Жан-Луи Фетжен

Вуали Фредегонды

(Сага об эпохе Меровингов — 1)

Исторические персонажи:

БРУНХИЛЬДА (543–613) — младшая дочь Атангильда, короля вестготов Испании. Королева Остразии.

ГАЛСУИНТА — старшая дочь Атангильда Вторая жена Хильперика и королева Руана.

ГОНТРАН (532–593) — второй сын Хлотара. Король Орлеана и Бургундии.

ЗЙГЕБЕР (535–575) — третий сын Хлотара. Король Остразии, муж Брунхильды.

КАРИБЕР (520–567) — король Парижский, старший сын Хлотара.

ОДОВЕРА — первая жена Хильперика. Мать Теодебера, Мерове, Хловиса и Базины.

ПРЕТЕКСТАТ — епископ Руанский.

ФОРТУНАТ (Венантиус Гонориус Клементиамус Фортунатус) — римский поэт при королевском дворе Остразии.

ФРЕДЕГОНДА (543–597) — третья жена Хильперика. Королева Нейстрии.

ХИЛЬДЕБЕР (495–558) — брат Хлотара. Первый король Парижский.

ХИЛЬПЕРИК (539–584) — четвертый сын Хлотара Король Суассона, затем — Нейстрии.

ХЛОТАР (498–561) — сын Хловиса Франкский король. Отец Карибера, Гонтрана, Зигебера и Хильперика

ЭГИДИЙ — епископ Реймский.

Предисловие автора:

Меровинги

История королевской династии Меровингов реально начинается в 388 году, когда король Хлодион встает во главе салических франков — одного из многочисленных германских племен, которые постепенно наступают на Римскую империю. Салические[1] франки одними из первых становятся союзниками Рима и располагаются между Северным морем и Мезом, на севере современной Бельгии. У Хлодиона, первого исторического короля франков, рождается сын Мерове, который и становится основателем династии «волосатых королей»,[2] получившей впоследствии его имя. Правление Мерове будет кратким, но он прославится участием в битве в Каталоникийских полях в союзе с римскими легионами Аэтиуса против гуннов Аттилы. Это было величайшее сражение: в нем участвовали пятьсот тысяч человек и погибли около ста пятидесяти тысяч воинов. Мерове, бесспорно, оправдал свое имя (Marowech означает Великая битва).

После смерти Мерове в 457 году его сын Хильдерик укрепил союз с римлянами, в частности затем, чтобы не опасаться за свой трон, которому угрожали внутренние междоусобицы. Он умер в 481 году, оставив четырех детей, из них одного сына, Хловиса.

Последнему, чье имя на самом деле звучало как Хлодвиг (Clodowig) — Славная битва, на момент смерти отца было 15 лет. Он оказался правителем довольно скромной территории, расположенной между Рейном и Соммой (примерно совпадающей с границами современной Бельгии), со столицей в Туре. По сравнению с ней «римское» королевство Суагриуса, центром которого был Париж, а также владения вестготов в Аквитании, бургундов — от Бургундии до самого Прованса и даже рипуарских франков и аламанов были гораздо более обширными. В течение последующих тридцати лет Хловис завоевал все эти территории, кроме бургундских, и его королевство стало самым обширным на Западе.

По легенде, во время битвы при Тольбиаке он пообещал обратиться в веру своей супруги Хлотильды, Умер Хловис в 511 году, оставив страну мирной и процветающей, управляемой галло-романской администрацией при надежной поддержке Церкви, Согласно салической традиции, четверо его сыновей разделили его владения.

Хлотар

Хлотар был самым младшим и самым жестоким из всех четверых, в наибольшей степени лишенным моральных принципов. Об этом особенно красноречиво свидетельствует следующий эпизод: когда братья предприняли завоевание Бургундии, все еще остававшейся независимой, один из них, Хлодомир, был убит в сражении. Узнав о его смерти, Хлотар велел доставить к себе вдову брата и женился на ней, присоединив таким образом и его владения. Но у Хлодомира было трое сыновей, которые не желали мириться с этим захватом. Их приняла у себя вдовствующая королева Хлотильда, их бабка, и отдала их под покровительство своего другого сына, Хильдебера, короля Парижского. Последний отправил послание своему брату Хлотару: «Наша мать оставила при себе трех наших племянников и хочет видеть их наследниками королевства. Поторопись в Париж, мы посоветуемся и решим их участь: либо они обрежут волосы, как все, кто находится на положении королевских слуг, либо они умрут».[3]

В итоге, обоими дядьями был выбран второй вариант: они собственноручно закололи кинжалами несчастных детей — десятилетнего Теодебальда и семилетнего Гюнтера. Лишь самый младший, двухлетний Хлодоальд, смог избежать этой резни. Слугам удалось спрятать его и затем увезти в Прованс, к величайшей ярости обоих королей. В старости Хлодоальд вновь вернулся в королевство Парижское, где оставался до конца своих дней, ведя благочестивую жизнь. После смерти он был канонизирован как святой Клод. Его именем был назван город, в котором сохранились его мощи. То место, где находилась его монашеская келья, превратилось в Селль-Сен-Клод.[4]

Когда старший из сыновей Хловиса, Тьерри, король Остразии (владения на востоке, между Сеной и Везером), умер от болезни в 534 году, Хильдебер собирался усыновить его сына Тильбера, но тот, уже пятнадцатилетний, предпочел править своими владениями самостоятельно. Так продолжалось до несчастного случая на охоте, послужившего причиной его гибели. После его смерти владения перешли к Хлотару.

В конце концов со смертью Хильдебера 13 декабря 558 года Хлотар становится единственным правителем всех франкских земель. Таким образом, понадобилось 47 лет, чтобы королевство Хловиса вновь обрело единственного правителя.

Владения франков

Эта страна, которую порой называли Франкия, но чаще по имени короля или названию столицы, стала наиболее обширной и могущественной в Европе. Ее территория (не считая расположенной на западе Бретани, остававшейся независимой), простиралась за пределы современной Франции и включала в себя современные Бельгию и Швейцарию, а также часть Германии (до Везера).

Однако сами франки составляли не слишком большую часть ее населения. В период правления Хловиса франков было всего лишь сто тысяч на шесть — десять миллионов галлов. Но зато они были воинами, тогда как галльское население уже давно не брало в руки оружия. Администрация по-прежнему испытывала на себе римское влияние. Впрочем, франки охотно отказались от своего родного германского языка в пользу вульгарной латыни, на которой более или менее свободно изъяснялось все население страны (галльский язык в основном звучал в деревнях, так же как и многочисленные местные диалекты). Оставшиеся франкские слова, довольно немногочисленные, сохранились в основном в области военного дела (виды оружия, воинские звания), а также как составные элементы имен, которые, подобно именам североамериканских индейцев, всегда имели собственное значение. Эти имена, сохранившиеся и до наших дней (Жерар, Робер, Тьерри, Бернар, Ришар и другие), вошли в моду и быстро распространились среди галло-романского населения. Однако некоторые имена могли даваться лишь знатным особам.

Хловис, таким образом, — франкский вариант имени, означающего Славная битва. Приставка Сlо-(Хло-), прерогатива королевских особ, очень распространена в именах Меровингов: Хлодион (Славный), Хлотар (Вооруженный славой), а также Хлодоальд, Хлодобер, Хлотильда, Хлодомир… То же самое с суффиксом -bert (-бер), означающим «блистательный»: Зигебер (Блистательный победитель), Хильдебер (Блистательная битва), Гарибер (Блистающий оружием), Дагобер (Блистательный день) и т. д. В них легко можно запутаться, поскольку в королевских семьях младенцу обычно давали наряду с его собственным именем целый ряд имен прославленных предков. Король Хильперик, внук прославленного Хловиса, назовет трех своих сыновей Мерове, Хлотар и Хловис, чтобы подчеркнуть их благородное происхождение.

На момент начала данного повествования Хлотар и Хильдебер, два младших сына Хловиса, правят страной, истощаемой бесконечными войнами, восточным границам которой угрожают саксонцы и тюрингцы, а последних, в свою очередь, теснят гунны. Однако в будущем самой страшной угрозой станут не они, а смертельная обоюдная ненависть двух женщин, двух «пурпурных королев» — Фредегонды и Брунхильды.

Это случится сегодня ночью. Я не знаю, когда они придут, не знаю, кто придет. Нет сомнения, что это будет кто-то, кою я не опасаюсь. Служанка, паж… Или друг. Я даже не знаю, как они собираются меня убить. Ядом, ножом?.. Я предпочла бы нож. Так погиб и твой отец…

Я рассказала бы тебе обо всем, вместо того чтобы, писать, но ты еще слишком мал, чтобы понять ту, кто была твоей матерью. Потом тебе скажут, что я была святой, что я была ведьмой, что я была убийцей королей, принцев и епископов… и даже твоего отца. Однако та единственная особа, которую я по-настоящему ненавижу, до сих пор жива. И именно по ее приказу меня убьют.

Я бы так хотела взглянуть на тебя в последний раз! Стоит мне лишь представить, как ты спишь в своей колыбельке, у меня выступают слезы на глаза и вся моя смелость куда-то исчезает… Я боюсь не смерти — я перестала ее бояться, с тех пор как стала ее ждать, — но того, что отныне ты останешься один и я не смогу защитить тебя.

Так странно сознавать, что я жива сейчас, когда пишу эти строки, но меня уже не будет, когда ты станешь их читать… Надеюсь, мне дадут время, чтобы я смогла рассказать тебе обо всем. Как бы я хотела увидеть тебя снова, поцеловать тебя в щечку и прижать к себе крепко-крепко! Но, даже если я смогу выйти из этой комнаты, мне не удастся до тебя дойти. Эта ночь слишком коротка, чтобы еще укорачивать ее, блуждая по темным коридорам этой крепости. Обреченная на смерть, я предпочту лицом к лицу встретиться с тем, кто придет меня убить, чтобы он не смог избежать угрызений совести в тот момент, когда нанесет удар. Я хочу, чтобы мой последний взгляд преследовал его до конца его дней. И еще я хочу, чтобы ты отомстил за меня, сын мой, — когда будешь достаточно взрослым, чтобы это сделать.

Глава 1. Январские календы

Зима 557 г.

Уаба была уже довольно стара, чтобы обнажаться. Кожа у нее была такой же белой, как у Бовинды, чью маску она носила, но танец — тяжелым, неуклюжим, почти жалким. В свете факелов, в оглушительном шуме нестройных песнопений, хохота и пьяных выкриков собравшиеся простолюдины, спотыкаясь и пошатываясь, с еще большим трудом повторяли за ней движения ритуального танца — три шага вправо, три шага влево, — настолько пьяные и возбужденные, что почти не слышали цитр и флейт. На них тоже были маски — в основном маски животных, сделанные из кожи и соломы. Некоторые женщины были одеты, как мужчины, а мужчины — как женщины. Одни выглядели нелепо, другие — пугающе. Они с силой ударяли босыми подошвами в каменный пол пещеры, их тела уже блестели от пота, а глаза — от желания. Те, что были еще не слишком пьяны, сосредоточенно напивались, немногословные, серьезные, несмотря на свои Шутовские наряды. Снаружи было холодно и шел Дождь со снегом, под которыми мокла тощая скотина, предназначенная в уплату подати франкскому графу и церковной десятины — епископу. Напившись как следует, можно было обо всем забыть, даже собственное имя, превратиться в оленя, быка или корову, брать и отдаваться без разбора, больше не быть уродливым, старым, толстым, бедным… Только один раз в году — в ночь сатурналий, на двадцать седьмую ночь январских календ, — не было ни господ, ни слуг, ни лиц, ни возраста; можно было забыть землю и небо, законы божеские и человеческие.

