Лев Линьков

Капитан «Старой черепахи»

повесть

и

Пограничные рассказы

Капитан  «Старой черепахи»

(повесть)

Часть первая

Глава I

1

Поезд подходил к Одессе после полуночи, и Андрей был рад этому: он не хотел попадаться на глаза людям, хотя едва ли кто и узнал бы сейчас в нем, небритом, усталом, прихрамывающем, некогда бравого моряка.

Восемь суток тащился от Киева товарно-пассажирский состав, и все эти восемь суток Андрей почти не вылезал из теплушки: ноющая боль — в правом бедре открылась рана — вынуждала его сидеть на дощатых нарах и пить воду из чайников соседей.

В вагоне было тесно, душно и грязно. Едкий смешанный запах табака, пота и карболки — в Киеве санитары опрыскали всю теплушку — не мог выветриться, несмотря на то, что днем во время движения поезда дверь держали открытой.

На остановках теплушка превращалась в осажденную крепость: желающие попасть в вагон тщетно

барабанили в дверь. «Сами на головах друг у друга едем!» — кричали им в ответ.

Андрей окончательно извелся от этой езды. А уж он ли не привык ко всяким дорожным мытарствам? Боль в ране сверлила и сверлила — ни лечь, ни встать. Впрочем, лежать было и негде. Счастье, что еще нашлось местечко на верхних нарах между ехавшим налегке красноармейцем и бойкой бабенкой, должно быть спекулянткой, — она везла полную корзину съестного. Андрей сидел в тоскливой полудреме, прислонившись спиной к чемодану.

К ночи ему стало легче. Он осторожно спустился вниз, протиснулся к приоткрытой двери и с наслаждением вдохнул свежего воздуха, в котором ему почудился запах моря.

Завтра он увидит его просторы, голубые дали, шумный порт, стройные мачты кораблей, белую башню Воронцовского маяка на краю главного мола.

Завтра он увидит солнечную Одессу, ее прямые улицы в зелени каштанов и акаций. Приморский бульвар, старинную чугунную пушку у биржи, горластый Греческий базар, уютные домики Молдаванки.

Завтра он будет среди одесситов — порывистых, вечно спорящих, веселых жизнелюбцев.

Подумать только, что ведь всего год назад там хозяйничали интервенты!..

Представив себе спесивых, надменно улыбающихся английских офицеров, разгуливающих по Дерибасовской, и французских лейтенантиков и капитанов, попивающих украинское вино в ресторане «Бристоль», Андрей даже сплюнул со зла. «Завоеватели!..» Жаль, что его не перевели позапрошлой весной к Котов-скому, и он не смог сам расквитаться с этими сэрами и мусью.

Товарищи, приехавшие из Одессы после ее освобождения, говорили, что когда конница Котовского на галопе ворвалась в город, командующий экспедиционным корпусом интервентов генерал Франше д'Эспере бежал из гостиницы в одном нижнем белье и едва успел взобраться на стоящий под парами крейсер...

Одесса, Одесса! Много лиха испытала ты и от немцев, и от Антанты, и от петлюровцев, от банд Тютюнника. Они грабили и терзали тебя, намеревались поставить на колени твоих гордых сынов, а ты все вынесла, все пережила и опять стала свободной...

Возвращение в родной город волновало Андрея, будило радужные надежды, но где-то в глубине сознания настойчиво возникала мысль, что он совершает ошибку. Вряд ли найдет он здесь то, к чему стремится, вряд ли встретит старых друзей. Кто помнит его, кроме отца с матерью? От Катюши он не получал писем почти год — все время переезжал с места на место. Ее, наверно, и нет в Одессе: в последнем письме она сообщала, что собирается в Москву учиться.

Пожалуй, зря не остался он в армии и покинул товарищей, с которыми три года — всю гражданскую войну — делил и невзгоды и радости походной жизни; вместе переживал и горечь фронтовых неудач и счастье побед. Навестил бы родителей и вернулся обратно. Так ведь нет — его потянуло к морю.

Когда шла война, об этом не думалось. Трудовой люд бился за советскую власть. И эта борьба целиком захватила Андрея. Он видел, чувствовал, сознавал: большевики ведут народ по правильному пути, другого пути нет — либо бери винтовку в руки, либо буржуи снова наденут тебе ярмо на шею.

Но когда Красная Армия вышвырнула с советской земли всех господ интервентов, панов, баронов и князей с их белым войском, Андрея потянуло в родные места, потянуло властно, неудержимо. Так захотелось ему приклонить голову в отцовском доме, жить у моря, что, не раздумывая, не слушая уговоров товарищей, он демобилизовался первым из всех командиров. Многих не отпускали — по слухам, полк должен был вскоре выступить куда-то в Тамбовщину на подавление кулацких банд, — а его не задерживали: учли недавнее тяжелое ранение. Собрался Андрей одним духом. Сложил в фанерный чемоданчик бельишко, сухари, несколько кусков пайкового сахара, нехитрые подарки старикам, кружку, бритву, щетку сапожную — и на вокзал...

Андрей отдался думам, забыв о пестром, разноликом населении теплушки, которое шумно спорило о судьбах мировой революции и о новой экономической политике, обсуждало цены на хлеб и табак и прочее и прочее.

Кто-то пел «Реве та стогне Днiпр широкiй...», кто-то, хохоча, рассказывал анекдоты, кто-то пил самогон. Кто-то усиленно расхваливал самодельные зажигалки и предлагал за полбуханки ситного целых десять штук: «Погляди, работа-то какая, без отказа служить будут. Ювелирная работа!» Четверо парней с ожесточенным азартом играли в карты.

Под потолком в жестяном фонаре вздрагивало пламя сальной свечи, и в полутьме лица людей казались неестественно желтыми и мрачными.

Андрею хотелось курить, но табаку не было. Посасывая холодную трубку и глядя в ночную степь, он с досадой вспомнил, что едет домой почти без денег.

— Дичаем, батенька, дичаем! — извлекая из мешка кукурузный хлеб, неожиданно обратился к Андрею сидевший у самой двери седой, но бодрый старик, одетый в ватную женскую кофту. — Вот, извольте знать, чтобы не отправиться к праотцам, я обменял на кукурузу антикварную вазу и картину Айвазовского. Айвазовского — на кукурузу! — с горечью повторил старик. — От Киева до Одессы плетемся вторую неделю. Дожили!..

— По интервентам скучаешь? — с ехидцей спросил примостившийся на верхних нарах красноармеец.— А ты бы с ними и уплыл, коли не по нутру тебе революция.

— Глупости изволите говорить, милостивый государь,— перебил старик. — Я порядка требую. Я, извольте знать, профессор медицины. А в клинике у меня нет ни медикаментов, ни перевязочного материала, ни белья. Мне лично ничего не надо, — с трудом пережевывая черствый хлеб, воскликнул профессор, — но как же лечить больных? Совдеп старается помочь, обещал выделить для врачей какие-то пайки, но что он может дать?

Профессор произнес последние слова, смешно всплеснув руками, и Андрей невольно улыбнулся.

— Изволите улыбаться! — еще более разволновался старик.— А вы знаете, кто сейчас орудует в Одессе? В Одессе орудует некий Яшка Лимончик.

— А кто он будет, твой Яшка Лимончик? — спросил маленький заскорузлый мужичок, перематывающий тут же рядом портянки.

— Главарь одесских бандитов, вот кто!.. Он творит, что хочет.

— Вы бы, папаша, — извините, не знаю, как вас по имени и отчеству, — держали язык за зубами,— посоветовал старику Андрей.

— Папаша желает познакомиться с Губчека,— вставил подсевший в Раздельной бритоголовый мужчина, лицо которого было до такой степени выщерблено оспой, что казалось покрытым твердой бугристой коркой.

— Я не боюсь говорить правду. Я и в Чека скажу то же самое, — взъерошился профессор.

Рябой извлек из кармана портсигар и протянул Андрею:

— Чего с ним болтать, закуривай!..

Пронзительно засвистел паровоз. Стуча колесами на стыках рельсов, поезд перешел на другой путь и замедлил ход.

Снаружи кто-то с силой рванул дверь, и она, скрипя, откатилась в сторону. Порыв ветра потушил огарок.

— Полундра! — влезая на ходу в вагон, крикнул высокий широкоплечий моряк и сбросил с плеча мешок, уступая дорогу взбирающимся в вагон новым пассажирам.

Голос моряка показался Андрею знакомым: «Никак это Серафим Ковальчук, боцман с эсминца «Смелый»?»

— Сима Пулемет, ты?

Моряк чиркнул зажигалкой и восторженно воскликнул:

— Андрюха! Ермаков! Ты откуда, Альбатрос? Андрей погасил ладонью огонек зажигалки и пожал приятелю руку.

— Все дороги ведут в Одессу! До Молдаванки попутчики, поможешь?

— Какой разговор! Вот встречка! С семнадцатого года не виделись, с Севастополя...

Поезд вновь набрал скорость.

— Как вас... Сима! Вы не устали стоять на моей ноге? — послышался чей-то голос.

Пассажиры расхохотались. Не удержался и Андрей: это не шутка, если Сима встанет на ногу!

— Для кого Сима, а для кого гражданин, — отрезал Ковальчук.

Желая рассмотреть нового собеседника, он опять чиркнул зажигалкой, но тот предупредил моряка, включив электрический фонарик, и в упор навел луч света на друзей.

Андрей прищурился от яркого света, но все же разглядел, что фонарик держит один из новых пассажиров — невысокий худой человек в кожаной тужурке и кожаной кепке. Рядом стоял совсем молоденький курносый паренек в шинели.

Человек в кожанке быстро обвел лучом фонаря всю теплушку. Черные уродливые тени метнулись по стенам и закопченному потолку.

В луче на мгновение возникали лица и фигуры пассажиров: испуганно вытаращенные глаза бойкой бабенки; притворившийся спящим заскорузлый мужичок; склонившиеся над мешком картежники; деланно зевнувший и прикрывший рукой лицо рябой мужчина; профессор с куском хлеба в руке.

Человек в кожанке шагнул к двери, снова навел луч на Ермакова и Ковальчука и негромко сказал:

— Граждане, предъявите ваши документы!

Не успел Андрей извлечь из кармана бумажник, как Рябой сшиб с ног человека в кожаной тужурке, толкнул на Ковальчука паренька в шинели и на полном ходу выпрыгнул из вагона.

Все это произошло так внезапно, что никто не смог задержать беглеца. Человек в кожанке стремительно вскочил и ринулся за ним в темную степь.

Паренек в шинели вытащил из кармана пистолет, на миг задержался в дверях, словно подбадривая себя, что-то крикнул и прыгнул вслед за товарищем.

Пронзительный свисток паровоза заглушил выстрелы.

— Отчаянные ребята! — протянул Ковальчук.

— Чека контриков ловит, — пояснил кто-то из красноармейцев.

На полу остался оброненный чекистом электрический фонарик. Вагон трясло, и круг света дрожал на потолке.

2

Море было тихим и голубым. Ночью эта голубизна казалась необъяснимой. Черное звездное небо, фиолетовый горизонт и голубая вода.

На легкой зыби медленно покачивался узкий длинный корпус подводной лодки. Борт о борт к ней была пришвартована небольшая шхуна. На фоне ночного неба едва заметно вырисовывался силуэт подводного корабля и мачта парусного суденышка.

Тихо плескалась вода, скрипели трущиеся о металлический корпус связанные из молодых тополей кранцы. Время от времени раздавались приглушенные отрывистые слова команды. Несколько матросов подхватывали ящики и тюки, поднятые краном из трюма подводной лодки, и передавали их людям со шхуны. Те, сгибаясь под тяжестью груза, переносили его по пружинящему трапу на свое судно.

С ходового мостика подводной лодки за погрузкой молча наблюдал командир. На северо-востоке, в дымке тумана, смутно полыхало далекое зарево и мигал проблесковый огонь маяка. Там была Одесса.

Через два с половиной часа наступит рассвет. К этому времени, приняв со шхуны продукты и пресную воду, подводная лодка будет уже далеко в море, держа курс на Босфор. Изредка командир поглядывал на кормовую часть палубной надстройки, где стояли два человека: один в кожаном реглане, другой в брезентовом рыбацком плаще и зюйдвестке. Командир не мог слышать, о чем они беседуют, да и не интересовался этим.

А человек в кожаном реглане — командир знал о нем лишь то, что его надо доставить на эсминец, встреча с которым предстоит у берегов южной Греции, — говорил собеседнику:

— Вот все, что я хотел вам сообщить... Как будто погрузка закончена? — Он оглянулся и, повысив голос, позвал: — Антос!

Со шхуны на подводную лодку легко перепрыгнул шкипер — стройный худощавый мужчина в вельветовой куртке и кожаных брюках. Широко, по-морски расставляя ноги, он подошел к собеседникам.и приложил руку к обмотанной шелковым платком голове.

Во всей его осанке, в тонких чертах загорелого лица, тонких, плотно сжатых губах, в блеске слегка прищуренного левого глаза — правый глаз закрывала черная повязка — чувствовались самоуверенность и решимость.

— У вас все готово, Антос? — спросил человек в реглане.

— Все!

— Отлично! Вот ваш новый хозяин, Антос. Доставите его в Люстдорф... Груз сдайте Тургаенко.

Шкипер слегка поклонился пассажиру в рыбацком плаще, тот небрежно кивнул в ответ.

На востоке еще не начинал брезжить рассвет, когда шхуна, опустив косые просмоленные паруса, остановилась у песчаного берега, скрытого пеленой предутреннего тумана.

— Прикажете вас проводить? — шепотом спросил Антос.

Пассажир ответил не сразу. Пристально всматриваясь в пелену тумана, он словно чего-то ждал. Матросы держали наготове легкие карабины.

— Сегодня среда. Вы придете в субботу... — не поворачиваясь, произнес пассажир. — Провожать меня не надо... Обождите десять минут; если все будет тихо, отплывайте... Сколько времени на ваших часах?

...Туман сгущался плотнее и плотнее, и пограничник, лежащий над обрывом в кустах дикой маслины, не мог уже разглядеть не только моря, но даже вытащенных на песчаный берег рыбачьих лодок и развешанных для просушки сетей.

Легкий прибой однообразно шуршал галькой. Где-то прокричал петух, ему откликнулся второй, третий...

«Скоро колонисты начнут коров доить... Хорошо бы сейчас выпить крыночку парного молока с теплым ржаным хлебом».

Пограничник облизал сухие, потрескавшиеся губы. Он был голоден, и от этого его еще сильнее клонило ко сну. Но спать на посту никак невозможно. Он вытащил из кармана флягу, налил на ладонь воды, смочил виски, лоб, веки. Теперь вроде бы легче.

Какой-то посторонний, едва уловимый звук раздался у лодок. Пограничник насторожился и, увидев вдруг под самым обрывом словно вынырнувшего из тумана человека, хотел было окликнуть его, но раздумал: «Подпущу поближе...»

А неизвестный, пригнувшись, подошел к обрыву и, цепляясь за ветви кустов и клочья высохшей травы, полез вверх. Ясно, что это не местный житель: местный пошел бы тропой.

Пограничник в волнении привстал, и в это мгновение кто-то со страшной силой ударил его сзади по голове. Он даже не вскрикнул, а только как-то по-детски коротко и тихо ахнул и упал лицом в кусты...

Антос ждал, глядя на часы. Ровно через десять минут он подал рукой команду. Два матроса оттолкнулись шестами, третий поднял кливер, и шхуна медленно отошла от берега, провожаемая петухами, которые долго еще перекликались в скрытом туманом спящем поселке.

Спустя полчаса шхуна встретилась напротив выдающегося в море каменистого мыска с шаландой и выгрузила на нее ящики и тюки. Грузный седобровый артельщик прикрыл их брезентом, и четверо рыбаков поспешно начали наваливать на брезент рыбу.

Антос перегнулся через фальшборт и едва слышно спросил:

— Тургаенко, что есть нового?

— Тише вы, биндюжники! — шикнул артельщик на рыбаков и так же тихо ответил: — Чижи притащили из Очакова какую-то старую посудину, ремонтируют...

В этот самый предрассветный час к дежурному у ворот пограничного поста в Люстдорфе подбежал человек и попросил немедленно разбудить и вызвать начальника: «У меня срочное, неотложное дело...»

Через минуту человек сидел в канцелярии поста.

— Ну что у тебя, товарищ Фишер? — спросил начальник, стараясь сдержать зевоту.

— Товарищ Кудряшев! — взволнованно начал ранний посетитель. — Я только что видел... Я возвращался с виноградника... Ты знаешь, я ночую на винограднике, и я видел, как от нашего берега отошла черная шхуна.

— Антос?! — У Кудряшева вмиг пропали остатки сна.

3

— Коля!.. Ивакин! — позвал человек в колонке. Он попытался подняться, но не смог и беспомощно опустился на землю.

Поезд был уже далеко и оставлял над степью сноп искр, похожий на хвост кометы.

— Ивакин! — снова позвал человек в кожанке, ощупывая щиколотку левой ноги.

— Товарищ Репьев! Здесь я! — Из темноты вынырнул паренек в шинели. — Ни шута не видно, глаз выколи!

— Куда он убежал? — прошептал Репьев.

— Вроде бы туда! — шепотом же ответил Ивакин и махнул пистолетом на юг, где поблескивал сноп паровозных искр.

Голос у Ивакина дрожал: шутка ли, выпрыгнуть на полном ходу из поезда, да еще ночью!

— Эх! Кого упустили! — в сердцах сказал Репьев.

— Трава больно высокая, некошеная, — виновато произнес Ивакин.

Репьев снова попытался подняться и невольно охнул.

— Что с вами, Макар Фаддеевич? — тревожно спросил Ивакин.

— Ногу я, кажется, вывихнул, Коля... Беги до разъезда. Позвони по телефону товарищу Никитину, доложи, как все получилось... Разрежь-ка голенище... Распухла нога, сапога не снять. На вот нож.

— Больно? — сочувственно прошептал Ивакин.

— Ничего, ничего, тяни... Ну, теперь беги. Сообщи все Никитину и достань где-нибудь лошадь... Осторожней будь.

— Я быстренько, Макар Фаддеевич, одним духом, — Ивакин поправил съехавшую на живот кобуру и, пригнувшись, побежал по шпалам.

Репьев отполз подальше от насыпи, в траву, прислушался, перезарядил обойму. В пистолете осталось всего два патрона, а он может еще пригодиться.

Лежать было неудобно, левая рука затекла, будто сотни иголочек кололи онемевшее плечо. Репьев хотел повернуться на другой бок, но услышал легкий отрывистый свист. Через секунду-другую свист повторился.

«Неужели это беглец подает кому-то сигнал? Может, он тоже повредил себе ногу?..» Репьев оглянулся на свист, поудобнее переложил в руке пистолет.

Ответный свист раздался совсем близко, за спиной, так близко, что подумалось — за насыпью.

Новый свист послышался уже откуда-то слева, потом справа. Репьев прижался к мокрой от росы траве.

И тут, почти перед самым лицом, в каком-нибудь аршине, появился маленький черный силуэт. Вытянулся, замер, свистнул: «Пьюит, пьюит!»

«Зверек!»

Учуяв человека, зверек стремительно скрылся.

Обостренный опасностью слух уловил какие-то новые звуки. Что-то прошуршало в траве. «Не гадюка ли? А может, желтобрюхий полоз?»

Чем больше вслушивался и всматривался Репьев в ночную степь, тем больше убеждался, что и ночью степь живет неизвестной ему доселе жизнью: мелодично и тонко стрекотали кузнечики; один за другим, высоко и быстро подпрыгивая, пересекли полотно железной дороги какие-то длинноногие зверьки.

Вот что-то хрустнуло, из ковыля выбежал заяц, наткнулся на Репьева, остолбенел на миг, прижал уши к спине, подскочил, словно на пружинах, и пустился наутек вдоль насыпи широкими стелющимися прыжками.

Пахло чебрецом, шалфеем и еще какими-то осенними травами. Над головой мерцали непостижимо далекие звезды, гигантская, через все небо, река Млечного Пути.

Часы разбились при падении. «Сколько же сейчас времени?» Макар Фаддеевич нашел ковш Большой Медведицы. Она висела почти вертикально, рукояткой книзу — часа три.

Давно не приходилось ему так вот смотреть в звездное небо и определять время по Большой Медведице. И сразу как наяву представилась холодная, сырая одиночная камера Николаевской тюрьмы, куда заточили его после забастовки на судоверфи. Первые две недели он не мог даже встать с прогнившего соломенного тюфяка — во время ареста был жестоко избит жандармами. Они повредили ему легкие, в груди что-то сипело, и он долго харкал кровью.

Трижды жандармский ротмистр приходил в камеру и увещевал одуматься, не губить свою молодую жизнь, выдать остальных организаторов забастовки и перейти на службу в охранку. А у него даже не было сил поднять голову и плюнуть ротмистру в физиономию.

Как мечтал тогда Макар о свободе, о степи, о зеленых травах, о солнце — решетчатое окно глядело в мрачный серый забор, и солнце никогда не проникало в одиночку. Только маленький клочок неба был виден сквозь окно, и ясными ночами на нем вот так же сверкали звезды. В три часа там появлялась Большая Медведица, в четыре ее уже не было видно. А он не мог уснуть, с тоской смотрел на звезды и шептал горьковские стихи:

Сквозь железные решетки

В окна смотрят с неба звезды.

Ах, в России даже звезды

Смотрят с неба сквозь решетки...

Ему было невыразимо тяжело и физически и душевно. Думалось, что все уже кончено, — в двадцать лет толстые заплесневевшие стены тюрьмы казались стенами склепа, но именно здесь, несмотря на то, что он чувствовал себя больным, обессилевшим, окрепла его вера в будущее.

Перестукиваясь с большевиком, заключенным в соседней одиночке, Репьев узнал, что тот приговорен к смертной казни через повешение и отказался подать ходатайство о помиловании на высочайшее имя.

«Убийцу-царя молить не стану... Наша жертва не пропадет даром... Рабочий класс завоюет свободу... Победа близка, — выстукивал сосед. — Не падай духом, товарищ!»

И она пришла, эта победа, — пролетарская революция свершилась! Репьев был счастлив, что служит освобожденному пролетариату. Если на пути его вставали преграды, он повторял про себя, словно заповедь, слова неизвестного соседа по Николаевской тюрьме: «Не падай духом, товарищ!..» И думал, как бы быстрее преодолеть эту преграду.

Вот и сейчас он размышлял, долго ли придется лежать тут, в степи, чурбаном, в бездействии?.. В Губчека каждый человек на счету, а он выбыл из строя. Никитин рассердится и будет прав! Он уверен, что Репьев выполнил поручение и завтра сможет заняться фальшивомонетчиками. И вдруг такой промах!

А ведь во всем виноват он сам, только сам: не сумел выпрыгнуть, следовало прыгать вполоборота, лицом по ходу поезда.

Боль в ноге становилась нестерпимой: не только подняться, повернуться нет возможности. Надо было попросить Колю посильнее дернуть за пятку, может, все обошлось бы само собой.

От боли или, может быть, от озноба все тело трясло как в лихорадке. Ночи стали прохладными. Скоро осень. Сегодня уже двадцать третье августа. Двадцать третье!.. Выходит, позабыл о собственном дне рождения: двадцатого стукнуло тридцать лет!..

4

На вокзале Ермаков с Ковальчуком угодили в облаву и верный час простояли в замусоренном семечками и окурками зале ожидания, откуда чекисты выпускали пассажиров по одному после проверки документов и тщательного обыска, во время которого у Ковальчука отобрали полпуда муки.

— По какому праву?! — попытался было протестовать боцман.

— По приказу товарища Дзержинского, — холодно ответил чекист. — Не задерживайтесь, проходите... Следующий!..

— Разгрузили трюм! — проворчал Сима, когда они оказались на улице.

— Со спекуляцией борются, — примиряюще сказал Андрей. — Зачем ты волок муку?

Связав ремнем чемоданчик Ермакова и свой полегчавший мешок, Ковальчук перекинул ношу через плечо и, приноравливаясь к прихрамывающему товарищу, медленно пошел рядом.

В сравнении с Ермаковым Ковальчук казался гигантом. Все черты его лица были под стать могучей фигуре: широкие скулы, мясистый нос, большие губы, хитровато-добродушные круглые карие глаза, чуб курчавых каштановых волос.

Ермаков был ростом чуть выше среднего, поджарый и угловатый. Длинное лицо, тонкий нос с небольшой горбинкой и резко очерченными ноздрями, черные брови, тесно сдвинутые над серыми, широко поставленными глазами и выдающийся вперед подбородок говорили о крутом нраве.

— Отца моего видел? — спросил после недолгого молчания Андрей.

— Часто вижу, прыгает! Твой Роман Денисович все на маяке... Хороший старик!

— А наших из эскадры? Петра Лопухова, Ваню Рыбакова, Михаила Васюткина?

— Никого не видать на горизонте. Васюткина под Петроградом встречал, Рыбаков где-то у Перми погиб. Разметала революция моряков по сухопутью. Потерялись кто где.

— Моряки не потеряются, — раздраженно поправил Андрей.

— Так-то так, — смутился Ковальчук. — А тебя где это ковырнуло?

— Под Касторной...

— В кавалерии служил?

— Ив кавалерии пришлось.

— Поплавали, одним словом, — усмехнулся боцман.

— Поплавали, — подтвердил Андрей. — А ты как живешь? Работаешь-то где? Плаваешь?

— Как же, плаваю... на бочке в лимане! — Ковальчук помрачнел. — В дворниках я на телеграфе...

Сима рассказал, что воевал под Петроградом против Юденича («Лохань английскую мы там с одним дружком подбили, танком называется», — не преминул похвастать он), потом был пулеметчиком на бронепоезде «Смерть капитализму». Под Перекопом продырявило осколком бок, думал, отдать концы и распроститься с жизнью придется, да обошлось: живучи черноморцы! Год провалялся в Симферополе в госпитале, в мае уволили по чистой. Куда было податься? Махнул к старухе матери в Одессу. Хотел плавать— не вышло. Обида! Бил, бил буржуев и всяких интервентов, всякую шкуру барабанную, а торгаши и спекулянты опять расплодились, словно тараканы в камбузе, к ногтю бы их всех!

Сима обрадовался возможности отвести душу со старым другом и говорил без умолку. За свою говорливость он ведь и получил на «Смелом» прозвище «Пулемет».

Андрей, не любивший рассказывать о себе и жаловаться на превратности судьбы, предпочитал слушать и с волнением глядел по сторонам: вот она, родная Одесса!..

Когда миновали Портовую, дома сгорбились, тротуары сузились. Здесь, на окраине, обитали рабочие одесских заводов, портовые грузчики, извозчики, мелкие торговцы. Андрей знал на Молдаванке каждый переулок. Одним из них мальчишки всегда ходили к морю на рыбалку; за длинным желтым забором должна быть старая выемка, через которую можно пробраться в таинственные катакомбы, а в Дюковском саду они гуляли с Катей...

Друзья распростились у домика, где жили родители Ермакова, сговорившись обязательно на днях повидаться и выпить по чарочке.

— Поклон отцу с матушкой, — сказал на прощанье Ковальчук и так сжал приятелю руку, что тот невольно поморщился.

Дом, где родился и вырос Ермаков, был небольшой, в три окна по фасаду. Сложенный из пористого местного камня-ракушечника, он напоминал деревенскую мазанку.

Прежде чем отворить калитку, Андрей несколько минут постоял на тротуаре. Все ли в порядке в родном гнезде? Здоровы ли старики? Он знал, они всегда ждут его, и все-таки подумал: «Ждут ли?»

Сколько раз, стоя на ходовом мостике «Пронзительного», лежа под дождем в окопах в приволжской степи, мечтал он об этой минуте — встрече с отцом и матерью. И хотя давно уже был отрезанным ломтем и огрубел от жизненных штормов, а все тянуло его к отчему дому. И так совестно стало, что по году не писал родителям.

Андрей легонько толкнул скрипучую калитку, сделал два шага, нагнул голову — тут должна быть ветвь старого каштана, — поднял руку: вот она, ветвь...

Отца дома не оказалось: он дежурил на маяке.

— Надолго, либо опять на неделю? — с тревогой спросила мать, Анна Ильинична, глядя, как Андрей с жадностью ест холодный постный борщ.

— Насовсем! — ответил Андрей.

«Плохо живут мои старики, совсем плохо!» — подумал он, вытаскивая из черствого хлеба колючие соломинки.

— Ну, как вы тут? Как жили-то?

— И не говори, Андрюшенька! — вздохнула мать. — Через край горя хлебнули. Буржуи и эти, как их... интерветы...

— Интервенты, — улыбнувшись, подсказал Андрей.

— Они самые... Ох, и лютовали! Город весь подчистую ограбили и все на броненосцы свои свезли. А людей честных порешили видимо-невидимо. Облавами ходили. Сашу соседского, Калинченкова сына, — он в большевики записался — расстреляли. Трофима Захарыча, слесаря,-—помнишь его небось — утопили...

— Как утопили?

— Заявились к нему ночью на квартиру солдаты с жандармами, схватили, на барже в море увезли и утопили. Битком набили баржу рабочими и всех потопили...

— Звери! — промолвил Андрей.

— Хуже зверей, — сурово сказала Анна Ильинична. — И нашего старика чуть было не убили. Да, спасибо, матросы французские вызволили его. «Беги,—говорят, — мы тоже за коммуну...» Кабы Красная Армия в Одессу не пришла, всем бы нам конец!

— Ну, а сейчас как?

— Душой-то мы вздохнули свободно, а на базаре ни к чему не подступись. Позавчера старик принес получку — бумаги много, я и не сочту. А купила чего? Самую малость. Да и обмухрыжили меня сдачей: фальшивых дали. Денисыч ругается: «Чем, — говорит,— ты глядела?» А я и не разберусь в этих миллионах... — Мать пристально поглядела на сына.— На село бы надо перебраться. Двое вас теперь, мужиков. Земля накормит. У нас с Молдаванки многие на село подались.

Андрей ничего не ответил. Поев, он достал из чемодана украинскую шаль и шерстяную фуфайку.

— Вам с папашей!

— Ну к чему тратился? — растрогалась мать, с явным удовольствием разглядывая подарки. — Старику очень такая штука нужна: холодно ему там, на башне, года-то уж не те. — И вдруг неожиданно спросила: — Жениться-то не надумал? Чужих ребят нянчу, а внучонка, видать, не придется. — Она вздохнула. —  В родильном ведь я сидельничаю.

Андрей хотел спросить о Кате, но мать не знала о их любви. Что же теперь делать? Он понимал, что, конечно, и в Одессе не сразу наладится мирная жизнь, но никак не мог уразуметь, почему Серафим Ковальчук, боцман Черноморского военного флота, служит в дворниках. Неужели для бывалого моряка не нашлось другой подходящей работы? Верно, сам Андрей ничего толком пока не знал, нигде еще не был, ни с кем, кроме боцмана, не говорил, но усталость, боль в открывшейся ране, происшествие в вагоне, обыск на вокзале вывели его из обычного равновесия.

Мать по-своему поняла молчание сына и укоризненно поджала сморщенные губы.

— Неужто бобылем век коротать станешь, отцовской фамилии конец положишь?

— Ты все такая же! — полусердито, полушутя сказал Андрей, подумав, что неизменным у матери остался только характер; как она, бедная, похудела, поседела и сгорбилась!

— Ладно уж, ладно! — продолжала Анна Ильинична.— Все такая же, на тебе зато лица нет. Краше в гроб кладут. Утомился, поди? Спать ложись, непоседа.

...До чего же приятно после долгих военных лет отдохнуть под крышей родного дома на перине, укрыться теплым одеялом, вдыхать знакомый с детства запах отцовского табака, разглядывать стоящую на подоконнике модель парусника «Вега», старенький диван, облупившийся буфет, всю эту бедную, но милую сердцу обстановку.

Мать вынула из пузатого комода большую подушку, подложила сыну под голову:

— Твоя, мяконькая! Дождалась хозяина!..

И так хорошо сразу стало на душе, что забылись и неудачи и горести.

Вспомнилось, как ходили с отцом в море на рыбалку. Великое было удовольствие! Отец сидел на руле, а Андрей, несказанно гордый оказанным ему доверием, управлял парусом.

Шаланда бойко шла наперерез волнам, весело шлепалась тупым носом о гребни, и брызги, соленые и холодные, обдавали лицо. Частенько с ними плавала русоголовая озорная Катюша, дочь покойного приятеля отца — комендора Попова.

Катюша устраивалась, бывало, на носу шаланды и болтала голыми ногами. Как смешно в разные стороны торчали у нее косички!..

В 1917 году, летом приехав из Севастополя на побывку, Андрей не узнал в стройной сероглазой девушке с русой, обернутой вокруг головы косой девчонку-сорванца, которая совсем недавно кричала ему: «Андрей, Андрей, ты не воробей!»

Она была еще по-детски восторженная, но во всем ее облике: в потерявшей детскую угловатость фигуре, в незнакомом доселе, волнующем блеске глаз, в низком, грудном и таком мягком голосе — раньше она пела звонким дискантом, — в том, как она, не соглашаясь с чем-либо, вся вспыхивала и гордо откидывала голову, — словом, во всем чувствовалось: это уже не девочка.

И Андрей, когда-то видевший в Кате лишь младшую соратницу в ребячьих забавах, влюбился в нее. На правах друга детства он звал ее на «ты», но стеснялся смотреть ей в глаза, робел, больше слушал, чем говорил, и краснел от одной мысли, что всего несколько лет назад относился к ней с тем напускным высокомерием, с каким обычно относятся к девчонкам начинающие басить юнцы.

Они подолгу гуляли в Дюковском саду, часами, не произнося ни единого слова, сидели на бульваре и любовались бескрайным синим морем. Так тревожно-приятно было Андрею держать хрупкую руку Кати в своей руке и робко перебирать ее пальцы.

Сколько раз порывался он сказать: «Катюша, я тебя люблю» — и не решался. А в последний вечер сентября — последний вечер их встреч (наутро Андрей уезжал на флот) — она поднялась на носки, обняла его, поцеловала, едва коснувшись губ, сказала: «Я тебя буду ждать» — и убежала.

В письмах они объяснились в любви, но война надолго разлучила их. Андрей часто переезжал с места на место, в окопах не было почтовых ящиков, да и некогда ему было писать...

У кого же узнать теперь Катин адрес? Родных у нее нет, подруг ее он не знает. Так ведь просто, без адреса, письмо в Москву не пошлешь... А Катя, конечно, там.

Думая о Кате, Андрей уснул, наконец, а мать долго еще сидела возле него.

Теперь, когда сын не видит, можно и поплакать на радостях. Умаялся Андрюша. Сколько у него морщин у глаз на лбу, на щеках и седина в висках, а ведь ему нет и тридцати!..

Давно ли она шила для него распашонки, давно ли учила его ходить от дивана к комоду, давно ли, кажется, он впервые ушел с отцом на рыбалку и, сияющий, принес свой первый улов — десяток бычков?..

Будто вчера все это было, и вот уж он совсем взрослый. У него теперь свои заботы. И долго ли проживет дома? Сказал, насовсем приехал, да ведь непоседа...

5

Председатель Губернской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией Никитин в эту ночь опять не сомкнул глаз: ночь сменилась рассветом, а он все еще работал. За двое суток даже не прилег на стоявшую за ширмой койку. Обед и завтрак — тут же в кабинете, на скорую руку, без всякого аппетита, по необходимости.

Секретарь Губчека Павел Чумак не мог понять: как способен председатель работать без сна и отдыха? Сам он приучился спать сидя. Часика три-четыре днем да поспит. По ночам наступала особенно горячая пора: то и дело звонил телефон, приходили с докладами начальники отделов, следователи, уполномоченные; поступали донесения из районов города и уездов, телеграммы, шифровки; почти каждый вечер заседала коллегия, надо было вести протоколы, потом оформлять документы. С ног можно свалиться, а Никитин какой-то двужильный — держится! И всегда-то он всех подгоняет: «Скорее, скорее!» Все помнит, всех проверяет, а то еще и самолично отправится на операцию по вылавливанию какой-нибудь контры. В комнату вошла девушка из столовой.

— Завтрак председателю! Чумак отмахнулся от нее.

— Прогонит меня председатель с твоей кашей, сердитый он нынче...

Никитин и в самом деле был расстроен, так как прошедшие сутки принесли крупные неудачи.

Неудача постигла даже одного из самых опытных уполномоченных Губчека Макара Репьева. По данным из Раздельной, там сел на киевский поезд Яшка Лимончик, а Репьев упустил его да вдобавок к тому повредил себе ногу.

С пограничного поста из Люстдорфа только что сообщили, что туда приплывала под утро шхуна контрабандиста грека Антоса Одноглазого. Антос кого-то высадил на берег, убил пограничника Самсонова и безнаказанно ушел. В районе Одессы он появляется второй раз на неделе. Конечно, пограничников мало, а Одноглазый не уведомляет их о своем приходе визитной карточкой... Но все же, если не смогли изловить Антоса, так хотя бы задержали его пассажиров и груз!..

Да тут еще эта история с АРА — с американской администрацией помощи голодающим. Детям дают ложку маисовой каши, а в потайном убежище одной из разгромленных контрреволюционных банд чекисты обнаружили сотни пудов масла, муки, сахара и консервов — все американское. Полно американских продуктов и на черном рынке. Сотрудники АРА, безусловно, снабжают врагов советской власти и спекулируют, но как это доказать? Мистер Уайт, уполномоченный АРА по Одессе и Николаеву, в ответ на заявление губисполкома о необходимости пресечь спекуляцию сообщил, что он-де не подотчетен Советам и не желает говорить на эту тему.

Пойди проверь склады и отчетность этой АРА!..

Город наводнен фальшивыми деньгами. Миллиарды фальшивых кредиток расползаются из Одессы по всей Украине. Губчека раскрыла потайную типографию, печатающую деньги, но фальшивые кредитки по-прежнему продолжают откуда-то поступать. Сегодня опять нашли в подвале одного из домов на Пушкинской три ящика новеньких стотысячных билетов.

Дзержинский потребовал во что бы то ни стало ликвидировать фальшивомонетчиков.

Не причастны ли к этому делу эсеры?

Нахмурившись, Никитин посмотрел в прищуренные глаза сидящего напротив эсера Чирикова. Вот уже третий час этот наглец упорствует и не отвечает толком ни на один вопрос. А как он говорит! Высокомерно, с нескрываемой издевкой:

— Вся моя жизнь принадлежит народу.

— Народу?! — Никитин едва удержался, чтобы не повысить голос.

Нет, криком только унизишь себя. И перед кем!.. Никитин хорошо знал эсеров еще до революции. Много раз ему приходилось сталкиваться с ними на рабочих собраниях. Если раньше, прикрываясь революционными фразами, они фактически были ярыми защитниками кулачества, то теперь превратились в явных агентов иностранной буржуазии.

— Значит, вы утверждаете, что никогда не служили буржуазии? — внешне спокойно спросил Никитин. — Отрицаете, что Борис Савинков командировал вас в Россию для организации в Одессе отделения своей контрреволюционной шайки, именуемой «Народным союзом защиты родины и свободы»? Тогда зачем же он снабдил вас сим мандатом? — Никитин, не торопясь, выдвинул ящик стола и вынул оттуда лоскуток полотна. — Зачем вам понадобилось вшивать этот мандат в подкладку пиджака? Тут же ясно сказано,— продолжал комиссар, — что вы, член партии социалистов-революционеров, Петр Чириков, командируетесь в Россию для организации повстанческих и террористических отрядов, то есть для выполнения преступных замыслов буржуазии...

— Я не преступник, а военнопленный, — перебил Чириков. — Я воюю с большевиками во имя народа.

— Ах, вот как! Следовательно, вы тайно перешли советскую границу и организовали свою банду из любви к народу? Из любви к народу ваша шайка подло из-за угла убила на Пересыпи восемь рабочих-коммунистов и вырезала у них на груди звезды? В Тирасполе вы сожгли элеватор с зерном, обрекая людей на голод. Это все из любви к народу? Может быть, из любви к народу вы и шпионите в пользу Антанты и подготавливаете почву для новой интервенции? Вы могли рассказывать эти басни в лондонских и парижских кафе, под крылышком у господ Черчиллей и Пуанкаре. Они тоже рядятся в спасителей русского народа, а сами мечтают о бакинской нефти да донецком угле. Скажите, зачем же тогда ваш главарь Савинков взял с вас присягу вредить, убивать, шпионить, действовать тайно, хитростью и лукавством?

— Валите, валите все в кучу! — Чириков злобно усмехнулся.— Что же вы не бьете меня? Власть пока еще ваша...

— Вы сами себя бьете!— Никитин вынул из ящика стола обрывок бумаги.— Растерявшись, вы не успели проглотить это зашифрованное письмо целиком.— Никитин процитировал: — «Передаст двести фунтов...» Речь идет об английских фунтах стерлингов, конечно? «Ваш отчет ожидаем...» Кто должен передать вам валюту?

Эсер молчал.

— Кто ваши сообщники? Где ваши явки?

— Я не буду отвечать, — глухо произнес Чириков. Никитин нажал под крышкой стола кнопку звонка.

— Улики налицо. До завтрашнего заседания коллегии Губчека ровно сутки. У вас еще есть время, чтобы поразмыслить в одиночестве.

— Чем больше я скажу коллегии, тем больше будет смягчающих вину обстоятельств? — Чириков усмехнулся и после короткой паузы язвительно спросил:— Вас, гражданин чекист, когда-нибудь допрашивали в царской охранке? У вас нет никакой школы. Какой же политический сыск без школы? Поморите меня голодом, бросьте в карцер...

— Хватит паясничать! — оборвал Никитин разглагольствования эсера.

В этот момент хлопнула дверь, и Чириков вздрогнул.

«Ага! Ты не так-то уж спокоен!» — удовлетворенно отметил Никитин и сказал вошедшему в кабинет секретарю:

— Уведите арестованного...

Оставшись один, он откинулся на спинку стула и просидел так несколько минут.

В мае в Одессу приезжал проверять работу Губчека товарищ Дзержинский, и Никитин до мельчайших подробностей вспомнил сейчас последний разговор с председателем Всероссийской Чрезвычайной Комиссии.

Накануне ночью ударом в спину был убит секретарь Пролетарского райкома партии.

Никитин и секретарь губкома сидели за столом, а Феликс Эдмундович быстро ходил по кабинету и гневно, взволнованно говорил. Он спрашивал: до каких пор будет так продолжаться? Сегодня под самым носом у Губчека убили секретаря райкома, завтра могут убить секретаря губкома, а послезавтра самого Никитина. Кто же, если не Губчека, будет бороться с контрреволюцией? Нет сомнения, что в Одессе орудуют не только эсеры и уголовники и что контрреволюционными заговорщиками наверняка руководят через каких-нибудь новых локкартов или сиднеев рейли иностранные хозяева. Губчека должна найти и поймать их с поличным.

Дзержинский погасил папиросу, тотчас достал новую и; не закурив, сказал:

— Мы выдвинуты на передовой пост, на линию огня, и мы обязаны — в этом наш партийный долг — всегда быть начеку, не спускать глаз с врагов революции ни днем ни ночью!

Как он сказал это! Он весь был в этих словах: вся его душа, все сердце, весь разум, вся воля большевика...

Феликс Эдмундович, как всегда, прав; ясно, что эти чириковы только исполнители, хитрые, ловкие, подлые, но исполнители. Недаром Савинков объездил все европейские столицы в поисках военной и финансовой помощи и недаром, конечно, его принимал господин Черчилль. Почти наверняка можно сказать, что эти эсеры служат английской разведке — Интеллидженс сервис. Нокаковы их планы? Где находится их гнездо? Дзержинский прав: на Одессщине явно орудует несколько контрреволюционных организаций. На какую из этих организаций работает Антос? Не связной ли он?..

Никитин не мог пока еще ответить на эти вопросы. Это мучило его. Надо лучше работать, быстрее действовать, точнее наносить удары. Революция не может ждать!

Чекист свернул очередную козью ножку и, затянувшись крепкой махоркой-самосадом, стал перечитывать заявление комсомолки из портовых мастерских. Вот этого никогда не было и не могло быть ни у царской охранки, ни у Рейли с Локкартом, этого нет и не может быть ни у одной разведки мира: чекистам помогает народ!

Комсомолка сообщала, что заметила во время обеденного перерыва в ночной смене под верстаком одного слесаря стопу чистой бумаги. После ухода слесаря с работы бумаги на месте не оказалось, а в руках он ничего не выносил. Слесарь этот приехал в Одессу в апреле текущего 1921 года из Ростова, живет на Малой Арнаутской с женой и двумя детьми.

К заявлению был приложен образец отличной беленой бумаги, точь-в-точь такой, на какой печатались бланки губернского исполкома. Откуда у этого рабочего такая хорошая бумага? И зачем она ему? Почему он тайком вынес ее? А может быть, ему подложил бумагу кто-то другой?..

Никитин вызвал секретаря.

— Товарищ Чумак, выясни в секретной части губисполкома, где они хранят бумагу для бланков. Вот такую. Как они ее учитывают. И не заметили ли пропажи? Это первое.

Никитин взял заявление комсомолки и, списав адрес слесаря на отдельный листочек, протянул его секретарю.

— Второе: надо узнать, давно ли и откуда этот человек прибыл в Одессу. И третье: как только приедет начальник Люстдорфского поста, пусть сразу зайдет ко мне.

Чумак ушел, а Никитин вновь раскрыл дело Чирикова.

Нет, фамилии, указанной комсомолкой, здесь не упоминалось. Впрочем... Адрес слесаря: Малая Арнаутская, дом номер семь. В этом же самом доме и даже в одном подъезде жил и Чириков... Совпадение... Почему этот слесарь приехал из Ростова в Одессу? Кстати, в Ростове была довольно значительная эсеровская организация, там долго гнездилась контрреволюция. Надо разгрызть этот «орешек» и посмотреть, что в нем за начинка...

Никитин работал в Чека без малого четыре года. За это время чекистам приходилось разгрызать «орешки» и покрепче. Намного покрепче. Недаром: Никитину вспомнились и Брюс Локкарт и Сидней Рейли. В августе 1918 года он участвовал в ликвидации заговора трех послов. Раскрытие заговора было одной из первых блестящих побед ВЧК. Что получилось бы, если бы ВЧК не разоблачила замыслов трех послов и с беспощадной стремительностью не обрушилась на них?! Сколько народной крови пролилось бы тогда!

Нет, этого никогда не забыть...

Никитин зажег потухшую самокрутку. «Они ненавидели, ненавидят и будут ненавидеть нас до тех пор, пока будут существовать, пока коммунизм не сметет их с лица земли...»

В памяти возник август 1918 года.

Англия, Америка и Франция не признавали Советского правительства, но их послы Локкарт, Френсис и Нулланс все еще находились в России, пользовались всеми дипломатическими правами и вели гнусную подрывную работу. Их посольства и миссии были руководящими центрами шпионажа, диверсии, терроризма.

На подмогу послам Лондон прислал одного из самых прожженных агентов Интеллидженс сервис, Сиднея Рейли, Вашингтон — мастера шпионажа Каламатьяно, Париж — некоего Вертамона. С лихорадочной поспешностью разрабатывается хитроумно сплетенный план свержения советской власти, превращения России в колонию англо-французского и американского капитала.

Рейли, Каламатьяно и Вертамон вербуют подручных и палачей среди белых офицеров, националистов, меньшевиков и в первую очередь среди эсеров. Ненависть к коммунизму объединяет их в одну банду.

Основные пункты плана: антисоветские восстания во всех крупных центрах страны, левоэсеровский мятеж в Москве, арест Советского правительства и убийство Ленина и Свердлова.

Сам Черчилль — шеф Интеллидженс сервис и военный министр Великобритании — одобряет план. Он требует лишь скорейшего осуществления его. Советам осталось жить не более месяца. Так считали заговорщики. В Лондоне, Вашингтоне и Париже заранее идет дележка: кто получит Баку, кто Донбасс, кому достанутся хлеба Украины и сибирский лес.

Все готово! Но нити заговора попали в руки Всероссийской Чрезвычайной Комиссии. Эсеровские мятежи в Ярославле и в Москве подавлены, взрывы мостов предотвращены, контрреволюционные отряды разоружены, главари их арестованы.

Тогда враг сбрасывает маску: 2 августа английские войска захватывают Архангельск, а через два дня — Баку и вскоре вместе с японцами высаживаются во Владивостоке. 15 августа к ним присоединяются два полка американской морской пехоты. Интервенция началась без объявления войны.

Тем временем господа Локкарт и Нулланс собираются на тайное совещание у американского посла Френсиса. Три посла принимают новый вариант плана, разработанный Сиднеем Рейли.

28 августа в Москве должен открыться пленум Центрального Комитета РКП (б). Лучшего момента не придумать. Рейли предлагает арестовать весь состав большевистского ЦК — Советская Россия будет обезглавлена одним махом.

А в доме номер одиннадцать, на Большой Лубянке, Дзержинский инструктирует своих соратников. Голос председателя ВЧК звучит твердо, мысль ясна и отточена:

«Мы нанесем удар врагу в самое сердце!..» С волнением слушает Дзержинского Никитин. Он готов на бой, как и все.

Неожиданно для трех послов открытие пленума ЦК РКП (б) откладывается на девять дней.

31 августа главари заговора собрались на одной из своих конспиративных квартир, чтобы обсудить создавшееся положение. Вдруг распахнулись двери, и в квартиру вошли чекисты. Засада! Никитин обыскивает одного из дипломатов с холеным лицом. С каким ужасом смотрел этот прожженный шпион на молодого чекиста, бесцеремонно выворачивающего его карманы! У него даже язык отнялся. Слова не мог вымолвить.

Видел Никитин и арестованного чуть позже Каламатьяно. Из трости американского агента чекисты . извлекли списки шпионов, адреса и шифры...

Но Сиднея Рейли увидеть не пришлось. Рейли успел убежать, хотя во всех газетах и расклеенных по Москве извещениях ВЧК и сообщались его подробные приметы.

Случайная цепь разрозненных воспоминаний, сопоставлений — и вдруг неожиданный вывод... Никитин даже вскочил со стула. Как он раньше не подумал об этом! Ведь Сидней Рейли родился и вырос здесь, в Одессе, где долгое время жил его отец.

Никитин подошел к окну. Опять вернулся к столу.

Из Москвы Рейли бежал в Ригу, потом его видели на юге, в штабе Деникина. Не может быть, чтобы он не посетил при интервентах Одессу. А раз так, то здесь должны быть его дружки — тайные агенты. Надо снова допросить этого Чирикова...

Стук в дверь прервал размышления чекиста.

— Прибыл начальник погранпоста Люстдорф, — доложил Чумак.

— Пусть заходит!

Кудряшев тихо вошел в кабинет и, взглянув на Никитина, сразу понял, что тот явно не в духе.

— Слушаю вас, товарищ председатель!

Никитин встретил Кудряшева резко:

— Опять, значит, прошляпили? Красиво, очень красиво получилось! Человек ты вроде боевой, закалка у тебя пролетарская, а какую промашку допустил...

Никитин встал из-за стола и заходил из угла в угол.

Кудряшев впервые видел его в таком возбужденном состоянии и молчал. Он уже дважды просил откомандировать его обратно в 44-ю дивизию: «Не получится из меня чекист...»

И оттого, что Кудряшев молчал, Никитин рассердился еще больше:

— Может, ты принес третий рапорт? «Не могу работать, не умею»,— председатель почти зло посмотрел на пограничника. — Учиться надо, дорогой товарищ! Мы все, батенька, учимся. На то и большевики. Думаешь, мне легче?— Никитин сел за стол.— Никаких рапортов я больше от тебя не приму. Рассказывай, как случилось, что вы опять упустили Антоса...

Кудряшев сообщил все сведения о дерзком контрабандисте, которые ему удалось собрать.

— Так, говоришь, шхуну видел председатель поселкового Совета Фишер?.. — переспросил Никитин.— Не по душе мне эти колонисты. Я думаю, что кто-то из них убил красноармейца Самсонова и помог пройти Антосову пассажиру, а может, и укрыл его...

— Товарищ председатель, а не помогают ли Антосу рыбаки из артели Тургаенко с Тринадцатой станции? — высказал предположение Кудряшев. — Я слыхал, не по средствам живет Тургаенко, у него чуть ли не каждый вечер пьянка. Я бы его арестовал и допросил.

— Так сразу бы и арестовал! А какие у нас основания? Водка еще не улика... — Никитин что-то записал в блокнот. — Ну, теперь говори, какие у тебя неотложные просьбы, только без запроса.

Поняв, что председатель немного «отошел», Кудряшев осмелел:

— Товарищ Никитин, у меня народ совсем разут: на троих красноармейцев одна пара сапог. А ведь зима скоро. И главное — с оружием беда: на весь пост восемь винтовок. Еще бы штук десяток...

Кудряшев с тревогой наблюдал за выражением лица председателя: «Опять откажет. Наверняка откажет!»

— Еще что?

— Пулеметик бы...

— Пулеметик? Никитин помолчал.

— Насчет пулеметика и сапог не обещаю, а винтовками к зиме всех вооружим. У каждого будет винтовка... Так, говоришь, Тургаенко живет не по средствам?.. Какой это Тургаенко? Такой грязный, седые брови?..

Не постучав, в кабинет вошел Чумак. Никитин недовольно посмотрел на него:

— Что там еще стряслось?

— Только что позвонили из тюрьмы, товарищ председатель, сообщили, что подследственный Чириков покончил с собой...

Глава II

1

Андрей проснулся в самом отличном настроении." Потянувшись, он почувствовал приятную бодрость во всем теле. Даже рана перестала ныть.

В окно было видно ярко-синее солнечное небо. «Да, здесь, у моря, и небо не такое, как где-нибудь под Касторной!..»

— Вставай, вставай, сухопутный моряк! — раздался голос отца.

Роман Денисович пришел с дежурства часа два назад и, поев холодного борща, не лег, как обычно, отдыхать, а решил дождаться, пока проснется сын.

Андрей надел приготовленный матерью флотский китель, подошел к Роману Денисовичу.

— Здравствуй, отец!

Роман Денисович, не торопясь, снял скрепленные проволочкой очки, отодвинул в сторону инструмент и дощечки: он мастерил модель шхуны.

— Здравствуй, Андрей! Отец и сын обнялись.

Роман Денисович за последние годы сильно постарел: испещренные глубокими морщинами щеки ввалились, острый нос с горбинкой как-то опустился к губе, седая округлая борода заметно поредела.

«Вот и я, если доживу до его лет, таким же буду»,— подумал Андрей, усаживаясь за стол, на который мать подала сковородку с жареными бычками.

— Хлебушка нет! — сокрушенно сказала она.

— На нет и суда нет! — буркнул отец. — Любит старуха воду в ступе толочь...

— Ладно тебе характер выказывать, — добродушно промолвила Анна Ильинична, ставя на стол кувшин с молодым вином.

Андрей достал из чемодана сухари, полученные в киевском военкомате.

— Насовсем, значит, пожаловал? — спросил отец, разглядывая сына. — Теперь как же: в контору пойдешь бумагу портить либо начальником каким? Лучше бы уж тебе в армии остаться. В нынешнее время моряку у моря жить — сердце травить. — Роман Денисович досадливо махнул рукой. — Вот мне маяк приказали засветить, а кому светить? Дельфинам?

— Мне броненосец не нужен! — отшутился Андрей.

— Какой там броненосец, дырявой лайбы днем с огнем не сыскать. — Отец поковырял на сковороде вилкой. — Рыбки половить и то не на чем...

После завтрака Андрей побрился и направился в управление Черноморского пароходства в надежде устроиться на какое-нибудь судно, хотя бы каботажного плавания. Но отец и Серафим Ковальчук оказались правы.

— Плавать у нас не на чем. Могу предложить вам заведовать складом, — сказал начальник стола личного состава. — У нас всего с десяток судов. Остальные либо лежат на грунте, либо уведены интервентами. Ходят слухи, будто в ноябре перегонят с Балтики несколько пароходов, только ведь на них свои команды. Вот если кого-нибудь спишут на берег... Ждите. Обещаю — буду вас помнить...

— Вилами на воде написаны их обещания, — усмехнулся встретившийся в коридоре знакомый капитан и посоветовал ехать в Петроград или в Архангельск.— А то попытай, сходи в Рыболовецкий союз, у них уцелела пара шаланд, может, возьмут тебя шкипером. Я сам плавал на «купце», а теперь командую колесным буксиром.

«Шаланда? Рыбаки? Нет! К рыбакам я не причалю!»

Ермаков бесцельно бродил по улицам и не заметил, как очутился в Приморском парке.

Безлюдная аллея заканчивалась у каменной аркады над обрывом. Под обрывом, у гранитных массивов Ланжерона, пенился неслышный с высоты прибой. Над серыми волнами чертили воздух чайки. Одинокая шаланда плыла к пескам Дофиновки.

Андрей машинально нащупал в кармане трубку: табакерка пуста, впору курить махорку.

Отчетливая полоса дождя скрывала горизонт. Небо нависло над бухтой низким серым пологом. Дуга главного мола и волнорез ограничивали пустынную гавань. Ни одного корабля у причалов!

«Куда теперь идти? С кем посоветоваться? С Симой Пулеметом? А чем поможет Сима?..»

Выйдя из парка, Ермаков прошел по улице Розы Люксембург, по любимой Дерибасовской, завернул на Греческий базар, где торговали всем, что душе угодно. Тут можно было купить и крупчатку, и маслины, и масло с салом, и груши, и вино, и американские консервы, и какао. Но где взять миллионы рублей, если неизвестно, как заработать сотню тысяч?

«Может, зря я загордился и не наведался в Рыбаксоюз? — подумал Андрей и машинально прочел вывеску часовой мастерской: «Самое точное время в Одессе. Мастер Павла Буре — Петр Борисов»...— Для чего теперь мне точное время?!»

2

Прошел еще день, а дело не сдвинулось с мертвой точки.

Федор Кудряшев обозвал себя стоеросовым дубом, рохлей, но разве это могло помочь? Злись не злись, а до сих пор он ничего не выяснил! Что он скажет Никитину? Чем объяснит, что не выполнил его приказа? Да, на фронте было куда легче: там враг был на виду, а тут — ищи ветра в поле! Ну как вот найти след Антосова пассажира?..

Федор много слышал всяких рассказов о контрабандисте греке Антосе. Говорили, будто он до отчаянности смел и нахален, и на всем Черном море никто так лихо не управляется с парусами. Во время схватки с болгарской береговой стражей ему выбили правый глаз, и с тех пор к его короткому имени прибавилась кличка «Одноглазый».

Молва приписывала Одноглазому самые невероятные похождения, якобы именно он во время страшного шторма на всех парусах изловчился войти в маленькую бухточку в Аркадии и принял на борт своей черной шхуны пятерых бандитов, бежавших из одесской тюрьмы. А однажды прямо днем подлетел — шхуна у него и впрямь будто летала под косыми промасленными парусами — к шаланде рыболовецкой артели и порвал все ставные сети...

В мрачном раздумье Кудряшев спустился по крутой тропе к морю, в досаде пнул попавший под ноги камень и поглядел на глянцево-зеленое спокойное море, кое-где подернутое полосами синей ряби.

«Экая прорва воды! Поди поймай тут Антоса!..»

На отлогом, почти белом песчаном мысу сушились сети. В нитяных ячейках зеленели клочья водорослей. Рыбаки-колонисты только что вернулись с лова и перетаскивали в корзинах из шаланд рыбу, полосатую скумбрию, плоскую, зеленую, в бородавках шипов камбалу.

Федор поздоровался с рыбаками, почтительно скинувшими перед ним широкополые соломенные шляпы, и уступил им дорогу. Он недолюбливал колонистов, большинство из них кулацкой породы, почти у всех у них богатые, крытые черепицей дома с террасами, скотина, виноградники, бахчи.

Позавчера Никитин посоветовал расспросить местных жителей, тех, кто победнее: «Может, кто-нибудь из них видел ночного гостя». Но если с кем из них Кудряшев и мог поговорить откровенно, так только с Карлом Фишером. Многие колонисты сторонятся Фишера: председателем в Совете состоит! Но и он ничего не мог сказать нового.

— Купаться собрались, гражданин начальник? — спросил один из рыбаков, останавливаясь перед задумавшимся командиром. — Водичка парная!

— Купаться! — соврал Кудряшев.

Выждав, пока колонисты скрылись на пригорке за кустами дикой маслины и акации, он оглянулся вокруг.

День обещал быть жарким. Над морем дрожал нагретый утренним солнцем струящийся воздух. У шаланд лицом к морю сидел старик Франц Кольбер — батрак колониста Мерца. Старик чинил сети.

Еще раз глянув на крутой берег, Федор быстро взбежал по тропе. Вот у этого самого куста и пропал след Антосова пассажира и его проводника, а здесь лежал Самсонов.

Кудряшев раздвинул ветви колючего кустарника и полез по откосу. Вчера он шарил здесь, шарил и ничего не нашел.

Колючки царапались, сапоги скользили в густой траве. Надломленных веток кругом много, но, может, это козы лазили?..

С тропы послышались голоса, и, чтобы его не заметили, Кудряшев пригнулся к земле. В траве что-то тускло блеснуло. Федор протянул руку и вытащил небольшой железный ломик. «Вот они чем Самсонова стукнули! Как же это я вчера не заметил?.. Где и как найти хозяина этой штучки?.. А это никак след!» Склонился еще ниже. Едва приметные бесформенные вмятины виднелись около самых корней.

Кудряшев пополз меж кустов, царапая лицо и руки, скорее угадывая, чем видя следы. Вскоре они совсем пропали, но по расположению вмятины все же можно было определить, куда шли неизвестные люди. До Самсонова здесь стоял в секрете Вавилов!..

Через четверть часа начальник был уже в здании поста. На дощатых нарах, покрытых соломой, спали свободные от службы пограничники.

— Вавилов!

Худощавый, неловкий с виду красноармеец вскочил с нар, отряхивая с выцветшей заплатанной гимнастерки соломинки.

— Вот что, товарищ Вавилов, — глядя на босые ноги красноармейца, сказал Кудряшев, — пойдем-ка со мной.

Они вышли в сливовый сад, спустились к кустам дикой маслины и акации над обрывом.

— Ты здесь в ту ночь стоял?

— Здесь, товарищ начальник.

Как часто бывает в минуты сильного волнения, в голове Кудряшева возник вдруг дерзкий, но простой замысел. Если его выполнить, то все может повернуться самым неожиданным образом! Начальник замолчал, соображая, как лучше осуществить задуманное. В первую очередь, конечно, надо посоветоваться с Никитиным, и если он согласится...

3

Минуя тропу и вздымая пыль, курносый паренек сбежал с обрыва у рыбацкого поселка на Тринадцатой станции и, загребая ногами песок, пошел вдоль берега. Одет он был в старое рваное пальто, подпоясанное ремнем, и в изношенные опорки. На голове едва держалась лихо сдвинутая на затылок измятая кепка. Однако костюм не смущал парня. Он весело насвистывал и беззаботно поглядывал на рыбаков, снаряжающих шаланды.

Когда паренек проходил мимо засольного сарая, его остановил грубый оклик:

— Эй ты, соловей!

Паренек оглянулся и, увидев грузного седобрового артельщика, небрежным жестом скинул кепку:

— Наше вам с кисточкой!

Артельщик подозрительно осмотрел парня с ног до головы.

— Ты чего тут шляешься, или давно тебе бока не ломали?

Вместо ответа парень вытащил из-под полы мешок.

— Соли не требуется?

— Ворованная? — взвешивая на руке мешок, спросил артельщик.

В овраге нашел, — нагло ухмыльнулся парень.

— Чего за нее хочешь?

— Жрать хочу. Надоело на казенной квартире, от гнилых бураков пузо болит. Может, в рыбаки меня примете?

— Документ имеется?

— А как же! Вот мой документ! — Парень вытянул из кармана рукоятку кинжала.

— Хороша штука камбалу потрошить! — Артельщик движением руки показал: прячь, мол, свой «документ», и, глядя на рыбаков, с уханьем вытаскивающих на берег шаланду, тихо спросил: — Из тюрьмы убег? Откудова?

— С Николаева, — так же тихо произнес парень.

— Звать как?

— Остапчук Семен.

— А по-настоящему?

— Семен Остапчук...

— Покажь руки.

Парень вытянул потрескавшиеся мозолистые ладони.

С того дня он остался у рыбаков. Артельщик Тургаенко назвал его своим заблудшим, седьмая вода на киселе, родичем, и никто из рыбаков не расспрашивал новенького, откуда он прибыл и чем до сей поры занимался.

На вторые сутки его взяли в море, будто невзначай столкнули за борт и с любопытством глядели, ловок ли плавать при свежей волне.

Отфыркиваясь, он выбрался из воды и с усмешкой сказал:

— Люблю купаться!..

Тургаенко где-то выправил парню форменное удостоверение с печатью губернской милиции и всеми положенными подписями.

Однажды в пятибалльный шторм малая шаланда вышла в море и вернулась под утро с тяжелыми ящиками. Ящики спрятали в погреб под засольным сараем. Наутро их погрузили на телеги, прикрыли сверху рыбой и увезли в город.

«Ловкачи!» — изумился парень. Это был Николай Ивакин, помощник уполномоченного Губчека Макара Репьева. Он тщетно прикидывал, как бы хоть на часок выбраться в город. Однако артельщик ни на шаг не отпускал его от себя.

— Погулять бы, — сказал раз Николай.

— Не рыпайся, или в Губчека захотел?! — прикрикнул Тургаенко. — Где гулянка — там водка, где водка — там селедка, где селедка — там хвост. Проследят чижи, и всем нам карачун!..

4

Кабачок Печесского — две тесные сводчатые комнаты, соединенные аркой, — был переполнен.

Висевшая под аркой нелепая, похожая на бочонок люстра ярко освещала обшарпанные, потрескавшиеся зеленые стены с разводами сырости, какими-то бурыми пятнами и следами брызг и десятка два столиков, за которыми сидели безработные матросы, кочегары, лица неопределенных профессий, накрашенные женщины.

Табачный дым плотной серой пеленой висел под низкими, потерявшими цвет сводами.

Посетители, разомлевшие от вина и спертого воздуха, галдели, смеялись, переругивались.

Других свободных мест не оказалось, и Андрею пришлось расположиться у самого оркестра. Над ухом громыхал барабан, свистела флейта, стонала скрипка.

За соседним столиком два каких-то ловкача убеждали торговца купить по дешевке партию румынской виноградной водки и американской муки.

— А то бери пять ящиков шоколада. Тоже дешево отдадим.

Андрей оглядел их.

«Явные спекулянты, милицию надо бы сюда...» Оркестр играл старые, надоевшие всем вальсы. Время от времени кто-нибудь из посетителей подходил к эстраде и, бросая в раскрытый рояль несколько бумажных миллионов, заказывал:

— «Счастливый рейс»!

Музыканты тотчас обрывали мелодию вальса и начинали играть модное танго «Счастливый рейс».

Ермаков сознавал, что ему не место в кабаке, но тоска завладела им. Он пил вино, закусывая ракушками, пил и не хмелел. Вот уже целую неделю он ищет работу — и все безрезультатно.

«Как они посмели предложить мне заведовать складом?» — Андрей чертыхнулся. Нет, он никогда не согласится! Закрыл глаза и представил как наяву эсминец «Пронзительный»: могучий корпус, гордые мачты, склоненные к юту трубы, грозные пушки и торпедные аппараты, заостренный изгиб форштевня.

