас ничего нет?

— Давно, видишь опухли, еле ходим.

— Сейчас мы вам поможем, все будет в порядке. Всех накормим.

Над большим костром запарили котелки, а вокруг в обнимку сидели солдаты с партизанами. Каждому было что рассказать.

Мы пристроились чуть в стороне на куче веток.

— Где вы проскочили мимо немцев?

— Недалеко, километров тридцать отсюда на восток. А почему вас это интересует?

— Сами видите наше положение. Хотим перейти вражескую оборону.

— Вам не перейти. Люди физически ослабли, можете потерять всех. Мы знаем каждый куст и пенек, и то случаются неудачи.

— У нас нет иного выхода.

— Понимаю, — ответил командир разведчиков. — Но выход все-таки есть. Мы поможем вам продуктами.

— А как сами без них?

— Не беспокойтесь. Разведчики знают, кому их отдают. Это — первое. Второе — у нас есть еще тайник с продовольствием. Мне думается, вам нужно добраться до деревни Оклюжье. Там у высоты 87 действует вторая наша группа. Она поможет вам во всем — и связаться с партизанским штабом и продуктов даст.

Застучали ложки о котелки. Каждому сварили горохового киселя. Разведчики знали, что делали — истощенным нельзя сразу есть много, а тем более грубой пищи.

Не прошло и пяти минут, как котелки и ложки сверкали чистотой.

Утром партизаны получили негустой мясной суп, сладкий чай и по маленькому сухарику. Силы начали восстанавливаться.

В полдень после обеда к Ефимову пришли старшина Василий Михайлович Ильин, Роберт Ючайк и несколько армейских разведчиков.

— Григорий Иванович, дело есть у нас.

— Что такое?

— Разрешите в честь ликвидации сталинградской группировки немецких захватчиков нам эту мастерскую фрицев распотрошить, надоела она нам.

— Вы едва ходите.

— Для таких дел я всегда здоров, — выскочил вперед Ильин.

— Не валяй дурака, сначала наберись сил, потом пойдешь потрошить.

Тут вмешались армейские разведчики.

— Товарищ командир, мы поможем. Уж очень хочется с вашими партизанами хоть в одном деле на память побывать, — сказал рослый рыжеватый солдат.

— Как, комиссар, согласиться?

— Идея замечательная, — поддержал я.

— Товарищ командир, ради Сталинграда, в честь нашей встречи с партизанами разрешите, — не унимался разведчик.

— Ну ладно, разрешаем, — махнул рукой Ефимов.

Мы отобрали для операции самых сильных и крепких партизан. К ним присоединились еще девять армейских разведчиков.

Пошел густой снег. Он был весьма кстати: засыпал следы и мешал противнику заметить приближающихся партизан.

Разведчики бесшумно сняли часового. Подобрались к помещению. Сквозь незамерзающие стекла окон Сергей Иванов заметил, как немцы сгрудились около стола и что-то сортировали. Их было человек пятнадцать-двадцать. Чуть в стороне стояли десятки отремонтированных пулеметов, несколько станков, какие-то ящики.

Сергей Иванов тихонько приоткрыл дверь и солдат-разведчик метнул в помещение связку гранат.

Раздался грохот.

Взрывной волной вырвало двери, рамы, рухнул потолок, на котором был насыпан толстый слой земли. В мастерской вспыхнуло пламя, начали рваться патроны, послышались глухие стоны раненых фашистов.

Тем временем другие партизаны опорожнили баки с бензином у двух груженых автомашин, облили их и подожгли.

Спустя полчаса партизаны и разведчики взяли направление в Уторгошский район. А еще через сутки мы тепло простились с армейскими разведчиками, которые спасли остатки нашего отряда от голода и смерти.

Вторую группу армейских разведчиков мы нашли у высоты 87.

Через неделю получили радиограмму. Она была немногословной:

«Ефимову взять под свое командование армейскую группу разведчиков и на месте развернуть боевые действия. Оружие, боеприпасы будут доставлены самолетами. Веселову с группой перебазироваться к озеру Черное, что восточнее станции Чаща, включиться в состав одиннадцатой Волховской партизанской бригады».

— Не то читаешь, — сказал Ефимов и взял у меня радиограмму. Прочитал молча, потом еще раз и после этого вернул мне.

— Ну, Илья Иванович, разлучают нас с тобой.

Жаль было расставаться. Почти два года мы прожили бок о бок. Изучили друг друга, привыкли, понимали с полуслова, по взгляду. Война заставила Ефимова стать партизанским командиром. В боях с врагами проявились его лучшие качества. Он отличался прямолинейностью и смелостью настоящего коммуниста.

Шестого марта 1943 года над озером уже загудели самолеты. Мы подали условленные сигналы. И вот по заснеженному озеру скользнула большая серебристая машина и подрулила к опушке леса. Мы побежали к самолету. От него навстречу нам быстро шел одетый в ватник невысокий плечистый человек.

— Беляев, начальник штаба, — коротко бросил он. Но поговорить с ним не удалось: следом за первой приземлялись другие машины. На них прибыл целый отряд — более ста человек. Им командовал Александр Макеевич Зверев. Среди остальных десантников он выделялся большим ростом да неуклюжей, размашистой походкой.

Когда выгрузка тюков с имуществом завершилась, Зверев подошел ко мне и, точно старый знакомый, спросил:

— Давно воюешь?

— Давненько.

— Я тоже. Второй год в партизанах хожу.

— Откуда ваши люди?

— Большинство москвичи, народ обстрелянный, в болотах моченный, ветрами обдутый.

Потом, немного помолчав, добавил:

— Только начальник штаба отряда из солнечной Удмуртии. Профессия у него чисто мирная. Глушков, Валя, иди сюда, — позвал Зверев одного из прибывших партизан, который старательно сортировал вместе с другими привезенные ящики и тюки.

Глушков нехотя оторвался от дела и подошел к нам. Ему не было и тридцати лет, но среди гладко зачесанных назад, черных, как смоль, волос начинала просвечивать лысина. Как и у Зверева, на груди у него поблескивал орден Красного Знамени.

— Слушаю, — отрывисто сказал он и снова уткнулся в блокнот.

— Вот товарищ интересуется, кем ты работал до войны.

— Ты опять шутишь. Не любишь ты, Александр Макеевич, торговых работников.

— Но я очень уважаю, когда они хорошо воюют. Особенно тех, кто раньше занимал пост коммерческого директора.

Все засмеялись. Мне стало ясно, что инженер из Егорьевска и удмуртский торговый работник — приятели и всегда подшучивают друг над другом.

Перед утром прибыл еще один отряд. Его возглавлял бывший прокурор Поддорского района Ленинградской области Федоров. О странном его характере я слышал еще до войны. Он никогда не улыбался, даже при разговоре не смотрел в лицо собеседнику, говорил сухо, вполголоса.

Федорова я застал разговаривающим со своим начальником штаба. Как всегда, он смотрел куда-то в сторону и за что-то нудно «пилил» подчиненного.

— Здорово, Федоров. Какими судьбами? — обрадованно сказал я и протянул руку.

Бывший прокурор скользнул по моему лицу равнодушным взглядом, коротко бросил: «здорово» и снова увел глаза в сторону мерцающих костров. На мои вопросы Федоров отвечал односложно: «да», «нет», «не знаю», «не помню».

Таким сухим и молчаливым он остался до конца войны. Про него потом редко кто вспоминал, а если и заходил разговор, то обрывался фразой: «Да, кажется, был такой. Воевал — молчал, сидел — молчал, спал — тоже молчал».

А самолеты шли и шли. Их быстро разгружали, и они улетали обратно. Вместе с людьми прибывало огромное количество оружия, боеприпасов и продовольствия.

Вскоре под посадочную площадку мы приспособили еще озеро Суровское, в пятидесяти километрах севернее Черного. Это позволило вдвое увеличить приток грузов.

Командир бригады Алексей Петрович Лучин и комиссар Федор Иванович Сазанов прилетели с последними самолетами, когда все люди и имущество были уже на месте.

— Где так долго пропадали? У нас все готово, пора воевать, — обрушился на них Беляев.

— Все начальники штабов — люди шумливые. Это от того, что имеют дело с бумагами, — смеясь, ответил Сазанов.

— Задержались потому, что для пополнения твоих штабных бумаг не хватало двух приказов, — внес ясность Лучин.

— Каких?

— Первый — о моем заместителе по строевой. Им назначен Веселов. Вторым — приказано воевать между вторым и первым эшелонами немцев. Главное — лишать их связи между собой, подвозки к передовой боеприпасов и техники. Так что нам придется крутиться между двух огней. В таких условиях воевать не так-то просто. Теперь понятно?

— Разумно, — ответил Беляев и повел обоих знакомиться с расположением бригады.

Кругом было мелколесье, щупленький кустарник, болота, в которых уже проступала вода.

Вернулись к вечеру, уставшие и недовольные.

— Здесь оставаться нельзя, — сказал Сазанов.

— Тогда где обоснуемся? — спросил Лучин.

— Подадимся южнее, к Толстовским мхам. Леса там густые и все дороги под боком.

— Но как с аэродромом? Здесь есть где принимать самолеты, а там может такой площадки не оказаться, — возразил я.

— Площадки есть не хуже. Все равно груз придется сбрасывать на парашютах. Я же здесь воевал, да и многие летчики знают эти места — их самолеты будут обслуживать только нас, такая есть договоренность в штабе партизанского движения, — заявил Федор Иванович.

Спустя неделю бригада обосновалась на новом месте. Это был густой смешанный лес, который простирался на многие десятки километров. С востока к лагерю прилегало всегда затопленное болото в ширину более километра. На север вдоль лагеря на десятки километров простиралась открытая местность, на которой не было никакой растительности, кроме залитого водой мха.

Весна уже вступала в свои права. Лесные поляны давно освободились от снежного покрова и в солнечные дни начинали парить. Вскоре появились подснежники, фиалки. Среди пожелтевшей прошлогодней травы стала пробиваться зеленая поросль.

С каждым днем становилось все теплее и теплее. Партизаны уже давно сбросили с себя ватники и ходили налегке.

Беляев и Лучин, казалось, не замечали прихода весны. Они с первого дня приезда работали не покладая рук. Был ли когда у них отдых — этого никто не знал.

Большинство наших партизан всегда совершали диверсии на железных дорогах. Расход тола доходил до девяти тонн в месяц.

За первые два месяца было пущено под откос двадцать четыре вражеских эшелона. Десятки боевых групп уходили на далекие расстояния. Они разрушали вражеские линии связи, минировали дороги, мосты, делали завалы, обстреливали автомашины, обозы. Некоторые смельчаки пробирались на передовые позиции и уничтожали там солдат противника.

Белые ночи здесь начинаются с половины мая и стоят до конца июня. Поэтому апрель был крайне напряженным. Каждую ночь через линию фронта из поселка Александровское самолеты совершали до двадцати и более рейсов с грузом. Привозили главным образом взрывчатку, боеприпасы и продовольствие. Складов у нас не было. Все разносили в глухие леса, маскировали, поднимали на густые ели и привязывали к стволам. Особенно берегли взрывчатку и боеприпасы.

Крупные ежедневные диверсии на железных и шоссейных дорогах, полеты наших самолетов в Толстовские леса серьезно беспокоили фашистское командование. Оно начало усиленную разведку.

Об этом мы знали. Под руководством заместителя начальника штаба Константина Пестрикова партизаны готовили круговую оборону лагеря: рыли и укрепляли ячейки на двух человек, устраивали пулеметные гнезда. В лесу оказалось много собранного когда-то в огромные кучи камня. Его-то и пустили на укрепления.

В районе Толстовских лесов гитлеровцы начали появляться на второй день после нашего прибытия. Их небольшие разведывательные группы стали бродить в разных направлениях. Но ни одна из них не вернулась обратно: их уничтожали наши засады.

Тогда оккупанты направили против нас около роты солдат с минометами. Их постигла та же участь. Гитлеровцы пробовали обнаружить нас и с воздуха. Не удалось и это: густые ветви старых осин и елей и уменье партизан жечь бездымные костры не дали возможности заметить нашу стоянку.

Через месяц просохли дороги, вовсю зазеленела трава, запели птицы. Лагерь давно превратился в крепость. Его окружали умело замаскированные окопы, траншеи, ячейки для секретных дозоров.

В мае штаб партизанского движения приказал усилить диверсионные операции на железных и шоссейных дорогах, подготовить людей для захвата «языков», усилить контроль за проходящими к линии фронта и на запад воинскими эшелонами. Особенно решительно штаб требовал уничтожать составы, идущие в сторону Ленинграда.

Первым увел своих партизан на железную дорогу знаток подрывного дела Александр Макеевич Зверев. Вернулся злой и сердитый.

— Плохо, Алексей Петрович, — заявил он Лучину.

— Что плохо? Расскажи толком.