Спрятавшись в каменном углублении в стене пещеры, затянутом куском холста и выстланном сеном, которое зимой служило постелью пастухам, две девочки наблюдали за происходящим во все глаза, тесно прижавшись друг к другу. Младшей было тринадцать лет, старшей еще не исполнилось пятнадцати. Обе были еще девственницами — и вскоре должны были перестать ими быть, — и у обеих не было имен. Когда хотели позвать кого-то из них, говорили просто Geneta.[5] Так было с тех пор, как чума унесла их семьи. Чума, или голод, или война — кто сейчас об этом помнил? Две безымянные девчонки… Их взяла к себе Мать и воспитала для служения Бовинде, Белой Корове, которая с незапамятных времен охраняла их племя, гораздо раньше, чем появились римляне и франки, а уж тем более епископ со своим единым Богом… Долгие годы Уаба не допускала их к празднику зимнего солнцестояния, но девочки постепенно подрастали, а она старела.

Они в первый раз видели, как Мать танцевала, — ее пугающе бледная кожа блестела от пота в гуще толпы, все росшей и мало-помалу начинавшей двигаться в одинаковом с Уабой ритме. Три шага, полуоборот, хлопок в ладоши — все это в сопровождении монотонного пения, заглушённого маской, из которого девочки слышали только отдельные резкие вскрики. В центре круга на полу лежал плащ, который она недавно сбросила, — до этого собравшиеся лишь иногда могли разглядеть ее пышные формы, открывавшиеся взорам при резких движениях, от которых плащ распахивался. Уаба искусно манипулировала своим плащом, чтобы постепенно разжечь во всех мужчинах и женщинах огонь желания, который в определенный момент, выбранный ею самой, должен был вырваться на свободу.

Затем ритм танца изменился.

Когда Уаба незаметным движением расстегнула фибулу,[6] удерживающую плащ у нее на плече, и внезапно предстала абсолютно обнаженной, почти ослепляя собравшихся неожиданно яркой белизной кожи, все ощутили волнение, к которому примешивался страх, даже девочки. Бесстыдная до отвращения, полностью открытая разгоряченным взорам, Бовинда ждала своего возлюбленного. Начиналась ритуальная часть праздника. Все понемногу притихли. Уже не было слышно ни смеха, ни криков; замолчали даже люди, сидевшие за столами в отдалении. Теперь движения танцующих были медленными и торжественными, даже немного жутковатыми. Все стояли настолько плотно друг к другу, что хоровод уже с трудом мог двигаться, и в красноватом полусумраке виднелась сплошная стена разгоряченных тел, чьи огромные искаженные тени колыхались под сводами пещеры. Однако порой все еще раздавались слабые звуки флейт и цитр, перемежаемые монотонным пением Матери и оглушительным хлопаньем в ладоши всех остальных, — каждый раз это напоминало раскат грома, — и обе девочки вздрагивали. Вначале хлопки были слабыми и неритмичными, но постепенно становились все громче и обретали ритм. Вскоре из центра круга донеслись хриплые стоны.

— Это Уаба! — прошептала младшая из девочек, с длинными черными волосами, в глазах у которой стояли слезы. — Они делают ей больно!

Другая, Старшая, как ее иногда называли, рывком поднялась и с блуждающей на губах улыбкой прильнула к просвету между холстом и стеной.

— Ты нарочно притворяешься или взаправду ничего не понимаешь? — прошептала она. — Началось… Кернуннос соединяется с Бовиндой, чтобы зачать весну. Послушай хорошенько. Думаешь, так стонут от боли?

— Но она сама говорила, что это больно.

— Это вначале больно, а потом хорошо… Интересно, кто стал Великим Быком на этот раз? Ну, разойдитесь же, тупицы! Хочется же его увидеть… Как ты думаешь, это Даго? Однажды он на меня так странно смотрел…

— Он мне не нравится, этот Даго.

Старшая взглянула на младшую с легким сожалением. Единственной одеждой обеих были льняные простыни, подвязанные веревками на талии и мало что скрывавшие. Младшая девочка еще сильнее забилась в угол, обхватив руками колени и тесно прижав их к едва оформившейся груди. Ее лицо было наполовину закрыто длинными черными волосами, но по тому, как вздрагивали ее плечики, Старшая догадалась, что она плачет. Бросив последний взгляд из-за холщовой занавески на происходящее в центре пещеры, она подошла к младшей и присела на корточки рядом с ней.

— Никто не может тебя заставить, ты же знаешь. Но если ты никого не выберешь, ты не станешь gatalis,[7] и тогда Матери придется тебя отослать. Понимаешь?

Младшая тряхнула головой и подняла глаза. Краска вокруг глаз размазалась, оставив черноватые потеки на скулах.

— Они тебя продадут, это будет еще хуже, — продолжала ее подружка, осторожно стирая следы краски. — Будешь работать в поле, под открытым небом, или где-нибудь на болотах… Будешь мерзнуть, голодать. Все время будешь грязной. И к тому же любой, кто пожелает, сможет переспать с тобой — уже не спрашивая, хочешь ты или нет…

Она вздохнула, чуть смочила слюной край простыни, в которую была закутана, и продолжила свое занятие.

— Помнишь секретные слова? — спросила она,

— Колдовские… — прошептала малышка.

— Это магия женщин…Uiro nasei es menio… Повторяй за мной.

Взявшись за руки и глядя друг другу в глаза, они едва слышным шепотом произносили заклинание, которое сто раз повторяла им Мать.

— Uiro nasei es menio, olloncue medenti. Langom nathanom est… Uiro nasei es menio…

Снова и снова, с каждым разом все громче. Эти слова уже не имели никакого смысла — никто больше не говорил на древнем языке, и редко кто его понимал. Но Мать верила в силу этих неизменных слов, а девочки верили в могущество Матери. По крайней мере, младшая перестала плакать.

Они даже улыбнулись друг другу, как вдруг новый шквал громких воплей заставил их вздрогнуть. Но Старшая мгновенно пришла в себя. Затем наскоро стерла со щек подруги остатки краски, поправила ей волосы и выпрямилась — сердце у нее трепетало. Пещера снова наполнилась смехом, криками и пением.

— Поторопись… Они вот-вот придут.

Другая еще не успела подняться, как занавеска отлетела в сторону. Это была Мать, все еще в маске Бовинды. Ее запястья и лодыжки украшали широкие медные браслеты, талию стягивал кожаный пояс, к которому были прикреплены перья, костяные амулеты и продырявленные монетки. Выпиравший из-под него живот блестел от пота. Она тут же задернула за собой занавеску, но девочки успели различить собравшихся неподалеку претендентов, похожих на дикое стадо в своих звериных масках.

Уаба резким жестом сняла свою собственную маску, открыв побагровевшее лицо и слипшиеся от пота волосы.

— Год будет хорошим… Кернуннос оказался отличным любовником… и быстрым.

Несколько мгновений она смотрела на девочек с легкой улыбкой, потом распахнула им объятия и они, смеясь, прижались к ней.

— Быстрым, говоришь? — произнесла Старшая.

— Как раз настолько, чтобы вызвать у меня жажду-фыркнула Уаба, — Natha uimpi, curmi dа.[8] Дай мне пива, говорю.

Но младшая не шевелилась, продолжая прижиматься к потному телу Уабы, уткнувшись лицом ей в грудь, обхватив руками спину с налипшим на нее песком. Она больше не смеялась. Она дрожала.

— На первый раз выбери кого помоложе, — прошептала Уаба ей на ухо. — Не слишком сильного, не слишком красивого. Он будет так же бояться, как и ты, и все пройдет быстро… А потом, если хочешь, забирай Великого Быка. Вот это будет хорошо…

Она мягко отстранила девочку, чуть приподняла ее голову за подбородок и еще раз внимательно посмотрела на ее высокие скулы, зеленые глаза и черные: волосы, которые еще сильнее подчеркивали белизну кожи.

— Ты красивая… Гораздо красивее, чем я была в твои годы. Они будут по тебе с ума сходить. Ты будешь deva- богиня, о которой эти мужланы будут мечтать каждую ночь, заваливая своих баб…

Уаба поцеловала девочку, потом они отстранились Друг от друга Старшая в этот момент подала Матери кувшинчик со свежим пивом.

— Нужно идти, — сказала Уаба, осушив его в несколько глотков. — Не бойтесь, я тоже буду там.

— Я не боюсь, — заявила старшая девочка. Мало-помалу священная куртизанка отдышалась, и ее лицо снова стало таким же бледным, как обычно. Она улыбнулась, вылила остаток пива на разгоряченное тело, наскоро обтерлась простыней и протянула руку младшей.

— И помните: Langom nathanom esti…

Девочки удивленно переглянулись, и этот взгляд не ускользнул от Матери.

— Идемте, они нас ждут…

Движением подбородка она велела откинуть занавеску, и они вышли все втроем. Их тут же окутали волны жара, насыщенные удушливо-едкими запахами дыма, пота и пива. Толпа мужчин в масках медленно расступилась. Старшая шла между ними, горделиво выпрямившись, иногда касаясь чьего-то обнаженного торса и приветствуя кивками каждого, кто снял маску, чтобы быть узнанными. Так она миновала всех и наконец остановилась перед Кернунносом, голова которого была увенчана ветвистыми оленьими рогами. В свете факелов он и в самом деле походил на какого-то странного лесного зверя. На мгновение девочка обернулась к Уабе, которая едва заметно покачала головой. Потом она встретилась взглядом со своей младшей подружкой — такой маленькой и хрупкой, такой испуганной… Старшая резким, почти грубым жестом схватила Кернунноса за руку и увлекла его под навес. Проходя мимо Уабы и младшей девочки, она опустила глаза, чтобы не видеть их.

Остальные снова тесно сомкнулись вокруг Матери и младшей девочки. Чьи-то тела прижимались к ним, чьи-то руки их гладили. Давка все усиливалась, и вскоре малышка уже не видела Уабу — до нее донесся лишь низкий горловой смех Матери. Теперь вокруг нее были только мужчины — разгоряченные, возбужденные, они что-то бормотали ей на ухо, всхрапывая, будто хряки или жеребцы, — это сходство еще усилилось из-за масок и звериных шкур. И вдруг перед ней мелькнуло знакомое лицо — это был подросток из Ла Сельвы, ближайшего к их поселку городка. Его звали Акселлос. До этого дня они даже ни разу не разговаривай, но сейчас она вцепилась в него, как утопающий хватается за соломинку.

Некоторое время, пока они выбирались из толпы, их мотало во все стороны, словно лодку, попавшую в бурю. Их грубо хватали чьи-то руки, и они почти оглохли от громового смеха, оскорблений и Непристойных шуток, которые все выкрикивали им прямо в уши. Затем, когда они наконец оказались на некотором расстоянии от остальных, малышка осмелилась поднять голову. Акселлос крепко прижимал ее к себе, и его лицо светилось от идиотской гордости.

— Ты хорошо сделала, что выбрала меня, Geneta, — Акселлос ждал ответа. Но она лишь смотрела на нее, и он невольно смутился под этим пристальным взглядом ярко-зеленых глаз. Ему вдруг показалось, что девочка вообще его не видит. — Идем.