Вот это действительно был красавец!

Вспомнился последний переход из оккупированного немцами Севастополя в Новороссийск, залитый солнцем внешний рейд. На фалах кораблей взвились сигнальные флаги: «Погибаем, но не сдаемся!» Потрясая воздух, раздался грохот взрыва на эсминце «Фидониси». Это был сигнал для всех остальных...

Андрей с силой стукнул стаканом, расплескав вино.

— Окосел морячок! — ухмыльнулись за соседним столиком.

Но Ермаков не слышал окружающих. Он вновь переживал трагедию родной эскадры. Он видел себя на командирском мостике «Пронзительного», видел взметнувшийся над «Фидониси» столб огня и бурого дыма, матросов, молча скинувших бескозырки.

Один за другим взрывались грозные корабли. Волны пошли по рейду при полном штиле.

Ермаков скомандовал: «Открыть кингстоны!»

Содрогаясь от сотен тонн хлынувшей в трюм воды, корабль стал оседать на нос.

Андрей взял из своей каюты барометр и, держа в руке красный кормовой флаг, последним спустился в шлюпку.

Шлюпка быстро удалялась от тонущего корабля. Моряки не спускали с него глаз.

«Пронзительный» встал вертикально и, словно салютуя пером руля, скрылся под волной...

— О чем грустим? — послышался рядом чей-то голос.

На край стола легли сухие длинные пальцы, украшенные массивными кольцами.

Андрей, словно очнувшись, медленно поднял голову и встретился с зеленовато-серыми не то смеющимися, не то настороженными глазами.

Изрытое оспой продолговатое лицо, бритая голова с огромным желтым лбом. Так ведь это же сосед по теплушке, тот самый, что сбежал от чекистов! И он здесь, в Одессе, в самом центре города, в двадцати минутах ходьбы от Губчека! И разодет, словно на бал: коричневый пиджак, рыжие галифе, высокие, со шнурками до колен, модные тупоносые ботинки «Вера».

Пожалев о том, что забрел в этот кабак, Андрей хотел было ответить бандиту грубостью, но тут же подумал, что, может быть, удастся его задержать. Но как это сделать? Как? Раздумывая над этим, он деланно улыбнулся:

— А, попутчик!.. Садись, садись!..

Рябой сел, с усмешкой кивнул в сторону оркестра.

— Позиция на виду, зато дырка рядом (рядом находилась дверь, должно быть на кухню). Эй, Спильчевский! — окликнул он проходившего мимо официанта. — Большой графинчик и... — Рябой скосил глаза на скромную закуску Ермакова, — два салата из кур, икорки...

— Для меня не надо, я поужинал, — запротестовал Андрей.

Но Рябой, будто не расслышав, продолжал:

— Пару отбивных и полдюжины пивка. Запишешь на мой счет. . ,

— Слушаюсь! — угодливо склонился официант.

— Ну как, капитан Ермаков, жизнь? Отделался легким испугом? На станции не замели? — снова обратился Рябой к Андрею. — Я гляжу тогда, этот чиж прямо на тебя нацелился. Счастье его, не на меня первого налетел. Пришлось бы нажать на мышцы.

Рябой усмехнулся, обнажив золотые зубы, и переставил кувшин с хризантемами, загораживая свое лицо от входной двери.

— Где бросил якорь? — уже серьезно спросил он.

— Плаваю... на бочке в лимане.

— Отцовский хлеб жуешь?

— Приходится, — односложно ответил Ермаков.

— Симу Пулемета не видал еще? Довоевался боцман до дворника. — Губы Рябого искривились.

Официант принес водку, закуску и пиво. Рябой наполнил стопки.

— За братство оскорбленных и униженных! А ты не грусти! «Прости, грусть, прощай, не тронь старых ран...» Ну, шутки в сторону! Есть деловой разговор. Плавать хочешь? Эсминец, правда, мы тебе предложить не можем, >— морскому офицеру миноносец бы, конечно, полагался, но у нас найдется для тебя подходящая морская работа. Чистое дело, не хлопотно и верный барыш.

Так вот оно что: ему предлагают вступить в бандитскую шайку. Хорошо же, он им покажет! Желая оттянуть время, Андрей уклончиво ответил:

— Откуда вам известно, что я командовал миноносцем?

— У нас, милый, своя «чека».

— А кто это «вы»?

— Так сразу тебе и сказать? Я — Лимончик, слыхал? Мы работаем на богатую фирму. Остальное не суть важно.

Ермаков не мог скрыть изумления. Так вот каков знаменитый главарь одесских бандитов! И он безбоязненно сидит в ресторане, на виду у всей публики и даже имеет у официанта свой счет!..

Довольный произведенным эффектом, Лимончик наполнил по второй стопке.

— За успех нашего дела!.. Что ж ты не ешь?.. Ну, то-то!

Андрей густо намазал на хлеб масла и откусил чуть не пол-ломтя, обдумывая, как лучше выпытать у Лимончика его адрес.

Яшка внезапно оборвал разговор и устремил взгляд на дверь.

«Не хватало, чтобы нагрянула облава и меня накрыли с ним заодно! Потом поди доказывай, что ты хотел его задержать!.. — подумал Андрей. Он повернулся вполоборота и, к великой досаде, увидел спускающегося по лестнице Серафима Ковальчука. — Только бы он не увидел нас!»

Но боцман уже заметил приятеля и направился прямо к нему.

Яшка пододвинул свободный стул и указал на него боцману:

— Прошу, наша фирма не щадит затрат!

— Садись, Сима! — сказал и Ермаков, протягивая руку.

— Для кого Сима, а для кого... — Ковальчук оттолкнул руку Ермакова. — 3а сколько мильонов шпане продался?

Боцман, видимо, успел где-то изрядно выпить: щеки его раскраснелись, растрепанный чуб опустился на самые брови.

— Эх, Андрей, Андрей, зря мы звали тебя Альбатросом, продажная твоя душа!

Ермаков вскочил. Глаза его сузились, черные брови сошлись. Схватив боцмана обеими руками за борта расстегнутого бушлата, он с силой тряхнул его и прошептал:

— Придержи язык, после поговорим.

Однако Ковальчук не внял совету друга и отстранил Ермакова. Со стороны казалось, что Сима Пулемет сделал самое легкое движение рукой, но Андрей прямо-таки рухнул на стул.

— Я попросил бы некоторых дворников не нарушать покой благородного общества! Здесь не трактир! — произнес Лимончик. Он не сдвинулся с места и даже не изменился в лице.

В ожидании любопытного зрелища посетители кабачка повернулись к столику Ермакова. Оркестр умолк, но Лимончик слегка наклонил голову в сторону дирижера и все тем же спокойным тоном сказал:

— Маэстро, продолжайте работу!

— Десять против пяти, Яша вытряхнет из Симы Пулемета почки, — промолвил кто-то рядом.

— Ах ты, рябая собака! — Ковальчук замахнулся, но в него вцепились два дюжих парня.

Они подскочили по едва приметному сигналу Лимончика.

— Научите Симу вежливости!

Однако не так-то просто было справиться с Ковальчуком. Тряхнув плечами, он отшвырнул державших его парней. Тотчас боцмана ударили по голове бутылкой. Кровь и пиво залили ему лицо, он зашатался, однако устоял и кинулся на нового противника. Кто-то сунул сбоку между ног Ковальчука тросточку, и он со всего размаха грохнулся на каменный пол.

— У «Фанкони» чижи! — расслышал Ермаков быстрый шепот подбежавшего к Лимончику официанта и, вскочив, ринулся на помощь другу: Симу могли убить!

Противники боцмана не ожидали, что Ермаков окажется его союзником, и прежде чем один из них, долговязый, костлявый парень, успел стукнуть поднимающегося боцмана, Андрей изо всей силы ударил парня под ложечку.

Толпа на миг отхлынула. Этого оказалось достаточным, чтобы Ковальчук и Ермаков успели отскочить в угол и забаррикадироваться от наступающих двумя столиками.

Женщины с визгом бросились в стороны. Шум, крик, звон разбивающейся посуды заглушили оркестр.

Долговязый парень вскочил на ближайший столик и выхватил из кармана кинжал. Прикрыв лицо локтем левой руки, правой Ермаков схватил скатерть и одним рывком сдернул ее. Долговязый полетел на пол вместе с бутылками и закусками. А Ковальчук поднял со стола мраморную доску и со всего размаха бросил ее в другого бандита, который вытаскивал финку.

«Почему они не стреляют?» — мелькнуло в голове Ермакова, и как бы в ответ на это раздался резкий голос Лимончика:

— Чижи у «Фанкони», быстро!.. Нападающие моментально, словно по команде, отпрянули, в кабачке сразу стало тихо, а Лимончик наполнил стопку, медленно выпил ее, закусил салатом и махнул рукой. Тотчас кто-то выключил свет.

По топоту ног Ермаков догадался, что банда бежала через дверь, ведущую на кухню.

На эстраде появился официант со свечой в руках:

— Граждане, не волнуйтесь, станция выключила ток, заведение закрыто, прошу очистить зал...

5

Катя давно не навещала Ермаковых. Днем она работала в мастерских порта, вечером училась на рабфаке, а в воскресенье часто бывали собрания, нужно было выкроить время и для домашних дел и для того, чтобы сходить в библиотеку.

Анна Ильинична обрадовалась девушке, как родной. Сначала она пожурила ее: «Нельзя забывать старых друзей. Мы уже думали, ты уехала», — потом усадила пить чай.

— А у нас с Денисычем радость: сынка дождались, Андрюша приехал. Отвоевался. Рана вот только у него все не заживает.

«Приехал? Андрей приехал и не разыскал меня?..» Катя ничем не выдала своего волнения, только чуть побледнела. .

— Рада за вас, очень рада, — сказала она. — Когда же он приехал? Надолго?..

— Вторая неделя. Насовсем, говорит, — счастливо улыбнулась Анна Ильинична. — А ты чего же чаек-то не пьешь?

— Спасибо!

Катя машинально поднесла к губам чашку. Андрей в Одессе уже целую неделю и до сих пор не зашел к ней? Лучше ей не встречать его: если бы он по-прежнему любил ее, то пришел бы в первый же день...

Катя забыла, что на улице поздний вечер и забежала она только на минуточку, что ей надо еще сегодня гладить белье и готовить уроки.

«Не пришел, не пришел», — твердила она себе, слушая Анну Ильиничну и не понимая толком, что та говорит.

«Надо встать и уйти, пока его нет, — несколько раз решала девушка и не могла подняться. — Где же моя гордость? Он не любит меня, а я чего-то жду?»

На соседней каланче громко пробило двенадцать... потом час.

Анна Ильинична с беспокойством поглядела на мерно тикающие старые ходики:

— Что-то он задержался сегодня...

— Гуляет, наверно, с друзьями. У него ведь здесь много старых друзей, — сказала Катя и опять подумала: «А меня забыл».

— Не похоже на него. Он всегда говорит, если надолго уходит. Мы со стариком вполне им довольны: обходительный, трезвый. Другие, погляжу, к водке пристрастились, а он нет. — Анна Ильинична улыбнулась и, многозначительно поглядев на девушку, добавила: — И никого себе до сей поры не нашел — холостой.

«Она ведь ничего не знает!» — краснея, подумала Катя и, не утерпев, сказала искусственно равнодушным тоном:

— Андрей Романович, наверно, забыл меня совсем.

Старушка не успела ответить, как раздался стук калитки.

«Он!.. Его шаги!..» Катя посмотрела в самовар, быстрым движением поправила косу.

— Наконец-то пожаловал! — встретила Анна Ильинична появившегося на пороге сына. .

С помощью одного из завсегдатаев кабака Андрей отвел Ковальчука в больницу, а сам, хромая, побрел домой.

Все тело ломило, левый глаз заплыл, щека, в которую угодил тяжелый граненый стакан, горела, болели руки, покрытые ссадинами, но особенно сильно ныла рана.

«Нечего сказать, поймал бандита! А еще бывший революционный моряк и комбат!.. Однако мы с Симой тоже славно проучили их!—Это воспоминание немного утешило его. — Жаль, что так поздно пришли чекисты... Домой, конечно, лучше бы не появляться в таком виде, а впрочем, теперь все равно. Ужинать не буду, сразу в постель...»

С такими мыслями Андрей растворил дверь. Увидев его избитым и растерзанным, женщины невольно приподнялись.

— Христос с тобой, Андрюша! Неужто на тебя воры напали? — воскликнула Анна Ильинична. — Катенька, родимая, ты погляди, что с ним сделали...

Тут только Андрей увидел Катю. Она стояла посреди комнаты и радостная и в то же время испуганная.

— Катя, Катюша! — Забыв обо всем, он бросился к ней, схватил ее за руки. — Вы здесь? В Одессе? А я думал...

— Как видите, здесь, — сухо ответила она. Ее так поразили его вид, запах водки и это незнакомое «вы».

— Да ты никак наклюкался? — строго спросила мать. — И впрямь налил глаза!..

— Я не пьян, — смущенно пробормотал Андрей, только сейчас представив себе, как он должен выглядеть.

А мать, вдвойне оскорбленная тем, что сын явился домой пьяным при гостье, совсем разгневалась:

— Подрался?.. Стыда у тебя нет...

— Я вступился за Симу Пулемета, — начал было Андрей, но в этот миг Катя вырвала из его рук свои руки. Она готова была расплакаться, но сдержалась.

— До свидания, Анна Ильинична, прощайте, Андрей Романович, отдыхайте... Нет, нет, Анна Ильинична, не уговаривайте. Я не боюсь, никто меня не тронет. Мне завтра идти в утреннюю смену...

Девушка быстро поцеловала старушку, не глядя, кивнула Андрею, и не успел он опомниться, как она уже вышла из комнаты.

Андрей бросился было догонять ее, но, повернувшись к комоду, увидел в зеркале свое лицо и остановился. «Вот и встретились!..»

Глухо хлопнула калитка.

— Хорош сынок! — с горечью проговорила мать, достала из комода чистую тряпочку, намочила ее. — Дай-ка я обмою тебя, ведь в крови весь...

Глава III

1

Тусклое красное пламя фонаря «летучая мышь» едва теплилось и готово было вот-вот погаснуть, до того спертым был воздух. Фонарь стоял на большом камне и призрачно освещал низкую тесную пещеру, высеченную в толще желтого ракушечника. В углах пещеры темнели отверстия узких тоннелей. Вокруг царила такая тишина, что звук капающей с потолка воды отдавался в ушах громким звоном.

Пещера находилась глубоко под землей, в северной части лабиринта одесских катакомб, о происхождении которых рассказывались самые разноречивые истории. Любители таинственных легенд уверяли, что подземные ходы, протянувшиеся на десятки километров под всем городом и его окрестностями, вырыты лет полтораста назад контрабандистами, устраивавшими здесь потайные склады.

На самом же деле возникновение подземных пещер, переулков и целых улиц было связано с ростом самой Одессы. Все городские здания строились из легкого пористого ракушечника, и, чтобы не возить камень издалека, его добывали тут же, в подземных каменоломнях, которые со временем были заброшены. Добыча велась без всякого плана. В течение многих десятилетий тысячи различных хозяйчиков и подрядчиков на свой страх и риск рыли шахты и штольни, не считаясь ни с правилами технической безопасности, ни с экономической целесообразностью, лишь бы поменьше затратить средств и побольше получить барыша. Тоннели катакомб шли в самых различных направлениях, порой в несколько этажей, петляя, скрещиваясь, то горизонтально, то круто спускаясь вниз, то высокими просторными штольнями, то тесными низкими и узкими щелями.

В результате получился такой запутанный лабиринт, что понадобились бы долгие месяцы для составления хотя бы схематического плана его.

Только люди хорошо знающие катакомбы могли отважиться спускаться в эти мрачные подземелья и путешествовать по запутанным, лишенным вентиляции тоннелям, часто оканчивающимся тупиками и провалами. Заблудишься — и пропадешь, погибнешь!

Забытые, развалившиеся или заросшие кустарником и бурьяном щели-шахты находились в самых различных пунктах: на обрывистом морском берегу, далеко за городом в степи, в подвалах многих одесских домов, на окраинах — где-нибудь на Большом или Малом Фонтане, у Молдаванки или за Пересыпью.

В подземных тайниках революционеры хранили оружие, подпольные типографии печатали там листовки. Во время революции 1905 года из катакомб вышли на вооруженное восстание боевые дружины одесских рабочих. Через тринадцать лет катакомбы вновь дали приют большевикам: при интервентах в каменоломнях работал подпольный ревком. И никто— ни жандармы, ни белогвардейцы, ни англофранцузская контрразведка — не мог найти убежища революционеров.

В 1921 году Одесса опять заговорила о катакомбах. Теперь в них скрывались контрабандисты, бандиты Яшки Лимончика и прочая контрреволюционная нечисть.

...В пещере, освещенной тусклым светом мигающего фонаря, сидели на камнях два человека в пожелтевших от пыли костюмах.

Один, уже не молодой, давно не бритый, зябко сутулился, жевал потухшую папиросу и молча, казалось равнодушно, слушал. Второй, рыжеватый, говорил тихо, но быстро, жестикулируя и тревожно поглядывая в сторону темных тоннелей. Лоб, щеки и большой нос его были в капельках пота.

— Не машите руками, говорите спокойнее, — вдруг оборвал его сутулый человек. — Здесь мало кислорода.

— Спокойнее? Разве я могу быть спокойным, когда речь идет о судьбах России?..

— Зачем такие громкие слова? — опять прервал его собеседник.

— Вы забываете, что мы, социалисты-революционеры, мы политическая организация...

— И хотите свергнуть Советы... — усмехнулся сутулый. — Мне известно, что господин Савинков прислал вам с Петром Чириковым приказ создавать повстанческие группы, совершать налеты на пограничные районы, вредить всюду, где возможно, убирать с дороги активных сторонников Советской России — словом, как пишут большевики, заниматься бандитизмом.

— Кто вам дал право оскорблять меня и говорить в таком тоне?

— Правда не может оскорбить, и я встретился с вами не для обмена любезностями.

— А что, собственно, вы хотите? Кто вы такой? Я впервые вас вижу... — прошептал рыжеватый и расстегнул воротник косоворотки, словно тот душил его.

— Я очень сожалею, что господин Чириков лично не представил вас мне...

— Вы знали Петра Георгиевича?

— Нас познакомил в Лондоне Борис Савинков. Но здесь я, к сожалению, не застал его.

Сутулый медленно стянул с головы картуз и пододвинул к себе фонарь.

— А вы разве не узнали меня, господин Петрюк?..

— Вы... я впервые вас вижу, — растерянно повторил рыжеватый и, подавшись вперед, пристально всмотрелся в лицо собеседника. Сутулый беззвучно рассмеялся.

— Разве я так сильно изменился за три года? А я отлично помню и вас, и встречи в ярославском лесу, и нашего общего друга Сиднея Джорджа Рейли.

— Вы... вы Емельян Карпухин? — едва слышно прошептал Пегрюк. — Я... мы думали тогда... Мы думали, что после провала Локкарта вас арестовала Чека. Значит, вы... вы не русский? Вы англичанин?

Сутулый утвердительно кивнул и надел картуз.

— Что вы хотите нам предложить? — тихо спросил Петрюк.

— Предложить?.. Вы, эсеры, до сих пор верите в скорое свержение советской власти? Вы очень наивны. Мы с Рейли говорили это и господину Савинкову... С Советами предстоит долгая и упорная борьба, очень долгая борьба, не год, не два, может быть, десять лет... Вам известно, что Тютюнник не смог перейти советскую границу и принужден был вернуться в Польшу вместе со всем своим войском. Нужно идти иными путями и действовать другими средствами. Пора понять это. Иначе вы, как Чириков, попадете в Губчека к Никитину... Да, да, я знаю, что Чириков провалился, знаю, что в Николаеве арестована вся ваша боевая десятка. Очередь за вами, Петрюк.

— Вы решили взять меня испугом? — криво улыбнулся Петрюк.

— Нет, фактами, — сухо ответил сутулый. — Без системы, без твердой и четкой организации вы провалитесь. Провалитесь завтра же. Вас никто не спасет, кроме меня. Господин Савинков очень далеко, кажется, сейчас он в Париже...

— Что же мы... что я должен делать?..

— И «я» и «мы». С этого и следовало начинать разговор, — удовлетворенно сказал англичанин.

Слушая его, Петрюк окончательно понял, кем стали они, эсеры, еще недавно мнившие себя политической партией, мечтавшие о свержении большевиков и захвате власти. Они — слуги англичан, не больше. И отступать уже некуда, да и зачем, если сам Борис Савинков ездит на поклон в Лондон? Значит, иного пути нет...

— Как вас зовут? — нерешительно спросил он.

— Зовите меня Карпухиным. Легче помнить одну фамилию, — пояснил, усмехаясь, англичанин. — Я — товарищ Карпухин, — интонацией подчеркнул он слово «товарищ». — Вам надолго придется забыть о «господах».

— Значит, новый поход Антанты... — Петрюк умолк, подыскивая нужные слова. — Значит, новый поход откладывается?

— Да, откладывается... временно, — сухо произнес Карпухин. — И нужны новые способы борьбы. Большевики зализывают раны. Но они голые и нищие. В России разруха, голод, нет топлива; заводы стоят, транспорт разбит. Нужно, чтобы эта разруха продолжалась как можно дольше. Нужно, чтобы Советы подольше не набрали сил. Слабого легче свалить. Пока война будет тайной, надо вредить им всюду и везде, вызывать недовольство в населении, особенно среди крестьян, выявлять недовольных, поднимать мелкие восстания, такие, как в Сибири и в Тамбовской губернии. И собирать силы для будущего.

Карпухин говорил без всякого акцента, и Петрюк поймал себя на мысли, что давно, должно быть, живет этот англичанин в России.

— Вы поняли меня? — сухо спросил Карпухин. Да, да, конечно, Петрюк все понял, но с чего им

начинать? Арест Чирикова разрушил связи, работать стало куда опаснее. Людей мало, оружия не хватает, денег в обрез.

— Деньги будут, — нетерпеливо прервал Карпу-хи& — И оружие будет. А для начала вы сообщите мне все ваши планы, возможности вашей организации. Ее построение придется изменить. Нужна строжайшая конспирация.

Потом Карпухин сказал, что ему необходимо знать связи эсеров с другими иностранными разведками. Помогает ли эсерам мистер Уайт? Да, тот самый, из АРА. Петрюку незачем стесняться: мистер Уайт все равно скажет об этом Карпухину. Помогает продовольствием для повстанческих отрядов? Отлично. А колонисты? Есть ли у эсеров контакт с колонистами?.. Да, с немецкими. С какими же еще, черт побери! Карпухин сам знает, что немцы были врагами Англии и России в недавней войне, но сейчас это ничего не значит, сейчас у них общий враг — большевизм. Итак, связи с колонистами нет. Это оплошность. Ее Карпухин и Петрюк исправят вместе, сообща. Хорошее русское слово «сообща». А с этим, с Яшкой Лимончиком? Почему Петрюк морщится? Потому, что Лимончик бандит? Это действительно звучит грубо, но...

Неожиданно Карпухин перевел разговор на новую тему: Петрюку следует переменить место службы. Ну да, официальной службы, конечно. Он работает в порту слесарем. Надо добиться выдвижения в бригадиры. И не надо волноваться — надо беречь нервы. И не следует пить вина без крайней необходимости...

2

В начале сентября Андрея вызвали в Губчека. В назначенный день он встал раньше обычного и перечитал про себя повестку: «Предлагается вам явиться 5 сентября 1921 года к 10 часам утра в комнату № 42 к товарищу Никитину...»

— Ты это куда? — спросил только что вернувшийся с маяка Роман Денисович, увидев, что сын надевает потертую флотскую шинель и фуражку с красной звездочкой на потускневшем золотом «крабе».

— В военный комиссариат!

Андрей не хотел волновать родителей: мало ли что они могут подумать!..

— Опять пошлют скакать на кобыле! Отлежался бы уж, — в голосе отца слышалась не то горечь, не то усмешка.

— Понадобится — буду скакать!

— Ну, скачи, скачи, сухопутный моряк! — Старик досадливо махнул рукой.

Из-за аварии на электростанции трамвай не работал, и Ермакову пришлось шагать пешком от Молдаванки почти через весь город.

За годы военной службы Андрей привык к неожиданностям, однако на сей раз был озадачен: «Зачем я понадобился Чека? Разве из-за происшествия в кабачке?» Но откуда же чекистам известен его адрес? Впрочем, что тут гадать?

Губчека помещалась в небольшом особняке на Маразлиевской, напротив городского парка.

Дежурный провел Ермакова по длинному коридору в комнату № 42 к Никитину.

«Так вот она какая, Губчека!» Андрей с любопытством оглядел кабинет председателя: простой канцелярский стол, полдюжины стульев, несгораемый шкаф, койка за ширмой — вот и все убранство.

За столом сидел бледный сероглазый человек. Коротко подстриженные русые волосы, веснушчатый нос.

«Не глаза — сверла». Андрей сразу настроился против чекиста, который пригласил сесть и предложил махорки.

— Я махорки не курю.

— Напрасно! Отличная штука самосад!

«И чего ты тянешь?» — подумал Андрей, глядя, как Никитин свертывает козью ножку.

Руки у чекиста были натруженные, с мозолистыми ладонями и желтыми ногтями. Не торопясь, он закурил и внимательно поглядел на угловатого, явно встревоженного моряка.

— Могу я узнать, зачем меня вызвали? — не утерпел Андрей.

— У нас с вами будет серьезный разговор.

— Надо думать, — ответил Андрей, в свою очередь разглядывая чекиста, одетого в зеленую суконную гимнастерку с черными пуговицами.

А тот, будто не замечая иронии в тоне моряка, достал из стола листок бумаги и сказал:

— Что ж, приступим... Ермаков Андрей Романович, год рождения тысяча восемьсот девяносто третий, беспартийный...

— Точно!

— Уроженец города Одессы?

— Угадано!

— После призыва в Черноморский флот в тысяча девятьсот тринадцатом году вы плавали марсовым и рулевым на учебном паруснике «Вега», — не обращая внимания на тон моряка, продолжал Никитин. — Потом были переведены на тральщик «Сметливый», а вскоре на эсминец «Пронзительный»?

— Правильно! — подтвердил Андрей, подивившись про себя осведомленноети чекиста.

— Скажите, Ермаков, за какие заслуги в тысяча девятьсот шестнадцатом году вас произвели в кондукторы?[1]

— А за то, что я, как рулевой, самолично круто изменил курс и «Пронзительный» увернулся от торпеды немецкого миноносца.

«Чего, собственно, добивается чекист? Ведь через месяц, в январе 1917 года, свежеиспеченный кондуктор был разжалован».

— А за что вас разжаловали?

«И это знают!» — все более изумлялся Ермаков. Теперь он говорил уже без усмешки, с невольным уважением глядя на чекиста:

— Я поспорил с ластовым[2].

— Нельзя ли уточнить, в чем выразился ваш спор?

— Он, шкура, выведывал, кто из рулевых настроен против старпома.

— Та-ак... — неопределенно протянул Никитин. — «Пронзительный» был потоплен вами?

Ермаков сузил брови и почувствовал нервную дрожь в верхней губе.

— Не мной, а по приказу товарища Ленина.

— Но вы в то время были исполняющим обязанности командира?

— Был. А что, немцу прикажете корабль о'тда-вать?

Ермаков зло взглянул на председателя Чека: «Чего он добивается?»

— Уточним, — повторил чекист. — Следовательно, летом тысяча девятьсот восемнадцатого года вы, по представлению судового комитета, были назначены из рулевых исполняющим обязанности командира эскадренного миноносца «Пронзительный», входившего в состав революционной эскадры, потопленной по решению Совнаркома в Новороссийской бухте.

— Отрезаны мы были.

— Так... — снова неопределенно произнес Никитин. — Из Новороссийска вы с отрядом моряков поехали под Царицын?

— Не поехали, а прорвались с боем.

— Поехали в Царицын, — словно не слыша поправки, продолжал чекист, — командовали там батальоном и получили выговор от командира дивизии за невыполнение боевого приказа?

— Реввоенсовет отменил этот выговор и объявил мне благодарность! — вскипел Ермаков. — Я был прав, и нечего меня корить.

— Никто вас не корит: я выясняю обстоятельства.

— Выясняете... Я за революцию воевал, а не раков ловил!

Андрей увидел у себя в руке невесть когда вытащенную трубку, сунул ее в рот и, глядя в окно, стал сосать холодный мундштук.

На улице шел дождь. Мелкие капельки сбегали по оконным стеклам тонкими струйками. Резкие порывы норд-оста раскачивали в парке деревья.

— Если вы насчет Лимончика хотите знать, так прямо и спрашивайте.

— Насчет Лимончика? — равнодушно переспросил Никитин. — Насчет Лимончика кое-что я слышал, но, может быть, не все, расскажите сами.

Андрей, краснея и сбиваясь, рассказал о злосчастной ночи, проведенной в кабачке.

— Может, вы не верите мне?

— Нет, я верю... Значит, он хотел вас завербовать? — Никитин свернул козью ножку, закурил.— У вас зажила рана?

Судя по всему, чекист не собирался кончать длинный разговор.

— Вот что, товарищ Никитин, — вспылил Андрей. — Мои карты на столе: вам, я гляжу, все мои потроха видны. Давайте ваши карты: в чем дело?

Ермаков нервно постучал о пепельницу пустой трубкой.

Никитин пододвинул табакерку. Андрей машинально набил трубку махоркой и закурил от зажженной его собеседником спички.

— Что вы скажете, если мы предложим вам работать у нас? — словно не замечая волнения моряка, спросил Никитин.

Работать в Чека? От неожиданного вопроса Андрей поперхнулся дымом. Он никак не мог думать, что ему предложат работать в Чека. Ему никогда и в голову не приходило, что он может стать чекистом.

— Ну как? Согласны? — нарушил Никитин молчание.

— Собственно... я ведь моряк.

— Именно поэтому мы вас и пригласили. — Никитин улыбнулся, заметив недоумение, отразившееся в глазах Ермакова, и повторил: — Именно поэтому. Вы не ответили мне, как у вас со здоровьем? Кажется, вы демобилизовались из-за ранения?

— Кончилась война — и демобилизовался. — Андрей не любил жаловаться на болезни.

— Ошибаетесь, товарищ Ермаков! Война продолжается! ,

Никитин поднялся из-за стола, подошел к несгораемому шкафу, растворил тяжелую, массивную дверь:

— Полюбуйтесь!

Шкаф был наполнен ручными пулеметами, автоматическими пистолетами, ребристыми гранатами «Мильса». На верхней полке стояло несколько бутылок и лежали какие-то коробочки и пакетики,

— Шаланду задержали у Санжейки, — пояснил Никитин.

— Это улов! — воскликнул Ермаков. Чекист взял одну из бутылок:

— Марка «Вермут», начинка — нитротолуол. Одной штучкой можно взорвать дом. А это, — Никитин взял белый пакетик, — якобы хина, таблеткой отравите сотню лошадей. Я вам скажу по секрету: в море у нас пока прореха, а контрабандисты совсем обнаглели. Есть у них один шкипер — Антос Одноглазый: неуловим, дьявол! Днем, наглец, к берегу пристает...

Никитин захлопнул дверь шкафа.

— Мы хотим организовать морскую пограничную охрану и предлагаем вам принять командование сторожевым судном Особого отдела.

«Командовать судном!» Русоволосый бледноще-кий чекист сразу показался не дотошным и излишне придирчивым, а добрым, славным малым. Андрей выпрямился и отчеканил по-военному:

— Когда прикажете принимать корабль?

3

Спустя полчаса Ермаков и Никитин были уже в порту. Кругом высились обгорелые склады, взорванные железобетонные причалы, поверженные наземь изуродованные подъемные краны, груды камня и железного лома — всюду запустение, хлам; травой заросли площадки у пакгаузов; трава между шпалами железнодорожного пути; рельсы потускнели, покрылись ржавчиной.

В Иностранной гавани из воды торчали трубы и мачты затопленных судов. Гавань напоминала кладбище, а было время, когда здесь одновременно пришвартовывались десятки судов и развевались по ветру флаги всех наций. Из Одессы суда отчаливали на Камчатку, в Петроград и Мурманск, в Бразилию, Канаду, Индию. Круглые сутки в порту шла выгрузка и погрузка. Свистки буксиров, рев басовитых сирен лайнеров, лязг подъемных кранов, громкие крики «Вира!» звучали для каждого моряка как самая лучшая музыка.

Минуя полуразрушенный морской вокзал, Никитин и Ермаков попали в Арбузную гавань, ту самую, где в мирное время бывало тесно, словно на рынке в бойкий базарный день: одномачтовые, цветисто раскрашенные турецкие кочермы, черные греческие фелюги с косыми просмоленными парусами, румынские шхуны и рыбацкие дубки заполняли ее до отказа.

Андрей тщетно искал глазами сторожевик или какое-нибудь другое, хотя бы отдаленно похожее на него судно. Старая моторка, видавшая виды одномачтовая рыбацкая шхуна, пара дубков, бурый остов сожженного транспорта «Сибирь», старый колесный буксир «Нестор-летописец» да три заржавленные железные баржонки — вот и вес суда.

«Может, сторожевик ушел на девиацию компаса?» Ермаков глянул на внешний рейд, но и там не было ни одного корабля, только полосы удаляющегося дождя секли горизонт да размеренно колыхались зелено-серые волны.

Андрей хотел было уже спросить Никитина, где же сторожевик, но тот придержал его за рукав и указал на стоящую у стенки шхуну:

— Какова? — И сам же ответил: — Красавица!

У этого чекиста странная манера шутить, но похоже, он говорит всерьез. Ермаков одним взглядом окинул одномачтовую рыбацкую шхуну и окончательно убедился, что именно ее Никитин имел в виду, говоря о сторожевике: длиной сажен восемь, водоизмещением тонн девять, керосиновый движок. Надводные борта шхуны были покрыты краской неопределенного серого цвета, на носу белела надпись «Валюта», а у кормы, над ватерлинией, заметно выделялась большая свежезакрашенная заплата. Должно быть, «Валюта» поздоровалась в тумане с каким-нибудь дубком.

—Так какова наша красавица? — переспросил Никитин.

— Вы это всерьез? — Ермаков повернулся к чекисту. — Вы всерьез говорите?

— Какие же могут быть шутки?

— Всерьез предлагаете мне, военному моряку, командовать этой... рыбачьей лодкой?

— А вы рассчитывали, что специально для нас пригонят из Бизерты[3] эскадренный миноносец?

— Я ни на что не рассчитывал, но если бы вы когда-нибудь плавали, то знали бы, что ваша посудина даст не больше семи узлов.

— Точно, шесть и три четверти.

— При хорошем ветре она не догонит ни одну фелюгу, не то что этого, как его... Антоса.

— А вот это будет зависеть от командира! — В глазах Никитина блеснули искорки смеха.—Зря вы ругаете нашу «Валюту», ей-ей, неплохое судно!.. Механик в машине? — обратился чекист к краснофлотцам. — У вас будет замечательный механик. Он ходил на «Прочном».

— Ливанов? — воскликнул Ермаков.

— Он самый, Павел Иванович Ливанов. Только позавчера прибыл из Севастополя и вторые сутки не сходит на берег: двигатель ремонтирует, вот-вот запустит.

— Ну и пусть запускает, а я... я отказываюсь!

— Зачем кипятиться? Может, подумаете? — прищурился Никитин.

— Что вы мне предлагаете, что?! — почти выкрикнул Андрей.

— Я предлагаю моряку море, — тихо ответил председатель Чека. — Море и возможность помочь революции.

4

Голод, охвативший в тот год Поволжье и Центральную Россию, вынудил многих людей покинуть обжитые места и переселиться на юг Украины, где,

по сравнению с центральными губерниями, с продуктами все же было легче.

Откуда-то из-под Казани недавно приехал в Одессу и часовщик Борисов. Недели три назад он купил на Греческом базаре по сходной цене маленькую дощатую лавчонку, повесил над дверью новую вывеску: «Самое точное время в Одессе. Мастер Павла Буре — Петр Борисов», выставил в окошке несколько будильников и стенных часов и в тот же день гостеприимно открыл двери мастерской.

Потому ли, что одесситам—.любителям оригинального— понравилась самоуверенность «мастера Павла Буре», подкрепленная действительно абсолютно точным, одинаковым на всех выставленных часах временем, или же потому, что мастерская находилась на самом бойком месте в городе, но Борисов не мог пожаловаться на плохой заработок. Говорили, что одним из первых клиентов нового часовщика был Яшка Лимончик, а он понимал толк в часах.

Через неделю «мастер Павла Буре» приклеил к стеклу аккуратно написанное объявление: «Покупка часов всех систем».

Борисов открывал свое заведение аккуратно в 8 часов утра. Ровно в полдень ол вешал на дверях дощечку: «Закрыто на обед до 1 часа дня», и шел, сгорбившись, в соседний ресторанчик, где просил подать стакан простокваши и баранку. Потом опять, не разгибая спины, чинил будильники, ходики, стенные часы с боем, карманные «луковицы». Всех посетителей он встречал вежливой улыбкой, мурлыча под нос: «Хас-Булат удалой, бедна сакля твоя...» — осматривал часы; продолжая петь, выписывал квитанцию и только тогда произносил одну и ту же фразу:

— Завтра будет готово!

Жил Борисов тут же в мастерской, за фанерной перегородкой, и до глубокой ночи прохожие видели его склонившимся у стола, освещенного семилинейной керосиновой лампой.

Финансовый инспектор, приходивший два раза в неделю, находил квитанционные книги часовщика в образцовом порядке. Судя по этим книгам, Борисов трудился не меньше четырнадцати часов в сутки.

— Зачем обманывать хорошего человека? — говорил он инспектору.

В Одессе было много часовщиков, имелись они и на Греческом базаре, но вскоре выяснилось, что Борисов берет за ремонт дешевле других и к тому же точен: назначил срок — сделает и дает при этом письменную гарантию, если часы испортятся раньше полугода, починить их совершенно бесплатно. Ко всему тому у Борисова всегда можно было подобрать стекла к часам, заменить стрелку или сломавшуюся деталь. Удивительно ли после этого, что колокольчик над входной дверью мастерской «Самое точное время в Одессе» звонил чаше, чем у других часовщиков?

В тот день, о котором идет речь, Борисов, как обычно, сидел, сгорбившись, у заполненного разобранными часами и инструментами столика. Вставив в правый глаз лупу в черной оправе, он аккуратно чистил щеточкой крохотные колесики и мурлыкал себе под нос.

Услыхав звон колокольчика над дверью, Борисов, не прекращая петь, мельком глянул на вошедшего и снова погрузился в свое занятие.

— Могу я у вас починить часы? — спросил посетитель, несколько озадаченный холодным приемом.

— Какой фирмы ваши часы? — не поднимая головы, спросил Борисов.

— «Генрих Мозер».

— Хорошая фирма!

— У нас в Николаеве никто не берется. Сергей Иванович советовал обратиться только к вам.

— Я Сергею Ивановичу починил «Омегу», — произнес часовщик. — У него замечательный механизм...

— На двадцати одном камне, — уточнил посетитель.

Борисов протянул руку:

— Покажите вашего «Мозера».

Посетитель вынул из пиджака закрытые часы и передал их мастеру.

Борисов мельком глянул на дверь и открыл ножичком крышки. Под второй крышкой обнаружилась сложенная в несколько рядов папиросная бумага.

Посетитель прошептал:

— Планы восстановления судостроительного завода...

— Очень хорошо, — равнодушно сказал часовщик, вынул бумажку и, не рассматривая, положил ее в нагрудный карман.

Вновь звякнул звонок над дверью, и в мастерскую вошел новый клиент.

— Ваши часы будут готовы завтра в девять утра, — сказал Борисов, спрятал «Мозера» в ящичек а поднял глаза на вошедшего. — А ваши уже готовы. Пришлось сменить маятник...

5

«Я предлагаю моряку море и возможность помочь революции...»

Сгоряча Андрей не сразу вник в смысл этих слов, а ложное самолюбие не позволило ему признаться даже самому себе в том, что по сути дела предложение Никитина — лучшее, на что можно сейчас рассчитывать.

И, конечно, Никитин не случайно сказал, что он предлагает моряку не только море, но и возможность помочь революции. Не каждому ведь дается такое право, не каждый может работать в Чека. И если тебе предложили это, то, значит, доверяют.

«А я, дурень, отказался, — медленно бредя домой, думал Андрей. — Сам отказался...»

Дома он нехотя пообедал, до вечера провалялся в постели и вдруг вскочил, поспешно оделся, сказал матери, что у него есть срочное дело, и ушел.

— Известно, какие у тебя теперь срочные дела,— проворчала вслед Анна Ильинична.

Срочных дел у Андрея действительно никаких не было, просто он не мог оставаться один на один со своими мыслями.

Катя... Если бы он мог повидаться сейчас с Катей!.. Но как разыскать ее? Он не знал даже, где она работает. И захочет ли она после того, что произошло, разговаривать с ним? Надо было догнать ее тогда и все объяснить... А может быть, Катя разлюбила его, тогда он правильно сделал, что не побежал ее догонять. Конечно, правильно...

Улицей Гоголя, Сабанеевым мостом, Екатерининской Андрей вышел на бульвар. Полукружья украшенных колоннадами зданий ограничивали небольшую площадь. Гигантская лестница десятью широкими уступами спускалась от бульвара в порт. Ветер шумел в каштанах. На краю мола вспыхивал проблесковый огонь Воронцовского маяка.

— Кому ты светишь, отец? — с горечью прошептал Андрей.

Пустынный порт был погружен во мрак.

Влево находилась Арбузная гавань. Наверное, Павел Иванович Ливанов хлопочет на «Валюте» у двигателя. Конечно, Никитин разозлился и рассказал Иванычу об упорстве Ермакова. Ведь вот, поди ж ты, всю жизнь Ливанов проплавал на миноносцах и крейсерах, командовал мощными турбинами в тысячи лошадиных сил, а пошел на заплатанную рыбачью посудину и ремонтирует керосиновый движок. Неужто он доволен?

Море горело нежным голубым пламенем. Светились мириады жгутиковых инфузорий «ночесветок», или, как их зовут рыбаки, морских свечей.

Андрей опустился на скамейку и, не двигаясь, не меняя позы, одинокий и угловатый, глядел на голубые волны. И чем дольше он сидел, тем больше думал о словах чекиста: «Я предлагаю моряку море и возможность помочь революции».

Трудная жизнь военного моряка, дружная моряцкая семья утвердили взгляд: «Хорошо то, что хорошо для трудового люда»; приучили никогда не входить в сделку с совестью и не прятать своих убеждений. Разве не эти убеждения заставили его пойти в Красную Армию? Разве не во имя их он воевал с белогвардейцами и интервентами? Разве не ими руководствовался, когда под Царицыном не выполнил приказа комдива? Крутовато пришлось тогда ермаковскому батальону. От трех рот осталась одна. Командир дивизии, бывший царский офицер, приказал ночью сняться с позиций и отойти, а Ермаков изорвал полученный с нарочным приказ и послал комиссара батальона Козлова в город за боеприпасами: «Из глотки, а выдери!»

Козлов вернулся ночью с рабочим отрядом: это был коренной пролетариат — сталевары и прокатчики.

«Что толку? С голыми руками не повоюешь», — разгорячился Андрей.

«Все будет! — убежденно сказал Козлов. — Комдиву скатертью дорога! Теперь все будет в порядке!»

Разве не во имя революции Ермаков в январе 1920 года, не вылечившись как следует, выписался из госпиталя, поехал на новый фронт и воевал, пока не кончилась война?..

«Я предлагаю моряку море...»

Вот оно, здесь, рядом. Ермаков сидит на берегу, сухопутный, безработный моряк, а где-нибудь по волнам плывет сейчас шхуна грека Антоса, и на борту ее, наверное, пулеметы, бомбы, а то и дюжина шпионов, и люди проклятого Лимончика ждут ту шхуну. Да, председатель Губчека прав: война продолжается...

Ночь сменилась пасмурным рассветом. Было зябко. Андрей решительно поднялся с мокрой от росы скамьи. «Пойду к Никитину...»

6

— Теперь вы, молодой человек, можете бросить палку и ходить, сколько вашей душе угодно,—сказал профессор Авдеев Репьеву, — но впредь не советую вам прыгать из вагона на ходу поезда. В следующий раз дело может кончиться не вывихом и не трещиной кости, а переломом. Можете меня не предупреждать: в истории болезни записано, что вы оступились на лестнице. — Профессор улыбнулся. — Только учтите: за сохранение тайны я потребую с вас взятку. Да-с, милостивый государь, взятку натурой-с: помогите мне достать спирта, два литра чистого спирта. Надеюсь, вы понимаете, что я не собираюсь употреблять его как внутреннее.

— Хорошо, я попытаюсь достать вам спирт, — сказал Репьев. — Спасибо за лечение и за уход.

— Какой уж там уход! — Авдеев махнул рукой. — А лечение — наш долг. Вам, —он строго посмотрел на худое, без тени румянца лицо чекиста,— вам обязательно необходимо усиленное питание, иначе опять скоро попадете в нашу клинику, только уже не ко мне, а к терапевту: у вас легкие... того, — Авдеев пошевелил пальцами, — слабенькие у вас легкие... Ну, будьте здравы! Желаю вам успеха в работе и счастья в семейной жизни. Очень славная у вас супруга.

— Это не супруга, это товарищ, — смутился Репьев.

— Ну, значит, будущая супруга, — улыбнулся профессор.

Макара Фаддеевича несколько раз навещала Катя Попова. Она с такой тревогой расспрашивала о его здоровье профессора Авдеева, что старик не мог иначе и подумать...

Из клиники Репьев, несмотря на поздний час, поехал в Губчека, где его ждал председатель.

Никитин встретил Макара Фаддеевича так, будто они расстались вчера вечером, и, узнав, что со здоровьем у Репьева «полный порядок», велел подать машину.

— Поедем с тобой в Люстдорф. Дома, конечно, не был? Ну, прямо из Люстдорфа махнешь домой... Я припас тебе новую работенку. Может, и не совсем по нутру будет, но другого подходящего кандидата нет...

— Новая так новая... А вот что нового с савинковцами? — спросил Репьев.,— Я совсем отстал от жизни.

— Что нового? Читал в «Правде» насчет ареста Незвецкого?

— Террориста? Савинковец, конечно?

— Ясно! Расстрелян по постановлению коллегии ВЧК. Негодяй готовил покушение на Владимира Ильича. С этими эсерами дело серьезнее оборачивается, чем мы думали.

Никитин вкратце рассказал Репьеву о событиях последних дней. Еще в ряде пунктов раскрыты и ликвидированы эсеровские, так называемые повстанческие, комитеты. Чириков был главарем их в Одесской губернии. На случай провала они, видимо, подготовили запасный руководящий центр. Теперь почти наверняка можно говорить и о связях эсеров с английской агентурой.

— Ты знаешь, откуда родом Сидней Рейли? — неожиданно спросил Никитин.

— Рейли?.. Тот самый, который был подручным Локкарта по заговору трех послов?

— Тот самый. Он родился и вырос в Одессе.

— Но он бежал вместе с Деникиным.

— Предварительно заехав в Николаев и Одессу проведать и проинструктировать своих помощников.

— Это точно? — переспросил Репьев, хотя знал, что Никитин только в том случае утверждает что-нибудь, если это известно ему наверняка.

— Абсолютно... Видишь ли, у всех людей есть одна черта — став взрослыми, они любят наведаться туда, где провели детство. Я допросил дворника дома, где когда-то жил с отцом Сидней Рейли. Дворник из немецких колонистов, служит там с девятисотого года. Я описал старику внешность Рейли и спросил, помнит ли он его. Оказывается, отлично помнит. Тогда я передаю ему ассигнацию в пять фунтов стерлингов. «Это, — говорю, — вам от господина Рейли в благодарность за то, что вы его приютили год назад».

— Позволь, позволь, — перебил Репьев, — где же ты вел допрос?

Никитин расхохотался.

— Конечно, не в Губчека! Я заявился прямо к нему на квартиру. Под крестьянина оделся, постучал тихонько в окошко три раза. Словом, все честь-честью...

— Ну да, риск-то у тебя был не велик! — рассмеялся и Макар Фаддеевич.

— Нет, риск был большой, — сказал Никитин. — Дворник мог ведь и не попасться на удочку, и я бы тогда спугнул не только его... Ты слушай, не перебивай. Итак, даю ему деньги, а он чуть не в ноги кланяется. «Премного, — говорит, — благодарен». А я с места в карьер: вы, мол, должны были получить в конце августа известие от господина Рейли. Все ли благополучно с человеком, который был у вас? А он, представь, отвечает: «Я видел господина Карпова только один раз. Это было ночью, даже лица не смог рассмотреть, он свет велел потушить...» Понял?

Никитин умолк.

— Понял, — задумчиво произнес Репьев. — Следовательно, недавно прибыл в Одессу новый «гость». Кто же он?.. Зачем ему понадобился дворник, да еще из немцев? Это, по меньшей мере, неосторожно.

— Рейли очень торопился с отъездом и оставил у старика на сохранение семейные реликвии — фотографии. Карпов забрал их.

— И дворник сказал тебе все это в первую же ночь? — удивился Репьев. — По-моему, рискованно оставлять его на свободе.

— Он сейчас у нас, — ответил Никитин. — Здесь я и выяснил остальное. Фотографии были, оказывается, не из семейного альбома, — это была фототека белогвардейской агентуры в Одессе. Представляешь, как бы пригодился нам такой альбомчик?..

— А если Карпов еще раз придет в гости к дворнику?

— Он больше не придет. После выполнения таких деликатных поручений вторично не приходят. А связи Рейли с немцами ты зря удивляешься. Оказывается, Рейли является другом не только Уинстона Черчилля, но и Макса Гофмана, немецкого генерала, того самого, который диктовал нам в Брест-Литовске условия мирного договора, а после разгрома Германии предложил англо-французам план крестового похода против коммунизма.

Говоря это, Никитин открыл сейф, достал тоненькую папку и, найдя нужную страницу, прочел:

— «За последние два года я пришел к убеждению, что большевизм — самая страшная опасность, какая только угрожала Европе в течение веков».

— Это Гофман? — спросил Репьев.

— Да, это беседа с немецким генералом Максом Гофманом, опубликованная в английской газете почти тотчас после разгрома Германии союзниками.

Никитин перелистал несколько страниц и снова прочел:

— «Любой ценой нужно истребить заразу, которая завелась в России. Мир с Германией, да мир с кем угодно! Есть только один враг!»

— А это кто?

— Это из донесения Сиднея Рейли в Интеллидженс сервис, перехваченного в свое время ВЧК.

— Одним словом, объединились. Допекли мы их! Приятно слышать, — улыбнулся Репьев.

— Приятно-то приятно, но борьба предстоит жестокая. И в том числе нам в Одессе. У Рейли здесь остались «сподвижники». И не для охоты на зайцев они получают оружие. Доставляют его главным образом морем, а в море... в море у нас пока прореха.

— А при чем Люстдорф? Зачем мы поедем в Люстдорф? — спросил Репьев.

— В Люстдорфе Антос Одноглазый высадил в прошлом месяце какого-то, по-видимому, крупного, агента, — я подозреваю, не этого ли Карпова. Это раз. И, мне думается, колонисты не такие уж мирные труженики, — это два. Кто-то из них убил пограничника и помог скрыться пассажиру Антоса, а кто — неизвестно.

— Неужели и немецкие колонисты связаны с разведкой Антанты? — удивился Репьев.

— Не только Антанты. Я предполагаю, они связаны и с германской разведкой.

— С германской? — удивился Репьев. — Есть данные?..

— Пока только догадки.

Никитин вынул из несгораемого шкафа и протянул Репьеву новую папку, на обложке которой значилось: «Справка о немецких колонистах».

— На-ка вот почитай, тоже без тебя получили.

Справка сообщала, что первые поселения немецких колонистов в России, в том числе и в бывшей Херсонской губернии, появились в конце XVIII века. Колонисты селились на так называемых свободных землях. Во второй половине XIX столетия германский канцлер Бисмарк создал специальную комиссию по колонизации, а с приходом к власти Вильгельма II германский генеральный штаб, разрабатывая планы войны против России, усиленно использовал немцев-колонистов для шпионажа и диверсий, в первую очередь в пограничных районах: в Прибалтике, в Польше, на Украине. Накануне 1914 года число немцев-колонистов в России достигло внушительной цифры — два миллиона человек.

— Полезная справка, — сказал Репьев.

— И я так думаю. — Никитин вынул еще одну папку. — А вот это мы сами на днях раскопали. — Председатель начал читать: — «Люстдорф — одна из многочисленных немецких колоний, расположенных вокруг Одессы. Архивные материалы Одесского жандармского управления подтверждают, что в 1913 году германский консул в Одессе тайно рассылал по всем немецким поселениям специальную анкету с вопросами. Ответы должны были дать военно-географическую характеристику Одесского района...» — Никитин пропустил несколько строк. — Дальше слушай: «Наибольший процент анкет заполнен в поселке Люстдорф, многие жители которого наряду с русским подданством, тайно от русских властей, оставались подданными Германии».

— Но ведь все это было до революции в Германии, — перебил Репьев.

— Правильно, до буржуазной революции, — ответил Никитин. — А вот это привез мне из Люстдорфа Кудряшев, — председатель передал Репьеву маленький листок бумаги.

—  «Улица Средняя, дом № 12», — прочел Макар Фаддеевич.

— Теперь переверни, — подсказал Никитин. Репьев перевернул листок и увидел на обороте несколько цифр.

— Что за штука?

— Копия с одного из жестяных номерных знаков, прибитых у каждого люстдорфского дома.

— Это уж не шифр ли? Никитин рассмеялся:

— Я всегда говорил, что ты родился чекистом... Надо разузнать, что эти цифры означают, давно ли они написаны и нет ли таких письмен на других домах.

— Хитер мужик Федя! Как он до этого докопался? Легко ведь спугнуть.

— Случайно докопался. Этот дом сгорел. Кудряшев был на пожаре, машинально поднял железину и увидел цифры.

— И никто не заметил?

— Да как будто нет, он цифры записал дома, по памяти.

— Хитер мужик! — восхищенно повторил Репьев.

— С догадкой. Он там еще одну штуку придумал: тебе для новой работы должна будет пригодиться...

Никитин спрятал бумаги в несгораемый шкаф.

— Ты как, воду любишь?

— Воду или водку?

— Насчет водки я знаю, — улыбнулся председатель, — ее-то ты не пьешь.

— А потому хочу просить у тебя два литра спирта.

Макар Фаддеевич сообщил о просьбе профессора.

— Надо будет достать, — согласился Никитин,— завтра же достанем. Ну, а сейчас поехали...

...Потушив фары, старенький автомобиль выехал на Аркадийское шоссе. Только на крутых поворотах да перед знакомыми выбоинами шофер переключал на первую скорость.

Никитин любил быструю езду. Ощущение скорости, прохладный воздух, равномерное покачивание, урчание мотора — все это успокаивало и давало возможность полузакрыть глаза и дремать.

Репьев частенько ездил с Никитиным, но отнюдь не разделял его любви к быстрой езде, особенно ночью.

Крупные капли дождя ударялись о ветровое стекло. Небо темное, почти черное, казалось низким, и от этого все вокруг тоже было черным, настороженным.

В Люстдорф чекисты приехали за полночь. Никитин выслушал Кудряшева, сообщившего, что часа четыре назад он заходил к председателю поселкового Совета Карлу Фишеру посмотреть ожеребившуюся кобылу и заметил, что среди висящего во дворе под навесом пожарного инвентаря не хватает ломика...

— Который обронил в кустах помощник Антосова пассажира? — переспросил Никитин.

— Да шут его знает, может, совпадение... На Фишера такое не подумаешь,— ответил Федор и добавил: — Я ведь к нему в гости ходил. Думал, наш человек.

— И продолжай ходить. Он ни в коем случае не должен знать, что ты его в чем-то подозреваешь. Но гляди за ним в оба.

Потом Никитин попросил Кудряшева повторить в присутствии Репьева свой тайный план, после чего в канцелярию был вызван пограничник Вавилов.

Днем Кудряшев, предупрежденный о приезде Никитина по телефону, созвал пограничников и рассказал им о тяжком проступке Ивана Вавилова: Вавилов признался, что в ночь, когда был убит Самсонов, он, сменившись с поста и возвращаясь в казарму, видел на берегу какого-то человека, но не задержал его якобы потому, что думал, будто это кто-то из местных жителей. Вероятнее всего, это был убийца Самсонова, которому удалось скрыться. Вавилова мучила совесть, и он, наконец, сам рассказал об этом, но это не смягчает его вины.

— Завтра состоится заседание Ревтрибунала,— заключил Кудряшев.

Вавилов не оправдывался и, не глядя в глаза товарищам, сказал, что так-де ему и надо...

— Товарищ председатель сейчас с ним побеседует по душам! — усмехнулся дежурный, когда за Вавиловым закрылась дверь канцелярии.

«Беседа по душам» продолжалась с час, после чего Никитин и Репьев тотчас уехали.

Возвратившись в казарму, Вавилов ни с кем не обмолвился словом, а ночью бежал через выходившее в сад окно.

Исчезновение его обнаружили лишь под утро. Кудряшев объявил тревогу, но поздно: дезертира и след простыл.

— Теперь нашему начальнику нагорит по первое число, — говорили бойцы.

И действительно, Кудряшев получил строгий выговор в приказе по Губчека. Расстроенный, сумрачный, он зашел под вечер к Карлу Фишеру попить чайку и поделился своим горем.

— Ты понимаешь, Карл, как меня этот Вавилов опозорил: я ему, как себе, верил, а вот... А в чем дело-то: оказывается, этот Вавилов кулацкий сынок...

7

Рано утром Ермаков пришел в Арбузную гавань и, стоя на причале, глядел на краснофлотцев, которые, растянув на палубе «Валюты» старый парус, решали сложную задачу: как положить на пять заплаток шестую?

— Романыч! Альбатрос! Какими судьбами?

Оклик заставил Андрея вздрогнуть. Из люка машинного отделения высунулся механик. Широкоскулое перепачканное маслом и копотью лицо его расплылось в улыбке. Опершись ладонями о края люка, Павел Иванович вскарабкался на палубу.

Ермаков перешагнул на «Валюту», и они крепко обнялись, для чего Андрею пришлось согнуться: Ливанов был на две головы ниже. Толстенький, бритоголовый, он троекратно расцеловал приятеля и, не выпуская его руки, на миг отпрянул:

— Помолодел! Ей-ей, ты помолодел, Альбатрос! Вот не гадал свидеться! Каким ветром тебя занесло в Одессу?

— Попутным! — рассмеялся Андрей. — А где твоя прическа?

Он был рад встрече и тому, что Ливанов, по-видимому, ничего не слыхал о его ссоре с Никитиным.

— Годы, годы!.. Полысел. Механик сокрушенно развел руками.

— А тебя где же это изукрасили?

— Где было, там нас нет, — отшутился Андрей. Краснофлотцы, узнав в Ермакове командира,

с которым вчера приходил Никитин, встали «смирно».

— Вольно! — скомандовал Андрей и кивнул на парус: — Такую прореху надо зашивать боцманским швом, крепче будет.

— Неужто к нам, на «Валюту»? — восторженно воскликнул Ливанов.

— Вместе будем плавать, — ответил Андрей.— Кто у вас старший? —обратился он к рабочим, устанавливавшим на баке пулемет.

— Я старший, — ответил один из слесарей.

— Как ваша фамилия?

— Орехов моя фамилия.

— Когда вы, товарищ Орехов, закончите установку пулемета?

— На час работы, товарищ командир!

— Добро!.. — Андрей повернулся к Ливанову.— А когда ты запустишь свою машину?

— В ночь думаем запустить.

— Надеюсь, не задержишься?

— Есть не задерживаться!

Днем Андрей перебрался на «Валюту». В маленькой, тесной каюте он повесил барометр, взятый когда-то с «Пронзительного», и почувствовал себя так, будто все эти годы не покидал палубы...

Никитин предполагал, что «Валюта» выйдет из ремонта через сутки. На деле понадобилось еще трое, прежде чем шхуна приняла вид, подобающий военному судну.

В опустошенном интервентами складе военного порта, среди железного лома, нашелся прожектор с треснувшей тумбой и сбитым штурвальчиком вертикальной наводки. В умелых руках Ливанова поломанный аппарат стал как новенький.

Одному ему ведомыми путями Ермаков раздобыл лаг, лот[4], две бухты пенькового троса и фонарь Ратьера для скрытой сигнализации. На заседании президиума исполкома он добился, чтобы Рыбак-союз выделил из своих запасов сохранившуюся после войны парусину.

— Мой кливер треснет при первом норд-осте, а наша рыба поважнее твоей, — обрушился Ермаков на протестующего председателя Рыбаксоюза.

— Всякая рыба важна, — примиряюще сказал председатель исполкома, но все же предложил отдать парусину чекистам.

Больше всего пришлось повозиться с командой. Никитин ознакомился с подобранными Ермаковым людьми и четверых потребовал заменить.

— Это же самые лихие черноморцы! — горячился Ермаков. — Не вам с ними плавать, а мне.

— Поэтому мы и помогаем тебе, — переходя на «ты», сказал Никитин, •— и запомни: для того чтобы быть хорошим чекистом-пограничником, одной лихости мало. Мы требуем от чекистов не только отваги и решительности, но и моральной чистоты и верности. Тебе известно, что твой кандидат в сигнальщики спекулировал на Молдаванке?

— Неужели? Да ведь он сызмала моряк, рабочий.

— Э-э, батенька мой, ты, что же, полагаешь, раз рабочий, значит навек застрахован? Он деклассировался, твой «старый моряк», в кустаря превратился, зажигалками торговал да чайниками с кастрюлями...

— А рулевой Вахрушев чем плох? — притихнув, спросил Андрей Романович.

— Тем, что его брат при интервентах служил на «Сибири».

Никитин уступил только в двух случаях, согласившись утвердить Серафима Ковальчука боцманом и палубным — Фомина.

— Только гляди, чтобы Фомин забыл дорогу к кабаку, — он слаб насчет выпивки, а твой Сима чтоб больше не мешочничал.

В конце концов вся команда была укомплектована. Она состояла из бывалых военных моряков, соскучившихся по морю сильнее, чем когда-то они скучали по дому.

Правда, с профессиональной точки зрения у новой команды был один весьма существенный недостаток: кроме Ермакова, никто из них в прошлом не плавал на парусных судах, но этот недостаток могла восполнить лишь практика.

Репьев был включен в экипаж по приказу Губчека.

— Он не плавал дальше Лузановского пляжа, — сказал Никитин, — но зато большевик-подпольщик и будет тебе хорошим оперативным помощником.

Впервые увидев Репьева, Ермаков удивленно поднял брови. Это был тот самый человек в кожаной тужурке, который месяц назад в вагоне потребовал от него и от Ковальчука документы и бесстрашно прыгнул вслед за Лимончиком.

При дневном свете Репьев показался еще более сутулым и невероятно худым. И как в таком хлипком теле держится такая храбрая душа!

— Вам передали ваш фонарик? — осведомился Андрей. — Я сдал его тогда коменданту вокзала.

— Благодарю, получил,— ответил Репьев баритоном, так мало подходившим к его внешности.

— А вы знаете, кто тогда от вас убежал?

— Знаю. Товарищ Никитин рассказал мне о вашей стычке в кабаке. — Репьев, улыбаясь, поглядел на синяк, все еще украшавший щеку Андрея.

— Вы знакомы? Тем лучше. — Никитин закурил козью ножку. — Сегодня Макар Фаддеевич закончит свои дела и завтра будет у тебя на «Валюте».

Репьев распрощался и ушел.

— Хлюпок больно, не выдержать ему моря, — высказал Андрей свои опасения.

И зачем вообще на такой шхуне, как «Валюта», помощник? Может быть, председатель думает, что Ермаков не справится?

— Если хотите установить надо мной контроль, так неужто не нашлось крепкого человека?

— Насчет контроля ты говоришь ерунду. Небось ты не царский офицер. Если бы тебя следовало контролировать, мы бы не затевали с тобой разговора,— ответил Никитин. — А что до остального — цыплят по осени считают...

Глава IV

1

По случаю предстоящего выхода «Валюты» в море старик Ермаков созвал гостей: шутка ли, сын открывает в Одессе навигацию!

Андрей привел с собой Павла Ивановича Ливанова. Ковальчук остался дежурить на шхуне. Репьев от приглашения отказался: «Мне надо сходить в Губчека».

Мать усадила сына между собой и Катюшей Поповой.

Андрей несказанно обрадовался ее приходу. Он никак не ожидал, что после первой неприятной встречи она согласится прийти к ним.

— Это я ее, курносую, уговорил, — посмеиваясь, сказал отец.

Здороваясь, Катя.крепко, по-мужски, пожала руку, Андрей отметил про себя, что ладони у нее стали грубые, мозолистые. Он обратил также внимание на то, что одета она очень просто, даже бедно: синяя фуфайка, черная узенькая юбка, парусиновые туфли на низком каблучке. «Трудно, наверное, ей одной жить...»

Андрей так пристально разглядывал девушку, что она смутилась и покраснела:

— Вы всегда так смотрите на гостей?

Андрей с горечью услышал это «вы» и не сразу нашел ответ.

— Да... то есть я хотел сказать... Я хотел спросить... где вы работаете?

— В порту, — ответила она. — Я часто вас вижу, вы всё спешите.

— Как воробей, — пошутил Андрей.

Анна Ильинична приветливо потчевала собравшихся:

— Кушайте, дорогие гости! Угощение не бог весть какое, чем богаты, тем и рады.

— Самое что ни на есть пролетарское угощение, — ухмыльнулся Роман Денисович.

На тарелках лежали початки вареной кукурузы, ячменные лепешки, соленые помидоры и жареная камбала.

Глядя на хитро подмигнувшего Ливанова, Андрей предложил выпить за старых моряков, которые, несмотря на все невзгоды, не забывают моря.

— Теперь оно наше, пролетарское, и любить его надо вдвойне.

— Как я свою старуху, — громко засмеялся отец, наполняя рюмки. — За полвека перевалило—еще крепче полюбил... Не унывай, Андрей, Петр Великий тоже с ботика начинал!

Роман Денисович быстро захмелел. Склонив набок голову, он ласково обнял Анну Ильиничну и запел надтреснутым голосом:

Море воет, море стонет,

И во мраке, одинок,

Поглощен волною, тонет

Мой заносчивый челнок...

Внезапно оборвав песню, отец повернулся к сыну:

— Эх, Андрей, Андрей, счастье тебе великое выпало — плавать. Только вот ты спросил бы в своей Губчека: думают они Лимончиком всерьез заняться? Вчера ночью у Тихоновых, на Портофранковской, его молодчики дом подпалили: зачем-де сын в коммунисты записался...

Гости рассказывали о своем житье-бытье, вспоминали старых знакомых, многие из которых погибли на фронтах гражданской войны, расспрашивали Андрея о потоплении Черноморского флота, обороне Царицына. И он, обычно скупой на слова, говорил обстоятельно, с увлечением, ловя.себя на мысли, что говорит так для нее, для Кати...

Далеко за полночь Ермаков пошел проводить ее домой. Павел Иванович, которого он из вежливости пригласил прогуляться, ответил, что-де ему недосуг, без него на «Валюте» может «испариться» машинное масло...