— Заложили фугас. Знали, что должен пройти эшелон. Ждали часа два. Наконец показался поезд с живой силой. Радуемся, что свалим под откос. А у нас чисто не вышло, что-то недоделано в расчетах. Половину вагонов разнесло в щепки, а остальные только тряхануло, и они остались целехоньки, даже с рельсов не сошли.

— Почему? — спросил Лучин.

— Сам не знаю. Фугас силен, а проку от него только наполовину.

— Может, закладываете его очень глубоко?

— Нет, действуем как и раньше, но такие заряды нас не устраивают.

— На инструкции не всегда надо надеяться. Ты же инженер, сам знаешь, что в любом деле жизнь вносит свои поправки. Так и в подрывном деле. Вчера было правильно — нас удовлетворяло, а сегодня нет.

Зверев снова ушел на железную дорогу Новгород — Ленинград. Подрывники по-разному закладывали фугасы, но результат был один — половина эшелона оставалась нетронутой.

Лучин ходил сам не свой, взволнован был и Федор Иванович. В конце концов не выдержали и послали сердитую радиограмму в штаб партизанского движения: «Просим разобраться в истории с фугасами». В ответ на это прислали из Ленинграда на самолете кинооператора Михаила Дементьева.

— Что они там, смеются? Нам нужны пиротехники или грамотный минер, а не кинооператор! — шумел Алексей Петрович и, скрепя сердце, включил Дементьева с его громоздкой кинокамерой в группу Зверева.

Три дня ползали подрывники около станции Костянская, чтобы днем совершить диверсию. Как назло, оккупанты усиленно охраняли участок и только на четвертый день удалось подорвать эшелон с танками, автомашинами и боеприпасами. Дементьев вел себя на операции, как на павильонных съемках. Он заснял момент закладки фугаса, приближающийся поезд, взрыв, и когда на него посыпались обломки, успел направить аппарат на оставшиеся в целости платформы и вагоны. Оператор настолько увлекся съемкой, что его пришлось силой оттащить в лес.

Двое суток Дементьев колдовал над пленкой, а на третий день показал ее на совещании подрывников.

— Ну, а дальше что? — заявил Зверев, когда закончил рассматривать последний кадр. — Фугас от съемки не изменился и половина эшелона все равно осталась целой.

— Правильно. Все правильно, — спокойно отвечал оператор. — Только пленка показала, что фугасный заряд надо делить на две части и закладывать их под паровоз и середину состава, через двенадцать-четырнадцать звеньев рельсов. От этого сила взрыва нисколько не изменится, а весь эшелон взлетит на воздух.

— Ладно, пойду попытаюсь по-новому сработать, — заявил после некоторого раздумья Зверев.

В тот же вечер он пошел к станции Костянской.

Добрались туда на третий день к вечеру. В придорожных кустах, километрах в шести севернее станции, долго спорили, как делить фугас. Одни предлагали под голову поезда положить больше взрывчатки потому, что там паровоз и его не скоро сковырнешь с линии. Другие советовали делить на равные части.

Пока уточняли размеры и расчеты, появились патрули. Пришлось отползти в лес. Только глубокой ночью удалось по-новому заложить взрывчатку.

Эшелон появился около полудня. Зверев сам взялся замкнуть провода. Поезд подходил все ближе и ближе. Александр Макеевич заметно волновался. Мозг сверлила одна мысль: «А вдруг ничего не выйдет. Тогда позор на всю бригаду. Станут говорить — поверили киношнику».

За приближающимся эшелоном следили десятки глаз. Вот паровоз миновал большой фугас, Александр Макеевич соединил провода.

Раздался оглушительный взрыв. Паровоз, окутываясь паром, рухнул под откос.

— Похоже, свалился, — весело посмотрев на партизан, сказал Зверев. На пути не было ни вагонов, ни паровоза, ни платформ. На насыпи и по обеим ее сторонам лежали покореженные рельсы, вывернутые шпалы.

Партизаны были в восторге.

— Придем в бригаду, расскажем про удачу, — сказал подрывник Михаил Ванюшкин. — Пусть так же действуют, как мы.

— Нет, сейчас в лагерь не пойдем. Нужно еще раз подтвердить испытание, — возразил Зверев.

— Но где взрывать? Сюда нагрянули немцы, — сказал командир группы Костя Петров.

— Перейдем по ту сторону станции. Пусть фрицы прочесывают лес здесь, а мы будем хозяйничать у них позади.

Спустя сутки оккупанты лишились еще одного эшелона с техникой и боеприпасами. Его уничтожили партизаны отряда Зверева южнее станции Костянская.

Через несколько дней подрывники других отрядов прочно освоили новый способ закладки фугасов. В воздух один за другим стали взлетать поезда с живой силой, техникой, горючим и боеприпасами.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В первые дни июня обсохли болота, реки вошли в берега. Путь к железной дороге стал ближе.

Это облегчило выполнение операции. Лагерь обезлюдел: почти все уходили на свои участки выполнять задания.

В эти горячие дни штаб партизанского движения передал лаконичную радиограмму. «Достать «языка». Обязательно офицера. За «языком» вышлем самолет».

Первым вызвался достать вражеского офицера бывший шофер Ленинградского торгового порта Николай Федорович Березин. Он только что прибыл с железной дороги и, еще не отоспавшись, пришел в штаб с командиром отряда Федором Митрофановичем Шелякиным. Поеживаясь от утренней прохлады, они изложили причину такого раннего появления:

— Алексей Петрович, достанем «языка». Через пару дней он будет здесь.

— Где его возьмешь?

— Фрицы строят дорогу от Луги на Оредеж, через деревню Жилое Рыдно на Любань. Там контролеров, ревизоров и инспектирующих целая уйма, и, главное, — все высокого звания.

Березин действительно привел офицера. Им оказался инженер, строитель из организации ТОДТ Антон Ренке. Бывший шофер ходил именинником.

Три дня вели разговоры с «языком», но он, кроме сведений о своей строительной организации, ничего толкового рассказать не мог. Его все равно отправили в советский тыл.

И снова Ленинградский штаб требовал от нас: достать «языка». Из всех отрядов были направлены на задания десятки боевых групп.

И снова Николай Березин пришел в штаб бригады с предложением своих услуг.

— Лучше не напрашивайся. Опять приведешь какого-нибудь землекопа.

— Нет, приведу грамотного «языка».

— Не верю.

— На этот раз не ошибусь.

— Где намерен действовать?

— Опять на строительстве дороги.

— Не годится. Лучше иди на участок между деревней Вяжище и станцией Челово. Там часто ходят легковые машины.

Через три дня от Березина прибыл связной с запиской. Разведчик писал: «Связался с Архиповым, который еще весной со своими дружками просился в партизаны. Сейчас немцы поручили ему охранять мост через реку Оредеж у деревни Печково».

Николай Федорович не знал, что молодой парень Николай Архипов поступил в полицию по нашему указанию и теперь вызвался помочь достать «языка». Архипов временами устраивал вечеринки, на которые приглашал и немецких офицеров, в том числе и коменданта из одной крупной воинской части, дислоцирующейся в Оредеже.

Готовилась вечеринка и на этот раз. Березин настоятельно просил прислать для помощи Ольгу Онучину и кого-нибудь из баянистов.

Игра стоила свеч.

В успехе никто из нас не сомневался, тем более, что бывшая студентка Ленинградского института иностранных языков Ольга Павловна Онучина была опытной разведчицей. Еще в 1942 году она дважды переходила линию фронта, устраивалась на работу в немецкие штабы и благополучно возвращалась обратно с захваченными документами.

Возглавлять группу поручили Василию Борисовичу Иванову — бывшему ленинградскому студенту. Включили в нее и баяниста-весельчака Бориса Садкина.

Теплым июньским вечером к зданию Печковской семилетней школы подкатил огромный автобус с фашистской свастикой. Из него вышло пять младших офицеров и майор — комендант города Оредежа.

Вечеринка началась. В танцах кружились пары, девчата ухаживали за офицерами и усердно угощали их самогоном-первачом. Поднимали тосты за коменданта и его помощников. Офицеры пили за здоровье Ольги Онучиной, которая бойко говорила по-немецки, руководила танцами и угощением.

Последний тост подняли за организатора вечеринки — Архипова. Офицеры уже еле держались на ногах. Их приходилось поддерживать, чтобы они не свалились. Крепче всех держался комендант. Но после еще одного выпитого стакана самогона опьянел и он. Комендант просил Онучину и ее подруг сопровождать их до Оредежа.

— Обязательно, господин комендант, и уложим спать, — ответила Ольга.

На дворе уже хозяйничали партизаны. Они связали шофера, надели на него мешок и на подводе отправили в партизанский лагерь.

Пьяные немцы не заметили, что автобус подогнал к школе другой шофер. За рулем сидел Березин, одетый в немецкую форму. Организаторы вечеринки проявили подлинное гостеприимство: они вежливо помогли гостям сесть в автобус и поехали провожать их.

Вот и мост через реку Оредеж. За ним дороги идут в разные стороны — направо в Оредеж, налево в партизанский лагерь.

Неожиданно машина остановилась. Послышались визг и отборная брань: партизаны вместе с группой Архипова разоружали офицеров и прочно связывали их крепкими веревками.

Через несколько минут автобус на бешеной скорости мчался по шоссе, а затем свернул на лесную дорогу.

Шум мотора услышали в лагере. Никто не ожидал, что разведчики доставят «языков» на автобусе. Группы автоматчиков по тревоге начали занимать оборону.

Неожиданно из-за кустов выкатил на поляну огромный автобус. Из него начали выскакивать партизаны.

Первым подбежал к Лучину Николай Федорович Березин.

— Алексей Петрович, ваше приказание выполнено. Привезено шесть офицеров, в том числе майор — начальник гарнизона в Оредеже, — доложил Березин.

Вывели пленных. Офицеры стояли, понурив головы.

Ольга Онучина и Архипов пытались заговорить с майором. Но он не отвечал ни на один вопрос.

Пленных отправили на партизанский аэродром. Один пожилой капитан, когда его подвели к самолету, обернулся и сказал:

— Москау. Зер гут.

Потом у входа в самолет помахал рукой. Должно быть, этим он благодарил партизан — то ли за то, что ему сохранили жизнь, то ли за то, что дали возможность порвать с кликой Гитлера…

Слух о похищении шестерых офицеров быстро разнесся по деревням. В леса устремились десятки местных жителей, чтобы вступить в партизаны. Несколько сот человек сбежало со строительства дороги. Многих мы приняли в отряды, но кое-кого отправили обратно для ведения подпольной работы. И это принесло большую пользу. Благодаря местным жителям мы разыскали, а затем включили в бригаду партизанский отряд Григория Петровича Григорьева, установили связь с комсомольцами деревни Пустое Рыдно, во главе которых стояла Зоя Калинина. В этой же деревне привлекли к разведывательной работе колхозника Ивана Степановича Васильева, заслужившего как-то доверие оккупантов. Через Калинину и Васильева мы наладили связь со старостой деревни Волкино Фроловым, который оказался нашим человеком. Через свою дочь Паню он передавал нам ценные сведения.

Именно с помощью новых связных командование бригады узнало о появлении в нашем районе крупных карательных отрядов, их численности и намерениях. Фролов сообщил также о прибытии гитлеровской дивизии в Оредеж.

После Печковской вечеринки прошла неделя. Жизнь в лагере шла своим чередом: подрывники уходили и приходили с железной дороги, разведчики непрерывно информировали штаб фронта о втором эшелоне противника.

В те дни на опушке леса все чаще и чаще стали почвляться крупные разведовательные группы карателей. Особенно тщательно гитлеровцы вели разведку вдоль проселочной дороги, по которой Березин провел автобус.

— Нужно ожидать «гостей», — сказал Федор Иванович Сазанов, — выслушав очередной доклад разведчиков. Численность засад была резко увеличена, особенно на проселочной дороге.

Отборные группы карателей все дальше и дальше проникали в лес.

В Оредеж, деревни Поддубье, Жилое Рыдно, Замежье, Печково, Вяжище и Волкино прибыли снятые с фронта части.

Положение осложнялось. Перед обедом Лучин исчез из своего шалаша вместе с Беляевым и вернулся к ужину.

Повар Иван Большев сразу же поставил перед ним полный котелок дымящихся щей и кучу размоченных сухарей.

— Обожди, не до еды. Лучше вызови немедля Антипова и Костина.

Подрывники пришли заспанные.

— Что, опять лежа траву сушили?

— Раз работы мало, что остается делать? — ответил Антипов.

— Не беспокойся. Дам столько, что взвоешь.

— От нашей работы только фрицы воют, а мы радуемся, — ответил Костин.

— Сколько у вас взрывчатки?

Антипов и Костин переглянулись.

— Давайте не хитрите.

— Около тонны.

— Половину придется забрать.

— Что вы, Алексей Петрович, не трогайте, это у нас НЗ. Зачем забирать?

— Сейчас узнаете.

С этими словами Лучин вытащил карту.