Он разжал руки, схватил ее за запястье и увлек за собой под навес. Ей пришлось почти бежать, чтобы успевать за ним, не рискуя оказаться с вывихнутой рукой. Она поискала глазами Мать, но не увидела ее. Все вокруг были словно охвачены повальным безумием. Большинство сбросили одежду и совокуплялись в животном исступлении прямо на полу. Тут же в беспорядке валялись растоптанные маски, опрокинутые кружки, разбитые кувшины. Те, кто еще стоял на ногах, пили, ели и танцевали как одержимые.

Когда они подошли к занавесу, подросток заколебался. Девочка мгновенно отшатнулась, наконец стряхнув с себя оцепенение, — она знала, что Кернуннос был там с ее подругой, и ей меньше всего хотелось их видеть — сплетенными, конвульсивно дергающимися, потными, стонущими… Пусть по крайней мере никто их не увидит.

— Вон туда, — проговорила она еле слышно. — Там будет хорошо…

Между холщовой занавеской и шероховатой каменной стеной пещеры была еще одна ниша, вход в которую был почти не заметен снаружи. Девочка мягко освободила руку из пальцев Акселлоса и легла на землю, не отрывая от него глаз. Подросток неуверенно опустился на колени и склонился над ней. Потом положил руку ей на бедро и сдвинул ткань, в которую она была закутана. Она закрыла глаза и слегка раздвинула бедра. Этого оказалось достаточно, чтобы его распалить. Он торопливо стянул штаны, потом рывком сдернул ткань, все еще закрывавшую живот девочки. И в тот же момент с громким воплем отпрянул. В полусумраке пещеры ему показалось, что он увидел змею, обвившуюся вокруг ее талии. Это был всего лишь пояс, на котором висели крошечные мешочки и магические амулеты, — такой же пояс, как у Бовинды, однако в самом деле сделанный из змеиной кожи, черной с зеленоватым отливом, слегка поблескивающей, а треугольная головка змеи покоилась как раз между ног девочки. Она даже не шелохнулась, продолжая пристально смотреть на него.

— Ты сумасшедшая! — злобно выкрикнул Акселлос и резко вскочил на ноги.

Затем, одновременно разъяренный, смущенный и испуганный, он рывком натянул штаны, плюнул на нее а бросился бежать.

Девочка долгое время лежала не шевелясь. Льняная ткань разметалась вокруг нее. Она конвульсивно вздрагивала всем телом, глаза ее были полны слез. Под водами пещеры по-прежнему стоял страшный шум. Сейчас они придут. Акселлос наверно уже все рассказал Матери. Теперь они ее выгонят. Или изнасилуют — все вместе. Инстинктивным жестом она стиснула кожаный мешочек, висевший на поясе. В нем лежало змеиное яйцо. Но даже этот амулет вряд ли защитит ее…

Она поднялась одним прыжком, подобрала с полу льняную простыню и со всех ног бросилась бежать по низкому сводчатому коридору пещеры. Ее слепили слезы и спадавшие на лицо волосы. Никто не обращал на нее внимания — все были слишком пьяны, даже Акселлос, судя по всему, утешился с кем-то еще и думать забыл о перепуганной девчонке — любая из собравшихся здесь женщин могла принадлежать ему. Она ничего об этом не знала и не хотела знать — сбивая босые ноги о камни и царапая руки об острые выступы, она наконец добралась до конца туннеля, где был единственный выход из пещеры, он же вход.

Порыв ледяного ветра заставил ее на мгновение остановиться. Она плотнее запахнула льняную ткань вокруг себя и побежала дальше, теперь уже не пытать сдержать слез и громко всхлипывая. Снаррки была непроглядная тьма. Завывал ветер, шел дождь со снегом. Девочка смогла пробежать лишь несколько туазов и без сил рухнула в снег. Пусть придут волки и съедят ее, пусть она замерзнет насмерть, пусть эта ночь поглотит ее навсегда и снег засыплет ее, словно деревянную колоду… Она обманула ожидания Матери и не соблазнила Акселлоса — должно быть, страх сделал ее уродливой…

— Смотрите-ка!

Девочка подняла голову. Над ней, как дерево, возвышался человек — казалось, его голова упирается прямо в небо. Он был в подбитом мехом плаще и держал в руке факел, потрескивавший при порывах ветра. Мужчина осторожно наклонился над ней и укрыл ее плащом.

— Пресвятая Дева, да она почти голая! Эй, подите сюда!

Сквозь пелену застывших слез она различила грубоватое, но улыбающееся лицо, заросшее черной бородой. Волосы у человека были чуть светлее бороды и коротко подстрижены. Он опирался на копье, а на поясе у него висел длинный кинжал. Солдат. Франк.

Потом он осторожно подхватил ее на руки, поднял — легко, как щенка, — и закутал в плащ. Тем временем приблизились и другие. Солдат был горячим, от него пахло потом. Девочка почти утонула в складках плаща — она чувствовала, что проваливается в бездну.

— Чего тут у тебя? — раздался чей-то хриплый голос. — Эй, смотрите, Арнульф нашел девчонку в снегу!

Голоса, смешки… Всего их было человек десять, столпившихся вокруг. Они были похожи на медведей-бородатые, в меховых плащах. Над ними поднимались густые клубы пара, вырывавшиеся изо рта и ноздрей. Их копья и топоры поблескивали в свете факелов. Но тут послышался чей-то резкий оклик, и все голоса одновременно стихли. Солдаты расступится и над ней склонилось новое лицо — на сей раз молодое, гладко выбритое, обрамленное складками капюшона. Девочка почувствовала, как руки новоприбывшего резко сдергивают плащ, в который франк ее укутал. Тут же ее кожа покрылась мурашками от ледяного ветра.

— Господи Боже, да она голая! И посмотрите на ее лицо — она накрашена! Это одна из тех шлюх! Должно быть, их вертеп где-то недалеко!

— Это вряд ли, мессир аббат, — серьезным тоном возразил Арнульф. — Она совсем девчонка… И к тому же она откуда-то убегала — вон ее следы в снегу…

Наступило молчание. Ледяная рука юного аббата запрокинула ей голову, его глаза пристально взглянули ей в лицо.

— Ты прав… Должно быть, этот несчастный ребенок убегал как раз из того притона, от кошмарных языческих оргий… Но по ее следам мы доберемся до них, и все, кто там есть, получат по заслугам!

Его пальцы разжались, на лице появилась почти блаженная улыбка. Он снова запахнул на девочке меховой плащ.

— Приготовьтесь, храбрецы! — закричал он, обернувшись к солдатам — Сейчас мы им покажем, как не уважать Господа Бога и монсеньора епископа!

Ответом было лишь недовольное ворчание, но тем не менее все направились вслед за аббатом в сторону пещеры, до которой было совсем недалеко.

— Эй, — окликнул он Арнульфа, — девчонку отведешь ко мне.

Это произошло несколькими годами раньше. Мне, должно быть, было тогда шесть или семь лет. Даже сегодня я все еще помню мрачное завывание ветра в кронах деревьев и запах прелой листвы после дождя… Мы ехали верхом на рабочей лошади, слишком большой для таких девчонок, как мы, и дрожали — больше от страха, чем от холода. Однако я верила, что мы сможем преодолеть этот страх и вместе с ним — искушение признаться друг другу, что боимся повернуть с полдороги и вернуться ни с чем. Это была безлунная ночь в канун зимнего солнцестояния — единственная в году, когда можно собирать змеиные яйца для амулетов… Знай, что, если собирать их в это время, соблюдая все необходимые обряды, змеиные яйца могут стать могущественными талисманами, способными заставить замолчать клеветников, а также снискать своему владельцу благосклонность владык. Во всяком случае, так говорила Мать…

Несколько дней назад, когда мы привели стадо свиней в лес, чтобы они поискали себе желудей, мы случайно наткнулись на гнездо гадюк — в тридцати шагах от огромного, одиноко росшего дуба — его можно увидеть, если ехать со стороны Ла Сельвы. Но среди ночи, при свете всего одного чадившего факела, все наши ориентиры полностью растворились в темноте.

Мы продвигались вперед лишь по воле лошади, как вдруг она начала фыркать и так сильно мотать головой вверх-вниз, что я свалилась на землю. Факел выпал у меня из руки, и в тот момент, когда я подбирала его, я как раз и увидела знакомый куст букса. Я осторожно подошла к нему и, подняв повыше факел, увидела неподалеку дуб — он выделялся среди гладких буков, чьи раскидистые кроны вздымались над оголенной поляной. Не дожидаясь своей подруги, я бросилась к нему и стала лихорадочно отсчитывать шаги, приподняв подол платья, чтобы не споткнуться. Тридцать шагов к востоку по прямой… Гнездо было здесь. В свете факела яйца, поблескивающие от дождя между грубыми замшелыми камнями, были похожи на речную гальку. Я не боялась — да и к тому же рядом не было ни одной змеи. Согласно ритуалу, нужно было схватить яйцо правой рукой, подбросить в воздух и поймать в полу плаща, не давая ему упасть на землю.

Укрепив факел среди веток ежевики, я протянула руку и схватила первое яйцо, потом второе. Они были влажные и чуть-чуть клейкие на ощупь. Мне пришлось подбрасывать и ловить их очень быстро, потому что от одного моего неловкого движения факел провалился глубже в заросли ежевики. И, прежде чем он с шипением погас, я успела заметить какое-то резкое движение, а потом разглядела на камнях отблеск чешуи.

Вот тогда я испугалась. Даже не знаю, как я смогла мгновенно вскочить и со всех ног броситься бежать к дубу, возле которого стояла лошадь. Мать предостерегала, что если змеи заметят нас, то будут преследовать и не остановятся, пока путь им не преградит вода. А здесь не было даже самого маленького ручейка… Глядя в темноту расширенными от страха глазами, то и дело спотыкаясь о корни, я слышала лишь ^лобное шипение гадюк за спиной. Мне казалось, что они плюются ядовитой слюной от ярости.

Мое платье цеплялось за кусты ежевики, ветки хлестали меня по лицу, но я продолжала бежать, завывая от страха и крепко прижимая к себе свою добычу. Но вдруг подол платья очень крепко за что-то зацепился, и я изо всех сил стала дергать его, пытаясь освободиться. И тогда я увидела их — они казались еще более черными, чем окружающий сумрак. Они приближались, медленно скользя по моим следам, и уже подползали к самым башмакам…Ивот одна из них обвилась вокруг моей нош… Я ничего не помню о том, что было дальше.