Ночь выдалась теплая. С высокого безоблачного неба светила полная луна. Длинные черные тени от домов и деревьев перечеркивали улицу.

Девушки, с которыми Андрею приводилось встречаться за годы войны, — работницы, рыбачки, сестры милосердия, фельдшерицы, сотрудницы штабов — любили его за веселый, хотя и вспыльчивый характер, и он чувствовал себя с ними свободно. Они понимали его грубоватые шутки и не сердились на них.

Но вот сейчас, идя рядом с Катюшей, он не знал, о чем говорить. Словно какая-то тень стала между ними, и не было уже прежней простоты и откровенности. Она совсем не похожа на других девушек, которых он знал, она серьезная, нет, это было не то слово, — не серьезная, а строгая, и в то же время какая-то застенчивая, и, может быть, именно поэтому она так дорога ему. Андрей хотел сказать, что по-прежнему любит ее, но. не решался. Удивительно, как еще она согласилась, чтобы он проводил ее.

— Вы давно в партии, Андрей Романович? — неожиданно спросила Катя. — Я сразу догадалась, что вы большевик.

— Почему? — удивленно поглядев на нее, спросил Андрей.

— Вы... — Катя хотела сказать, что любит смелых, прямых людей, каким показался ей сегодня Андрей, и что она горда им.

Она многое еще сказала бы, но по-своему поняла сейчас его сдержанность:' «Он стал каким-то другим».

— Я так решила, когда вы рассказывали о Царицыне...

— Ошиблись вы, Катя, я беспартийный. А вы? — поспешил Андрей со встречным вопросом.

Катя ответила, что она комсомолка, ее приняли в комсомол еще в подполье, при интервентах. Она получала в ревкоме прокламации и расклеивала их по городу. А однажды из озорства среди бела дня налепила листовку на автомобиль начальника белогвардейской контрразведки. Вспомнив, это, Катюша рассмеялась.

— И не боялись? — удивился Андрей.

— А вы боялись под Царицыном?

— Еще как! Кому охота прощаться с жизнью?

— Не поверю, — упрямо, совсем как раньше, покачала Катя головой и помолчала, что-то вспоминая. — Один раз, правда, я испугалась, очень испугалась. Это при интервентах было. Мы возвращались с подпольного собрания на Малом Фонтане и чуть не попались. За нами гнались шпики, стреляли. Двое нас было, я и один товарищ из ревкома. Он знал, где пробраться в катакомбы, и у самого входа его ранили. Вот тогда я испугалась, не за себя — за него испугалась. Если бы вы знали, какой он чудесный, замечательный человек и какой бесстрашный. Я его тащу, а он мне приказывает бежать одной. «Нет, — говорю, — не могу я вас оставить, товарищ Репьев!»

— Репьев? — быстро переспросил Андрей.

— Да, Репьев. Это у него фамилия такая. Смешная фамилия, верно? Макаром его зовут. Макар Фаддеевич.,. Только мы заползли с ним в катакомбы, а фараоны тут как тут и нам вслед из наганов стреляют, а войти-то боятся: у нас тоже пистолеты. И, знаете, куда мы с Малого Фонтана выбрались? На вашу Молдаванку. Под всем городом проползли. Тьма-тьмущая, сырость, грязь, а Репьев сам двигаться не может, спички чиркает и дорогу мне указывает, где куда повернуть.

— И вы все время его тащили?

— Тащила. Он ведь невысокий такой, с меня ростом... Так он у меня трое суток и прожил. Встану, бывало, утром, накормлю Макара Фаддеевича, уйду на работу, а сама дрожу: вдруг кто из соседей ко мне в комнату войдет или через стенку услышит, как он во сне разговаривает?!

Катя задумалась, вспоминая пережитое, и опять они некоторое время шли молча, пока она снова не заговорила:

— А почему вас зовут Альбатросом?

— Моряки прозвали. Моряки всегда друг другу прозвища дают.

— Сюда, сюда нам, — сказала Катя, как только они свернули в узкий переулок, и тут Андрей резко схватил девушку за локоть и прижал к себе.

— Андрей Романович! — негодующе воскликнула Катя и тотчас умолкла. Теперь и она увидела, что поперек тротуара в тени каштана стоят трое мужчин.

— До свидания! — громко сказал Андрей и скороговоркой прошептал: — Стучись в любую квартиру, — подтолкнул Катюшу к подъезду соседнего дома и шагнул навстречу неизвестным.

— Я не оставлю тебя одного, — сказала Катя.— Я никуда не уйду...

— Нет, уйдешь! — ответил Андрей и резко, почти грубо отстранил Катю.

Он сразу догадался, что это за люди: «Долговязый парень слева — тот самый тип, с которым мы подрались в кабаке Печесского. Видимо, это подручный Яшки Лимончика...»

Ермаков опустил руку в карман, нащупал пистолет и перевел предохранитель на боевой взвод.

— Он! — раздался голос долговязого.

— Вижу! — Человек, стоявший посредине, медленно поднял руку. — Не беспокойтесь за свою даму, гражданин моряк.

— Я не намерен с вами разговаривать.

— Охотно верю.

— Так идите своей дорогой.

— Прошу простить, но я принужден выполнить деликатное поручение. Во избежание неприятностей Лимончик советует вам отказаться от затеи с «Валютой» и принять его предложение. Он ждет вас во вторник там же. Приятной ночи!

— Ладно, я приду, — тихо сказал Андрей.

— В этом доме все спят, я не достучалась, я останусь с тобой, — взволнованно прошептала подбежавшая Катя.

А вся троица приподняла кепки и, повернувшись, пошла в противоположную сторону.

— Почему вы велели мне уйти? — чуть ли не с гневом спросила девушка.

Андрей взял ее за руку:

— Потому, что не девичье это дело беседовать с бандитами.

— Вы думали, что я струшу? — оскорбилась Катя. — Пустите меня! — Она резко выдернула руку и, не простившись, побежала.

— Катя, Катюша! — крикнул ей вслед Андрей, но девушка даже не оглянулась и свернула в ближайший переулок.

2

Часовщик Борисов не долго прожил на Греческом базаре. Дела его шли весьма успешно, и завистники, — а их среди торговцев пруд пруди, — злословили: «Копит золото, скряга! Вот поглядите, до него доберется Яшка Лимончик!..»

И накаркали: в одну из ночей парни Лимончика начисто ограбили мастерскую «Самое точное время в Одессе». Первый утренний посетитель обнаружил хозяина на полу связанным, с кляпом во рту.

Борисов пожаловался в уголовный розыск, в совдеп, но ни грабителей, ни украденного так и не обнаружили. Тогда он расплатился с потерпевшими от грабежа клиентами, продал свое заведение и поступил мастером в кооперативную артель «Часовщик».

Жить Борисов перебрался на привокзальный рынок Привоз, где снял на углу переулочка маленькую хибарку в два окна. Сюда в ночь со вторника на среду и пожаловал Яшка Лимончик. Дверь оказалась незапертой.

Часовщик сидел за столом у накрытой бумажным абажуром лампы, сортируя колесики разобранных часов, и тихонько мурлыкал:

...А за это за все ты отдай мне жену,

Ты уж стар, ты уж сед,

Ей с тобой не житье;

На заре юных лет

Ты погубишь ее...

Он не обернулся на стук двери, а только поднял глаза на стену, где в старом, потускневшем зеркале отразилось большелобое, изрытое оспой, будто в маске, лицо главаря одесских бандитов.

— Заприте дверь, — продолжая орудовать пинцетом, оказал Борисов.

Лимончик резко задвинул металлический засов и подошел к столу.

— Почему вы нарушили наши правила? — опросил Борисов. — Кто вам разрешил приходить сюда?

— Баста! — Лимончик с шумом отодвинул стул и. сел против часовщика. — Кстати, у меня есть имя, отчество и фамилия, гражданин Борисов!

— У вас дрожат пальцы, вы чем-то взволнованы? — тихо сказал часовщик. — Почему вы пришли без вызова?

Чем-то взволнован! Он называет это «взволнованностью»! По требованию этого невозмутимого часовщика Лимончик назначил сегодня Ермакову новую встречу и еле унес ноги из кабачка Печесского.

— Кроме вас, в этом никто не виноват, — холодно произнес Борисов, рассматривая колесики. — Вы сами ввели меня в заблуждение: я выяснил совершенно точно, что Ермаков никогда не был офицером царского флота, но даже если бы это было и так, вас никто не заставлял самого заниматься этим делом;

— Я его прикончу.

— Нет, вы будете делать то, что я вам скажу. Если понадобится, я без вас найду способ от него избавиться. А вы должны держать в страхе город.

— Довольно! Никитин чуть-чуть не завязал на моей шее галстук! — зло сказал Я'шка и вздрогнул от неожиданного звука: с хриплым шипением начали бить большие стенные часы. Им стали вторить другие. В одно мгновение комнатка наполнилась боем, звоном и музыкой десятка часов. — На кой черт вам понадобился этот Ермаков? Он привел с собой «чижей», — придя в себя, сказал Лимонник. — Я не намерен из-за вас получить пулю в лоб. Завтра я прощаюсь с Одессой-мамой.

— Вы уплывете, когда я разрешу. А пока исполняйте, что вам приказано, — оборвал его Борисов. Он посмотрел на часы, прикрутил фитиль в лампе. — Пора спать... Идите и не хлопайте дверью. И не забудьте, что вам нужно завтра получить три ящика денег и переправить их в Киев....

Лимончик встал, осторожно приоткрыл дверь и, не простившись, вышел.

Он едва удержался, чтобы не обругать часовщика. Вот уж буквально продал душу дьяволу. Эх, сколотить бы побольше валюты и бежать за границу! В Турцию, в Египет, в Америку — куда угодно, но лишь бы удрать. В Одессе с каждым днем становится опаснее. Проклятая Чека вот-вот поставит на пути капкан. А Борисов требует держать в страхе город. Сущий волк! Ему, видите ли, пора отдыхать, а ты на него работай...

Однако Яшка был бы немало удивлен, если бы вздумал вернуться к часовщику. Тот отнюдь не собирался спать. Он с полчаса дремал на стуле. Без пяти час запер дверь, подошел к большим стенным часам с медным циферблатом, взял в руки одну из гирь, отвинтил у нее донышко, вынул из маленького отверстия какую-то бумажку, положил ее в грудной карман. Ровно в час ночи, когда опять начали бить и звонить все часы, в дверь тихо постучались.

— Кто там еще? — недовольно спросил часовщик. Новым посетителем был артельщик рыболовецкой

артели с Тринадцатой станции Тургаенко.

— Заприте дверь! — приказал Борисов. — На этот раз вы аккуратны.

— Доброй ночи! — окинув картуз, сказал артельщик.

Не ответив на приветствие, Борисов показал на стул: «Садитесь!..» — и протянул руку.

Тургаенко извлек из кармана кисет, вынул трубку, выбив на ладонь табак, вытащил из чубука комочек бумаги и передал ее часовщику.

Борисов развернул бумагу, быстро прочел ее и вернул артельщику.

:— Можете курить!

Тургаенко засунул бумажку в трубку, насыпал сверху табаку и закурил.

— Послезавтра, в семь часов утра, вы привезете одну посылку Антоса вместе с рыбой в столовую электростанции, сдадите агенту по снабжению Петрову.

— Слушаюсь! — кивнул Тургаенко.

— Вторую посылку вручите лично Петркжу. Он даст вам знать, когда это нужно будет сделать.

— Понятно!

— Скажите Антосу, что я согласен с его предложением... Вы уже покурили?

— Благодарствую! — Тургаенко тщательно вытряхнул пепел в стоявшую на столе консервную банку.

— Пусть трубка остынет, — сказал часовщик. — Маяк на острове Тендра готов?

— Готов.

— Где сейчас этот дезертир Иван Вавилов?

— Позавчера я переправил его к Антосу. Чуть было не попались на зуб «Старой черепахе». В Санжей-ке ему больше приставать нельзя. Чека установила там погранпост.

Борисов вынул из грудного кармана бумажку, передал ее артельщику.

— Передайте это завтра Антосу. Скажите, что я согласен с его предложением, пусть он угостит табачком товарища Ермакова.

Тургаенко взял бумажку, засунул осторожно в чубук трубки, засыпал табаком, придавил табак пальцем.

После ухода Тургаенко часовщик выждал с полчаса, потушил лампу, надел в темноте поношенный плащ, картуз, приоткрыв дверь, долго прислушивался и, убедившись, что на улице никого нет, запер замок и быстро зашагал по теневой стороне. В темном проулке он остановился у длинного полуразрушенного забора, перешагнул через камни, обогнул буйно разросшийся бурьян, спустился в овражек, снова прислушался и, раздвинув кусты, пролез в скрытую ими узкую щель.

На ощупь, почти ползком Борисов опустился по крутой штольне, на ощупь же свернул вправо и только тут зажег ручной электрический фонарик и, пригнувшись, пошел низким, высеченным в ракушечнике тоннелем. Порой стены тоннеля сдвигались, и, чтоб пробраться, приходилось поворачиваться боком, порой своды опускались, и Борисов сгибался и шел, опираясь одной рукой о пыльный пол. Тоннель несколько раз разветвлялся, тогда часовщик останавливался, наводил луч фонаря на стены, находил какие-то нанесенные углем знаки и, удостоверившись, что идет правильно, продолжал путь.

Минут через двадцать впереди обозначился призрачный свет, тоннель повернул влево, и Борисов оказался в низкой пещере. На камне, прикрыв полой плаща фонарь «летучая мышь», сидел эсер Петрюк.

Увидев Борисова, он поднялся. .

— Сидите! — махнул часовщик рукой и сам сел, утирая платком потное лицо.

— Я слушаю вас, — не называя фамилии, обратился он к Петрюку.

— На электростанции все готово, дело за взрывчаткой.

— Послезавтра Петров получит ее. Как поступает на элеватор зерно нового урожая?

— Два состава по сорок вагонов прибыли в пятницу, ждут еще два, — ответил Петрюк.

— А в Николаев и Херсон?

— В конце этой недели.

— Какой груз везет из Петрограда «Волга»?

— Станки для Морского завода.

— Где сейчас «Волга»?

— Миновала Гибралтар. Вот план порта, который вы велели достать, — Петрюк вытащил из кармана бумагу. — Если пароход затопить у главного мола, то вход в порт будет закупорен.

Борисов ничего не ответил на это сообщение, как будто оно его не интересовало.

— Что вы передали господину Уайту? Когда вы с ним встречались в последний раз?

Петрюк подробно рассказал о последней встрече с уполномоченным АРА. Он передал Уайту план порта и сведения об одесском гарнизоне, как и велел Борисов. Американец обещал выделить одесскому отделению «Народного союза защиты родины и свободы» четыре тонны муки и сорок пудов жиров, но он сомневается, жизнеспособен ли «союз» после провала Чири-кова, и ждет подтверждения из Вашингтона. Вот и все.

— Хорошо! — сказал часовщик и пристально посмотрел в глаза Петрюку. — Но вы забыли сказать мне, что просили у мистера Уайта поддержки в установлении связи с господином Савинковым, утерянной после провала Чирикова... Не оправдывайтесь, я понимаю: вы просто забыли сказать мне об этом. Я хотел проверить вашу память. Но должен напомнить о ваших обязательствах перед сэром Рейли. Между прочим, я недавно видел один альбом, где есть ваша фотография, очень любопытная фотография—вы сняты и в профиль и в фас. Вас где снимали? Кажется, в охранном отделении Ярославского губернского жандармского управления, агентом коего вы состояли?

Петрюк побелел.

— Господин Карпухин... то есть, простите, товарищ Борисов, я прошу...

— Не беспокойтесь, я не сообщу об этом альбоме ни господину Савинкову, ни товарищу Никитину. Я оказал это просто так. Не будем больше говорить на эту не интересную для вас тему. Гораздо важнее выяснить, почему ваши люди так медленно выполняют ваши поручения? Почему нет донесений из Первомайки и Овидиополя? Кто за ваших людей будет... убирать с дороги советских ставленников? Если вы убьете только одного-двух большевиков, то никто не поверит, что это гнев народа. Почему до сих пор Одесса не знает о кознях Губчека и о готовящемся новом походе Тютюнника? И когда, наконец, вы установите связи с активными сторонниками «Рабочей оппозиции»? Это важнее, чем вы думаете...

— С коммунистами? — переспросил Петрюк, ошеломленный всем только что услышанным. Англичанин крепко прибирает все к своим рукам...

— Вы утверждали, что представляете политическую организацию, — усмехнулся часовщик, — но до сих пор не поняли, что если оппозиционеры не согласны с Лениным, то, значит, дай — рано или поздно — будут согласны с нами. Я опять вынужден напомнить, что нужно выявлять и собирать все силы, которые пригодятся нам в будущем. И еще одно дело: распорядитесь, чтобы ваши пятерки прекратили распространение фальшивых денег. Безусловно, это подрывает хозяйство Советов, вызывает недовольство у населения, но пусть этим занимаются помощники' Лимончика. Пусть это дело носит чисто уголовный характер.

3

С первого дня плавания для' команды «Валюты» наступила горячая пора. Не только по ночам, но и днем в трехмильной пограничной зоне прибрежных вод появлялись фелюги с косыми парусами, шаланды, дубки, моторные шхуны. Контрабандисты из Румынии, Болгарии, Турции и даже далекой Греции доставляли контрреволюционерам, бандитам и спекулянтам оружие, боеприпасы, вино, ткани, табак, кокаин.

Ко всему тому «Валюте» приходилось ловить не только контрабандистов: широкая морская дорога, на которой не оставалось изобличающих следов, привлекала и шпионов и диверсантов многих буржуазных разведок. Нарушители границы были опытными моряками, отчаянными головорезами и иной раз ускользали от пограничников, посмеиваясь над тихоходной сторожевой шхуной.

Пограничная служба оказалась беспрерывным авралом, и «Валюта» была редкой гостьей в Одессе. Она заходила в порт лишь затем, чтобы наполнить пресной водой бочонки, получить паек для команды, запастись горючим и сдать в Губчека очередной «улов».

В короткие часы, когда шхуна стояла в порту, Андрею некогда было помышлять о том, чтобы забежать домой. Он не видел и Катюшу Попову, хотя она и работала где-то здесь же в порту? Впрочем, и лучше, что они не встречаются. Зачем? Оправдываться? Просить прощения?..

Работа поглощала все время без остатка. Осень выдалась сиротская, теплая, штормы то и дело взбаламучивали море. Каждый рейс требовал от команды «Валюты» напряжения всех сил. Плавание в районе Одессы было далеко не безопасным: во время войны на всех подходах к порту русский флот установил многочисленные минные заграждения. Со своей стороны, немцы и турки также постарались набросать у русских берегов несколько тысяч мин. Словом, как говорил Ливанов, приходилось плавать в супе, густо заправленном клецками.

Судов для траления Черноморья Советская Россия фактически не имела, планы некоторых минных заграждений пропали во время интервенции, а расположение вражеских минных полей и вовсе не было известно. Частенько сорванные с якорей мины выбрасывало на берег или носило по воле волн. Несколько рыболовецких шаланд подорвались на таких бродячих минах. Не один десяток страшных рогатых шаров встретила и уничтожила и сама «Валюта».

Но не глядя на все это, Андрей был доволен своей судьбой и счастлив. Да, именно счастлив. В борьбе с врагами революции он вновь обрел свое место в жизни. Отчетливо понимая всю важность работы, которую делал, он испытывал большое душевное удовлетворение, которое приходит от сознания того, что ты выполняешь свой долг.

Одно только вызывало у Андрея чувство горечи и досады: до сих пор ни разу еще косые, просмоленные паруса шхуны Антоса Одноглазого не были в пределах досягаемости пулеметного огня «Валюты». Правда, хорошо было уже и то, что Антос остерегался теперь подходить к берегу, но Андрею хотелось изловить контрабандиста.

Однажды на траверзе Санжейки впередсмотрящий краснофлотец Уланцев заметил косые паруса. «Антос!» — обрадовался Ермаков. Однако вскоре начал оседать туман, и паруса исчезли из виду.

Ермаков перекладывал шхуну с одного галса на другой, и чуть ли не у самого берега «Валюта» едва не протаранила вынырнувшую из тумана шхуну. Увы! Оказалось, что это не одноглазый грек, а всего-навсего турецкие контрабандисты. Да к тому же и везли-то они лишь десять бочонков вина.

Шхуну взяли на буксир, и «Валюта» повернула обратно.

Репьев находился рядом с командиром у штурвала. Они молчали до самого Большого Фонтана.

«Сухопутная ты душа!..» — подумал Андрей, с сожалением глядя на помощника, которого мутила морская болезнь.

А Репьев откашлялся и тихо сказал:

— По-моему, стоит сдать турок, береговому посту и еще раз сходить к Санжейке.

— Зачем? Одноглазого не встретим.

— А может, на двуглазого нападем.

В предложении Репьева был смысл, — суда контрабандистов нередко ходили парно: одно отвлекало сторожевую шхуну, а другое тем временем проскальзывало к берегу; Андрей сам подумал было об этом, но заупрямился.

— Штормяга идет, туман, — сдвинув брови, проговорил он, — на скалы, чего доброго, напоремся...

На базу пришли глубокой ночью. Отпустив Репьева домой, Ермаков, как всегда, остался на шхуне. Обычно он засыпал немедля, едва голова касалась подушки, но в эту ночь не мог смежить глаз. Неудача с Антосом, угрызение совести по поводу того, что не пошел вторично к Санжейке, — все это отгоняло сон.

Заложив руки за голову, Андрей смотрел на медленно раскачивающийся под потолком тесной каюты фонарь и сосал пустую трубку.

«Неужто Катя встречается с Репьевым? Каков хитрец! Словом не обмолвился, что знает ее...»

Андрей не подумал даже, что, собственно, у них с помощником и не было повода говорить о Кате.

Убедившись, что ему сегодня не уснуть, Ермаков вышел на палубу.

Было раннее промозглое утро. Механик Ливанов сидел на корме и удил бычков.

— А где же, Альбатрос, твоя ласточка? — шутливо спросил он, поглядев на летающих над бухтой птиц.

— С чего ты решил, будто она моя? — буркнул Андрей и тотчас переменил тему разговора: — Сегодня опять пойдем в рейс. Твой движок не барахлит?

Павел Иванович помрачнел и, собрав нехитрую снасть, исчез в машинном отделении.

«Наверное, она будет сегодня в порту, — опять подумал Андрей о Кате. — Если я схожу в мастерские за вертушкой лага, то встречу ее...» Но, подумав, сразу отбросил эту идею: по таким делам полагалось посылать боцмана. А Ермаков строго соблюдал морские традиции и не совал свой нос туда, куда не следовало вмешиваться лично командиру.

Заметив, например, на палубе какой-нибудь беспорядок, он не ругал вахтенного, а вызывал к себе в каюту боцмана и там, как выражался Ковальчук, втирал ему скипидар.

Впервые поводом для такой «процедуры» послужили плохо надраенные поручни.

— Понятно, Романыч, намылю холку Фомину, — пообещал Ковальчук, выслушав замечание. — Фомин драил.

— Как стоите? Как командиру отвечаете? — вскипел Ермаков.

Сима, Пулемет от неожиданности открыл рот и в удивлении вытаращил на приятеля глаза.

— Стоять смирно! — скомандовал Ермаков, и Ковальчук вытянулся, едва не достав головой до потолка каютки.

— На военном корабле должна быть военная дисциплина, — отчеканил Андрей. — Я не потерплю разгильдяйства, понятно?

— Есть! — во весь голос рявкнул Ковальчук.

Естественно, что после этого боцман показал Фомину, где раки зимуют. Дружба дружбой, а служба службой.

— Старые порядки с Альбатросом заводите, — недовольно проворчал Фомин.

Ковальчук оглянулся, нет ли кого поблизости, взял Фомина за борт бушлата и зло прошептал:

— Ты кто есть сейчас? Сознательный революционный моряк или портовая пташка? Как стоишь, как с боцманом разговариваешь?

Ни за что обидев Павла Ивановича Ливанова, Ермаков хотел было вернуть его и извиниться за свою излишнюю горячность, но не сделал этого.

«Все из-за Репьева, — облокотившись о фальшборт, думал он. — И зачем только Никитин прислал его мне!»

Тихий и скромный Репьев никогда, правда, на людях не вмешивался в дела командира, но, как казалось, постоянно норовил чем-нибудь уколоть. Иначе Андрей не воспринимал поступков Репьева и его слов. То ему вздумалось притащить лоцию Черного моря и, передавая ее Ермакову, спокойненько так сказать: «Может быть, тебе пригодится эта книжица?» То, как бы невзначай, промолвить, что-де он слыхал, будто механический лаг точнее ручного, словно это без него не было известно. То, заглядывая через плечо Ермакова, когда тот прокладывал на карте курс шхуны, бросить фразу о том, верно ли, будто счислимое место[5] никогда не является точным.

«Репей колючий!» — возмущался про себя Андрей. Особенно ему было неприятно, что, по сути дела, помощник всегда оказывался прав. Принесенная им лоция пришлась как нельзя кстати. Напоминание о механическом лаге заставило порыться в портовых складах и найти лаг «Нептун». И все в этом роде.

Репьев также почти не покидал «Валюты», а если изредка и уходил, то только затем, чтобы навестить домашних, или на собрания партийной ячейки в Губчека. Он всегда при этом спрашивал, у Ермакоза разрешения и точно в срок возвращался.

Андрей подозревал, что, будучи в отлучке, Репьев встречается с Катей, но нельзя же было запретить ему встречаться?!

Именно это главным образом и настраивало Ермакова против Макара Фаддеевича, но признаться в ревности Андрей не мог даже самому себе и оправдывал свою неприязнь к помощнику тем, что-де тот неискренен и желает незаметно ущемить, а может, даже и «подсидеть» командира.

— А по-моему, Макар Фаддеевич — неплохой мужик, — добродушно урезонивал Андрея Ливанов. — Скрытность его понятная, сам говоришь, из подпольщиков он, ну и чекист. Чекистам языки чесать не положено.

— Да ты посмотри на него, разве это моряк?

— Обвыкнет!

— Обвыкнет! — горячился Андрей. — Море не теща: моряком родиться надо. Вот увидишь, мы с ним схватимся...

В восемь часов, сделав необходимые распоряжения о подготовке шхуны к очередному рейсу в район Каралино-Бугаза, Ермаков пошел в пароходство за ежедневной сводкой погоды.

Обычно, когда не нужно было торопиться, он ходил любимой дорогой: Потемкинской лестницей на бульвар, бульваром до Старой биржи, где теперь помещался губком партии, и на Пушкинскую. Торопиться и сейчас было незачем, но Андрей изменил обычный маршрут и пошел до таможни портом. «Может быть, увижу Катю...»

Порт заметно оживал: ремонтировали причалы, строили склады, меняли шпалы железнодорожной ветки, устанавливали подъемные краны. После многолетнего перерыва Одесса ждала прихода из Петрограда первого большого советского грузового парохода «Волга».

В торговой гавани Андрей увидел в группе слесарей, монтировавших портальный кран, Катю и Репьева.

В сбивавшейся на лоб шапке, длиннополой ватной тужурке и огромных брезентовых рукавицах Катя казалась совсем девочкой. Она что-то оживленно говорила Макару Фаддеевичу и не заметила Ермакова. Репьев внимательно слушал ее и тоже улыбался.

«Ах, вот ты какая!»—нахмурился Андрей и пожалел, зачем пошел этой дорогой. Он хотел было, не останавливаясь, пройти мимо, но слесари обратили уже на него внимание, и, чтобы окончательно не показаться смешным, он подошел к крану.

— Здравствуйте, товарищи!.. — поздоровался он. И, повернувшись к девушке, спросил: — Товарищ Попова, вы не знаете, как у нас дома — все в порядке?

Вопрос этот был излишен — отец почти каждый день заходил на «Валюту», но надо же было что-то сказать.

Катя и Репьев оглянулись.

— Я не знаю, я давно не навещала Анну Ильиничну — времени совсем нет, — холодно ответила Катя и снова повернулась к Репьеву.

— Работы много, — как бы оправдывая девушку, улыбнулся рыжеусый слесарь. — Или не узнали меня, товарищ командир? Мы пулемет у вас на «Валюте» устанавливали.

— А-а, товарищ Орехов! Помню, помню! Ну, как жизнь молодая?

Андрей обрадовался: слесарь вызволил его своим вопросом из неудобного положения.

— «Волгу» встречать готовитесь?

— Ее, матушку.

— Не задержитесь?

— Все будет в порядке! — улыбнулся Орехов.

— Ну, всего вам хорошего! — Ермаков поклонился и не взглянув на Катю и Репьева, зашагал к таможне.

4

— Так ты того... приходи. На часок, да приходи, а то старуха совсем осерчает. Баклажку я приготовил. — Роман Денисович огляделся, не слышит ли кто, и добавил: — Катюша будет. «Обязательно, — говорит, — навещу».

— Приду, приду, — успокоил отца Андрей. — Дожидайте.

— Не прощаемся, значит, с тобой. — Роман Денисович поспешил на маяк договориться со сменщиком, чтобы тот остался вместо него дежурить на ночь.

Известие о встрече с Катей не обрадовало Андрея. Он не представлял, как после всего, что произошло, встретится с ней, о чем сможет говорить.

Лучше не видать ее больше. Но отказаться никак невозможно: сегодня день рождения матери. Следовательно, так суждено!..

Однако сдержать обещание не пришлось: к вечеру «Валюта» получила предписание выйти в море. По данным Губчека, Антос Одноглазый собирался нанести ночью очередной визит в районе Очакова.

— Заводить мотор! Все занайтовить! С якоря сниматься! — скомандовал Ермаков, прыгнув с причала на палубу шхуны.

Боцман Ковальчук не успел проверить, крепко ли подтянуты в кубрике койки, как корпус судна уже задрожал. Механик Ливанов и моторист Микулин в минуту запустили двигатель.

На ходу выбирая якорь, «Валюта» описала крутую дугу. Ермаков запахнул брезентовый плащ и тщательно пристегнул капюшон.

Ветер рвал сигнальные фалы. Можно представить, что ожидало шхуну за главным молом!

Координаты Антоса Одноглазого не отличались точностью: широта — Черное море, долгота — около нас.

«Впустую пройдемся, — с досадой подумал Андрей: — в такую погоду искать в море шхуну труднее, чем мышь в стоге сена».

Рядом с командиром находились Репьев, Ковальчук и сигнальщик Соколов. На баке стоял впередсмотрящий Уланцев.

Ермаков осторожно провел «Валюту» между волнорезом и молом. Там, рядом с фарватером, лежал на грунте «Пеликан» — подводная лодка, затопленная интервентами при отступлении в 1919 году. Стальная рубка «Пеликана» едва покрывалась водой, и однажды «Валюта» уже задела ее боковой частью днища.

Через минуту маяк, стоящий на краю главного мола, остался вправо. Одна за другой две волны обрушились на палубу, с грохотом разбились о рубку, и Ермаков понял: предстоящий рейс будет самым хлопотливым за всю осень. В районе Очакова, куда они сейчас направлялись, во время войны была одна из баз флота, и в море там плавает немало мин.

Шторм беспощадно трепал «Валюту». В довершение ко всему опять опустился туман. Когда шхуна достигла острова Березань, нельзя было различить даже пальцев на вытянутой руке.

— Иди в каюту, — посоветовал Ермаков помощнику, — укачает.

— Потерплю, — односложно ответил Репьев. Ветер дул с зюйда. Справа находились скалы, и Ермаков взял мористее. Рифы никогда не считались приятным соседством для судна, тем более во. время тумана. Но где-то здесь рыскал Антос, и нельзя было уходить дальше трехмильной зоны. Одноглазому туман в помощь.

Наблюдая за компасом и учитывая скорость, Ермаков определил местонахождение своей шхуны.

Когда, судя по времени, кончилась трехмильная пограничная зона, «Валюта» повернула к востоку. Больше часа она металась параллельными курсами вдоль берега под зарифленными парусами.

К полуночи туман рассеялся. Среди туч блеснула луна.

Ветер срывал с гребней волн пену и расстилал ее длинными белыми полосами.

Репьева действительно укачало. Он еле держался на ногах, но не покидал палубы. Макару Фаддеевичу казалось, что волны вот-вот перевернут шхуну, но, глядя на спокойную, могучую фигуру боцмана, цепко державшего штурвал, он успокаивался.

Особенно тяжко было в машинном отделении: иллюминаторы задраены, вентиляция не работает, в тесном помещении скапливается отработанный газ.

Чтобы не попасть в движущиеся части машины, Ливанов широко расставлял ноги и упирался руками о продольные рейки на потолке. Не отрывая глаз от распределительной доски, он следил за показаниями приборов, количеством оборотов, давлением масла, креном судна.

«Валюта» задирает нос кверху — значит, через секунду винт будет в воздухе. Сбавить оборот! Малый ход! Самый малый!..

Моторист Микулин угорел и лежал на полу, ухватившись за трубопровод.

Нелегко было всей команде и даже Ермакову. Днем он не успел поесть, а лучшим лекарством от морской болезни был для него сытный обед.

— Влево по носу судно! — раздался возглас Уланцева.

. Ермаков пристально смотрел вперед: волны, тучи, волны, но вот какая-то едва различимая темная масса поднялась на гребень: «Судно?.. Неужели Антос?»

Ермаков быстро отдал команду. «Валюта» резко, насколько позволила волна, повернула наперерез контрабандисту.

Колоколом громкого боя дали сигнал боевой тревоги. Краснофлотцы выскочили из кубрика на палубу, сдернули чехол с пулемета.

Вскоре можно уже было различить знакомый силуэт «грека». Несмотря на крепкий ветер, Антос не спускал не только кливер, но и грот-марсель.

— Самый полный! — крикнул Ермаков в переговорную трубу. Пользуясь тем, что «Валюта» находилась дальше от берега, он рассчитывал, срезав угол, настигнуть грека.

— Передайте: «Требую остановиться!»

Соколов стал нажимать на кнопку, и на мачте замигал белый клотиковый фонарь,

«Валюта» явно нагоняла Антоса, но он был не из пугливых и в ответ на требование об остановке поднял зарифленные паруса до места.

— У пулемета, приготовиться! Цель — шхуна! — командовал Ермаков.

Пулеметчики нацелились на темный качающийся силуэт.

— Передайте: «Спустить паруса, открою огонь!» Снова замигал клотиковый фонарь.

— Включить прожектор! — крикнул Ермаков.

Луч прожектора, приплясывая, пробежал по волнам и, дрожа, остановился на черных парусах «грека». Яркий сноп света ударил шхуне в форштевень. Черные паруса поползли вниз.

— Ага, окаянная сила! — торжествующе воскликнул Ермаков.

«Валюта» огибала шхуну контрабандистов с носа, и Андрей собирался подойти к ней с полного хода,

«Так вот ты каков, Одноглазый! Сдала под пулеметом твоя машинка. Попробовал бы не остановиться!»

— Так держать!

— Есть так держать! — прохрипел в ответ Ковальчук и вдруг стал быстро вращать колесо штурвала.

«Валюта» рыскнула к берегу и через миг подставила ветру правый борт. Тяжелая волна перекатилась через палубу и положила шхуну набок почти под пятьдесят градусов.

«Перевернет!» — подумал Макар Фаддеевич.

— Какого ты дьявола! — Ермаков хотел было оттолкнуть боцмана от штурвала, но тот что-то прокричал, указывая рукой на воду, Ермаков взглянул и почувствовал слабость в ногах.

Между «Валютой» и шхуной грека, метрах в пятидесяти, плясал на волнах большой черный рогатый шар. Гальваноударная мина! В луче прожектора был виден не только блестящий от воды металлический корпус, но и выступающие над ним свинцовые колпачки прикрывающие склянки с жидкостью Грене. Стоит судну хоть слегка удариться об один такой колпачок — на мине их пять, — жидкость моментально выльется на батарейки, расположенные под склянками образуется электрический ток, ток воспламенит запал, и запал взорвет заряд, все двести килограммов тринитротолуола!

__ И вон еще! — показал боцман.

Влево от «Валюты», куда она поворачивалась кормой, плясал второй металлический шар.

«Антос завел нас на старое минное поле!» — тотчас догадался Ермаков. Счастье еще, что шторм, сорвав две мины с якорей, обнаружил опасную зону.

«Обратно надо, надо немедленно поворачивать обратно!»

Ермаков наклонился к боцману, чтобы отдать команду, и почувствовал, как кто-то схватил его за руку. Это был Репьев. Приподнявшись на цыпочки и обхватив командира за шею, он прокричал:

— Нельзя упускать Антоса! Нельзя!

— Минное поле! Мы на минном поле! — прокричал в ответ Андрей.

Помощник явно не понимал всей опасности. «Валюта» сидела в воде глубже, чем «грек», и каждая секунда грозила гибелью.

— Право руля на обратный... — силясь перекричать гул шторма, скомандовал Ермаков и почувствовал, как Репьев сильно потянул его за рукав.

Ермаков повернулся к помощнику и не узнал его. Лицо Макара Фаддеевича было искажено гневом.

— Пулемет, пулемет!.. — крикнул он.

Он хотел еще что-то сказать, но в этот момент раздался чудовищный грохот, волна горячего спрессованного воздуха сорвала с головы капюшон, «Валюта» задрала корму, и на палубу рухнул столб воды...

«Наскочили! — было первой мыслью Ермакова, но тотчас он убедился, что шхуна уцелела. — Что же произошло?»

— Антос! — воскликнул Макар Фаддеевич. Андрей глянул в сторону шхуны. Думая о спасении «Валюты», он уже забыл о противнике и тут вдруг увидел на борту грека вспышки выстрелов. Контрабандисты стреляли по взрывным колпачкам прыгающей на волнах мины. Значит, они и взорвали . мину за кормой.

Ермаков схватился за ручки штурвала, чтобы помочь Ковальчуку поставить шхуну поперек волны, но и вдвоем они не в силах были повернуть штурвал хотя бы на полвершка.

Не повинуясь воле людей, «Валюта» начала описывать круг, и очередная волна накрыла ее. Глотая соленую воду, невольно зажмурив глаза и инстинктивно, до боли в руках, сжимая ручки штурвального колеса, Андрей почувствовал колоссальную тяжесть на плечах.

Шхуна дрожала, преодолевая давление огромной водяной лавины и стремясь вынырнуть на поверхность.

— Заклинило! — прохрипел Ковальчук.,

Ветер разогнал облака, и полная луна освещала теперь и взлохмаченное море и совсем близкие черные скалы, в сторону которых несло шхуну.

До берега оставалось каких-нибудь двести сажен. Когда «Валюта» взлетала на гребни валов, были видны и пена сокрушительного прибоя и зубчатые огромные камни.

Из машинного отделения поднялся Ливанов.

— Винт заклинило!

Ермаков выждал, пока через мостик перекатился новый вал, и крикнул в ухо боцману:

— Товарищ Ковальчук, обследуй! .

Боцман с полуслова понял командира. Держась одной рукой за поручни, он скинул плащ, бушлат, рубаху: разорвав намокшие шнурки, сбросил ботинки. Уланцев закрепил ему под мышками петлю троса, и Ковальчук прыгнул в темную пенистую пучину.

Ермаков оглянулся и сквозь пелену брызг увидел быстро удаляющуюся шхуну грека.

Теперь все зависело от Ковальчука: если он не успеет ухватиться за руль до того, как корма снова появится над гребнем, его пришибет, и тогда «Валюта» налетит на скалы. При такой волне ее не удержит никакой якорь.

Жуткое чувство охватило всех: справится ли боцман в ледяной воде?

Репьев посматривал в сторону приближающегося берега, а Ермаков будто и не видел, что «Валюту» вот-вот ударит о подводные камни. Он спокойно ждал и вдруг громко скомандовал:

— Всем быть по местам! Приготовиться поднять кливер и бом-брамсель! Шевелитесь! Шкоты крепче держать! Живее! Живее!..

Краснофлотцы стремглав бросились выполнять команду.

— Соколов, приготовиться прыгать за борт! — крикнул Ермаков и перегнулся через поручни:— Боцман!

Ответа не последовало, хотя Ковальчук и вынырнул в этот самый момент на поверхность и слышал оклик командира. Широко раскрыв рот, он едва успел набрать в легкие воздуха, как в лицо его наотмашь ударила волна. Спасти шхуну и их всех мог только этот человек, его опыт, его воля.

Отплевываясь и вдохнув новую порцию воздуха, Ковальчук выставил вперед руки и опять нырнул. Волна с силой толкнула его под водой, ударила о перо руля, и он почувствовал, как левое плечо обожгло чем-то острым. Лопасть винта! Винт цел! А что это под рукой? Железная сеть. На винт и на руль намотались обрывки разорванной взрывом сети заграждения против подводных лодок.

Ковальчук стал поспешно распутывать огромный узел. Воздуха в груди уже не оставалось. Невольно глотнул горькой воды, но продолжал работать. Еще одно движение, еще одно, еще!.. Берег близко, близко берег... «Валюту» разобьет о скалы, как скорлупу... Все погибнут... Еще одно движение... Виски лопнут сейчас, кровь бьет тяжелыми толчками, голова раскалывается.

Ковальчук, не в силах удержаться, раскрыл рот, и вода хлынула ему в легкие...

Черная зубчатая скала закрыла луну. «Валюта» поднялась на гребне волны и провалилась в кипящий водоворот.

Ермаков сжимал ручки штурвального колеса, словно прирос к ним.

— Соколов!

Сигнальщик, дрожащий от страха и от холода, перекинул ногу за борт, готовясь к прыжку.

«Бессмысленно! Теперь уже бессмысленно», — промелькнуло в голове Репьева.

— Отставить, Соколов! — вдруг звонко выкрикнул Ермаков. — Поднять кливер! Живо! Живо! Заводить мотор! — Голос командира гремел, как призывный горн. — Поднять бом-брамсель! Шкоты не задерживай! Живо, живо, альбатросы!

Штурвальное колесо быстро вертелось, подгоняемое руками Ермакова.

— Макар! — позвал Андрей помощника. — Держи штурвал. Так держать!

Репьев схватился за штурвал и налег на него всем своим худым телом. А Ермаков соскочил с ходового мостика на вставшую дыбом палубу и ринулся к фальшборту.

Ветер наполнил паруса, мачта застонала, как живая. Шкоты зазвенели, будто струны гигантской арфы. «Валюта» понеслась рядом с берегом, таким близким, что казалось, на него можно прыгнуть.

— Макар, право руля, я говорю, право, черт побери!— исступленно крикнул Ермаков.

Сам он вместе с Соколовым поспешно вытягивал на палубу трос, к которому был привязан боцман.

«Валюта» медленно поворачивалась носом в открытое море, и в этот момент гигантская волна взметнулась с левого борта, гребень ее загнулся и с грохотом обрушился на шхуну. Репьев не смог удержаться и, увлекаемый волной, покатился по палубе...

5

Заманив сторожевую шхуну на старое минное поле, план которого ему на днях передал через Тургаенко часовщик Борисов, Одноглазый сам чуть было не пошел ко дну. Стремясь поскорее выйти из опасной зоны, он, не глядя на штормовой ветер, рискнул поднять все паруса. Шхуна понеслась, словно сумасшедшая.

Бешеная скачка по волнам продолжалась минут десять. Наконец рассчитав, что «Валюта» уже разбилась о камни, — Антос видел, что в результате взрыва она потеряла управление, — он приказал убрать большой парус, грот и добавочные топселя.

Матросы действовали с лихорадочной поспешностью, однако вихрь опередил их: заполненный ветром грот неистово хлопнул, будто выстрелил, и гигантской птицей улетел в темноту. Обломок гафеля ударил рулевого, тот свалился на палубу и тотчас же был смыт волной за корму. Шхуна повернулась в полветра.

Пока Антос добирался до штурвала, судно успело хлебнуть бортом добрую тонну воды.

В эти секунды с Иваном Вавиловым и приключилась непоправимая беда. Изготовившись вместе с двумя другими матросами взять грот на гитовы — подтянуть парус, чтобы он не работал, — Иван для крепости обернул шкот вокруг кисти правой руки. Будь Вавилов хоть немного опытнее в управлении парусами, он, конечно, ни за что бы не сделал такой глупости.

Когда налетел вихрь и грот взмыл к тучам, Иван почувствовал, что неведомая сила рванула и приподняла его. Боль помутила сознание...

Шторм утих под утро. Вавилов сидел в низеньком, тесном кубрике, прижимая к груди наскоро забинтованную руку, раскачивался из стороны в сторону, стонал и дул на окровавленный бинт, будто это могло унять боль.

Трое сменившихся с вахты матросов ели консервы и о чем-то переговаривались на незнакомом Ивану языке.

Вот уже второй месяц Вавилов плавал на окаянной шхуне, и неизвестно, сколько ему еще предстоит плавать!

В августе, после гибели Самсонова, начальник пограничного поста Кудряшев вызвал к себе Вавилова и неожиданно спросил:

— А что бы ты сказал мне,, товарищ Вавилов, если бы я предложил тебе выполнить во имя революции одно весьма и весьма опасное поручение?

— Я бы сказал, — ответил Иван, — что всю гражданскую войну служил разведчиком у товарища Котовского и готов пойти на любое дело. Смерти я не боюсь.

— Речь не о смерти — о жизни, — поправил Кудряшев и, помолчав, добавил: — Семья у тебя в Самаре?

— Жена с матерью, отца беляки расстреляли,— помрачнев, сказал Иван.

— Детишек нет пока?

— Нет.

— Я вот что надумал, — Кудряшев понизил голос,— послать тебя в гости к Антосу Одноглазому.

Начальник испытующе посмотрел на пограничника:

— Не боишься?.. Знаю, что не боишься. Я тебе, как брату родному, верю... Придется, правда, на время перед товарищами тебя оконфузить.

— Я согласен, — не задумываясь, произнес Вавилов.

— Вы идете на большой риск, — сказал Никитин Вавилову во время последней беседы, — но я не сомневаюсь, что вы — рабочий человек, разведчик — справитесь с этим заданием. Все будет зависеть только от вас самих. Мы не сможем прийти к вам на помощь, наоборот, вы должны будете, нам помогать. Момент выберете сами, вам там будет виднее. Постарайтесь во что бы то ни стало попасть к Антосу. Скажите, что до Люстдорфа служили на Тендре.

Никитин дал еще несколько советов и пожелал Вавилову удачи.

Никто, кроме Кудряшева, Никитина и Репьева, не знал, что Вавилов получил тайное задание, и даже товарищи по заставе думали, что он трус и дезертир. «Вернешься, все объяснится», — утешил его Кудряшев.

Ночью Иван вылез из окна и прокрался садами к дому колониста Мерца, бывшего у Кудряшева на подозрении. «Расстреляют меня, спаси, Христа ради, спаси...» Колонист спрятал «дезертира» на чердаке, а наутро отвез на телеге под соломой к своему зятю в Гросслибенталь. Там Вавилова укрывали недели три, потом переправили к рыбакам на Тринадцатую станцию и, наконец, к контрабандистам. С тех пор Вавилов и плавал на шхуне грека на положении не то пленника, не то палубного матроса.

Антос Одноглазый еженощно рыскал у побережья, сгружал какой-то груз, потом направлялся в открытое море, в Румынию, а то и в Турцию, принимал с каких-то судов партию ящиков и тюков и опять шел к Одессе.

Во время погрузки и выгрузки Вавилова запирали в- кубрике. Только по звукам он мог определить, что происходит на палубе. Иногда люк в кубрик открывался, и по крутому трапу спускались какие-то посторонние люди.

Иван понимал, как важно, что ему удалось попасть на шхуну Антоса. Он рассчитывал помочь чекистам изловить «короля» контрабандистов и стойко переносил все унижения и невзгоды, играя роль кулацкого сынка, ненавидящего советскую власть, И вдруг такое несчастье с рукой!

«Теперь я не вояка!..» — в отчаянии думал он, раскачиваясь и прижимая к груди раненую руку.

Один из матросов протянул Ивану консервы и вдруг поспешно встал — руки по швам. Следом за ним стали «смирно» и двое других.

Поднялся и дрожащий от холода и боли Вавилов.

В кубрик спустился Антос. Подойдя к Ивану, он резким движением взял его руку и что-то сказал матросам. Один из них поспешно снял с крюка висевший под потолком фонарь и поднес его ближе, другой достал из-под банки какой-то ящичек и поставил на стол.

Антос быстро размотал окровавленный бинт, внимательно посмотрел на размозженные пальцы Вавилова и снова что-то сказал матросу. Тот вынул из ящика ланцет, вату, бинт и темный пузырек с йодом.

Шкипер обмакнул ланцет в пузырек и, прижав руку Вавилова к столу, тремя сильными, точными ударами отсек от кисти размозженные пальцы. Матрос приложил к ране смоченный йодом бинт и туго забинтовал ее.

Вавилов застонал от страшной боли, прикусил губу и сел на банку.

— Готово! — произнес Антос и улыбнулся единственным черным глазом. — Следующий раз не будешь мотать шкотом руку.

О, с каким наслаждением Вавилов схватил бы сейчас ланцет и вонзил его в глотку ненавистного шкипера!

Должно быть, Антос уловил злобу, сверкнувшую в глазах русского. Он махнул рукой, и матросы ушли.

— Вавилов! Ты предатель России! Зачем ты злой на свой спаситель?

— Куда я теперь годен? — Вавилов поднял забинтованную руку.

— Твой дело плохое! Совсем плохое! Матрос без руки — пшик! Никуда!

— Господин шкипер! Разве я затем убегал, чтобы быть матросом! Я домой хотел — на Волгу, землю пахать.

Антос усмехнулся.

— Ты поедешь на Волгу, Вавилов. Я высажу тебя на остров Тендра, оттуда вброд перейдешь на материк.

— Там пост наш пограничный, на Тендре, я служил там... Расстреляют меня.

— Сколько человек пост?

— Семеро. Маяк там налаживают.

Антос пристально посмотрел в серые, угрюмые глаза пограничника.

— О-о! Будь она проклята, — Вавилов скорчился от боли. — Будь она проклята, окаянная! Дергать начало!

— Терпение, — Антос брезгливо поморщился. — С тобой говорят о большом деле. Ты пойдешь со мной на остров Тендра!

Шкипер встал, вынул из кармана пачку сигарет, положил их перед Вавиловым и быстро вылез из кубрика.

Спустившиеся вниз матросы с удивлением увидели в левой дрожащей руке Вавилова сигарету с золотым ободком.

— Огонька вздуйте-ка! — Он протянул им коробку. — Закуривай!..

— Олл райт! — причмокнул один из матросов и весело хлопнул Вавилова по плечу. — Русский солдат молодец!..

6

Восход солнца был необыкновенным. Обессилевший от ночного неистовства ветер прогнал с западной части неба все облака и, словно истратив при этом остатки своей недавней мощи, утих. Лишь на востоке виднелась гряда не по-осеннему легких облаков. Они медленно громоздились друг на друга, поднимаясь двумя гигантскими башнями. Между ними и рождался день. Сначала края облаков-башен окрасились в бледно-розовый цвет, почти тотчас превратившийся в светло-алый, а затем в пурпурный. Краски менялись с поразительной быстротой, облака отбрасывали их на поверхность моря, которое не успокоилось еще и тяжело дышало, поднимая валы мертвой зыби.

В провалах между волнами вода была темно-синей, почти черной. На скатах волн чем выше, тем теплее становились тона: ярко-изумрудные краски переходили в светло-зеленые, а на гребнях волн казались розовыми.

Море, всего несколько минут назад холодное и сумрачное, оживало. Багряная полоса на востоке взметнулась вверх, и из воды выплыло солнце.

Облака-башни превратились в корабли, подняли якоря и поплыли под розовыми парусами к северу. Вдогонку за ними, покачиваясь на мертвой зыби, шла «Валюта», оставляя за кормой длинный серый шлейф дыма.

Любуясь морем, Ермаков не утерпел и, забыв все обиды, стал расталкивать своего помощника, который спал тут же у штурвала.

— Погляди, красота какая! Репьев вскочил.

— Что?.. — воскликнул он.

— Красота, говорю, какая! — Андрей показал рукой на солнце.

— А-а! — протянул Репьев. — Восход как восход!

— Не станешь ты моряком, вовек не станешь! — вздохнул Ермаков.

— Не стану, — равнодушно согласился Репьев. — У меня и фамилия сухопутная.

— И то верно! — Андрей с досадой отвернулся. «Ну как можно не любить такую красоту!»

Он любил море и в штиль, когда паруса висели безжизненными кусками полотна и смотрелись в гигантское зеленоватое зеркало; когда стаи дельфинов, блестя черной, будто лакированной шкурой, выгибая спины и резвясь, рассекали гладкую поверхность, догоняли шхуну, кувыркались, ныряли и вновь появлялись; когда молчаливые качурки легкими взмахами узких крыльев то поднимались высоко-высоко, почти скрываясь из глаз, то быстро падали вниз и, едва касаясь лапками воды, вылавливали маленьких красноватых рачков.

Он любил и тихие ночи, когда легкий бриз дул с берега и едва слышно щебетали ласточки.

Любил он шквалистые порывы ветра, которые внезапно заполняли паруса и не позволяли спать вахтенным у шкотов.

Но больше всего Андрей любил море во время шторма, такого, как в прошлую ночь. Тут некогда зевать! Кругом бушует взбешенная вода, ветер рвет снасти и паруса, тучи задевают за гребни волн, и волны, будто стая разъяренных зверей, набрасываются на судно, треплют его, сжимают, грозят утопить, уничтожить, а ты идешь навстречу стихии, борешься с ней и побеждаешь ее...

Репьев также всю жизнь прожил около моря, но не любил его. Он не любил удручающего морского однообразия, не терпел пронзительных криков чаек, пронизывающего ветра. Он не разделял восторгов Ермакова и не понимал их. Море было для него лишь огромным фронтом борьбы с врагами революции, фронтом наиболее трудным, таящим массу неожиданностей и неприятностей, вроде шквалов, туманов, изнуряющей качки, вроде вчерашнего ночного шторма, и минных полей.

И, несмотря на такое явное несходство характеров, Ермаков с каждым днем все больше и больше принужден был уважать Макара Фаддеевича.

Репьев прыгал в шлюпку при самой свежей волне, плыл к задержанной шхуне или шаланде, вскарабкивался на борт и так искусно производил обыск, что от него не ускользали ни партия золотых часов, спрятанных где-нибудь в выдолбленной рейке под потолком каюты, ни револьвер, незаметно брошенный нарушителями границы в ведро с водой.

Снова мельком глянув сейчас на помощника, Андрей вспомнил рассказ Кати о катакомбах. Непостижимо, откуда в этом человеке столько отваги? Позеленел, лица нет, едва на ногах стоит, а ночью держался молодцом. Видно, вот эта внутренняя душевная сила его помощника и нравилась Кате.

— Попову давно знаешь? — неожиданно для себя спросил Андрей.

— Катю? Давно...

Репьев явно не хотел распространяться о знакомстве с девушкой.

Андрею стало неловко, и он переменил тему разговора:

— Гляжу я на тебя и понять не могу: чего ты на море подался?

— Приказали — подался.

— Приказали!.. И без тебя нашлось бы, кого на «Валюту» послать. Объяснил бы Никитину: так, мол, и так, не принимает душа моря.

Макар Фаддеевич замолчал, чем-то напомнив комиссара батальона Козлова, вместе с которым Андрей воевал под Царицином. Тот вот так же всегда был спокоен, цеобидчив, не обращал внимания на грубые слова, будто не замечал горячности Ермакова, и, если хотел его в чем-нибудь убедить, никогда не повышал голоса.

— А кто же тебе приказал? — не унимался Андрей.

— Партия! — сказал Репьев. — Если бы большевики не выполняли приказа партии, а споры разводили, революция никогда бы не победила.

— Знаю я, не агитируй! — нахмурился Ермаков.

— Знать мало!.. Ты сам-то ради чего под Царицыном воевал?

Не дождавшись ответа, Макар Фаддеевич тяжело вздохнул:

— Голод там сейчас страшный.

— Где это? — не сразу сообразил Андрей.

— На Волге... Засуха летом все спалила.

«Зря я его обидел», — подумал Андрей и, желая загладить свою резкость, спросил:

— А у тебя что, родня в тех краях?

— Да нет, я никогда там и не был, — ответил Репьев и незнакомым, мечтательным тоном заговорил о том, как хорошо было бы построить у Царицына либо у Камышина плотину и оросить засушливые степи. Такие бы урожаи созревали, только поспевай убирать.

— Это уж не Волгу ли ты перегородить собрался? — удивленно переспросил Андрей.

— Ее самую! Обязательно перегородим, дай срок! — уверенно сказал Репьев. — Вот выловим всяких антосов и лимончиков — поступлю в институт. — Макар Фаддеевич улыбнулся своей мечте и продолжал: — Стану инженером и махну на Волгу или на Днепр строить гидростанцию.

— Далеконько загадываешь, — усмехнулся Ермаков.

— Почему далеконько? На Волхове, под Петроградом, заложили первую. Читал в газете? Если не загадывать, то и небо коптить незачем.

Макар Фаддеевич оживился, на худых щеках его появились резко очерченные пятна нездорового румянца.

Андрей понял вдруг, что Репьев вовсе не упрямый, не злопамятный. И очень тактичный: даже не напомнил о ночной истории. Да и сухость в нем только кажущаяся. Мечты, высказанные чекистом, помогли Ермакову увидеть в нём человека большой души: больной, живет впроголодь, а мечтает о будущих плотинах и гидростанциях! «А я и впрямь небо копчу: контрабандиста, и то поймать неспособен—позволил себя обмануть, чуть было шхуну не погубил...»

Солнце поднялось над горизонтом, расстелив по морю золотые полотнища, но Ермакову было уже не до красоты природы. Оглядев палубу шхуны, которую краснофлотцы убирали после шторма, он буркнул Репьеву:

— Ты погляди тут за порядком, — и направился в каюту, где лежал раненный лопастью винта Ковальчук.

Часть вторая

Глава I

1

В середине ноября в Одессе сгорел хлебный элеватор — несколько тысяч пудов пшеницы. Пожарные не могли помешать быстрому распространению огня: водопроводные краны оказались поврежденными.

Следующая ночь ознаменовалась взрывом адской машины на электростанции. Взрыв вывел из строя только что отремонтированный генератор, и город опять остался без света.

Тревожно было в Одессе в эти осенние дождливые дни.

А на Греческом базаре и у Привоза прижимистые торгаши вздували цены. У ларьков и лавочек, в кабаке Печесского и еще невесть где рождались провокационные слухи, будто Тютюнник собрал за Днестром новую несметную армию и готовится к походу на Советскую республику, будто из Москвы пришел приказ закрыть все церкви и синагоги, будто Губчека со дня на день начнет отбирать у всех граждан без разбора теплую одежду и обручальные кольца, будто электростанцию поломали сами большевики — не хватает угля, не умеют без старых инженеров обращаться с оборудованием, а приписали все вредительству, будто... «Новости», одна другой чудовищнее и нелепее, расползались по городу тяжелым липким туманом.

Никитин жил в Губчека, да и все остальные чекисты по неделям не бывали дома. Они спали в кабинетах на стульях, на столах, спали самое большее часа три в сутки или вообще обходились без сна, ибо некогда было думать об отдыхе, о пище, о семьях.

Губчека раскрыла и ликвидировала на Одессщине вновь возникшие кулацкие повстанческие комитеты, готовившие восстания против советской власти; выследила и беспощадно уничтожила несколько уголовно-политических банд, рыскавших в пограничных районах; в поисках фальшивомонетчиков проводила массовые облавы на базарах, в игорных притонах, кабаках и выявила, что фальшивые деньги распространяла главным образом шайка Яшки Лимончика, причем дело было у них поставлено капитально, на широкую ногу. Один из бандитов был схвачен в киевском поезде. Он вез целый чемодан денег.

Борьба продолжалась, и ноябрьские события не явились неожиданностью — в войне бывают не только победы. Но каждая новая диверсия, каждый новый акт террора заставляли еще больше напрячь силы, еще быстрее разгадывать и предупреждать вражеские козни.

Большинство происшествий случалось в пограничной зоне. Антос стал действовать осторожнее. Появление «Валюты» сбило с него спесь, но он еще доставлял в Одессу оружие, контрабанду, перебрасывал в город своих людей. Меньше, чем раньше, но перебрасывал. А Лимончик перешел от грабежа частных лавок и прохожих к поджогам государственных и кооперативных складов, начал убивать советских активистов.

Уголовный бандитизм явно смыкался с политическим и направлялся чьей-то опытной рукой. Дело Скадовского кулацкого повстанческого комитета подтверждало, в частности, что разгромленная савинковская организация «Народный союз защиты родины и свободы» вновь ожила.

Все яснее становилось, что эсеры получают средства и оружие через группу Антоса. Но ведь не грек же Антос верховодит ими? Он сам лишь исполнитель чьей-то воли и чьих-то замыслов. Посланный в рыболовецкую артель Тургаенко Николай Ивакин несколько раз сообщал важные сведения о том, где именно Антос выгружал свой «товар», и чекистам удалось кое-что и кое-кого захватить. Но вот уже целый месяц Ивакин молчал, видимо не имея возможности установить связь с Губчека. И поскольку главная нить все еще была не найдена, Тургаенко решено было пока не трогать.

Пограничник Вавилов, который должен был попытаться проникнуть на борт шхуны Одноглазого, исчез, будто в воду канул: то ли он тоже не мог дать знать о себе, то ли понапрасну погиб.

Обо всем этом думал Никитин, когда ехал на внеочередное заседание бюро губкома партии.

Заседание началось точно в девять часов вечера. Кабинет секретаря губкома, в котором оно происходило, освещала стоящая на столе керосиновая лампа.

Секретарь предоставил слово Никитину. Никитин подошел к столу, прищурившись, отодвинул лампу — тоже напоминание: электричества, нет во всем городе.

— Товарищи! Сегодня получена телеграмма за подписью Владимира Ильича Ленина и товарища Дзержинского. Правительство и ЦК требуют от нас напрячь все силы для предотвращения диверсий и ликвидации савинковских и петлюровских повстанческих комитетов и банд. На всех заводах и складах, особенно военных, приказано усилить охрану, поставить самых надежных коммунистов и комсомольцев...

Никитин вкратце обрисовал обстановку в губернии и в городе и, обведя взглядом присутствующих, заключил:

— Враги революции, и их приспешники, потерпев поражение в открытой войне, перешли к войне тайной. Они пытаются и будут пытаться вредить нам при помощи террора, диверсий, шпионажа, бандитизма, спекуляции, контрабанды, клеветы и всякими другими подлыми методами. Но мы, большевики, раздавим и уничтожим их. К врагам революции мы будем беспощадны! Я прошу бюро губкома во исполнение приказа товарища Ленина и товарища Дзержинского сегодня же провести мобилизацию коммунистов и комсомольцев в помощь Губернской чрезвычайной комиссии.

Возвращаясь на свое место к окну, Никитин поздоровался с председателем губсовнархоза и губернским военным комиссаром. Они тоже изрядно похудели. Да, большевикам тяжело достается! Подумать только, каких трудов стоит поднять из разрухи голодную, измученную войной страну, вокруг которой полным-полно врагов...

— Товарищи! — вставая, сказал секретарь губкома. — Я предлагаю во исполнение директивы ЦК провести мобилизацию сегодня до полуночи...

2

—  «В этом наша сила! — Никитин еще раз перечитал заявление комсомолки из портовых мастерских и повторил про себя: — В этом наша сила!»

Комсомолка, добровольная помощница Губчека, — та самая, которая в августе заметила под верстаком одного из слесарей стопу похищенной бумаги, — на этот раз сообщала очень важные новости: в общежитии на улице Старостина обнаружены прилагаемые к заявлению контрреволюционные листовки. В заявлении говорилось также, что старший рабочий Орехов организовал в общежитии струнный оркестр и часто остается там ночевать.

«Зачем оставаться ночевать в холодном общежитии, имея квартиру и семью?» — спрашивала комсомолка,

— Резонно! — произнес Никитин.

На первый взгляд нет тесной связи между листовками и музыкальным кружком, организованным Ореховым, но задуматься есть над чем. Особенно если учесть, что этот Орехов живет в том самом доме и в том же подъезде, где жил Чириков, а также то, что именно у Орехова была обнаружена похищенная бумага. Выяснилось, что в губисполкоме пропало две стопы такой бумаги. А на запрос в Ростовскую губчека пришел ответ, что Орехов действительно жил в Ростове с 1918 года, работал слесарем на заводе «Красный Аксай». Выбыл в Одессу по собственному желанию.

В письме была приписка:

«Дополнительные подробности о личности названного Орехова выясняются».

«Нам теперь тоже пора выяснить дополнительные подробности, — решил Никитин.  — Для начала следует повидать эту сметливую комсомолку...»

Катя задумчиво поднималась по лестнице большого пятиэтажного дома. Сегодня вечером она присутствовала на открытом собрании, посвященном чистке партийной ячейки мастерских порта, и то, что услышала там, взволновало ее и пробудило много новых мыслей.

Председатель комиссии по чистке — старый большевик, рабочий Морзавода — выступил вначале и сказал, что в партии могут состоять только самые сознательные, честные, преданные революции трудящиеся. Партия железной метлой выметет из своих рядов перекрасившихся меньшевиков, эсеров, всех бюрократов и проходимцев, которым удалось втереться в доверие и пролезть в партию. Врагам, где бы они ни пытались укрыться, не уйти от карающей руки рабочего класса.

«Мы вычистим и всех нетвердых духом, всех, кто не отдает свои силы без остатка делу коммунизма и погряз в обывательском болоте», — говорил председатель комиссии.

Он напомнил, что новая экономическая политика встречена в штыки теми, кто думал, будто можно без особого труда построить коммунизм. Испугавшись препятствий, они истошно вопят, что якобы большевики отступают, губят революцию и, мол, советской власти скоро крышка.

Девушку поразила беспощадная откровенность, с которой старый рабочий говорил о трудностях и опасностях, стоящих на пути Советской республики.

Слушая, Катя с радостью думала, что вот она не боялась трудностей. А ей ведь было очень и очень трудно. Она устала жить одна-одинешенька, приходить, в холодную темную комнату, запивать холодной водой кукурузную лепешку, на ощупь, в темноте (у нее давно не было ни керосина, ни свечей) разбирать постель, ложиться под тонкое, износившееся одеяло. И все же, дрожа от холода, голодная, она мечтала о лучшей жизни, о том, как, закончив вечерний рабочий факультет, поступит в университет и лет через пять станет работать врачом где-нибудь на селе (Репьев постоянно напоминал, что ей надо учиться). Она ни с кого не будет брать денег, всех будет лечить бесплатно.

«Дуреха ты, дуреха! — смеялись подруги, когда Катя отказывалась идти на вечеринку. — Ты у нас такая скромница, что тебе прямо в монастырь идти под стать».

Конечно, хотелось погулять и ей: повеселиться, потанцевать, но на все это не оставалось времени. После работы, наскоро пообедав в столовке, она бежала на рабфак или в библиотеку и, закутавшись в ватную кофту, согревая дыханием руки, читала до тех пор, пока седая библиотекарша не тушила в читальне свет: «До завтра, товарищ Попова!»

«Кто же такой Орехов?» — размышляла Катя. Он сегодня высказался против начальника мастерских Гнатенко, высказался резко, убедительно, назвал Гнатенко обюрократившимся, а Катя не верила этому Орехову. У нее не было никаких неоспоримых фактов, подтверждающих, что он не советский человек, одни предположения, но она догадывалась, нутром чувствовала, что он чужой...