— Смотрите. Вот Красный Бор, вот просека и Лысая поляна. Здесь немцы две недели вели усиленную разведку. Делали это неспроста. Завтра в девять ноль-ноль они начнут наступление с трех направлений. Мы сумеем отбиться. Но начнем это взрывчаткой. Здесь три дороги и с десяток больших троп. Немцы пойдут обязательно по ним. Вот эти тропинки и дороги за ночь надо начинить взрывчаткой. Теперь за вами дело. Справитесь?

Подрывники молчали, а Антипов даже закрыл глаза.

— Ты что, опять спишь?

— Нет. Думаю.

— О чем? Что не управимся за ночь?

— Ночи для нас хватит. Думаю о другом. Нужно, пожалуй, заминировать и деревья около дорог и тропинок, да и на опушке тоже бы надо. Пусть и осины давят фрицев.

— Сколько под каждое дерево надо толу?

— Под самое толстое — пять кило. Стволы-то вчетвером не обхватишь.

За ночь подрывники сделали все.

Утром в лесу замелькали фигуры немецких солдат. Они в полукольцо охватывали партизанский лагерь. И сразу же загремели взрывы на дорогах и тропинках. В воздух взлетали автомашины, солдаты.

Движение карателей застопорилось. Их саперы проверили все дороги и тропинки. Мин нигде не было.

Немцы снова двинулись вперед. Они прошли уже полкилометра, как неожиданно в хвосте колонны раздался глухой взрыв. На колонну свалилась толстая ель и придавила большую группу солдат.

Немцы бросились на другую сторону дороги. Здесь на них обрушилось еще несколько осин и елей. Тогда каратели снова вырвались на дорогу и с ходу открыли бешеный огонь по нашей обороне. Но опушка леса, где залегли партизаны, казалась вымершей.

Гитлеровцы осмелели и решительнее двинулись на поляну. Сразу же заговорили партизанские пулеметы и автоматы. Словно огромной косой скосило многие десятки фашистов. Каратели не выдержали и бросились в лес. Здесь снова начали подрываться и падать вековые деревья.

Наступило шестнадцатое июня. С первыми лучами солнца ожили прилегающие к нашему лесу проселочные и шоссейные дороги. По ним непрерывно сновали немецкие мотоциклисты, подъезжали автомашины с солдатами, тягачи с минометами и орудиями. Противник сосредоточивался на прежнем месте в районе поляны и на просеке.

Появился отряд карателей и на выходе из нашего леса с южной стороны. Теперь замысел врага стал понятным — отрезать нам путь и через кустарники загнать в непроходимое болото.

Более двух батальонов немецкой пехоты, пошло в атаку. Они шагали во весь рост, поливая опушку из автоматов и ручных пулеметов. Партизаны не отвечали. У них был приказ: открыть огонь метров с пятидесяти.

Немцы подходили все ближе и ближе. Уже отчетливо можно различить их лица, стального цвета, пуговицы. Не доходя метров восьмидесяти, фашисты ускорили шаг и побежали к опушке. И сразу же навстречу им хлынул ливень свинца. Первая цепь оккупантов была полностью скошена за несколько минут. Вторую цепь партизаны подпустили еще ближе и почти всю уложили. Третья немедленно повернула обратно в лес.

Потерпев неудачу на поляне, гитлеровцы попытались атаковать лагерь с противоположной стороны. Но не повезло им и здесь. В тылу карателей оказались ударные группы партизан.

За ночь, по приказу Лучина и Сазанова, были усилены ударные группы, выделены специальные гранатометчики для уничтожения вражеских пулеметов, на дорогах, тропинках, под деревьями заложены новые фугасы натяжного действия.

Перед восходом солнца крупные силы вражеских войск снова повели наступление. Накануне карателям удалось определить расположение окопов партизан, прикрывающих подступы к лагерю с юго-запада. Сюда фашисты бросили почти все свои силы. С первых же минут боя гитлеровцы пустили в ход минометы. Но мины падали далеко за нашим лагерем и только некоторые, коснувшись вершин деревьев, рвались вверху, не причиняя вреда партизанам. Пострадал лишь один человек — Валентин Глушков. Случайно залетевшая мина ударила его по ноге и не разорвалась. Однако ходить Глушков не мог.

Вскоре над поляной появился самолет-разведчик. Он летел низко. Василий Горбушин не утерпел и схватился за противотанковое ружье.

— Обожди, посмотрим, что он будет делать, — сказал ему Беляев.

После второго круга гитлеровцы подали летчику какой-то сигнал красной ракетой в нашу сторону. Беляев не утерпел и тоже пустил в сторону немцев такую же ракету. Немцы повторили сигнал. Беляев не остался в долгу.

Огонь с обеих сторон несколько ослаб, шло наблюдение за поединком двух ракетчиков. Сбитый с толку летчик не знал, по-видимому, что делать. То он пролетал над нашими окопами, то, наоборот — там, где концентрировались каратели. А одинакового цвета ракеты взлетали то с одной опушки, то с другой. Наконец летчик не вытерпел и улетел.

— Ну, наигрался? — с ехидцей в голосе спросил Лучин Беляева.

— А что?

— Разрешил бы Горбушину пяток патронов израсходовать, он бы обязательно свалил «костыль» на землю. Фейерверк вышел бы лучше, чем от твоих ракет.

Лучин и дальше продолжал бы распекать Беляева, но прибежал связной.

— Из деревни Остров снялись две роты эсэсовцев и на автомашинах едут сюда, — запыхавшись, доложил он.

— Когда снялись?

— Час назад.

Минут через десять прибежал еще один связной. Он сообщил, что каратели оставили место засады на тропинке, ведущей к деревне Толстое, и тоже двигаются сюда.

— Что же, и мы подтянем сюда отряд Шелякина.

Подкрепление подоспело вовремя. Отряд Шелякина влился в число обороняющихся в тот момент, когда подразделения карателей, состоящие исключительно из эсэсовцев, начали четвертую атаку. Они шли, как на параде, не пригибаясь, в касках, автоматы наготове, без перебежек, шли по трупам, переступая через раненых.

— Психическая, как в «Чапаеве», — успел шепнуть Миша Девяшин своему помощнику, — коробок сколько?

— Три. Хватит?

— Хватит.

Волны атакующих катились одна за другой. Они становились все ближе и ближе. Уже четко вырисовываются ремни, пуговицы, пряжки.

— Огонь! — подал команду Лучин.

Первую волну атакующих партизанские пулеметы и автоматы смели начисто. Вторая с криками пустилась бежать к нашей обороне, достигла середины поляны и тоже была скошена. Теперь на опушку надвигалась третья волна.

От непрерывной стрельбы раскалились стволы автоматов, кипела вода в кожухах пулеметов, а каратели продолжали усиленно атаковать и обстреливать опушку леса.

Но вот выстрелы становятся все реже и реже. К концу дня они утихли.

— Кажется, все. Сегодня немцам не до нас, — сказал Лучин.

— Утром начнут снова, — ответил Сазанов.

Они стояли около своего шалаша, куда то и дело прибывали командиры и комиссары отрядов, чтобы доложить о результатах дневного боя.

— За ночь все изменится. Может, фрицы и подадутся назад, — вмешался в разговор командир отряда Костин.

— Вряд ли. Сейчас на станции Финев Луг разгружается танковый полк. Из Оредежа сюда перебрасываются еще два батальона, прибывшие из Луги. А завтра на нас обрушится эскадрилья «юнкерсов».

— Выдержим — не первый раз.

— Это нам ничего не даст. У нас на исходе боеприпасы. Так что много не навоюешь. Главное мы сделали — заставили немцев снять с фронта и из резервов несколько дивизий, сотни гитлеровцев остались навсегда в Толстовских лесах, уничтожены десятки автомашин и тягачей. Сейчас нам надо оторваться и заварить кашу в другом месте.

Лучин посмотрел на карту. Взгляд его остановился на квадратах, под которыми стояла подпись: «Станция Финев Луг».

— Вызовите Антипова, — коротко бросил он посыльному.

— Что затеял? — спросил я.

— Заминировать дорогу, по которой пойдет танковый полк.

— Будет прекрасно. Пока они расчухаются, следы наши потеряют.

— Вот именно.

Подошел Антипов.

— Дорогу от станции Финев Луг до лагеря хорошо знаешь? — спросил его Лучин.

— Раз шесть по ней ходил.

— Где можно поставить мины?

Антипов посмотрел на карту и ткнул в нее пальцем.

— Почему здесь?

— Рядом лес. А подъем танкисты всегда берут на повышенной скорости.

— Еще где можно заминировать?

Антипов показал еще два места.

— Хорошо. Все их сегодня заминировать. Обратно в лагерь не возвращаться. Нас здесь не будет. Пойдешь к станции Дубовик. Там новая посадочная площадка для самолетов. Через пару дней придут грузы, главное — тол, бикфордов и детонирующий шнур. Примешь их и отправишь раненых.

Стояла пора белых ночей. В густом лесу было светло, как днем. Возле шалашей и палаток бесшумно возились партизаны, укладывали свое небогатое имущество.

Около своего станкача спорили Иван Рябко и Григорий Подоксенов. Они никак не могли договориться, кто понесет ствол и кто станок со щитком.

— У тебя сапоги, через болото в них идти будет легче, а у меня ботинки. Значит, мне тяжелее, и станок понесу я, — доказывал Иван Рябко…

— А кто понесет коробки с лентами?! — шумел Григорий Подоксенов.

Рядом в обнимку с противотанковым ружьем сидел на пеньке Василий Горбушин и подтрунивал над обоими. Он то поддерживал Рябко, то неожиданно становился союзником Подоксенова. Ему это доставляло удовольствие, лицо его расплывалось в широкой улыбке.

Спор пулеметчиков прекратил Федор Иванович. Он только что вернулся с похорон двух партизан, погибших в дневном бою, и теперь проверял, как люди готовятся к длительному и тяжелому маршу, и особенно к форсированию реки, вытекающей из Толстовского болота.

Услышав шаги комиссара, партизаны обернулись и, ни слова ни говоря, оба уцепились за ствол пулемета.

— Не надо. Пулемет и коробки с лентами передайте в комендантский взвод. Вам другое поручение — вместе с Горбушиным понесете на носилках Глушкова. От удара мины у него нога вспухла и почернела.

Горбушин перестал улыбаться. Он только спросил:

— Куда ружье? Тоже в комендантский?

— Нет, на носилки, — с ехидцей ответил комиссар и пристально посмотрел на бронебойщика.

— Горбушин, ко мне.

Тот подошел.

— Ставь ногу на пенек.

— Какую, левую или правую?

— Обе вместе.

Редько и Подоксенов прыснули от смеха. Они были довольны, что их просмешник теперь сам попал в неловкое положение.

Дело в том, что ботинки Горбушин не зашнуровал как следует.

— Как пойдешь через болото? Потеряешь ботинки в торфяной жиже. Почему не привязал стропами?

— Нет у меня строп.

— А это что? — и комиссар показал на концы строп, которые высунулись из кармана пиджака Горбушина.

— Виноват, забыл, что их вчера выдавали, — признался Горбушин и начал накрепко привязывать ботинки.

На востоке показалось солнце. Оно поднималось все выше, щедро озаряя лесные просеки, поляны и затерявшийся среди огромных осин и елей партизанский лагерь. Но этим утром в лагере стояла тишина. Лишь кое-где мелькали одинокие фигуры партизан, которые бросали в костры намокшую бумагу, ветошь, тряпки или хвою. От костров лениво тянулись к небу густые клубы дыма.

Небольшую группу оставшихся здесь партизан возглавлял Михаил Григорьевич Бутаков. Когда на последний костер была сброшена куча мокрой хвои, послышалось гудение самолетов. Оно все нарастало, приближалось. Партизаны выскочили на просеку. Над ней уже пронеслось три «юнкерса». Следом за ним пролетело еще девять машин.

— Попали фрицы на удочку, — сказал Бутаков и повел партизан через болото догонять бригаду.

А сзади доносился грохот: ориентируясь на дым костров, фашистские летчики бомбили покинутую партизанами стоянку.

Новый лагерь был ничем не хуже прежнего. Здесь также стоял густой лес, который тянулся на многие десятки километров. Железные дороги, идущие к фронту, были под боком. Хорошей оказалась и площадка для посадки самолетов, которая нашлась неподалеку от станции Дубовик.

Не успели партизаны построить себе шалаши, как прибыл самолет с грузом. Вслед за ним второй. И так каждую ночь.

Лучин и Сазанов по-хозяйски обходили разбросанные и замаскированные в лесу склады со взрывчаткой, приказывали лучше их маскировать, не протаптывать туда троп. За ним, чуть поодаль, неустанно следовали подрывники — Зверев, Шемякин, Антипов, Ванюшкин, Козлов, Березин. Им не сиделось. Три дня безделье томило их, и они не знали, чем заняться. Поэтому они старались чаще попадаться на глаза Лучину, чтобы тот послал их на задание.

Это хождение заканчивалось всегда около штабного шалаша. Прежде чем войти в него, Алексей Петрович остановился.

— Ну чего вы ходите? — спрашивал Лучин.

— Ждем, когда тол будем в расход пускать.