Глава 2. Туманный день

Ветер стих к утру. Ледяной сырой туман окутал все вокруг, заглушая звуки и не давая ничего увидеть дальше, чем на несколько туазов, — словно бы окружающий мир, как и жители поселка, недавно проснулся с похмелья и теперь пребывал в тупом оцепенении. Столпившись вокруг колодца, в центре Ла Сельвы, они жались друг к другу, словно овцы в гурте, склонив отяжелевшие головы и чувствуя ломоту во всем теле. Провести почти всю ночь на таком холоде было тяжким испытанием Самым пьяным удалось заснуть, остальные, некоторые полураздетые, тряслись и стучали зубами, лишь ненадолго впадая в дремоту. Рассвет окончательно пробудил их — жалкое отупевшее человеческое стадо, с желтовато-бледными лицами, налитыми кровью глазами, в пестрых лохмотьях — остатках тех причудливых нарядов животных, в которые они были облачены в ночь священного праздника. Окружавшие их стражники-франки топтались на месте, постукивая одной ногой о другую, — они тоже замерзли, несмотря на кожаные сапоги и подбитые мехом плащи. Большинство из них собрались вокруг костра, ничуть не беспокоясь о жалком сброде, захваченном ночью в пещере. Те, у кого хватило бы сил или решительности убежать, оставляли это намерение всякий раз, когда их глаза невольно косились в сторону двух неподвижных тел, укрытых холстиной, лежавших чуть поодаль. От холода и застывшей крови, бурые пятна которой во многих местах пропитали холстину, ткань полностью задубела. Там же лежал и третий, уже полумертвый, и слабо стонал. Только эти трое попытались сопротивляться…

Мало-помалу поселок пробуждался, и жители выходили поглазеть на необычное зрелище. Аббат Претекстат на это и рассчитывал — пусть насмешки и оскорбления послужат этим язычникам дополнительным наказанием, в придачу к холодной ночи, проведенной на улице. Пусть их родители, жены и дети увидят их такими — избитыми, дрожащими, жалкими в своих звериных шкурах, страдающими от похмелья, униженными. Он медленно, почти против воли, отодвинул кожаную штору, закрывавшую узкое окно в его комнате. Претекстат тут же вздрогнул от утреннего холода, несмотря на плащ, подбитый волчьим мехом Юный аббат поспешил раздуть огонь в камине и, выхватив оттуда горящую головню, зажег две сальные свечи, стоявшие на столе. Он тоже почти не спал этой ночью. Возбуждение, вызванное ночной охотой, оглушительный шум в пещере, в которую они ворвались, крики, удары кинжалов и гибель тех несчастных безумцев, которые осмелились напасть на франкских солдат-, и сам этот адский дебош, чад факелов, резкая вонь пота и пива, с порога ударившая ему в ноздри, отвратительное скопление голых тел, маски животных… Он сел за стол и начал писать проповедь, которую собирался произнести сегодня утром В тишине этой мрачной комнаты, предоставленной в его распоряжение сотником,[9] перо в руке аббата долго скребло по пергаменту до тех пор, пока его самого не сморила усталость. И в этот момент он вспомнил о ней. Послушался ли его тот солдат, Арнульф? Претекстат заглянул в смежную комнату. Девочка была там, спала в его постели.

Утром она по-прежнему оставалась там, и аббат долгое время смотрел на закрытую дверь. Воспоминание о ее обнаженном плече, вынырнувшем из складок плаща, не оставляло его всю ночь, накладываясь на другое, более смутное воспоминание о ее теле, которое он увидел позже, откинув с нее одеяло, в дрожащем свете факелов. Совсем юная девушка, слишком юная даже для того, чтобы стать куртизанкой… но тем не менее накрашенная точно так же, как все прочие женщины, участвовавшие в той ритуальной оргии… В конце концов она вполне могла быть одной из них. Такой же шлюхой. У этих варваров было принято выдавать замуж и более юных, чем она Да, она убегала оттуда, но у нее могли быть разные причины для бегства«. Претекстат встряхнулся, запахнул плащ и вернулся к листу пергамента У него еще будет время заняться ею…

Потом, выйдя в коридор, он окликнул одного из стражников, приказал ему оставаться на посту возле дверей своей комнаты и никого не впускать, а сам отправился вслед за сотником Жераром и его людьми. Те уже вышли за бревенчатый палисад, окружавший небольшую крепость, и направлялись к пленникам Издалека заметив аббата, командир франков остановился и приветствовал его небрежным кивком. Это был настоящий воин, гордящийся своей статью и силой, похожий на медведя грубыми чертами лица и развалистой походкой, который много лет с честью служил королю Хлотару в войнах против тюрингцев. Он был в два раза старше аббата (так что вполне годился ему в отцы) и почти в два раза массивнее. Его единственным оружием, как и у его подчиненных, был длинный кинжал, который они называли «скрамасакс», — с широким лезвием, скорее похожий на нож мясника, чем на меч.

— Ну что, аббат? — хрипло крикнул он. — Что будем делать с вашими пьянчугами?

Претекстат плотнее запахнул полы плаща Он одевался второпях, поэтому не надел ни шапочки, прикрывающей тонзуру, ни перчаток, и теперь этот проклятый туман пробирал его до костей. К тому же сапоги из слишком тонкой колеи явно не были предназначены для ходьбы по глубокому снегу…

— Мы их отпустим, — ответил он, наконец поравнявшись с сотником — Не думаю, что они когда-нибудь осмелятся взяться за старое… Ваши люди их как следует проучили вчера вечером.

Жерар на мгновение нахмурился, потом пожал плечами и взглянул на трупы, лежавшие поодаль:

— А, это… Да, мне же сказали вчера. Вот что бывает, когда эти деревенские дураки упьются пивом. Жаль, но что поделаешь. По крайней мере, у них достало храбрости… Я распоряжусь, чтобы их похоронили.

— Мессир, я не сомневаюсь. А теперь, с вашего позволения, я хотел бы поговорить с остальными.

— Говорите, сколько хотите, аббат.

И сотник улыбнулся язвительной улыбкой. Аббат предпочел сделать вид, что не заметил ее так же, как и язвительных взглядов остальных. Он кивком поблагодарил Жерара и уже повернулся, когда тот удержал его за рукав.

— Когда вы закончите с ними, займемся этой ведьмой и ее плясуньями. Я велел собрать совет на холме.

Претекстат посмотрел в ту сторону, куда он указывал, но густой туман не позволял видеть дальше, чем на расстояние броска камня. Согласно обычаю салических франков, судилище должно было проходить на возвышении, чтобы каждый мог за ним наблюдать.

— Вы, конечно, будете в числе судей вместе с нами.

— Хорошо, — пробормотал аббат.

Он снова увидел, как глаза Жерара насмешливо блеснули, и это вызвало у него раздражение.

— Прикажите им встать, — резко произнес он, указывая подбородком на пленников, сидевших вокруг колодца — И пусть приведут всех остальных — женщин, стариков и детей, волей или неволей.

Франк поклонился, отдал несколько приказов подчиненным и пошел прочь, сопровождаемый остальными. Претекстат смотрел, как они удаляются, недовольный тем, что этот грубиян опередил его, раздраженный его бесцеремонным обращением, а больше всего тем, что, судя по всему, наболтал всем Арнульф о нем самом. Жерар наверняка знал о том, что девчонка сейчас в комнате священника, да и улыбочки остальных были почти оскорбительными.

Некоторое время он наблюдал за суетой деревенских жителей возле убогих хижин и за беспокойными движениями пленников, которые видели, как те собираются вокруг них. Затем, словно в порыве внезапного вдохновения, он широкими шагами приблизился к лежавшим в отдалении телам.

Умирающий уже прекратил стонать. Аббат опустился на колени рядом с ним и осторожно перевернул его на спину. Остекленевшие глаза, синие губы, бледная кожа… Без всякого сомнения, этот несчастный умер скорее от холода, чем от полученных ран. Сознавая, что все остальные в это время смотрят на него, Претекстат склонил голову и начал вполголоса читать заупокойную молитву о душе этой заблудшей овцы, умершей вдали от Господа. Затем он тяжело поднялся, неловким жестом перекрестил троих умерших и обернулся. Взгляды большинства пленников были прикованы к нему. Проходя мимо них, он невольно замедлил шаг.

— Бог мне свидетель, я сделал все, чтобы этого избежать, — пробормотал он, впрочем, достаточно громко, чтобы его могли расслышать.

Вернувшись к воротам крепости, он взглядом поискал Жерара и его людей. Франк наблюдал за ним издали, скрестив руки на груди и пренебрежительно покачивая головой. Аббат, остановившись, смотрел на крепость снизу вверх. Жерар был облечен властью графом, а тот — епископом, а стало быть, Богом, а власть Бога не ограничивалась никем и ничем.

Претекстат, в скверном расположении духа, с нетерпением ждал, пока все деревенские жители соберутся на холме. Захваченные накануне в пещере во время сатурналий были приведены на холм и бесцеремонно построены в ряд. Жалкие в своих растерзанных костюмах зверей, они стояли, опустив глаза, словно дети, застигнутые за какой-то провинностью, и от этого аббат слегка приободрился.

— Братья мои! — воскликнул он во весь голос, чтобы привлечь к себе внимание собравшихся. — Братья мои, сегодня печальный день, день холода и тумана… У нас трое умерших.

Он протянул руку, указывая на мертвые тела, но глаза его не отрывались от собрания, пока он не встретился взглядом с обезумевшей от горя и тревоги женщиной, крепко вцепившейся в руку мужчины, стоявшего рядом с ней. Один из троих убитых был ее сыном.

Претекстат смиренно склонил голову в знак сочувствия. Она тут же разразилась рыданиями, и, словно эхо, со всех сторон послышался плач других женщин.

— Братья мои, не вините в их гибели ни небеса, ни правосудие вашего господина, — заговорил он снова, набрав в легкие побольше воздуху, — но лишь недостаток веры, невежество, презрение к Господу нашему! Разве вы не знали о языческих обрядах, что творятся в той пещере, недалеко от селения Бальма? Но вы допустили, чтобы они шли навстречу своей погибели и погибели души, что еще страшнее, чем потеря жизни! Посмотрите на них!

И он в первый раз обернулся к цепочке пленников.

— Посмотрите, до чего доводит презрение к Господу! И ведь это люди, созданные по образу и подобию Божьему!

Он медленно отошел от них и приблизился к толпе.

— Я испытываю стыд при мысли о том, что монсеньер епископ узнает о том, что подобные ритуалы еще существуют в этом крае… Слушайте, братья мои, слушайте слово Августина!

Он вынул из кармана плаща пергамент, над которым корпел полночи, и поднял высоко над головой, чтобы все могли его увидеть. Слова, написанные на нем, имели священную ценность, как для франков, так и для галлов.

— Вот собственные слова святого епископа Августина: «И поелику я вижу здесь множество народу, собравшегося, чтобы отпраздновать Рождество, надлежит добавить: близятся январские календы. Милостью Божьей вы живете в христианском городе. Дане узрите вы здесь того, что ненавистно Господу: мерзких игрищ, непотребных развлечений. Слушайте меня! Вы христиане, приобщенные к телу Христову. Подумайте о том, кто вы есть и какой ценой заплачено за ваше спасение. И если говорить начистоту — ведомо ли вам, что есть ваши обряды? Я обращаюсь сейчас к тем, кто им привержен. Да не смутятся те, кому они ненавистны: я жду от них предостережений, воззваний, разоблачений. Слушайте меня, прошу вас! Слушайте меня — это моя просьба и одновременно ваш долг: да не склонится больше никто к языческим обрядам!».[10]

Претекстат опустил руку со свитком, взглянул на толпу и снова приблизился к людям по собственным следам в снегу.

— Это было написано почти два века назад. И что же изменилось? Ничего! Итак, говорю вам: покайтесь, ибо все вы виновны в глазах Господа!

Дыхание у него перехватило, и он замолчал, выдыхая клубы пара в морозный воздух. Туман понемногу рассеивался. Тоненький лучик солнца пробился сквозь облака. Аббат решил обратить это себе на пользу. Туман и сумрак рассеялись — теперь настало время просить у Бога прощения и света.