«Третий этаж, кажется, здесь!» Катя остановилась. Квартира № 47 должна быть направо. Тихо постучала в дверь, которую тотчас отворили.

— Входите, входите! — раздался в темноте чей-то голос, потом вспыхнула спичка.

Высокий худощавый человек в драповом пальто и кепке зажег свечу. Поставив ее на стол, он повернулся, и Катя узнала в русом, веснушчатом, голубоглазом незнакомце председателя Губчека Никитина. Она видела его на собраниях городского актива, в президиуме.

— Здравствуйте! — дружески произнес Никитин, пожимая девушке руку. — Нет, нет! Не снимайте пальто. Холодище, шубу впору надевать... Ну, рассказывайте, как вы живете. Я давно о вас слышу, думал, вы взрослая, а вы девочка совсем!..

Никитин говорил так просто, по-приятельски. Исчезла робость, и Катя почувствовала себя с ним уверенно и легко, как с давнишним знакомым.

Работа в подпольной комсомольской организации приучила Катю не задавать лишних вопросов.

Вчера Кате сообщили, что она должна прийти на эту квартиру для какого-то важного разговора, и она пришла.

Они беседовали недолго.

— Может быть, я ошибаюсь, товарищ Никитин, и мои подозрения неосновательны, — сказала в заключение Катя, — но я думала... Товарищ Репьев советовал мне, если я замечу что-нибудь, писать в Губчека, — смущаясь, сказала Катя.

— Нет, нет, вы не ошибаетесь, — перебил Никитин. — Вы совершенно правильно поступаете, товарищ Попова. Совершенно правильно! И мы очень благодарны вам. То, что вы сообщили, очень важно. Действуйте так, как я сказал. Вы поняли меня? Вам будет трудно, но, я думаю, вас выручит подпольная выучка.

— Я все сделаю, — сказала Катя.

Она вышла на улицу одна. Падал не то дождь, не то снег. Со стороны моря дул холодный ветер, и сразу возникли сомнения: «А вдруг я не справлюсь, провалюсь? Как бы хорошо увидеть сейчас Макара Фаддеевича, посоветоваться с ним!» Но об этом нечего и думать. Никитин предупредил: «Запомните, это тайна, государственная тайна. Никто не должен знать о ней, кроме меня и вас, ни один человек!»

3

Наконец-то после долгого перерыва Николай Ивакин снова дал о себе знать. Он сообщил, что, вероятно, сегодня ночью в море состоится новая встреча Тургаенко с Антосом Одноглазым. Судя по всему, Антос доставит какой-то важный груз, а так как погода плохая, то скорее всего встреча произойдет где-нибудь в районе Тринадцатая станция — Большой Фонтан.

— Сегодня ночью вы должны крейсировать в районе Тринадцатой станции и Большого Фонтана, — сказал Никитин Ермакову и Репьеву. — Ждите Антоса.

— Есть! — сказал Ермаков.

А Репьев, не предполагая даже, что ответ на его вопрос следует искать именно в сегодняшнем приказе, спросил у Никитина:

— А где Коля Ивакин? Что-то давно я его не видел.

— На своем месте.

Никитин, прощаясь, протянул руку, и Макар Фаддеевич понял: Никитин больше ничего не скажет.

Ночью артельщик разбудил Ивакина (они спали в одной мазанке у берега):

— Остапчук! Хватит прохлаждаться, пора!.. Ночь была темная: ни луны, ни звезд. Моросил дождь. На стоянке ни одного человека. Поселок спал.

— Тише ты, пентюх! — зло шикнул Тургаенко на споткнувшегося о камень Ивакина. — Садись в весла.

Минуты через три двухвесельная лодка неслышно заныряла на небольших волнах. Обмотанные тряпками весла и уключины не производили никакого шума. Артельщик сидел на руле и неизвестно по каким признакам (кругом — глаз выколи) правил.

Николай осторожно греб и тщетно старался сообразить, как выяснить всю подноготную Тургаенко. Все пятнадцать рыбаков ходят у него по струнке и никогда ни за глаза, ни, тем более, в глаза не перечат ему. Из случайно услышанных фраз (рыбаки побаивались новенького и, завидев его, всегда умолкали, подозревая, что он близкий артельщику человек) Николай понял, что Тургаенко до революции владел на Каспии рыбным промыслом и в Одессу пожаловал недавно. Рыбаки боялись его, но терпели крутой нрав из выгоды: после каждой прошедшей через их руки партии контрабанды он щедро всех одаривал.

О предстоящем ночном плавании Тургаенко предупредил еще утром, сказав, чтобы Семен (так артельщик звал Николая) выспался днем, так как ночью будет работа.

Лодка плыла минут сорок. Судя по усиливающемуся рокоту прибоя, Тургаенко правил к берегу. Неожиданно он остановил руль, шагнул к Ивакину, схватил его за плечо, с силой пригнул и присел сам, к чему-то прислушиваясь.

Николаю стало страшно: а ну, как на берегу пограничный дозор заметит лодку, откроет стрельбу?

Томительное ожидание продолжалось недолго. Сквозь шум прибоя Ивакин различил тихий плеск. Артельщик выпрямился, прошептал: «Поверни по волне!» — а сам перебрался на нос.

Николай застопорил одним веслом, и лодка плавно повернулась. Едва приметный силуэт такой же небольшой лодки вырисовывался совсем рядом.

«И как он, дьявол, определил место?» — подумал Николай, вынимая из воды весло.

— Мое почтение! — прошептал кому-то артельщик.

С подплывшей из темноты лодки неловко перелез человек в зюйдвестке и плаще.

Лодки так же тихо разминулись.

Теперь Тургаенко правил в открытое море. Ивакин греб размеренно, сберегая силы, но на исходе второго часа выдохся-. Ветер усилился, и, занося весла, приходилось высоко поднимать их, чтобы не задевать лопастями гребни волн.

Артельщик и сидящий на носу пассажир не проронили ни слова. Время от времени Тургаенко подносил к глазам левую руку, на запястье которой у него был надет браслет со светящимся компасом.

«Больше я не могу, не могу больше...» — Ивакин с великим трудом вытаскивал весла из воды. Именно вытаскивал. Ему казалось: в каждом весле пудов пять, а вода — словно тягучий густой кисель.

На дне лодки лежали небольшая мачта и парус, но, видимо, артельщик боялся ставить полотнище: будет слишком приметно.

— Весла по борту! — вдруг скомандовал Тургаенко, достал сигнальный фонарик с узкой световой щелью и два раза мигнул им.

Николай мельком глянул через плечо. С легким шипеньем рассекая воду, прямо на лодку плыло какое-то небольшое судно.

Шхуна Антоса Одноглазого! Черные паруса ее напоминали крылья гигантской летучей мыши.

Едва пассажир взобрался на борт «грека», Антос предупреждающе свистнул и крикнул Тургаенко:

— «Старая черепаха»!

Как ни темна была ночь, но даже сидящий в лодке Ивакин увидел на волнах новое судно.

—  «Валюта»! — зло выкрикнул артельщик.

4

Ночь выдалась на редкость темная, холодная и сырая. Дождь как зарядил с утра, так и не переставал. Палуба, снасти, паруса — все было мокрое, скользкое, и краснофлотцы проклинали в душе и темень, и дождь, и нарушителей границы, за которыми приходилось гоняться в любую погоду.

Еще когда выходили из Одессы, Ковальчук заметил, что с Фоминым что-то неладное: уж больно подозрительно у него блестели глаза. Но подойти к нему — Фомин стоял на вахте у шкота — не было возможности до самого Большого Фонтана.

— Ни сна, ни отдыха! — проворчал Фомин, увидев боцмана. Сказал, поскользнулся и выпустил снасть. Парус распустился, шхуна повернула в полветра и резко накренилась. Волна обдала палубу брызгами.

— Ты что, не проспался?! — прикрикнул боцман. И тут по запаху почувствовал, что Фомин навеселе. — Да ты вроде выпивши?

— Я чуть-чуть, помалкивай! — пробормотал Фомин.

— Эх ты, горе луковое!

Боцман хотел было пойти сказать о проступке Фомина командиру, но раздался сигнал о появлении какого-то судна.

— Может, мне показалось, — говорил впередсмотрящий Уланцев, указывая Ермакову направление.

— Она, она, голубушка! — обрадованно прошептал Андрей, словно остерегаясь, что Антос может его услышать, и прильнул губами к переговорной трубе: — Заводи мотор! Полный вперед!

До сих пор, чтобы не выдать себя шумом мотора, «Валюта» шла только под парусами.

Дальнейшее сложилось как нельзя лучше для пограничников: они отрезали шхуне контрабандиста путь в открытое море и держали ее под пулеметным огнем. Оставалось стремительно выскочить под самый форштевень «грека».

— Самый полный вперед! — скомандовал Ермаков. — Грот до места!

И тут Фомин вторично замешкался, выпустил шкоты, и подхваченный ветром парус взвился кверху.

Ковальчук подскочил к Фомину, хотел поймать пляшущий шкот и подтянуть парус, но новый порыв ветра с треском сорвал грот и унес его.

Антос немедля воспользовался замедлением хода «Валюты», поднял все паруса и стал уходить от пограничников. Пока на шхуне достали из трюма новый парус, поставили, судно грека было уже вне пределов пулеметного огня и настолько вырвалось вперед, что дальнейшее преследование его было бессмысленно.

Разъяренный Ермаков подбежал к Фомину и схватил его за ворот бушлата.

— Ты пьян, негодяй, пьян! Упустили из-за тебя Антоса!

— Извини, Альбатрос! — невнятно бормотал Фомин, которого качка разморила еще больше.

— Марш в кубрик!

Ермаков не смог сдержать приступа гнева.

— А ты, боцман, чего глядел? — набросился он на Ковальчука. — Ты где был?..

5

Еще два человека желали не меньше пограничников, чтобы «Валюта» догнала грека Антоса: Николай Ивакин и Иван Вавилов.

Взобравшись следом за Тургаенко на борт, Ивакин, хотя и не был моряком, сразу понял обстановку: Антосу крышка! Для того чтобы понять это, достаточно было взглянуть на испуганных контрабандистов. Антос с яростью в голосе, не жалея грубых слов, отдавал команды. «Валюта» отрезала «греку» путь.

Пограничники обстреливали контрабандистов довольно метко: два матроса были ранены, в нескольких местах пули пробили фальшборт и паруса. Николай явственно слышал удары пуль о дерево и треск парусины. Нельзя сказать, чтобы эти звуки были приятны для слуха, но ему некогда было обращать внимание на пули, нужно было сообразить, кем из команды Антоса следует заняться, если они. станут сопротивляться пограничникам. Первой мыслью было — броситься в случае чего на Антоса, но Николай тотчас отказался от этого намерения: таинственный пассажир, вот кто, видимо, был здесь и самый главный, да, пожалуй, и самый опасный противник. Он отдал на незнакомом языке какое-то короткое приказание Одноглазому, прикрикнул на растерявшегося Тургаенко и вытащил из-под плаща пистолет.

И вдруг обстановка переменилась: «Валюта» почему-то стала быстро отставать, и Тургаенко с облегчением произнес:

— Отчалила «Старая черепаха»!..

Надо что-то немедленно предпринять, чтобы задержать контрабандиста! Ивакин рассмотрел в темноте прикрепленный к фальшборту отпорный крюк, не задумываясь, выхватил его из пазов и ринулся к стоящему у штурвала Антосу. «Если сломать штурвал, шхуна потеряет управление!..»

— Стой! Стой! — крикнул Тургаенко, хватая Ивакина за полу тужурки.

Но Николай вырвался и размахнулся крюком. Штурвал был бы уничтожен, если бы Антос не прыгнул навстречу Ивакину и не бросился ему под ноги.

Крюк обрушился мимо цели.

Николай упал, и прежде чем он успел подняться, пинок сапогом в живот лишил его сил. Удары посыпались на него со всех сторон.

Николай все же поднялся и тоже кого-то ударил, но на него навалилось сразу трое, связали и, продолжая пинать и бить, проволокли по палубе, отперли люк и сбросили по крутому трапу в кубрик. Им наверху было сейчас не до Ивакина, сначала надо скрыться от «Валюты»...

Вавилов с тревогой и страхом прислушивался к происходящему наверху. Он понял, что Антос принял каких-то пассажиров и что за ним началась погоня. .

Поднявшись по трапу к самому люку, Иван слышал и суматоху, и крики, и шум драки.

Сброшенный сверху человек сбил его с ног, и, падая, Вавилов больно ударился о ножку стола головой и разбередил раненую руку.

Очнувшись, он подполз к неизвестному человеку, который оказался совсем молодым парнем, почти юношей.

Юноша пришел в себя минут через десять. Увидев в полумраке Вавилова, спросил:

— Ты русский?

— Русский, русский, — обрадованно прошептал Иван.

И тогда юноша собрал остаток сил, оттолкнулся локтями от пола и ударил головой в лицо ошеломленного Ивана:

— Предатель!..

Вавилов не успел слова сказать, как снова открылся люк и в кубрик спустились Антос и какой-то незнакомый человек в зюйдвестке.

Антос осветил фонариком окровавленное лицо юноши и пнул его в плечо:

— Кто тебя подослал? Большевик?..

— Такие не говорят! — сказал человек в зюйдвестке.

...Под утро дождь перестал. В кубрик, где лежал связанный Николай Ивакин, вновь спустились контрабандисты.

Два матроса выволокли его на верхнюю палубу и там опять допрашивали, били и, ничего не добившись от него, поставили у левого борта.

«Сейчас расстреляют!..»

Избитый, промерзший, сплевывая солоноватые сгустки крови, Николай стоял, заложив руки за спину, с ненавистью глядел на Антоса Одноглазого, на Тургаенко, на человека в зюйдвестке и ждал смерти.

Один из матросов развязал опутывающие Николая веревки — шкипер берег каждый обрывок. Наконец-то можно переступить с ноги на ногу и расправить плечи, хотя каждое движение причиняло острую боль. Николай от слабости покачнулся, опустил голову, но тотчас снова поднял ее.

Туман стлался над морем, паруса хлопали на ветру.

Антос, не торопясь, вынул из кобуры пистолет и поднял руку. Человек в зюйдвестке что-то негромко сказал, и Одноглазый с готовностью передал пистолет ему.

Николай заскрипел зубами от сознания своей полной беспомощности. Что он мог поделать? Выпрыгнуть в море? Но прежде чем выпрыгнешь, тебе выстрелят в спину. И разве доплывешь в ледяной воде до берега?

Николай еще выше поднял голову. Невзирая на избиения, он не сказал ни слова, ни одного слова! Он не предал Родину, как тот тип в кубрике. Никитин и Репьев были бы довольны, узнав, как он вел себя, но разве они смогут узнать?!

Человек в зюйдвестке поднял маузер, прицелился Ивакину в лоб, потом, раздумывая, опустил руку, навел пистолет в грудь.

«В сердце метишь!» Николай не удержался и, крикнув: «Стреляй, падаль!» — кинулся на врагов. В глазах ослепляюще вспыхнуло пламя. В левое плечо ударило чем-то тяжелым, прожигающим, и, опрокинувшись навзничь, Николай упал через низкий фальшборт в море... ,

6

До самой Одессы Ермаков хмурился и молча смотрел на море.

— По-моему, товарищ Ермаков, ты зря так кричал на Фомина: криком беду не выправишь, а авторитет свой подрываешь. Фомина надо арестовать и отдать под суд, — сказал Репьев.

— Сам знаю, что делать, — отрезал Андрей.

— Я настаиваю на этом, — тихо повторил помощник.

— Я здесь командир и не нуждаюсь в советах, — грубо ответил Андрей.

— Тогда я вынужден буду сообщить о своем мнении товарищу Никитину, — твердо сказал Репьев.

— Кому угодно! — Ермаков повернулся к помощнику спиной, делая вид, будто занят швартовкой.

Днем состоялся неизбежный разговор с Никитиным.

— Как же это все получилось, товарищ Ермаков? Я слышал, что это произошло по вашей собственной вине. Пора перестать все на «Валюту» сваливать. Ты лучше скажи, почему у тебя на судне слабая дисциплина? Как это получилось, что Фомин, которого, кстати говоря, ты так отстаивал, умудрился напиться и пьяным пошел в рейс? Вот он, твой «лихой моряк». Из-за какой мелочи упустили врага!

— Я объявил Фомину выговор, — уже сбавив тон сказал Ермаков.

— А я предлагаю тебе отменить этот приказ, списать Фомина со шхуны и под стражей доставить сюда, в Губчека. Лодыри и пьяницы — те же враги.

— Первым меня увольте, я первый виноват. Пусть ваш Репьев командует.

— Еще что скажешь?

— Мне можно идти? — сухо спросил Ермаков. Никитин встал и повысил голос:

— Нет, нельзя!

«Ты тоже с характером», — подумал Андрей и вытянул руки по швам.

А Никитин продолжал, отчеканивая слова:

— Я должен предупредить тебя, товарищ Ермаков: тебе необходимо перемениться, понимаешь: пе-ре-ме-нить-ся... Мы, чекисты, — солдаты революции, и у нас должна быть железная дисциплина. В этом наш революционный долг. Или ты забыл, что за революцию воевал, а не раков ловил?.. Надеюсь, у нас больше не будет повода для таких разговоров? Не думай, что мне приятно все это говорить. Можешь идти...

— Каков гусь этот Репьев! Каков гусь! — бормотал Андрей, спускаясь в порт.

Верно, Макар Фаддеевич предупредил, что вынужден будет сообщить свое мнение Никитину. Но Андрей никак не ожидал, что Репьев осуществит это намерение.

Вернувшись на «Валюту», Ермаков осведомился у боцмана, где Репьев.

— Он в кубрике, — ответил Ковальчук. Андрей спустился в кубрик, где Макар Фаддеевич

читал вслух краснофлотцам газету. Услыхав шум шагов, он поднял голову. Ермаков сунул в рот трубку и, едва сдерживая шумное дыхание, прошептал;

— Выйдем на минуточку!

.— Извините, товарищи, — сказал Макар Фаддеевич, — я сейчас вернусь. Ермаков ждал на баке.

— Я тебя слушаю, — как всегда, спокойно произнес Репьев.

— Выслуживаешься перед начальством? Не тебе моряка учить! — с места в карьер начал Андрей. — Мусор из камбуза любишь выметать. Или ты с судна выметайся, или я сам уйду.

— Не ты меня назначал, не тебе и увольнять, — не повышая голоса, ответил Репьев и в упор посмотрел на Ермакова. — А злоба твоя от спеси: как-де так, я опытный командир, а меня осмеливаются критиковать! Не по-пролетарски это.

— Может, ты еще скажешь, что я буржуй?

— Буржуй не буржуй, а отрыжки у тебя не наши, не советские. Стара твоя марка: «Сор из избы не выносят!» Я сор не выношу, а хочу, чтобы его не было.

— А я, выходит, не хочу?

— Одним хотеньем да криком Антоса не поймаешь. Ты слыхал, как тебя в порту прозвали?

— Не собираю портовых сплетен, — ответил Ермаков, однако насторожился.

— Тебя зовут капитаном «Старой черепахи».

Андрей перекусил мундштук трубки. Глаза его сузились, и, как всегда в минуты сильного волнения, стала подрагивать верхняя губа.

— Я бы, конечно, наплевал на всякие такие клички,—продолжал Репьев,—по мне хоть горшком зови, только в печь не сажай. Но тут, товарищ Ермаков, не тебя лично осмеивают, а шхуну нашу, пограничников, чекистов... Я бы на твоем месте придумал что-нибудь.

— Придумал? Вторую мачту на бушприт не воткнешь!..

Начиная разговор, Ермаков собирался поставить помощника, как говорят, на свое место, но этот хитрющий Макар ловко свернул с курса.

— Тебе карты в руки, ты опытный моряк, а я в юнги и то не гожусь, — продолжал Репьев. — Конечно, «Валюта» не миноносец. Годиков через пять, глядишь, и у нас флот настоящий будет. Только ведь антосов сейчас надо ловить.

— Через пять, говоришь? — недоверчиво переспросил Ермаков и с сожалением посмотрел на сломанную трубку: «Хороша была трубка!»

— Ну, самое большое через восемь. Пусть только наша страна немного окрепнет. Таких сторожевиков настроим, англичанам не снились...

Шторм перешел в штиль. Ермаков положил трубку в карман и, глядя на воду, сказал:

— Зачем ты Никитину жаловался? Я сам понять способен.

Репьев удивленно посмотрел на Андрея.

— Никитину? Никитин объявил мне за этого Фомина выговор.

— То есть как это? — не понял Андрей.

— А очень просто, да еще пообещал в следующий раз записать в приказ.

— Ты-то тут при чем?

— При том, что я тоже в ответе за Фомина... — Репьев помолчал и, как совсем недавно Никитин, заключил: — Перемениться тебе надо, Андрей Романович...

7

Если бы в суматохе, вызванной появлением «Валюты», вахтенный не забыл вытянуть на палубу пеньковый трос лага, Николай Ивакин тотчас бы утонул. Падая, он инстинктивно раскинул руки в стороны и, уже погрузившись в воду, почувствовал скользящий между пальцами трос. Холодная вода вернула сознание. Николай вынырнул, ухватился за трос и опять нырнул, продержавшись в воде, насколько хватило дыхания. Только сейчас он ощутил страшную боль под левой ключицей.

«Что же делать? Ведь нет никакого выхода! — вынырнув, подумал он с каким-то тупым равнодушием. — Зачем держаться за эту чудом попавшую в руки веревку? Держись не держись, а спасения ждать неоткуда и не от кого...»

Если крикнуть и позвать на помощь, то его, безусловно, услышат на шхуне, вытащат. О, только скажи этим дьяволам, кто ты такой, они сохранят жизнь и попытаются тебя завербовать в свою шайку!

Нет! Он не закричит. Закоченеет, захлебнется, утонет, но не закричит!..

Шхуна шла под всеми парусами, увлекая за собой измученного, замерзающего, тяжело раненного чекиста. Волны с легким певучим плеском омывали ее просмоленный корпус.

На палубе послышались голоса, вспыхнул огонек трубки. Николай, не отпуская троса, погрузился с головой в воду. «Наверное, сменились штурвальные, а может, это сам Антос или Тургаенко. Он ведь еще не уплыл... Его лодка на буксире, за кормой!..»

Николай вынырнул и тотчас опять нырнул. На корме все еще кто-то стоял. Какое счастье, что темно и его трудно заметить! Он высунул из воды лицо. Осторожно, перепуская скользкий трос, достиг кормы и увидел, наконец, лодку.

Но что это? Рука сжала лаг, трос кончился. До лодки осталось не больше сажени, но для того, чтобы проплыть даже сажень, нужны силы, а сил не осталось совершенно.

Нос лодки глухо ударялся о гребни волн. Спасение рядом и в то же время недосягаемо. Выпустишь трос — и тебя унесет! Но ведь иного выхода нет, нет же иного выхода!

Ивакин вздохнул, резкая боль пронзила легкие. Почти ничего не сознавая, он разжал руки, исступленно заработал ногами и вдруг почувствовал, как ударился головой о деревянное днище...

Не сознавая, как это могло произойти, Николай перевалился через борт лодки и, жадно глотая воздух, упал на мокрую банку. Он был так измучен, что почти потерял способность соображать. С великим трудом стал на четвереньки и, отплевываясь кровью, подполз к носу, нащупал крепкий буксирный канат. Надо развязать затянутый намертво узел. Николай лег на правый бок и начал грызть узел зубами. Словно из стальной проволоки сплетен этот окаянный канат!

Отчаяние с новой силой охватило душу, все понапрасну! Добрался до лодки — и все понапрасну!

Холодное железное кольцо терло щеку. Николай заплакал. Слезы текли по его мокрому обветренному лицу. А холод сковывал тело. Голые ступни (кто-то из контрабандистов стащил с него ботинки) потеряли всякую чувствительность, кисти рук закостенели, пальцы отказывались сгибаться. И только под левой ключицей нестерпимо горела рана.

Николай уже не мог бороться за жизнь. Да и к чему? Все равно он умрет, и чем скорее придет смерть, тем лучше. И никто не узнает, как он погиб. Ни Репьев, ни Никитин, ни мать... «А ведь Никитин надеется на меня и ждет от меня известий...» Ивакин начал медленно, с трудом сгибать и разгибать пальцы, засунул правую руку в карман брюк, надеясь хоть немного отогреть ее, и в кармане нащупал .что-то твердое, острое. «Нож? Откуда он взялся?.. Я ведь не брал с собой ножа... Нет, это не нож, это какой-то хирургический инструмент, кажется, он называется ланцетом...» Николай вытащил его, приложил лезвие к канату и начал пилить...

Тем временем Антос Одноглазый и человек в зюйдвестке — это был часовщик Борисов, он же Карпухин, — спустились в носовой кубрик.

— Первого декабря, ровно в двадцать четыре часа, подводная лодка будет в десяти милях от берега на траверзе Бургосского маяка, — сказал Борисов. — Вы передадите пакет лично командиру, только лично ему. Связь поддерживайте через Тургаенко. Если он подойдет к вам с кем-либо, кроме меня, стреляйте. Вавилова держите в трюме. После Тендры — уничтожить... Где вы нас высадите?

— Если мы сейчас повернем обратно, то через полчаса будем на траверзе Аркадии, — ответил Антос.

— Отлично! — Борисов застегнул плащ, давая понять, что разговор окончен.

Они вылезли на палубу. Увидев их, Тургаенко поспешил на корму, схватился за канат, с силой потянул его и упал. Лодки за кормой не было.

Подгоняемая свежим ветром, лодка находилась в этот момент уже в нескольких милях от шхуны.

Никем не управляемый небольшой парус то надувался, то хлопал о мачту.

Ивакин лежал на корме, навалившись всем телом на руль. Волны нагоняли лодку и окатывали ее, но Николай ничего не чувствовал.

Хмурый рассвет застал одинокую утлую посудину в открытом море. Пара дельфинов поиграла вокруг нее и уплыла к югу. Голодные чайки с пронзительным криком носились над водой. Дождь устал моросить и отступил перед пеленой густого тумана.

Течение и ветер гнали лодку на восток. Если бы Николай мог подняться вместе с чайками над туманом, то увидел бы, что давно уже проплыл мимо Одесской бухты.

По временам к нему возвращалось сознание, и тогда он чувствовал холод, качку, боль в груди, кровь на губах, жажду. Большую же часть времени он ничего не ощущал, словно проваливался в какую-то черную пропасть.

Иногда в голове возникали смутные обрывки воспоминаний: Нижний Новгород, рабочий поселок Сормовского завода, большая комната райкома комсомола, шумная толпа молодых парней, требующих отправки на фронт. Потом Николай видел себя бегущим вместе с этими парнями по льду Финского залива. В руках он держал винтовку, стрелял из нее и кричал: «Даешь Кронштадт!..»

И снова Сормово, берег Волги и огромные шуршащие и трескающиеся льдины. На одной из них он, восьмилетний Колька, и еще какие-то мальчишки. Они отправились путешествовать в Каспийское море... И вдруг вместо льдины больничная койка, а рядом человек. «Которые тут большевики?» — кричит он, размахивая пистолетом. «Нет здесь большевиков, тут тифозные», — отвечает сиделка. Кажется, это было в Самаре...

Мысли путались. Как же он оказался в Одессе? Кто такой Никитин?.. Ах да, Никитин — председатель Губчека. А Тургаенко кто?.. Где же чайник? Зачем поят горькой водой? И кто отсек ноги? Оказывается можно жить и без ног!.. Только как же стоять v станка и нарезать шестеренки?.. «Ах ты, большевистское отродье! — вопит Тургаенко. — Змееныш подколодный!» Тургаенко скручивает ему руки. Человек в зюйдвестке пинает в живот: «Кто подослал тебя?» И опять бьют и бросают в кубрик. Кто-то говорит с ним. «Неужели русский? Кажется, я его ударил? . А не он ли положил мне в карман ланцет?..» Опять провал, беспамятство, и вдруг, как живое, лицо Макара Фаддеевича. «Коля, беги до станции, позвони Никитину... Достань где-нибудь лошадь...» — «Макар Фаддеевич, товарищ Репьев, я все сделаю. Я быстренько, одним духом...» Как тяжело бежать по шпалам!.. И снова провал, черная и.холодная пропасть...

Глава II

1

Под воскресенье шхуна Антоса Одноглазого нахально вильнула кормой и снова, в третий уже раз, скрылась от пограничников.

— Свистать всех наверх! — приказал Ермаков боцману. Заложив за спину руки, он быстро шагал по качающейся палубе от борта к борту.

Когда все одиннадцать человек команды выстроились на баке, Ермаков остановился перед ними и прищурил глаза.

— Антос Одноглазый поздравил нас с наступающим праздником и пожелал нам побыстрее перебирать шкоты и фалы. У меня все! Можете разойтись!

Сказав это, Андрей спустился в машинное отделение и без всяких предисловий обратился к Ливанову:

— Ты знаешь, как он зовет твою машину? Он зовет ее дырявым примусом.

Механик побагровел.

— Кто?

— Известно кто, грек Антос!

Андрей был потрясен новой неудачей. С каким лицом опять явишься в Губчека! Симе Пулемету в глаза смотреть стыдно, а перед Никитиным и оправдаться нечем.

Даже Репьев не удержался и вставил шпильку: «Я слыхал, что в старом флоте русские моряки управлялись с парусами быстрее англичан...»

Ночью командира «Валюты» и его помощника вызвали в Губчека.

Никитин встретил их холодно. Кивнул, молча пододвинул Ермакову портсигар с махоркой.

— До каких пор это будет продолжаться? Я к вам обоим обращаюсь: до каких пор?

Никитин ничего больше не сказал, но Ермаков сразу понял: разговор предстоит крутой.

— Надо сменить двигатель. Дайте хоть старенький «бенц». Узла бы полтора прибавить.

Председатель с шумом выдвинул ящик стола.

— Нет у меня здесь «бенцов»! Извольте по одежке протягивать ножки... Из-за этого проклятого Антоса мне в губком стыдно заходить. Что мне прикажете в губкоме отвечать? Так, мол, и так, товарищи, дайте нам сначала новый двигатель, обеспечьте хлебом с маслом, ветчинка не повредит... Я вас спрашиваю, что надо сделать реального? Чего вам действительно не хватает? Только без «бенцов».

— Нужно побыстрее перебирать шкоты и фалы, — вставил Репьев.

— А ты чего молчишь? — Никитин поднял глаза на Андрея.

Ермакову осталось подтвердить, что действительно у Антоса не только шхуна быстроходнее, но и команда его в совершенстве управляет парусами при любой погоде.

— А мои ребята к парусам только привыкают: на миноносцах и крейсерах парусов нет...

— Кто же мешает вам быстрее перебирать ваши снасти? Неужто вы, революционные моряки, не можете освоить парусное дело?

— Попытаемся, — невнятно пробормотал Андрей.

— Не попытаемся, а сделаем! Так полагается отвечать. И надо сделать. Надо, необходимо! — подчеркивая интонацией последние слова, сказал Никитин. — Я не поверю, чтобы революционеры, чекисты-пограничники не могли научиться управляться с парусами и отставали от какого-то Антоса Одноглазого. Не поверю! Не поверю и требую не отговариваться впредь никакими «бенцами»... Это первое дело, а второе, пожалуй, будет действительно потруднее. — Никитин закурил.

Репьев по-прежнему машинально вертел в руках карандаш, а Ермаков, заинтересованный, что же может быть более важное и трудное, чем поимка неуловимого контрабандиста, повернулся к председателю и даже вынул изо рта трубку.

— Приказом по ВЧК всем чекистам предложено учиться. — Глядя на Ермакова, Никитин повторил: — Учиться в обязательном порядке. Во-первых, марксистской теории, во-вторых, специальным дисциплинам и, в-третьих, иностранным языкам. Мы обязаны назубок знать технику своей работы, без этого все разговоры о бдительности — пустая болтовня... Кстати, ты, товарищ Репьев, немецкий знаешь, и если мне не изменяет память, изучал в тюрьме английский? Английским и займешься, его сейчас нам очень нужно знать. А тебе, Андрей Романович, по-моему, больше подойдет немецкий: в пограничной зоне много немецких колонистов...

Никитин говорил обо всем этом как о давно решенном деле, и Андрей не решился сказать, что с немецким языком у него, наверное, ничего не выйдет.

— Ну, на этом и закончим. Чумак ознакомит вас с расписанием занятий.

Ермаков поднялся.

— Разрешите идти?

— Счастливого плавания! — Никитин пожал Андрею руку и остановил жестом Репьева: «Ты минуточку обожди!»

«Опять- у них тайны», — выходя из кабинета, недовольно подумал Ермаков.

— Хорохористый товарищ! Как у вас с ним, мир или все еще война? — кивнул Никитин в сторону двери.

— Как будто перемирие. Правда, я устал от его фокусов, ну, да ничего.

— Так уж и устал? — Никитин расхохотался. — А ты терпи, брат Лука, и подсоби ему по русской грамматике. Не в ладах он с ней, а без русской ему за немецкую приниматься незачем... Догоняй его, а то еще пуще обидится.

2

Батальон ЧОН — частей особого назначения — был сформирован из коммунистов и активистов-комсомольцев. Комсомольцы вместе с коммунистами охраняли по ночам электростанцию, железнодорожные мастерские, заводы, железнодорожные мосты у Пересыпи, фабрики, склады и патрулировали по улицам.

Катя Попова была зачислена во взвод, охраняющий порт и судостроительный Морской завод.

К дневной работе, вечерней учебе на рабфаке и несложным домашним заботам прибавились военные занятия по воскресеньям. Свободного времени почти не оставалось. Три раза в неделю вечером Катя заходила в штаб ЧОН, получала винтовку, патронташ с двумя обоймами патронов и направлялась в порт на свой пост у пакгауза, где дежурила до трех часов ночи, пока ее не сменял кто-нибудь из бойцов взвода.

Трудно было после работы в порту и четырех часов, проведенных в холодной аудитории рабфака, стоять еще несколько часов под осенним ночным дождем на холоде, но Кате даже в голову не приходило, что она могла бы отказаться от этого. Так было нужно для революции, а если нужно для революции, то, значит, и для нее самой, для Кати. И она никогда никому не жаловалась и была горда, что ей, молодой девушке, наравне со старыми коммунистами доверили охранять родной город. Конечно, жутко стоять одной в темноте, но ведь так же стоят все ее товарищи и друзья...

В воскресенье чоновцы с песнями отправлялись в парк Шевченко. Там они учились стрелять.

Разве одна Катя уставала и была голодна? Когда чоновцы шли по улицам города плечом к плечу, нога в ногу и пели «Вихри враждебные веют над нами», Катя испытывала словно какой-то новый подъем чувств, новый прилив сил.

Вихри враждебные веют над нами,

Черные силы нас злобно гнетут:

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще битвы безвестные ждут.

Катя пела вместе со всеми, и лицо ее было сурово, как суровы были слова, мотив и ритм песни, а сердце трепетало от радости, и она готова была к этим грядущим, безвестным битвам и верила, что в этих битвах победят большевики...

С приближением зимы ночи становились все холоднее, и все труднее было переносить этот холод. Особенно зябли ноги, потому что у Кати не было сапог и негде было просушить брезентовые туфли, да и что их сушить — через минуту опять промокнут!..

В эту ночь Катя дежурила с трех до семи. Она намерзлась, проголодалась и с нетерпением ждала, когда же на буксире «Нестор летописец» пробьют третьи склянки — семь утра. Тогда — в столовую, там стакан горячего-горячего свекольного чаю, кукурузная лепешка и благословенное тепло!..

Чьи-то шаги — ночью, в сырую погоду каждый звук слышен гораздо отчетливее, чем днем, — заставили ее насторожиться. Кто там идет? Катя остановилась за углом, прислушалась. Шли два человека.

— Когда она прибудет? — спросил один из них. («Орехов!» — узнала Катя по голосу.)

— Послезавтра ждут. То есть завтра уж теперь. Вчера была в Стамбуле, — ответил кто-то второй, незнакомый.

— А на маяке старик дежурит? — опять спросил Орехов.

— Да, старик Ермаков.

Орехов еще что-то спросил, но Катя не расслышала, да и нельзя было дольше прятаться.

— Кто идет? — окликнула она и вышла из-за угла.

— Свои, свои, — ответил Орехов и, узнав Катю, рассмеялся: — А, комсомол дежурит! Молодцы, ребята!.. Здравствуй, товарищ Попова. Гляди, на работу не опоздай. Сегодня нам все обязательно закончить надо. «Волга» завтра придет.

— Здравствуйте, я не опоздаю!

— Ну, гляди! — одобрительно повторил Орехов. — Я вот уже иду...

«Почему он спрашивал о Романе Денисовиче?.. И кто этот второй человек?..»

Катя думала о ночной встрече весь день. Бригада закончила монтаж крана только под вечер, потом пришлось задержаться еще на час: комиссия инженеров из пароходства приняла работу и опробовала кран в действии.

Орехов был чем-то озабочен. Правда, он, как всегда, посмеивался, подшучивал над Катей, что она «спит на ходу», но Катя сразу заметила его необычную озабоченность. Слесарю Гаврилову, заядлому гитаристу, Орехов сказал, что на сегодня занятия музыкального кружка отменяются: «Не до музыки, пальцы дрожат».

— И то верно, — согласился Гаврилов, — руки мы намотали изрядно!

Сопоставляя все факты — ночной разговор, озабоченность Орехова, отмену занятий кружка, Катя подумала, что между всем этим есть какая-то связь.

Короче говоря, после работы она не пошла на рабфак — все равно опоздала на третью лекцию, — а решила осуществить задуманное, и на вопрос Орехова: «Ну как, студентка, опять учимся?» — ответила, что ей не до учения, только бы добраться до постели.

— Тогда до Арнаутской попутчики, — сказал Орехов.

На Арнаутской они распрощались. Катя прошла еще полквартала. Оглянулась: нет ли кого? Улица была пустынная, темная. Перейдя на другую сторону, Катя повернула назад, вошла в подъезд дома, против которого жил Орехов, и стала ждать.

Постепенно в домах гасли огни. Торопливо шагали редкие прохожие.

Орехов появился на улице в половине второго ночи. Постоял, зевнул (Катя слышала даже, как он, потягиваясь, хрустнул пальцами), огляделся по сторонам. Какая-то парочка проходила мимо. Орехов спросил, нет ли огонька. Парень чиркнул зажигалкой.

— Курить хочется, а огня дома нет! — извинился Орехов и, поблагодарив, ушел обратно в свое парадное.

Катя почувствовала досаду.

«Спать отправился, напрасно я жду», — подумала она, но все-таки осталась в подъезде. И не зря: минут через пять слесарь снова вышел, огляделся и быстро зашагал в сторону Привоза.

Катя шла следом, по противоположному тротуару, прячась за стволами каштанов, потому что Орехов часто оборачивался. Она устала от быстрой ходьбы, но старалась ступать как можно тише: а вдруг он услышит!

Так они дошли до базара Привоз. На углу переулка Орехов замедлил шаг и вдруг неожиданно исчез.

Сначала Катя решила, что слесарь где-то спрятался и наблюдает за ней. Она притаилась за ларьком, затаила дыхание. «Что же теперь будет?..»

Спустя некоторое время на улице появилась темная фигура. «Видно, я не заметила, как Орехов прошел дальше, он уже возвращается», — подумала Катя. Но когда фигура приблизилась к маленькому домику на углу переулка и, не постучав в дверь, отворила ее, Катя догадалась: это другой человек. По-видимому, в этот домик вошел и Орехов.

«Зачем они собираются тут ночью? Кто живет в домике?..»

С моря шли туманы. Они вползали по крутым спускам в верхнюю часть города, заполняя улицы непроглядной серой пеленой. Настойчиво, однотонно выла сирена портового маяка, предупреждая суда о близости мола. Однообразный, тягучий вой был слышен даже здесь, на Привозе. От этого воя и все усиливающегося тумана на душе становилось еще тревожнее.

Прошел патруль — двое рабочих с винтовками. Катя, согнувшись, спряталась за ларьком. Чем она объяснит, что прячется здесь? Не может ведь она сослаться на свои, пока еще не ясные подозрения? Да и не имеет права! «Никто не должен знать об этом, кроме нас с вами, ни один человек...» — говорил ей Никитин.

Катя уже почти не сомневалась: приход Орехова сюда, на Привоз, для встречи с какими-то людьми связан с теми словами, которые она невольно подслушала рано утром, и подумала, что совсем неожиданно разрозненные наблюдения привели ее к истокам какой-то важной тайны.

Быстрая ходьба разогрела Катю, но, посидев с полчаса, она озябла и засунула пальцы в рукава.

Домик, за которым наблюдала она из-за ларька, словно растворился в белесом тумане. Скрип дверей заставил насторожиться. Тихо переговариваясь, два человека переходили на ее сторону. Катя легла на мокрую землю: если заметят — убьют! Хорошо, что сегодня туман!

— Маяком я займусь сам, — послышался голос Орехова.

Катя выждала, пока шаги удалились, выбралась из-за ларька. Только бы успеть! Она не знала еще толком, в чем дело, что задумали эти люди, но поняла: маяку грозит опасность. Недаром Орехов спрашивал сегодня утром, кто дежурит там в ночь.. Надо немедля бежать в Губчека, добиться встречи с Никитиным. Он примет меры и предотвратит надвигающуюся беду. Наверное, Никитин еще в Губчека. Сейчас не больше трех часов ночи. Но тут Катя вдруг подумала, что пока она попадет в Губчека, Орехов успеет совершить задуманное. Надо бежать в порт, поднять тревогу, предупредить Романа Денисовича. Она совсем забыла, что Никитин может позвонить дежурному порта по телефону, что у чекистов есть автомобиль.

А сирена все выла и выла, и туман становился все гуще, все плотнее. Скоро должна прийти «Волга», и если что-нибудь случится с маяком, то как же «Волга» войдет в порт? Она наткнется на мол или на «Пеликана» — Катя знала, что у входа в бухту интервенты затопили подводную лодку «Пеликан», — и тогда...

Надо бежать в порт! И она побежала, ни о чем другом не думая, кроме того, чтобы поспеть к маяку раньше Орехова.

Если бы Катя знала, что за ней самой следил из-за соседнего каштана долговязый парень, оставленный тут на всякий случай Яшкой Лимончиком!

Но откуда же она могла знать, что враги так предусмотрительны? Ей даже в голову не пришло, что за ней наблюдают, и, спеша в порт, она не оглядывалась и не видела долговязого парня, который неотступно шел по ее следам, а если бы она и оглянулась, то все равно не увидела бы его — он прятался за деревьями, да к тому же ведь был туман!..

3

Никитин читал только что полученную из Ростова шифровку. Ростовская Губчека сообщала, что, как выяснилось, гражданин Орехов, о котором запрашивала Одесса, прибыл в Ростов-на-Дону из Ярославля в сентябре 1918 года, когда город был еще занят красновцами, то есть, очевидно, перешел линию фронта.. Следует заинтересоваться его политической физиономией, вызывающей явное сомнение. Возможно, Орехов бежал из Ярославля после подавления эсеровского мятежа.

— Так, так! — пробормотал Никитин. — Картина проясняется.

Он был уже почти уверен в том, что Орехов имел связь с покончившим самоубийством Чириковым и его организацией.

«Теперь мы его выведем на свежую воду, — продолжал размышлять Никитин, — но сделать это нужно очень умело, чтобы не спугнуть преждевременно его сообщников и не дать замести следы».

С улицы доносился вой сирены портового маяка. Вдруг он внезапно прекратился.

Никитин не сразу обратил на это внимание, но, откинувшись в раздумье на спинку стула, почувствовал, что чего-то не хватает. Чего? Воя сирены? Он встал, подошел к окну. Туман был по-прежнему такой же плотный. Почему же перестала работать сирена? И как раз в то время, когда в порт должна прибыть «Волга».

В кабинет вошел Чумак.

— Товарищ председатель, на маяке что-то случилось!..

Через пятнадцать минут автомобиль Губчека был уже в порту.

Маяк стоял на конце изогнутого дугой узкого главного мола, проехать по нему на машине было невозможно.

Добежав почти до самого маяка, Чумак нагнал дежурного работника управления порта и двух бойцов из взвода ЧОН.

— Потух маяк! Авария! — крикнул кто-то из них.

А на рейде, словно взывая о помощи, настойчиво гудел пароход. И вдруг на башне маяка вспыхнул свет и снова завыла сирена. Свет не был обычным проблесковым, то потухающим, то вновь загорающимся огнем маячного фонаря. Высокое раздуваемое ветром пламя взмывало кверху, борясь с пеленой густого осеннего тумана.

Чумак и его спутники взбежали по крутой винтовой лестнице на башню. У разбитого фонаря они споткнулись о тело смотрителя Романа Денисовича. На веранде ярко горел бидон с маслом. Рядом лицом вниз лежала Катя Попова. Левая рука ее свесилась между перилами.

Чумак нагнулся к девушке, оттащил ее от бидона и в свете пламени увидел на затылке Кати темное пятно. Кровь залила русые волосы и воротник ватной тужурки.

— Опоздали мы! — прошептал чекист.

— Крови-то сколько! — воскликнул чоновец.

Долговязый парень не сразу догадался, куда бежит Катя, и догнал ее лишь на молу. Он уже не прятался больше, да тут и негде было прятаться. Катя слышала за спиной приближающийся топот его ног. Почему, почему ей не попался сейчас ни один патруль?!

Она оглянулась, увидела, как нагнавший ее человек взмахнул рукой. Что-то тяжелое и острое ударило ее по голове.

Когда девушка пришла в себя, то прежде всего в сознании возникло ощущение жгучей боли в голове, затем ее охватила тревога: «Почему не воет сирена?..»

Катя попыталась встать и упала лицом на гранитные плиты мола. Опять приподнялась, привстала на четвереньки...

Она не помнила, как добралась до маяка, как вскарабкалась по скользкой лестнице на башню, как включила сирену, вытащила на веранду бидон с маслом и подожгла его. Хорошо, что она носила с собой спички...

Преступники исчезли незамеченными. Убийца смотрителя маяка уплыл на той лодке, которая доставила его к молу через бухту (он не видел Катю), а долговязый парень бросился в воду и добрался до берега вплавь...

Чумак и один из чоновцев отнесли бесчувственную девушку в автомобиль. . .

— Худенькая до чего! Перышко! — шепотом, словно боясь разбудить ее, сказал чоновец.

«Куда они несут меня? Домой? Нет, мне надо в Губчека, в Губчека мне надо, я должна...»

— Макар Фаддеевич, товарищ Никитин... Помогите мне подняться... Мне надо идти... товарищ Никитин...

Катя бредила до самой больницы. Когда ее положили на операционный стол, она пришла в сознание и, увидев склонившегося над ней профессора Авдеева и фельдшерицу, отчетливо сказала:

— Пусть приедет товарищ Никитин...

4

«Валюта» подходила к Одессе после двухсуточного пребывания в Очакове. Утро было тихое. Однако хорошая погода не могла развеять у Ермакова скверного настроения. В Одессе следовало быть еще вчера, но внезапный шквал сломал мачту, и пришлось наскоро ремонтироваться.

Услыхав от вахтенного, что в порту стоит первый большой советский «купец», на палубу высыпала вся команда. Боцман Ковальчук перечислял названия некогда плававших под русским флагом судов и фамилии капитанов и штурманов, состоявших, по его уверению, с ним в самой тесной дружбе. Кто-нибудь из них наверняка пришел на «Волге», теперь они только и ждут, как бы повстречать Симу Пулемета.

«Волга»! Ну, конечно, это была она. Ермаков разглядел в бинокль мощный корпус грузового парохода, и на душе сразу отлегло.

— Самый большой на нашем флоте, двенадцать тысяч тонн, — обрадованно сказал Андрей помощнику.

Репьев улыбнулся.

— Погоди, скоро в Одессу будут приходить сотни таких красавцев!

Помолчав минуту, он спросил своим обычным тихим голосом:

— Я думал сегодня забежать домой. Ты не возражаешь?

— Конечно, иди!

На радостях Ермаков хотел было спросить у Макара Фаддеевича, почему тот до сих пор не познакомил его со своей семьей, но «Валюта» входила в протоку между молом и волнорезом и следовало осторожно обогнуть лежащего под водой «Пеликана».

«Молодец капитан «Волги»! Такой громаде легко было напороться на железный риф».

Когда шхуна пришвартовалась, дежурный по стоянке сообщил о беде.

— Жаба, говорят, вашего родителя сегодня ночью хватила, — объяснил он, сжимая себя за горло.— Там на башне и помер. Пожар учинил. Из Губчека звонили: товарищ Никитин разрешил вам домой сходить, а товарища Репьева срочно к себе требует.

Молча выслушав страшное сообщение, Андрей приказал боцману запастись пресной водой и продуктами, поручил Уланцеву осмотреть привод штурвала — появилась слабина.

«Умер мой старик. Неужели умер?..» Слез не было, но тупая, невыразимая боль сжала сердце, отшибла все другие мысли. Вспомнились все споры с отцом, резкие слова, которые сгоряча говорил ему...

— Андрей Романович, разреши мне с тобой. — В дверях каюты стоял Ливанов.

До Молдаванки они шли молча. Павел Иванович не произнес ни одного слова, и Ермаков был благодарен ему. Он не хотел и не мог сейчас говорить и думал только об отце, о его суровой, честной жизни, которую тот провел в вечном труде, в вечных опасностях, в вечных заботах...

У крыльца Ливанов взял приятеля за руку:

— Крепись!..

Мать была в постели. В красном углу на столе лежало покрытое простыней тело отца.

Навстречу поднялась соседка.

Андрей машинально поздоровался с ней кивком головы, остановился на минуту перед покойным, подошел к матери.

— Сердечный припадок, совсем ослабела, — прошептала сквозь слезы соседка.

Андрей встал на колени, припал к груди матери и заплакал. Потом он встал, отвел Ливанова в сторону, попросил похлопотать насчет похорон, а сам отправился на трамвае в Губчека.

Никитин рассказал ему страшную правду о ночном происшествии:

— Ночью шла «Волга», и вдруг потух маяк и сирена умолкла. Расчет у них был простой: в темноте пароход напорется на «Пеликана»... Задушили твоего старика. Но он не сразу им, видно, сдался. Боролся — вся одежда изорвана и ногти даже себе сорвал.

— А кто убил? Лимончик? — спросил Андрей.

— Пока ничего не известно. Во всяком случае, опытные, в перчатках душили.

— Эх, сам бы своей рукой расстрелял негодяев! — сказал Андрей.

— И на Катю Попову напали, — продолжал Никитин. — Ты ведь знаешь ее?

— Тоже убили?!

— Ранили тяжело, кастетом по голове... Я только что от нее, из больницы! Операцию ей делали...

5

Бывает, как ни тщательно готовишься к выполнению задуманного, как ни стараешься все предусмотреть заранее, в самую последнюю минуту вдруг обнаруживается, что ты чего-то недоучел, упустил из виду какую-то ничтожную деталь, а она-то и стала причиной неудачи.

Никитин по опыту знал, как важно все заранее взвесить, наметить два, а то и четыре варианта решения задачи, и все же на сей раз совершил ошибку. Необходимо было, узнав об убийстве смотрителя маяка и ранении Кати Поповой, немедленно ехать к ней в больницу, тогда бы он еще до операции, а не после нее, то есть спустя шесть часов, получил эти исключительно важные сведения. Аза шесть часов враги могли замести свои следы.

В эти дни было столько срочных и важных дел, что Никитину пришлось использовать на оперативной работе в городе и Репьева и даже своего секретаря Чумака. Факты, сообщенные Катей Поповой, требовали стремительных действий в самых различных местах.

Репьев и Чумак поехали на Привоз.

В названном Катей домике они обнаружили следы жестокой борьбы: мебель опрокинута, на полу разбитая посуда, большая лужа крови.

Жители соседних домов в один голос твердили, что никакого шума ночью не слыхали. Старик дворник, испуганный появлением агентов уголовного розыска — так назвали себя чекисты, — рассказал, что в домике жил часовщик Петр Тарасович Борисов — человек небогатый, одинокий, самого тихого нрава. Вечером, накануне убийства, он заходил к дворнику за кипяточком и пообещал починить «ходики». Рассказывают, что мастерскую этого самого Петра Тарасовича на Греческом базаре ограбил осенью Яшка Лимончик. «И вот, видишь ты, обратно приключилось несчастье».

Выслушав старика, Репьев внимательно осмотрел комнату. Склонившись над грязным полом, он незаметно для дворника наскреб на осколок стекла сгустившуюся кровь, накрыл другим осколком и положил в карман тужурки. Прихватил он и несколько валявшихся на полу черепков.

Приведенная чекистами овчарка следа не взяла: пол был посыпан каким-то едким порошком...

В часовой мастерской на Дерибасовской сообщили, что Борисов, по-видимому, заболел: второй день не является на работу.

На следующее утро в «Черноморской коммуне» была напечатана заметка об убийстве и ограблении бандой Яшки Лимончика часовщика Борисова, проживавшего на Привозе. Заметка заканчивалась фразой: «По слухам, гражданин Борисов хранил дома золото и драгоценности...»

6

Двое суток подряд Орехов не находил себе места. Спать он совсем не мог. Каждый стук, каждый шорох на лестнице заставляли его вскакивать с постели, бросали в холодный пот: а вдруг это Чека?..

Из-за него и жена не могла спать. Она тоже прислушивалась ко всему, тоже дрожала от страха, шептала молитвы. Почему он не внял ее просьбам,.почему они всей семьей не уехали с Деникиным? Ведь предлагали же им, жили бы себе сейчас спокойно в Париже!..

— Не вой, Христа ради, не вой, — зло шипел Орехов.

Жена многого не знала. «Жили бы в Париже...» Он обманул ее тогда, сказав, будто ему предлагали уехать во Францию. Никто не предлагал. Наоборот, ему запретили об этом и думать. Он просил, умолял, чуть ли не плакал, а Чириков накричал на него, как на мальчишку.

«Вы останетесь в России. Союзники не бросят вас, они больше, чем вы и я, заинтересованы в России», —говорил Чириков.

Однако же бросили! Этот Карпухин-Борисов (черт его знает, как его настоящее имя!) обещал, что на другой вечер после совещания даст о себе знать. И ни слуху ни духу!.. Верь англичанам после этого.

— Глебушка, что же будет? Они расстреляют нас, — шептала жена.

— Ах, успокойся ты, ради бога, успокойся. Зачем ты им нужна? Если возьмут — так меня...

И он в десятый раз начинал объяснять, как жена должна вести себя, если за ним придут чекисты. В доме ничего подозрительного нет, ни одной бумажки. Никакого Чирикова она в глаза не видала. Она, бывшая учительница, вышла за слесаря Орехова из-за нужды. Она не любила его, было голодно, и вышла за него, вот и все...

Опять стукнула дверь. Кто-то идет по лестнице. Слава тебе боже! Выше прошли, на четвертый этаж...

Нет, пытка эта просто непереносима!.. Орехов поворачивается к жене. Перестанет ли она плакать? Вдруг придут, а у нее глаза опухшие! Почему, спрашивается? Почему нервничает ни в чем не повинный человек? Надо держать себя в руках. Кстати, он чуть было не забыл сказать ей. Надо завтра же утром, да, завтра же, чуть свет, незаметно выбросить, чтоб никто не видел, американское какао, и масло, и муку. Все до крошки.

Утром, идя на работу, Орехов увидел на витрине в газете заметку об убийстве и ограблении часовщика Борисова.

Не может быть?! Он еще раз перечитал заметку и даже улыбнулся от радости: Карпухин-Борисов держал его в тисках, каждый шаг, каждый поступок диктовался этим англичанином, в руках которого были сосредоточены и власть, и деньги, и все тайные связи. Когда находился на свободе Чириков, Орехов был все-таки в стороне, он только догадывался, что эсеровская организация находится в зависимости от иностранных разведок — от пана Пилсудского, от англичан и французов, но после провала Чирикова вся организация повисла на волоске, аресты следовали за арестами. И не появись этот друг Сиднея Рейли американец Уайт, имне удалось бы наладить новых связей и продолжать борьбу с большевиками. Карпухин-Борисов все взял в свои руки и наполовину избавил Орехова от забот. Сам Борис Савинков рекомендовал «работать с англичанами в тесном контакте». Что же делать сейчас? Начинать все сначала? Или все бросить, попытаться уехать из Одессы, пока не поздно? Карпухин-Борисов унес в могилу тайну Орехова, мертвые не говорят, и никто теперь не узнает о том, что Орехов был когда-то Петрюком, агентом царской охранки.

Да, надо уехать, уехать как можно скорее, куда-нибудь на Урал, в Сибирь, а оттуда, может быть, удастся пробраться в Дальневосточную республику, а там и Китай рядом. Здесь оставаться опасно и бессмысленно. У эсеров нет опоры в народе... Остается лишь то, что требует Савинков, что требовал часовщик: поджигать, отравлять скот, убивать... Как боролся этот старик, смотритель маяка!.. Как они борются!.. У Орехова до сих пор болит правый бок и расцарапанная шея — старик был цепкий... И все ведь зря: «Волга» не затонула: Орехов успел отплыть на лодке каких-нибудь триста метров — и опять завыла сирена...

Что же делать?.. Вчера Орехов встретился на тайной квартире с мистером Уайтом, просил помочь бежать из Одессы, а Уайт даже не подал руки и высокомерно сказал, что солдаты не имеют права покидать окопы без приказа. Ему легко это говорить — он американец, его не арестуют. «Вы должны сообщать мне все сведения, которые сообщали гражданину Борисову», — оказал мистер Уайт.

А в порту только и разговоров, что о происшествии на маяке. Орехов вместе со всеми рабочими проклинал убийц. На митинге они приняли резолюцию, призывающую к революционной бдительности.

— Мы, как клопов, будем давить контрреволюционеров и саботажников!—воскликнул Орехов. Он тоже держал речь.

— А что это у тебя с шеей? — спросил один из слесарей.

— Чирий вскочил, — объяснил Орехов, поправляя бинт.

— Дрожжи пей, — посоветовал слесарь.

«Не заметил царапин», — обрадовался Орехов. И, в свою очередь, спросил:

— А что с Поповой?

Неожиданная болезнь Кати заставила его насторожиться.

— Оказывают, будто она вовсе не больна, — доверительно ответил сосед. — Говорят, будто ее тоже на маяке стукнули. Чуть душу богу не отдала.

— На маяке?.. Да не может быть!.. Как же она туда попала?

— А это ты в Губчека спроси...

Орехов не мог дождаться, когда кончится рабочий., день. Надо повидать сегодня ночью Яшку Лимончика. Обсудить вместе создавшееся положение. Разгром неминуем, а Яшка обмолвился недавно, что ему осточертело в Одессе. Верно, часовщик -предупредил, что им не надо встречаться дня четыре, но сейчас часовщика нет... Черт возьми, не Яшка ли, в самом деле, убил его? В ту ночь он глядел на него волком...

Спрятав инструменты, тщательно, как всегда, вымыв руки, Орехов распрощался с бригадой и пошел домой.

Тревожные думы не оставляли до самой Арнаутской. Ничего не попишешь: впрягся в телегу, так вези ее, пока не угодишь в яму! Надо уехать, бежать, бежать куда глаза глядят...

У дома Орехов оглянулся — не следит ли кто за ним? — растворил тяжелую дверь, вошел в парадное, и тотчас его с обеих сторон крепко схватили за руки: «Вы арестованы, гражданин Орехов!..»

А через полчаса он был уже в Губчека, в кабинете Никитина.

Так вот каков этот беспощадный председатель Чека! Он не сказал еще ни одного слова и, попыхивая махоркой, читал протокол предварительного допроса.

Сначала Орехова допрашивал какой-то молокосос. Маскируя страх шумным негодованием, Орехов заявил ему: «Я протестую против беззакония: кто вам дал право арестовывать меня и предъявлять мне нелепые обвинения? Я рабочий и не позволю над собой издеваться...»

С Никитиным, видимо, разговор будет серьезнее. Но и это не страшно. Неопровержимых улик у них нет. Нет, наверно, и серьезных оснований для подозрений. Не могут же они знать о последней встрече у часовщика! Орехов успокоил себя этим соображением и решил держаться твердо.

А чекист взял со стола газету и протянул ее.

— Вы, конечно, читали эту заметку о мнимом убийстве часовщика Борисова?.. Вот здесь, на четвертой странице, — указал Никитин пальцем. — Обрадовались?,.. Должен вас огорчить: нам известно, что никто этого часового мастера не убивал. Все это не больше чем инсценировка, своеобразный ход конем. Тут написано про кровь на полу, про разгром в комнате, но анализ показал: кровь эта не человеческая — псиная, а посуду били не с размаху, как бывает в драке, а разложили на полу и осторожненько, чтобы не было шума, давили ногой.

Орехов провел языком по пересохшим губам. «Неужели они знают, что я там был?» Снова холодком пробежал по спине страх.

— Придумано это все, — продолжал Никитин,— с той целью, чтобы установить алиби мнимого часовщика.

— А что это такое «алиби»? — прикинувшись непонимающим, перебил Орехов.

— Чтобы установить его алиби и доказать следственным органам, что якобы он не был связан с Лимончиком,— не обращая внимания на вопрос, закончил мысль Никитин.

— Я тут с какого боку-припеку?

— Все это имело бы смысл, не попадись Яшка Лимончик к нам на Маразлиевскую и не расскажи... — Никитин резко оборвал фразу и, чиркая зажигалкой, искоса поглядел на эсера, почувствовавшего, как кровь отливает от лица. — ...и не расскажи Лимончик про ваше совещание и про то, что вы согласились заняться маяком... Кстати, вы все свои жертвы душите, надевая перчатки, или это был, так сказать, первый опыт?

Орехов хотел было что-то возразить, однако Никитин не дал ему опомниться:

— Суть, понятно, не в перчатках... Вы давно были знакомы с Чириковым?

— Я не знаю никакого Чирикова.

— Да неужели? — усмехнулся чекист. — Он ведь жил с вами в одном доме. Мы арестовали его в августе. Так вот, этот Чириков долго упирался, а на днях рассказал, наконец, все подробности о вашем контрреволюционном «Народном союзе защиты родины и свободы», ну и, само собой разумеется, о ваших связях.

— Что вы приписываете мне? Я не знаю никакого такого союза. Я протестую, — проговорил Орехов вздрагивающим голосом, стараясь наигранным возмущением прикрыть свой страх, — я категорически протестую...

Никитин вынул из стола написанный на полотне мандат Чирикова.

— Разве вы забыли, что Чириков предъявлял вам вот это оригинальное командировочное удостоверение? Упираться бессмысленно. Нам точно известно, что Чириков завербовал вас в Ростове и вы подписали там присягу, обязавшись вести непримиримую борьбу с советской властью и действовать, «где можно — открыто, с оружием в руках, где нельзя — тайно, хитростью и лукавством». Если я неправильно цитирую, можете меня поправить... Деликатно сказано: «хитростью и лукавством», точнее было бы — «исподтишка и подлостью».

Орехов побледнел, и Никитин понял: удар попал в цель. Опять не дав арестованному опомниться, он задал новый вопрос:

— В 1918 году вы бежали из Ярославля в Ростов. Каким образом вы пробрались через линию фронта и когда к вам приехала жена с детьми?

«Они все знают, все знают, — обреченно подумал Орехов. — Он не мог догадаться, что во многом чекист ловит его на слове. — И зачем я дал Чирикову согласие переехать из Ростова в Одессу?..» Чириков говорил от имени Бориса Савинкова, который якобы хорошо помнил Петрюка по ярославскому мятежу. Увидев, что Петрюк колеблется, Чириков припугнул его тогда: «Вы должны понимать, иного выхода у вас нет: или продолжать борьбу против большевиков, или Чека станет известно, что вы вовсе не рабочий, а ярославский адвокат и эсер...» Петрюк согласился, поехал в Одессу, работал в мастерских, подлаживался под рабочих, говорил их языком, разыгрывал передового пролетария... А тут этот дьявол англичанин припер к стенке!..

— Вы предпочитаете молчать? Ну что ж, придется пригласить сюда Лимончика и Чирикова, они помогут вам все вспомнить. — Никитин взялся за телефонную трубку.

— Не надо! — остановил его оцепеневший Орехов. Все кончено. Действительно, упираться бессмысленно. Но, может быть, если все рассказать, его не расстреляют?.. Нет, все равно расстреляют... За одно только убийство смотрителя маяка расстреляют.

— Когда вы познакомились с часовщиком Борисовым?

Вопрос чекиста вывел Орехова из оцепенения.

— В пятнадцатом году. Он был тогда...

— Как и вы, членом партии эсеров, — быстро подсказал Никитин.

— Да, — прошептал Орехов.

— Как его настоящая фамилия?

— Я... мы считали... мы не знали тогда, что он англичанин...

«Борисов—англичанин, Орехов — эсер, и наверняка именно он заменил Чирикова! — Никитин ничем не выдал радостного волнения. — Разом зацепили все нити вражьего заговора!» Он резким жестом пододвинул Орехову бумагу, карандаш и сказал тоном приказа:

— Пишите! Пишите все фамилии, адреса, явки, клички — все, что знаете о сподвижниках вашей контрреволюционной банды. Прежде всего, разумеется, укажите свою подлинную фамилию.

«Теперь этот тип во всем признается». Никитин раскрыл папку, достал листовку и чистый лист бумаги — образец, присланный в Губчека Катей Поповой.

— И об этом напишите.

Сказав это, Никитин нажал кнопку звонка. В дверях появился секретарь.

— Товарищ Чумак, дай, пожалуйста, графин воды.

Секретарь принес воды, наклонившись к уху председателя, что-то прошептал, передал какую-то записку и удалился.

— Пейте!

Никитин указал Орехову на графин и развернул бумажку.

«Товарищ Чека! Прошу передать до самого главного начальника: мы имеем до него спешное секретное дело. Только до самого главного начальника. Мы ждем его в Сычовке, спросить хату Семенчук. Очень важно. Приезжайте швидче, обязательно...»

Чумак сказал, что сейчас извлек эту записку из висящего в бюро пропусков почтового ящика «Для жалоб и заявлений».

«Что бы это значило? Уж не ловушка ли?..»

Глава III

1

В больницу Ермаков попал только после похорон отца.

— Вы к кому, товарищ командир? — спросила дежурная сестра, подавая ему халат.

— Як Поповой. Как ее здоровье?

— Врачи скажут, — уклончиво ответила сестра.— Попова на третьем, в хирургической палате.

Второй этаж, третий... «Где здесь хирургическая палата? Вот эта стеклянная дверь?» Андрей осторожно приоткрыл ее и остановился.

У кровати сидел, сгорбившись, Репьев.

Катя... Неужели это она? Бледное, почти белое лицо, синие, плотно сжатые губы, голова забинтована.

Макар Фаддеевич оглянулся, прошептал:

— Спит...

Но Катя не спала. Она просто не могла пошевелиться, даже повернуть голову.

Андрей и Репьев, затаив дыхание, сидели плечом к плечу и смотрели на девушку. И она почувствовала их взгляд, медленно раскрыла глаза, едва пошевелила губами:

— Макар Фаддеевич... Товарищ Ермаков... Уйдите... Тяжело мне...

И опять закрыла глаза.