— Не торопитесь. Будет вам и белка, будет и свисток, — спокойно отвечал Федор Иванович.

А груз все прибывал и прибывал.

Однажды после очередного обхода складов со взрывчаткой командир и комиссар не вошли, как обычно, в штабной шалаш, а уселись в тень у старой ели. Зверев, Шелякин, Антипов, Ванюшкин и другие остановились неподалеку.

— А вы чего стоите? Идите сюда, поговорим.

Подрывники присели на травку.

— Что, соскучились по работе? — спросил их Федор Иванович.

— Конечно. Наши разведчики говорят, что фашисты большинство дорог восстановили и поезда с солдатами ходят хоть бы что, а у нас тол лежит, — за всех ответил Александр Макеевич Зверев.

— Ты, наверное, знаешь, по какой дороге и сколько проходит за сутки?

— Знаем. У нас тесный контакт с разведчиками.

— Они трудятся, а вы скучаете.

— Что же делать? Партизаны все возвратились с задания, а вы тол еще не даете, а гарнизоны громить пока запретили, — с недовольством заметил Шелякин и, чтобы не сказать лишнего, начал жевать сухую травинку.

— На вашем месте я бы нашел дело.

— Какое? — опять оживился Ванюшкин.

— Начал бы обучать подрывному делу других.

— Это можно. Давайте людей.

— Того, кто обучит отлично подрывному делу сразу двоих, пошлю на дорогу.

— Начнем обучать хоть сейчас, — ответил молчавший до этого Антипов.

— Давайте начнем с завтрашнего дня, а сегодня комплектуйте группы по пяти человек в каждой. Одного из пятерки за командира группы.

Подрывники сразу же вскочили на ноги. Кончилось для них временное безделье.

— Видишь, и приказа отдавать не надо, — сказал Лучин Сазанову, когда подрывники скрылись меж стволов деревьев.

— Теперь можно готовить радиограмму о том, что подрывников в бригаде будет в три раза больше.

— Вот она. — С этими словами Лучин вытащил из кармана гимнастерки вчетверо сложенный лист бумаги и прочитал:

— «К двадцатому августа в бригаде будет подготовлено четыреста новых подрывников».

— Можно отправить, — заключил Сазанов.

Перед первым августа штаб партизанского движения приказал усилить удары по вражеским гарнизонам, однако главное внимание сосредоточить на подготовке подрывников и изучении охраны железных дорог, идущих к Ленинграду и Новгороду. Штаб требовал ежедневно сообщать о движении вражеских эшелонов, их направлении, характере грузов, определять места, где можно успешно проводить диверсии.

Десятки наших разведывательных групп с рациями несли круглосуточное дежурство вблизи железных дорог Новгород — Ленинград и Ленинград — Витебск. На участках Крестецкая — Огорели, Торковичи — Слуцк, в районе Батецкой, Мойки, Сиверской и других станций разведчики установили надежные связи с железнодорожниками и жителями населенных пунктов, прилегающих к станциям.

Миновало три недели. В кропотливой подготовке новых подрывников и непрерывной разведке время прошло незаметно. За это время Беляев со своим помощником Пестриковым подготовили план диверсий на железных дорогах и сообщили о нем в Ленинград. Ждали только ответа.

Он пришел, когда Лучин вместе с Сазановым проверяли готовность подрывников на практических занятиях в отряде Шелякина.

Алексей Петрович дважды прочитал радиограмму и подал комиссару:

— Наконец-то.

— Что случилось? — не понял сначала Сазанов.

— Читай, поймешь, — ответил Лучин и, уже обращаясь к Шелякину, спросил:

— Сколько человек еще не проверенных осталось?

— Трое, они на посту.

— Они как? Так же ответят мне, как Игнат Захваткин? — сказал командир, указывая на рослого партизана, который только что подробно рассказывал, как нужно закладывать тол на стыках рельсов.

— Так же без запинки, — утвердительно заявил Шелякин.

— Хорошо, проверять не буду.

Потом, помолчав немного, добавил:

— Через час — совещание. Важное дело.

— О чем?

— На, прочитай.

Радиограмма, как всегда, была немногословной:

— «Ваш план одобряем. Всему командному составу бригады возглавить отряды подрывников. Рельсовую войну на всех участках начать тридцатого августа в ноль-ноль часов. В этот час все партизанские отряды or Ленинграда до Черного моря выходят на рельсовую войну».

Шел мелкий, назойливый дождь. Он начался глубокой ночью. Пропитавшаяся влагой земля уже не принимала воду. Кругом блестели лужи, Лучин и Сазанов обходили отряды, отправлявшиеся на рельсовую войну. Бригада фактически распылялась. Каждый отряд получал определенный участок на железной дороге или должен был действовать между, крупных узловых станций. С каждым из них уходил кто-то от командования бригады. Сам Лучин отправился с отрядом Козлова к станции Мало-Сиверской, на которую прибывало немало эшелонов. Такой же по значению была и станция Новинка-Вырица, возле которой предстояло действовать отряду Костина и комиссару Сазонову. К Батецкой и Мойке уходил начальник штаба Беляев с отрядом Григорьева. Ответственный участок выделили Звереву: Торкович — Новинка. Немцы его усиленно охраняли: к железной дороге, вплотную примыкали лес и кустарник, которые позволяли партизанам совершать налеты на эшелоны.

С отрядом Шелякина уходил я. Нам достался самый далекий путь — к Новгороду и станциям Дубовик и Огорели. Поэтому Лучин и Сазанов выделили для отряда две лишних радиостанции, чтобы держать более надежную связь.

Первым тронулся в путь отряд Григорьева. Вслед за ним потянулись и остальные. Спустя час к Мойке и Люболядам ушел отряд Федорова.

Наступила наша очередь.

Путь был нелегким. Маленькие ручейки превратились в бурные реки, болота стали непроходимыми. Партизаны промокли до нитки, но ни один не жаловался. Каждого утешало одно: в такую погоду фашисты не отважатся покинуть теплые квартиры и поэтому вряд ли станут усиленно охранять железную дорогу.

Через сутки отряд подошел к железнодорожной линии Новгород — Ленинград. Здесь по плану мы должны начать «концерт». Тут уже давно хозяйничали разведчики Василия Степановича Козлова.

— За каждые сутки проходит до тридцати эшелонов — пятнадцать на север, столько же на юг, — докладывал Козлов. — На разъезде Радофинникова Горка тридцать человек охраны. На остальных по сорок-пятьдесят. Вооружены пулеметами и автоматами. Парные патрули с обеих сторон проходят каждый час.

— Все? — спросил Щелякин, отталкиваясь спиной от березы, к которой он прислонился после изнурительного перехода.

— Все, — утвердительно ответил Козлов.

— А что творится в деревнях?

— Там гарнизонов нет. Но все уцелевшие дома заняты немцами.

— Как живет местное население?

— Немцы собираются отправить людей в Германию.

— Что? Угонять в Германию? И ты об этом молчишь! Ведь это же главное. Ради чего мы воюем? Ради людей! Где же было твое политическое чутье? Не разведчик ты после этого.

Шелякин выругался. Козлов стоял, не зная что ответить. Лицо его изменилось и взгляд уперся в землю.

— Чего стоишь? Исправлять ошибку надо.

— Когда доложить о разведке в деревнях?

— Завтра в полдень.

— Будут точные данные.

— Посмотрим, — сердито ответил Шелякин и, повернувшись ко мне, спросил:

— Как быть?

— Надо население немедленно выводить в леса, радировать Лучину и Сазанову. Может быть, и у них такое же положение, они свяжутся со всеми отрядами.

Приближалась полночь. Все командиры групп давно сверили свои часы и подвели людей чуть ли не к полотну железной дороги.

Ежась от дождя, по шпалам прошли быстрым шагом навстречу друг другу два парных патруля.

Зажженными папиросами командиры групп то и дело освещали циферблаты часов, но время, как назло, текло медленно.

Когда до полночи осталось полчаса, к Шелякину подполз Березин.

— Может, раньше начнем. Так по эстафете передадим белорусским партизанам, а они — украинским?

— Ты не лезь раньше батьки в пекло. Есть приказ — выполняй его.

Березин уполз. Минуты три спустя в его кулаке вновь засветилась папироса. Курил он ее медленно. Когда она кончалась, разжигал другую.

— На всю жизнь накурился. Кончится война — брошу табак, — шепнул он своим подрывникам, которые промокли до нитки и лежали вместе с ним под кустом, оберегая взрывчатку.

Полночь наступила, когда Козлов начал разжигать шестую самокрутку.

— Двигаем, ровно ноль-ноль, — громко сказал он и первым потянулся вперед.

Подрывники в минуту вытянулись вдоль линии, затем разом бросились на насыпь. Партизаны быстро прикрепляли шашки тола к шейке рельсов, у стыков закрепляли по две шашки, осторожно вставляли в запалы детонирующий шнур.

Проходит несколько минут, и партизаны один за другим скатываются с полотна. Остаются только командиры групп. Они почти одновременно поджигают бикфордовы шнуры горящими папиросами, и по насыпи бегут огненные змейки.

Гремит взрыв, второй, затем начинается сплошной грохот. Слышно, как на землю непрерывно падает что-то тяжелое. Тишина наступает неожиданно. Только со стороны разъезда доносятся выстрелы, да ночную темноту прорезают светящиеся линии сигнальных ракет.

Партизаны не выдерживают и снова выбегают на насыпь. Рельсов как не бывало. Лишь кое-где торчат, точно неуклюже вкопанные столбы, вырванные из плотного слоя щебня шпалы и рядом с ними исковерканные куски металла.

Мы с Шелякиным выходим на полотно. Молча проходим сто, двести, триста метров, потом еще столько же. Картина одна — трехкилометрового пути не стало. Не сработал только один заряд — на выходе из выемки. Подрывники Михаил Загуляев и Семен Драгун понадеялись друг на друга и вместо бикфордова шнура подключили к толу детонирующий шнур.

— Сейчас подорвем, — суетясь около рельс, говорили они командиру группы Ванюшкину.

— Обожди, не спеши, — предупредил их Шелякин. — Фрицы со стороны Мясного Бора вели стрельбу?

— Стреляли.

— Ракеты пускали?

— Выпустили штук десять.

— Ну и хорошо. Значит, тревогу объявили, скоро от Новгорода прикатят сюда. Тогда и взорвете заряд. Добавьте к нему десяток шашек и соедините все вместе.

Едва забрезжил рассвет, как со стороны Новгорода показался поезд. Впереди двигалась дрезина с четырьмя платформами. На задних стояли несколько офицеров и солдаты. Они вели усиленный пулеметный огонь по опушке леса, изредка выпускали мины.

На этот раз Загуляев и Драгун не оплошали: дрезину взрывом разнесло вместе с оккупантами. Поезд остановился и дал задний ход.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На станциях Новгород, Батецкая, Торковичи, Слуцк, Мало-Сиверская, на полустанках, разъездах скопились десятки эшелонов противника. Рельсовая война ночью тридцатого августа проходила в тесной координации с действиями регулярных войск всех фронтов. Партизаны парализовали движение врага. На скопление вражеских воинских эшелонов были брошены крупные силы нашей авиации.

Полностью приостановилось движение и на остальных железнодорожных линиях. Одновременные партизанские «концерты» на магистралях вызвали переполох у оккупантов и бешеную злобу. Среди железнодорожной охраны начались аресты и расстрелы.

К разрушенному пути у разъезда Радофинникова Горка немцы согнали местное население, которое содержали где-то под охраной, подвозили специальные восстановительные части. За два дня им удалось восстановить лишь немногим более километра.

— Череа неделю восстановят, — сказал Шелякин, когда разведчики доложили о ходе работ на взорванной линии.

— Что ж, проведем «концерт» в другом месте, а поезда к Ленинграду не пустим, — вмешался в разговор комиссар отряда Иван Александрович Баринов.

Спустя сутки весь отряд уже лежал у насыпи севернее станции Финев Луг. По линии почти непрерывно разъезжала вооруженная пулеметами автодрезина, сновали усиленные патрули. После полуночи они появлялись реже.

Надвигалась гроза. Ночное небо то и дело озаряли блестящие вспышки молний, вслед за ними доносились оглушительные раскаты грома.

Часовая стрелка дважды обошла циферблат. Начал накрапывать дождь, поднялся сильный ветер, зашумел лес.

— Пора, — подал команду Шелякин и вместе с подрывниками стал забираться на насыпь.

Дождь усилился. Из небольшого и неторопливого он превратился в проливной. Это ничуть не мешало партизанам делать свое дело.

Под грохот грома начались взрывы. Огненные языки их сливались с блеском молний, озаряя опушку леса и уходящую вдаль железную дорогу. Шум ветра и дождя заглушал падение обломков на землю. Не вспыхивали, тревожные сигналы ракет над станциями и разъездами, где стояли фашистские гарнизоны. Не доносились и выстрелы.

Они загремели ранним утром, когда отряд вернулся на свою стоянку. Стрельба началась со стороны западной засады. Вскоре оттуда прибежал Рябко.