— Трое наших братьев мертвы, — повторил он уже тише, приближаясь к пленным. — Пусть эта жертва искупит вашу вину, и да не удалитесь вы отныне от Божественного света… Идите. Возвращайтесь к своим семьям.

На некоторое время пленники оцепенели от изумления, потом начали понемногу расходиться — вначале медленно и несмело, еще не веря в неожиданную милость этого напыщенного аббата; затем, видя, что он улыбается, а франкские солдаты не двигаются с места, они со всех ног бросились к своим, встречавшим их плачем или, наоборот, радостными возгласами.

Уаба и Старшая остались позади всех. Ступая по снегу босиком, прижавшиеся друг к другу и обе укрытые лишь одним шерстяным плащом, они были в числе последних. Однако аббат в сопровождении двух стражников преградил им дорогу:

— А вы останьтесь.

* * * * *

К полудню в городке воцарилась тишина. На улицах не было видно ни одной живой души, кроме франкских солдат. Все не покидали домов, даже те, кому было не в чем себя упрекнуть, словно бы новое внезапное вмешательство аббата или командира франков могло в одно мгновение нарушить это хрупкое спокойствие. Да и к тому же была зима — время, когда делать особо нечего. Прясть шерсть, чесать пеньку, задавать корм свиньям, чинить одежду — вот пожалуй и все. В другой день мужчины могли отправиться рыбачить на пруды близ Суассона, в шести лье отсюда, ставить силки или собирать хворост, но только не сегодня. Страх в сердцах местных жителей был все еще силен.

Суд на холме прошел очень быстро — никто не захотел ничего сказать в защиту Уабы и ее подопечной. Обеих приговорили к рабству. Претекстат, освободивший всех остальных, по сути, возложил весь груз вины на двух женщин. Наряду с этим он лишил Жерара возможности получить существенную прибыль в виде части выкупа,[11] но надеялся, что обе рабыни будут для него достаточной наградой.

Уаба и Старшая были обвинены в том, что навели чары на остальных и обманом завлекли их в пещеру сатурналий. По закону салических франков это считалось святотатством и могло быть прощено только за выкуп размером в две с половиной тысячи денье, шестьдесят два с половиной золотых су,[12] — это была огромная сумма, которую несчастные конечно же не могли заплатить. Дело было решено быстро. Чтобы еще усилить наказание, был послан военный отряд сжечь селение Бальма и завалить камнями вход в пещеру.

Спускаясь с холма, аббат чувствовал себя неуютно под взглядами Жерара и его подчиненных. Обе женщины, конечно, могли развлечь сотника, по крайней мере время зимы, но была и еще одна, самая младшая из всех — та, которую Арнульф отвел в комнату аббата по его собственному распоряжению… Претекстат ускорил шаги и, поскользнувшись, едва не упал в жидкую грязь, утратив тем самым некоторую часть своего достоинства, которое так старался поддерживать. До бревенчатого палисада, огораживающего небольшую крепость Жерара, аббат добрался почти бегом Он миновал стражников у ворот, опустив голову, и вошел в крепость, не сбавляя шагу. Лишь оказавшись в спасительном укрытии каменных стен, он остановился, чтобы перевести дыхание, и расстегнул плащ, отяжелевший от мокрого снега Здесь было хоть немного теплее, чем на улице, и от его одежды начал подниматься пар, а на полу образовалась грязноватая лужа Аббата бил озноб, и от холода и усталости он никак не мог собраться с мыслями. Недавний суд можно было, конечно, считать победой, как над языческими верованиями жителей убогой деревушки, так и над мирской властью — что наверняка обрадует епископа Но эта полуголая девчонка у него в комнате. Несомненно, это было ошибкой. Почему он не оставил ее ночевать в караульной, среди стражников? По крайней мере, тогда он мог бы спокойно выспаться в своей кровати и сейчас не чувствовал бы себя таким разбитым.

Он всполошил двух окоченевших женщин, дрожавших под одним тонким плащом на ветру, обдувавшем вершину холма со всех сторон. Они тоже были накрашены, как и девочка, и младшая из двух чем-то походила на нее. Должно быть, его первая интуитивная догадка была верной. Несмотря на свой возраст и кажущуюся невинность, это наверняка была meretrix,[13] шлюха из языческого лупанария,[14] творившая нечестивые обряды. Вот кого они спасли благодаря этому болвану Арнульфу! Battationes, saltationes out coratdas auf cantica diabolica…[15] Он медленно, почти против воли пошел по коридору. Стражник, которому он велел оставаться у дверей своей комнаты, был по-прежнему на посту. Девчонка наверняка еще спала.

— Благодарю, — пробормотал он, обращаясь к франку и пытаясь улыбнуться. — Можешь идти.

Стражник кивнул, пробормотал что-то — аббат даже не пытался разобрать его слов — и медленными шагами удалился в сумрак коридора Претекстат подождал еще немного и вошел в комнату.

Девочка была здесь. Завернувшись в холщовую простыню, с голыми ногами, она сидела перед очагом Увидев его, она вздрогнула.

Заметив ее испуганный взгляд, молодой священник ощутил неловкость, почти досаду. Он снял промокший плащ, сел на деревянный дорожный сундук, в котором хранилось все его имущество, и принялся стаскивать сапоги.

— Как тебя зовут? — спросил он, не поднимая на нее глаз.

— Geneta imi.[16]

Аббат с трудом стянул один сапог, задубевший от холода и сырости, и, облегченно вздохнув, наконец осмелился взглянуть на нее. Длинные черные волосы спадали на плечи, наполовину закрывая скрещенные на груди руки. Кожа у нее была белее снега, а зеленые глаза казались бездонными. Она не нашла, во что одеться, и, вероятно, не осмелилась ни у кого попросить найти ей одежду. Но, по крайней мере, она стерла краску с лица Так она выглядела еще красивее. Под простыней на ней ничего не было.

— Uimpi geneta est,[17] — прошептал он. Мгновение он наблюдал за ее реакцией, потом занялся вторым сапогом. — Видишь, я тоже не забыл старый язык, — заметил он. — А другого имени у тебя нет, Geneta?

Она покачала головой.

— Только у рабов нет имен. Ты родилась в рабстве?

И снова единственным ответом было покачивание головой.

— Зачем ты пошла в ту пещеру вчера вечером?

Девочка опустила голову. Блестящие глаза исчезли под длинными черными прядями. Не меняя позы, она не произносила ни звука, оставалась настолько безучастной, что аббат на мгновение даже испугался, что перед ним одна из деревенских дурочек, которые обычно подбирают колосья в полях после жатвы, — если только не чародейка, не обученная общеупотребительному языку.

— Ты, по крайней мере, понимаешь, что я говорю?

— Да, сеньор, — прошептала она.

Претекстат невольно вздрогнул. Он поднялся и начал стаскивать влажную шерстяную рясу, кожаную котту, которую носил под ней, потом льняную рубашку. Теперь он был в одних штанах, и на обнаженный торс падали отблески факела. Телосложение его было более крепким, чем можно было предположить. К тому же он был моложе, чем казался на первый взгляд, но тонзура, окруженная венчиком коротких волос, его преображала и старила, так же как монашеская ряса.

— Помоги мне обсушиться.

Девочка снова вздрогнула. Аббат встал к ней спиной, повернувшись лицом к очагу. Она поискала глазами полотенце или простыню и, не найдя, приблизилась к нему и принялась осторожно вытирать уголком холстины, в которую была закутана сама Ощутив прикосновение ее руки, Претекстат резко обернулся и схватил ее за запястья.

— Ты хоть понимаешь, что мне достаточно сказать слово, чтобы над тобой тоже состоялся суд?

Их лица были совсем рядом Их тела соприкасались.

— Та женщина, Уаба… ты тоже была с ней. И ты танцевала для них, как и твоя подружка… Ты шлюха, meretrix,доступная всем и каждому! Знаешь, что с ними стало? Теперь они рабыни сотника и будут его ублажать, как он пожелает. И ты тоже можешь разделить их участь — мне достаточно лишь отдать приказ…

Жестом, полным отвращения, он сдернул едва прикрывавшую ее холстину и мгновенно отшатнулся, удивленный еще больше, чем она, своим неожиданным порывом, но прежде всего — представшим ему зрелищем душа этой стоявшей перед ним девочки казалась полностью обнаженной, как и тело. Чувствуя, как колотится сердце, он опустился на корточки, чтобы лучше ее рассмотреть. Из-за своей белоснежной кожи она казалась статуей. Безмятежная красота этой бесстыдной девственницы восхищала его несравнимо больше, чем наружность всех тех женщин, которых он мог бы познать, еще до того как надел рясу… или после. Она не шевелилась, но в сумраке комнаты ее светлый силуэт оживляли мягкие танцующие отблески пламени. Ее талию обвивал черный кожаный поясок с висевшими на нем какими-то амулетами. Варварские суеверия… У тех тоже было что-то в этом роде… На животе виднелась засохшая струйка крови, словно от укола тонким острием. Она спускалась к темному треугольнику между бедер, словно указывая на него всем желающим Geneta закрыла глаза Когда она их открыла, аббат был еще более смущен.

Этот человек был у ее ног, полураздетый и ничуть не более впечатляющий, чем Акселлос недавно в пещере. В его лихорадочном взгляде читались те же неуверенность и страх. «Они все будут без ума от тебя, — говорила ей Уаба — Ты будешь deva — богиня, о которой эти мужланы будут мечтать каждую ночь…» Женская магия, о которой так часто говорила Мать, не смогла защитить ее саму, но сейчас девочка видела, что она действует. Uiro nasei es menio… Эти слова отдавались в самой глубине ее существа, когда он прижался лицом к ее животу — так крепко, словно собирался навсегда оставить на нем отпечаток… Он мог бы оттолкнуть ее, встать… Достаточно было одного ее неосторожного слова или смешка, чтобы разрушить это ужасное оцепенение. Тогда бы он просто отшвырнул ее, как ребенка, которым она и была. Но именно его покорность и растерянность и делали ее женщиной.

И она почувствовала свою силу.

Мужчина, стоявший перед ней на коленях, едва осмеливавшийся гладить ее бедра, опьянявшийся запахом ее тела, нежностью ее кожи, больший, раб, чем последний из рабов; человек Бога, склонившийся перед ней, как вассал, приносящий присягу королеве, полностью во власти того желания, которое она породила в нем…

Отныне так будет всегда.

Я не знаюукак смогла уберечься от змей в ту ночь. Может быть, они решили подарить мне это яйцо… Оно до сих пор у меня. Оно спасло меня от суда после сатурналий. Оно помогло мне привлечь твоего отца. Но цена была высокой…

Я помню туман раннего утра, когда вышла из лесу. Мое платье запачкалось в грязи и порвалось, на него налипли обломки сучьев… Волосы были спутаны, лицо, руки и ноги исцарапаны… Вначале я увидела только лошадь, стоявшую возле огромного дуба, потом — свою подругу. Она тоже заметила меня и бросилась мне навстречу, но внезапно остановилась. Лицо ее застыло от ужаса. Я все еще прижимала к себе скатанную полу плаща, в которую были завернуты яйца, но руки у меня тряслись. Каждый шаг был мучителен, все тело ломило. Руки были исцарапаны, перепачканы грязью и засохшей кровью — в тех местах, где остались следы змеиных зубов.