— Оставьте больную, — сказала вошедшая в палату фельдшерица. — Кто вас пустил сюда? Ей нельзя волноваться...

В длинном коридоре на диване сидели выздоравливающие, шутили, смеялись. Какой-то мальчуган проковылял на костылях; седой мужчина в сером халате говорил что-то розовощекой хохочущей сиделке.

Репьев остановился у окна, прижался лбом к стеклу и обхватил голову руками. «Видно, крепко он ее любит, — подумал Ермаков. — Нет ничего удивительного. Вместе работали, вместе смотрели смерти в глаза...»

Захотелось чем-нибудь утешить Репьева, но разве есть слова, которые могут его утешить?..

За окном расстилалось синее, как всегда прекрасное море.

— Я беседовал с профессором Авдеевым. «Будем, — говорит, — надеяться», — тихо сказал Макар Фаддеевич. — Без сознания была, бредила, все тебя звала... — Репьев повернулся к Ермакову.— Любишь ее?

— А ты? — так же тихо спросил Андрей.

— Люблю...

Андрей почувствовал, как глубоко несправедлив а был до сих пор к своему помощнику, и ему стало не- 1 выразимо горько и стыдно.

— Пойдем... Никитин просил не задерживаться, — Репьев тронул Андрея за плечо. — Пойдем, товарищ Ермаков...

2

Приехав из Одессы, начальник Люстдорфского пограничного поста Кудряшев долго сидел у моря. День выдался на редкость ясный, теплый. А ведь было начало зимы.

Где-то стороной прошел шторм, и волны набегали на берег, оставляя на песке пузырящиеся влажные пятна.

Федор расстегнул ворот френча и, пересыпая с ладони на ладонь отшлифованные морем камешки, обдумывал поручение Никитина.

«Теперь каждую ночь следи за Карлом Фишером. Лично сам следи! — приказал Никитин. — У .него могут быть «гости». Понял?»

Больше на эту тему председатель Губчека не говорил, и, зная уже немного его характер, Кудряшев не спрашивал подробностей. Конечно, Никитину известно многое такое, о чем начальнику поста и не положено знать. Придется с сегодняшней ночи сидеть у Фишера.

«Сидеть у Фишера» означало: незамеченным пробраться ночью к окраине Люстдорфа, обойти сливовый сад, заползти под мостик, схорониться там и наблюдать за домом председателя поселкового Совета.

Так Кудряшев и сделал.

Рано утром, ругая излишнюю подозрительность Никитина и разминая затекшие колени, он осторожно чтобы никто не заметил, выбрался из-под мостика.

Над Люстдорфом бежали тучи, будто и не было вчера ясного синего неба и солнца. С моря доносился гул прибоя.

Выйдя на главную улицу, начальник поста нос к носу столкнулся с Фишером.

— Ты откуда? — воскликнул Фишер и, оглядев пограничника, хитро подмигнул: — К барышне гулял?

Федор посмотрел на свои испачканные в грязи сапоги и тоже улыбнулся.

— А разве грех погулять? Ты уж, пожалуйста, никому не говори.

— Гут, хороню, я есть само молчание, — ответил немец, оглядываясь. — Я ходил к тебе, у меня есть важное дело. Я зайду к тебе через тридцать минут.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

«Негоже получилось: я за ним слежу, а он ко мне ходил, — подумал с досадой Кудряшев. — Но когда же он вышел из дому? Не мог я его просмотреть — глаз не сомкнул. Не ночевал он дома».

Подозрение, высказанное Никитиным, укрепилось. Но Фишер, в самом деле, явился ровно через полчаса.

— Я имею совершенно колоссальную новость! — Немец подозрительно посмотрел на дверь.

— Говори, Карл, не бойся, никто нас не услышит. Фишер перегнулся через стол и, обдавая Кудряшева запахом чеснока, быстро зашептал:

— Я сегодня не ночевал дома. Я знаю, кто в августе месяце прятал пассажира Антоса Одноглазого и кто помогал убегать дезертиру Вавилову. Вавилов есть сейчас матрос у Антос Одноглазый.

— Ну-ну, говори, — торопил Кудряшев. — Кто это?

— Колониста Мерца знаешь?

— Который вчера уехал в Херсон?

— Он самый, — кивнул Фишер.

— А кто тебе сказал?

— Батрак его — Франц Кольбер. У Франца вечером был праздник — серебряная свадьба. Почему ты не пришел? Нехорошо сделал... Франц выпил вина и говорил мне всю правду. Он боится, ты будешь сильно наказывать...

Кудряшев прикинулся изумленным:

— Да не может быть?!

А про себя с облегчением подумал: «Молодец Вавилов: добился-таки своего».

— И еще знаешь что, — продолжал Фишер, — Мерц брал у меня в августе ломик — он свой упустил в колодец, — и вчера я попросил вернуть его. А он сказал: «Я и твой потерял». Наверное, он убил тогда красноармейца Самсонова...

— ...Если бы Фишер был действительно замешан в это дело, тогда бы он не стал мне все это рассказывать, зачем ему это? — заключил Кудряшев свое сообщение Никитину.

— Затем, чтобы отвести от себя подозрения и втереться к тебе в доверие, — ответил Никитин. — Ну что ж, хорошо. Пусть он думает, будто мы ему абсолютно доверяем. Ты правильно сделал, что сразу приехал сюда.

3

Недели две назад, перед заходом солнца, рыбачка Олеся Семенчук увидела на волнах одинокую лодку. Похоже было, что сидевший на корме человек лишился ума: лодка плыла бортом к ветру и волны захлестывали ее. Парус оторвался от шкотов и полоскался на ветру. Того гляди, лодку перевернет!

Свежело, и хотелось скорее добраться до дома, но Олеся сказала братишке Петрусю, чтобы правил к лодке, — видно, беда случилась с неизвестным рыбаком.

Окровавленный, полузамерзший рыбак оказался совсем молоденьким пареньком, никак не старше Олеси. Он до того ослабел, что не мог поднять головы. Олеся хотела было забуксировать его лодку, но паренек остановил ее:

— Утопи мою лодку, сейчас же утопи!.. И про меня никому не сказывай...

В село они пришли затемно, и Олеся порадовалась, что по дороге к хате им не попалась ни одна душа.

Встревоженный таинственным происшествием, Пет-русь вскипятил воду. Ему было всего одиннадцать лет, но он жил у моря и наслышался рассказов про контрабандистов. Уж не контрабандист ли этот дядька? Сдать бы его, лешего, в милицию!

— Молчи, — шепнула Олеся, когда брат сказал ей о своей догадке.

Дрожащими руками девушка перевязала паренька,— в левом плече страшная сквозная рана, — натерла ему грудь и поясницу скипидаром, укутала одеялом, шалью и кацавейкой, а он лежал и долго еще цокал зубами.

— Олесе думалось: «Неизвестный — не злодей, а несчастный». И когда он пил воду, спросила:

— Откуда ты, хлопец? Как звать тебя?

— Лодку утопила? — с трудом прохрипел парень.— Никому не говори обо мне... До Одессы далеко ли?

. — Сорок две версты до города.

Паренек опустил голову на подушку и больше ничего не сказал.

...Минуло две недели. Никто в селе не знал, что в хате рыбачки Олеси жил посторонний человек, что все эти дни она спасала его от смерти.

Рана начала подживать (крепко просолила ее морская вода), но больного схватила горячка, и у него отнялись ноги.

Он часто бредил. И, слушая хриплый шепот, Олеся поняла, что спасенный ею парень и впрямь не злой человек.

Приходя в сознание, он тревожно и строго спрашивал:

— Олеся, чего я болтал?

— Сормово вы вспоминали какое-то, Волгу-реку, — отвечала она.

Но не только это узнала Олеся из бессвязных речей незнакомца. Да зачем тревожить больного!

— Больше ничего я не говорил? — допытывался парень. — Если я опять начну болтать, ты меня водой окати...

— Кто ты будешь? Родня-то твоя где? — спрашивала больного Олеся, наклоняясь к изголовью.

Он молчал, будто не слышал, и опять бредил, требовал сапоги, пел «Смело, товарищи, в ногу». Девушка закрывала ему ладонью рот и шептала братишке:

— Беги на двор, погляди, нет ли кого под окнами... На четырнадцатый день утром Олеся написала записку и послала Петруся в город, в Губчека, а на следующую ночь в хату тихонько постучались. Олеся вышла в сени, окликнула:

— Кто там?

— Олесе Семенчук письмо...

Вскоре Олеся и какой-то мужчина вынесли паренька по огородам к кустам, где стояла запряженная в тарантас лошадь, уложили его.

— Спасибо тебе, красавица! — сказал мужчина и пожал Олесе руку. — Запомни: не видела ты нас.

— До свиданья, Олеся! — прошептал парень.— Я еще увижу тебя. Я со дна морского тебя достану.

— До свиданья! — прошептала она.

Лошадь скрылась в темноте, а Олеся все еще стояла у черных рогатых кустов. Ей казалось, что, кроме покойных родителей (их по весне убили бандиты), кроме единственного родного брата Петро, у нее никого и никогда не было ближе и роднее этого больного чернявого парня. Неужели он только затем и появился, чтобы исчезнуть, так и не назвав своего имени?

4

К удивлению Яшки Лимончика, часовщик Борисов назначил ему дневное свидание в кабачке Печесского. Они сидели за тем же столиком, у оркестра, где у Яшки произошла печальной памяти встреча с Ермаковым.

Борисов был в костюме портового рабочего, Лимончик также предпочел явиться в скромной одежде мастерового.

Настороженно глядя на входную дверь, Яшка тихо спросил:

— Зачем мы заявились в этот кабак? Нас же, того гляди, схватят тут, как пить дать, схватят.

— Вы ничего не понимаете —спокойно ответил Борисов, наливая в стакан пива.— Здесь сейчас самое безопасное место. Никитину в голову не придет, что мы днем сидим в таком месте.

Борисов отпил пива и закусил снетками.

— После провала Орехова вам нужно исчезнуть из этого города. Я даю вам отпуск на полгода. Вас должны забыть в Одессе. Антос доставит вас в Стамбул.

Яшка с равнодушным видом пил пиво.

— Но для этого... — Борисов помолчал. — Перед этим вы должны либо уничтожить «Валюту», либо сделать так, чтобы она недели на две вышла из строя. Антос не любит встречаться со «Старой черепахой».

— А я люблю легкую работу,— иронически процедил Яшка. — Это все-таки легче, чем поймать за хвост комету...

— Если надо будет, поймаете и комету,— сухо сказал часовщик.

5

Серафим Ковальчук затосковал. Может быть, он просто устал: такая жизнь — ни сна, ни отдыха! Домой скоро дорогу забудешь. Шкалика с друзьями выпить некогда, словом перекинуться.

Сегодня утром, улучив минутку, Серафим попытался было побеседовать с Андреем Ермаковым по душам и откровенно признался, что ему надоело чуть ли не круглые сутки мотаться на шхуне у прибрежных скал: «По настоящему делу душа тоскует». Ермаков озлился: «Какого еще настоящего дела тебе захотелось? Водку, что ли, давно не пил?..»

«А неужто грех пропустить стаканчик? С голоду да с устатка и два не повредят! Одна радость на «Валюте», что в море...»

В таком настроении боцман возвращался под вечер из финансового отдела, где получал денежное содержание для команды шхуны. На Канатной улице его окликнули:

— Сима Пулемет! Здоров, старик!

Ковальчук оглянулся. Его догонял Фомин, которого списали с «Валюты». «Ишь ты, франтом каким вырядился: новое пальто построил, кепку фасонистую напялил».

— Ты откуда взялся?

— С работы без пересадки! — отшутился Фомин.— До гроба буду тебя помнить, сосватал меня к Альбатросу.

— А ты, видать, не горюешь?

— С чего мне горевать? Была бы шея — хомут найдется!

— Где теперь? Уж не воруешь ли?

— За кого ты меня, Сима, принимаешь? Или я у тебя из веры вышел? — обиделся Фомин. — Ты со мной не шути, я теперь в ответственных работниках — магазином заведую... А ты как живешь? Водку пить не разучился? Пришвартуемся у Печесского. Или зарок дал?

— Да у меня всего час времени. В час не обернешься, — ответил Ковальчук. Соблазн был велик, но не лежало у него теперь сердце к Фомину.

— За час бочку выпьешь! А мы по маленькой... И дело есть важное, я было тебя уже разыскивать собрался. Вас, чекистов, касается...

Появление Симы Пулемета в подвальчике Печесского вызвало восторженное удивление: «Сима Пулемет с того света!», «Сима, Сима! К нам причаливай!»

Оркестр прекратил вальс и заиграл песенку:

Ай, да, Сима, Сима, славный парень,

Сима наш нигде не пропадет.

Симу в церковь тянут на аркане,

А наш Сима знает водку пьет...

И польщенный Сима пил водку, целовался с дружками — безработными матросами, отплясывал «яблочко» и часа в два ночи в обнимку с Фоминым еле выбрался на улицу, к скверу, где друг против друга сидели чугунные лев и львица.

— Прощай, друже! Я потопаю на «Валюту».

— «Валюта» не Манюта, не убежит! — захохотал Фомин. — А про дело-то забыл? Я о деле тебе не успел еще сказать, — и потащил Серафима в ресторан Робина...

Проснулся Ковальчук оттого, что ему в лицо плеснули холодной водой. Он лежал на диване в какой-то незнакомой комнате. Хотел было вскочить, да не тут-то было: крепкая веревка туго стягивала руки и ноги. У стола сидели Яшка Лимончик и Фомин.

Лимончик смотрел насмешливо, но без злобы. Перекинув языком папироску из одного угла рта в другой, он вытащил из жилетного кармана хронометр.

— Четыре часа! Боцман опоздал на вторую вахту. Ай-ай, как нехорошо! Что скажет капитан Ермаков?

Лимончик с деланной укоризной покачал головой и кивнул Фомину:

— Развяжи гостя... Вы, милый друг, буянили, потому, извините, пришлось лишить вас свободы действий.

Фомин быстро развязал Ковальчука.

О чем только не передумал в эту минуту Серафим! Стоит Яшке повести бровью — и прощай жизнь! Да, копейка ей цена, если позволил себя напоить и увести, как слепого щенка.

Какой позор обрушил он на свою голову — вовек не смыть! Разметать бы всю эту шпану, придушить Лимончика, да где там: самого скорее придушат.

Яшка налил из бутылки водки, протянул стакан:

— Опохмелься, Сима!

Ковальчук взял стакан, не переводя дыхания, выпил водку, вытер ладонью губы, крякнул: «Хороша чертовка!» А сам все думал, как бы выбраться из этого логова.

— Герой! — одобрил Яшка и кивнул Фомину: «Выметайся!»

Плотно притворив за Фоминым дверь, Яшка присел рядом с Симой на диван.

— Вообще-то говоря, на моем месте ни один порядочный человек не стал бы тобой заниматься. За старую драку бока бы еще наломали, а мне тебя жалко, дите ты большое! И как же тебя угораздило напиться! Гляди, до чего себя довел: где твоя военная роба?

Ковальчук настороженно слушал бандита, ожидая какого-нибудь подвоха: Слова Лимончика заставили взглянуть на одежду. Мать честная! Вместо морского кителя и форменных брюк на нем какой-то рваный пиджак с короткими рукавами, засаленные ярко-оранжевые штаны, а на ногах вместо сапог худые сандалии. Где же бушлат, фуражка и все документы и деньги?!

— Пропил все? Эх, голова садовая!— Лимончик налил стакан водки и выпил, также ничем не закусив. — Что же ты теперь делать будешь? Куда пойдешь? Расстреляют товарищи чекисты. Я тебя, Сима, держать не стану, а они, как пить дать, расстреляют.

Минуту назад Ковальчук только и думал о том, как бы удрать от бандитов и явиться на «Валюту» с повинной, но как явиться? В таком виде мать родная из дома выгонит. И главное — без единого документа и без денег. Ведь в кителе было тринадцать миллионов! Теперь только пулю в лоб.

Яшка расхохотался:

— Эх, ты! Потерял, что ли, чего? Бумаженции небось.

— Деньги! — невольно прошептал Серафим. — Деньги для команды.

— Тю-тю, — свистнул Яшка. — Много ли?

— Тринадцать...

— Миллионов?.. Тоже мне разговор! Могу одолжить под расписочку. — Лимончик стянул с пальца два золотых кольца с рубинами. — Заложу пару — вот и твои миллионы. А ребяткам деньги вернуть надо, обязательно даже. Экий негодяй Фомин! Сам нахлестался и друга не уберег!

Потрясенный Ковальчук молчал. Конечно, Ермаков и Репьев решат, что он пропил казенные деньги и сбежал. Дело табак!

— Чего же ты молчишь? Язык отняли? — насмешливо спросил Лимончик. — Твою дурью башку спасти хотят, а ты чванишься! Ну, шут с тобой, выкручивайся, как знаешь! — Яшка постучал кольцами по стакану. — Я в институте благородных девиц не обучался, за твои черные глаза денег дарить не собираюсь. Услуга за услугу, товар за товар: я тебе деньги ссужу, через мальчиков своих документы твои и робу разыщу, а ты мне...

— Чего зря болтаешь! — огрызнулся Ковальчук. — Деньги, документы вернешь? Чего я начальству скажу? Чем отлучку оправдаю?

— Пустяк! — усмехнулся' Лимончик. — Главное — твоя добрая воля, остальное — моя забота.

Боцман 'исподлобья посмотрел на Яшку: «Разве можно верить этому бандиту?» Но тот говорил с такой уверенностью, что подумалось: «А вдруг и впрямь можно из беды выкрутиться?»

— Чего от меня требуется?

— От тебя требуется, чтобы команда «Старой черепахи» получила месячный отпуск.

— Я по-серьезному спрашиваю...

Лимончик легонько стукнул пальцем по голове боцмана:

— Перестали работать винтики! Отгадай загадку: по какому случаю всей команде дают отпуск?.. Не знаешь? Отпуск дают по случаю неотложного капитального ремонта судна. Ну, допустим, мотор вдруг сломался... — Лимончик насыпал из стоящей на столе коробочки горсть чаю, протянул боцману: — Жуй подольше! Водкой вонять не станет.

Серафим стал жевать чай, соображая, что единственный способ выбраться отсюда — хотя бы для. виду согласиться с предложением бандита. Он не подозревал, что в чай всыпано снотворное.

В шестом часу утра рабочие Морзавода нашли на Военном спуске, под Сабанеевым мостом, до полусмерти избитого моряка-пограничника. Бушлат и китель моряка были в нескольких местах распороты кинжалом, но, к счастью, кинжал едва задел тело. На голове кровоточила рваная рана, — от левого виска до уха. Моряк был в бессознательном состоянии. Провизор аптеки на улице Старостина, куда рабочие притащили моряка, сделал ему перевязку и привел в чувство.

Моряк тотчас же схватился за карман кителя: «Все на месте!..»

— Рана у вас не опасная, — сказал провизор.— Очень удачно вас ударили. Кость цела, кожу только содрали.

Вскоре в аптеку прибежал запыхавшийся Ермаков.

— Жив, Серафим?!

— Я что, деньги целы!.. — пробормотал Ковальчук.

6

Утром «Валюту» поставили на прикол для капитального ремонта двигателя.

С превеликим трудом, как и осенью, Ермаков и Ливанов раздобыли в портовых мастерских запасные части.

Заодно было решено отремонтировать корпус шхуны, а также сменить такелаж.

— Отплавала наша «старуха»! — шутил Ковальчук, получая в Рыбаксоюзе двушкивный блок и тали для подъема тяжестей.

Команда шхуны надеялась на отпуск, все порядком устали, но Ермаков объявил приказ о ремонте «Валюты» своими- силами. Мастерские порта потребовали для этого полтора месяца.

Распределив работу и оставив шхуну на попечение Репьева, Андрей пошел в больницу. Шел и волновался: как-то его встретит Катя? Правильно ли тюнял ее Макар Фаддеевич? Со дня первого посещения больницы прошло почти две недели. За это время Репьев уже два раза навестил девушку. Он говорил, что Катя поправляется и вспоминает Ермакова. Андрей не знал даже, с чего ему начать разговор. То он решал: «Войду в палату и сразу признаюсь, что люблю ее еще сильнее, чем любил раньше, скажу, что жизнь без нее не мила»; то, наоборот, думал ни слова не говорить о своих чувствах и только извиниться за прошлое; то убеждал себя, что, собственно говоря, ему не в чем извиняться и следует вести себя так, будто между ним и Катей не было никакой ссоры.

Катя обрадовалась приходу Ермакова. Сжала его руку ладонями и долго, не мигая, смотрела ему в глаза.

Андрей сказал, что все — и мать, и Макар Фаддеевич, и Ливанов, и Никитин — кланяются ей и желают скорее поправиться. Анна Ильинична прислала кукурузных лепешек и наказывала все до одной съесть.

— Мне так надоело лежать, — пожаловалась Катя.

— Зато вы отдохнете. Она покачала головой:

— Я еще больше устану. Вот лежу и все думаю, думаю. Ночью проснусь, и всякие нехорошие мысли в голову лезут, а голова у меня дурная стала: читать не могу — буквы прыгают, в ушах звон какой-то. Вдруг так останется на всю жизнь? Прощай тогда мое учение! А я врачом хотела быть, ребятишек лечить. Профессор Авдеев рассказывал мне, что скоро медицина станет делать чудеса: ни чахотки, ни тифа, ни скарлатины не будет... А как Макар Фаддеевич? Все кашляет?

— Кашляет, — ответил Андрей. — Ах, Катюша, Катюша! Ну зачем вы так рисковали?..

— Я должна была это сделать... — ответила она и улыбнулась.

— А теперь ты не сердишься на меня? — спросил Андрей снова, как раньше, назвав ее на «ты».

— Нет, Андрей.

— А ты знаешь, почему я так говорю? Потому, что люблю тебя, — сказал он. — Сильнее, чем раньше...

Катя ничего не ответила Андрею, только снова взяла его руку и, молча, закрыв глаза, перебирала его пальцы.

Так, не выпуская руки Андрея, она и уснула, и он просидел у ее койки полчаса, а может быть, и час, боясь пошевелиться и нарушить ее покой.

Белая повязка на голове Кати подчеркивала болезненную бледность лица, и вся она была такой хрупкой, тоненькой.

«Милая... Катя... Катюша...» В сердце, в душе было столько нежности, светлых намерений, больших надежд.

Андрей, осторожно поправив спустившееся на пол одеяло, взглянул в последний раз на Катю и тихонько вышел из палаты. «Надо зайти к главному врачу».

Профессор встал навстречу Ермакову и, поглаживая седые взъерошенные волосы, протянул руку:

— Мир тесен, батенька мой, тесен мир! Не узнали меня? А я вас еще в прошлый раз приметил. Авдеев моя фамилия, Евлампий Нестерович Авдеев, впрочем, можете называть меня товарищем. Теперь все товарищи! Помните, как мы с вами спорили в вагоне?.. Да-с, батенька, мой!.. Ну, кто старое помянет, тому глаз вон, а для моряка глаз — орган наинеобходимейший.

Ермаков назвал себя, сел на пододвинутый профессором стул и только было собрался спросить о здоровье Катюши, как профессор сам сказал:

— Гражданку Попову обещаю поставить на ноги в лучшем виде. Можете не тревожиться.

7

Никитин принял Ермакова и Макара Фаддеевича вне очереди, хотя они и пришли на полчаса раньше назначенного срока.

— Я вас вызвал вот по какому поводу, — сказал он, передавая Ермакову и Репьеву протокол допроса Орехова-Петрюка. — Вот они, какие дела! — произнес Никитин, выждав, пока Ермаков и Репьев прочитали до конца густо исписанные листки. — Как видите, сия птица эсеровской породы. Пела она и по английским и по американским нотам, а тихий часовщик Борисов — явный резидент английской разведки. Давно работает в России, правда, с перерывом. Судя по времени установления его связи с Ореховым-Петрюком и открытию мастерской на Греческом базаре, это именно его и высадил в августе Антос Одноглазый у Люстдорфа.

Никитин открыл табакерку, вытряхнул на обрывок газеты несколько крупинок махорки.

— Андрей Романович, подсыпь-ка мне твоего табачку.

Ермаков достал кисет.

— Докатились эсеры до ручки: заодно с бандитами и шпионами!

— Им нечего было и докатываться, они со дня рождения враги народа, — вступил в разговор Репьев.

— Вот именно, — поддакнул Никитин, свертывая козью ножку. — А поддельными документами этого типчика снабдил в Ростове Чириков.

— Ну, а какая им выгода, если бы потонула «Волга»? — спросил Андрей.

— Очень даже большая выгода: «Волга» привезла машины — это раз, порт закупорила бы надолго — два. И сам пароход — тоже не мелочь. К тому же борисовы, петрюки-ореховы да антосы с лимончиками не только в Одессе орудуют. Врагов у Советской республики кругом пруд пруди. Успевай поворачиваться! Нам спать некогда. Нельзя нам спать! Уснешь — обскачут, обскачут — сожрут! Они хотят, чтобы Советская республика подольше сил не набрала. О новой интервенции помышляют. Мечтают о ней, готовятся. Ты подумай-ка, чего английские капиталисты у нас в России лишились, всякие нобели и детердинги. Английские буржуи спят и видят Баку — так и пишут в своих газетах, не стесняясь: «Если, — говорят, — нефть — королева, то Баку — ее трон».

— Не видать им этого трона как своих ушей! — сказал Ермаков.

— И я так думаю, — сказал Никитин. — Мы все в этом уверены, а английские капиталисты мечтают, и французские, и американские... Знаете, кого американцы нам сюда во главе своей АРА прислали? Мистера Уайта, личного друга Гувера, а Гувер до Октябрьской революции владел в России акциями одиннадцати нефтяных компаний. Вот она, помощь голодающим!.. Не зря Владимир Ильич говорил, что на каждом долларе — ком грязи и следы крови. Уайту мы вежливо предложили срочно закончить дела и убираться восвояси в Америку: хватит, пошпионил, улик достаточно, только что за руку не поймали. Он и не упирался даже — рыло в пуху! — Никитин задумался. — Такие вот дела... Орехова-Петрюка с его эсеровской бандой мы взяли, а с их английским хозяином возни будет, видно, побольше. Этот Борисов, судя по всему, шпион первого класса. Протянул свою сеть от Одессы до Крыма. Вчера его агентов арестовали в Севастополе...

— Недаром его сюда Сидней Рейли прислал,— сказал Репьев.

— Да, уж не зря, — согласился Никитин. И обратился к Ермакову с неожиданным вопросом: — Сколько еще времени простоят лунные ночи?

— Завтра последняя, — ответил Ермаков.

— Насчет ремонта «Валюты» всем известно?

— В порту наверняка все знают.

— Раз в порту, значит во всей Одессе, — усмехнулся Никитин. — Беспроволочный телеграф! А как твои альбатросы, научились быстрее перебирать шкоты и фалы?

— Я считаю, что да.

— Точно! — подтвердил Репьев! — Он замучил команду парусными учениями.

— Если бы меня мучили только парусами, я был бы самый счастливый человек, — рассмеялся Никитин. — Ну-ка, подвигайтесь ближе.

Ермаков и Репьев склонились над столом, где лежала карта Одесского района. Никитин вооружился карандашом.

— Я полагаю, если этот англичанин Борисов — так пока будем его звать — собирается покинуть Одессу, — а после провала группы Орехова-Петрюка ему гостить у нас опасно, — то. до наступления темных ночей морем удирать он не рискнет: побоится береговых постов.

— А поездом или через Днестр? — спросил Ермаков.

— Не исключено, что попытается, но о поезде и о Днестре разговор не с вами. Нас с вами сейчас интересует море, а посему следует решить, где лучше наготове держать нашу «Старую черепаху» — «Валюту». Ты не сердишься, что я ее так назвал? — улыбнулся Никитин Ермакову. — Ну и хорошо, что не сердишься. Нам даже выгодно ее прозвище: пусть антосы думают, будто она черепаха. Борисов, — конечно, если он решил бежать морем, — воспользуется услугами Антоса: имеются точные данные, что Антос работает под его началом.

Раздался резкий телефонный звонок. Никитин поднял трубку:

— Слушаю... Да. Вот видишь, прав я был. В Херсоне он и не появлялся. Да, я понял тебя, отлично понял, понял все твои намеки... Теперь не зевай!.. Пришлю тебе подмогу... Репьев приедет... Завтра же приедет, ожидай... Будь здрав!..

— Куда это тебя? — шепотом спросил Андрей у Репьева.

— Не знаю! — пожал плечами Макар Фаддеевич.

— Все идет хорошо! — сказал Никитин, снова склоняясь над картой, и, секунду помолчав, уточнил: — Пока все идет нормально.

— Как же так, товарищ председатель, — недовольно произнес Ермаков, — Макар Фаддеевич мне на «Валюте» необходим.

— Свят, свят, какие речи слышу! — рассмеялся Никитин. — А давно ли ты говорил, что можешь управляться на «Валюте» один? Окончательно, значит, столковались. Добре, добре! — И уже серьезно Добавил: — Извини, Андрей Романович, но придется суток на двое вас разлучить. Людей у нас мало, мало у нас людей. Обещали в губкоме человек десять подкинуть, да пока их нет... Так где нам лучше Держать нашу «Старую черепаху»?

Во. всем облике Никитина было сейчас столько твердости и уверенности в своей силе, что Андрей не мог не восхищаться им. Впервые встретив этого человека, Ермаков настроился против него. Как можно ошибиться, поверив первому впечатлению! И Репьев вовсе не «сухарь» и не склочник «себе на уме», а честный, смелый товарищ.

— Так что ты, капитан, скажешь? — озабоченно произнес Никитин. — Куда мы определим нашу шхуну? За тобой слово.

Андрей внимательно посмотрел на карту морского участка. За четыре месяца беспрерывного плавания он изучил здесь каждую мель, каждый риф, и минные поля, и изменчивые течения.

— Я бы ждал их вот здесь, — он указал пальцем на Большой Фонтан.

— Почему?

— Среднее место на выходе из Одесской бухты. Откуда ни поступят вести об Антосе, всюду можно будет попытаться его нагнать.

— А я бы их ждал на Малом Фонтане, — сказал Репьев. — Около Малого Фонтана есть выходы из катакомб. А в показаниях Орехова говорится о встрече с англичанином в катакомбах. Видно, англичанин знает катакомбы, а Яшка Лимончик в них как дома.

— Резонно, — подтвердил Никитин. — Но я считаю, что Борисов может попытаться уплыть из рыбацкого поселка на Тринадцатой станции. Вот тут,— Никитин нарисовал на карте кружочек. — Имею основание утверждать, что артельщик Тургаенко — знаете его? — тоже связан с Антосом. Недели три назад Тургаенко переправлял кого-то с берега к Антосу.

— Тем более мой вариант лучше: я перехвачу Антоса на выходе из бухты, — вставил Ермаков.

— А как тебе сообщить?— нахмурился Никитин. — Радиостанции у тебя ведь нет.

— Ракеты достанем, — подсказал Репьев.

— Один ум хорош, три лучше! — Никитин откинулся на спинку стула. — Следовательно, на этом и порешим. Сейчас ваша задача — всячески распространять слух, будто «Валюта» выйдет из ремонта не раньше как через месяц; ремонт продолжайте: красьте, пилите, строгайте, но... в любую секунду будьте готовы сняться с якоря.

— Есть в любую секунду быть готовым сняться с якоря! — ответил Ермаков.

Только теперь он вполне оценил план Никитина. Ведь надо же было додуматься!..

Когда Серафим Ковальчук признался в том, что никто на него не нападал, а так, только для обмана его поцарапали, и чистосердечно рассказал, как все было на самом деле, Ермаков пришел в ярость. Не задумываясь над последствиями, он выхватил пистолет:

— Ах ты, предатель!..

— Стреляй, Альбатрос, стреляй! Туда мне, мерзавцу, и дорога! — покорно согласился боцман.

Может быть, Ермаков и в самом деле пристрелил бы Ковальчука, если бы в каюту не спустился услыхавший крик Репьев.

— О чем шумим? — спросил он спокойно. — Проверка оружия?

Андрей бросил пистолет на стол.

— Забери, а то я эту медузу прикончу.

Он не мог Даже смотреть на Симу Пулемета. Желваки так и ходили у него на лице.

Макар Фаддеевич взял пистолет со стола, вложил в кобуру Ермакова.

— Ты знаешь, что он, подлец, сделал? — начал Андрей. — Лимончику нас чуть не продал за бутылку водки...

— Я не думал даже... — начал было боцман.

— Молчи! — прикрикнул Ермаков.

— А может, мы его все-таки выслушаем? — застегивая кобуру, сказал Макар Фаддеевич.

Выслушав откровенную исповедь Ковальчука, Репьев сразу сообразил, что за предложением Лимончика скрывается какой-то коварный замысел, и настоял на том, чтобы они втроем немедля отправились в Губчека.

Никитин, не прерывая, выслушал Ермакова и боцмана и словно бы даже обрадовался всей этой истории.

Андрей не поверил своим ушам, услыхав заключение председателя:

— Вы, Ковальчук, идите на шхуну, и чтобы о происшествии с Лимончиком не слыхала ни одна душа. А если встретите этого самого Фомина или Яшку и они вас будут спрашивать через третьих лиц, как идут дела, скажите, что все в порядке: мотор, мол, сломан...

Боцман ушел, не чуя от счастья ног: «Поверил мне, председатель, поверил...»

— Чудак ты человек! — обратился тогда Никитин к Ермакову. — Разве можно упустить такой случай? Ковальчука пальцем не трогай — и так пережил не меньше тебя. По натуре-то ведь он честный, жизнью пожертвует, а вину свою загладит. Все надо сделать так, как ждет Лимончик. Не всерьез, конечно. Пусть товарищ Ливанов сделает вид, будто мотор сломался. Понятная география?..

Но только сегодня, выслушав план председателя, Андрей окончательно понял эту «географию».

Объяснив все детали предстоящей операции, Никитин пожелал командиру «Валюты» и его помощнику ни пуха ни пера.

— Товарищ председатель, — смущенно сказал Ермаков, — у меня к вам и к товарищу Репьеву просьба есть.

— К обоим сразу?

— К обоим...

— Чего же молчишь? Проси. Если в наших силах — уважим.

— В партию я хочу вступить. Прошу у вас рекомендацию.

— В партию? — живо переглянувшись с Репьевым, переспросил Никитин. — Дело хорошее. Правильно решил! Я лично дам, а как ты, Макар Фаддеевич?

— С удовольствием, — ответил Репьев, — Андрею Романовичу давно пора в партию вступить.

Глава IV

1

Проводив Ермакова и Репьева, Никитин выслушал доклад транспортного отдела и вместе с секретарем губернской комиссии по борьбе с детской беспризорностью и представителем губкома комсомола обсудил, как организовать трудовую коммуну для малолетних правонарушителей, где достать для них посуду, белье, токарные станки, продукты и прочее.

С наступлением холодов беспризорники устремились из центральных районов республики на юг, и Феликс Эдмундович Дзержинский строго-настрого приказал всех их собрать и приучить к трудовой жизни.

Оставшись, наконец, один, Никитин долго ходил по кабинету. Привычка мерить шагами пол выработалась у него еще в тюрьме. Когда ходишь, как-то лучше думается, да и нельзя же целый день сидеть сиднем, надо хоть немного размяться.

Была уже глубокая ночь. В окно хлестал дождь, в трубе камина назойливо выл ветер, и где-то в нижнем этаже приглушенно стрекотала пишущая машинка.

«Накурили мы — топор вешай!» Никитин взобрался на подоконник, отдернул занавеску, распахнул форточку, глубоко вздохнул.

Если бы кто-нибудь из чекистов вошел сейчас в кабинет, он бы немало удивился: предгубчека стоял на подоконнике и глядел в кромешную тьму.

Там, в темноте, парк, море, а Никитин ни разу за целый год не гулял по аллеям этого парка и не купался. А говорят, плавать в море легче, чем в реке: вода соленая и потому более плотная.

Секретарь губкома приглашал как-то еще летом на пляж в Аркадию, но сам не смог поехать. Подумали об отдыхе — и то хорошо.

Холодный ветер и капли дождя приятно освежили лицо, и Никитин вспомнил свою семью, своих Танечку и Оленьку, которые жили с Надей в холодном, голодном и таком далеком Петрограде. Как жаль, что дети растут без его отцовского внимания и все заботы о их воспитании легли на плечи Нади! А ей ведь тоже некогда уделять много времени дочерям. В последнем письме она писала, что райком партии назначил ее заведующей женским отделом, работа важная, очень интересная, но домой попадаешь только поздно вечером. Восьмилетняя Танечка сама готовит ужин и укладывает младшую сестренку спать...

Долго ли еще ему придется жить с семьей врозь? По сути дела, из двенадцати лет, которые минули после женитьбы, он был дома не больше трех, да и то урывками. Как вступил в Петрограде на «Путиловце» в партию, так почти сразу пришлось уйти в подполье. Потом арест, Нарымская ссылка, побег через тайгу и болота и снова подполье в Иванове и Нижнем Новгороде, арест, снова тюрьма, вплоть до семнадцатого года, до революции.

Тяжелая была жизнь, но другой он не хотел бы. Если бы ему сказали: «Никитин, начинай жизнь сначала», — он ответил бы, как Дзержинский: «Я хочу ее прожить так же...»

В борьбе за революцию заключалась его радость, его счастье. Да, и радость и счастье!..

«Ну, хватит! Вот мы и отдохнули!» Никитин захлопнул форточку и спрыгнул на пол. Закурил, сел за стол и начал писать очередную информационную сводку в Харьков.

Скоро ли придет долгожданный час, когда можно будет сообщить: «Сегодня закончена ликвидация шпионско-диверсионной организации, возглавляемой...»

Пока что неизвестно даже, какова подлинная фамилия англичанина-часовщика.

Никитин чувствовал себя в состоянии какого-то повышенного нервного напряжения и какой-то неясной тревоги. Все ли учел он сейчас? Все ли подготовлено к новым возможным случайностям и неожиданностям, которые нельзя точно предугадать? Удастся ли на этот раз вовремя нажать на все рычаги и изловить, наконец, хитрого и умного врага? Это он, конечно, приехал от Сиднея Рейли. Наверняка он.

Меньше всего думалось об удовлетворении самолюбия. Никитин не ждал, похвалят ли его в Москве и в Харькове. Да, собственно .говоря, за что его хвалить? Чека для того и создана, чтобы бороться с врагами революции, и раскрыть заговор — не какая-то особая заслуга, а кровная обязанность чекиста.

Волновало другое: каждый лишний день затянувшейся борьбы мог нанести ущерб Советской республике, каждый час мог стоить новых тяжелых жертв трудовому народу... Какой замечательный у нас народ! Если бы десятки и сотни людей — рабочих, служащих, крестьян — не помогали Чека, то борьба была бы во сто крат труднее.

Эти люди не требовали в награду ни денег, ни хлеба, они не помышляли о славе, не подозревали, что их поступки подчас равносильны подвигу. Они видели в этом свой долг.

Никто не заставлял Катю Попову рисковать жизнью, никто не сулил Олесе Семенчук золота за спасение Ивакина. Боцман Ковальчук совершил тяжелый проступок, но переборол страх и отдал себя на суд Чека.

Разве найти нашим врагам таких помощников? Никогда! Только корысть, классовая ненависть или трусость, могут дать им подручных.

Думая так, Никитин не обольщал себя и не надеялся на легкий успех. Он отлично понимал, что много, еще впереди трудностей, и, сопоставляя все данные и факты, представлял, что наверняка сейчас сопоставляют факты и собирают свои силы Рейли и его агент — часовщик Борисов и другие, не известные еще враги. Врагов этих много, против них не на жизнь, а на смерть воюют и Лунин в Киевской губчека, и Андреев в Ярославле, и Гвоздев в Нижнем Новгороде, и сам Дзержинский в Москве...

Никитин любил писать сводки. Обобщая сделанное, он еще раз все продумывал и частенько, отодвинув бумагу в сторону, заносил в блокнот новое задание самому себе, новые, только что пришедшие в голову мысли.

Во время последнего допроса Орехов-Петрюк обмолвился, что в Одессу недавно приезжал белогвардейский полковник, некий Коновалец. От имени удравшего с немцами гетмана Скоропадского он советовал эсерам установить более тесные связи с националистами. Эсеры якобы отказались от предложения Коновальца. И вдруг именно сейчас Никитин подумал: Коновалец действует по наущению немецкой разведки; немцы, как и англичане, тоже делают ставку на буржуазных националистов, ставку с дальним прицелом... Они явно объединяют свои усилия... Поставив точку, Никитин передал сводку секретарю. Теперь бы на боковую и минут двести поспать. Но дневной план еще не выполнен — следует часик позаниматься английским языком, а утром навестить Николая Ивакина. Ивакин находился в десяти верстах от Одессы, на тайной квартире. Не дай бог, если Тургаенко узнает о том, что расстрелянный Семен Остапчук жив. Даже в Губчека никто, кроме председателя, не знал, где находится Николай.

Взявшись за толстый словарь, Никитин пробормотал про себя: «Да, кстати!» Придвинул блокнот и записал: «Выяснить у Ермакова, как у него идут занятия по немецкому...»

2

Рано утром Никитин позвонил по телефону в Люстдорф:

— Кудряшев? Здравствуй! Приехали отпускники?.. Отлично! Собираетесь гулять?.. Правильно! Телефонистка, почему вы перебиваете?.. Голубиная станция? Соединяйте... Никитин слушает... Откуда прилетел?..

Спустя несколько минут, рассматривая принесенный Чумаком листок бумаги, мелко испещренный неразборчивым почерком, Никитин пробормотал:

— Ничего не разберу... Ты, Чумак, знаешь почерк начальника поста острова Тендра?

— Товарища Горбаня? — переспросил Чумак, склоняясь рядом. — Это не он, не его почерк. Это кто-то другой писал.

— И, очевидно, левой рукой! — Никитин поднес записку к настольной лампе. — Ого! Плохо дело...

— Подписал Вавилов, — глядя через плечо председателя, прочитал Чумак.

— Соедини-ка меня с Ермаковым. Чумак повернул ручку полевого телефона:

— Стоянку «Валюты»... Ермаков у аппарата, товарищ председатель!

Никитин взял трубку:

— Ермаков?.. Никитин говорит. Прикажи боцману приготовиться к срочному выходу в море и к приемке груза... Продукты, обмундирование... Через полчаса привезут. И прикажи запасти пресной воды... Бочек семь... Сам немедля ко мне. Я посылаю за тобой машину... Быстренько!..

Никитин положил трубку телефона, снова взял и перечел записку. «Оправдал себя Вавилов!..»

«Зачем сейчас на Тендру? — недоумевал Ермаков, поднимаясь по лестнице Губчека. — Неудачное время для рейса. Очень неудачное!..»

— Вот что, Андрей Романович, — встретил его Никитин, — как погрузитесь, немедля снимайтесь с якоря. Надо забросить все на Тендру. На вот, прочитай. — Он передал Ермакову письмо Вавилова.

— Серьезная история!.. Это что же, тот самый Вавилов, что сбежал у Кудряшева? — с трудом разобрав записку, поинтересовался Ермаков.

— Тот самый. А чему ты удивляешься? Это мы его в секретную командировку послали... Действуй! К ночи «Валюта» должна вернуться на стоянку...

Ермаков глянул на барометр. Никогда еще за все четыре месяца барометр не падал так низко.

— Кстати, Андрей Романович, — сказал Никитин уже другим тоном. — Я приказал перевезти Катю Попову из больницы к вам домой. Ты не возражаешь? В больнице она скучала, а дело идет на поправку...

У подъезда Губчека Ермакова остановила незнакомая старушка:

— Скажите, пожалуйста, не вы командир моего Макара? Мой сын — Макар Репьев.

Андрея поразили ее добрые карие глаза. До чего Макар Фаддеевич похож на нее!

— Вы могли бы мне рассказать, как он там, в вашем море?.. А ему передайте, что мы все здоровы и Леночка со Светиком выдержали экзамены.

Лрмаков торопился, ему некогда было слушать разговорившуюся старушку. Оказывается, у Репьева есть дети! Макар ни разу не говорил об этом.

— И передайте ему, пожалуйста, вот эти пирожки, его любимые, из картофеля. Вас это не затруднит?

— С удовольствием, обязательно передам. А вы скажите супруге товарища Репьева, что он скоро придет домой.

Старушка пристально посмотрела на Ермакова:

— Вы не знаете? Ее ведь нет, нашей Сонечки, ее англичане расстреляли...

3

Услыхав о предстоящем рейсе на Тендру, Ковальчук проверил крепость парусов и снастей. Не любил он ходить в штормовую погоду к острову, завоевавшему среди моряков Черноморья мрачную славу «могилы кораблей».

Тендрой называлась узкая песчаная коса, усыпанная ракушками и вытянувшаяся в море с запада на восток на целых тридцать миль. В самом широком месте она не превышала двух верст, а в некоторых участках во время хорошего наката волны перехлестывались с одной стороны острова на другую.

Летом к Тендре приходили рыбаки на лов кефали и скумбрии. А зимой, кроме трех смотрителей маяка и десяти пограничников, на острове обитали только зайцы да лисицы.

Лет двенадцать назад кто-то посадил на западной стрелке Тендры три серебристых тополя. Они разрослись и являлись единственным украшением кусочка пустыни, заброшенного в открытое море.

С декабря, а то и с ноября — смотря по погоде — до конца зимы Тендра была фактически отрезана от материка. Свирепые восьми- и десятибалльные штормы, быстрые изменчивые течения, предательские отмели не давали возможности подойти к острову ни одному судну, поэтому продовольствие, пресная вода и топливо заготовлялись на полгода. «Валюта» только месяц назад доставила на Тендру зимнюю одежду, продовольствие, уголь и воду, и Ковальчук не мог понять: куда же все это подевалось?

Метеорологическая станция предсказывала, что к ночи шторм достигнет семи-восьми баллов. Начиналась полоса зимних бурь, бушующих по двадцать суток кряду. Недаром со вчерашней ночи шел снег. Того гляди, ударят морозы.

Лишь после выхода в море Ермаков рассказал команде, что произошло на Тендре. Сутки назад, ночью, к острову подошла фелюга Антоса Одноглазого. Контрабандисты напали на пост, обстреляв пограничников из пулемета.

Начальник поста Горбань и трое бойцов убиты. Склад с продовольствием и обмундированием и самый пост сожжены. Пограничники отступили на маяк. Если «Валюта» не доставит свой груз, то на острове все погибнут от голода.

— Голубь с Тендры прилетел, комиссару записку доставил, —объяснил Ермаков боцману.

Командир не имел права сообщать, что еще писал Вавилов, а в конце записки говорилось:

«Сегодня ночью Антос идет к Тургаенко за каким-то пассажиром».

Как это узнал Вавилов, оставалось неизвестным…

Вместо обычных при попутном -ветре трех часов «Валюта» добиралась до Тендры все четыре.

Вполне понятно, что Антоса у острова давно уже не было. Старшина поста сообщил, что Одноглазый пытался атаковать маяк, но не смог ничего поделать и удрал с наступлением шторма.

— Приказано взять на шхуну красноармейца Вавилова,— сказал старшине Ковальчук.

— Убили они его. Он от них убежал, ему вдогонку три пули послали. Написал записку и скончался, бедняга.

За пять рейсов шлюпка благополучно выгрузила на берег ящики и мешки с продовольствием и одеждой и бочонки с пресной водой.

Ковальчук сидел на румпеле, четверо краснофлотцев лихо загребали. Когда шлюпку несло крутым гребнем на отмель, боцман командовал:

— Весла береги!

Пограничники подхватывали шлюпку за борт и вырывали ее из густой холодной воды.

— Принимай рафинад! — кричал им Ковальчук. — Море не подсласти! ,

Мокрые, закоченевшие люди бегом оттаскивали драгоценный груз подальше от воды.

— Утром было минус восемь, — крикнул старшина поста, — к ночи ждем десять!

— Поспешай!— торопил Ковальчук, тревожно поглядывая на темнеющий горизонт.

За время выгрузки шторм достиг шести баллов. Ветер крепчал с каждой минутой. Волны и тучи брызг то и дело заслоняли низкий остров.

Когда шлюпка вернулась, «Валюта» снялась с якоря и ушла от Тендры под зарифленными парусами. Ермаков спешил добраться к вечеру обратно в Одессу.

4

Вершины окружавших дом молодых тополей раскачивались, голые ветви постукивали друг о друга, в решетчатом заборе тонко посвистывало, калитка вздрагивала и стучала щеколдой, флюгер на крыше крутился волчком.

Прибой шумел так гулко, будто море взобралось на обрыв, затопило виноградник, и волны ударялись уже совсем рядом, за коровником.

На прихваченную морозом землю косо сыпался снег.

Три человека с винтовками подошли к саду с морского берега, разъединились: один остался на углу, второй — у середины ограждающего сад забора, третий — у ведущей к морю калитки.

Трое других расположились в узком переулочке, ограничивающем сад с западной стороны, двое осторожно пробрались в примыкающий с востока к саду виноградник.

Когда, таким образом, дом и сад были оцеплены, Кудряшев и его спутники поднялись на крыльцо-веранду, и начальник поста тихонько постучал в дверь.

Никто не ответил. Тогда он постучал настойчивее. Несколько минут люди стояли молча, кто-то, согреваясь, притопывал.

Тоскливо, назойливо пел флюгер на крыше.

— Спит, и бог с ним, незачем будить, пошли обратно, — раздался в темноте чей-то баритон.

— Проснется! — Кудряшев снова начал стучать. За дверью послышалось шарканье ночных туфель.

— Свои, свои, Карл Иванович! Чего это ты заспался?

— Айн секунд!

— Очищай ноги, не заноси грязь в хату, — шутливо прикрикнул Кудряшев на друзей и первым вошел в сени, освещенные керосиновой лампой, которую держал Фишер.

— Принимай гостей, Карл Иванович, извини, что мы нагрянули. Дружки из Одессы приехали, с «Валюты». Ремонтируется их шхуна, ну, и пожаловали. Погулять хотим. Угостишь?

Федор снял шинель, отряхнул от снега островерхий шлем и пригласил товарищей:

— Вот сюда, ребята, вешай.

Карл Иванович поставил лампу на стол, запахнул полы халата и, позевывая, смотрел на поздних гостей.

Вместе с Кудряшевым прошли не то пять, не то шесть человек: трое смущенно столпились у порога, оглядывая комнату, остальные старательно вытирали в сенях сапоги.

— Ну и холодище, прямо-таки как на Северном полюсе! — сказал Кудряшев и остановился перед висящим на стене зеркалом, приглаживая ладонями курчавые волосы.

В зеркале отражалась вся комната, обставленная старинной мебелью, семейные фотографии в черных узорчатых рамочках, большие часы с кукушкой, растворенная в темную спальню дверь.

— Знакомьтесь, ребята, вот это и есть председатель нашего поселкового Совета, товарищ Фишер, Карл Иванович — мой хороший приятель.

— Очень хорошо, гут! Твои друзья — есть мои. Прошу ожидать. Зетцен зи зих, садитесь! Будем пить молодое вино, — улыбнулся Фишер.

— Ты не особенно беспокойся, Карл Иванович! — дружески сказал Кудряшев.— Закусочка у нас своя, а вот винца ни у кого, кроме тебя, попросить неудобно.

Фишер вышел через кухню во вторые сени, а гости расселись вокруг покрытого суконной скатертью стола.

— Это что же, все хозяйская родня? — громко спросил кто-то, кивая на фотокарточки.

— Родня-то у него большая, а живет один-одинешенек. Дети в Сарепту уехали, жена померла от тифа, — так же громко ответил Кудряшев, осматривая комнату.

У Фишера явно никого не было. Предположение не оправдалось: видимо, приехавший к нему под вечер неизвестный человек — о появлении его сообщил наблюдавший за домом Фишера боец — успел уехать незамеченным. «Проглядели мы его!» — с досадой подумал Кудряшев,

Вскоре Фишер вернулся с вином. Компания сразу оживилась, разложили на столе принесенную с собой закуску.

Первый тост, как и полагается, был произнесен за хозяина, второй за то, чтобы подольше ремонтировалась «Валюта», — кому охота плавать в окаянную штормовую погоду!..

Часа в два ночи пограничники распростились с гостеприимным хозяином и, распевая песни, покинули дом.

— Какие новости, товарищ начальник? — задержав в дверях Кудряшева, тихо спросил Фишер. — Разыскали Мерца в Херсоне?

Кудряшев махнул рукой:

— А это уж не моей голове забота. Ну, спасибо тебе, будь здоров, спокойной ночи!..

— Добрых снов!..

Фишер запер дверь, вернулся в комнату, прислушался к удаляющимся голосам, отогнул край веревочного коврика, поднял обнаружившуюся в полу крышку подполья, встал на колени и шепотом по-немецки сказал:

— Ушли! Можно выходить...

Из подполья вылез часовщик Борисов. Фишер хотел было захлопнуть крышку.

— Не закрывайте! — остановил его англичанин на чистом немецком языке. — Эти пьяницы могут вернуться... Доверяет ли вам Кудряшев?..

— Надеюсь, что да.

— Извините меня, барон, но в нашей работе нельзя жить иллюзиями и надеждами. Уверены ли вы в этом?

— Вы же слышали, сэр...

— Сэр Робинс,— подсказал англичанин. — Теперь я могу вам назвать, свое подлинное имя.

— Вы же слышали, сэр Робинс, этот Кудряшев всегда советуется со мной, в гости ходит ко мне...

— Очень хорошо... Вам легче будет работать, если вы будете чаще пить с этим чекистом вино... Я уезжаю... Да, я должен уехать, — ответил Робине на немой вопрос Фишера. — Я благодарю вас за все, что вы сделали для нашего общего дела.

Часовщик сел на стул, брезгливо отодвинул с края тарелки.

— Ваша честная работа будет отмечена. Я, Стафорд Робине, обещаю вам, что шеф германской разведки господин Николаи не позже чем через две недели будет самым подробным образом информирован о той помощи, которую вы нам оказали. Возможно, мы с вами еще встретимся и, может быть, еще до войны с Россией. Да, я уверен, что ошибка истории не повторится и в будущей войне наши страны будут не противниками, а боевыми друзьями. Теперь у нас один общий противник — большевизм. Мы уничтожим Советы и разделим эти обширные земли, населенные варварами. И я надеюсь, — Робине улыбнулся, — я надеюсь, что недалек час, когда барон Пфеффер, — я могу вас называть так один на один? — получит во владение обширные поместья там, где он с такой храбростью выполняет сейчас свой долг представителя западной цивилизации... Вы не будете любезны угостить меня стаканом вина? Я хотел бы на прощание выпить с вами по стакану «Алигате».

Пфеффер достал из буфета чистые стаканы и наполнил их вином.

— Благодарю!.. За ваше счастье, барон! За наших общих друзей — генерала Макса Гофмана и Сиднея Джорджа Рейли.

Робинс торжественно поднял стакан и осушил его маленькими глотками.

— Ваш Люстдорф, барон, райское местечко, и мы с Рейли обязательно приедем к вам в гости на виноградный сезон.

— Я буду рад приветствовать вас, — ответил Пфеффер. — Я надеюсь, что тогда приедет и генерал.

— Он мудрейший человек.

Робинс оживился, взглянув на часы.

— Только в голове мудреца мог родиться замечательный план крестового похода на большевизм: Англия, Франция, Германия и Италия сметут красную заразу.

— Вы верите в реальность этого союза? — спросил Пфеффер.

— Если бы я не верил, если в него не верил и ваш шеф — полковник Николаи, тогда бы мы не сидели сейчас вместе. Как говорит Рейли, это настолько необходимо, что это должно быть... Во имя этого мы идем с вами на подвиг. И мой совет вам, барон, только совет: создавайте законспирированные группы верных людей во всех ваших колониях в Одесской губернии. Старайтесь проникать во все звенья советского аппарата, еще больше войти в доверие к большевикам. Это ключ к победе, ключ от ваших будущих поместий... И пока не предпринимайте никаких активных действий. Никаких!..

5

Выйдя из дома Фишера, друзья Кудряшева, громко распевая, дошли до переулка. Остановились.

— Будем ждать товарища Репьева, — прошептал Кудряшев. — В случае чего, брать их без шума — и сразу в машину. Теперь по местам.

Снег валил густыми хлопьями, и на улице посветлело от него.

Недавние гости вернулись обратно к темному домику, окружили его со всех сторон. Кудряшев стал у крыльца веранды за стволом тополя. «Неужели мы ошиблись и зря затеяли весь спектакль?.. Как же тогда выпутается Репьев?..»

А Макар Фаддеевич лежал в это время в комнате немца под кроватью, сжимая в руке наган и, чтобы, лучше слышать, осторожно подтянулся на локтях и прислонился ухом к свешивающемуся с кровати одеялу.

Все получилось, как придумал Никитин: пока немец ходил за вином, Репьев, нарочно задержавшийся вместе с двумя товарищами в сенях, быстро проскользнул в комнату и спрятался под кроватью.

Вот когда пригодилось знание языков! Правда, англичанин и немец говорили очень тихо и Макар Фаддеевич не все понимал, но из обрывков фраз ему стала ясна картина вражеского плана. Ну, на этот-то раз им уже не уйти! Для этого стоило пролежать под кроватью и не два часа.

— Нам пора! — Робинс снова посмотрел на часы с кукушкой.

Пфеффер надел высокие сапоги, кожанку, кепку, вынул из шкафа и подал Робинсу ватную куртку, шапку и варежки.

— Погасите лампу, — прошептал Робине.

Репьев не ожидал этого, но тотчас успокоился: пусть выходят, Кудряшев ждет их. Разговор англичанина с немцем полностью разоблачил их, на допросе они не отопрутся...

Глухо хлопнула крышка, и наступила тишина. Дверь даже не скрипнула.

Репьев секунду полежал и вдруг все понял: «У них есть подземный ход!»

Он стремительно вылез из-под кровати, включил карманный фонарик. Комната была пуста. Схватился за кольцо в крышке люка, крышка не поддавалась: ее заперли изнутри.

6

Пока Репьев выбежал на крыльцо, пока они вернулись с Кудряшевым в дом, вскрыли люк и выбрались по подземному ходу к овражку за виноградником, Робине и Пфеффер успели ускакать. Осветив землю фонариком, Макар Фаддеевич обнаружил на снегу следы подков.

Кудряшев и четверо бойцов оседлали лошадей и поскакали по следам; но едва ли они догонят врагов: во-первых, темно и следы обнаружить трудно, во-вторых, упущено минимум пятнадцать минут.

Выслушав по телефону все эти неприятные новости, Никитин приказал Репьеву немедля ехать на Большой Фонтан, где с наступлением темноты дежурила «Валюта», и ждать там дальнейших приказаний.

Репьев сказал, что часовщик — теперь выяснилась и его фамилия, Робине, — говорил о предстоящей встрече с Яшкой Лимончиком. Вероятно, англичанин намеревается сегодня удрать. Откуда и как? Он может попытаться переправиться через Днестр в Румынию— команда усилить охрану границы на берегу реки дана еще вчера утром; он может попробовать выехать поездом прямо из Одессы, а то и с ближайшей станции, под видом безобидного крестьянина — транспортному отделу Губчека приказано: усилить бдительность. Подробными описаниями часовщика Борисова и Яшки Лимончика снабжены все уполномоченные и агенты; наименее вероятно, чтобы Карпухин-Борисов-Робинс избрал путь куда-нибудь в сторону Первомайска или Николаева — словом, в глубь страны, но не исключено и это, — и на всех шоссе и проселках выставлены дозоры. Приказ: осматривать все повозки, проверять документы у всех пешеходов. Остается море, и это наиболее вероятный вариант, — все береговые посты предупреждены, близ всех рыболовецких причалов устроены засады, подвижные наряды — жаль, что так мало пограничников!— обходят побережье с наступлением темноты. О появлении в пределах видимости Антоса и вообще всякого неизвестного судна заставы должны немедленно сообщать в Одессу и на Большой Фонтан.

Особое внимание было уделено блокированию всех подъездов и подходов к Тринадцатой станции — стоянке артельщика Тургаенко.

Само сабой разумеется, все это делалось втайне, и тот же Тургаенко никогда бы не догадался, что небольшой табор цыган, раскинувший две палатки над обрывом, связан с Чека, а черноглазая молодая цыганка, предлагающая погадать на счастье, — комсомолка...

Метеорологическая станция прислала сводку погоды на предстоящие сутки: «Облачность выше средней, видимость на море — двести-триста метров, ветер от пяти до шести баллов. Обильный снегопад. Ожидается дальнейшее понижение температуры».

Прочитав сводку, Ермаков проворчал, что предсказателям погоды следует поучиться у дельфинов,— дельфины так разыгрались, что к утру будет никак не меньше семи баллов.

— Поглядел бы я на этих ученых, если бы они пошли с нами к Большому Фонтану, — сказал Андрей Ковальчуку.

Однако, как ни плоха была погода для морских прогулок, «Валюта» храбро пошла навстречу шторму, и, когда после доклада Репьева Никитину позвонил с Большого Фонтана Чумак, сторожевая шхуна была уже на месте.

— Езжай на Тринадцатую, — приказал Никитин Чумаку, — будь настороже.

Глава V

1

Выехав из овражка, Пфеффер и Робине пересекли одесское шоссе, углубились метров на триста в степь и рысью поскакали по направлению к городу. Объезжая стороной Большой Фонтан, они услышали сквозь шум усиливающейся непогоды рокот автомобильного мотора, но не могли, конечно, догадаться, что это едет человек, слышавший их тайную беседу.

Робине назвал Пфефферу место, где их ждет Яшка Лимончик, предоставив знающему окрестности колонисту самому выбирать наиболее безопасный путь.

Место это — крохотная бухточка между Тринадцатой станцией и Одессой —никогда не служило рыбакам для стоянки не только потому, что берег здесь круто падал почти к самой воде и не имел подъездов, по которым можно было бы вывезти улоз, а также из-за окружавших бухточку скал и подводных камней. Требовалось большое искусство, чтобы даже при небольшом волнении подойти к берегу. Зачем рисковать без нужды!

Но именно поэтому из всех предложенных Тур-гаенко пунктов Робине выбрал названную бухточку. Он понимал, что в других местах Губчека наверняка будет их подстерегать.

Чтобы отвлечь внимание пограничной охраны, помощники Яшки должны устроить по соседству шум. Само собой разумеется, о подлинной цели демонстрации знал только один Лимончик, а он был заинтересован в побеге не меньше англичанина. Даже Долговязый, которому было приказано отвлечь чекистов, не знал, что Яшка уезжает из Одессы в длительный «отпуск». Лимончик не имел привычки посвящать подручных в свои планы, и они не посмели даже спрашивать, для чего нужно «пошуметь» на берегу именно сегодняшней ночью.

Лимончик ждал Пфеффера над обрывом, у скрытого в кустах выхода из катакомб, откуда он вылез с маленьким и довольно тяжелым чемоданчиком, наполненным добычей — драгоценностями и золотом...

Тургаенко из предосторожности целый день и вечер просидел дома. После истории с Остапчуком он боялся доверять кому бы то ни было и решил действовать в одиночку.

Порывистый, злой ветер, волнение на море и снег не предвещали хорошего. Как раз напротив стоянки разместились цыгане, и поэтому Тургаенко не решился воспользоваться шаландой. Он вышел, бесшумно прикрыл дверь, прижимаясь к стене дома, дошел на носках до угла, лег на холодный заснеженный песок и пополз вдоль берега у самой линии прибоя. Дважды ему пришлось прятаться за камни — мимо проходил пограничный патруль. «Что-то их сегодня больно много?..» — с тревогой подумал артельщик.

Так, ползком, хоронясь за камнями, Тургаенко добрался до небольшой лодки. Теперь требовалась быстрота. Он поднялся и, приподняв нос лодки, столкнул ее в набежавшую волну. Откатываясь назад, волна подхватила лодку, артельщик заработал кормовым веслом. «Сошло!..»

А спустя каких-нибудь три-четыре минуты на стоянку прибыл Чумак. Войдя в дом, он разбудил рыбаков:

— Где ваш артельщик?..

2

Лимончик начинал уже нервничать, когда появились, наконец, англичанин и немец. Лошадей они оставили в полукилометре от берега у знакомого Пфефферу садовода.

Яшка хотел было сказать часовщику о том, что сегодня утром «Валюта» ходила в море, но сообразил: сейчас лучше помалкивать, — новость доказывала провал всей истории с Симой Пулеметом. Англичанин рассвирепеет, и, кто его знает, не придет ли ему в голову блажь отказаться от побега. А Лимончик не желал оставаться в Одессе ни одного лишнего часа.

— Сейчас начнется, — сказал Яшка, поглядев на светящийся циферблат часов.

И точно в назначенную минуту со стороны расположенного неподалеку курорта Аркадия раздались выстрелы. Долговязый поднял шум, инсценируя нападение на склад приморского ресторана.

Англичанин молча пожал Пфефферу руку, и тот скрылся в кустарнике.

— Пошли! — шепнул Робине Лимончику.

Внизу послышался топот ног: трое пограничников пробежали в сторону Аркадии. Остановившийся было Яшка снова начал спускаться. Он первым спрыгнул с камня на прибрежный песок и не успел оглянуться, как под левую лопатку ему вонзился кинжал. Яшка приподнялся на носки, выронил чамодан, выгнул руки назад, схватился за рукоятку кинжала и упал лицом на камни.

Робинс бесцеремонно перевернул убитого, расстегнул у него пальто, пиджак, вытащил два бумажника, спрятал к себе в карман, схватил чемодан и побежал к скале, за которой стояла лодка Тургаенко.

3

Рассвет наступил мутный, со снегопадом. Милях в девяти от Одессы снегопад сменился метелью. Брызги, снег, ветер слепили глаза.

Ермаков и боцман стояли у штурвала, с трудом направляя «Валюту» наперерез тяжелым волнам, которые вырастали перед самым носом и, пронзаемые бушпритом, заливали бак.

Ермаков сомневался, удастся ли в такую осатаневшую погоду увидеть рыбачью лодку. И вдруг она вынырнула в двух кабельтовых с левого борта. Буквально вынырнула из пены, брызг и снега. Да к тому же не одна, а вместе с шхуной Антоса Одноглазого.

Антос только что принял с лодки пассажиров и, бросив ее на волю волн, поднял паруса.

«Валюта» пронеслась мимо «грека», оставшегося за кормой. Стрелять на таком расстоянии при сильном накате было бессмысленно. Словно забыв о крепком норд-осте, Ермаков скомандовал:

— Поворот через фордевинд, гика-шкот травить! Шхуна покатилась под ветер, резко накренилась,

паруса наполнились, грозя перевернуть ее. Пограничники крепко держали шкоты в руках.

Репьев, стоящий у пулемета вместе с Соколовым и Уланцевым, невольно прикусил губу.

Едва «Валюта» стала бортом против ветра, как раздались слова новой команды:

— Кливер-шкоты травить!

Пограничники понемногу перепускали между пальцев мокрую снасть. Корма шхуны подошла к линии ветра.

— Грот на гитовы!

Пограничники поспешно подтянули нижнюю кромку паруса к рее, чтобы он не работал. «Валюта» повернулась в желаемом направлении, и Ермаков произнес слова последней команды:

— Кливер-шкоты травить!

Парус распустился в нормальное положение, и все облегченно вздохнули.

— Пятнадцать лет на флоте, а такого не видал! — прошептал Ковальчук.