— На перекрестке дорог власовцы, человек двести, если не больше. Многие без оружия. Просят кого-нибудь на переговоры, — запыхавшись, доложил он.

— Что они делают? — спросил начальник штаба отряда Косоротов.

— Лежат в кустах и курят.

— Чего они хотят?

— Перейти к нам и воевать вместе с партизанами.

— Где они раньше были? — не унимаясь, расспрашивал Косоротов.

— А я почем знаю.

Переговоры начались на опушке. Меня, Шелякина и Баринова плотным кольцом окружили шесть представителей от власовцев. За полтора года немцы так их намуштровали, что при каждом нашем вопросе они вскакивали и щелкали каблуками.

— Да перестаньте паясничать! Сидите и рассказывайте, — не утерпел Баринов, когда все шестеро разом вскочили, чтобы объяснить, что заставило их пойти на службу к немцам.

Больше всех говорил невысокий, крепкого сложения парень лет двадцати трех. Звали его Алексей Тимошенко.

В плен они попали осенью сорок первого, когда немцы прорвали оборону около озера Селигер, между деревень Свапуща и Бельково. Кокандиры и комиссар погибли еще в бою. В первый же день немцы изолировали всех коммунистов. Потом началась жизнь в лагерях, голодная и холодная. За малейшую провинность — побои, карцер. За попытку к побегу — расстрел. Потом появились вербовщики. Предлагали золотые горы, хорошее питание.

Голод, избиения доканали пленных. Сначала они охраняли мост в Толмачево у Луги. В июне перебросили под Новгород охранять железную дорогу.

— После вашего налета немцы расстреляли всех патрулей, — рассказывал Тимошенко, — а они были все из нашей роты. Тогда-то мы и узнали, что где-то близко есть партизаны, и пошли вас искать.

— Кто командовал ротами? — спросили мы.

— Немецкие офицеры.

— Где они?

— Вчера были живы. Ночью их отправили в иной мир, — ответил власовец. Потом добавил: — Нас хотели послать в деревни, чтобы угонять население в Германию.

— Это начнется двадцатого сентября? Сначала вывезут людей из деревни Замежье, Пустое Рыдно, потом из Волкино? — переспросил Шелякин.

— Откуда вы все знаете? — удивился Тимошенко.

— Сила коммунистов, сила партизан — в связи с народом.

— Фашисты пытались лишить ее нас, оторвать от народа. Мы поняли это слишком поздно. Но ошибку свою исправим кровью, — в один голос заявили бывшие военнопленные.

— Как это намерены делать?

— Не позволим угнать население в Германию.

— До дня угона еще полмесяца, да и партизаны сами это сделают. У нас свои планы, и население наши планы знает.

Тимошенко опустил глаза и замолчал, потом встряхнул головой и внес другое предложение:

— На Тешво-Натыльском болоте стоят бараки. Сейчас туда сгоняют парней и девушек. Готовят к угону в Германию. Может, позволите их освободить?

— Сколько там молодежи и охраны?

— Охрана небольшая. А пригнали человек сто пятьдесят-двести.

— Справитесь с охраной?

— Сумеем.

— Сколько вас пришло с оружием?

— Человек шестьдесят, остальные побросали его в лесу.

— Забирайте вооруженных и идите освобождать молодежь. Остальные пусть найдут свое оружие. Без него в партизаны мы не принимаем.

Тимошенко тут же собрал шестьдесят человек с оружием и ушел за сорок километров на Тесово-Нетыльское болото. Вернулся он через трое суток — вместе с двумястами освобожденными от угона молодыми ребятами и девчатами. Вдобавок принесли с собой два пулемета, винтовки, гранаты и много патронов. Сутками раньше пришли и те, кто ушел собирать и доставать себе оружие.

В последующих боях они дрались, не щадя себя. Свой позор смывали кровью.

Рано утром мы покинули стоянку. Нас было пятеро — Павел Заручко, Михаил Пестов, Василий Алабушин, Семен Тарасевич и я. Путь наш лежал в деревню Пустое Рыдно, где мы должны были встретиться с нашими связными — Зоей Калининой и Иваном Васильевым, чтобы начать подготовку к эвакуации населения в леса.

Приближалась осень, начались утренние заморозки. Пожелтевшие березы от малейшего дуновения ветерка обильно роняли на землю золотые листья. Точно охваченные огнем, стояли осины.

Мы шли не спеша, изредка перебрасываясь малозначительными фразами, по еле заметной в траве узенькой тропинке, которая петляла между деревьями, то теряясь, то снова появляясь. Она должна была вывести на проселочную дорогу. По ней, минуя шоссе, мы подошли к самой деревне.

Немцы уже оповестили старост о предстоящей эвакуации населения. Они заранее разослали сначала повестки молодежи о явке на сборные пункты, а затем намеревались угнать остальное население. И население действительно готовилось к отъезду, но только не в Германию.

Партизаны заранее выбрали места, где можно было укрыть людей от карателей. Теперь предстояло уточнить время и пути перехода населения в потаенные места.

Жилое Рыдно казалось вымершим. Не слышалось мычания коров, блеяния овец, лая собак. Лишь изредка мелькнет одинокая фигура в чьем-либо дворе, стукнет калитка, и снова воцаряется тишина.

Немцев здесь не было, они размещались в полкилометре от деревни, где шло строительство дчроги. Через кустарники мы пробрались к крайнему дому. Здесь жила наша связная Татьяна Игнатьевна Калинина.

В окрестности все знали эту смелую женщину. С первых дней войны она начала укрывать наших солдат, бежавших из плена, снабжать их продуктами, одеждой.

О ней вспомнили, когда нам срочно потребовался человек, который поддерживал бы связь с нашими людьми в Новгороде, Оредеже и районных центрах. Я решил однажды пойти к ней и попутно привлечь к нашей работе бригадира колхоза Георгия Максимовича Чебыкина, который имел чуть ли не во всех деревнях многочисленных родственников.

В деревню мы вошли поздно вечером. Держа наготове оружие, прошли во двор к Чебыкину и постучали в окно. Никто не отзывался. Постучали сильнее. Послышался приглушенный шепот. Спустя минуту раздвинулась занавеска и показалось женское лицо это была жена Чебыкина.

— Мне Георгия Максимовича. Я — Веселов.

Женщина повернула лицо и что-то проговорила в темноту. Затем снова прильнула к стеклу и громко заявила:

— Идите прочь. Ваша власть кончилась.

Один из партизан занес руку, чтобы бросить в избу «лимонку». Я остановил его:

— Не надо. Вдруг Чебыкин еще не предатель, а просто перетрусил.

Мы пошли через всю деревню. В голове проносились самые разные мысли. Война оказалась хорошей проверкой людей. Выявились трусы и предатели, и те, кому была бесконечно дорога Советская власть. Теперь под сомнением оказался Чебыкин.

С такими мыслями подошел я к дому Калининой. На мой стук она сразу же открыла окно.

— О, Веселов. Ты еще жив?

— Мне еще рано умирать.

— Правильно. Завтра всем расскажу, что у меня партизаны были.

— Только Чебыкину не говори.

— Это я знаю.

— Что знаешь?

— Ведет себя подозрительно. Заперся в хате, как сурок, и не вылезает. Немцы его дважды вызывали. О чем там с ним говорили — молчит.

— Ты постарайся узнать — переметнулся он к немцам или нет.

— Это можно. Но как вам сообщить?

— Придет наш человек и спросит: «Хозяйка, спички есть?» Ответишь ему: «Есть, но только для добрых людей». После этого он должен сказать: «Я добрый, но не для всех». Запомнила?

— Запомнила.

— Ну, а если немцы схватят и узнают, что связана с партизанами, пытать будут?

— Ни слова не скажу. В аду буду гореть, но Советской власти не изменю.

На прощание Калинина сунула нам каравай хлеба, соленых огурцов, кусок сала. В открытом окне еще долго виднелась фигура нашей новой связной.

Теперь мы снова встретились. Увидя нас, Татьяна Игнатьевна заплакала навзрыд. Слезы мешали ей говорить.

— Что случилось?

Калинина молча вытащила из кухонного шкафа две бумажки и молча подала мне. Это оказались повестки. Они извещали о том, что две ее дочери — Паня и младшая, Таня, — должны явиться в Оредеж для отправки их на работу в Германию.

— Кто еще получил повестки?

— Все девчата и ребята.

— Когда назначена отправка?

— Послезавтра.

— Где Зоя?

— Ушла по деревням, вернется скоро.

Нам больше ничего и не требовалось, Зоя Калинина в точности выполнила наши указания: она должна была оповестить о времении месте сбора тех, кого оккупанты намеревались угнать в Германию.

Наступил вечер. Деревню окутала темнота. К маленькому деревянному домику то и дело подходила молодежь с объемистыми котомками за плечами. Некоторые пришли с винтовками. Небольшой дворик едва вмещал пришедших. К нам подбежала Зоя Калинина.

— Собрались все сорок пять человек, но еще должны подойти из Волосково пятнадцать, — сказала она, здороваясь с нами.

Тут же сквозь окружившую нас толпу протиснулся мальчик лет одиннадцати, в фуфайке и с немецким карабином.

— Дяденька-командир, меня тоже возьмите в партизаны, — проговорил он.

— Ты чей?

— Это мой брат Олег, — ответила за мальчика Зоя Калинина.

— Раз имеешь винтовку — обязательно примем, — утешая мальчика, ответил я.

Отец Олега погиб в Ленинграде, рано лишился он и матери. Сейчас у мальчика оставалась единственная опора — сестра. И сестра уходила в партизаны.

Деревню покидали глубокой ночью. Провожали нас все жители. На прощание я выступил перед провожающими, коротко рассказал им об обстановке, о планах гитлеровцев и о том, что, должно делать население, чтобы спастись от угона в немецкое рабство.

На опушке леса нас догнал староста деревни Замежье Воронин. Отыскав свою дочь, уходящую вместе с нами, он сунул ей какой-то объемистый сверток, потом отозвал меня в сторону и прошептал:

— Я только что из комендатуры. Немцы решили ускорить угон населения. Видно по их настроению: наша Красная Армия здорово нажимает, вот они и беснуются. В Оредеже, Торковичах и Новинке подано много порожняка — крытые вагоны и платформы. Надо что-то делать, помогите нам.

Его сообщение заставило меня изменить планы. Пришлось сразу же принимать новое решение.

Мы с Ворониным послали шестерых партизан, чтобы они обошли деревни и рассказали там о намерениях оккупантов.

Неповоротливый с виду, Воронин развил кипучую деятельность. Где через связных, а больше всего сам, обходя деревни, он рассказывал колхозникам, что они должны теперь делать.

После его ухода по ночам кто на огородах, кто в садиках отрывали ямы и прятали свое имущество. По совету Воронина колхозники перегнали сохранившийся скот ближе к тем местам, где им предстояло жить.

Приближалось двадцатое октября — день, когда немцы должны были выгнать население с обжитых мест и отправить в Германию.

За два дня в деревнях не осталось ни души. Первыми ушли в Толстовские леса жители Жилого и Пустого Рыдна. Вслед за ними подались из деревень Туховежи, Ушницы, Кусони, Ясно, Каменные Поляны, Волосково, Волкино и многих других. Многие обосновались в урочище Точище, в лесах у хутора Дедова Борода. Но большинство облюбовали берега незамерзающей Черной речки.

Из Оредежа эвакуацию в леса завершили Павел Мартьянович Архипов и его помощницы Татьяна Иванова и Парасковья Волкова. До этого Архипов часто вызывался помогать немцам в уходе за лошадьми. Дед каждое утро спозаранку приходил на конный двор и чистил конюшни, поил и кормил немецких лошадей. Солдатам понравилось такое усердие. Павел Мартьянович воспользовался похвалой и попросил у них на один день лошадь, якобы съездить за дровами. Те дали. Дед увез к Черной речке более десяти пар ручных жерновов и несколько возов сена. Под сеном лежала немецкая мука.

На конюшню с Архиповым начали приходить ребятишки, помогать ему в уборке. Немецким солдатам они ни за что не давали взяться — все делали за них. Солдаты привыкли и стали частенько уходить с конюшни, надеясь на старика и ребятишек.

Наступило восемнадцатое октября. Как ни в чем не бывало Архипов проработал на конном дворе целый день. А под вечер зашел в сторожку, где оставался для охраны один солдат, и поставил перед ним, как это уже бывало раньше литровую бутылку самогона.

— О, руссише шнапс, — обрадовался солдат и потянулся к бутылке.

Спустя два часа в сторожке появились помощники Архипова — мальчишки. Они помогли связать пьяного немца, надеть на него несколько мешков из-под отрубей и затолкнуть в кладовку.

Архипову и его помощникам хватило нескольких минут, чтобы отвязать двадцать лошадей и вывести их из конюшни. В этот момент повалил густой снег. Он оказался весьма кстати. Ребята во главе с дедом сначала кустарниками добрались до деревни Почап, а за ней уже лесами выехали к Черной речке.