Я остановилась перед ней на расстоянии вытянутой руки. Я вся дрожала, мне не хватало дыхания. Руки, судорожно вцепившиеся в складки ткани, не слушались меня. Наконец мне удалось разжать левой рукой скрюченные пальцы правой, я осторожно развернула полу плаща и показала подруге свою добычу — награду за перенесенные мучения. Два змеиных яйца, подобранные рукой девственницы в безлунную ночь зимнего солнцестояния… Самые ценные талисманы, помогающие отвести клевету и обвинения и приблизиться к высоким особам… может быть, даже к королю.

Моя подруга была старше меня, но я увидела, как она опустила глаза от стыда, что не пошла со мной.

— Это мое, — сказала я. — Я ни с кем не поделюсь.

Я схватила одно яйцо, бросила его на землю и раздавила ударом башмака. Вот так моя жизнь перевернулась. С того дня я стала Фредегондой — гораздо раньше, чем узнала об этом.

Глава 3. Фредегонда

Несмотря на дорожные ухабы, скрип повозок и недовольное мычание быков, девочка наконец заснула. Много часов подряд она боролась с усталостью, уверенная в том, что, как только она уснет, кто-нибудь из франков перережет ей горло. Эти бесконечные часы она провела, сидя прямо на голых досках, замерзшая, скорчившаяся среди мешков с зерном и бочонков с пивом, пристально следя за каждым жестом, взглядом и словом окружавших ее людей. Из этих наблюдений она заключила, что человек, который сейчас шел рядом с упряжкой быков, не опасен, так же как и тот, который вел вторую повозку. Они были не из этого городка — ни тот ни другой, — но, кажется, они не были солдатами. Опасность исходила от двух других. Закутанные в длинные плащи, подбитые мехом, они ехали без стремян на низкорослых гнедых лошадях с длинными гривами. На поясе у каждого был боевой топор и скрамасакс В первые часы путешествия она не отводила глаз от этих ужасающих мясницких орудий, невольно представляя, как холодная сталь входит в ее плоть и рассекает внутренности и дымящаяся кровь льется на снег… Когда они достигли леса и очертания Ла Сельвы растворились в тумане, она едва не решилась выпрыгнуть из повозки и попытаться убежать, помчавшись прямиком через заросли, — всадники на лошадях вряд ли смогли бы ее преследовать. Но куда ей было идти потом? Сиссонн, ближайший город, был во многих лье отсюда, к тому же говорили, что там нет никого, кроме саксонцев, которые еще хуже этих грубых франков… У нее не было ни теплого плаща, ни прочных сапог — только накидка из грубой шерсти и кожаные башмаки, которые нашел для нее аббат, и в лесу она рано или поздно погибла бы от холода или волчьих клыков. Лучше уж мгновенная смерть под ножом этих убийц…

В результате отказа от побега ею полностью завладела уверенность в том, что она не сможет избежать своей участи. Понемногу впадая в забытье, она пыталась представить себе знакомые лица Уабы и Старшей, но видела только образы, оставшиеся в памяти после той ужасной ночи, — словно бы все эти годы они были ее единственной семьей.

Внезапно одно из деревянных колес угодило в колею с замерзшей водой, и девочка мгновенно проснулась с криком ужаса, что привлекло внимание одного из всадников. Он взглянул на своего приятеля, и оба расхохотались. Затем они отъехали, больше не обращая на нее внимания.

— Ты хорошо поспала, малышка?

Девочка села и плотнее запахнула потрепанный шерстяной плащ. Погонщик быков расположился в повозке, удобно устроившись среди мешков с зерном На его лице были видны лишь смеющиеся глаза, толстый нос и покрасневшие скулы — все остальное было скрыто бесформенной шапкой и густой седой бородой.

— Ты совсем замерзла, как я погляжу, — сказал да, — Садись рядом со мной, так быстрее согреешься. Он распахнул полы подбитого мехом плаща, и девочка, не раздумывая, скользнула к нему. Погонщик был толстый, и от него шел крепкий запах конюшни и кухни. Она прижалась к нему, словно к отцу. Сердце у нее билось учащенно, горло сжималось.

День уже клонился к вечеру, а она была все еще жива Она некоторое время проспала, а ее не убили…

По причине, которой она не могла понять, аббат не отдал приказа своим людям убить ее, иначе это было бы уже сделано. Однако это казалось таким простым и таким необходимым решением… Когда утром они проснулись, пятно крови на простыне свидетельствовало о том, что аббат лишил ее невинности — иными словами, что она не была одной из «священных шлюх», в чем он обвинял ее накануне. Они не обменялись ни словом. Молодой священник едва осмеливался порой взглянуть на нее, и она продолжала сидеть голая на смятой постели, чувствуя, как нарастают в нем тревога и угрызения совести — пока он не оделся и не ушел Чуть позже служанка, местная жительница, принесла ей горячего молока и бесформенную одежду. Служанка тоже ничего не сказала, но ее глаза были полны презрения. Вскоре вернулся Претекстат, одетый по-дорожному, — в высокие грубые сапоги, подбитый волчьим мехом плащ и вязаный шерстяной шлем, из-за которого он стал похож на старуху. Делая вид, что не заметет ее присутствия, он собрал со стола свои пергаменты, перо и чернильницу, уложил все это в сумку, висевшую у него на плече, и направился к двери. Только на пороге он остановился и обернулся.

— Обоз с продовольствием уезжает в город через час. Ты отправишься с ним. Я отдал распоряжение, чтобы тебя определили в служанки к благородной даме Одовере, — если она согласится.

Он уже собирался выйти, когда девочка все же решилась задать вопрос, который не давал ей покоя все это время:

— А что с Матерью? Где она?

Претекстат снова остановился.

— Чародейка? Я же сказал тебе, что ее осудили и приговорили к рабству, как и другую девчонку… Тебе еще очень повезло. Не забывай об этом!

Он быстро взглянул на нее и, казалось, хотел еще то-то добавить, но передумал и вышел.

Девочка закрыла глаза, прижала колени к груди и уткнулась в них лицом Аббат все же удержался и не сказал, что ей бы стоило его поблагодарить, — но не был ли он и впрямь, по крайней мере в своих собственных глазах, ее спасителем и не уберег ли ее от участи гораздо худшей, нежели рабство? Чародеев и отравителей ждала одинаковая кара — смерть или рабство, в зависимости от степени вины, а потом — вечное проклятие и огонь преисподней… Однако Уаба не была чародейкой. Конечно, она умела готовить целебные снадобья; конечно, к ней приходили со всей деревни, прося изготовить талисман, вкопать на поле столб-оберег для защиты посевов или совершить обряд для того, чтобы плодоносили деревья, — но чародейки, как известно, убивают людей, а Мать ни разу никого не убила Монахи были далеко, а их единый Бог, которого они считали всемогущим, не мог уберечь поля от пожаров и наводнений, а людей — от змеиных укусов, дать хороший урожай или послать дождь… Уаба конечно же не была чародейкой, Уаба, которую она никогда больше не увидит…

Тревога, страдание и стыд, одолевавшие девочку с самого отъезда, так что мучительно давило в груди, понемногу рассеялись, но вместе с ними исчезли и остатки храбрости. Она не могла даже плакать и лишь дрожала всем телом, не столько от холода, сколько от отвращения. От вращения к себе и к тому, что с ней произошло, — аббат несправедливо обвинил ее, а она не стала его разубеждать; от отвращения к удовольствию и к мучительной дергающей боли внутри. И прежде всего — от отвращения к собственной тайной радости из-за того, что она все еще жива, несмотря на все мерзости, пережитые за последние дни. Она помнила взгляд аббата, потом — служанки, потом — снова аббата, когда он остановился на пороге, перед тем как выйти… То, что она приняла за смущение или угрызения совести, возможно, было лишь скукой. Однако она видела его раздетым, стоявшим перед ней на коленях, во власти желания, которое она в нем вызвала «Разве она не была достойна ни его любви, ни ненависти, ни даже презрения? Аббат изнасиловал девственницу — хорошенькое дельце! Пусть ее отошлют в город, с глаз долой, чтобы все о ней забыл. Одна-единственная ужасная ночь полностью вырвала ее из прежней жизни, разлучила со всеми, кого она любила, сделала ее сразу женщиной и рабыней, лишила всего и обещала лишь жалкое существование служанки. Только холод сейчас мешал ей сорвать поясок из змеиной кожи, на котором висели амулеты и среди них самый ценный — змеиное яйцо. Магия не смогла защитить ее от клеветы, как она верила раньше. Это сделало наскоро Удовлетворенное желание человека, который теперь оттолкнул ее, оставив одну с этой позорной мучительной болью в низу живота… Боль была такой, что она не могла плакать, а лишь судорожно глотала воздух, словно утопающая. Даже погонщик быков наконец встревожился.

— Что с тобой стряслось?

Он отложил хлыст и с силой встряхнул девочку за плечи. Бледная, со спутанными волосами, трясущаяся, она напугала его, и он ударил ее по щеке ладонью. Сам по себе удар не был сильным, но рука у погонщика была тяжелая. В то же мгновение слезы, так долго сдерживаемые, потоком хлынули из глаз девочки.

— Ну-ну, — проворчал он, обнимая ее за плечи. — Я знаю, каково тебе сейчас. Меня тоже забрали из семьи и отправили на королевскую службу — а я тогда был еще меньше тебя… Ну ничего, не так уж все и плохо. Аббат попросил, чтобы тебя пристроили служанкой к даме Одовере. Ты знаешь, кто она?

Девочка все еще плакала. Вместо ответа она смогла лишь покачать головой.

— Это жена сеньора Хильперика, самого младшего из королевских сыновей… Так что тебе, считай, повезло. Она вот-вот родит, и тебя, скорее всего, приставят к младенцу. Моя жена тоже служит во дворце, от нее я про это и узнал. Она кухарка, но и это уже кое-что. Суассон — красивый город, вот увидишь. Уж всяко получше твоей захолустной деревушки…

Но девочка его уже не слушала.

Суассон, Хильперик, сын короля… Когда Претекстат сказал, что ее отправят в город, она думала, что речь идет о Лодене,[18] потому что там была резиденция епископа.

Но дорога в Лоден шла через лес, прямо на запад, а они двигались к югу. Вокруг них, сколько хватало глаз, простиралась голая равнина, открытая всем ветрам, — по цвету она почти сливалась с сероватым небом. Римская Дорога пересекала ее сплошной чертой, пролегая на некотором расстоянии от Изары.[19] Суассон, столица… В Суассоне был король Хлотар, сын великого Хловиса и правитель салических франков. Девочка украдкой сунула руку под плащ и плотнее прижала к животу поясок из змеиной кожи. Змеиное яйцо по-прежнему висело на поясе, в кожаном мешочке. Значит, оно все-таки защитило ее? Как она могла в этом усомниться хоть на миг? Мать и Старшая были схвачены, осуждены и приговорены к рабству. Но не она. Змеиное яйцо отвело от нее клеветнические обвинения, и вскоре она должна была оказаться в королевском дворце.

Одна, не разделившая свою удачу ни с кем… Ее вновь охватил стыд при мысли о том, что она не отдала Старшей змеиное яйцо много лет назад и тем самым все равно что сама приговорила ее. Но вместе со стыдом пришло какое-то незнакомое ощущение — словно внутри зажегся маленький слабый фитилек, пламя которого согревало ее. Как будто сами боги ее хранили. От судьбы не уйдешь, и удача оставила Старшую в тот момент, когда сама она оставила свою младшую подругу одну в лесу.