Теперь шхуна оказалась мористее «грека» и отрезала ему путь к бегству, как и в памятный день аварии на минном поле.

— Подсекай парус! — крикнул Ермаков Макару Фаддеевичу.

Гулко пробарабанив, пулеметная очередь сбила гребень волны перед форштевнем «грека». Следующая очередь продырявила кливер. Но Антос не сдавался. Он поставил все паруса до места, и его шхуна резко рванулась вперед. Однако пулемет сделал свое дело: прорванный кливер не выдержал напора восьмибалльного ветра и лопнул, разлетевшись в мелкие клочья...

Погоня продолжалась не меньше часа. Расстояние между судами медленно, но уменьшалось.

— Нагоняем! Нагоняем! — обрадованно крикнул Ермакову Репьев.

Лохматыми чудовищами неслись над морем низкие тучи. Ветер ревел в снастях с неистовой силой.

Антос попытался поднять новый кливер, но его тотчас сорвало, а у «грека» была одна надежда на паруса. Стало ясно, что игра проиграна. «Валюта» находилась всего в нескольких десятках сажен от шхуны контрабандиста,

Тогда контрабандисты также открыли пулеметный огонь и ранили Соколова. Он упал, попытался подняться, но не смог: окатившая палубу волна потащила его к борту, и Репьев едва успел подхватить сигнальщика и отнести в кубрик.

Через несколько минут «Валюта» поравнялась с «греком». Перестрелка усилилась. Ермаков видел, как были ранены два контрабандиста и какой-то человек выбросил за борт чемодан.

Вначале Андрей думал взять Антоса на абордаж, но все усиливающееся волнение вынудило отказаться от этого заманчивого плана: судна разбились бы друг о друга. Оставалось, идя рядом, пережидать шторм. Все равно Одноглазый уже никуда не уйдет.

Вскоре шторм вынудил прекратить стрельбу. Теперь в первую очередь следовало думать о безопасности судна.

Ермаков оставил на мачте только взятые в рифы грот и кливер и повернул шхуну против обезумевшего ветра.

Положение шхуны Антоса было куда опаснее: она была меньше «Валюты», и море швыряло ее без пощады. Волны одна за другой перекатывались через небольшое суденышко, сломали мачту и смыли весь рангоут.

На нос «Валюты» с грохотом обрушилась стена воды вышиной в добрых полтора этажа.

С ревом и одновременно с каким-то булькающим шипением холодная вода затопила палубу и стоящих у штурвала Ермакова, Ковальчука и Репьева. Макару Фаддеевичу показалось, будто его ударили тяжелой доской, и он уцепился за поручни, к которым его прижала волна.

— Не зевай! — крикнул Ермаков.

Он крикнул еще что-то, но Репьев не расслышал. Его внимание привлекла шхуна врага, поднявшаяся на гребне соседней волны, готовой вот-вот опрокинуться на шхуну. Казалось, еще секунда — и шхуна грудой обломков рухнет на палубу «Валюты».

Макар Фаддеевич невольно отпрянул, но «Валюта» сама взлетела на гребень, и шхуна очутилась уже где-то далеко внизу в провале между гигантскими волнами.

Через секунду «Валюта» снова провалилась между холмами и опять приняла на свою палубу лавину бушующей воды. Когда же с вершины нового гребня пограничники оглядели море, они уже не увидели шхуны — на ее месте чернели лишь головы барахтающихся людей.

Репьев не верил своим глазам: «Ведь вот только что это судно было здесь, рядом!..»

— Шлюпку на воду! — скомандовал Ермаков и кивнул боцману: — Товарищ Ковальчук, спасай!

Приказ показался Репьеву безрассудным: «Разве можно кого-нибудь спасти?..»

Но спустя минуту кургузая шлюпка упрямо заныряла по волнам. В веслах сидели Уланцев и Петров, у руля — Ковальчук.

Тщетно старался Репьев уследить за крохотной шлюпкой. Вспененные волны то и дело скрывали ее. «Неужели их уже перевернуло?»

Но вот лодчонка показалась на высоком гребне, мелькнула на какую-то долю секунды, снова исчезла и снова взлетела на волне. Отчетливо были ьидны отчаянно загребавшие пограничники. Свирепая волна отнесла их далеко в сторону, но Ковальчук снова направил шлюпку к «Валюте». Волна перекатилась через утлую посудину, и Репьев увидел, как она наполнилась водой.

— Принимай! — крикнул Ермаков. Трое пограничников выбросили концы, но они погрузились в воду. Полузатопленную шлюпчонку стремительно ударило о корпус «Валюты» и разбило в щепы. В ней находилось восемь человек. Ухватиться за концы и выбраться на палубу шхуны смогли только пятеро.

Уланцев и двое контрабандистов не дотянулись до канатов, и прежде чем с «Валюты» успели бросить новые, пловцов отшвырнуло в сторону сажен на десять. Три головы появились над водой и тотчас скрылись, погребенные большим валом.

Спасенными оказались Ковальчук, Петров, Антос, один из его матросов и сутулый человек в ватной тужурке. Пленных немедля заперли в кормовой кубрик. Ермаков на минуту спустился в каюту взглянуть на барометр. Подвижная синяя стрелка указывала бурю...

Штормовало весь день и весь вечер. Ветер сбивал с гребней волн пену и пылью нес ее над морем.

Ермаков и Ковальчук с трудом удерживали шхуну вразрез волнам. «Валюта» вздрагивала всем корпусом, а кругом, во тьме стремительно спустившейся ночи, взметывались волны. Они то и дело накрывали шхуну. Придавленное тоннами соленой воды суденышко задирало к тучам бушприт, и пограничники считали секунды, пока лишенная силы вода не сбегала обратно за борт.

Трюмы были задраены. Корпус шхуны еще крепок. И, прислушиваясь к стону шпангоутов, Ермаков надеялся, что они выдержат десятибалльную трепку. Репьев держался за протянутый вдоль палубы леер.

«Скорее бы день! Скорее бы наступил день! При свете шторм не так страшен...»

Команда «Валюты» боролась против бури с ожесточением: убрали паруса, прикрутили сорванный с блоков тузик, упорно держали шхуну против волн. Парусина покрывалась льдом. Шкоты затвердели на морозе, и, хватаясь за них, люди в кровь царапали себе руки, ломали ногти.

Море зловеще гудело. И «Валюта», все хуже слушаясь руля, рыскала в разные стороны.

4

Минули вторые сутки, а шторм все не утихал. Он вырывал в одесском парке деревья, высоко, точно кленовые листочки, нес над домами содранные с крыш железные листы.

Тревожные радиосигналы бедствия звучали в эфире: в Новороссийске выкинуло на камни пароход, прибывший из Петрограда за цементом, в Ялте разбило буксир «Сильный», на траверзе Бургоса наскочил на банку и затонул итальянский танкер «Неаполь», у турецких берегов терпел бедствие английский эсминец.

Барометр продолжал падать. Шторм принес с северо-востока массы холодного воздуха. Улицы Одессы покрылись сухой снежной крупой. Корка ледяного припая окружила гавань. Ветер, ошалев, дул с силой двенадцати баллов...

Лежа в кровати, Катя Попова тревожно прислушивалась к голосам урагана. Она знала, что такое шторм в двенадцать баллов, и все-таки ждала: вдруг откроется дверь — и войдет Андрей!

Море взяло у нее отца, неужели оно отнимет у нее и любимого?..

— Авось судьба смилостивится, спасется наш Андрюша, — успокаивала Катюшу Анна Ильинична.

Никитин не был моряком и потому также надеялся: может быть, «Валюта» уцелеет, хотя в управлении пароходства ему сказали, что «Валюта» наверняка уже давно потонула. На всем Черном море не нашлось бы десяти моряков, которые поверили в спасение девятитонной шхуны...

А она все еще боролась, боролась, несмотря на то, что ветер снес за борт и мачту и последнюю шлюпку.

«Немного бы потеплело, — думал Ермаков, — хотя бы немного потеплело».

С каждым часом становилось все холоднее, и волны, обрушиваясь на палубу, не сбегали уже целиком за борт, а увеличивали слой льда на палубе. Спардек, поручни трапа, остаток оборванного такелажа, люки трюмов, пулемет, буксирные кнехты — все было покрыто толстым слоем льда. Бушприт превратился в ледяную болванку чудовищной толщины.

Пограничники, не зная отдыха, скалывали глыбы льда, но с каждой минутой его становилось все больше. Шхуна оседала.

Несмотря на старания Ермакова, неотлучно стоявшего у штурвала, «Валюта» все чаще подставляла волнам правый борт, он заметно быстрее обледеневал, и судно постепенно кренилось направо.

Боцман и Репьев вместе со всеми скалывали лед. Может быть, это еще не гибель? Замерзли руки и ноги, и лицо перестало чувствовать холод, но еще бьется сердце и напряженно работает мозг...

Ермаков будто не замечал смертельной опасности, глухим, охрипшим голосом отдавал короткие точные приказания, и как ни трагично было положение, Макар Фаддеевич не мог не восхищаться командиром.

Ночью от перенапряжения лопнул износившийся вал. Шхуна понеслась без парусов, с мертвой машиной, гонимая ветром.

В просветах между поредевшими тучами Ермаков увидел звезды и по ним определил направление. Он один знал, что «Валюту» несет к Тендре, на подводные камни.

Вдобавок ко всем бедам, волны обломили перо руля, часто взлетавшего над водой, и шхуна стала неуправляемой.

«Конец!» — подумал Репьев. И вдруг голос Ермакова:

— Боцман! Рубить остатки мачты! Достать запасные паруса! Рубить фальшборт, связать всё вместе!

— Есть! — донеслось с палубы.

Чтобы удержать шхуну носом против волн, Ермаков решил бросить плавучий якорь. Через несколько минут с бака выкинули за борт на длинном канате крепко связанные доски и паруса. «Валюту» резко тряхнуло, и она повернулась форштевнем к югу.

Ермаков подставил ветру щеку, определяя его силу, и крикнул, стараясь, чтобы все его слышали:

— Сбавляет шторм! Переменился ветер...

Репьев не мог видеть в темноте лицо командира, но отчетливо расслышал в голосе Ермакова твердую и спокойную уверенность...

5

В Одессу «Валюту» привел на буксире «Нестор-летописец».

Счастье еще, что шхуна осталась цела. Правда, она пришла в порт без рангоута, со сломанными фальшбортом и бушпритом, без единой шлюпки, с вышедшим из строя двигателем, с чуть ли не наполовину заполненным водой трюмом, но все же она осталась цела.

Утром, после того как Ермаков приказал выбросить за борт плавучий якорь, шхуну отнесло течением к западной оконечности острова Тендра.

— Чуть-чуть бы правее — и поминай как звали: разбило бы на подводных камнях, — сказал Андрей Макару Фаддеевичу.

Руль к тому времени починили, и, пользуясь течением, Ермаков направил «Валюту» за песчаный остров, как за надежный мол. Там шхуна села на мель, и вся команда, кроме боцмана Ковальчука и командира, получила приказ перебираться на маяк: отогреться, покушать, утолить жажду.

Перевезли на Тендру и пленников.

Антос попытался выпрыгнуть за борт, а когда его связывали, кусался, пинался, и три пограничника едва с ним управились. Но он не утихомирился даже связанный, продолжая ругаться по-английски и по-русски.

— Заткните ему глотку! — разозлился Ермаков.

Серафим Ковальчук с великим удовольствием выполнил этот приказ.

— Допрыгался, одноглазый дельфин!

Антос мычал, но уже ничего не мог поделать, и только глаз его, черный и злой, горел ненавистью.

Англичанин не сопротивлялся. Шторм словно пришиб его. Позеленевший, дрожащий от холода, он не глядел на пограничников.

Репьева перетащили на берег на руках. Терпеливо перенеся страшный шторм, не высказав во все эти дни ни одной жалобы, а, наоборот, подбадривая всех, теперь, когда опасность миновала, он совсем неожиданно для Ермакова сел на обледенелую палубу, закашлялся, и горлом у него хлынула кровь.

Андрей даже растерялся:

— Что с тобой, Макар? Худо тебе?

— Это пройдет... Пройдет это, — едва выговорил Репьев.

— Сейчас мы на берег тебя доставим, на маяк... Отогреешься, кипяточку выпьешь.

Андрей вспомнил о встрече с матерью Макара Фаддеевича, сунул руку в карман плаща: картофельные пирожки давно превратились в клейкую кашицу.

— Матушку твою я встретил, извини, пожалуйста, забыл тебе сказать, пирожков она дала... Велела передать, что твои Леночка и Светик здоровы.

Макар Фаддеевич вытер ладонью с губ кровь и слабо улыбнулся.

— Приедем в Одессу, я обязательно тебе их покажу, ты услышишь, как они играют на скрипке...— И опять закашлялся.

С Тендры Ермаков послал Никитину голубиной почтой рапорт. А на другое утро, воспользовавшись установившимся после бури недолгим затишьем, за «Валютой» пришел «Нестор-летописец».

6

Антоса Одноглазого расстреляли по постановлению коллегии Одесской губчека в феврале 1922 года. На допросе он держался нагло, пытался острить, говорил, что давно мечтал познакомиться с Никитиным и очень рад, что получил, наконец, такую возможность. Он так и не раскрыл все свои тайны, несмотря на показания пленного матроса, который оказался куда более разговорчивым. Матрос сразу сказал, что Антос вовсе не грек, а англичанин, уроженец Южной Африки. Из англичан состояла и вся команда шхуны. В последние годы войны они ходили на английском парусном судне-ловушке в Средиземном море под португальским флагом и неожиданно нападали на немецкие торговые корабли, а потом часть матросов была переведена на шхуну Антоса для секретной службы. Антос Одноглазый жил в Греции под видом рыбака чуть ли не с 1912 года.

Этот же матрос рассказал и о высадке Робинса с подводной лодки (конечно, матрос не мог знать его фамилии) и подробности о судьбе Ивана Вавилова и расстреле Николая Ивакина.

Карла Фишера-Пфеффера арестовали в ту же ночь, когда он, проводив Робинса, пробирался к дому садовника, у которого оставил лошадей. Коло-, ниста Мерца в Херсоне не нашли. Во время допроса барон Пфеффер признался, что Мерц бежал за границу и он назвал его фамилию, чтобы войти в доверие к Кудряшеву.

Фишер подтвердил и догадку о шифрованных надписях на номерных знаках люстдорфских домов. Цифры означали: сколько сажен до развилки шоссе, далеко ли до ближайшего колодца в степи, какова глубина моря напротив старого маяка, какую нагрузку может выдержать мост у сухого лимана и т. д. и т. п. Словом, приди завтра в Люстдорф вражеская армия, она по этим самым цифрам, никого не спрашивая (жителей могли заранее выселить), получила бы полную оценку всей округи.

Пфеффер орудовал не один. В его шпионскую организацию были втянуты и многие другие коло« нисты. Шпионские ячейки оказались почти в каждом пограничном поселке.

Карпухин-Борисов-Робинс своим упорством напомнил Никитину эсера Чирикова. Англичанин сказал, что он никогда даже не был в Англии и бежал с Антосом потому, что надеялся найти в Турции лучшую жизнь. Во время очной ставки с Ореховым-Петрюком он заявил, что впервые видит этого человека.

Но упорства англичанина хватило не надолго. Никитин приказал привести на очную ставку дворника, к которому Робине заходил вскоре после приезда в Одессу, и Пфеффера. Первым Чумак ввел в кабинет дворника.

— Этого человека вы тоже не знаете?

— Нет, я вижу его впервые.

— Он, он! — воскликнул дворник. — Я по голосу щ его узнал. Как же вы меня не знаете? Вы мне от господина Рейли благодарность выразили, и альбомчик его я вам передал. Вы Карповым назвались.

Никитин кивнул Чумаку, и тот ввел в кабинет Пфеффера.

— Неужели вы откажетесь и от друга по совместной борьбе с большевизмом? — спросил Никитин и повернулся к сидящему у окна Репьеву. — Макар Фаддеевич, помоги нам сэкономить время: напомни сэру Робинсу содержание его беседы с бароном Пфеф-фером... Да, да, не удивляйтесь, сэр Робине. Нам пришлось немного поиграть с вами в прятки: во время вашей беседы в комнате находился вот этот наш товарищ...

Робине схватился за пуговицу тужурки, и Никитин увидел — руки англичанина дрожат.

— Ну, что вы скажете теперь? — спросил Никитин, когда Репьев закончил краткое изложение подслушанного им разговора.

— Я должен сказать... — начал Робине. — Я хочу сказать, что Сидней Рейли ошибся. Он говорил мне, будто чекисты — плохие контрразведчики.,.

После всей этой истории не было уже нужды держать в тайне пребывание Николая Ивакина. Он приехал в Одессу, и Никитин предоставил ему отпуск.

— Куда же ты поедешь? На Волгу, в Сормово?

Ивакин смутился и лишь на повторный вопрос ответил, что перед поездкой домой хотел бы навестить Олесю Семенчук...

7

В мае в Одессу пришла из Туапсе только что спущенная на воду новая моторно-парусная шхуна «Оля», с Балтики по железной дороге привезли портовый катер «Ваня», из Таганрога прибыл буксир «Сильный».

Вместе с капитально отремонтированной «Валютой» все эти суда составили первый Черноморский пограничный отряд.

Командовать отрядом предложили Ермакову, но Андрей попросился на учебу в Петроградское военно-морское училище.

— Вы, товарищ Никитин, сами ведь говорили, что чекистам обязательно надо учиться.

— Ничего возразить не могу, учись, товарищ Ермаков. Надеюсь, что потом опять вернешься к нам в Чека. Нам предстоит еще очень упорная борьба с врагами Родины, упорная, трудная и долгая.

Никитин помолчал, и Андрею показалось, что он взгрустнул.

— Катя с тобой поедет? — спросил Никитин.

— Да, — кивнул Андрей. — Она поступает на медицинский факультет.

— Ну, поздравляю. Смотри береги ее, не обижай. У тебя ведь характерец немного сумасшедший...

Их провожали в конце августа. На вокзал пришли Анна Ильинична с соседкой и все друзья: и Никитин, и Павел Иванович Ливанов — он был теперь механиком морского отряда, и Серафим Ковальчук — его «азначили командиром «Валюты», и Николай Ивакин с Олесей и ее братишкой Петрусем, и только что выписавшийся из больницы Макар Фаддеевич с Леночкой и Светиком.

Незадолго до отхода поезда на вокзал приехал И профессор Авдеев.

— Ну, вот-с, батенька, и опять в дорогу. Как это у вас, моряков, говорится: счастливого плавания!..

Поезд отошел от Одессы поздно вечером. Андрей открыл окно, и они с Катей молча смотрели в темную степь. Им было и радостно и печально. Над Одессой долго еще горело зарево. Пахло чебрецом и еще какими-то степными травами, но Андрею чудилось, что это пахнет родным Черным морем...

Пограничные рассказы

«Пост семи героев»

(Из хроники Алай-Гульчинской пограничной комендатуры)

К рассказам не принято писать предисловий, однако события, о которых речь будет ниже, требуют нескольких предварительных слов.

В Киргизии многие знают историю высокогорного пограничного поста Кашка-Су и, рассказывая ее, обязательно добавят, что на том месте, где стоял пост, воздвигнут памятник, на котором высечены имена семи комсомольцев-пограничников.

Если тебе, читатель, доведется побывать в тех местах, обнажи голову, суровым молчанием почти память героев и спроси свое сердце, так ли преданно бьется оно, как бились их сердца...

Дорога к «Посту семи героев» идет через Алайскую долину. По южную сторону долины возвышается Заалай. За хребтом — граница. Она извивается по ущельям, падает в пропасти, пересекает стремительные, пенистые, холодные реки, круто взбирается в горы...

В апреле 1927 года в этот район, охраняемый Алай-Гульчинской пограничной комендатурой, вторглись из-за рубежа басмаческие банды Барбаши Мангитбаева и Джаныбека-Казы.

Сотни басмачей, вооруженных старыми длинноствольными ружьями и новенькими английскими карабинами, напали на немногочисленные гарнизоны пограничных застав, стремясь прорваться в глубь Советской Киргизии.

1

О появлении басмачей первым сообщил на пост Кашка-Су вернувшийся под утро из дозора Иван Ватник: «По черному ущелью продвигается банда сабель в двести».

Старшина поста Андрей Сидоров решил немедля предупредить соседние заставы Ой-Тал и Ишик-Арт о грозящей им опасности. На Ишик-Арт он послал Ивана Ватника, на Ой-Тал направился сам.

Миновав спящий кишлак — с десяток прилепившихся к горному склону юрт, Сидоров услышал конский топот. Кто-то быстро приближался навстречу. Старшина придержал лошадь и скинул с плеча винтовку-драгунку. Из-за скалы выехал статный всадник. Сидоров с удивлением узнал в нем старого чабана Сулеймана из кишлака Сары-Бай. Они познакомились два года назад, когда пограничники учили киргизов косить траву и заготовлять на зиму сено. С тех пор Сулейман называл себя вечным другом «зеленых шапок»: овцы не гибнут больше от страшного джута[6].

Не слезая с разгоряченного коня, Сулейман с тревогой рассказал, что ночью в Сары-Бай приезжали неизвестные люди; они раздали манапам[7] винчестеры и патроны. Сегодня манапы ждут курбашей[8] — Мангитбаева и Джаныбека-Казы. Старшине ехать через Сары-Бай нельзя. Возможно, что сейчас басмачи уже в кишлаке.

Сидоров поблагодарил старика и посоветовал переждать день-другой на посту: вдруг басмачи дознаются, что Сулейман предупредил пограничников.

— Седая борода не сделала Сулеймана трусливым козлом! — гордо усмехнулся чабан и повернул обратно.

Путь на заставу лежал через Сары-Бай. Но, конечно, Сулейман прав — ехать там нельзя: угодишь в засаду. Сидоров направил свою низкорослую лошадь-киргизку в объезд Сары-Бая.

Узкая крутая тропа вывела старшину высоко в горы. Отсюда сквозь просветы в облаках виднелась Алайская долина и протекавшая вдоль ее бурная Кызыл-Су[9]. Размывая песок и глину, река окрасилась в бледно-кирпичный цвет.

- По берегам Кызыл-Су зеленели луга; на склонах росли кусты терескена и одинокие березы, храбро взбегавшие под самые облака, навстречу стройным, серебристым тянь-шаньским елям. Выше, над тропой, где летом цветут лиловые фиалки и красные маки, еще не стаял снег, подновленный ночной порошей.

У брода через безыменную речку, стремительно вытекавшую из ущелья и водопадом обрушивающуюся в пропасть, старшина остановился: от его взора не ускользнули едва приметные в осыпавшейся гальке следы конских копыт. На противоположном берегу они были еще влажными: неизвестные всадники проехали тут совсем недавно. Лошади, судя по короткому шагу, были или чем-то тяжело нагружены, или устали от дальнего пути.

«И здесь басмачи!» — Сидоров свернул в глухое ущелье.

2

Двое суток подряд начальник заставы Ой-Тал Воробьев не смыкал глаз и лишь под утро задремал, уронив голову на стол. Но тревожная дрема не сон — он вскочил с табурета, поправив сползшую кобуру: кто-то подскакал к заставе.

— Куприна, значит, не встретил? — нахмурился начальник, выслушав доклад старшины. — Я послал его с четырьмя бойцами вам в подкрепление.

— Не встретил, — подтвердил Сидоров. — Я ехал через ущелье. В Сары-Бае басмачи.

— Веселое дело! — в сердцах произнес Воробьев. Вторые сутки из самых различных пунктов на заставу поступали сообщения о появлении в горах басмачей. Однако до приезда Андрея Сидорова не было известно, что они уже так близко. Будь телефон, все обернулось бы по-другому, о басмачах давно знала бы комендатура, но разрушенную лавиной телефонную линию раньше июня не восстановить.

На заставе осталось всего пятнадцать бойцов, и распылять силы, направляя в кишлаки и на высокогорные посты новых пограничников, было явно неразумно.

На прощанье Воробьев сказал старшине: — Если Куприн не прибыл, уничтожь документы и пробивайтесь сюда. Все уничтожь! Понятно? Вшестером вам не продержаться. А я пошлю в Алай-Гульчу гонца...

3

Вместе с командиром отделения Куприным на усиление поста Кашка-Су направлялись пограничники Сомов, Охапкин, Багиров и Гребешков.

На рассвете, не подозревая о засаде, они въехали в расположенный по пути, спящий с виду кишлак Сары-Бай и тотчас были окружены несколькими десятками притаившихся басмачей. Схватка была неравной и недолгой. Под Куприным, Багировым и Сомовым сразу убили лошадей, и не успели пограничники подняться с земли, как их оглушили ударами прикладов.

Гребешков дрался упорно. Обнажив клинок, он врубился в гущу врагов, ранил двоих, но его вышибли из седла. Привстав на колено, Гребешков изловчился и нанес удар подскакавшему басмачу, но тут же был смертельно ранен в спину. Он был уже мертв, а его все еще кололи и били...

Дольше всех сопротивлялся Охапкин. Свалив в ожесточенной схватке троих басмачей, он вырвался из кольца банды и поскакал в горы.

Внезапно конь его оступился и, сломав ногу, рухнул. Разъяренные бандиты настигли Охапкина и взяли в сабли. Один удар рассек ему руку, сжимавшую драгунку, другой обрушился на голову.

Окровавленного, потерявшего сознание пограничника басмачи сбросили в пропасть...

4

Возвратившись с заставы Ой-Тал на пост Кашка-Су, Сидоров убедился в самых худших своих предположениях: посланная начальником заставы поддержка не прибыла. Хорошо еще, что благополучно вернулся из Ишик-Арта Иван Ватник, незамеченным проскочивший мимо басмаческого коша[10].

Старшина сжег документы, а потом велел вытащить во двор запас продовольствия, постели, книги, свалить все в кучу, облить керосином и поджечь.

С собой Сидоров взял только патроны и пулемет да разрешил Ивану Ватнику захватить общую любимицу — балалайку.

Пограничники сумрачно смотрели на пламя, уничтожавшее добро, с таким трудом доставленное в горы.

Какой же дорогой добираться до заставы? Через Сары-Бай ехать нельзя; ущельем, по которому старшина вернулся из Ой-Тала, рискованно — того гляди наскочишь на банду: он видел недалеко в горах дымы от костров. И Сидоров решил направиться дальним кружным путем, через старый, заброшенный перевал.

Поодиночке переехав повисший над пропастью, раскачивающийся, ветхий мост, пограничники поднялись на голую, замшелую скалу и вдруг увидели басмачей: десять бандитов в белых чалмах и разномастных халатах, лошадь к лошади преграждали тропу. И у каждого сабля и карабин. А слева, с крутого склона, спускались новые всадники в чалмах и халатах.

«Сколько же их? — прикинул Сидоров. — Сотня? Полторы?.. Что делать?» Путь назад под градом пуль был так же бессмыслен, как прыжок в пропасть.

— Прорвемся, — не оборачиваясь, негромко сказал старшина товарищам. — Вперед!

Пригнувшись к лукам седел, стреляя на полном скаку, пограничники врезались в цепь басмачей и прорвали ее.

Свист ветра в ушах, грохот выстрелов, искры из-под копыт, спазма в горле и одна мысль: «Скорее, скорее, скорее!..»

Ошеломленные дерзким маневром пограничников, басмачи ринулись вдогонку. Все ближе и ближе за спиной бойцов цокот подков, все громче и неистовее крики: «Алла, алла!..»

Верстах в четырех от поста, близ перевала, находилась старая заимка. В бураны и в непогоду пограничные дозоры заезжали сюда обогреться, высушить одежду, передохнуть. Сложенный из крепких толстых бревен домик мог служить на первых порах чем-то вроде редута. Притулившись к отвесной скале, почти у самого края глубокого ущелья, заимка как бы запирала узкую тропу, по которой в этом месте с трудом могли проехать рядом четыре всадника.

У этой-то заимки пограничники и спешились. Бросив на произвол судьбы коней, они вбежали в домик, забаррикадировали дверь, заложили окна камнями, оставив небольшие амбразуры.

— Мы должны- задержать банду, — сказал старшина Сидоров. — По дороге через Сары-Бай и через ущелье взять заставу Ой-Тал в лоб басмачам будет трудно —застава там не плохо защищена, а с тыла, с перевала...

Отлично понимали значение заимки и басмачи. Не рискнув сунуться под пули укрывшихся в маленькой крепостце пограничников, они дожидались наступления ночи. А ночью, едва молодая луна скрылась за гребнем хребта, начался бой,

В заимке никто не спал. Огня не зажигали, сидели в темноте, по очереди дежуря у окон.

— Ползут!— доложил вдруг прильнувший к амбразуре Николай Жуков.

— Стрелять только наверняка!— приказал старшина. — Ватник и Бердников, за мной!

Ночью из заимки можно проглядеть врагов, и Сидоров решил устроить заслон на тропе.

Иван Ватник и Яков Бердников выбрались вслед за старшиной из домика и залегли за камнями.

Где-то в горах сорвалась лавина. Еще не умолк ее гул, отраженный многоголосым эхо, как Сидоров выстрелил. Первый из ползущих по тропе басмачей, не вскрикнув, ткнулся лицом в камни и замер, второй вскочил я, не успев сделать шага, свалился в пропасть: Бердников стрелял не хуже старшины.

Тотчас басмачи, притаившиеся за скалами, открыли беспорядочный огонь.

В эту ночь басмачи трижды пытались прокрасться мимо заимки, чтобы окружить ее, но безуспешно.

Под утро, когда Сидоров и Бердников вернулись в домик, раздался негромкий стук в дверь.

— Откройте... Свои...

Сидоров приоткрыл дверь. В заимку вполз молодой киргиз, на спине у него лежал пограничник Владимир Охапкин, сброшенный бандитами в пропасть за кишлаком Сары-Бай. Охапкин упал в глубокий снег на дне пропасти, и это спасло его.

— Я видел, как басмач его кидал, — рассказал киргиз. — Мой комсомолец. Мой зовут Джурабаев Асылбек. Меня отец посылал. Я сын Сулеймана. Знаешь чабана Сулеймана Джурабаева?

Охапкину перевязали раны, напоили его водой.

— Куприн попал в засаду, — едва слышно прошептал он.

5

В старой конюшне, куда бросили связанных по рукам и ногам пограничников, была темень, хоть глаз выколи.

На дверях звякнул замок, голоса басмачей удалились.

— Сомов, как ты? — шепотом позвал Куприн.

— Цел я, товарищ командир, черепок малость повредили.

— И я цел, — отозвался Багиров.

Повернувшись, Куприн почувствовал плечом что-то мягкое. Вскоре, освоившись в темноте, он разглядел неподвижно лежащего человека.

— Товарищ, товарищ, откуда ты?..

Человек пошевелился, но ничего не ответил.

После полудня двери растворились, с улицы ворвалось солнце, и, прищурившись от яркого света, Куприн увидел, что рядом лежит председатель кишлачного совета Рехим-бай. Во рту у него торчал кляп.

В конюшню вошел человек с черной бородкой клинышком и отекшими веками, следом за ним два басмача втащили обессилевшего, окровавленного старика. Лицо старика было страшно изуродовано, на губах пузырилась алая пена. Куприн вздрогнул: это же чабан Сулейман!..

Бросив чабана на пол, басмачи подошли к Куприну. Пнув его в бок, один из них сказал на ломаном русском языке:

— Твоя принимает веру Магомета? Мангитбаев честь предлагает.

— Думай, пожалуйста, до второго восхода солнца. Ничего не придумаешь — уши отрежем, нос отрежем, снова думаешь, — с издевкой добавил человек с отекшими веками.

Куприн промолчал.

Басмачи заткнули пленным рты вонючей свалявшейся бараньей шерстью и, громко пересмеиваясь, ушли. На дверях снова звякнул замок.

Минули день, вечер, холодная ночь. Наутро опять пришли басмачи. Сказав Куприну: «Долго думаешь, плохо будет!» — один из них рывком вытащил изо рта Куприна клок шерсти, поднес к губам пиалу, наполненную прозрачной водой. Куприн отвернулся.

— Ой, скажи, пожалуйста, какой бай! — басмач зло заткнул Куприну рот и протянул пиалу Сомову, Сомов жадно прильнул к пиале, глотнул и тотчас выплюнул: вода была соленая. Басмачи оглушительно захохотали, довольно хлопая себя по бокам.

Наступила вторая ночь. Куприн сознавал, что некому прийти им на выручку, и в бессильной ярости скрипел зубами. «Неужто так и погибнем здесь?.. Что сейчас на посту Сидорова? И на заставе? Может быть, на них уже напали басмачи?»

Слева кто-то перекатывался с боку на бок. Кто? Спросить невозможно: вонючая шерсть слиплась во рту, шерстинки попали в горло. Напрягая силы, выгнув шею, Куприн чихнул. Кляп вылетел, как пробка из бутылки с перебродившей брагой. Потихоньку откашливаясь — не дай бог, чтобы услышали часовые, — Куприн почувствовал, как кто-то тронул его за ногу.

— Я, это я, — послышался сдержанный шепот.

— Багиров? — узнал Куприн по голосу.

— Я самый, товарищ командир, — подтвердил пограничник и, торопливо нащупывая узел, развязал стягивающие Куприна веревки.

— Это ты катался? — разминая затекшие руки, прошептал Куприн.

— Я... Со вчерашнего вечера катаюсь, еле-еле распутался. Хорошо, что бандюки ко мне не подошли.

Вдвоем они быстро развязали Сомова и Рехим-бая. Теперь нужно освободить старика Сулеймана. Куприн пошарил вокруг и наткнулся на скрюченные холодные пальцы чабана...

Тщательно обследовав все закоулки своей тюрьмы, пограничники решили попытаться сделать подкоп в дальнем от дверей углу. Они вооружились найденным в хуче мусора кетменем, пряжками от ремней и с ожесточением начали долбить закаменевший глиняный пол,

6

Восемь суток Сидоров командовал крошечным гарнизоном, отбивая ночные атаки басмачей, не пропуская банду к заставе.

Рассказ Охапкина о захвате басмачами кишлака Сары-Бай не оставлял сомнений: басмачи попытаются окружить заставу. Ясно, что Воробьев не может прийти на выручку. Однако Сидоров не сомневался, что вот-вот прибудет подмога из Оша. Смог же Ватник проскочить к заставе Ишик-Арт и обратно. Наверняка и гонец заставы доберется до Алай-Гульчи, до комендатуры...

Обнаруженный в заимке небольшой запас сухарей, рассчитанный на двух-трех бойцов, был съеден. Каждое утро Сидоров выдавал товарищам по половине сухаря. Сам он, как и все остальные, исключая Ивана Ватника, немедля сгрызал кусочек окаменевшего хлеба. А Ватник умудрялся дробить свою порцию на три и во время ужина делился крошками с раненым Охапкиным или Бердниковым. А оттуда, где расположились басмачи, ветер доносил запахи жареной баранины...

Мучимый ранами Владимир Охапкин и больной, в жару Яков Бердников лежали на скамьях. Ослабевшие от голода Валерий Свищевский, Иосиф Шаган, Николай Жуков и Джурабаев — вповалку на земляном полу. Андрей Сидоров с Иваном Ватником — они чувствовали себя лучше других — почти бессменно дежурили у амбразур. Басмачи атаковывали заимку лишь по ночам, но наблюдать за ними нужно было круглые сутки.

За восемь дней в часы затишья обо всем уже было переговорено. Зимой на посту Кашка-Су они почти никогда не находились все вместе, разве что случайно, в часы снежных бурь, когда неистовый горный ветер не давал возможности выйти из поста наружу. В другое же время жизнь их, размеренная, суровая, трудная жизнь стражей границы, протекала так же, как на любой пограничной заставе: кто-то был в служебном наряде на охране рубежа государства, кто-то отдыхал или чинил обмундирование, или читал учебник политграмоты, или, глядя сквозь окно на заснеженные хребты, видел родной завод, родную деревню, слышал колыбельную песнь матери, невнятное бормотанье бабки, отбивающей перед иконой земные поклоны, задорную комсомольскую песню: «По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там...»

Здесь же, в высокогорной заимке, осажденной басмачами, пограничники были все вместе и, продремав пару часов после тревожной ночи, не могли молчать, не излить душу друг перед другом, познавая мудрость жизни, ее красоту и свое назначение в ней через то, что называется простым словом «коллектив», сила которого лучше всего проявляется именно в часы испытаний.

Каждый, не таясь, поведал историю своей недолгой жизни, вспомнил родных и любимых, раскрыл сокровенные свои думы, тайны и мечты.

«Когда я окончил фабзавуч и сдал норму на слесаря третьего разряда, отец созвал гостей, своих старых дружков по цеху, и при всех подарил мне кронциркуль. Он с этим кронциркулем работал, когда на нашем заводе делали бронепоезд «Смерть капиталу!»... Отец на том бронепоезде с Колчаком воевал...»

«А моего батьку кулаки убили, на вилы подняли. Батька в нашем селе председателем комбеда был...»

«Я инженером стану по электрической части... Не верите? Честное комсомольское! Отслужу действительную — и на рабфак. Коммунизм есть советская власть плюс электрификация...»

«А что, ребята, деньги при коммунизме останутся?»

«Нужники из золота делать будут!..»

«Победит пролетарская революция во всем мире, соберемся мы с вами, седые, бородатые, и пригласим к себе в гости негра из Африки, индейца из Америки, китайца из Шанхая, рудокопа из Англии — садитесь за наш стол, угощайтесь пельменями, запивайте винцом, рассказывайте, как вы буржуям по шеям нада-. вали, пойте свои песни! Эх, и много, наверное, хороших песен на всем земном шаре...»

«А до чего ж хорошо наши девчата на посиделках поют! Как затянут: «Калинка, калинка, калинка моя...»

Гораздый на выдумки Валерий Свищевский — на заставе его прозвали изобретателем — задавал хитроумные задачи, обучал товарищей, как, не сходя с места, без всяких приборов определить расстояние до нужных предметов, как сделать из спичек солнечные часы...

Как-то, на третий или. на четвертый день осады, вместе с запахами жареной баранины ветер донес из вражьего стана унылые звуки кобыза[11].

— Разрешите, товарищ старшина? — схватил Иван Ватник совсем было забытую балалайку.

— Отвечай! — кивнул Сидоров.

И Иван ответил. Он лихо сыграл веселую «Барыню», озорного «Казачка», задорные «Ах вы, сени, мои сени», величавую песнь о Стеньке Разине, грозную «Варшавянку».

С этого дня каждый вечер перед заходом солнца, перед началом неравного ночного боя, из осажденной заимки задорно, величаво и грозно звенела русская балалайка. Ей вторили громкие молодые голоса. Они пели и народные русские и украинские песни и песни революции. Последним сквозь растворенную дверь гремел над ущельем, над горами «Интернационал».

Сын старого чабана Сулеймана Асылбек плохо знал русский язык, но он тоже пел вместе со всеми, быстро улавливая мотив.

Оживлялся и Владимир Охапкин, приподнимался, опираясь на здоровую руку, из глаз его исчезала боль тяжких ран, и он подпевал товарищам молодым, еще ломающимся баском. Подпевал вполголоса, с хрипотцой и Яков Бердников...

Если бы в заимку смог заглянуть посторонний человек, он не поверил бы, что гарнизон Сидорова находится в осаде, что уже который день пограничники голодают и по ночам их донимает мороз, что почти предрешена их гибель.

Могли ли они надеяться на помощь заставы? Они сами помогали ей, сдерживая банду.

Могли ли они хоть на один миг задуматься: не принять ли ультиматум Барбаши Мангитбаева о сдаче в плен? Пограничники сами казнили бы первого, кто предложил бы им изменить присяге.

Они не верили в чудо, каждый из них понимал, что их ожидает, но разве легко смириться со страшной неизбежностью?..

На девятый день иссякли патроны.

— Кончено! — прохрипел Яков Бердников, прислонив к стене винтовку.

— Что, что ты сказал? — нахмурился Сидоров.

— Патроны кончились, — поправился Бердников и натужно закашлялся, схватившись рукой за горло: он болел ангиной.

— А сколько у тебя? — обратился старшина к Ивану Ватнику.

— Три обоймы, — ответил Ватник.

— До утра не хватит, — вставил Николай Жуков.

— А у тебя сколько? — спросил старшина.

— Пара...

— Я знаю, о чем вы думаете: почему не попытать счастья и не пробиться в горы?

Все повернулись к старшине. Даже невозмутимый Иван Ватник на мгновение отпрянул от амбразуры,

— Все мы, конечно, не пробьемся, — продолжал Сидоров, — но, может быть, кто-нибудь и уцелеет... А если мы уйдем отсюда хотя бы на час раньше, — повысил голос старшина, — басмачи на час раньше попадут к нашей заставе.

— Мы не уйдем! — ответил за всех Иван Ватник. И стало тихо в заимке.

— Товарищи! — прозвучал в тишине голос Андрея Сидорова. — Родина не забудет нас. От лица командования благодарю вас за верную службу!

Старшина подошел к каждому, каждого обнял и троекратно, по-русски, поцеловал: в правую щеку, в левую щеку и в губы.

7

Бежав из плена, Куприн и его товарищи несколько дней окольными путями пробирались к заставе. На леднике они встретили Асылбека Джурабаева, Едва живой, изможденный юноша полз, цепляясь обмороженными пальцами за камни.

— Это сын Сулеймана! — сказал Рехим-бай Куприну.

— Я был вместе с Андреем... Сидоровым... Он послал меня... — с трудом вымолвил Асылбек.

— Где Сидоров? Где все они? — с тревогой спросил Куприн...

Это было 24 апреля. А через сутки прибыл отряд пограничников из Оша. Отряд разгромил банды Барбаши Мангитбаева и Джаныбека-Казы, снял осаду с пограничных застав.

Воробьев с Куприным, Асылбеком Джурабаевым и группой бойцов поскакали в горы. На месте старой заимки они обнаружили обуглившиеся развалины.. Из-под головешек извлекли семь трупов, семь винтовок с обгорелыми прикладами и закопченный пулемет.

Ни у одной винтовки не оказалось затвора, пулемет был без замка. Их нашли позже, под обломками очага. Перед смертью Сидоров и его товарищи испортили оружие, чтобы им не могли воспользоваться басмачи.

На стальном щитке пулемета чем-то острым было выцарапано:

«23.IV.1927 года. Да здравствует коммунизм! Андрей Сидоров, Яков Бердников, Владимир Охапкин, Иван Ватник, Валерий Свищевский, Николай Жуков, Иосиф Шаган».

Источник жизни

Проводника Ислама обвязали под мышками веревкой и начали опускать в колодец. Неужели и здесь не будет воды? Хотя бы такой, какая оказалась в Бурмет-Кую: солоноватой, пахнущей сероводородом.

Булатов сидел около сруба и следил воспаленными покрасневшими глазами за медленно скользящей вниз веревкой. Рядом стоял командир отряда Петр Шаров. Просто непостижимо, как он способен стоять под таким солнцем в гимнастерке, туго подпоясанной ремнем и перекрещенной портупеей!

Только пятнадцать пограничников из ста могли еще держаться на ногах. Они столпились у колодца в нетерпеливом ожидании. Остальные лежали на песке. Многие были без сознания, некоторые бредили, а пулеметчика Гаврикова пришлось связать: он вскочил, вдруг негромко засмеялся, подбежал к бархану, упал на колени, набрал в пригоршню горячего песку и с жадностью начал его глотать.

Врач отряда Карпухин вылил в пиалу из бачка с неприкосновенным запасом последнюю ложку воды, добавил несколько капель клюквенного экстракта и дал больному. А не прошло и минуты, как сам потерял сознание.

С каждым часом палящий зной становился все невыносимее. Но куда скрыться от зноя в пустыне? Будто окаменев, втянув под панцирь головы и лапы, лежали на склонах барханов черепахи. Лошади сгрудились, понуря головы, тяжело вздымая бока. Даже кара-кумские жаворонки, нахохлившись, раскрыв клювики, притаились в безлистных кустах саксаула.

Только неутомимые пустынные славки, совсем крохотные пичуги — видно им жара нипочем, — перепархивали с саксаула на саксаул, да юркие ящерицы стремительно перебегали от норы к норе.

В голубовато-желтом небе, словно впитавшем в себя цвет бескрайных песков, — ни облачка, одно рыжее беспощадное солнце.

Воды!.. Если бы выпить сейчас хоть глоток воды!.. А веревка все скользит и скользит, будто у колодца нет дна.

Булатов облизнул сухим, распухшим языком горячие, потрескавшиеся губы. Он сидел на плаще, распоясанный, расстегнув ворот пропотевшей, скоробившейся от соли гимнастерки, обмотав голову полотенцем, прерывисто дышал. Лицо его, с которого за короткую зиму не успевал сходить загар, стало темно-коричневым. На крутом лбу, на обострившемся носу, на обтянутых скулах кожа облупилась, глаза неестественно блестели.

Веревка на секунду остановилась и отчаянно запрыгала.

— Вытаскивай! — скомандовал Шаров.

Комсомольцы Никитин и Сахаров — они чувствовали себя лучше других — навалились на рукоятку железного ворота, и через несколько минут в четырехграннике сруба показались обсыпанные песком чалма и плечи проводника.

— Плохо, начальник, совсем плохо! — встревоженно проговорил Ислам, пожилой туркмен с седой клинообразной бородкой, и разжал кулак. На ладони лежал сухой песок.

Булатов посмотрел на командира: «Что же теперь делать?»

— Будем откапывать! — сказал Шаров. Ислам поднял руку и слегка подул на ладонь.

Песчинки разлетелись.

— Совсем сухой! На дне сухой, с боков сыплется. Обвал будет, другой колодец надо идти.

Идти до другого колодца? Булатов оглянулся на неподвижно лежащих пограничников. Куда с ними? Они подняться не смогут.

Шаров наклонился к Булатову:

— Надо откапывать. Как себя чувствуешь? Булатов уперся руками в обжигающий песок и, пошатываясь, встал. Барханы закачались перед глазами и полезли кверху; вместо лица командира он увидел расплывчатое желтое пятно. Тряхнул головой, и барханы стали на свое место.

— Надо! — согласился он.

— Обвал будет! — предостерегающе воскликнул проводник. — Пожалуйста, верь Исламу. Дальше идти надо.

Ислам лет двадцать чабанил в Кара-Кумах, и Шаров всегда считался с его советами, но сейчас приходилось пренебречь житейским опытом проводника и попытаться добыть воду именно здесь.

Булатов застегнул ворот гимнастерки, подпоясался, стащил с головы полотенце, надел фуражку и, тяжело ступая, подошел к лежащим на песке пограничникам. Те, кто имел еще силы, повернулись к секретарю партийного бюро отряда. Некоторые смотрели так, словно им было все равно, что скажет сейчас этот низенький, плотный, крутолобый человек. Они уважали и любили его, но что он может сделать? Скажет: «Будем ждать каравана». А где этот караван? Может быть, он уже прошел где-нибудь рядом за барханами и не заметил дыма сигнальных костров...

Булатов откашлялся и хрипло, не узнавая собственного голоса, сказал:

— Товарищи коммунисты и комсомольцы! Кто из вас может встать?

Несколько пограничников медленно поднялись. Булатов сосчитал их: шесть человек — секретарь партбюро второго эскадрона Киселев, комсомолец-снайпер Семухин, рыжеволосый, веснушчатый балагур Ярцев, три новичка, земляки-иркутчане Молоков, Добров, Капустин.

Булатов перевел дыхание и продолжал, делая после каждой фразы паузу:

— Наш долг — быстрее прийти на помощь отряду Джураева… Не поддержим — погибнут товарищи...

И тогда с трудом поднялись еще три человека: коммунист Забелин, комсомольцы Кругликов и Садков.

— Надо откопать колодец...

И тогда, пошатываясь, поднялись беспартийные бойцы Вахрушев и Коробов.

«Только бы самому не упасть», — подумал Булатов и, помолчав, собравшись с силами, закончил:

— Первыми со мной спускаются товарищи Киселев и Никитин.

— Может, тебе самому-то, Сергей Яковлевич, не. спускаться? — негромко спросил Шаров, обвязывая Булатова веревкой.

— Спущусь.

— Ну, гляди, чтоб была вода, — деланно улыбнулся Шаров.

— Будет!..

Булатов пятый год служил в этих краях на границе, но, родившись и выросши в верховьях Волги, так и не мог привыкнуть к здешнему климату и мучительно переносил тропическую жару кара-кумского лета. Не раз во время переходов по пустыне он мысленно принимал решение обратиться к командованию с просьбой перевести его куда-нибудь в более прохладное место: на Кольский полуостров, в Карелию, на Чукотку — куда угодно, только бы там не было этой палящей жары! Однако, стоило ему немного отдохнуть, отмыть пыль, напиться горячего, крепкого, утоляющего жажду чая, как приходили совсем другие мысли. Если все станут жаловаться на жару и добиваться перевода в прохладные места, кто же будет служить в Кара-Кумах? Ведь не одному ему здесь тяжело! И Шарову не сладко: чуть ли не каждый год его треплет лихорадка, а терпит!..

— Нет, никуда я не уеду, пока здесь будет хоть один басмач, — говорил Сергей командиру.

В конце двадцатых и в начале тридцатых годов положение на границах среднеазиатских советских республик было тревожное. Десятки басмаческих банд чуть ли не каждый день нарушали советскую границу, прорывались в тыл, совершали набеги на мирные кишлаки, грабили и сжигали их, убивали советских активистов, увозили награбленное, угоняли пленных и скот.

И где бы ни появлялись басмачи — на плоскогорьях ли Памира, среди хребтов Тянь-Шаня или в отрогах пустынного Копет-Дага, в жарких прикаспийских и приаральских степях или в оазисах великой Кара-Кумской пустыни; где бы они ни поили своих коней — в холодном горном потоке или в широкой мутной Аму-Дарье, в бурном Мургабе или в стремительном Чирчике, — всегда следы их вели за Пяндж и Кушку, за Атрек и Сумбар — за границу. Там басмачи получали новенькие английские карабины, и офицеры в белых пробковых шлемах учили бандитов, как нужно обращаться с новым оружием. В лондонских и нью-йоркских банках и фирмах хорошо знали цену туркестанского хлопка и за тысячи верст чуяли запах закаспийской нефти.

Части Красной Армии и пограничной охраны разгромили все эти 'банды. И вдруг снова набег...

Перед тем как отправиться в погоню за бандой Ахмат-Мурды, Шаров сказал секретарю партбюро:

— Ну что ж, Сергей? Скоро, значит, распрощаемся? Историю идем делать! Последнюю басмаческую банду громить!..

И вот как обернулась эта история. Вместо того, чтобы настигнуть банду Ахмат-Мурды, они сами оказались на краю гибели...

Телеграфный приказ из Ашхабада гласил: «...Настигнуть банду Ахмат-Мурды и уничтожить».

Известие о том, что Ахмат-Мурда снова прорвался через границу из Персии и устремился в наш тыл в Кара-Кумы, было получено 4 мая 1933 года, но пограничники никак не могли напасть на след банды. Обнаружил ее туркменский добровольческий отряд Касыма Джураева. Джураев сообщил об этом по радио, указав приблизительно свое местонахождение — километрах в двухстах к северо-востоку от пограничного оазиса. У Ахмат-Мурды четыреста сабель, у Джураева — всего пятьдесят, и он не ввязывался в бой, а, скрываясь в песках, не выпускал банду из виду.

По сообщению Джураева, Ахмат-Мурда шел к югу. По-видимому, он намеревался опять безнаказанно бежать за кордон, и пограничникам следовало спешить.

Отряд выступил из оазиса с рассветом 9 мая. Вслед шел караван с десятисуточным запасом воды и фуража. Накануне Шаров и Булатов вместе с колхозниками выбрали для каравана верблюдов, хотя, по сути дела, выбирать было и не из чего: только недавно закончились пахота и полив, да к тому же была пора линьки, и «корабли пустыни» имели изможденный вид: шерсть в клочьях, горбы похудели и обвисли. Самые крепкие верблюды могли поднять пудов шесть-семь, не больше.

Пустыня началась сразу за последними домами и дувалами оазиса. «Су-ал!»[12] — машинально прочитал Булатов давно знакомую предостерегающую надпись на прибитой к придорожному столбу дощечке.

Высокие пирамидальные тополя и раскидистые карагачи, словно испугавшись пустыни, остались охранять границы оазиса — зеленого островка в океане затвердевших глин, гамады[13] и песков.

На склонах глинистых холмов, выпиравших из пепельно-серых и красноватых песков, то там, то сям зеленели причудливые чомучи — громадные травянистые растения с шаровидными, словно подстриженными, вершинами, напоминающими кроны яблонь, и светло-зелеными, будто полированными стволами. Было начало мая, но чомучи уже слегка пожелтели: лето обещало быть знойным.

Редкие кустики не то серой, не то блекло-голубой полыни виднелись всюду куда хватал глаз и казались давно высохшими и омертвелыми. Впечатление было обманчиво—полынь покрылась лёссовой пылью. Вправо от караванной дороги стояли развалины древней крепости, помнившей Тамерлана, и гряда заброшенного арыка.

Переехав влажную низину — старое русло могучей реки, ушедшей по неведомым законам пустыни за сотни верст к западу, отряд очутился на щебенчатой равнине, покрытой зеленой травой. Отара колхозных овец привольно паслась под присмотром стариков чабанов.

— Селям алейкум! — скинув мохнатые папахи, приветствовали чабаны пограничников, как старых своих знакомых.

— Селям! — ответили Шаров и Булатов. Они ехали во главе отряда.

Первые сутки пограничники продвигались этой равниной, на вторые же сутки щебенчатую пустыню и гамаду, покрытую полынью и песчаной осокой, сменили пески. Куда ни глянь, всюду возвышались барханы и закрепленные белесым саксаулом бугры по десять, а то и по пятнадцать метров высотой.

Между барханами и буграми часто попадались такыры — голые ровные пространства глинистого слежавшегося солончака, гладкого и блестящего, как паркет. В пору весенних дождей вода держится на такырах месяц-два, иной раз спасая путников от жажды, но дождей давно уже не было, такыры затвердели; кони выплясывали на них, словно на льду, и бежали веселее. Радовались и всадники, уставшие от бесконечной качки на осыпающихся барханах.

Кончался такыр — и опять пески. Легкий ветер дул с юга, и за отрядом неотступно шло облачко песчаной пыли...

Несколько раз палящее солнце прочертило горизонт с востока на запад. Знойные дни сменялись холодными ночами. Мороз опускался на Кара-Кумы так же быстро, как поутру возвращалось тепло.

Пограничники спешили, и именно поэтому Шаров и вышел из оазиса раньше, чем караван с водой и' фуражом. Однако быстрого темпа лошади выдержать долго не могли: Шаров вел отряд, минуя караванные дороги, по азимуту. Лошади увязали в сыпучем песке, и приходилось идти смешанным маршем: час—верхом, полчаса — ведя лошадей в поводу, десять минут отдыха. С наступлением же сумерек приходилось продвигаться только пешком. Часто попадались норы черепах. Песок был так изрыт ими, что на быстром шагу груженая лошадь могла вывихнуть ногу. Темнота сгущалась быстро, и не оставалось ничего другого, как останавливаться и ждать восхода луны.

С наступлением сумерек и люди и лошади чувствовали облегчение. Над пустыней, едва не задевая крыльями гребни барханов, летали козодои, нет-нет да выглядывали на поверхность ушастые ежи и длиннохвостые тушканчики совершали головоломные прыжки.

На привале начиналось оживление: дежурные делали галушки, и первый же глоток чая развязывал языки.

Чтобы спастись от ночного холода, пограничники приготовляли себе теплые лежанки по старинному туркменскому способу: отрывали на склоне бархана неглубокие ямки, наполняли их раскаленными углями и сверху засыпали песком.

С востока тянуло холодом. Над океаном песков мерцали звезды. Млечный Путь гигантским светящимся шарфом опоясывал черное небо. Тишина, страшная гнетущая тишина царила вокруг.

Шаров и Булатов почти не спали. Где же караван? Неужели он действительно прошел мимо, не заметив дыма сигнальных костров?..

На седьмой день пути запас воды, взятый с собой отрядом, иссяк. Каравана все еще не было...

«Ах, отхлебнуть бы сейчас один, только один глоток воды!..» Булатов вспомнил о трагической гибели в Кара-Кумах экспедиции поручика Бековича-Черкасского, посланного Петром Первым на поиски нового русла Аму-Дарьи, повернувшей вспять от Каспийского моря... Вспомнился и поход самонадеянного царского генерала Маракозова через Кара-Кумы в Хиву. Генерал хвастливо уверял, что пустыня страшна лишь для трусов, и отправился в путь с запасом сушеной капусты, лимонов и коньяка, без достаточного количества воды. Две тысячи солдат и пять тысяч лошадей нашли себе могилу среди песков...

На восьмые сутки еще одна беда обрушилась на отряд: прервалась радиосвязь с Джураевым.

Весь вечер радист выстукивал на ключе: «Пятерка, Пятерка, вы слышите меня? Отвечайте! Я — Тройка. Настраивайтесь! Раз, два... Пятерка, вы слышите меня?..»

В отряде уже все спали, кроме часовых, а Шаров и Буланов все еще сидели около радиста и ждали. Но рация джураевского отряда не отвечала. Что же случилось с Касымом? Может, у него испортилась рация? Хорошо, если так, потому что молчание Пятерки могло означать только одно из двух: порчу рации или гибель отряда. Неужели осторожный, расчетливый Джураев ввязался-таки в бой с бандой?

С восходом луны Шаров приказал поднять людей, и отряд продолжал свой путь на северо-восток.

Луна взошла мутная, подернутая серой пеленой — предвестие самума.

Ветер, сначала тихий, часам к семи утра набрал силу. Барханы задымились. Песчаная пыль закрыла небо. Все кругом стало желто-серым, зыбким, тонкое скрипучее пение песков не предвещало доброго. Часам к девяти совсем потемнело. Столбы взметенного ветром песка, покачиваясь, поднимались на вершины барханов и стремительно мчались дальше.

Свист урагана заглушал все звуки. Песок не сыпался, а лил и хлестал сверху, с боков, отовсюду. Люди и лошади легли, прижавшись друг к другу. Нельзя было не только поднять головы, но даже глубоко вздохнуть.

Самум бушевал чуть ли не целые сутки, и когда он унесся куда-то на запад, Шаров пошел по компасу к колодцу Бурмет-Кую в надежде найти там караван. Каравана не оказалось, а вода в колодце была соленая, пахнущая сероводородом. Возможно, караван и останавливался у Бурмет-Кую и, обнаружив непригодную для питья воду, отправился дальше...

Так они потеряли друг друга в центре великой Кара-Кумской пустыни — отряд пограничников и караван с драгоценным запасом воды и фуража. Тщетно через каждый час пути зажигал Шаров новые и новые сигнальные костры.

На другой день отряд подошел к колодцу Бак-Кую. В колодце валялся дохлый верблюд.

Установили рацию, опять вызывали Джураева и опять Пятерка не отвечала.

Булатов и Шаров стояли на гребне высокого бархана.

— Ты видишь? Видишь это озеро? — быстро заговорил Булатов. — Вон там, вдали, озеро! Вон за теми кустами, за саксаулом!

Вдали не было ни озера, ни кустов. Всюду вздымались только желтые гигантские волны песка. Горизонт струился, и в этом знойном мареве измученный жаждой человек мог увидеть не только озеро, но и реки и города. То был мираж...

Отряд двинулся к третьему колодцу.

...Достигнув дна колодца и освободившись от веревки, которую тотчас вытянули наверх, Булатов присел на корточки и пощупал дно и стены. Всюду сухой, текучий песок.

Постепенно глаза привыкли к полумраку, и Булатов убедился, что опасения проводника Ислама были не напрасны — до чего же ветхи стены сруба!..

На дне колодца было душно, но зато не так жарко, как наверху. Булатов порадовался тому, что спустился сюда, и, не дожидаясь Киселева с Никитиным, стал насыпать саперной лопатой в ведро песок. Раз, два, три... И вдруг лопата уперлась во что-то твердое. Опять басмачи сбросили в колодец дохлого верблюда? Но почему же не пахнет падалью? С ожесточением копая песок, Булатов вспомнил все дни тяжкого перехода по пустыне и вчерашний мираж. До чего же реально он видел и озеро, полное прохладной, чистой воды, и зелень кустов!..

В колодец спустились Киселев и Никитин. Втроем они откопали колоду, служившую прежде для водопоя, — о нее и ударилась лопата Булатова, — а потом выкопали черепки разбитых пиал.

— Басмачи постарались! — зло сказал Киселев. — Их работа...

Спустя тридцать минут Киселева и Никитина сменили Сахаров и Садков.

Рядом с колодцем, на поверхности, медленно рос холмик сухого песка, смешанного с углем и золой давних костров. К исходу второго часа неимоверных усилий извлеченный со дна колодца песок стал чуть-чуть влажным, а еще через полчаса, когда песок вытряхивали на землю, он уже сохранял форму ведра.

Радостное волнение охватило лагерь. Обессиленные от жажды люди подползали к колодцу. Некоторые из них поднялись и стали помогать оттаскивать песок от сруба. Лошади, чуя влагу, поворачивали головы в сторону колодца, нетерпеливо ржали.

«Вода будет», — написал Булатов на вырванном из блокнота листочке и послал записку наверх Шарову.

— Скоро пойдем на поиски Джураева! — громко объявил командир бойцам. «Только где же его искать?» — с тревогой подумал он про себя.

Прошло еще минут двадцать, однако песок не становился более влажным, наоборот, он почему-то, опять начал рассыпаться.

Ислам пощупал песок, сокрушенно покачал головой:

— Снег таял, в глубину ушел!.. Объяснение было правдоподобным, но до чего же не хотелось в него верить! Измерили веревкой глубину колодца: тридцать один метр! Шаров знал, что в здешних местах средняя глубина колодцев — тридцать метров, и запросил секретаря партбюро:

— Стоит ли дальше копать?

— Без воды не поднимусь! — ответил Булатов. У него кружилась голова, он едва держался на ногах, но его не покидала уверенность, что воду добудут.

— Командир сказал, чтобы вы поднялись наверх, — передал Булатову вторично спустившийся в колодец комсомолец Никитин.

— Скажите, что чувствую себя хорошо, — хрипло ответил Булатов. Время от времени он садился на дно, подогнув ноги, чтобы не мешать товарищам, и несколько минут сидел так, не чувствуя тела, упрямо твердя себе: «Добудем воду, добудем!..»

Еще полчаса прошло и еще полчаса, а песок все такой же сухой, сыпучий.

«Кто это так тяжело и хрипло дышит? — подумал Булатов, прислушиваясь. — Неужели я сам?..»

— Пятерка все не отвечает, — сказал ему парторг второго эскадрона Киселев.

— Лошадям плохо, некоторые уже полегли, — пожаловался Вахрушев.

Так каждая новая смена бойцов рассказывала Булатову о том, что творится наверху.

Ему сказали, что умер от солнечного удара снайпер Гаврилов, что при смерти врач Карпухин, а оба радиста впали в беспамятство, что опять поднялся ветер  — не вернулся бы самум! — что сдохли три лошади и в том числе ахалтекинец Булатова Алмаз...

И каждый спрашивал:

— Может, вы подниметесь наверх?..

Шаров сидел у радиостанции и настойчиво выстукивал: «Пятерка, Пятерка, вы слышите меня?.. Перехожу на прием!»

Отвечает! Командир плотнее прижал наушники. Да, отвечает! Пятерка отвечает! Он лихорадочно стал записывать.

«Вторые сутки веду бой... Банда атакует мой левый фланг... Патроны на исходе... Когда подойдете?.. Джураев».

«Когда подойдем? — Шаров огляделся вокруг. — Не подойдем без воды, — с горечью подумал он и все же ответил: — В двадцать один час дайте сигнал двумя ракетами», — потом подозвал комсомольца Сахарова.

— Сейчас ваша очередь спускаться в колодец. Передайте товарищу Булатову вот эту бумагу. — И обернулся к бойцам: — Пограничники! Наши товарищи бьются сейчас с бандой. Патроны у них на исходе! Понятно? Копать надо быстрее!..

Прочитав при свете зажженной спички радиограмму Джураева, Булатов с трудом нацарапал на ней: «Убежден, вода будет...»

— Обвал, товарищ секретарь! — испуганно воскликнул Сахаров.

Ветхий сруб не выдержал. Одно бревно подалось под давлением песка, и он плотной струей брызнул на середину колодца.

Песок как вода. Если вода прорвалась где-нибудь сквозь плотину самой маленькой струйкой, всей плотине грозит разрушение.

Булатов собрал последние силы, поднялся, пошатываясь, и прижался спиной к стенке, закрыв отверстие. Сахаров и Никитин продолжали наполнять ведра песком, с тревогой поглядывая на еле державшегося на ногах секретаря партбюро.

— Разрешите я постою? — попросил было Сахаров.

— Копайте, копайте! — приказал Булатов и смежил веки.

Желтые, оранжевые, красные круги завертелись перед глазами. Круги все расширялись и расширялись и вдруг превратились в колышущееся озеро, обрамленное яркой зеленью тамариска и тополей. А на берегу, также вдруг, возникли жена с детьми. «Милые, родные мои!..»

Вместе с женой, вместе с сыном и дочерью Булатов шел по берегу озера навстречу полю красных и желтых тюльпанов. И внезапно снова закружились перед глазами разноцветные круги, закружились и пропали.

С шорохом сыпался песок в ведро, повизгивая, скрипел железный ворот, вытягивая наполненное ведро на поверхность...

Скоро, совсем скоро, Булатов был убежден в этом, зацветут Кара-Кумы. Советские люди проложат здесь каналы, воды Аму-Дарьи оросят бесплодную пустыню, и, может быть, вот в этом самом месте, где Булатов и его товарищи с таким упорством, с такой яростью копают сейчас песок, чтобы добыть ведро воды и скорее пойти в бой, возникнет громадный оазис, раскинутся виноградники и хлопковые поля и впрямь зацветут тюльпаны...

Нет, нет, он не упадет, не пустит в колодец проклятый сыпучий песок!

— Вода, товарищ секретарь! — радостно закричал Сахаров.

Воды еще не было, но песок опять стал влажным.

— Копайте! — прохрипел Булатов.

А наверху люди с жадностью хватали прохладный, влажный песок, клали его себе на голову, подносили к губам, сосали.

Еще несколько ведер и, наконец-то, вода!..

А Булатов все стоял, упершись ногами в песок и спиной в стенку колодца. Ему поднесли котелок. Он отхлебнул несколько глотков — больше нельзя: в таком колодце не может быть много воды, — он считал котелки:

— ...Двадцать девятый, тридцатый...

Пятьдесят котелков! Каждому человеку по полкотелка. Но надо еще напоить лошадей. На сто лошадей по пять котелков — пятьсот котелков.

— Триста седьмой, триста восьмой... — считал он котелки, наполненные водой.

— Пейте, товарищ секретарь! — предлагали пограничники.

— Не хочу! — отвечал Булатов.

Вскоре вода иссякла. На дне колодца осталась только мутная жижа.

— Командир приказал подниматься, — сообщили Булатову. Но он уже не слышал. Он потерял сознание и упал, ударившись головой о стенку.

Его осторожно вытащили наверх, обмыли ему лицо, с трудом сквозь стиснутые зубы влили в рот воды, а он бредил и звал кого-то. Он уже не мог видеть две сигнальные ракеты Джураева, которые взметнулись далеко-далеко над барханами, как предвестие Победы.