Наутро Павел Мартьянович приехал к нам верхом на куцехвостой трофейной лошади. Он не спеша привязал ее около штабной землянки и в дверях столкнулся с Шелякиным.

— Павел Мартьянович, да ты никак в кавалерию подался?

— В кавалерию не в кавалерию, а лошадь нужна будет.

Шедлкин осмотрел трофейного коня и скупо сказал:

— Дед, лошадь все равно у тебя фрицы заберут.

— Шиш, не заберут. Я сам ее отобрал у немцев.

— Вижу, что кобыла не российская.

— А ты как думал? Мы тоже не лыком шиты. Воюем по-своему.

Шелякин не унимался и решил подзадорить деда.

— Одна лошадь — это еще не трофей.

— Сколько хочешь для полного трофея?

— Штук пять.

— Мелко плаваешь. Я их пригнал двадцать штук. Это еще не все мои трофеи.

Шелякин удивленно посмотрел на него:

— А что еще?

— Не твоего ума дело.

Павел Мартьянович не считался ни с рангами, ни со служебными должностями. Дед не мозолил глаза начальству, но если требовалось, приходил к нужному ему человеку и выкладывал суть дела. Так он поступил и сейчас.

В землянке он сел рядом с Сазановым и начал разговор:

— Слушай, комиссар, вчерась с ребятишками мы угнали у немцев двадцать лошадей.

— Молодец, Павел Мартьянович.

— Ты слушай, не перебивай, хвалить потом будешь. Так этих лошадей ты у меня не того.

— Чего не того?

— Ну, не забирай. Они нам нужны будут позарез.

— Когда? Сейчас? Что вам с ними в лесу делать?

— Потреба в лошадях будет потом, когда немца прогоните. На чем пахать тогда будем? Хозяйство-то разрушено. Вот лошади и будут у нас под рукой.

— Правильно рассуждаешь, Павел Мартьянович. Сбереги лошадей. Они очень нужны будут. Скажу, чтобы у тебя их не брали. Так что будь спокоен.

— Спасибо, но не дашь ли мне мужичков человек десять?

— Куда они понадобились?

— Для охраны.

— Что охранять-то, лошадей?

— Видишь ли, комиссар, у меня зернишко кое-где припрятано. А народ-то в лесу голодает. Сам знаешь — там дети малые. Так чтобы твои партизаны помогли нагрузить зерно да и чтобы немцы не наскочили на нас.

— Много зерна?

— Много не много, а зиму пережить хватит, да и колхозу на посевную останется.

— Ого. Видать, много. Откуда ты его раздобыл?

— Еще когда война началась. Немцы-то мимо Оредежи быстро проскочили. Потом дней пять их не было. Склады-то Заготзерно побиты были, а в них пшеницы полным-полно. Подговорил я Иванову Татьяну, Парасковью Волкову да и других надежных бабочек. Ну и по ночам увозили по лесам пшеничку-то. Потом спрятали.

— Зерно не испортилось?

— Не должно. В сухих местах лежит, проверяем.

— Молоть как будешь?

— Жернова есть.

— Тоже спрятаны?

— Тоже.

— Может, и трактор куда-нибудь сховал?

— Трактора нет, а плуги с боронами есть.

Сазанов не выдержал. Он схватил деда в охапку и крепко расцеловал.

— Отпусти, окаянный, я еще Советской власти пригожусь, — выпутываясь из крепких объятий комиссара и тяжело дыша, сказал Павел Мартьянович.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Стояла на редкость теплая осенняя ночь. Мы с Шелякиным только что обошли большую открытую поляну и проверили, все ли партизаны подготовили костры, чтобы потом зажечь их для сигнала самолетам.

— Пойдем туда, — сказал Шелякин и показал на центр поляны. — Меньше бегать придется. Ты знаешь, кто прилетает?

— Слыхал, но не точно. Расшифровки не дождался, ушел к разведчикам.

— Прилетают подрывники вместе с Ушацким.

— Это человек известный. Лучин сам запросил его сюда. Боевой парень, хоть и интеллигент.

— Что он актер или профессор? — пошутил Шелякин.

— Нет, инженер-конструктор, москвич, с завода «Красный пролетарий». Под Москвой, говорят, начал по тылам немцев ходить. Восемь раз переходил фронт, и все с «языками». Однажды даже доставил какого-то эсэсовца, оберштурмфюрера, с важными документами.

Я не успел закончить рассказ, как послышалось гудение самолетов. Поле озарилось отсветами костров.

Самолет сделал круг, второй, и на землю один за другим начали опускаться парашютисты.

Мы пошли в центр поля. Сюда начали сходиться прибывшие десантники, держа в охапках скомканные парашюты. Здесь уже хозяйничал высокий молодой парень в простом пиджаке, с автоматом на груди и проверял своих людей. Чуть в стороне на сухой траве ничком лежал человек.

— Что-то с ним неладное, пойдем к нему, — проговорил я. Но не успели. Молодой парень подошел к нам и представился:

— Ушацкий, Мечислав Витольдович, по кличке Мека.

Потом после небольшой паузы добавил:

— Сброшено двадцать один. Один разбился — инженер Краснов. У него не раскрылся парашют. Нет еще одного — Толи Трошина.

— Как он, этот Толя Трошин, — парень опытный? — поинтересовался Шелякин.

— Еще не обстрелян и прыгнул с самолета последним.

Паренька нашли через сутки. Во время прыжка его отнесло в сторону леса, где парашют зацепился за сук старой осины. Парень не растерялся, стропы перерезал. Но куда пойти — не знал. Утром выбрался в район деревни Жилое Рыдно, где и наткнулся на партизан.

Пришла зима. Она наступила неожиданно рано. Сначала шли дожди, их сменил снег, потом опять хлынули потоки воды, затем снова повалил снег на мокрую землю.

А морозов не было. Болота, ручьи и реки не замерзали. Сделанные наспех шалаши не спасали партизан от непогоды. Землянки устраивать мы не собирались. Да и не к чему — их все равно бы залило водой. Хуже было другое — большинство партизан все еще ходили в летней одежде, за исключением некоторых, кому удалось достать трофейные шинели или раздобыть по знакомству пиджаки у колхозников.

Но духом никто не падал. И самое удивительное — никто не болел, хотя многие с заданий возвращались в мокрой, растрепанной, обледеневшей одежде. В этой кипучей боевой жизни болезни миновали партизан.

Бригада росла. Не было дня, чтобы кто-нибудь не явился к нам. Шли старые и молодые. И особенно мальчишки. Шли целыми деревнями. Приходили жители городов, железнодорожных станций, бежавшие из плена, из концентрационных лагерей. Приходили и те, кто в трудные дни струсил и пошел служить оккупантам.

В те дни группа Ушацкого была усилена. В нее включили более тридцати бывалых партизан. И ранним декабрьским утром Ушацкий увел ее в район Любани и Тосно, где проходил передний край и находились резервы немцев. Населения там почти не было, и это особенно осложняло дела разведчиков.

Почти две недели от Ушацкого не поступало известий, хотя он должен был послать связных. Мы строили разные догадки, высылали в условленное место людей и уже почти потеряли надежду получить от разведки сведения об этом районе, которых настойчиво требовали с Большой земли.

На исходе второй недели от Ушацкого пришли Володя Швец и Аркадий Воробьев. В штабной шалаш они ввели человека в трофейной плащ-накидке.

— Вот «язык», — доложил Воробьев и снял с приведенного плащ-накидку.

Перед нами стоял немецкий обер-лейтенант. Он дико смотрел по сторонам, бормотал что-то невнятное и не отвечал на наши вопросы.

— Вы что, ненормального привели? — рассердился Шелякин.

— Нет, нормальный. Только приболел, наверное, простыл немного. Путь-то не близкий, да и погода для фрицев болезненная, — равнодушно ответил Швец.

Я пощупал лоб офицера. Он был горячим.

— Отправить его к Гусевой, пусть лечит.

— Где Мека? — спросил Шелякин, когда увидел офицера.

— Ушел к деревням Неникюль и Усадище, — ответил Воробьев и подал командиру несколько листов бумаги. — Здесь все сказано.

Шелякин бегло прочитал донесение.

— Хорошо. Очень даже хорошо, — сказал он и тут же приказал радисту передать донесение в штаб фронта.

— Теперь вам другой вопрос: чем вы питались? Продукты в группе должны кончиться давным-давно. Вы что там, воздухом питались?

— Едим как всегда. По утрам и вечерам даже кофе пили.

— Откуда оно у вас?

— Мека доставал.

— Где?

— Перехватили немецкого солдата с двумя термосами и приспособились ходить с ними к немецким кухням.

— Кто ходил?

— Кто? Известно, сам Мека. Наденет немецкую форму и шпарит к кухне с термосами. Приносит полные. Даже сигареты доставал. Так что голодом не сидели. — С этими словами Воробьев полез в карманы и вытащил пачку немецких сигарет. — Вот видите. — Он снова засунул в карман руку, извлек из него сверток бумаг и молча положил на стол.

— Что это?

— Из Вырицы на Тосно шли шесть грузовиков и две легковушки. Ну мы их того. Они и загорелись. В легковых машинах оказались бумаги. Эти успели вытащить. Может, что-нибудь в этих бумагах есть интересное. Мека не стал подробно разбирать.

— Об этом Ушацкий ничего не пишет.

— Разве? А насчет склада с горючим? — недоумевающее спросил Швец.

— Какого склада?

— По пути попался склад с горючим для танков. Так мы его сожгли вместе с ремонтной мастерской, а потом к ним добавили зенитную батарею, — чистосердечно отвечал Володя Швец.

Ушацкий со своими людьми действовал быстро, а главное — смело. Уже возвращаясь с задания из-под Любани и Тосно, он попутно «забрел» на станцию Дубовик, где стояли составы с воинскими грузами и солдатами. Одетый в форму немецкого офицера, Мека спокойно обошел все железнодорожные пути.

Его внимание привлекли три вагона, одиноко стоящие в тупике. Оттуда доносилась русская песня «Катюша».

Ушацкий подошел к вагонам. При виде немецкого офицера их обитатели повскакали с мест и вытянулись в струнку.

— Где ваш командир? — спросил он по-немецки.

Никто не ответил.

Ушацкий повторил вопрос.

— Нихт ферштеен, — ответил рыжеватый парень.

Тогда Мека задал вопрос по-русски.

— Уехал в Тосно.

— Ктр он — русский, немец?

— Немецкий старший лейтенант.

— Почему вы здесь стоите?

— Должны ехать во Францию.

— Зачем?

— Не знаем, — ответил тот же парень.

— Почему не знаете?

— Не положено, да с нами не считаются.

— И правильно. Кто же с предателями Родины будет считаться? Максим Горький так и сказал: «Предатель хуже вши».

— Так служим-то мы… — начал оправдываться тот же рыжий парень, но его кто-то подтолкнул под бок и он смолк.

— Чего не договариваешь? Говори, не стесняйся. Я же не выдам.

— Служим мы поневоле. Некуда податься, — чуть слышно выдавил из себя парень.

— Куда податься — я знаю. Дам даже адрес.

— Куда? — разом спросило несколько человек.

— Сбежать к партизанам, как уже многие сделали.

От такого совета немецкого офицера многие стали переглядываться, а некоторые даже попятились.

— Вы не прячьтесь, я, может быть, желаю вам добра. Гитлер все равно войну проиграл. Что вы будете тогда делать? У вас не станет ни родины, ни близких вам людей, ни отцов, ни матерей, ни братьев, ни жен, ни детей, которые остаются здесь. И будете вы людьми без роду, без племени. Лучше сейчас решить окончательно — или идти к партизанам, или превратиться в бездомных бродяг. Выбирайте!

Власовцы стали совещаться. Потом подошли к Ушацкому.

— Мы не знаем дорогу к партизанам, — заявили они.

— Не беспокойтесь, я к ним приведу кратчайшим путем.

Вся группа власовцев вышла из вагона и построилась. Все были без оружия.

— Где же ваши винтовки?

— Мы их сдали на станции Конечки фельдфебелю.

— Пошли за ними.

— Там взвод немцев.

— Не беда, справимся.

И власовцы пошли. Только в лесу, где к Ушацкому присоединились партизанские разведчики, они убедились, что идут на самом деле в партизаны.

Ушацкому ничего не стоило приказать немецкому фельдфебелю выдать оружие для немедленного прочесывания леса у деревни Неникюля, куда пробралась группа партизан, которые подожгли автомашины. Фельдфебель выдал винтовки, четыре ручных и два станковых пулемета, гранаты и даже предлагал миномет.

Когда оружие было выдано, фельдфебель тут же получил удар прикладом по голове. С остальной охраной было покончено через полчаса.

Разгромив станцию, Ушацкий на второй день вернулся в наше расположение с новым отрядом, хорошо вооруженным немецким оружием.

— Куда прикажете мне девать этих власовцев? — спросил он у Шелякина.

— Создавай отряд. Бери всех себе. Ты их избавил от немцев. Они уже познакомились с тобой, видели твою смелость и пойдут за тобой в огонь и в воду.