— Эти проклятые скоты еле тащатся! — проворчал погонщик и поскреб бороду. — Так я, чего доброго, засну… Ты знаешь какие-нибудь песни, малышка?

Девочка подняла на него блестящие от слез глаза, но она больше не плакала. Да, ей хотелось петь! Глухой скрип колес, размеренная поступь быков, отдаленный свист ветра — все это сливалось в убаюкивающую мелодию, и девочка принялась напевать медленную песенку, хлопая в ладоши после каждой строчки:

Что я тебе сделала,

Кроме того, что принесла слова мира?

Мир я тебе предлагаю,

Почему же ты объявляешь мне войну?

Это была монотонная грустная песенка, которую давным-давно пела им со Старшей Уаба на ночь, играя на лютне. Девочка помнила всего несколько первых куплетов, но ее чистый голосок в угнетающей тишине их безмолвного шествия глубоко тронул всех мужчин. Вплоть до самого заката она пела для стражников и погонщиков, раз за разом повторяя эту простую жалобу.

Вечером они разбили лагерь на берегу Изары. Пока франки ставили удочки и садки в зарослях камыша, девочка помогла погонщикам накормить быков, потом вместе с возницей отправилась собирать хворост для костра.

— Подожди-ка! — неожиданно воскликнул тот. — А ты ведь еще так и не сказала, как тебя зовут!

Лицо девочки тотчас же окаменело. Она наклонилась, чтобы подобрать большой сук, но ее замешательство не ускользнуло от ее спутника.

— Меня зовут Эврар, — произнес он нарочито безразличным тоном, не прекращая собирать сухие ветки. — На языке франков это означает Бесстрашный кабан… Мне дали это имя, когда я поступил на службу к королю. Банбо[20] — это грубо звучало, слишком уж по-галльски…

Он расхохотался, швырнул охапку хвороста прямо на середину их крохотного лагеря и пошел к повозке за сухой соломой.

— Во дворце у всех франкские имена, кроме рабов, — сама увидишь, — продолжал он. — И, поскольку все говорят на одном языке, никто не замечает разницы. Лучше всего по-прежнему римские имена, но это не для простых людей вроде нас Для этого надо по крайней мере уметь читать… А если ты будешь служить принцессе, тебе придется окреститься. Так как тебя зовут?

Девочка подошла к нему с большой охапкой хвороста На сей раз она выдержала его взгляд, но по-прежнему ничего не ответила.

— Понимаю, — кивнул Эврар. — У тебя нет имени… Но об этом ни в коем случае нельзя говорить, потому что это отличает рабов. Раба можно убить, изнасиловать, отобрать у него детей — все, что угодно. Но со свободной женщиной никто не посмеет такое сотворить — Иначе придется заплатить тридцать золотых су.[21]

Когда девочка свалила хворост на землю, Эврар неожиданно схватил ее за руку, что заставило ее испуганно поднять глаза.

— Вот видишь, я просто схватил тебя за руку. А за это — больше тысячи денье! За одно только это! Мне бы понадобилось несколько лет, чтобы их собрать…

— А если… если кто-то переспит со свободной женщиной?

— Ты хочешь сказать — без ее согласия?

— Да.

— Никто не осмелится такое сделать со свободной женщиной, — твердо ответил погонщик.

Некоторое время он изучал ее лицо, потом кивнул, словно бы в подтверждение своей догадки.

— Это с тобой и случилось? Тот монах?..

Поскольку девочка не отвечала, Эврар лишь глубоко вздохнул и слегка пожал плечами.

— Вот видишь… Это потому, что у тебя нет имени. Ты вроде как и не существуешь. Если хочешь жить спокойно, надо, чтобы у тебя было франкское имя, а иначе…

Он отошел и начал раскладывать солому вокруг места для костра, чтобы каждый мог устроить себе постель на ночь. Девочка последовала за ним, как собачонка.

— Ничего, мы это уладим, — продолжал Эврар. — Так, дай-ка подумать… Королеву зовут Арнегонда. У Хлотара есть и другие женщины — Гонтека, Вольдетруда и Радегонда, но она, кажется, стала монахиней… До нее была еще Ингонда — ее собственная сестра… Но та умерла…Gonde- это означает война. Хорошее имя для франкской женщины…

В этот момент послышались радостные крики, прервавшие его на полуслове. Двум стражникам удалось убить выдру, и они с торжеством потрясали ею в воздухе. К ним присоединился и второй погонщик. Они бросили ему тушку выдры, чтобы тот ее приготовил. Когда они вернулись в лагерь, то удивленно переглянулись, снова услышав песенку девочки, которая теперь звучала более воинственно:

Мир я тебе предлагаю,

Почему же ты объявляешь мне войну?

— А почему бы и нет? — пробормотал Эврар, в раздумье глядя на нее. — Звучит неплохо…

Девочка невольно покраснела под его пристальным взглядом — погонщик размышлял о чем-то, и его губы беззвучно шевелились в густой бороде.

— Война, мир… — наконец произнес он вслух. — В тебе есть и то, и другое, это сразу видно… Я нашел для тебя имя, малышка «Мир и война» — вот так тебя отныне будут звать. Frid gunth… Фредегонда.

Это был новый мир, новая жизнь, возрождение. Когда я жила в деревне, мы боялись франкских солдат. Нам запрещалось с ними разговаривать, даже смотреть на них. Говорили, что они вытворяют с детьми ужасные вещи. И вот я оказалась среди франков — не 6 результате колдовства, а всего лишь благодаря доброте погонщика быков… Меня вымыли и одели, и Одовера взяла меня к себе на службу. И после этого Эврар навсегда исчез из моей жизни. Первые недели я жила в постоянной тревоге, опасаясь разоблачения, но очень быстро выяснила, что большинство обитателей дворца — и благородные особы, и слуги — были такими же франками, как я. Достаточно было захотеть считаться франком, чтобы все считали тебя таковым.

В течение последующих месяцев я изо всех сил стремилась полностью превратиться во Фредегонду — компаньонку принцессы Одоверы, какой я ее себе представляла. Это оказалось довольно просто. Я присматривала за ее детьми, сопровождала ее на прогулках по городу, по лавкам торговцев… Я слушала разговоры, с улыбкой выполняла распоряжения. Я была одета и причесана так, как никогда прежде. Я научилась читать и писать вместе с детьми. Я также приняла их веру. Веру Претекстата… Вскоре мое присутствие рядом с принцессой стало обычным делом. Люди кланялись мне в коридорах. Я была счастлива.

Глава 4. Служанка

Лето 558 г.

При первых лучах зари северный ветер проносился по улицам Суассона, вздымая ночные гнилостные испарения. Королевский дворец, построенный в излучине Изары, пробуждался среди сладковатого запаха речной тины и более едкого — нечистот, сваленных прямо под стенами. Так было с самого начала лета, и с каждым днем зловоние становилось все более невыносимым — словно весь город постепенно разлагался, как целая гора падали. По утрам к тяжелым запахам примешивались освежающие потоки благовоний, которые Одовера велела зажигать в каждой комнате своих покоев, а также запах растапливаемого жира из кухонь.

Уголок кожаного занавеса, закрывавшего единственное окно в ее спальне, чуть всколыхнулся. Тонкий солнечный луч скользнул в образовавшийся просвет и упал на ее кровать. Одовера лежала не шелохнувшись, из страха разбудить сыновей и служанку, которая спала вместе с ними в огромной общей постели. Постель Хильперика… Слишком широкая и холодная, чтобы спать в ней одной. Она с самого начала велела укладывать здесь сыновей. Потом — Фредегонду, чтобы та занималась ими сразу же, как они проснутся. Лежа рядом с ними, она скорее казалась их старшей сестрой, чем служанкой, — ее черные волосы были почти такими же, как у детей, а лицо во сне выглядело таким умиротворенным, что один лишь взгляд на него способен был погасить все тревоги. Фредегонда говорила мало, но ее присутствие очень скоро сделалось необходимым — и самой Одовере, и детям. Всего за несколько месяцев, начиная с прошлого лета, девушка стала почти членом семьи…

Одовера вздохнула и слегка улыбнулась. Краешек голубого неба, мягкий шорох кожаного занавеса при каждом порыве ветра, тепло солнца на щеке, тишина раннего утра, нарушаемая лишь размеренным дыханием спящих детей, отдаленный собачий лай — все это создавало радостную и спокойную атмосферу, даже несмотря на тошнотворные испарения, поднимавшиеся из города.

Но это хрупкое спокойствие — она знала это слишком хорошо — не продлится долго… Меньше чем через час улицы оживут — особенно те, что прилегают к дворцу. По реке и посуху в город каждый день доставлялись скот, зерно, вина, дерево, мед, воск, сушеные фрукты, железные прутья для кузниц, выдубленные кожи и стекались толпы людей из близлежащих городков. В каждом, даже самом крошечном переулочке мгновенно вырастали торговые палатки. Вплоть до наступления ночи главный город салических франков был наполнен шумом голосов, детскими криками, грохотом кузнечных молотов, блеянием и мычанием скота, который вели на бойню, постоянно повторяющимися возгласами разносчиков воды — и все это сливалось в общий гул, смутное эхо которого доносилось до самых окон дворца.

Вот уже много недель назад король Хлотар уехал сражаться с саксонцами на восточных границах со своими четырьмя сыновьями. Все их женщины — королевы, принцессы или содержанки — были привезены в Суассон и отданы на попечение дворцового управителя Осания, священника, носившего тонзуру, чьей единственной заботой, кажется, было держать женщин по возможности взаперти, словно сам город не был достаточно безопасным местом, чтобы по нему гулять, а единственным развлечением, которое он мог изыскать для них и для себя, — чтение Священного Писания.

Без мужчин быт во дворце стал напоминать гинекей.[22] Он буквально кишел служанками, дамами-компаньонками, первыми, вторыми и третьими женами, королевами и простолюдинками, монахинями и шлюхами, матерями и куртизанками, волей-неволей вынужденными жить бок о бок друг с другом, разделенными лишь деревянными или саманными перегородками, среди постоянных сплетен, слухов и пересудов. Меньше чем через неделю после отбытия войска обстановка во дворце стала невыносимой.

Одовера почти не выходила из своих покоев. Город, с его ужасной духотой и несмолкающим шумом, вызывал у нее страх. Дворец казался едва ли не еще хуже. Сама мысль о том, чтобы встретиться с королевой Арнегондой или одной из невесток, жен или любовниц братьев ее мужа Хильперика и услышать их ядовитую болтовню, из которой она мало что понимала, и отвечать им, чувствуя, как ее пристально разглядывают с головы до ног, и зная, что любая самая мелкая прореха на ее платье станет поводом для сплетен; ловить их заговорщицкие улыбки и следить за тем, чтобы самой не сказать лишнего, — все это ужасало ее. Она надеялась только на то, что Хильперик скоро вернется и они уедут на свою виллу в Берни — подальше от этого столпотворения.