Северное сияние

Полтора суток назад Андрей Светлов, Павел Петров и Усман Джанабаев, разведчики Н-ского пограничного полка, перешли линию фронта между высотой «Зеленая макушка» — летом вся она покрыта ковром зеленых трав — и Большим болотом. Сделав немалый крюк, они подкрались с тыла к базе горючего у фашистского аэродрома и взорвали замаскированное в скалах бензохранилище. Все вокруг осветилось, как весенним днем, и всполошившаяся охрана обнаружила их. В перестрелке Андрей был ранен в левую руку чуть повыше локтя. Он не заметил, как в суматохе боя оторвался от друзей, взяв круто на север. Задыхаясь от быстрого бега, Андрей споткнулся об обледенелый валун, упал плашмя, больно ударившись грудью. Капюшон маскировочного халата сбился, шапка слетела с головы. Колючий наст оцарапал щеку. Сердце билось, как птица в силке. «Нет, нет, мы еще поживем... Мы еще будем жить...»

С полчаса над тундрой гремела пальба.

Андрей, помогая правой руке зубами, с трудом перевязал рану.

«Живы ли Петров и Джанабаев? Удалось ли им скрыться?..»

Отыскав шапку, натянув поверх нее капюшон, Андрей осмотрелся. На юге все еще взметывались багровые языки горящего бензосклада. Километрах в двадцати к востоку тьму ночи прочеркивали огненным пунктиром трассирующие зенитные снаряды и взлетали осветительные ракеты. Там был фронт. На севере колыхались в черном небе гигантские полотнища сполохов, озаряя холодным пламенем пустынные холмы. Холмы искрились фиолетовым, оранжевым и палевым цветом. И нигде ни деревца, ни кустика! Студеный ветер дул с норда, с края земли, и поземка мела мерцающую в свете сполохов снежную пыль. И оттуда же, с севера, ветер доносил глухое уханье корабельной артиллерии. «Наверное, наши корабли поддерживают высадку десанта в тылу вражеских позиций...»

Закинув за спину автомат, Андрей встал на лыжи. Всю ночь он шел на северо-восток, радуясь, что сполохи в небе погасли, сверяя свой путь по звездам и компасу.

Утром — стояла круглосуточная полярная ночь, а часы, как. им положено, показывали девять утра — Андрей был уже далеко от места взрыва. Едва передвигая ноги от усталости, держа под мышкой лыжи, он карабкался по крутому склону.

В черном небе внезапно вспыхнуло северное сияние, и совсем невдалеке, справа, гулко затрещали очереди автоматов.

«Уж не Петров ли это с Джанабаевым бьются с настигшими их преследователями?» — подумал Андрей и начал поспешно спускаться к обрыву, из-за которого доносились выстрелы. И тут то ли от слабости — он потерял много крови, то ли из-за выскользнувшего из-под ноги камушка, сорвался и кубарем покатился вниз. С треском переломились лыжи, ремень автомата зацепился за острый выступ скалы, лопнул, и автомат отлетел куда-то в сторону.

Если бы не сугроб, огромной подушкой прикрывавший карниз над обрывом, Андрей разбился бы насмерть.

«Где же автомат?» Опомнившись от удара, он попытался было найти оружие, но тщетно: по-видимому, автомат угодил в расщелину.

Андрей подполз к краю карниза и увидел, что. происходило внизу, на покрытой снегом скале: шестеро рослых немцев — вероятно, стрелки из горной дивизии «Эдельвейс» — с трех сторон подползали к одинокому человеку. Ему и укрыться-то, бедному, негде: скала ровная, гладкая как стол.

Кто же он? В свете всполохов Андрей не узнал в нем ни Петрова, ни Джанабаева. Может быть, это летчик с подбитого над вражеской территорией самолета?.. Нет, конечно, не летчик, откуда у летчика маскировочный халат! Наверное, это тоже разведчик. Время от времени он отстреливался из пистолета.

— Эх, браток, браток, — в волнении прошептал; Андрей одеревеневшими от мороза губами. Если бы хоть одна граната, хоть одна! Пустыми кулаками с автоматами не повоюешь. Да к тому же еще раненая рука...

И вдруг перестрелка прекратилась. Неужели убили?

Северное сияние разгоралось все ярче. Могучие невесомые полотнища заколыхались еще сильнее, и Андрей отчетливо увидел, как лежащий под обрывом человек достал из-за пазухи какую-то бумажку, быстро разорвал ее на мелкие клочья и сунул в рот.

«Нужная бумага, — догадался Андрей, — наш разведчик».

В этот момент эдельвейсовцы вскочили и с трех сторон ринулись к лежащему на снегу человеку. Вскочил и он. В руке его сверкнул вороненый пистолет, хлопнул одинокий выстрел. Человек упал на спину. Пистолет покатился по насту. Андрей чуть было не вскрикнул.

Двое солдат перевернули разведчика, торопливо обыскали его карманы. Пятно крови чернело на снегу.

— Готов! — поднимаясь, сказал один из солдат по-немецки и стал оттирать снегом испачканные в крови руки.

Был бы Андрей в силах, он обрушил бы на врагов скалу. А они, словно по команде, заплясали, нелепо размахивая руками, начали тузить друг друга по бокам. Допекаемые морозом, быстро надели лыжи и, вскинув автоматы за спины, побежали на запад.

Андрей вспомнил, что у него под маскхалатом вокруг пояса намотано метров пятнадцать тонкой крепкой веревки: разведчики всегда запасались ею на случаи, если придется спускаться с отвесных скал. Скинув варежки, он размотал веревку. Пальцы закоченели, нестерпимо пекло рану, но все же он умудрился сделать петлю и накинуть ее на одну из торчащих из сугроба глыб гранита.

Скорее вниз! Может быть, у застрелившегося разведчика есть еще какие-нибудь бумаги, которые он не успел уничтожить и которых не нашли фашисты... Разведчик лежал, запрокинув голову. Глаза были закрыты. Отблески северного сияния озаряли бледное лицо: губы плотно сжаты, между опушенных инеем бровей пролегла суровая складка.

В свете сполохов Андрею показалось, что веки разведчика чуть-чуть дрогнули. Но в тот же миг на землю упала тьма. Сияние потухло так же внезапно, как. и зажглось.

Андрей встал на колени, обнял здоровой рукой разведчика, обнажив ухо, прильнул к окровавленной, еще теплой груди. Жив!..

Когда Андрей с великим трудом перевязал ему грудь, разведчик пришел в сознание; увидев склонившегося над собой человека, рванулся. Видимо, он подумал, что его захватили в плен...

— Я свой, русский, русский, — зашептал Андрей. — Немцы ушли... Видишь? Я свой.

— Вижу, — невнятно прошептал раненый. Кровь пузырилась у него на губах. — Сообщи в штаб... — Он помолчал, хрипло дыша, вновь заговорил: — Дивизия «Эдельвейс» получила два новых полка... На высоте... — Он поперхнулся, в горле у него булькало. — На высоте триста сорок семь... Запомни, триста сорок семь — четыре тяжелые батареи... Четыре.... Я — Тюменев Георгий...

Раненый силился еще что-то сказать и не мог. — Ты сам все расскажешь, — зашептал в ответ Андрей. — Я тебя донесу, и ты расскажешь. Тут близко. Проскочим...

До линии фронта было километров десять, и Андрей не думал сейчас, где именно и как им удастся «проскочить» через эту линию, он думал лишь о том, как бы суметь преодолеть эти десять километров.

Упавшая на землю тьма обрадовала его: они растворились в ней. Только бы не вздумало снова заиграть северное сияние. К счастью, потеплело, небо заволокло тучами, и над тундрой потянулся туман. Так бывает в Заполярье: стоит перемениться ветру, и за какие-нибудь полчаса погода — вверх тормашками...

Андрей лег рядом с Тюменевым, как можно осторожнее взвалил его себе на спину, пошатываясь, привстал на колени и, лишь отдышавшись, враз вспотев, смог подняться на ноги. Раненую руку будто проткнуло раскаленным шомполом, он невольно заскрипел зубами и, чтобы тяжесть тела. Тюменева не давила на больную руку, движением плеч передвинул его чуть вправо.

Тюменев застонал. Стон показался таким громким, что Андрей испугался: как бы кто не услышал.

— Тише, браток, тише, — зашептал он. — Потерпи. Извини, что я тебя так...

Согнувшись, придерживая Тюменева здоровой рукой, Андрей пошире расставил ноги и зашагал. Шагал он медленно, боясь споткнуться о камень или угодить в трещину или бомбовую воронку...

— Тюменев, Георгий, слышишь меня?

Тюменев не отвечал. Может быть, он опять потерял сознание, а может быть, забылся. Андрей рискнул прибавить шаг. Сначала он считал шаги, но вскоре сбился со счета. Одна неотвязная мысль владела сознанием: «Скорее надо идти, скорее...»

Оступился Андрей на ровном месте. Правая нога почему-то подвернулась, и он едва удержался, чтобы не вскрикнуть: острая боль пронзила лодыжку. С трудом сохраняя равновесие, балансируя свободной рукой, Андрей приподнял ногу — боль тут же отпустила. Однако стоило ему встать на эту злосчастную ногу, как он чуть было не упал: словно кто-то наотмашь ударил по щиколотке поленом.

Раза два или три пытался он сдвинуться с места, не смог, и его охватило отчаяние: «Что ж теперь делать?»

— Оставь меня, иди один, — прошептал Тюменев, будто разгадав лихорадку мыслей незнакомого Друга.

Голос у Тюменева был совсем слабый, слова срывались у него с языка с какими-то всхлипами.

— Сейчас, браток, сейчас все будет в порядке! — Придерживая Тюменева, Андрей опустился на четвереньки и пополз.

Где-то высоко в темном небе пролетели на бомбежку вражеских позиций наши дальние бомбардировщики. Андрей узнал их по гулу моторов. Отбомбившись, самолеты возвратились обратно, а он все полз и полз по припорошенным снегом камням.

Левая рука горела, и на нее нельзя было опереться. Маскхалат давно изодрался в клочья; были продраны и ватная куртка и ватные штаны. Андрей в кровь иссек колени и правую руку. Он был весь мокрый от пота, в груди у него сипело, то и дело нападали приступы кашля. Тогда он останавливался и, заткнув рот рукавицей — поблизости могли быть враги, — натужно кашлял в нее.

Лечь бы в снег, отдохнуть, уснуть бы хоть на несколько минут. Но это невозможно.

Временами Андрею казалось, что Тюменев умер. Тогда он ложился на снег, прислушивался: дышит ли? И снова полз, волоча вывихнутую ногу.

Его мучила жажда, и, лишь еще более распаляя ее, он глотал снег. Вместе со снегом ему попадались замерзшие ягоды морошки и брусники. Горьковато-кислые, водянистые, они не утоляли голода, а вызывали противную оскомину, и все же, морщась; он с усилием проглатывал их, потому что не ел уже более суток.

А Тюменев словно прибыл в весе за эти часы: тащить его с каждым метром становилось все тяжелее и тяжелее. Андрею вспомнилось, как на погранзаставе он играючи подбрасывал двухпудовую гирю и выжимал штангу в сто килограммов. В Тюменеве, наверное, нет и семидесяти...

Вспомнив заставу, он вспомнил свой первый день службы, первый выход в ночной наряд на охрану границы — это было в конце мая позапрошлого года. А через месяц началась война, погранотряд переформировали тогда в пограничный полк...

Прилечь бы сейчас, отдохнуть самую малость, уснуть бы хоть на несколько минут. Нет, нельзя ложиться — ляжешь, и силы совсем покинут тебя, а нужно скорее добраться до линии фронта, за ней — тепло, еда и, главное, санбат...

На возвышенностях почти весь снег сдуло ветром, а в ложбинах рука по локоть проваливалась в сугробы и подбородок тыкался в наст. Зернистый снег колол губы, забивал ноздри. Андрей отплевывался и снова и снова кашлял, прикрывая рот рукавицей, в страхе оглядываясь вокруг.

Валуны как назло попадались все чаще и чаще. В одном месте путь преградила целая гряда обледенелых валунов. То была морена древнего ледника, но Андрею казалось, что кто-то специально выложил здесь эти огромные камни, перебраться через которые не было никакой возможности. Минут сорок, а может быть, и час он полз вдоль гряды, пока не выискал в ней проход.

Сердце колотилось так часто, что спирало дыхание. Все чаще начинала одолевать непонятная, не испытанная доселе зевота. Андрей широко, до звона в ушах разевал рот и никак не мог зевнуть до конца. Если бы можно было передохнуть хотя бы с полчасика, четверть часа. Полежать бы, не двигаясь, не шевеля ни рукой, ни ногой; забыться, ни о чем не думая, ничего не видя, ничего, не слыша.

— Тюменев! — хрипло звал Андрей, пугаясь собственного голоса. — Тюменев, ты слышишь меня? Тюменев не отвечал.

«Дивизия «Эдельвейс» получила в подкрепление два новых полка... На высоте триста сорок семь установлены четыре батареи тяжелых орудий... Если я остановлюсь, силы совсем покинут меня, тогда я не доползу до своих, не расскажу... Может быть, Тюменев еще жив...»

Горела уже не только раненая рука — горела и голова. Тысячи раскаленных молотов без умолку стучали в виски и в затылок. И при каждом неловком движении острой болью давала знать о себе вывихнутая нога.

«Туда ли я ползу?» — Андрей взглянул на светящийся компас на запястье и в ужасе убедился, что ползет не на восток, а на юго-запад. Давно ли он так ползет? Тьма, ни одной звезды.

А фронт был уже недалеко: все отчетливее клекотали пулеметы, ухали минометы; распарывая воздух, с завыванием проносились вверху снаряды дальнобойных орудий. Товарищи Андрея ведут бой, а он... Доползет ли он до них? Силы совсем оставили его.

Снова подул утихший было ветер. Туман стал рассеиваться. Будто лопнувшая парусина, раздвинулись тучи. В небе сверкнула звезда. Увидев ее, Андрей обрадовался, как штурман, увидевший огонек маяка у входа в родную гавань. Эту звезду видят сейчас .и его» товарищи...

Всего минуту назад Андрей готов был поддаться чувству отчаяния. Они с Тюменевым были так одиноки в этой каменистой, заснеженной пустыне. Теперь он отчетливо представил, как по снегу, среди валунов, пробираются сейчас десятки наших разведчиков: одни направляются в тыл врага на выполнение заданий, другие возвращаются «домой». И, может быть, некоторым из них так же трудно, так же тяжело, как ему, Андрею...

— Тюменев, ты слышишь?.. Скоро будем дома. Слышишь?.. Крепись!

Слова, срывавшиеся с потрескавшихся до крови губ, помогали , ему, и Андрей шептал. Он шептал о том, что близка победа; звал любимую, которая ждала его в Горьком. Он хотел, чтобы она шла с ним рядом и ласково говорила бы: «Скоро мы будем вместе...»

Еще несколько метров осталось позади, еще...

«Который теперь час?» — Андрей очнулся от забытья. Он лежал на снегу, раскинув руки. Долго ли он так пролежал? Где Тюменев? Торопливо закинул руку за спину. Раненый был там, но не двигался, и Андрею стало страшно: вдруг Тюменев замерз? Надо ползти. Надо, надо...

Он прополз еще метров пять, тяжело дыша, приостановился, прильнул лицом к снегу, полизал распухшим языком шершавый наст.

«Все будет хорошо, — твердил он себе. — Все будет хорошо...» Но что такое? Кто-то гонится следом за ними на лыжах. «Фашисты?» На лбу выступила испарина. Андрей замер. «Может быть, они пройдут стороной?»

Неожиданно в небе снова заиграли сполохи.

— Нашел! — послышался знакомый голос Джанабаева.

Он остановился около Андрея и Тюменева, с удивлением и страхом разглядывая их неподвижные тела.

Подкатили еще три лыжника в белых халатах, с автоматами на груди.

— Оба мертвые, — прошептал Джанабаев. Андрей услышал этот шепот. Ему хотелось закричать от радости, а он мог только пошевелить рукой...

Лыжники осторожно сняли со спины Андрея почти безжизненного Тюменева. Андрей попытался подняться и не смог. Джанабаев подхватил его под руки, прижал к груди, торопливо начал отвинчивать пробку фляжки.

— Высота... высота триста сорок семь... четыре батареи тяжелых... Два полка прибыли... Скорее Тюменева в санбат...

Все ярче и ярче разгоралось северное сияние. Гигантские разноцветные полотнища трепетали в черном бездонном небе.

Заслон у Большой зарубки

1

За многие десятки километров видны из степи хребты юго-восточного Адалая. Они возникают над горизонтом синевато-дымчатой, словно висящей в воздухе бесконечной полосой. В ясную погоду над этой полосой, на фоне глубокого среднеазиатского неба вырисовываются легкие очертания снежных вершин. В чистом прозрачном воздухе они кажутся совсем близкими, однако н,е день и не два — неделя, если не больше, потребуется для того, чтобы попасть в центр Адалая.

Гряда за грядой, один выше другого, вымахивают хребты. Перевалишь через первый хребет — и на многие версты перед тобой простирается высокогорная степь; преодолеешь второй, поднимешься как бы на Ступень выше — опять степь. И все реже и реже встречаются на пути селения, все меньше и меньше отар овец на пастбищах.

А на юго-востоке новые хребты громоздятся над хребтами. Все заснеженнее их вершины, все круче их скалистые склоны, все глубже долины, переходящие в ущелья. В долины сползают с вершин мощные ледники, из-под снежных обвалов вырываются студеные бурные потоки.

На смену осокоревым, ореховым и яблоневым лесам, растущим по склонам, давно пришли леса горной серебристой ели, но и ель начинает уступать свое место кедру-стланцу и древовидному можжевельнику — арче.

И нет уж вокруг ни жилья человека, ни животных, которых он приручил. В лесах хозяйничают медведи, рыси и красные волки. Но все еще без устали выбивают дробь дятлы, верещат щеглы и кедровки. На сочных альпийских лугах, расцвеченных красными маками, нежно-голубыми незабудками, лиловыми фиалками и солнечно-желтыми «барашками», пасутся косули, маралы и горные козлы. Заходит на луга и остромордый гималайский медведь — вволю пожировать на горной гречихе и полакомиться сурками, которых тут великое множество.

Выше, у кромки вечных снегов, среди каменистых россыпей, где робко зеленеет редкая трава, в самых труднопроходимых местах держатся горные бараны — архары.

По дну узких мрачных ущелий, словно играючи, перекатывая огромные камни, с неумолчным ревом мчатся пенистые речки. В ущельях гнездятся похожие на крупных дроздов остроклювые синие птицы: в лучах солнца их перья отливают сине-фиолетовыми тонами. Спозаранку громким пением будят они горы. Вторя синей птице, кидаясь в воздух с отвесных скал, пронзительно завизжат стрижи; забегает по мокрому щебню, затрясет длинным хвостом сероватая с желтым брюшком трясогузка. Вечно бодрая оляпка вспорхнет вдруг с камня, неустрашимо нырнет в самый водоворот, секунд через десять, а то и через все двадцать вынырнет ниже по течению с рыбешкой в клюве, взмахнет крылышками и, пронзив в стремительном полете широкую струю водопада, скроется за ним — там у нее гнездо.

Месяцами не увидишь на высях Адалая человека. Разве случаем забредет сюда охотник или группа  смельчаков-альпинистов. Лишь в последние годы все чаще и чаще то тут, тот там, в самом хаосе гор, разбивают свой лагерь геологи, народ любопытный и неутомимый. Выскочив из-за скалы, остановится как вкопанный архар, нервно подрагивая бархатистыми ноздрями, тревожно втянет воздух. Воздух попахивает дымком от костра.

Так бывает летом. Зимой же в горах Адалая дико и пустынно. Все вокруг похоронено под снегом. Вниз, в долины, спустились звери. Самый отважный охотник не рискует заглянуть сюда, да и нечего ему здесь делать. Нечего делать здесь зимой и геологам. Одни пограничники живут тут круглый год, потому что по гребню Большого хребта проходит государственная граница.

На северном склоне хребта, там, где начинается спуск в долину, находится одна из пограничных застав— застава Каменная.

В конце сентября ...года начальник заставы старший лейтенант Ерохин вызвал сержанта Федора Потапова, пограничников первого года службы Клима Кузнецова и Закира Ооманова и приказал им отправиться на смену наряда к дальнему горному проходу, известному под названием Большая зарубка.

— Вам смена прибудет через пятнадцать суток, — сказал начальник.

Получив боеприпасы и на всякий случай месячную норму продуктов, трое пограничников навьючили каурую кобылу Зорьку.

— Как, Петро, соли с луком положил достаточно? — подмигнул Потапов стоящему в дверях повару.

— С избытком! Известен твой вкус!..

Через полтора суток на заставу возвратился наряд, который сменила группа сержанта Потапова, а на девятый день в горах разыгралась метель. Жители расположенного в долине селения рассказывали потом, что такой ранней, сильной метели не упомнил даже столетний Уймон: она бушевала пять суток кряду.

Зима установилась на три недели раньше обычного.

Пограничники допоздна откапывали здание заставы: снегу навалило по крышу. Только тут новички поняли, почему в горных селениях двери отворяются внутрь дома: иначе бы и не выйти! На конюшню и к складу пришлось прокапывать в сугробах траншеи. Трое пограничников, посланных лейтенантом в назначенный срок на смену группе Потапова, возвратились с полдороги. Они сообщили, что путь прегражден снежной стеной. Тогда Ерохин направил к Большой зарубке новую партию пограничников с лопатами и альпинистским снаряжением. Четыре дня пробивались бойцы сквозь снег и, наконец, выбрались к узкой тропе, на которой ветер не оставил ни одной снежинки. Пограничники повеселели, однако радость их была преждевременной: шагов через двести им пришлось остановиться — висячий мост над водопадом обрушился, будто моста и не было.

Так ни с чем вернулась и вторая партия. «Что с товарищами? Живы ли они? — тревожились на заставе. — Раньше весны новый мост не построить».

Минули октябрь, ноябрь и декабрь. Из города к Большой зарубке не раз летали самолеты, но облака скрывали хребет и обнаружить группу Потапова так и не удалось.

2

С запада и востока каменистую площадку сжимали отвесные утесы, к югу она обрывалась крутым склоном, на севере переходила в узкое ущелье, которое и звалось Большой зарубкой. Издали казалось, что в этом месте хребет надрублен гигантским великаньим мечом.

Площадка метров десять в длину и около трех в ширину не была обозначена ни на одной карте, почему и не имела официального наименования. За малые размеры и частые свирепые ветры, бушевавшие здесь, пограничники прозвали ее «Пятачок-ветродуй». Стоять туг в непогоду было тяжело, но зато именно отсюда на значительное расстояние просматривались подступы по южному склону пограничного хребта к Большой зарубке, одной из немногих перевальных точек через хребет,

Начинаясь от «Ветродуя», ущелье постепенно расширялось, рассекало толщу хребта и через полкилометра, резко свернув к востоку, заканчивалось на северной его стороне второй площадкой с топографической отметкой «3538». Обычно здесь происходила смена нарядов, охраняющих Большую зарубку, и заставские остряки окрестили эту вторую площадку «Здравствуй и прощай».

Высокая отвесная скала ограждала площадку от холодных северо-восточных ветров. С другой стороны ее ограничивала пропасть. Узенькая, словно вырубленная в скалах, тропа круто спускалась от «Здравствуй и прощай», огибала пропасть и выходила на огромный ледник. За ледником тропа продолжала спускаться мимо скал, поросших кедрами-стланцами, к водопаду Изумрудный и неожиданно, обрывалась у отвесной обледенелой стены. Именно тут снежная лавина разрушила мост — единственный путь в долину, к заставе Каменная.

На заставе не без основания полагали, что, по всей вероятности, группа сержанта Потапова погибла если не от обвала, так с голоду: продуктов они взяли с собой всего на месяц, а прошло уже почти четыре. Но Федор Потапов, Клим Кузнецов и Закир Османов были живы и продолжали охранять границу.

В один из январских дней на «Пятачке-ветродуе», укрывшись от пронизывающего ветра за рыжим замшелым камнем, стоял часовым Клим Кузнецов. Засунув кисти рук поглубже в рукава полушубка, уткнув нос в воротник, он с безразличием смотрел на уходящие одна за другой к горизонту горные цепи.

Прогрохотала лавина: где-то на каменном карнизе скопилось чересчур много снега. Орудийной канонадой прогремело эхо, замерло, и опять наступило гнетущее безмолвие.

Воротник полушубка так заиндевел, что пришлось вытащить из тепла руку и сбить колючий нарост из ледышек — и без того тяжело дышать. Нет, никогда не привыкнуть Климу к разреженному горному воздуху. Хочется вздохнуть полной грудью, а нельзя — обморозишь легкие...

И до чего же мучительно, до боли сосет в желудке! Когда-то, бездну лет тому назад, Клим читал в романах, что голодным людям мерещатся окорока, колбасы, яичницы из десятков яиц, что будто бы обоняние их дразнят несуществующие запахи шашлыков, отбивных «отлет, наваристых борщей, а он, Клим, мечтал сейчас всего лишь о кусочке ржаного хлеба, самого обыкновенного черного хлеба...

Солнце скатилось куда-то за Большой хребет. Облака над чужими горами стали оранжевыми. Все вокруг было холодным, немилым, равнодушным. А до чего же хороши закаты в Ярославле, на Волге...

Почему Клим не ценил все то, что окружало его дома? Почему он не ценил заботу и ласку матери? (Отец погиб на войне, когда он был еще совсем маленьким.)

Почему он, Клим, не ценил заботу школы, которую окончил весной прошлого года, и не стыдно ли ему было заявить товарищам, решившим пойти после десятого класса на завод, что они могут быть кем им угодно — хоть слесарями, хоть сапожниками, а его удел — искусство?

Искусство... Как позорно провалился он на вступительных экзаменах в художественный институт: по перспективе двойка, по рисунку три...

Не по всему ли тому, буквально в первые же дни пребывания его на заставе, обнаружилось, что он во многом не приспособлен к жизни? Он не умел пилить дрова — сворачивал пилу на сторону, чистил одну картофелину, когда другие успевали вычистить по пять, понятия не имел, как развести костер, чтобы он не дымил, и как сварить кашу, чтобы она не подгорела.

А как трудно ему было с непривычки вставать с восходом солнца, добираться за несколько километров на перевал и в дождь и ветер несколько часов подряд стоять на посту с автоматом в руках!

Клим понимал: не пристало ему жаловаться на трудности — ведь все молодые пограничники были в равных, в одинаковых с ним условиях. Об этом даже не напишешь домой! Однако все первые трудности и неудачи померкли в сравнении с тем, что пришлось пережить здесь, в снежном плену у Большой зарубки.

Солнце давно скрылось за хребтом, а облака все еще горели оранжевыми и красными огнями. И чем сильнее сгущались синие тени в долине, тем ярче становился диск луны, медленно проплывший над обледенелыми, заснеженными горами. Клим впал в какое-то странное забытье. Он не закрывал глаз, но и не видел ни гор, ни густых зубчатых теней в долине, ни медно-красной луны.

— Кузнецов! — раздался словно откуда-то издалека тихий голос.

На плечо легла чья-то рука. Клим через силу оглянулся: рядом стоял Потапов.

— Подползи к тебе, стукни по голове — и готов!— сурово сказал сержант.

Голос его стал громким. Клим окончательно очнулся от оцепенения.

— В валенках вы, не слышал я.

А про себя подумал: «Ну кто, кроме «ас, может сейчас здесь быть? Кто сюда заберется?..»

— Иди ужинать, — подобрев, улыбнулся сержант. — Османов суп с мясом приготовил.

Клим широко раскрыл глаза:

— Барана убили?

— Иди, иди быстренько...

Клим мечтал о кусочке хлеба, а тут... Он так явственно представил дымящийся суп, поджаренный на шомполе кусок баранины, что попытался было побежать. Но тотчас застучало в висках, затошнило, закружилась голова. С трудом поправив съехавший с плеча автомат, Клим, пошатываясь, побрел по тропе.

На площадке «Здравствуй и прощай» пограничники соорудили из походной палатки небольшой чум, обложив снаружи ветками арчи, кедра-стланца и кирпичами из снега.

Триста метров, всего каких-то триста метров отделяли Клима от этого теплого чума, мягкой хвойной лежанки и словно с неба свалившегося ужина!

Он машинально переставлял ноги, не глядя, инстинктивно обходил знакомые камни и впадины, то и дело останавливался, чтобы собраться с силами. Никогда еще он так не уставал, как сегодня, никогда не чувствовал такой вялости во всем теле, никогда так не дрожали колени...

Четвертый месяц Клим Кузнецов, Закир Османов и Федор Потапов находились у Большой зарубки, отрезанные от заставы и от всего мира. Когда на пятнадцатые сутки не пришла обещанная начальником смена и за первой метелью нагрянула вторая, зачастили бураны и снегу насыпало столько, сколько не выпадало за всю прошлую зиму, Потапов понял, что они надолго застряли на «Пятачке», и распределил остатки продуктов на двадцать дней. Не подозревавшие беды Клим Кузнецов и Закир Османов со дня на день ожидали смену...

Выбравшись по леднику к водопаду, Потапов убедился, что догадка его была правильной, и, не утаивая от товарищей правды, сказал им, что придется ожидать у Большой зарубки весны. Он сам надеялся, что, может быть, старший лейтенант Ерохин как-нибудь вызволит их раньше, но намеренно сказал о весне, чтобы Кузнецов и Османов приготовились к самому худшему.

Прошел месяц. Несколько раз к Большой зарубке прилетал самолет; пограничники отчетливо слышали гул мотора, однако плотные облака, постоянно клубящиеся над хребтом, скрывали от летчика крохотный лагерь у площадки «Здравствуй и прощай».

В начале второго месяца оступилась на леднике, сорвалась в пропасть и насмерть разбилась Зорька, на которой они привозили в лагерь арчу для очага. Сержант пожалел, что не прикончил лошадь раньше сам: конины хватило бы надолго.

Угроза голода вынудила Потапова изменить утвержденный начальником заставы распорядок: каждый день кто-нибудь из троих отправлялся на сплетенных из кедровых веток снегоступах через ледник на охоту, но в эту пору сюда не заходили ни архары, ни горные козлы, Клим подстрелил как-то заплутавшего и отощавшего барсука, но до чего невкусное и жесткое у барсука мясо! Во второй раз ему посчастливилось подбить каменную куропатку, а Османов убил марала: видно, олень тоже не смог спуститься в долину из-за обвала.

Оленьего мяса хватило на целый месяц. В пищу пошла даже кожа и толченые кости: Потапов варил из них бульон. И все-таки, как ни экономил сержант, оленина кончилась, и тогда пришлось есть такую пищу, о которой Клим сроду и не слыхал. Нарубив кедровых веток, Потапов срезал ножом верхний слой коры, осторожно соскоблил внутренний слой и выварил его в нескольких водах.

— Чтобы смолой не пахло, — подмигнул он Климу.

— Неужели дерево будем есть?

Как ни голоден был Клим, он не мог себе представить, что можно питаться корой.

— Чудо ты! — усмехнулся сержант. — Не дерево, а лепешки!

Когда кора хорошенько выварилась, он велел просушить ее на огне.

— Гляди, чтобы не подгорела, хрупкой станет — снимай. Придет Закир, растолчете между камнями. Вернусь, блинами вас угощу. (На ночь Потапов всегда уходил к «Пятачку-ветродую» сам.)

До зари Клим и Османов толкли в порошок съежившуюся от жара кору.

— Ящериц ел, траву ел, дерево никогда не ел, — бормотал Закир.

Наутро сержант замешал на теплой воде светло-коричневую кедровую муку, замесил и раскатал на плоском камне тесто. Потом он нашлепал из катышков тонкие лепешки и поджарил их на медленном огне..

— Жаль, маслица со сметанкой нет, — причмокнул он губами, протягивая Климу первый «блин».

Клим с жадностью схватил лепешку, откусил половину и чуть было тотчас же не выплюнул — такая горечь опалила рот.

А Потапов жевал свою лепешку с таким аппетитом, словно это и впрямь был пышный ноздреватый блин из первосортной пшеничной муки.

Морщась от горечи, Клим съел две лепешки. Острое ощущение голода притупилось, и он протянулся было за третьей, но Потапов остановил его:

— Хватит, милок! Закиру оставь...

И не только лепешки из кедровой коры пришлось есть в кажущиеся бесконечными, долгие зимние месяцы. Потапов научил товарищей, как готовить из прожаренных кедровых шишек запеканку, и даже студень, сваренный из оленьего мха.

И все он делал не торопясь, с шутками-прибаутками, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Сегодня, братки, как-нибудь, а завтра будем с блинами, — улыбался он то Закиру, то Климу — всем вместе им бывать не приходилось: кто-то из них всегда был на границе у Большой зарубки.

3

С час, наверное, если не больше, добирался Клим от «Пятачка-ветродуя» до площадки «Здравствуй и; прощай». Хорошо еще, что днем не было очередного снегопада.

Откинув полог, прикрывавший вход в чум, он прополз внутрь. Пахнуло теплом, в нос ударил перемешанный с дымом запах мяса. Только сейчас окончательно поверилось, что сержант сказал правду.

Закир сидел у окруженного земляным валиком пылающего очага, обхватив руками колени, тихонько раскачивайся. Над очагом висел котелок, в котором бурлил суп, распространяя дразнящий, самый лучший, самый желанный в мире аромат.

Сбросив движением плеча автомат, скинув шапку-ушанку, торопливо стянув меховые рукавицы, Клим пробормотал словно в лихорадке:

— Барана убили?

— Отдыхай, дорогой, кушай, пожалуйста! — заговорил Закир, помогая товарищу снять полушубок.

В отблесках колеблющегося пламени на лице Закира еще резче обозначились обтянутые загорелой, обветренной кожей скулы, впадины на висках и на лбу выше надбровных дуг, ввалившиеся щеки.

— Эх, соли нет!..

Снедаемый нетерпением, обжигая дрожащие пальцы, Клим налил в алюминиевую тарелку супу, поддев вилкой, извлек из котелка большую кость с куском дымящегося мяса.

— Ну и баран, целый бык!

— Кушай, пожалуйста! — повторил Закир, взял отпотевший автомат товарища, начал обтирать его тряпочкой.

— Вы... вы... — догадавшись вдруг, Клим бросил мясо обратно в котелок. — Вы достали из ущелья Зорьку? Это же конина!

— Совсем ребенок стал, — спокойно сказал Закир. — Ай, какой ребенок! Зачем кричишь? — Он достал из вещевого мешка спичечную коробочку, открыл ее: — Бери, пожалуйста! — и высыпал на ладонь притихшего Клима щепотку соли.

— У тебя осталась соль?

— Зачем торопиться? Много соли ешь, кровь жидкая станет, совсем как вода. Кушай, пожалуйста! Конина бик яши, хорошо!

И в самом деле: к чему терзаться, что они съедят то, что осталось от Зорьки? Ведь они не убивали ее, она сама разбилась. И как это Федор и Закир умудрились достать ее со дна пропасти?

Пересилив себя, Клим отхлебнул жиденького горячего бульона. Давным-давно не пробовал ничего более вкусного! Он с жадностью опорожнил тарелку; почти не жуя, давясь, проглотил порядочный кусок жилистого, жесткого мяса — не молода уже была работяга Зорька, — с наслаждением обсосал кость. Вовек не испытывал он чувства такой блаженной сытости, такой полноты в желудке...

Клим разулся, растянулся на лежанке. Хорошо! Не такая уж плохая штука жизнь! Эх, написать бы когда-нибудь картину «Заслон у Большой зарубки». Пограничника, стоящего в яркий солнечный день над суровыми, сверкающими горами на «Пятачке-ветродуе». У пограничника — вдохновенное, гордое и смелое лицо...

— Автомат почисти, — вернул Клима с «небес на землю» голос Закира. — Сержант придет, проверять будет, ругать будет.

— Пришлось встать, почистить автомат, а заодно уж и пряжку ремня, и пуговицы на гимнастерке, и звездочку на шапке. Потапов все проверит, везде углядит.

Долго ли еще они будут жить здесь, в снежном плену? Впереди еще половина января, февраль, март, половина, а может быть, и весь апрель! Закир говорит, что раньше весны новый мост едва ли построят. Наверное, на заставе давно решили, что они погибли. Возможно, так и написали маме, а если и не написали, то что она думает, бедная, не получая от него писем?

Невеселые мысли теснились в голове. Что это за жизнь, если ты, человек, сознательное существо, царь природы, каждый час, каждую минуту только одного и хочешь: есть, есть, есть? А ведь кто-то где-то смеется сейчас; кто-то где-то читает стихи, слушает оперу; кто-то где-то целует любимую... На заставе, наверное, сейчас смотрят какую-нибудь кинокартину...

— В шахматы будешь играть? — спросил Закир.

— Не хочу, — буркнул Клим.

— А как думаешь, кто победил в матче — Смыслов или Ботвинник? — снова спросил Закир. Он был заядлый шахматист и довольно сносно вырезал фигуры из корня арчи.

— Надоел ты мне со своими шахматами! — с досадой поморщился Клим. — Не все ли тебе равно, кто победил, — важно, что чемпионом будет наш, советский гражданин.

— Почему все равно? — удивился Закир. — Я за Смыслова болею, хочу, чтобы Смыслов был чемпионом.

Ничего, ровным счетом ничего не знали Клим, Закир и Федор о том, что происходит в большом, огромном мире! Возможно, в Корее снова началась война: Ли Сын Ман, эта американская марионетка, грозился пойти в новый поход на север. Возможно, во время великого противостояния Марса ученые выяснили, есть ли на Марсе жизнь. Возможно, Михаил Шолохов закончил уже роман «Они сражались за Родину».

И, наверное, к Октябрьской годовщине пустили Горьковокую гидростанцию, и новое Волжское море разлилось чуть ли не до Ярославля; наверное...

Ничего не было известно здесь, в снежном плену у Большой зарубки... У зимовщиков на полярных станциях есть радио, а они трое живут, как снежные робинзоны, самые настоящие робинзоны...

Высокая скала загораживала чум от ветра, тяга была плохой, и дым от очага ел глаза, першило в горле.

Клим забылся, наконец, что-то несвязно бормоча и вскрикивая во сне, и не слышал, как Османов ушел сменить Потапова.

Федор разбудил Клима как обычно, в семь утра. Они вылезли из чума в одних гимнастерках, умылись

снегом.

— На зарядку становись! — скомандовал Потапов.

— Не могу я, — отказался Клим. — Какая там еще зарядка! Словно пудовые гири привязаны к рукам и ногам.

— А ты полегоньку, полегоньку, — настойчиво сказал Федор. — Иначе совсем раскиснешь...

Вернувшись в чум, они позавтракали остатками вчерашнего ужина, выпили по кружке горячего хвойного отвара из кедровых ветвей. Отвар был горек, как хина, но, как ни противились было поначалу Клим и Закир, Потапов заставлял их ежедневно поглощать по три кружки этого горького пойла.

— Или хотите подхватить цингу? — недобро усмехался Федор. — Хотите, чтобы у вас распухли десны и вывалились зубы? В хвое, братцы мои, содержится витамин С...

Потапов был неистощим, каждый день придумывая какое-нибудь новое дело. По восемь часов в сутки каждый из них стоял на часах на «Пятачке-ветродуе». Это было утомительно для них, истощенных, всегда почти голодных, но Федор не считался с усталостью.

— Что толку для организма в том, что мы стоим на одном месте? — говорил он. — Организму нужно движение, без движения мышцы станут хуже тряпок. Тебя устраивает, чтобы ты был мешком, набитым костями? — ощупывал он жидкие бицепсы Клима.

И они работали. Заготовляли впрок топливо, лазая по скалам, сбрасывали с площадки «Здравствуй и прощай» в пропасть снег, расчищали тропу к леднику, укрепляли камнями откос, вырубали из слежавшегося твёрдого как лед снега кирпичи и выкладывали из них барьер над ущельем.

Котелки и тарелки у них всегда сверкали, каждую неделю стиралось белье и до блеска начищались пуговицы и пряжки ремней.

Пуговицы... Надолго запомнились Климу солдатские пуговицы!

Как-то он колол дрова для очага и потерял пуговицу от гимнастерки.

— Степы-растрепы мы, а не пограничники! — сердито, почти зло бросил Потапов. Он сразу, едва Клим успел забраться в чум, заметил, что у того не хватает третьей пуговицы сверху.

Долго копался Клим в снегу, на морозе, пока не нашел ту злосчастную пуговицу.

Хорошо еще, что у него не росли пока усы и борода, а только юношеский пушок чернел, над верхней губой, а то и ему, как Закиру, пришлось бы через день бриться. Сам Потапов брился каждодневно.

В первые недели Клима раздражали, даже возмущали «выдумки» сержанта. Казалось просто-напросто несправедливым, что Потапов не разрешает им вволю отдохнуть и выспаться. Кто дал ему такое право?

— Больше семи часов спят только старики и лежебоки, — непререкаемо изрекал сержант.

Однако постепенно Клим втянулся в заведенный Потаповым распорядок, привык к нему, и работа, бывшая вначале в тягость, представлявшаяся бессмысленной, воспринимаемая как. проявление упрямства и едва ли не самодурства Потапова, стала привычной, даже необходимой — в работе быстрее бежало время. К тому же Клим чувствовал, что и в самом деле мышцы его стали куда крепче, и то, что вчера еще казалось непосильным, выматывающим, сегодня не представляло уже такой трудности.

Если бы не этот проклятый разреженный воздух, если бы не почти постоянное ощущение голода...

А сержант Потапов, мало того, что все они охраняли- Большую зарубку и занимались физическим трудом, ввел ежедневный учебный час. Еще в конце октября он сказал:

— С первого ноября станем заниматься боевой подготовкой.

Поочередно, то с Закиром, то с Климом, он повторял на память устав пограничной службы, изучал оружие и добился того, что оба они с завязанными глазами разбирали и собирали автоматы и пистолет. Проложив в снегу контрольную лыжню, сержант сам «нарушал» ее различными способами и требовал, чтобы Клим и Закир точно и быстро определяли, когда именно прошел «нарушитель», как он шел, к каким уловкам прибегал, запутывая и маскируя свои следы. Нарушители... Какие нарушители границы могут быть сейчас здесь, в заваленных снегами горах? Кто сюда пойдет? Зачем?

Клим недоумевал, он просто-напросто не мог понять сержанта Потапова: дети они, что ли, чтобы играть сейчас в нарушителей? Почему бы им не попытаться самим пробраться к заставе? Однажды он так прямо и сказал Потапову.

— Прибудет смена, тогда и уйдем, — нахмурился Потапов.

— Не пройти им, нам сверху легче спуститься, — попытался настаивать Клим.

— Как это не пройти? Пройдут! Да ты знаешь, о нас не только старший лейтенант Ерохин тревожится, — о нас и в отряде и в округе беспокоятся!

4

В один из вечеров, когда Потапов ушел в заслон к Большой зарубке, Клим и Закир сидели в чуме у очага. Климу было тоскливо, и он тихонько запел:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит, —

То мое сердечко стонет,

Как осенний лист, дрожит.

Закир вскочил:

— Перестань!

— Почему это?

— Перестань, говорю! — разгорячился Османов. — Зачем сердцем плачешь? Совсем плохо!

— Круглые сутки петь буду! — вскипел Клим. — Понимаешь? Круглые сутки! — И тотчас подумал: «А ведь Закир прав, и без того тяжело на душе!»

— Ну ладно, ладно, остынь, — через силу улыбнулся он.

Закир покачал головой.

— Ай-ай, ты барс, настоящий барс. Я думал, с Волги тихий человек приехал. Зачем кричишь? Нехорошо!

Закир замолчал. Клим с любопытством посмотрел на товарища: «О чем он сейчас думает? О доме, о родных?»

Османов был неразговорчив, в его скупых суждениях Клима всегда удивляла какая-то, как ему казалось, не по возрасту холодная рассудительность. Клим мечтал стать художником и не раз рассказывал друзьям о своей мечте, а кем хочет стать Закир?

— О чем, Закир, думаешь? Османов помешал палкой в очаге.

— Большая дума есть. Совсем большая! — глаза его заблестели. — Машину хочу сделать, замечательную машину: идет нарушитель, подошел к границе, а наш товарищ начальник старший лейтенант Ерохин все видит. Сидит на заставе и все видит. Скоро думает, куда Закира послать, куда тебя послать. Телевизор такой хочу придумать!

— Как же ты такую машину сейчас сделаешь? — усмехнулся Клим.

— Зачем сейчас? Учиться буду, для другого товарища старшего лейтенанта Ерохина машина будет работать, другой Закир в горы пойдет.

Османов опять замолчал, и было слышно, как потрескивают в огне кедровые ветки.

— А потом обязательно другую машину сделаю, — мечтательно произнес Закир, — чтобы арык копала машина.

— Велосипед изобретешь? — снова усмехнулся Клим. — Это же экскаватор!

— Зачем экскаватор? — пожал плечами Закир. — Совсем другую машину хочу сделать. Быстро идет, землю копает, дамбу делает — все сразу. У меня тут эта машина, — постучал он пальцем по голове. — Всю машину вижу. Вот о чем думаю. Народу хорошо будет.

Османов подбросил веток в очаг.

— А ты жалобную песню поешь. Зачем? Ты плачешь, я плачу, какая польза? Про машину думай, про свою картину думай, про хорошую жизнь думай.

Сдвинув черные брови, Закир сосредоточенно смотрел на огонь, а Клим словно впервые увидел товарища и не нашелся, что ответить.

— У тебя какая картина там? — показал вдруг Османов на лоб Клима. — Какую картину хочешь рисовать?

— Я хочу написать Волгу. Широкая-широкая Волга, много-много воды, и чайки над волнами, — в тон Закиру ответил Клим. — А за Волгой леса в синей дымке...

— А пароход будет? — перебил Османов.

— Может быть, будет и пароход...

— Зачем «может быть»? Обязательно пароход нарисуй. Пароход плывет, баржу ведет. Зачем пустая вода?!

Клим не успел ответить: одна за другой прогремели автоматные очереди — сигнал тревоги.

5

Два человека с трудом тащили вверх по склону какую-то тяжелую ношу. За плечами у них туго набитые рюкзаки и короткие горные лыжи.

Подъем становился все круче, и один из мужчин передал свой рюкзак другому и взвалил ношу на спину.

Потапов уже больше часа наблюдал за ними.

Наступили сумерки, и трудно было разглядеть: все как следует. Что это за люди? Зачем они лезут к Большой зарубке, к перевальной точке через хребет, по которому идет граница?

Первым на «Пятачок-ветродуй» вскарабкался высокий мужчина. Тропа, протоптанная пограничниками, проходила у самой скалы, ограничивающей площадку с востока, и в полутьме неизвестный не заметил ее. Он, тяжело дыша, сел, прислонился спиной к камню, за которым притаился Потапов, и зачерпнув рукавицей пригоршню снега, стал жадно его глотать. Минут двадцать спустя на площадку вскарабкался и второй мужчина. Теперь Потапов рассмотрел, что он тащил на спине третьего человека. Положив его на снег, второй незнакомец повалился рядом...

Выбежав из ущелья на «Пятачок-ветродуй», Клим и Закир увидели на фоне неба силуэт Потапова, наставившего автомат на двух неизвестных мужчин, поднявших вверх руки.

Ничто не могло сильнее поразить Клима, чем неожиданное появление у Большой зарубки людей, — настолько он был убежден, что зимой сюда не сможет добраться ни один человек.

Мельком глянув на подоспевших товарищей, Потапов включил электрофонарь и навел луч на неизвестных. По одежде их трудно было отличить от охотников. Однако Клим разглядел, что самый высокий из них — европеец. Второй — явно монгольский тип. Лицо третьего, лежащего без признаков жизни, скрывал шарф.

«Неужели это нарушители границы?»

— Ему плохо... Сердце, — сказал вдруг по-русски высокий мужчина, кивнув на человека, лежащего на снегу. — Помогите ему.

— Вы нарушили государственную границу Союза Советских Социалистических Республик. Вы задержаны, — отчеканил Потапов.

— Мы заблудились, — ответил высокий. — И, слава богу, набрели на вас... Пистолет в правом кармане, — добавил он. — Вероятно, это вас интересует...

У нарушителей границы оказалась брезентовая палатка, ее поставили на площадке «Здравствуй и прощай» рядом с чумом, накрыли ветвями и обложили снегом; получилось тесное, но довольно теплое жилище.

Распаковав в присутствии задержанных их рюкзаки, Потапов извлек шерстяные одеяла, немного продовольствия, два автоматических пистолета кольт, компас, хронометр, топографические карты Адалая, призматический бинокль и фотоаппарат.

Высокий мужчина, назвавшийся Николаем Сорокиным, сообщил, что они плутали в горах целую неделю. Больной — Ивар Матиссен, ученик знаменитого исследователя Центральной Азии Свена Гедина, хотел пересечь зимой Адалай, а он, Сорокин, живущий в Кашгаре с 1919 года, согласился сопровождать путешественника. Аджан — проводник, оказавшийся, кстати, никудышным. Он совсем запутался в этом дьявольском лабиринте хребтов и ущелий...

— Вы объясните все это на допросе, — перебил Потапов.

Утром больному стало немного легче, и он что-то прошептал Сорокину.

— Господин Матиссен просит, чтобы вы поскорее доставили нас к вашему офицеру, — перевел Сорокин. — Он должен немедля известить свое консульство: там беспокоятся о его судьбе.

— Господину Матиссену придется обождать, — сухо ответил Потапов...

Так началась жизнь вшестером. Теперь Федор, Закир и Клим вынуждены были не только охранять границу, но и сторожить задержанных.

На вторые сутки, умываясь снегом, Сорокин заметил на скале насечки, которые каждый день делал Потапов. Сосчитав их, он тихонько присвистнул:

— Выходит, мы у вас в плену, а вы в плену у гор? Есть с чего запить. Надеюсь, гражданин Потапов, вы вернете нам флягу с коньяком?

— Коньяк останется для медицинских целей.

— Для медицинских? — усмехнулся Сорокин, щелкнув себя по кадыку. — Вы чудак, сержант! Аджан говорит, что если в горах произошел обвал, то отсюда не выбраться до июня. Как вы полагаете?

— Я полагаю, что вам придется сегодня полазить со мной по скалам: нужно нарубить стланцев для костра.

— Не вижу смысла: днем раньше мы сдохнем или днем позже. Впрочем, пожалуй, вы правы: надо бо-роться, бороться, черт побери!

— Летит! — крикнул вдруг Клим.

— В самом деле, это аэроплан, — оживился Сорокин.

Где-то совсем низко над горами кружил самолет, но облака скрывали его от людей, и рокот пропеллера постепенно удалялся и вскоре вовсе затих.

Матиссену становилось все хуже и хуже: он бредил и не мог поднять головы.

— Потапов, вы — здравый человек, вы должны, наконец, понять, что торчать здесь, по меньшей мере, бессмысленно, — говорил Сорокин. — Раз путь на север закрыт, то пойдемте на юг, откуда мы пришли. А если вы намерены отдать здесь богу душу, так при чем тут мы? Отпустите нас. Мы с Аджаном унесем бедного ученого, попытаемся спасти его. Не будьте же так упрямы и жестоки. Ну, что держит вас здесь? Что?

— Долг! — не утерпел Потапов.

— Долг?! — скривился Сорокин. — И много вы должны?..

Прошла еще неделя и еще неделя. В самом конце февраля Клим пошел с Аджаном за топливом. Близился вечер, а они все не возвращались. Потапов вызвал выстрелом с «Пятачка-ветродуя» Закира, приказал ему стеречь Сорокина с Матиссеном и отправился на поиски. С час, наверное, лазил он по леднику, прежде чем набрел на глубокую трещину, из которой отозвался Клим.

Потапов лег на край трещины, спустил вниз веревку.

— Хватай!

— Ноги, — едва смог вымолвить Клим. Голос его был чуть слышен.

— Вяжи за пояс.

Весь напружась, упершись ступнями в валун, Потапов вытащил из трещины товарища. Клим не мог стоять.

— Ноги, — пробормотал он; кажется, я зашиб и обморозил ноги.

— Аджан где?

— Убежать хотел. Я за ним. Выстрелил, промахнулся. Он зайцем прыгал. И провалились...

— Да где же он? — в нетерпении переспросил сержант.

— Там, — кивнул Клим на трещину. — Оба мы провалились... Застрелил я его...

Сержант медленно повернулся к товарищу:

— Застрелил?.. Давай я ототру тебе ноги.

Он осторожно стащил с Клима валенки, начал с силой растирать его ноги снегом. Он растирал их до тех пор, пока Клим не почувствовал боли и не вскрикнул.

— Доложите, при каких обстоятельствах вы расстреляли нарушителя границы? — неожиданно потребовал Потапов.

Клим перестал стонать, настолько поразил его официальный тон товарища.

— Докладывайте! — повторил Потапов, продолжая растирать ноги.

— Товарищ сержант, нарушитель бросился на меня... Видно, падая, он не так сильно ударился, как я, и я выстрелил в него... Больно!..

— Терпи! — Потапов с сочувствием посмотрел в наполненные слезами глаза Клима. — Товарищ Кузнецов, объявляю вам благодарность за смелые и решительные действия!

Клим ничего не мог ответить: такой невыносимой стала боль..

— Терпи, терпи, друже, — с улыбкой повторил Федор. — Ну как? Все теперь понимаешь?

— Понимаю, — стиснув зубы, вымолвил Клим. Потапов сделал из кедровых ветвей волокушу, положил на нее товарища и потащил. Через трещины и нагромождения камней он переносил его на руках.

— Терпи, терпи!..

Вытянув волокушу на тропу, Потапов опустился рядом с Климом, прерывисто дыша, просидел так несколько секунд.

— Поехали дальше! Лавина, того гляди, сорвется, — сержант показал на огромную снежную шапку, нависшую над ущельем. — Самое время им срываться.

Он согнулся, едва не доставая руками до земли, натянул веревочные постромки, сдернул с места волокушу и медленно пошел, покачиваясь, то и дело приостанавливаясь.

Да, теперь Клим все понимал. Он понимал, до чего же неправильны, наивны были его рассуждения о том, что в эту пору никто не попытается проникнуть через нашу границу ущельем Большая зарубка; он понимал, до какой степени доверчив, близорук был, думая, что Матиссен и впрямь ученый, заплутавшийся со своими провожатыми в горах; он понимал, насколько же прав был Федор Потапов во всех своих поступках и прежде всего в том, что ни на час, ни на минуту не терял чувства настороженности и учил тому же его, Клима, с Закиром.

Считая, что они чуть ли не самые настоящие ро-бинзоны, оторванные, отрезанные от всего мира, Клим впадал в уныние, поддавался чувству отчаяния, в то время как они стояли на таком важном боевом посту, на том самом кусочке земли, где начинается Родина...

6

Спустя сутки по возвращении Федора и Клима с ледника к Большой зарубке снова прилетел самолет. На этот раз облака не мешали летчику увидеть крохотный лагерь. Он приветственно помахал крыльями, сделал круг над площадкой «Здравствуй и прощай» и сбросил вымпел.

Федор и Клим с волнением следили, как быстро спускается белый парашютик с красным длинным флажком, пока, наконец, Потапов не подцепил его стволом автомата.

«Не забыли про нас, не забыли!» Слезы застилали глаза Климу, тугой комок подкатил к горлу, и он едва удержался, чтобы не разрыдаться.

А самолет сделал новый круг и сбросил второй, уже большой парашют с объемистым мешком. Увлекаемый тяжелым грузом, парашют почему-то не успел раскрыться полностью и стремительно упал в пропасть.

— Растяпы! — злобно воскликнул стоявший у шалаша Сорокин.

Матиссен — он лежал рядом на одеяле — проводил парашют безразличным взглядом.

Потапов извлек из небольшого металлического патрончика письмо, пробежал его пазами, негромко сказал Климу:

— Пишут, чтобы мы держались до весны. На днях еще сбросят нам продуктов. В мешке — мука, консервы, соль, сахар и лук.

Он сказал это таким спокойным, вроде бы даже равнодушным тоном, словно они не голодали и у них не переводилось всяческой снеди.

7

Каждое утро все раньше и раньше начинали сверкать под лучами солнца оледенелые хребты, и все позже и позже прощалось оно с горами, уступая место луне. Правда, нередко набегали еще тучи, сыпля снежную крупу, иной раз совсем по-январски начинала реветь пурга и ветер норовил сбить с ног, но чаще, всего весь долгий день ослепительно сияло солнце, сугробы таяли и оседали чуть ли не на глазах, и все чаще грохотали в горах лавины. Холодное, удручающее зимнее безмолвие сменялось шумами пробуждения. Все казавшееся недвижимым, мертвым, оживало, оттаивало. Со склонов бежали ручьи. Пробивая себе путь, они журчали под снегом, бурливыми водопадиками бросались в пропасти и ущелья.

С каменных карнизов, совсем как с крыш домов, хрустально звенела капель. Ветви кедров-стланцев и арчи набирали живительные соки, на обнажившихся местами склонах пробились, робко зацвели первые альпийские подснежники.

Из далеких низовых долин потянулись в горы звери и птицы. У ледника целый день перекликались каменные куропатки. Из ущелья спозаранку до поздних сумерек доносилось переливчатое пение синей птицы и неугомонной оляпки. Они как бы старались перепеть и друг друга и весенние голоса горной речки. Суслики вылезали на солнцепек из многочисленных нор, становились столбиками, в упоении посвистывали. Откуда они появились так высоко в горах, где и летом-то не тают до -конца сиега, нередки студеные ветры и падают холодные туманы?!

Все кругом звенело, шумело, шуршало, отогревалось, радовалось, прихорашивалось.

Не могли нарадоваться приходу весны, ее голосам и улыбкам и Федор, и Закир, и Клим. У Клима все еще не зажили ноги. Он не мог ходить и целыми днями лежал у чума на шкуре марала.

Голоса весны растеребили Клима. Наблюдая за в говорливыми ручейками, он видел Волгу, освобожденную от ледяного панциря, ледоход и весенний разлив, слышал треск распускающихся почек на березах и кленах, пенье жаворонков, и нестерпимая тоска стискивала сердце. Скорее бы на ходу, не дожидаясь, пока он остановится, соскочить с поезда, выбраться из вокзальной сутолоки на площадь, на ходу же вскочить в трамвай — и домой.

Скорее бы увидеть и обнять маму, посмотреть в ее добрые глаза.

Мама, милая мама! Твой Клим многое узнал за время разлуки. Он стал совсем взрослым и никогда больше не огорчит и не обидит тебя...

Все чаще грохотали в горах лавины. Огромная глыба снега нависла и над «Пятачком-ветродуем», где Потапов и Османов поочередно стояли на посту, охраняя границу. Она могла и не сорваться, эта снежная глыба, а вдруг...

Беда приключилась в тот самый момент, когда Потапов делал на скале сто восемьдесят восьмую насечку. Нарастающий гул, превратившийся в грохот, волна упругого воздуха и облако снежной пыли, долетевшие до лагеря, не оставили сомнений — лавина!

Клим лежал у костра на краю площадки. Вздрогнув, он невольно зажмурил глаза.

— Стереги нарушителей! Я — на «Пятачок» На вот тебе еще пистолет! — Потапов поспешно связал по рукам и ногам Сорокина и Матиссена, схватил лопату и убежал, скрывшись в не успевшей еще осесть снежной пыли.

Клим попытался подползти поближе к костру и не смог, невольно застонав от боли в ногах.

Что же с Закиром? Неужели его завалило?

Клим посмотрел на горы, и ему почудилось вдруг, что они то приближаются, то исчезают, растворяясь в облаках.

Сорокин и Матиссен — пограничники все еще считали его тяжело больным — внимательно следили за Климом. Клим не двигался: то ли он потерял сознание, то ли уснул. Матиссен первым окликнул его.

Клим не отвечал.

— Кузнецов! — громко позвал Сорокин.

И опять никакого ответа.

Выждав минуту, отталкиваясь локтями, Матиссен подполз к костру, нечаянно свалил треногу. Со звоном упал висевший над огнем котелок с водой. Матиссен в страхе замер: не разбудил ли он пограничника? Однако Клим по-прежнему не подавал никаких признаков жизни. Выждав с минуту, Матиссен подполз вплотную к костру, выгнул связанные руки, подставил под огонь веревку.

Кривясь от ожогов, он то откатывался от пышущего жаром огня, то снова подвигался к нему, пока, наконец, не смог перетереть обуглившуюся веревку об острый камень...

Клим очнулся, услышав какой-то невнятный шум, и не сразу поверил, что видит Матиссена, поспешно развязывающего Сорокина. В волнении Клим выстрелил вверх из пистолета три раза подряд.

— Назад! — приказал он, наставляя на Матиссена пляшущее дуло пистолета. «Выходит, этот ученый совсем не больной!»

Матиссен отскочил от Сорокина. Клим выстрелил в него два раза и промахнулся.

— Назад, к чуму! — повторил Клим, мельком глянул на Сорокина: «Слава тебе... Матиссен, кажется, не успел развязать своего подручного!»

— Стреляй, стреляй в него! — злобно крикнул Сорокин Матиссену, спрятавшемуся за выступом скалы. В руках у «ученого» был автомат Клима.

— Слушай, ты... ты плохой снайпер, — заговорил вдруг Матиссен по-русски. — У твоего пистолета осталось два патрона. Если ты мужчина, оставь один патрон для своего сердца.

Клим выстрелил в Матиссена, показавшегося из-за скалы...

Спеша на выстрелы, Потапов успел передумать вое самое худшее. Пока он добрался до «Пятачка-ветродуя» и откопал из-под снега оглушенного Закира, прошло не менее часа.

Вот и площадка. Клим лежал у костра, сжимая в руках пистолет. Недалеко от чума громко стонал распластавшийся раненый Матиссен. Возле него прижался к камням связанный Сорокин.

— Все в порядке, товарищ сержант! — прошептал Клим...

Обыкновенная операция

Ветер дул с северо-востока в лоб. Океан дышал тяжело, вздымая крупные отлогие волны. Как обычно, небо закрывали тучи. За целое лето метеорологи зарегистрировали у Средних Курил всего-навсего тринадцать солнечных дней. Мелкий моросящий дождь — «бус» — высеивался почти не переставая. Сторожевик «Вихрь» возвращался после двухсуточного дозорного крейсерства в районе островов К. и П. Барометр продолжал падать, и капитан третьего ранга Баулин приказал прибавить ходу, торопясь до наступления шторма поспеть на базу.

Начиная с Олюторки и Карагинского острова, что у северо-восточной оконечности Камчатки, до мыса Лопатки, Командорских и Курильских островов, во всех гаванях, стоянках и прибрежных факториях знали смелого командира, готового в любую минуту отправиться в море, навстречу любой опасности. Из этого, однако, вовсе не следовало, что Баулин предпочитал ровным попутным ветрам крепкие «лобачи» и безразлично относился к солнцу.

И он обрадовался, когда вдруг в мрачных сизо-серых тучах проглянула узкая голубоватая полынья. Полынья увеличивалась на глазах и вскоре стала похожа на гигантский моржовый бивень. Острие бивня вспыхнуло оранжево-красным огнем и вонзилось в солнце. Паутинная сетка «буса» оборвалась.

Появление солнца в этих широтах Тихого океана было событием столь редким, что Баулин счел необходимым занести в вахтенный журнал: «29 августа 195... года, 10.06. На траверзе мыса Ю. показалось солнце». А сигнальщик Петро Левчук скатился по крутому трапу в тесный кубрик, где свободные от вахты пограничники сражались в домино и слушали радиоконцерт, и гаркнул:

— Свистать всех наверх, солнце!

Первым, как положено, поднялся на ют боцман Семен Доронин. Высоченный, широкоплечий богатырь, он, прищурившись, поглядел из-под ладони на солнце.

— Давно не видались, соскучилось!

— Сейчас опять спрячется, — сказал комендор Алексей Кирьянов.

— Что, оно телеграмму тебе прислало? — усмехнулся Петро Левчук. Худощавый, стриженный под бокс, все лицо в веснушках, он закинул ногу на ногу, небрежно облокотившись о шлюпку-тузик.

— Целых три, когда ты еще не протер глаза! — Кирьянов не лазил в карман за словом.

Обогнув мыс Ю., «Вихрь» пошел параллельно берегу. Теперь задувало уже не в лоб, а в правую скулу форштевня. На фоне посветлевшего неба скалистые кряжи острова, круто опускающиеся в океан, казались еще более высокими. В случае нужды тут не надейся укрыться от непогоды. На Средних Курилах мало бухт, где бы корабль мог спокойно отстояться во время шторма или тайфуна. Недаром капитаны торгового флота предпочитают поскорее миновать эти мрачные скалы. А пограничники плавают тут каждый день — что поделаешь, служба!

Прибрежные утесы отливали то иссиня-черным, то белым, будто по ним пробегала рябь. Казалось, каменные громады ожили. Со стороны острова доносился непрерывный гул, напоминающий гул могучих порогов. На утесах шумел «птичий базар»: миллионы кайр и гаг.

Стаи кайр то и дело поднимались в воздух. Когда они дружно, крыло к крылу, летели навстречу сторожевику, то напоминали стремительно несущееся облачко: грудь и шея птиц были белыми. Неожиданно они поворачивали обратно, и в мгновение облачко превращалось в черную полость, падающую в океан. Но пограничники не обращали внимания на птиц. Зато как только сторожевик миновал «птичий базар», все, даже невозмутимый сибиряк Иван Ростовцев, перешли на левый борт, и никто уже не отрывал глаз от берега. «Вихрь» поравнялся с лежбищем ушастых тюленей — котиков. Баулин еще издали увидел, что берег заполнен пугливыми животными, и скомандовал в машину сбавить ход. Зачем их тревожить!

Котики располагались на узкой каменистой береговой полосе «гаремами» — по тридцать-сорок коричневато-серых, окруженных детенышами маток. В середине каждого «гарема», словно часовые на страже, бодрствовали рослые темно-серые самцы.

— Нежатся! Небось тут их тысяч пятьсот, не меньше, — с ласковым восхищением сказал Доронин.

— А вон тот секач здоров, пудов за сорок! — показал Левчук.

— Который? — поинтересовался Кирьянов.

— Да вон, правее рыжей скалы.

— Ревнует, старый шельмец! — усмехнулся боцман.

Огромный секач, о котором шла речь, был явно встревожен. Он поводил из стороны в сторону усатой мордой и, обнажив клыки, зло поглядывал на четырех расхрабрившихся и совсем близко подошедших к «гарему» молодых котиков-холостяков.

За бухтой, где утес был совсем отвесным, на едва возвышавшихся над водой камнях нежились морские бобры.

Опершись о поручни ходового мостика, Баулин с любопытством наблюдал морских зверей в бинокль.

Вот плывет на спине самка, а на груди у нее пристроился смешной круглоголовый бобренок, а вот этому бобру то ли не хватило места на камнях, то ли такая уж ему пришла охота — он тоже повернулся на спину и блаженствует, покачиваясь на волнах.

Интерес пограничников к котикам и бобрам объяснялся не только тем, что всем добрым людям свойственна любовь к мирным животным, но и тем, что эти звери были частью тех богатств, которые охранял сторожевик. Мех котиков и морских бобров — заманчивая приманка для хищников-зверобоев самых различных национальностей. Пренебрегая тайфунами и рифами, нарушители частенько норовят подплыть к островам. Авось зеленый вымпел советского сторожевика не покажется над волной. Тогда риск окупится с лихвой.