— Согласен, — после некоторого раздумья ответил Ушацкий и тут же добавил:

— Тогда прошу отпустить новый отряд на хорошее дело. Есть такое на примете.

— Интересно.

— Из Новгорода в район Луги проходит линия связи. По-видимому, она имеет прямое отношение к ставке Гитлера. Ее надо ликвидировать.

— Откуда это известно, что она направлена к Гитлеру? — спросил Шелякин.

— Бывшие власовцы слыхали об этом от немецких связистов, шестеро из них работали на исправлении линии около станции Люболяды.

Оказывается, Ушацкий несколько раз подключался к линии связи. Многие разговоры он не понял — были шифровки, но речь шла о том, что русские готовятся к наступлению, подтягивают артиллерию, танки, авиацию и «катюши». Говорили ли это с фронта или из Новгорода — ему установить не удалось. Но информацией обменивались высокопоставленные лица.

— Дело заманчивое, — согласился Шелякин.

— Очень. Надо лишить фашистов этой связи.

— Тогда готовься.

— У меня все готово, план намечен. Пойду хоть сейчас.

Вместе с новым отрядом Ушацкого пошел и я. Направление взяли на деревню Кусони, которую почти со всех сторон окружали незамерзшие болота и откуда немцы меньше всего ожидали партизан.

Идти было трудно. Шли едва вытаскивая ноги из болотной грязи, перемешанной со снегом. Все промокли. Едва обсушились у костра, который развели на небольшой возвышенности, и снова в путь.

Разведчики донесли, что линия связи, проходящая у деревни Раглицы, усиленно охраняется парными патрулями.

— Такой охраны раньше не было, — сообщил бывший власовец Никитин, — видимо, что-то немцы заметили.

— Это дело поправимое, — сказал Ушацкий и, отобрав сорок человек, которые более или менее сносно могли сказать десятка два фраз на немецком языке, ушел к деревне. Провел там целый день, а вечером, когда повалил снежок и приближалась смена патрулей, вышел с людьми на линию связи, одевшись в форму немецкого офицера.

Из-за кустарника мы молча наблюдали за действиями Ушацкого и готовы были в любую минуту прийти на помощь.

Вот он подходит к первой паре. Оба немца козыряют Ушацкому и через минуту уходят с тропинки на дорогу, которая ведет в деревню. То же самое повторяется на протяжении всех трех километров.

Когда последняя пара немецких патрулей скрылась за поворотом дороги, на линию выскочили сто двадцать человек.

У немецких же костров подхватили топоры, и началась рубка кабеля. Покрытый толстым слоем резины, пронизанный множеством металлических жил, кабель с трудом поддавался топорам. Но партизаны усердно рубили его на двух-пятиметровые куски и разбрасывали их в разные стороны. Другие тут же ставили противотанковые мины и маскировали их снегом или прикрывали отрубленными кусками кабеля.

Но партизанам и этого оказалось мало. Алексей Седов и Володя Швец подхватили со своими друзьями другой конец кабеля и по-бурлацки оттащили его за четыре километра в болото, а затем перерубили на дороге и заминировали. Так же поступила в другом конце группа Аркадия Воробьева и Сергея Хрижановского. Там кабель тащили более сорока человек.

Потом партизаны подошли ко мне.

Ночью Ушацкий вновь собирался в поход. При свете коптилки он вместе с Шелякиным уточнял детали очередной диверсии.

Неожиданно пола палатки распахнулась, и большие клубы морозного воздуха хлынули в шалаш. От резкого рывка пламя коптилки заметалось в разные стороны и погасло.

— Кого нелегкая принесла? — сердито зашумел Шелякин, ожесточенно искря трофейной зажигалкой, в которой давно не было бензина.

— Это я, Олег Калинин, меня радист Лешка послал к дяде Веселову. Он сводку принимает о Ленинграде, — путаясь и волнуясь ответил мальчик.

Я пулей выскочил из шалаша. Днем неожиданно спал мороз и полил дождь. Не прекращался он и поздней ночью. Из-под моих ног в разные стороны разлетался мокрый снег. Не отставая от меня, мчался и Олег Калинин.

Вот и густая ель, где радист Алексей Колобов обычно принимал сводки Совинформбюро. Здесь же толпились партизаны. Они заботливо растянули на ветвях свои плащ-накидки, чтобы помочь радисту без помех принять важное сообщение. С большим трудом мне удалось протиснуться сквозь толпу.

При свете мерцающего огарка Леша что-то записывал. Я заглянул ему через плечо. На листке ученической тетради радист уже записывал:

«Сводка Совинформбюро за 19 января 1944 года».

Его торопливо бегающий карандаш едва поспевал записывать слова диктора.

Плащ-палатки вновь зашелестели. На четвереньках подползли к радисту Шелякин и Ушацкий. От быстрого бега они тяжело дышали.

— Что передают? — шепотом спросил Шелякин.

— Сейчас узнаешь.

— Слушай, не томи душу.

— Наши прорвали фронт под Ленинградом.

Шелякин не выдержал и тут же вылез из-под ели.

— Братцы, под Ленинградом немцам капут настал! Наши фронт прорвали! — крикнул он.

И поляна загудела. Люди не могли скрывать своего восторга, раздавались радостные возгласы, кого-то усердно подбрасывали на руках.

Когда я выбрался наружу, дождь уже постепенно утихал. В центре поляны горел большой костер, и отсветы пламени озаряли возбужденные лица многих сотен людей.

Я подошел к костру. Владимир Швец плеснул на поленья бензин, и к небу взметнулся столб огня. Стало светло, как днем.

— Слушайте сводку Совинформбюро!

Стало тихо. Лишь изредка тишину нарушал треск горящих поленьев.

— Оперативная сводка за восемнадцатое января, — начал я. — «На Ленинградском фронте, в районе Ораниенбаума, несколько дней назад наши войска перешли в наступление, прорвали сильно укрепленную долговременную оборону противника и успешно развивают дальнейшее наступление, не встречая сопротивления врага.

На Волховском фронте, севернее Новгорода, несколько дней назад наши войска перешли в наступление, прорвали сильно укрепленную оборону немцев и успешно развивают наступление».

Стояла тишина. Партизаны вслушивались в каждое слово сводки. И как только я закончил чтение, лес наполнился возгласами, люди обнимались, поздравляли друг друга, кричали «ура», пускались в пляс.

К нам подошли Алексей Седов и Юрий Брюховецкий.

— Товарищ командир, у нас секретное предложение есть, — начал Седов. — Здесь неудобно говорить, отойдемте в сторону.

Мы отошли к штабному шалашу.

— Давайте пошлем людей навстречу нашим. Леса и дороги мы знаем, с завязанными глазами пройдем. Ну и по этим партизанским тропкам проведем их сюда.

— Как пройдешь?

— Не учи безделью, учи рукоделью.

— Как это понять?

— Очень просто. Мы должны действовать.

— Это я знаю, а насчет разведки ты прав. Но посылать надо не пять, не десять человек, а не меньше полсотни, людей у нас достаточно.

— Тогда пишите нас первыми.

— Запишу. Только свое предложение пока храните в тайне.

Не успели разведчики отойти, как перед нами появились Архипов, Татьяна Иванова, Прасковья Волкова и другие колхозники. Они каким-то образом узнали о прорыве фронта и теперь срочно требовали полсотни листовок с текстом сводки Совинформбюро для жителей своего лесного лагеря.

— Хватит двадцати. Организуйте поочередно громкие читки, — ответил Шелякин.

— Мало. В соседние лагеря нечего послать, да в некоторые деревни надо дать, — не унимался Архипов.

После долгих переговоров сошлись на сорока листовках, но с тем условием, что тридцать из них Архипов отправит в соседние лагеря и столько же размножат своими силами. В помощь колхозникам мы послали пятнадцать агитаторов.

Через день, когда окончились партийно-комсомольские собрания в отрядах, на которых обсуждался вопрос об усилении боевых действий, и было принято решение немедленно переключить все силы на железнодорожный участок Новгород-Батецкая, прибежал Леша-радист.

— Волховский фронт наступает! Взят Новгород! — крикнул он во весь голос и подал записанный им текст приказа Верховного Главнокомандующего.

— Теперь все ясно, — сказал Шелякин, когда взглянул на карту. — В районе Любани и Тосно немцы попадают в мешок. Нам надо быстрее выходить к Батецкой и парализовать движение на железной дороге.

Через три часа лагерь опустел. В нем оставалась группа разведчиков, которые через леса и болота должны были выйти навстречу наступающим частям нашей армии и провести их кратчайшими путями к городу Луге, через который оккупанты продолжали питать свои войска на Ленинградском фронте.

Надвигалась ночь. На небе ярче стали вырисовываться звезды, понемногу усиливался мороз. Снег, три дня назад превращенный оттепелью в мокрую кашу, покрылся хрупкой ледяной корой.

Мы подошли к Батецкой, когда там началась беспорядочная стрельба. Это наши партизаны во главе с командиром роты Никитиным с ходу начали штурм железнодорожного моста. Они уже вплотную подошли к дзотам. Оставалось преодолеть каких-нибудь метров сто — и цель будет достигнута. Но в это время немцы открыли шквальный огонь из дзотов.

Дважды партизаны поднимались, ползли, но пулеметный огонь прижимал их к земле.

Батецкая ощетинилась десятками дзотов. Много их было и у моста в насыпи железной дороги, а также вокруг всех пристанционных построек. Наш налет помогали отражать и солдаты стоящих на станции эшелонов.

— Батецкую без артиллерии не взять, но сковать немцев и держать их в напряжении нужно. Наша задача — парализовать движение по железной дороге, — сказал Шелякин, когда увидел, что немцы устанавливают шестиствольный миномет и занимают круговую оборону.

— Нужно применить хитрость, — предложил Ушацкий.

— Какую?

— Временно прекратить штурм моста, отойти от станции, а потом подготовиться и сделать налет внезапно. Я что-нибудь придумаю, — ответил Ушацкий.

— Думайте и готовьте. Но меня беспокоят эшелоны, которые все же проходят мимо нас туда и обратно.

— Не будет моста, не пойдут эшелоны. Поэтому уничтожение моста беру на себя. Через сутки его не будет, — твердо заявил Ушацкий.

— Верю. Людей добавить?

— Нет.

Шелякин отвел от Батецкой все отряды, кроме отряда Ушацкого. Отряды Григорьева и Тимошенко ушли к станции Мойка и расположились в небольшом сосняке, а отряд Косоротова — на разъезд Заклины.

Когда наша группа вела бои на участке Батецкая — Новгород, вторая часть бригады под командованием Лучина и Сазанова вышла на участок Батецкая — Оредеж и с ходу оседлала железнодорожную магистраль. Под откос полетели один за другим вражеские эшелоны с живой силой и техникой. Движение было парализовано.

Тогда оккупанты подбросили автомобильные части, и по дороге Луга — Оредеж — Любань — Тосно пошел оплошной поток боеприпасов и других военных грузов к линии фронта.

Командование бригады решило лишить гитлеровцев и этой магистрали. Лучин сосредоточил отряды Козлова, Костина и Федорова в районе Оредежа, где стоял полуторатысячный гарнизон немцев. В ночь на двенадцатое февраля 1944 года начался разгром вражеского гарнизона. Бой продолжался несколько часов. Отдельные улицы, дома по нескольку раз переходили из рук в руки.

Перед рассветом партизаны полностью овладели железнодорожной станцией и районным центром Оредеж. Цель была достигнута — автомобильная дорога перерезана. Противник потерял более тысячи убитыми, двести семьдесят восемь автомашин, много вездеходов, крупные склады с продовольствием, боеприпасами и горючим. Железнодорожная станция превратилась в груды развалин.

Понесли большие потери и партизаны.

К вечеру гитлеровцы бросили против партизан более полка пехоты из деревни Борщево. Полк трижды начинал атаки, но вернуть Оредеж ему не удалось.

Наутро оккупанты подбросили еще один полк с минометами и артиллерией и начали наступление от Торкович вдоль полотна железной дороги, второй полк продолжал нас атаковать со стороны деревни Борщево.

Бой начался с новой силой. Партизан спасали немецкие доты и дзоты, построенные вокруг Оредежа. От артиллерийского огня загорелись дома, развороченная взрывами земля покрыла все вокруг. Особенно ожесточенные схватки шли в районе железнодорожной станции. Ее оборонял отряд Зверева и Козлова. Партизаны засели в немецких дзотах, в развалинах здания вокзала, пакгаузах, залегли под вагонами. В течение дня они отбили шесть атак гитлеровцев.

На другой день немцам удалось вклиниться между отрядами Костина и Федорова, обойти с тыла и окружить партизан на станции. От минометного огня погибли все, кто находился в здании вокзала. Затем пали и те, кто оборонял первый пакгауз. Дольше всех отбивались партизаны, залегшие во втором пакгаузе. Они бережно расходовали боеприпасы и вели только прицельный огонь. Вскоре патроны кончились. В живых остались трое — Александр Макеевич Зверев, Павел Иванович Козлов и Петр Грущенко. В темном углу пакгауза Грущенко обнаружил оставленную кем-то коробку с пулеметной лентой и ящик с толом.