Баулин выпрямился, сунул бинокль в футляр и, заложив руки за спину — первый признак плохого настроения,— посмотрел на голубую полынью в небе. Тучи почти совсем уже затянули ее. Ветер заметно посвежел. Сомнительное удовольствие снова попасть в шторм! И без того двое суток уткой ныряешь в волнах. Вспомнилось, что сегодня четверг. Ольга уйдет в клуб базы на занятия кружка кройки и шитья. Значит, Марийка опять останется вечером дома одна с соседским Витюшкой; соседская бабка ложится с петухами. Чего доброго, Витька опять вспорет ножницами .подушку и разукрасит себя и Маринку перьями. И убрала ли Ольга спички? Не учинили бы ребятишки пожар...

Шторм навалился раньше, чем его ждали.

Смахнув с лица соленые капли, Баулин натянул капюшон и пошире расставил ноги. Мысли о доме нарушил взобравшийся на мостик вестовой. Он передал донесение радиста. Радист сообщал, что где-то поблизости сыплет «морзянкой» какое-то судно.

«Ого! Пожаловали!» Капитан третьего ранга скомандовал лечь на обратный курс, и через несколько минут «Вихрь» уже мчался по направлению к нарушителям. Судя по пеленгу, незваные «гости» находились где-то у западного берега острова К.

Через полчаса хорошего хода среди волн вырисовалась стройная двухмачтовая моторно-парусная шхуна. «Хризантема!» Баулин сразу узнал ее по рангоуту. Высокие, слегка склоненные к корме фок- и гротмачты, изящные длинные реи, гордо вздернутый над. заостренным форштевнем бушприт, с туго наполненными ветром кливерами, придавали шхуне тот особый щегольской вид, который так ценят истые моряки. Старая знакомая!..

«Хризантема» нередко шныряла близ Курил, явно занимаясь не только хищническим ловом рыбы, а и морской разведкой, но всегда ловко уходила от пограничников и ни разу еще не попалась им в советских водах с поличным. Как-то, уже давно, она ловила на траверзе мыса Туманов горбушу и, вовремя успев выбрать сети, удрала от «Вихря» в нейтральные воды; потом она — боцман Доронин уверял, что он узнал ее тогда, — пользуясь густым туманом, вильнула в Малом проливе перед «Вихрем» кормой в каком-нибудь кабельтове и, из боязни, что ее задержат, выбросила за борт анкерку. Доронину и Кирьянову, с риском для жизни, еле-еле удалось достать анкерку с отмели. В дубовом бочонке были спрятаны американский портативный киносъемочный аппарат с телеобъективом и пять кассет с пленкой: улика — попадись «Хризантема»! — была бы неопровержимая! Безусловный шпионаж... Но не пойман — не вор и не шпион. Однако, видно, старого бандита только могила исправит. Американские власти в Японии явно используют старую самурайскую разведку и поддерживают пиратов-рыболовов, и те, нет-нет да и приплывут с Хоккайдо. То, видите ли, у них поломалась машина, то их занесла непогода...

«Интересно, что ты сейчас у нас забыла?» — глядя на «Хризантему», хмурился Баулин.

Хмуро смотрели на незваную гостью и пограничники на баке.

— Зарятся на наши Курильские острова. И подзуживают их эти самые янки. «Благотворители»! — с раздражением сплюнул за борт Алексей Кирьянов. — И ведь зря подзуживают — не по зубам лакомство.

— Оно, конечно, после сорок пятого их уже не так-то легко подзудить: ученые стали, — усмехнулся боцман Доронин. — До войны, знаете, до чего дело доходило? — обернулся он к молодым матросам. — Как выйдешь в дозор, обязательно их встретишь. Эти ихние кавасаки в наши воды за сельдью и треской, словно мухи на мед, слетались. А схватишь за шиворот, бормочут: «Мы не знали, мы ошиблись». А где уж там «ошиблись»! Под самый берег, черти, подваливали. За крабами к Камчатке японцы с целыми плавучими заводами приплывали.

— Извиняюсь, товарищ боцман, сколько же вам тогда было лет?.. Двенадцать? — с самым серьезным видом спросил сигнальщик Левчук.

— При чем тут я? Командир рассказывал, — спокойно возразил Доронин.

— На юте, отставить разговоры! — оборвал с мостика капитан третьего ранга и нажал кнопку. На сторожевике зазвенел колокол громкого боя — тревога!

Пограничники вмиг заняли места согласно боевого расчета.

Не разворачиваясь против ветра и не обращая внимания на свежую волну, Баулин с ходу подошел к японской шхуне.

Он сам отправился на борт «нарушительницы» с досмотровой партией.

«Теперь-то уж мы тебя схватим за руку!» — обрадованно подумал капитан третьего ранга. Однако ему пришлось разочароваться: на шхуне не оказалось ни одной рыболовной снасти, ни одной рыбьей чешуи на палубе и в трюмах. Не в пример другим японским рыболовецким судам, «Хризантема» блистала чистотой. Что за чертовщина! Зачем же она нарушила морскую границу?..

Шкипер «Хризантемы», маленький, черноволосый, вертлявый человек, не скупился на извинения за невольное, как он заявил, пребывание в советских водах. Льстиво кланяясь и прижимая к животу судовые документы, он с готовностью предложил обыскать не только трюмы, а и всю шхуну. Он очень рад видеть советского офицера своим гостем. О! Неужели русский офицер сомневается в искренности его слов? У него абсолютно ничего нет. Он не собирался ловить рыбу или бить котиков. Он никогда бы не позволил себе этого, никогда! Скоро начнется тайфун, очень сильный тайфун! «Хризантема» надеялась получить приют в советской бухте.

Баулину надоела болтливость шкипера. Берега острова К- не имеют бухт, защищенных от штормового наката. Господину шкиперу должно быть это хорошо известно и незачем заходить в советские воды. Японцы — опытные моряки, и не им бояться тайфуна, да еще на таком отличном судне, как «Хризантема».

Самый тщательный обыск не дал никаких результатов. Правда, пограничники обнаружили на шхуне первоклассную радиостанцию. Но в этом, собственно, нет ничего предосудительного. Каждое судно вправе иметь радиостанцию. Баулин был удивлен другим: в кают-компании «Хризантемы» он увидел двух иностранцев. Развалясь в кожаных креслах, они пили виски, будто у себя дома. Из заокеанских паспортов, снабженных всеми положенными визами, явствовало, что это газетные корреспонденты. Они путешествуют по Японии.

«Хозяева!» — решил Баулин. Однако он возвратил пассажирам «Хризантемы» документы и сказал по-английски, что впредь не рекомендует им плавать на судне, шкипер которого не считается с международным морским правом.

Путешественники поблагодарили за совет и предложили Баулину стаканчик сода-виски. Жаль, что господин офицер отказывается. Сода-виски отлично согревает организм, а сегодня такая мерзкая погода! Шкипер улыбался и пространно выражал свое . восхищение отвагой красных пограничников, рискующих выходить в океан на небольшом судне. Он так и сказал по-русски: «Отвасный красный пограницника».

Баулин предложил шкиперу в течение пятнадцати минут покинуть советские воды.

Шкипер был удивлен. Как, его не арестовывают и не ведут в бухту? Как, с него даже не берут штраф? Какие благородные советские пограничники! Склоняясь в бесчисленных поклонах, он проводил Баулина до трапа.

— Я бы так запросто их, наглецов, не отпустил! — пробормотал Алексей Кирьянов, услышав о решении капитана третьего ранга.

— Командир знает, что делает, — отрезал Доронин. По правде говоря, он удивился не меньше Кирьянова: задержать «нарушителя» в советской зоне — и отпустить на все четыре стороны!

Подивился решению командира и рулевой Атласов. Быстро перебирая ручки штурвала, он мельком глянул через плечо вслед удалявшейся «Хризантеме». Переваливаясь с борта на борт, «Вихрь» снова повернул к северу.

— На сколько часов у нас горючего? — позвонил Баулин в машинное отделение.

— Часов на двадцать! — последовал ответ.

— Добро!

Вскоре «Хризантема» скрылась за гребнями волн. А минут через десять радист «Вихря» перехватил новую шифрованную радиограмму. Шифр был известен пограничникам. Шхуна предупреждала кого-то о близости советского сторожевика.

— Так я и знал! — повеселел Баулин. — Теперь всю сеть вытащим. — И отдал команду: — Право руля на обратный курс!

Ясно, что «Хризантема» не заблудилась в океане. Радиосигналы и излишняя болтливость шкипера, который, словно нарочно, хотел во время обыска подольше задержать пограничников, подсказали Баулину решение сделать вид, будто его удовлетворили объяснения японца, и отпустить шхуну с миром.

«Вихрь» вторично развернулся к югу.

Вскоре в пределах видимости вновь показалась стройная шхуна. Словно играючи, она с легкостью неслась по волнам.

— Хорошо идет, чертовка! — не удержался Атласов.

— Моряки приличные! — подтвердил Баулин и, приказав повернуть корабль на тридцать градусов к западу, спустился в радиорубку, чтобы передать кодограмму на остров Н., на базу погрансудов.

Похоже было, что «Хризантема» дразнит пограничников: завидев советский сторожевик, она быстрым маневром ушла на полмили в нейтральные воды, но через полчаса снова приблизилась. Шхуна явно отвлекала «Вихрь», а Баулин будто не замечал ее и продолжал путь на юго-запад.

Миновали траверз мыса Ю., а «Хризантема» все еще шла с левого борта параллельным курсом и не собиралась отставать от сторожевика.

В третий раз вестовой принес перехваченную радиошифровку. И тут «Хризантема» резко вильнула в советские воды. Теперь форштевень ее был направлен прямо на «Вихрь». По-видимому, присутствие на шхуне иностранцев вернуло юркому шкиперу прежнюю наглость, и он прибег к старому приему японских пиратов — угрозе тараном.

Не трудно было представить, чем это могло кончиться для небольшого сторожевика. «Хризантема» — форштевень у нее с оковкой — попросту рассекла бы его, как топор щепку.

— Вежливые: хотят поздороваться за ручку! — деланно ухмыльнулся Кирьянов.

— Пугают! — помрачнел Доронин.

Вдобавок к мотору японец, не считаясь со свежим ветром, рискнул поднять все паруса. Усы бурунов у форштевня «Хризантемы» вспенились. Накренясь на правый борт, она понеслась еще стремительнее

Однако этот маневр произвел на Баулина не больше впечатления, чем новая порция брызг, брошенная волной в лицо, так, по крайней мере, подумалось рулевому Атласову. Капитан третьего ранга только прищурился. Уже отчетливо были видны фигуры стоящих на баке «Хризантемы» иностранных корреспондентов, когда он, не сворачивая с курса, приказал сделать предупредительный выстрел из носового орудия.

Суда находились в это время друг от друга в каком-нибудь кабельтове. «Хризантема», накренясь еще больше и едва не касаясь реями волн, свернула в сторону.

Баулин взглянул на ручные часы и довольно, улыбнулся: слабоваты нервишки у «путешественников».

Ровно через десять минут все объяснилось. И тревожные радиодепеши, и настойчивые попытки шхуны отвлечь «Вихрь» подальше на юг, и пиратская угроза тараном — все это было звеньями одной цепи. Слева по носу появились два кавасаки — небольшие моторные рыболовецкие боты.

«Издалека их принесло! — посуровел Баулин. — Своим ходом они бы сюда не добрались, тут не обошлось без буксира «Хризантемы». И яснее ясного, что они пришли не за сельдью и не за камбалой — чересчур уж роскошно: двухмачтовая шхуна для каких-то двух кавасаки! Не зря, не зря торчат на баке «Хризантемы» заокеанские хозяева...»

Кавасаки вслед за шхуной полным ходом удирали в океан, но у «Вихря» было неоспоримое преимущество в скорости, и он отрезал им путь к отступлению. Сторожевик подошел к борту первого кавасаки с такой стремительностью, что от резкого трения завизжали и задымились кранцы.

Доронин и Кирьянов перепрыгнули на палубу бота. Девять «рыбаков» что-то поспешно выбрасывали за борт. Однако оклик боцмана, хлопнувшего ладонью по прикладу автомата, заставил их нехотя поднять руки. Зажав румпель руля под мышкой, поднял руки и шкипер. Поклонившись дулу кирьяновского автомата, просунутого в иллюминатор будки машинного отделения, моторист заглушил мотор.

— Так-то оно лучше! — усмехнулся Алексей. Над океаном густели сумерки, и под их покровом второй кавасаки попытался было улизнуть, но пулеметная очередь, выпущенная «Вихрем» в воздух, заставила и его застопорить машину.

На этот раз обыск дал совершенно неожиданные результаты: в рыбном трюме восемь отсеков были заполнены столитровыми бидонами со смолой и креозотом. Бидоны из двух отсеков команда успела повыбрасывать в океан. Трюм второго кавасаки оказался пустым, но едкий запах креозота не оставлял сомнений, что груз обоих ботов был одинаков.

Тут нечего и гадать — ясно, что креозот и смола предназначались для поливки лежбищ котиков, чтобы заставить чутких животных покинуть советские воды.

Котики водятся в северном полушарии лишь на Командорских и Курильских островах, на небольшом советском же островке Тюленьем и на островах При-былова, принадлежащих Соединенным Штатам Америки. Безусловно, не хуже, чем Баулину, это было известно и заокеанским хозяевам «Хризантемы». На какие только подлости не готовы они, чтобы потолще набить карман!..

Забуксировав оба кавасаки, «Вихрь» лег, наконец, курсом на север, к базе. Можно было бы, конечно, заставить «нарушителей» идти за сторожевиком своим ходо'м, да едва ли стоило рисковать. В надвигающейся ночи могло приключиться всякое, тем более, что шкиперы ботов не пытались оправдываться и не раскланивались с той притворной учтивостью, какую, не скупясь, напускал на себя недавно шкипер «Хризантемы».

Лица их были, мало сказать, угрюмы — злы. Упрямо, зло были сжаты губы, зло глядели из-под припухших век черные, немигающие глазки.

На каждом кавасаки Баулин оставил по два пограничника: на первом — Доронина с Кирьяновым, на втором — Левчука и Ростовцева. Только бы никого из них не укачало!..

А шторм разыгрывался не на шутку. К ночи он достиг шести баллов. Валы громоздились друг на друга, становились все выше; все круче. Ветер срывал с гребней пену, расстилал ее белыми полосами. Волны с грохотом обрушивались на бак, с головы до ног окатывая вахтенных, с шипением разбивались о командирскую рубку, злыми, солеными брызгами обдавали ходовой мостик.

Кавасаки, сдерживаемые буксирным тросом, зарывались в волну еще глубже, и трос то натягивался струной, то давал слабину, и тогда «Вихрь» кидался вперед.

Как ни привычны были к непогоде пограничники, но и они утомились от качки, от беспрерывного грохота, от колючих брызг, бьющих в лицо. Каждый новый удар волн, сотрясая сторожевик, отзывался во всем теле. В довершение ко всему резко похолодало. А кавасаки болтались за кормой, вдвое уменьшая ход сторожевика и делая еще более опасной встречу с тайфуном, грозившим нагрянуть с минуты на минуту.

Темнота пала сразу, будто небо задернули гигантским черным парусом. Баулин не видел океана, но чувствовал по водяной пыли, срывавшейся с гребней волн: уже восемь, а то и все девять баллов!

«Каково-то ребяткам на кавасаки?» — промелькнула мысль. И вдруг ошалевший ветер наотмашь ударил в лицо. Штормовые раскаты слились в сплошной грохот. Налетевшие со всех сторон острые, свирепые волны мотали и подбрасывали сторожевик. Океан распоряжался небольшим кораблем, как хотел. С пушечным залпом сорвался и улетел во тьму парусиновый чехол с тузика, жгутом взвилась лопнувшая радиоантенна, будто яичная скорлупа под молотом, вдребезги разлетелись от ударов волн толстые стекла в иллюминаторах рубки. Наружная обшивка и шпангоуты судна стонали, в такелаже на высокой ноте пел ветер. «Вихрь» дрожал, словно живое существо. «Толчея! Центр циклона!» — только успел подумать Баулин, как «Вихрь» рванулся, вроде бы у него вмиг утроилась мощность машины.

«Неужели?!» Баулин оглянулся, ища опознавательные огни кавасаки, но ничего не смог разглядеть— так густо был насыщен воздух водяной пылью.

— Так держать! — что есть мочи крикнул он рулевому.

— ...ать! — едва расслышал Атласов. Ухватившись за поручни, Баулин сбежал по трапу.

Густая осенняя волна накрыла его, щепкой приподняла над палубой, и, если бы он не вцепился в поручни, его смыло бы в океан. В следующее же мгновение «Вихрь» переложило на другой борт. Баулина швырнуло на металлические ступени трапа.

Едва не потеряв от боли сознание, капитан третьего ранга хлебнул горько-соленой воды и секунды две не мог ничего сообразить. Отфыркиваясь, отплевываясь, он нашел правой рукой штормовой леер, протянутый вдоль палубы, и тогда только рискнул разжать левую руку и расстаться с поручнем трапа.

Приняв попутно с десяток ледяных ванн, Баулин добрался, наконец, до кормы и убедился, что буксирный трос болтался свободно.

Бортовая качка прекратилась, значит «толчея» осталась позади, там, где были два кавасаки с четырьмя пограничниками.

Перебирая штормовой леер, командир вернулся на ходовой мостик, крикнул на ухо Атласову:

— Право руля на обратный курс!..

Товарищи по отряду считали Баулина самым волевым, самым твердым командиром, а между тем он двое суток не мог успокоиться, когда во время майского тайфуна матросу Шубину перешибло буксирным тросом руку. Шубин давным-давно выписался из госпиталя, ходил в пятый рейс, а Баулину было все еще не по себе. Он считал, что трос лопнул тогда по его недосмотру. Теперь, же четыре пограничника могут погибнуть или попасть в плен!

Четыре пограничника... Боцман Семен Доронин — он Баулину, всегда и во всем правая рука. Алексей Кирьянов, лучший комендор дивизиона, с которым так много пришлось повозиться, прежде чем он из упрямого, строптивого парня превратился в отличного пограничника. Буквально на днях Баулин узнал, что Алексей послал в Академию наук заявление с просьбой, чтобы его обязательно зачислили в экипаж если не первой, то хотя бы второй ракеты, которая полетит на Луну. «Здоровье мое — самое нормальное, — писал Алексей, — семейное положение — одинокий. Воспитанник комсомола и партии...» Иван Ростовцев, старшина второй статьи, обстоятельный, немногословный сибиряк, прямой души человек, добряк, жалеющий каждую подстреленную птицу, и при всем том смелый до отчаянности. Это он, Ростовцев, перепрыгивая с льдины на льдину, спас в устье Охты во время ледохода двух школьников, которых грозило унести в океан.

Петр Левчук, отличный сигнальщик, горячий, но отходчивый, смекалистый одессит, самозабвенно влюбленный в технику, в музыку и в родной город...

Все они, все четверо — молодцы ребятки. Любят нелегкую морскую службу, — это не у тещи на блинах! — любят товарищей, и добровольно ни за что не променяют небольшой, порядком уже послуживший на границе сторожевик ни на какой самый новейший эсминец или крейсер.

Что ответит Баулин в случае беды их близким, командованию? Чем оправдается перед своей совестью?..

Сетеподъемный бот-кавасаки боцман Доронин знал так же хорошо, как и «Вихрь». Отец его Никодим Прокофьевич работал главным неводчиком Усть-Большерецкой рыбалки на западном побережье Камчатки, и семи лет Семен уже играл со сверстниками в ловцов и курибанов[14], в девять — отец взял его с собой на глубинный лов сельди, к четырнадцати годам он начал помогать ловцам забрасывать невод, а в шестнадцать надел робу с отцовского плеча и работал на кавасаки у сетеподъемной машинки.

Словом, до военной службы Семену пришлось немало поплавать на кавасаки, но никогда еще ему не приходилось попадать на нем в такой шторм. Кавасаки — суденышко маленькое, всего шестнадцать метров в длину, и экипаж его — обычно не более шести рыбаков — во время непогоды с трудом размещается в носовом кубрике. Сейчас же на борту, не считая Семена с Алексеем, было девять человек. (Вероятно, для того, чтобы побыстрее разлить креозот и смолу по лежбищу котиков, хозяева «Хризантемы» намеренно увеличили команду бота.)

Семерых «рыбаков» Доронину кое-как удалось втиснуть в кубрик, заперев его снаружи на задвижку, двоих же пришлось оставить вместе с Алексеем в будке машинного отделения. Сам боцман остался за будкой, на площадке рулевого, у румпеля, поглядывая то вперед, где в темноте едва был различим силуэт сторожевика, взбегающего на волны, то за корму — там мотался на буксире второй кавасаки с Левчуком и Ростовцевым.

Сдерживаемый буксирным тросом, кавасаки не мог уже взбираться на гребни высоких волн и ковылял, то и дело зарываясь носом и черпая на себя тонны воды. Хорошо еще, что удалось заблаговременно наглухо закрыть трюм с бидонами деревянными щитами и крепко-накрепко задраить сверху брезентовым полотнищем, а то бы трюм в момент заполнился до краев — и гуляй на дно кормить крабов!..

Чтобы ослабить натяжение троса, Доронин, приоткрыв дверь в машинную будку, приказал Алексею запустить мотор.

Мотор чихнул раз пять, прежде чем ритмично застучали клапаны, но Доронин не слышал этого — кавасаки зарылся носом в очередную волну. Тяжелый гребень загнулся, с грохотом обрушился на палубу, ударился о будку, так что она затрещала, и накрыл пригнувшегося боцмана. Волна была так тяжела, словно по спине прокатились пятипудовые мешки. Доронин согнулся в дугу, но не выпустил из рук румпеля руля.

Баулин не зря думал, что его ребятам на кавасаки куда труднее, чем на «Вихре». Волны почти беспрерывно покрывали маленький бот, он ковылял, трещал, кланялся, переваливался с боку на бок, нырял и все-таки выкарабкивался на свет божий, слушаясь твердой руки Доронина, как взнузданный конь слушается опытного наездника.

Площадка рулевого находилась на самой корме, за будкой машинного отделения, и, борясь с крутой волной тайфуна, прищурив глаза, весь напружась, Семен то и дело больно ударялся лбом, щеками и носом в дверь будки и не мог уже разобраться, от океанской ли воды или от крови у него солоно на губах и во рту, вода или кровь застилает ему глаза.

Только бы не выпустить румпель руля, только бы удержать румпель!..

Не легче, чем Семену Доронину на палубе, было и Алексею Кирьянову в будке. Машинное отделение называлось так будто в насмешку. В середине узкой, низкой будки находился мотор, в проходах по сторонам можно было стоять только боком, пригнувшись, чтобы не ударяться головой в потолок, обитый листами толстой жести. К тому же Алексей находился в этой тесноте не один — с него не спускали глаз двое «рыбаков», обозленных и, как то понимал Алексей, готовых на любую подлость.

От непривычного напряжения сводило шею, и того гляди упадешь во время крена на рычаги или на горячие цилиндры мотора или сунешься рукой на раскаленные шары зажигания. Грудь спирало от духоты, от копоти, в носу и в глотке першило от испарений бензина, от вони перегретого машинного масла.

Беда пришла, когда кавасаки вслед за «Вихрем» угодил в «толчею», в самый центр циклона. Бот закачался во все стороны, как ванька-встанька, и тут-то вдруг и сорвалась с болтов расположенная в носу сетеподъемная машинка. Со всей силой двухсот пятидесяти килограммов стальная штуковина скользнула наискось по палубе и, задев краешком угол будки, проломила его.

Не думая уже о том, что можно упасть на мотор, Алексей скинул бушлат и, как пробкой, заткнул им пролом. В этот-то момент один из «рыбаков» выхватил из пазов в стене гаечный ключ и наотмашь ударил Кирьянова. Не накренись кавасаки — удар пришелся бы по голове. Падая на пол, Алексей успел громко вскрикнуть.

Оставив румпель — тут уж мешкать некогда! — боцман рванул дверцу машинного отделения и бросился на помощь товарищу. Пока он протиснулся между мотором и стенкой, туда, где на полу боролись Кирьянов и один из «рыбаков», второй проскользнул с другой стороны мотора на площадку рулевого, захлопнув дверь, запер ее щеколдой и, ухватившись за выступы трюмного люка, рискуя быть смытым за борт, пробрался на нос и сбросил с крюка буксирный трос.

Будка тускло освещалась висящим под потолком фонарем. Скрутив «рыбака», Доронин ринулся обратно. Кавасаки неуправляем, его вот-вот перевернет! Однако дверь оказалась запертой. Раз, два, три!.. Семен с остервенением ударял плечом в крепкие, обитые листами жести дубовые доски, пока дверь не подалась и не слетела с петель...

Освобожденный от тяжести за кормой, подгоняемый ветром, «Вихрь» стремительно мчался на юг. Неожиданно совсем рядом из темноты вынырнул силуэт первого кавасаки. Сторожевик настиг его, поравнялся, включил прожектор. Лишь бы не ударило волной о борт!

Баулин махнул рулевому Атласову, тот понял, прицелился взглядом к пляшущей метрах в полутора от «Вихря» палубе бота и прыгнул.

Атласов появился вовремя: положение Доронина и Кирьянова было критическим — сбросив буксирный трос, «рыбак» отпер кубрик, и остальные нарушители выбрались уже на палубу.

На втором кавасаки дело обстояло лучше, чем ожидал Баулин: Ростовцев по-прежнему стоял у штурвала, держа бот вразрез волнам, Левчук — у запертого кубрика...

На рассвете шторм начал сдавать. За кормой сторожевика качались на волнах кавасаки, будто за ночь ничего не произошло.

— Ну, брат, и командир у нас! — глубоко вздохнув, сказал Алексей, потирая ушибленное плечо.

— А что тут особенного: для капитана третьего ранга это самая обыкновенная операция, — ответил Доронин, поворачивая румпель, чтобы поставить бот в кильватер за «Вихрем».

Концерт по заявке

1

У Кирилла Прокофьева была странная манера шутить некстати. Он словно не понимал, когда можно хохотать, а где следует хранить деликатное молчание.

Больше всего доставалось от Кирилла его другу, Тарасу Квитко, парню безобидному, застенчивому до робости. Тарас не мог отличить ноты «фа» от «соль», но часами готов был крутить патефон, слушать арии и дуэты из опер, особенно из «Наталки-Полтавки», и частенько подпевал себе под нос, страшно фальшивя при этом.

— Ты, товарищ «фасоль», со слоном не в знакомстве? — спросил как-то за обедом Кирилл.

— А что?

— На ухо он тебе не наступил?

Столовая грохнула. Тарас побагровел и убежал на двор.

С тех пор кличка «фасоль» словно прилипла к нему.

Полтора года назад, в один и тот же день, Тарас и Кирилл прибыли с учебного пункта на заставу, и койки их стояли в казарме рядом.

До призыва на пограничную службу Кирилл работал трактористом в Шекуринской МТС на Северном Урале, нередко ему приходилось ночевать в непогоду под открытым небом, а зимой, во время охотничьего сезона, и в лесу, у дымного костра. Он не боялся ни дождя, ни снегопада, ни холода.

Тарас же Квитко был из тех южных степовиков, что не умеют отличить сосны от кедра и трусятся при морозце в пять градусов.

Все Тарасу было поначалу в диковинку в тайге: след медведя на глухой тропе, «хохот» совы, болотная трясина, темная ночь, в которую надо идти на охрану границы...

В начале декабря Тарас получил письмо из родной Каменки на Днестре и, сияя от счастья, читал его у разрисованного морозом окна.

Подкравшись сзади на цыпочках, Кирилл глянул через плечо приятеля, лихо притопнул и пропел пронзительным фальцетом:

Я сидела на лужку,

Писала тайности дружку,

Что это за тайности?

Люблю фасоль до крайности!..

Это было чересчур. Тарас спросил разрешение у старшины и перетащил свою койку в противоположный угол.

Кирилл только крякнул.

...Застава находилась в тайге, близ железнодорожного моста через речку Бездна. Небольшой домик окружали высокие холмы, заросшие ольхой, осиной и елью. Меж холмами стыли болота, затянутые обманчивым мхом и ягодниками. Летом сюда захаживали на жировку медведи и слетались куропатки — известные охотницы до ягод.

Несколько раз в сутки мимо проносились пассажирские и товарные поезда. Перестук колес, лязганье буферов да свистки паровозов — вот и все, что нарушало тишину этих глухих мест.

Дважды в неделю на заставу приезжала автодрезина, доставлявшая продукты и почту. Приезжала она и вчера, — Тарас получил Олино письмо.

Сейчас Тарас сидел в ленинской комнате, перелистывал журналы. Он недавно вернулся с охраны границы.

С ночи мороз отпустил, утром взялся негаданно теплый ветер, а с полудня началась пурга. Вот и ночь скоро, а она все еще воет, нагоняет тоску.

На мосту прогрохотал поезд и нестерпимо напомнил Тарасу о далекой Каменке, о семье, об Оле. Скоро мать придет с фермы, с вечерней дойки, братишка с сестрой готовят уроки, отец читает свой любимый «Календарь колхозника», а Оля, наверное, собирается в клуб на танцы. Пишет, что скучает по нем, да разве мало на селе красивых хлопцев!..

На пороге появился дежурный:

— Усманов, Круглов, готовиться в наряд. Два Тарасовых соседа поднялись из-за стола.

— Счастливо загорать! — кивнул вслед им «колдовавший» у приемника Кирилл. Он упрямо старался поймать Москву. В приемнике то взвизгивало, то посвистывало, то потрескивало.

— Не вытягивай ты нервы! — взмолился ефрейтор Пичугин.

И вдруг в приемнике как-то особенно яростно взвизгнуло, и хриплый не то мужской, не то женский голос, преодолев помехи, довольно-таки отчетливо сказал:

— ...аем программу радиопередач... Все приумолкли.

— ...дцать часов по московскому времени будет передан концерт по программе, составленной пограничником Тарасом Квитко.

Дальше разобрать что-либо было невозможно. Пограничники изумились:

— Какого Квитко? Уж не нашего ли?

— Вот тебе и «фасоль»!..

Неожиданно в комнату вошел начальник заставы старший лейтенант Кожин. Он был чем-то озабочен.

Солдаты встали.

— Вот какое дело, товарищи, — негромко сказал Кожин. — Звонили из районной конторы связи: между восемьсот тридцать пятым и восемьсот сорок седьмым километрами прервана телеграфная связь. Гололед. Контора просит помочь им найти обрыв на линии. Тарас покосился на окно, за которым мело и мело.

— Нужны два человека, — продолжал Кожин. Он посмотрел на Кирилла: — Товарищ Прокофьев, вы как?..

— Когда прикажете выходить? — ответил Кирилл.

— Немедля... Еще кто? — начальник оглядел пограничников. — Вы, товарищ Квитко, отдохнули?

Начальник не знал о ссоре друзей.

— Отдохнул, — зачем-то вдруг соврал Тарас, хотя, несмотря на плотный ужин, все еще не мог отогреться.

— А как же твой концерт? — проворчал Кирилл, натягивая ватные брюки.

Тарас не ответил.

Километрах в двух за мостом телеграфная линия сворачивала от железной дороги в сторону. Поднимаясь с холма на холм, она тянулась сквозь тайгу на северо-восток по направлению к Верхне-Тайгинску.

Свернув вслед за столбами от железной дороги, Кирилл и Тарас пошли просекой. За плечами у них были винтовки и необходимый для ремонта инструмент.

В тайге ветер ослабел, и идти стало легче. Но легкая дорога продолжалась каких-нибудь два километра, не больше, а потом начались такие крутые спуски и подъемы, что пришлось положить лыжи на плечи и, увязая в снегу чуть ли не по пояс, карабкаться на четвереньках.

Время от времени Кирилл — он шел первым — включал висевший на поясе электрический фонарик и освещал провода. «Поскорее бы найти обрыв, исправить повреждение — и обратно. Может, удастся попасть на тарасовский концерт».

Тарас едва поспевал за Кириллом. Он уже не думал о радиоконцерте •— утомился. Ему было жарко, он был весь в поту.

Нечаянно споткнувшись о скрытый снегом пенек, Тарас упал, стукнув лыжами о ствол ольхи. Скопившиеся на ветвях шапки снега свалились на него, снег забил ему рот, нос, глаза. Выбравшись из-под сугроба, Тарас не сразу разглядел Прокофьева.

Кирилл подошел к нему, ни слова не говоря, взял у него инструмент, откопал лыжи, взвалил все себе на плечи и опять упрямо зашагал вперед.

— Я сам понесу! — крикнул Тарас. Кирилл даже не оглянулся.

Радиоконцерт по программе, составленной Тарасом Квитко, начался ровно в одиннадцать часов вечера, однако слушали его всего два человека — повар да дежурный. Остальные пограничники кто был в наряде на границе, кто спал, кто готовился идти на смену товарищам.

Оказалось, что первым номером Тарас заказал арию Наталки. Девичий голос пел о счастье, о любви, а в окна билась пурга...

Минуло семь часов, как Квитко и Прокофьев ушли в тайгу.

Кожина вызвали к телефону. Заведующий районной конторой связи благодарил за помощь: связь с Верхне-Тайгинском восстановлена.

— Когда восстановлена связь? — переспросил Кожин. — В двадцать один десять?.. — «В двадцать один десять, а сейчас ровно четверть первого ночи!.. Кого же послать на розыски?..»

Кожин не успел принять решение: новый телефонный звонок, на этот раз из участковой комендатуры, заставил его объявить на заставе боевую тревогу, отдать команду: «В ружье!»

2

Пурга, та самая пурга, что помогла Ремиге и Пискуну незаметно перейти через границу, наступления которой они ждали двое суток, теперь спутала все карты. Заметая следы, она в то же время не давала правильно сориентироваться на местности.

В тайге выло, стонало, гудело. Ничего не видно было вокруг. Антон Ремига брел следом за Герасимом Пискуном, боясь отстать от него, всецело полагаясь на его опыт, на его чутье, ведь Герасим — уроженец здешних мест и не раз говаривал, что чувствует себя в тайге как дома. Правда, и Ремига больше месяца тренировался в переходах по заснеженным лесам и болотам, но ныне вся надежда на успех состояла именно в знании местности.

И вот этот-то знаток, Герасим Пискун, так чудовищно ошибся: они наткнулись на железнодорожную насыпь, через которую перебрались два с половиной часа назад.

— Может, это не та? — прошептал Ремига.

— Другой здесь нет, — прошептал Пискун. Ремига вспомнил карту: да, другая, ближайшая железнодорожная магистраль проходила километрах в ста к северу. Значит, вместо того чтобы забрать возможно дальше к северо-востоку, они сделали огромную петлю и свернули обратно на юг. Ремигу обуял такой страх, что он не мог сдвинуться с места. Теперь все погибло! Если пограничники напали на их след до тех пор, пока его не замело снегом, то они наверняка уже где-нибудь совсем близко.

Разведывательная школа научила Ремигу минировать мосты, поджигать здания, подслушивать телефонные разговоры, работать на портативной радиостанции, фотографировать, шифровать донесения; он изучил новинки советской литературы, заучивал советские песни, ежедневно читал советские газеты, слушал московские радиопередачи.

Целый год. упорного, настойчивого труда, жизнь в затворничестве — и все зря, понапрасну, без толку! И виной тому Пискун, эта самонадеянная тупица!..

— Пошли!

Пискун потряс Ремигу за плечо:

— Оглохли? Ждете, чтобы сцапали?..

Они повернули обратно, в глубь тайги. Тяжесть тюка, висевшего за спиной, словно утроилась. Пурга внезапно прекратилась. Было отчетливо слышно, как скрипит снег под лыжами, как потрескивает приминаемный валежник. И Ремига, всегда хваставшийся своим самообладанием, своей волей, обмяк. Воля покинула его, остался только страх — дикий, ни с чем не сравнимый страх. На кой черт он, Антон Ремига, согласился отправиться в это далекое путешествие? Он знал, что с его желаниями не посчитались бы, но не мог не проклинать того часа, когда поставил свою подпись под обязательством, которое с него и с Пискуна взял полковник Бентон.

Для Бентона не существовало Антона Ремиги, мечтающего о своей богатой ферме, о молодой жене. Для Бентона он был лишь тайный агент номер 213 — исполнительный, опытный, вышколенный агент, который должен проникнуть в Верхне-Тайгинск.

Сейчас Бентон находится за тысячи верст от этой окаянной тайги и понятия не имеет, каково Ремиге и Пискуну. Узнай Бентон, что они заблудились, он не пожалел бы их, а только обругал бы болванами и озлился бы, что они заваливают важное задание. Ему даже неведомо, что они не могут воспользоваться компасом, так как компас здесь врет, — вероятно, где-то поблизости залежи железной руды.

Ремига подумал было незаметно отстать и перебраться обратно через границу, но тотчас отбросил эту мысль: увы, он не мог сделать без Пискуна ни шагу.

За спиной прогрохотал поезд. Раздался пронзительный свисток. «Полустанок?.. Мост?»

Свисток словно подстегнул их. Они пошли так быстро, как только могли. Начал крепчать мороз, появилась луна, в тайге немного посветлело, и Ремига довольно отчетливо видел теперь широкую спину Пискуна с тюком, в котором были продукты, радиопередатчик и прочее снаряжение.

— Телеграфная линия, — оглянувшись, прошептал Пискун.

Они перешли просеку, вдоль которой с холма на холм шагали столбы.

Идти близ просеки было рискованно, и Пискун опять углубился в чащобу, заметая за собой лыжню еловой веткой.

Спустившись по крутому склону, они очутились в глубокой лощине.

— Речка Бездна, — прошептал Пискун.

Он первым ступил на занесенный снегом лед, но не сделал и двадцати шагов, как услыхал треск и почувствовал, что проваливается. Он едва сдержался, чтобы не закричать, инстинктивно растопырил руки, ища опоры. Однако опираться не понадобилось: речка оказалась неглубокой, вода доходила всего

до пояса.

Выбравшись на берег, Пискун начал поспешно разуваться. Пока он стаскивал подбитые мехом сапоги, ватные брюки успели так затвердеть, будто были из жести.

Огонь, только огонь мог спасти его! Повернувшись к онемевшему от испуга Ремиге, Пискун сказал, стуча зубами:

— Разведите костер!..

— Вы... Нас обнаружат, — обомлел Ремига.

— Разжигайте... Останусь без ног...

Пискун разорвал тюк, достал сухие носки, с трудом сгибая пальцы, натянул носки на ноги. Запасных брюк и сапог не было. Без огня он погибнет. Только огонь может спасти его...

Пискун прохрипел:

— Вам говорят...

Ветер дул в лощине с ровной настойчивостью, пронизывал. Пискун поглядел на подбитые мехом сапоги Ремиги:

— Боитесь костра — отдайте мне сапоги... На время.

Ремига молчал.

— Да что же вы, не понимаете? Без меня пропадете...

Пискуна трясло все сильнее и сильнее, и он не ощущал уже ног.

Нет, Ремига добровольно не отдаст сапог. Сейчас Пискун — обуза, от которой Ремига постарается поскорее избавиться. Наверное, Ремига уже придумал, как это сделать. Не зря же он служил в гестапо, комендантствовал в концлагере для советских военнопленных, где Пискун был его помощником...

«Отдать сапоги?..» Ремига только зло усмехнулся. Раздумывать некогда! Теперь осталось одно — бежать обратно через границу. И зачем он, Ремига, не сделал этого час назад? Ведь думал же, идиот, об этом, думал...

Ремига скинул с плеч тюк, распорол ножом мешковину, схватил несколько плиток шоколада, пачку галет, запасную флягу с коньяком, рассовал по карманам.

Пискун все понял. «Нет, не уйдешь!..» Он сунул руку в карман и вытащил пистолет...

3

Бывают же такие совпадения: негаданная беда подстерегла в эту ночь и Тараса Квитко с Кириллом Прокофьевым.

Авария на линии оказалась куда серьезнее, чем предполагал Кирилл. Он думал, что всего лишь где-нибудь оборвались обледеневшие, провисшие от тяжести провода, а выяснилось, что гололед и ветер не только порвали и перепутали провода, но и повалили два столба, те самые два столба, что стояли по краям пересекающего просеку оврага.

Кирилл сразу узнал этот приметный овраг: на дне его моховое болото. Именно здесь пограничники подстрелили прошлым летом лакомившегося брусникой медведя.

Кирилл предупредил Тараса, чтобы тот был поосторожнее, и они полезли по крутизне вниз, держась за провода, как моряки держатся за протянутые вдоль палубы штормовые леера.

На счастье обрыв обнаружился неподалеку от склона. Они сравнительно быстро распутали провода, нарастили и соединили их.

— Полетели телеграммы! — ухмыльнулся Кирилл.

Тарас промолчал. Он промерз, руки закоченели. Пурга утихла, но заметно похолодало. А впереди еще добрых два часа обратного пути...

Установить поваленные телеграфные столбы двоим было явно не под силу. И все же, поразмыслив, Кирилл нашел выход: они срубили две осинки, приподняли ими верхушки столбов и подсунули под них рогатки — только бы провода не лежали на снегу.

— Завтра рабочие устроят все, как надо, —сказал Кирилл, когда они возвращались с северного склона оврага.

Сказал и вдруг, как-то по-детски тихонько ахнув, провалился по пояс.

Тарас не сразу сообразил, что Прокофьев угодил в скрытую сугробом трясину, и, сбросив с плеч инструмент, кинулся к товарищу.

— Не подходи! — остановил Кирилл.

Тогда Тарас схватил лопату и начал разгребать сугроб.

— Сдурел «фасоль»?! — почти зло крикнул Кирилл. — Подай лопату мне и тяни...

Ухватившись за конец лопаты, он спокойно добавил:

— Помаленьку...

Под ногами у перепуганного Тараса все колебалось, он чувствовал, что сам того гляди провалится в трясину, но все же, весь напружась, вытянул на снег товарища.

Валенки у Кирилла насквозь промокли; он поспешно скинул их, размотал портянки, стянул с ног шерстяные носки.

Луна выглянула из-за зубчатой стены леса, и в свете ее Тарас увидел на лице Кирилла показавшуюся странной улыбку.

— Спички мы забыли, — порывшись в карманах, сказал Кирилл. Что же делать?..

Тарас поспешно скинул валенки, расстегнув закостеневшими пальцами полушубок, стащил с шеи шарф (Олин подарок!), разорвал зубами надвое.

— Вот тебе портянки!

Кирилл шарфом обмотал ноги, всунул их в свои дымящиеся на морозе валенки, сказал тоном приказа;

— Обувайся!

— Замерзнешь, — встревожился Тарас.

— На ходу обсохну, — приплясывая, успокоил Кирилл.— Не отставай...

Они выбрались на просеку, на свои недавние следы. Там, где ветер успел намести новые гряды снега, Кирилл — он опять был первым — прорывал, протаптывал чуть ли не траншеи. Они бежали, не сбавляя темпа: только движение, быстрое, безостановочное движение могло влить в них тепло.

Временами Тарасу казалось, что они никогда не выберутся из тайги, никогда не добегут до заставы. Думы о Каменке, о родных, об Ольге, неотступно заполнявшие его голову в первые часы похода, совсем почти оставили его. Дом, семья, Оля — все это стало далеким, почти детским воспоминанием. Он бежал, тяжело дыша, с трудом переставляя ноги, механически ступая в след Прокофьева. Думалось, что, сделав еще несколько шагов, он упадет и больше уже не встанет... Его обиды на Прокофьева, на Кирилла... Какими же мелкими, никчемными представлялись они ему теперь! Какой замечательный друг Кирилл...

А ветер все дул вдоль просеки, пронизывал. Гудели телеграфные провода, по которым снова неслись телеграммы. Тарасу так хотелось, чтобы Кирилл сейчас же, немедля, узнал, что думает о нем он, Тарас. А Кирилл даже не оглянется, бежит не сбавляя темпа... Чего он это вдруг остановился?...

Кирилл предостерегающе поднял руку, на мгновение включил электрический фонарик, осветил снег. На снегу были едва видны следы.

4

Дозор соседней заставы, проверявший идущую вдоль границы контрольную лыжню, еще несколько часов назад обнаружил, что она кем-то пересечена. След был занесен снегом, едва заметен, но это мог быть только след врага, под покровом ночи и пурги перебравшегося через границу.

Для поиска нарушителей с заставы была выслана тревожная группа, однако поиски оказались тщетными: усилившаяся пурга окончательно замела следы. Невозможно было даже определить, в какую именно сторону направлялись нарушители. Тогда была объявлена боевая тревога и на заставе старшего лейтенанта Кожина.

Несколько десятков пограничников двумя полудугами охватили большой участок тайги, постепенно сжимая кольцо, внутри которого где-то должны были находиться враги.

Меньше всего мог предполагать Кожин, что нарушители границы сбились с пути и не только не подались к северу, а, наоборот, очутились чуть ли не рядом с заставой.

Когда вскоре по окончании пурги был обнаружен свежий, отчетливый след, старший лейтенант не сразу поверил, что это те самые нарушители, которых так долго искали пограничники. Он с опаской подумал было не проскочили ли через границу новые лазутчики.

На просеке, по которой сквозь тайгу с холма на холм шагали телеграфные столбы, Кожин сразу узнал след Прокофьева и Квитко. Значит, живы, здоровы! Умаялись наверняка, а не прозевали чужую лыжню, свернули по ней в глубь тайги. Далеко ли они успели уйти?..

Словно в ответ на размышления начальника со стороны речки Бездны гулко ударили два выстрела— сигнал тревоги.

5

Спустившись по крутому склону, Кирил и Тарас услышали непонятные звуки, доносившиеся из-за прибрежных кустов. Похоже было, что там происходила яростная борьба.

И вдруг все стихло.

Держа наготове винтовки, Кирилл и Тарас.,нача-ли осторожно пробираться меж кустами. Раздвинув ветви, они опешили: на утоптанном, примятом снегу замертво лежал рослый мужчина; второй, поменьше ростом (почему-то в кальсонах и носках!) стаскивал с его ноги, сжав локтями, меховой сапог.

Услыхав шум, неизвестный поднял на пограничников помутневшие от злобы и страха глаза. Шапка слетела с его головы, и ветер шевелил седые спутанные волосы. На губах и на подбородке краснела заледеневшая кровь.

Только тут, сделав еще шага два, Кирилл и Тарас разглядели, что шея лежавшего на снегу человека была чем-то перерезана. В свете луны на снегу рядом с его головой отчетливо выделялось большое темно-красное, почти черное пятно.

Кирилл поднял руку и дважды выстрелил в воздух.

...Скорый поезд «Москва—Пекин» подъезжал к мосту через Бездну, слегка замедлив ход. Наступило мглистое утро, какое всегда бывает, когда оттепель внезапно сменяется крепким морозом. Успевшие подняться от сна пассажиры разглядели сквозь разрисованные причудливыми узорами окна небольшую процессию — заиндевевших лыжников с винтовками за плечами. Первым шел высокий лыжник; он нес на спине явно обессилевшего человека. Замыкавшие процессию лыжники тащили на волокуше из еловых ветвей какой-то, по-видимому, тяжелый груз; что именно, разобрать было трудно.

— Наверное, охотники, — сказал один из пассажиров.

— На волков ходили, — ответил другой.

Яблони в цвету

1

— Зима у нас длинная — восемь месяцев в году, — сказал Владимир Сергеевич Парфенов. — Бывает и так: на дворе июнь, а в оврагах еще снег. Мы ведь живем почти на одной широте с полюсом холода!

Полковник пожал плечами:

— И поверить невозможно!

— Хотите верьте, хотите нет, — усмехнулся Парфенов.

Они стояли в большом, в несколько гектаров саду. Низкорослые, раскидистые яблони были в цвету, и, если бы не нежное благоухание, наполнявшее воздух, можно было бы подумать, что сад обсыпан густыми хлопьями снега.

— И они дадут плоды? — с сомнением спросил полковник.

— Который уж год плодоносят. Мы разбили этот сад незадолго перед войной.

— И что же... Крупные родятся яблоки?

— Граммов по двести, по двести пятьдесят.

— Четверть кило? — изумился полковник. — Что же это за сорт?

— Мичурин назвал его «Тянь-шаньский медовый». Вы, конечно, знаете о работах Ивана Владимировича по скрещиванию и последующему воспитанию растений. Наш сад — живой памятник Ивану Владимировичу. Климат здесь суровый, одна карликовая лопарская береза растет. Видели ее?

— Такая корявая, метра в два?

— Она самая... А мичуринские яблони не отступили. У нас и вишня созревает и крыжовник...

Парфенов прямо-таки весь сиял. Он готов был останавливаться у каждой яблони, около каждой вишни, рассказывая их «родословную», расхваливая их вкусовые и прочие качества.

Вокруг сада по всему горизонту высились хмурые, голые сопки. В долине белели дома города, на окраине его дымили заводы.

— Господи, да что же это я, старый гриб! — спохватился вдруг Владимир Сергеевич. — Да вы ведь, наверное, давным-давно проголодались?

Низенький, плотный, загорелый, в широкополой соломенной шляпе, в белом парусиновом костюме, он и впрямь походил на гриб боровик...

За обедом жена Владимира Сергеевича, такая же крепкая, обветренная пожилая женщина, — хотя ей было под шестьдесят, ее никак нельзя было назвать старухой, — поставила на стол тарелку с крупными розовощекими яблоками.

— Угощайтесь!..

— Каковы?! — торжествующе воскликнул Парфенов. — Сохраняются от урожая до урожая. И все тот же вкус и аромат, словно с веточки!

— Тянь-шаньский медовый?

— Угу! — с наслаждением надкусывая яблоко, кивнул Владимир Сергеевич.

— Действительно, медовый, — попробовав яблоко, согласился полковник.

— Теперь ваша очередь рассказывать, — шутливо потребовал старый садовод, когда они набили табаком по трубочке. — Вы небось на многих границах служили, всякое видывали.

— Всякое, — задумавшись, подтвердил полковник. — Но, представьте, ничего такого исключительного, о чем пишут в приключенческих романах, со мной не случалось... Впрочем, одна история, пожалуй, тоже была любопытная. Я тогда, можно сказать, еще мальчишкой был, в бритве еще не нуждался... Одним словом, я служил тогда рядовым бойцом на высокогорной заставе, на границе с Синьцзяном. Как знаете, положение там в ту пору было не то, что сейчас...

— Там, кажется, было много басмачей?

— Были и басмачи... — Полковник, любуясь, повертел в руке яблоко. — Да что басмачи! Я лучше о другом расскажу.

2

— Вы должны поспеть в Н-ск послезавтра к утру. Обязательно к утру, — сказал начальник заставы, — дольше самолет ждать не сможет.

Начальник сказал еще, что если испортится погода, Бочкареву и Юдину следует переждать в комендатуре: рисковать попусту незачем. Он пожелал им счастливого пути и пожал на прощанье руки.

Николай Бочкарев и Иван Юдин вскочили на лошадей и поскакали по каменистой тропе, влажной от стойких осенних туманов. Несмотря на ранний час, все свободные от службы пограничники вышли проводить товарищей и смотрели вслед им, пока они не скрылись за утесом.

В этот день на заставе только и было разговоров, что о Бочкареве с Юдиным. Шутка ли сказать, им предстоит преодолеть Северный хребет — средняя высота его равна вершине Монблана! — и спуститься по Черному ущелью в долину. Никто не неволил Николая с Иваном, они сами вызвались на это дело. а ведь редкий горец отважился бы проделать такой путь в октябре месяце, когда чуть ли не ежедневно льют дожди и вот-вот могут обрушиться снегопады, He так давно на Северном хребте сшибло обвалом трех контрабандистов, тайком пробиравшихся из Синьцзяна с тюками шелка и пачками опиума. Сажень триста катились они вниз, увлекаемые лавиной камней. Изуродованные, обезображенные тела их удалось откопать только на третий день...

Отъехав от заставы километров за четырнадцать, Бочкарев и Юдин вынуждены были спешиться: тропа на хребет оказалась загроможденной обломками скал — результат нового обвала.

С каждым шагом горные склоны становились все круче и все теснее сжимали лощину. Что-то необъяснимо грозное было в каменных громадах, вздымавших острые снеговые вершины к сумрачному осеннему небу.

Друзья молчали. Лишь однотонное цоканье подков раздавалось в суровой тишине. К седлу бочкаревского Орлика был приторочен длинный, тщательно завернутый в мешковину сверток. Подумать только, что именно им, Николаю Бочкареву и Ивану Юдину, выпало доставить его в Н-ск!..

Высоко на скале сидел снежный гриф. Глядя на всадников, он медленно поворачивал лысую, приплюснутую голову. Из-за камней выскочил горный баран и спугнул безобразную птицу. Гриф взмахнул крыльями и стал парить над ущельем.

— Падаль выискивает, — нахмурился Николай.

— До чего же он, гад, противный! — сплюнул Иван...

Наконец они преодолели каменную осыпь, и Бочкарев — он был назначен старшим — скомандовал:

— По коням!..

Однако часа через два снова пришлось спешиться: нужно было перебраться через среднее течение ледника Катыльчек, чуть ли не сплошь усыпанного моренами и пересеченного глубокими трещинами, а потом взбираться по крутой тропе.

И странно было видеть рядом с ледником стройную, будто подстриженную садовником, серебристую ель и корявую, низкую яблоньку.

Целый день поднимались Бочкарев и Юдин на хребет. На бурых каменистых склонах не было уже ни елей, ни диких яблонь, одна приземистая арча все еще не хотела сдаваться холоду, прижимаясь узловатыми ветвями к замшелым скалам.

Тучи висели в несколько этажей: и внизу, скрывая долину, и над головой, обсыпая друзей то мелким, словно из сита дождем, то снежной крупой, то промозглой туманной изморозью. Короткие дубленые полушубки и стеганые ватные брюки не спасали от пронизывающего ветра.

Неподалеку от тропы потускневшим зеркалом блеснуло небольшое озерцо, подернутое мелкой рябью. Юркий ручей выбегал из него, бесстрашно спрыгивая в пропасть. Может быть, это исток какой-то могучей реки?..

С каждым шагом подъема на хребет дышится все труднее и труднее. Ноги, будто ватные, подкашиваются, коленки трясутся. В висках тяжело, резкими толчками пульсирует кровь. В ушах беспрерывный, то стихающий, то нарастающий звон. Холодно, а пот струится из-под суконного шлема, как в сорокаградусную жару.

Присесть бы, вытянуть ноги и не двигаться. Какое это блаженство — вытянуть ноги и не двигаться! Иван шагал почти механически, как заведенный. Он совсем обессилел, и, кажется, никогда еще ему не было так плохо. А Николаю хоть бы хны — марширует, как на параде...

Иван не догадывался, что виной всему ветер. Он дул все яростнее, обрушиваясь с перевала, принося из верхних слоев атмосферы еще более разреженный воздух.

— Передохнем малость, — предложил вдруг Бочкарев. Он оглянулся, и Иван увидел: лицо у товарища бледнее бледного и тоже все в каплях пота.

— Вот он, Северный хребет! — неестественно улыбнулся Николай.

— А ты... ты крепись... Скоро книзу полезем... Легче станет, — подбодрил Иван, хотя только что сам собирался умолять Николая присесть минут на пять и не мог без передышки произнести двух слов.

— Лошадям невмоготу, — виновато произнес Николай.

Вытянувшись на мокрых камнях, Иван сразу почувствовал облегчение и ни за какие коврижки не признался бы сейчас, что только что готов был проклинать тот миг, когда добровольно вызвался поехать с Бочкаревым в Н-ск.

— Всего метров триста осталось, — посмотрел он вверх.

— Чепуха! — согласно кивнул Николай, растирая одеревеневшие икры. — Дотемна перевалим.

— Запросто! — подтвердил Иван.

Но «запросто» не вышло: неожиданно налетела метель, колючая, ослепляющая.

Друзья спрятались под выступом скалы, прижавшись друг к другу, прикрыв собой снятый с Орлика сверток.

К утру метель утихла. Голодные, продрогшие, не отдохнувшие, а, напротив, еще более измученные — они не сомкнули глаз, — Бочкарев и Юдин с трудом выбрались из наметенного вокруг них за ночь сугроба. Орлик и Звездочка стояли рядом со скалой, заиндевевшие, будто в белых саванах. Глаза лошадей слезились от резкого ветра, и Ивану стало не по себе. Он обнял Звездочку за холодную, подрагивающую шею, смахнул с ресниц и с челки лошади бахрому инея, поцеловал в храп.

— Ладно, ладно тебе, Звездочка, не серчай, думаешь, мне слаще?

Друзья дали лошадям немного овса, прессованного сена, наскоро перекусили размоченными в воде галетами, — просто счастье, что они догадались вчера наломать у озерка веток арчи для костра, — и, согревшись кипятком из общего котелка, двинулись в путь.

Последние двести метров, оставшиеся до гребня хребта, они карабкались на четвереньках, через каждые пять минут останавливаясь передохнуть. Лошадей подтягивали на веревках. Немало хлопот доставил и сверток. Длинный и тяжелый, он стеснял движения, и Николай с Иваном по очереди взваливали его на спину, царапая об лед руки и чертыхаясь.

— Ну вот и все, «запросто»! — выпрямляясь, воскликнул Николай.

Они были на гребне хребта. Иван, тяжело дыша, встал бок о бок с товарищем, державшим на руках, словно ребенка, упакованный в плотную мешковину сверток.

Всюду, куда ни кинь взор, виднелись покрытые вечными снегами хребты. На западе голубел Адалай, на востоке синели кряжи сурового Мус-Даг-Дау, в самом центре которого, словно гигантская сторожевая башня, гордо вздымался к небу высочайший пик. Отроги восточного хребта зажглись оранжевыми огнями, потом вершины заголубели, а когда брызнули первые солнечные лучи, на восточных склонах Адалая заполыхал пожар. Голубые вершины превратились в изумрудно-зеленые, на смену зеленым тонам вспыхнули фиолетовые и красные всех оттенков — от пурпурно-багряных до ярко-алых, словно на вершинах гор проступала кровь земли.

Иван невольно залюбовался величественной панорамой, подумав, что даже у самых неприветливых, суровых гор есть своя неповторимая красота.

— Надеть консервы, — вывел Ивана из состояния восторженности голос товарища.

Друзья вооружились дымчатыми очками-консервами, чтобы лед и снег не слепили глаза.

— Если мы не приедем в Н-ск завтра утром, то самолет улетит, — сказал Николай, будто бы это не было известно и без его напоминания.

Весь день, почти не отдыхая, они спускались северным склоном хребта й все-таки добрались до Черного ущелья только к вечеру.

Николай проверил, крепко ли приторочен к седлу

сверток, и сказал:

— Езжай, Ваня, первым. За повод не держись...

Черное ущелье рассекало горы гигантскими ступенчатыми, сбросами. Юдин и Бочкарев ехали гуськом по нависшей над пропастью тропе, такой узкой, что двоим на ней и не разминуться.

Непроницаемая мгла царила вокруг. Бочкарев был прав: пришлось, опустив поводья, целиком довериться инстинкту коней.

Но как ни сторожко ступали Звездочка и Орлик, выбирая дорогу, все же иногда из-под их копыт, шурша, срывались в пропасть камни, и Иван чувствовал, как все холодеет у него внутри. Скоро ли взойдет луна? Не скроют ли ее тучи? Только бы не оступилась Звездочка, только бы не оступилась...

И, как на грех, Звездочка вдруг оступилась правой передней ногой и, испуганно заржав, шарахнулась назад, больно прижав колено Ивана к скале. В то же мгновение шагавший следом за ней Орлик встал на дыбы и попятился.

Николай схватился обеими руками за гриву коня. И когда тот, дрожа всем телом, опустился на передние ноги, Николай почувствовал: свертка у седла нет. Видимо, стремительно вздыбившись, Орлик порвал веревку о скалу.

«Главное — берегите сверток, теперь все зависит от вас», — вспомнил Николай напутствие начальника заставы.

— Стой, милый, стой смирненько!—с трудом успокоив коня, Бочкарев стал ощупывать седло. Вот он, обрывок веревки...

— Коля, Николай, чего ты там? — в страхе окликнул Иван.

— Сверток... — придя в себя, вымолвил Бочкарез. Он спешился, держась за луку седла, нагнулся

и пролез под брюхо Орлика на узкую тропу. Орлик нервно переступал с ноги на ногу, храпел.

— Неужто потерял? — встревоженно спросил Иван.

Николай не отвечал, шаря по тропе руками.

— У тебя где веревка? — спросил он вместо ответа.

Иван снял с плеча бухту крепкой веревки, откинулся назад, протягивая веревку товарищу, и лишь сейчас услышал приглушенный расстоянием шум: глубоко внизу, на дне пропасти ревел горный поток.

— Размахнись сильнее, — подсказал Бочкарев,

Иван нагнулся еще ниже и, размотав веревку, раскачал ее конец.

— Поймал! — сказал Николай.

— Что ты там задумал? — Иван догадался о затее товарища... Да разве это мыслимо в такую темень?

— Вниз полезу, — подтвердил Николай догадку товарища.

— За что веревку крепить будем? — почему-то шепотом спросил Иван.

Николай связал свою веревку с веревкой друга мертвым морским узлом, потом они сделали на обоих концах петли; одну Иван надел на шею Звездочки, другую Николай закрепил у себя под мышками, осторожно дернул конец.

— Удержишь?

— Удержим, — просипел Иван: во рту у него вдруг пересохло.

— Трави понемногу, — скомандовал Николай. «Хватит ли веревки?..» — осторожно спускаясь в пропасть, он думал только об этом.

Луна появилась среди туч как-то вся сразу. Она озарила ущелье и превратила крутые скалы в глыбы искрящегося льда. Ветви арчи, темневшей в расщелине, напоминали рога сказочных чудищ.

Николай ухватился за эти «рога» и облегченно перевел дыхание: «Теперь Иван сможет передохнуть».

Луна медленно взбиралась все выше и выше, и в свете ее туманная пыль так же медленно двигалась к звездам. Теперь Николай спускался уже куда более уверенно, отталкиваясь полусогнутыми ногами от замшелой стены.

— Осторожнее, Коля, осторожнее, — шептал на тропе Иван, напрягая все силы, чтобы удержать скользкую веревку. Бочкарев не мог услышать его, а он все шептал: — Осторожнее, Коля...

Мутный рассвет застал друзей на пути в долину. Тропа отлого сбегала вниз, где на крохотном аэродроме отчетливо виднелся зеленокрылый, краснозвездный самолет.

— Ждет!..

— Что это за драгоценность такую вы привезли? — спросил летчик, укладывая в фюзеляж длинный, тщательно упакованный в мешковину сверток.

— А ты прочитай адрес, — сказал Николай.

И летчик прочитал: «Город Козлов, И. В. Мичурину».

— От пограничников в подарок, — с гордостью добавил Иван. — Тянь-шаньские яблони.

Они стояли рядом, в изодранной одежде. Лица обоих были в ссадинах и кровоподтеках, но они улыбались, словно достали со дна морского «золотое руно»...

3

— Позвольте, позвольте, — взволнованно перебил старый садовод полковника. Он поспешно выбрался из-за стола, достал из книжного шкафа какой-то журнал и, быстро перелистав его, нашел нужную страницу.

— Вот слушайте, что я вам прочту. — Парфенов надел очки. — Послушайте, пожалуйста: «Великий преобразователь природы Иван Владимирович Мичурин рассказывал мне, что по его просьбе пограничники доставили ему с далекой среднеазиатской границы из высокогорных районов редчайшие образцы дикорастущих, морозоустойчивых плодовых деревьев». Вы знаете, кто это писал? Это написал в тысяча девятьсот сорок четвертом году покойный президент Академии наук Комаров.

— Они росли у самого ледника, — сказал полковник. — Мы их всей заставой искали.

— Значит, это были вы? — Парфенов вскинул на лоб очки. — Как же это я, старый гриб, сразу не догадался: ведь ваша фамилия Юдин. Это же подвиг, настоящий подвиг!..

Полковник улыбнулся:

— Так уж обязательно и подвиг? Если бы начальник заставы послал не меня с Бочкаревым, а Гор-баня с Мамедовым или еще кого-нибудь, уверяю вас, они сделали бы то же самое: довезли бы яблоньки. Их же надо было доставить в Козлов к осенней посадке!

Парфенов совсем разволновался:

— Замечательно! Все это просто замечательно! А вы знаете, что стало с вашими дичками? Ведь они послужили Ивану Владимировичу подвоем[15] для создания сорта Тянь-шаньский медовый! Беру свае слово, что осенью вы обязательно заедете к нам, и мы угостим вас яблоками прямо с веточки. Вам недалеко теперь: от нас до вашего погранотряда всего двадцать пять километров.

Полковник был взволнован не меньше старого садовода. Он взял журнал и молча просмотрел статью академика Комарова.

— А может быть, это вовсе и не про нас, — задумчиво сказал он, — может быть, это совсем про другую заставу. Иван Владимирович на многие заставы тогда писал.

— Да разве в этом суть? — разгорячился садовод. — Суть в том, что новую географию растений у нас создает сам народ. В этом суть!..

Они долго сидели у растворенного окна — садовод-мичуринец и офицер-пограничник. За окном высились освещенные закатным солнцем сопки. На нижнем склоне одной из них выделялся большой белый квадрат. Там цвели яблони.

Об авторе

Лев Александрович Линьков родился в 1908 году в городе Казани, в семье учителя.

Первые очерки, рассказы и фельетоны Льва Линькова были опубликованы в 1930 году в горьковской комсомольской газете «Ленинская смена».

В 1938 году по сценарию Льва Линькова поставлен художественный кинофильм «Морской пост». В 1948 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла его повесть «Капитан «Старой черепахи», которая неоднократно переиздавалась в нашей стране, а также в странах народной демократии. Повесть экранизирована на Одесской киностудии.

В последующие годы вышли в свет книги повестей и рассказов Льва Линькова: «Отважные сердца», «Источник жизни», «У заставы».

Примечания

1

Кондуктор — в дореволюционном флоте помощник офицера-специалиста.

2

Ластовый офицер — произведенный из кондукторов без экзамена, за особые заслуги.

3

Бизерта — порт в Северной Африке, куда интервенты увели значительную часть русского Черноморского флота.

4

Лаг — прибор для измерения скорости судна и определения пройденного расстояния; лот — прибор для определения глубины моря.

5

Счислимое место — место корабля, отмечаемое на прокладываемом на карте по времени и показаниям лага курсе.

6

Джут — массовый падеж скота от бескормицы.

7

Манапы — кулаки, богатеи.

8

Курбаши — басмаческие главари.

9

Кызыл-Су — красная вода.

10

Кош — стоянка, бивак.

11

Кобыз — трехструнный музыкальный инструмент.

12

Су-ал! — Возьми воды!

13

Гамада — гипсовая пустыня.

14

Курибаны — приемщики судов на берегу.

15

Подвой — растение, к которому производится прививка.

Content

Лев Линьков
Капитан «Старой черепахи»
повесть
и
Пограничные рассказы

Капитан  «Старой черепахи» (повесть)

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Пограничные рассказы

«Пост семи героев»

Источник жизни

Северное сияние

Заслон у Большой зарубки

Обыкновенная операция

Концерт по заявке

Яблони в цвету

Об авторе

Примечания