— Будем еще воевать, — сказал он, показывая находку.

— Давай сюда ленту, — ответил Козлов. Зверев потянул к себе взрывчатку.

— Ты куда ее, Александр Макеевич? Пожалуй, не нужна она.

— Взрыватели есть, использую на водокачку. Ты пока прикрой меня, а я тем временем успею ее взорвать, — ответил Зверев. Он посмотрел на Петьку и неожиданно спросил:

— Тебе сколько лет, Петро?

— Восемнадцать, а что?

— Жить ты еще только начинаешь.

— Что вы, товарищ командир? Прожил немало.

— Вот что, давай сматывайся быстрее в лес к Сокольникам.

— Зачем? Я остаюсь с вами.

— Патронов нет, гранат тоже. Чем воевать будешь, кирпичом?..

Немцы вновь двинулись на пакгауз. Козлов дал короткую очередь. Грущенко видел, как в снег, перемешанный с землей, повалились темные фигурки солдат.

Зверев, взвалив на плечи взрывчатку и толкнув плечом Петра, крикнул:

— А ну живо в лес! Приказываю!

От толчка парень кубарем скатился под откос и пополз в кусты. За первой ольхой Грущенко приподнялся. Он видел, как над рельсами временами приподнималась спина Зверева, который упорно полз к водокачке. Вот он резко вскочил на ноги и, пригибаясь, побежал к цели. Откуда-то со стороны вокзала хлестнула пулеметная очередь, и командир отряда рухнул на землю.

Петр бросился обратно в пакгауз. К Звереву он подойти не мог, там уже были немцы. Козлов по-прежнему лежал за пулеметом. Голова его склонилась к затыльнику «максима», из нее сочилась кровь. Грущенко оттащил его к разбитой двери, наскоро перевязал и залег за пулемет.

Немцы снова двигались сплошной лавиной. На этот раз они оказались со стороны вокзала. Партизан выпустил по ним остатки ленты, и они опять залегли. Грущенко взвалил Козлова на плечи и спустился под откос.

К вечеру он наткнулся на поредевший отряд Костина, который отходил за деревню Сокольники.

В утренней тишине послышался шум приближающегося поезда. Он все нарастал и нарастал. Поезд шел со стороны Новгорода. Партизаны вытянулись вдоль насыпи. Вскоре появился эшелон. Впереди паровоза четыре больших платформы. На них стояли и сидели женщины, дети, старики.

— Сволочи! — крикнул кто-то из партизан и бросился наперерез составу. Следом за ним рванулись остальные.

Николай Березин и Василий Козлов побежали к передним платформам. Миша Девяшин на ходу разрядил весь диск своего ручного пулемета в котел паровоза. Эшелон стал окутываться паром. Какой-то партизан ловко забросил противотанковую гранату в будку паровоза. Поезд стал замедлять ход, и потом остановился. Несколько партизан вскочили на платформы и начали помогать женщинам, старикам и детям слезать на землю и стаскивать свои вещички… Спасенных оказалось несколько сотен человек. Их немедленно отправили в лес.

Охрана эшелона была малочисленной. С ней быстро расправились. В проломах разбитых взрывами и пулеметными очередями стенок вагонов виднелись книжные шкафы, набитые какими-то бумагами, диваны, зеркала, столы и стулья — вероятно, награбленное имущество. Теперь все это было охвачено пламенем.

Ушацкий не отходил от станции Батецкой. На исходе ночи он вывел партизан к мосту. Лежать пришлось долго, часа три. Партизаны мерзли на снегу. Некоторые догадались сделать подстилки из веток пихты и еловых лапок.

Время подходило к рассвету. Партизаны уже видели, как около станционных, зданий и дзотов неторопливо расхаживали часовые. И вдруг неожиданно откуда-то слева донеслись два оглушительных взрыва. Спустя минут десять последовало еще несколько сильных взрывов.

На станции все пришло в движение. Забегали солдаты, доносились крики, команды. Затем в сторону Мойки ушел эшелон с солдатами и над Батецкой вновь повисла тишина.

— Подготовиться к штурму, — подал команду Ушацкий.

Подул легкий ветерок, началась поземка. Немецкие часовые сначала терпеливо переносили это, но потом не вытерпели и стали укрываться от снежного ветра в дзотах и за различными пристройками.

— Вперед, без шуму, — снова подал команду Ушацкий, и полторы сотни партизан двинулись к мосту.

До него остается сто метров, восемьдесят, сорок…

Кто-то из партизан не вытерпел и крикнул: «Ура!».

Его услышали немцы и открыли беспорядочную стрельбу. Но было поздно. Ушацкий с группой партизан уже находился под мостом и укладывал взрывчатку.

На спасение моста фашисты бросили со станции несколько сот солдат. Они сразу же попали под огонь партизанских заслонов. Начался упорный бой. В ход пошли минометы. Они вели огонь по кустарнику, где засели партизаны.

Чтобы выиграть время, партизаны изменили тактику. Они сняли заслоны и неожиданно появились в тылу атакующих немцев и в районе станции. Немцы бросились туда. Партизаны отошли и вновь оказались у моста. Снова в кустарниках начали рваться мины.

Силы были явно неравные. Один за другим умолкали партизанские пулеметы. Только возле одинокой сосны неутомимо строчил «максим» Виктора Смирнова. Он держал под обстрелом всю дорогу и подступы к мосту. Теперь фашисты весь огонь сосредоточили на нем. Все ближе и ближе рвались мины. Вот один из осколков ударился в щиток и отскочил в снег.

«Нащупали, сволочи», — подумал партизан и прекратил стрельбу. Он заправил новую ленту, стал ждать.

Мины больше не падали рядом. Они уже рвались около моста, где Ушацкий закладывал взрывчатку.

Немцы опять побежали вперед, стремясь прорваться к мосту. И снова заработал пулемет Виктора Смирнова. На снегу вновь зачернели трупы фашистов. Неожиданно возле пулемета взметнулось пламя, что-то ударило Виктора по голове. Смирнов пригнулся и только тогда увидел, что затыльник пулемета и снег — в крови.

Он осмотрелся вокруг. Сквозь светлые круги маячили фигуры гитлеровцев. В голове шумело. Он оперся руками о снег и уцепился за шершавую кору сосны. От нее исходил запах тепла и смолы. «Зимой и смола — это мерещится. Значит, дело плохо. Видно, конец», — подумал Смирнов. Он посмотрел на коробку. В ленте патронов уже не было. А немцы подходили все ближе и ближе. Рука машинально потянулась к противотанковой гранате. Она показалась ему очень тяжелой. И в этот момент из-за куста выскочило пятеро немцев:

— Партизан! Хенде хох!

Собрав все свои силы, Смирнов поднял руку с гранатой. Раздалась автоматная очередь и вслед за ней оглушительный взрыв.

Через минуту улегся поднятый взрывом снег. Он слегка запорошил разбросанные в разные стороны трупы немцев. Не было только Виктора Смирнова. Не было и пулемета. На их месте чернела обнаженная земля.

Гитлеровцы вплотную подходят к мосту. Завязывается ожесточенная перестрелка. Один за другим падают сраженные партизаны. В живых остается несколько человек. Они плотным кольцом окружили Ушацкого и не дают фашистам пробиться под мост. Он соединяет под ураганным огнем последние концы шнуров и поджигает основной шнур.

— Готово, прорывайтесь! — кричит он партизанам.

— А ты, Мека? — спрашивают его Воробьев и Седов.

— Бегите! Я остаюсь!

— Мы тоже.

— Приказываю пробиться и взять на себя командование, — кричит на них Ушацкий. В это время получилось какое-то замыкание, шнур гаснет. Ушацкий снова поджигает его, и огонек еле заметно приближается к взрывателю.

Немцы усиливают натиск. Партизаны расходуют последние патроны и гранаты.

— Ну, вперед! К своим! Приказываю!

Алексей Седов и Аркадий Воробьев бросают последние гранаты и пытаются отползти от моста. Следом за ними в сторону отбегают в кусты остальные партизаны.

Немцы смыкают кольцо и отрезают пути из-под моста. Партизаны Сергей Хрижановский, Костя Варнин и медицинская сестра Валя Следова с криком:

— Смерть фашистам! — забрасывают немцев последними гранатами и падают под автоматными очередями.

Раздается мощный взрыв. Огромные глыбы земли, обломки рельсов, шпалы, камни поднимаются высоко вверх.

Под обломками моста героической смертью погиб командир отряда Мечислав Витольдович Ушацкий.

Движение на железной дороге, ведущей в немецкий тыл, было надолго прервано.

Через несколько дней наши отряды подошли к станции Мойка. Она была забита немецкими эшелонами. Ни один из них не мог пройти ни к Батецкой ни к Новгороду: взорванный Ушацким мост все еще не был восстановлен.

— Что, комиссар, будем взрывать их или сохраним? В панике немецкая охрана серьезного сопротивления оказать не сможет, — сказал Шелякин, разглядывая с Лысой горы станцию.

— Может, обождем. Бои идут за Лугу, Гдов уже взят. Мне кажется, эти эшелоны уже наши, их немцам никак не отправить, — ответил я.

— Что будем делать? Опять возьмемся за штурм Батецкой? И хорошо бы бросить несколько отрядов на Оредеж.

В это время прибежал Архипов.

— Товарищ командир, немцы наступают, — запыхавшись, доложил он.

— Где, откуда? — разом спросили мы.

— От Батецкой двигаются в лес, к нашим стогам сена. Много их — не считал.

Это не входило в наши планы.

— Иди, Юра, выясни, в чем дело, и немедленно доложи или прими меры, — сказал Шелякин Брюховецкому.

Партизаны снова начали готовиться к бою.

Брюховецкий не пошел далеко. Километра за два от лагеря он увидел высокую ель и взобрался на нее. Он долго смотрел вокруг, потом сбросил записку: «Немцы повернули обратно на Батецкую. Двадцать фрицев воруют сено Архипыча».

Последняя фраза вызвала хохот.

Не смеялся только Архипов.

— Сено колхозное. Его спасать надо, а вы ржете. Помогите спасти сено, нам кормить лошадей нечем. Дело идет к весне, — ворчал он и упрашивал меня послать туда партизан.

Выручать сено Архипыча вызвался Юра Брюховецкий со своими разведчиками. За ним пытался увязаться и Архипов.

— Куда ты, старина? Ты же комендант и начальник снабжения лесного колхозного объединенного лагеря. Отвечаешь за сотни людей. Как же они без тебя? А сено не пропадет. Видишь, кто идет выручать — Юра.

На ель взобрался Никитин и стал докладывать о ходе операции.

— Сено грузят на шесть саней. Немцев около десяти, — сообщил он.

Через несколько минут Никитин доложил:

— Брюховецкий окружил их.

И тут же раздалась автоматная очередь, за ней вторая. Но стрельба шла слева. Мы бросились туда. Навстречу нам бежала Таня Иванова:

— Наши! Наши пришли! Красная Армия пришла! — кричала она во весь голос. По ее лицу текли слезы, она улыбалась и все повторяла:

— Наши пришли! Наши вернулись!

— Где? Рассказывай толком.

— Наши разведчики их привели. Сейчас они у нашего шалаша, их сотни и все с погонами. Командир зовет кого-нибудь из партизан.

Мы не чувствовали под собой ног. Лицо больно хлестали колючие еловые ветви, но никто этого не замечал.

Вот и лагерь. Здесь все перемешалось: люди плакали, обнимали солдат в серых шинелях с зеленоватыми погонами, с автоматами на груди. Ребятишки все вылезли из шалашей и землянок. В руках они уже держали белый хлеб, большие куски сахара.

Наша группа сразу же растаяла в этой огромной бурлящей толпе освобожденных и освободителей. Я обнимал и целовал солдат, офицеров. Только минут через десять я вспомнил, что меня ищет их командир.

Им оказался капитан Иван Петрович Матюшенко. Мы крепко обнялись, как добрые, хорошие братья, крепко расцеловались.

— Спасибо вам, народные мстители.

— Спасибо вам, что пришли сюда.

— В этом заслуга ваших разведчиков. Они пришли к нам и провели в лагерь. Мы же вклинились сюда и завязываем немцев в мешок. За нами двигаются крупные силы пехоты и техника. Вот-вот подойдут.

Мы отошли в сторону. Капитан вынул флягу. Достал стаканчик.

— За победу! — сказал я.

— За народных мстителей! — ответил капитан Матюшенко.

…Мимо нас проходила пехота, ехали артиллеристы, минометчики, грозно покоились на своих местах гладкие снаряды «катюши». Они шли целый день, шли вперед, на запад.

Это было шестнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок четвертого года.

Примечания

1

Готов.

Content

Веселов Илья Иванович Три года в тылу врага

Илья Иванович Веселов Три года в тылу врага

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Примечания