Тем временем они, должно быть, сочли ее больной и слабой, но ее это не беспокоило. Впрочем, она действительно была слаба. Едва оправившись после рождения Мерове, их второго с Хильпериком сына, Одовера снова забеременела. Ее живот уже начал округляться. Лето близилось к концу, и рождение ребенка ожидалось в начале следующего года, всего за несколько дней до ее собственного дня рождения. Ей должно было исполниться семнадцать. Немногие женщины в ее возрасте становились матерями уже трижды…

Внезапно слабые всхлипы заставили ее вздрогнуть — Мерове начал просыпаться. Она с любопытством осознала, что ощущает это в груди, разбухшей от молока, и в животе, в котором формировалась новая жизнь… Одовера была одновременно взволнована до слез лепетом своего малыша и горела желанием прижать его к себе, но в то же время чувствовала усталость и грусть, и горло у нее сжималось без всякой причины. И так было почти всегда — даже когда Хильперик был рядом с ней.

К счастью, Фредегонда занималась всем — детьми, кормлением, купанием. Она же отдавала распоряжения служанкам. Это была всего лишь девчонка, но принцесса больше не могла выносить своих дам-компаньонок, их советов и неисправимой страсти к пересудам. Ей вполне хватало в своих тесных покоях этой малышки, тогда как большинство придворных сплетниц влачили во дворце гораздо более жалкое существование. Фредегонда говорила мало, в основном с детьми и слугами, и почти всегда вполголоса, но хорошо умела заставить слушаться и тех и других, несмотря на свои тринадцать, от силы четырнадцать лет. Когда она приказывала, в ее зеленых глазах появлялся блеск, не допускавший ни возражения, ни отсрочки, и какая-то внезапная суровость, из-за которой она казалась старше, чем была на самом деле, и даже старше самой Одоверы, которая никогда не отваживалась настаивать на своем.

Иногда она пела на родном языке, и, хотя слова песен были непонятны Одовере, в них словно чувствовался запах леса, журчание ручья, шорох ветра в кронах деревьев… Фредегонда могла часами оставаться у окна, глядя на городскую суету, и на лице ее не отражалось никаких чувств — ни малейшего волнения, ни интереса Принцесса не могла блюсти свой статус перед этой девочкой, у которой не было вообще никакого статуса. У нее даже не получалось казаться радостной — настолько задумчивость Фредегонды располагала к меланхолии.

С тех пор, как они стали жить в таком уединении, Одовера и Фредегонда приспосабливали свой распорядок дня к детскому: вместе с детьми вставали и ложились, разделяли с ними развлечения и трапезы — будь то днем или посреди ночи. Они стали так близки: Одовера чувствовала, что ей недостает служанки, когда оставляла свои покои, отправляясь послушать мессу или чтение священных книг. Порой она сама просила Фредегонду ее сопровождать. Каждый раз, однако, проповеди капеллана казались ей скучными и напыщенными, а сам он — столь высокомерным и наглым, что в замке ее отца наверняка засекли бы палками… Одовера соблюдала христианские обряды, потому что франкские короли были христианами еще со времен Хловиса, но наставления монахов казались ей нагромождением бессмыслиц. Религия бедняков, которая обещала Царствие Небесное тем, у кого ничего не было, не могла быть создана для тех, у кого было все. Что касается Фредегонды, она, напротив, восторгалась этими елейными проповедями. Но, в конце концов, она была почти рабыня…

Мерове внезапно испустил пронзительный крик, вызвавший у Одоверы улыбку, но в тот же миг разбудивший своего брата Теодебера. Комната огласилась громким плачем обоих детей, но ласковые увещевания Фредегонды вскоре заставили их замолчать. Одовера сбросила укрывавшую ее простыню и встала с постели.

День начинался.

Было девять утра — монахи только что прозвонили заутреню. Услышав пение, доносившееся из часовни, Фредегонда ускорила шаг. Но, повернув за угол коридора, она остановилась, удивленная непривычной суетой и скоплением народа. Устроенная в замке Хлотара совсем недавно часовня была очень скромной — по сути, она представляла собой небольшую комнатку с саманными стенами, в которой стояли две-три скамьи и могли поместиться не более двадцати прихожан. Но сейчас по меньшей мере сотня людей толпились в коридоре у входа, не осмеливаясь войти, и, несомненно, внутри было примерно столько же — и мужчины и женщины, в большинстве своем встревоженные, с серьезным выражениям на лице. Они озабоченно перешептывались и вставали на цыпочки, чтобы лучше видеть происходящее внутри. Фредегонда торопливо преодолела последние несколько туазов, отделяющие ее от толпы, и схватила за руку какого-то парня лет пятнадцати в рясе бенедиктинского послушника, который держался чуть поодаль от остальных.

— Что происходит?

Молодой человек повернулся к ней с возмущенным видом, однако смягчился, узнав одну из наиболее ревностных прихожанок. Но тем не менее резко выдернул руку из ее пальцев.

— Это из-за короля, — проворчал он. — Говорят, он мертв, саксонцы его убили.

Оцепенев от изумления, Фредегонда долго смотрела на послушника, не в силах произнести ни слова.

— А другие? — наконец выговорила она. — Его сыновья? Принц Хильперик?

— Откуда я знаю? И потом: тебе-то не все равно?

Девушка почувствовала, как горло у нее сжимается и к глазам подступают слезы. Она смотрела на эту плотную толпу и не видела ни одного знакомого лица.

— А почему все здесь?

— Major domus[23] получил послание о том, что случилось, и собирается прочитать его для всех. Тебе остается только ждать вместе со всеми.

— Нет-нет, я не могу… Я должна..

Фредегонда попятилась, блуждая взглядом по толпе, потом повернулась и со всех ног бросилась бежать. Послушник только пожал плечами. Она, не останавливаясь, промчалась через множество коридоров, парадных залов и прихожих, пока не оказалась у покоев Одоверы, и вошла в спальню принцессы, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. Та, сидевшая возле постели, на которой спали дети, мгновенно вскочила, удивленная сначала резким хлопаньем двери, а потом — выражением лица своей компаньонки.

— Король… — только и смогла произнести Фредегонда. — Говорят, что саксонцы…

На мгновение остановившись, чтобы перевести дыхание, она подумала, что Одовера внезапно лишилась чувств. Лицо принцессы стало совершенно безжизненным, все тело обмякло, руки задрожали; Фредегонда подумала даже, что каким-то образом вдруг оговорилась и произнесла имя принца Хильперика. Это было не так, но Одовера вот уже несколько недель жила в постоянном страхе перед подобным известием.

— Дворцовый управитель сейчас в часовне, — поспешно добавила Фредегонда. — Он собирается сообщить какую-то новость. Вы должны туда пойти!

Одовера уже сделала шаг к двери, но вспомнила о детях и умоляюще взглянула на компаньонку.

— Я займусь детьми, — быстро произнесла та. — Ступайте, я приду попозже..

Потратив некоторое время на то, чтобы найти одну из служанок и оставить детей на ее попечение, Фредегонда снова направилась в часовню. Толпа все росла: самые противоречивые слухи — уже близкие к панике. Теперь все переговаривались не встревоженным шепотом, как раньше, а во весь голос, и в часовне стоял невообразимый шум, который монахи тщетно пытались унять. Среди них Фредегонда заметила и юного послушника, с которым говорила раньше. При виде такого столпотворения вся его надменность исчезла. Присмотревшись, можно было заметить, что он даже слегка испуган.

Фредегонда попыталась добраться до двери, упорно работая локтями, но в конце концов вынуждена была отказаться от своего намерения — настолько плотными были первые ряды. Впрочем, это было бесполезно: Одовера наверняка тоже не смогла попасть внутрь.

Она ни за что не отважилась бы пробираться сквозь толпу в такой давке. Усталая и раздраженная, Фредегонда отступила и попыталась разглядеть среди собравшихся свою госпожу, иногда приподнимаясь на цыпочки. Ей понадобилось довольно много времени, чтобы наконец обнаружить принцессу, которая стояла, прижавшись к стене, чуть поодаль от толпы, и выглядела совершенно отчаявшейся и потерянной — хотя одного лишь ее королевского статуса было достаточно, чтобы вся эта челядь расступилась перед ней со страхом и почтением. Если уж просто поднять руку на франка считалось тяжким проступком и влекло за собой немалый денежный штраф, то какое наказание было бы достаточно тяжелым для того, кто посмел бы толкнуть особу королевской крови? Фредегонда уже направилась к принцессе, чтобы побудить ее пройти вперед, расчистив дорогу одной лишь силой своего имени, когда отряд стражников в кольчугах с обнаженными мечами в руках появился с противоположного конца коридора. За стражниками шла королева Арнегонда со своей свитой. Несколько повелительных выкриков и ударов мечом плашмя — и толпа расступилась с такой быстротой, что королева лишь немного замедлила шаг у самого входа в часовню. Фредегонда воспользовалась этими несколькими мгновениями и, потянув Одоверу за рукав, проскользнула между стражниками из королевской свиты. Последовало несколько недовольных восклицаний и даже толчков, но, узнав принцессу, несмотря на ее скромный наряд, толпа пропустила ее, как и Фредегонду. Арнегонда лишь мельком и свысока взглянула на них, когда они оказались рядом, ограничившись небрежным кивком в ответ на поклон невестки. Стражники расчистили проход, и вся процессия потихоньку вошла в часовню — пройти можно было лишь по двое одновременно. Монахи, которые до этого пытались успокоить толпу, теперь с почтительным видом стояли в два ряда по обе стороны от входа. Войдя, Фредегонда заметила среди них знакомого послушника и улыбнулась ему лукавой улыбкой, на которую он с готовностью ответил, — но смотрел на нее явно с другими чувствами.

Однако это продолжалось недолго — стражники быстро освободили часовню от всех, кроме королевских особ и монахов. Когда капеллан, прерванный в разгар службы, поспешно благословил уходящих, Фредегонда теснее прижалась к своей госпоже, боясь, как бы ее тоже не заставили выйти.

Но этого не случилось. Когда стражники в свою очередь покинули часовню, там осталась всего дюжина человек — королева, принцесса Одовера, ее невестка Ингоберга, жена старшего сына короля, и их приближенные. Фредегонда держалась прямо и непринужденно, придав лицу невозмутимое выражение. Однако она не осмеливалась поднять глаза, из страха выдать охватившее ее волнение, из-за которого сердце едва не выскакивало из груди. Здесь, за закрытой дверью часовни, остались лишь самые знатные дамы королевства — и она была среди них!

Дворцовый управитель Осаний все это время держался безучастно, только иногда что-то отвечая на возмущенный шепот капеллана. Но когда часовня почти опустела, он рывком поднялся со скамьи, почтительно подошел к королеве и приветствовал ее согласно этикету — хотя и с некоторого расстояния, что можно было счесть неким скрытым упреком. Точно так же он склонился сперва перед Ингобергой, потом перед Одоверой.

— Моя королева, — наконец заговорил он, — мне не хотелось бы тревожить вас известием, которое, в конце концов, может оказаться всего лишь слухом…

— Переходите к делу! — сухо перебила его Арнегонда. — Он мертв или нет?

— Моя королева, я не знаю… Об этом неизвестно точно. Новость была принесена из Парижа торговцами, а не гонцами из войска Если бы что-то произошло, даже если бы король был всего лишь легко ранен — наверняка отправили бы гонцов. Поэтому я не думаю, что…

— То есть, это снова может оказаться ложным слухом?

— Я верю в это и на это надеюсь, дама Арнегонда! Я отправил посланцев навстречу войску, чтобы убедиться…

— К дьяволу твоих посланцев!

Королева с такой яростью выкрикнула эти слова, что Фредегонда вздрогнула. Прядь волос выбилась из прически Арнегонды и теперь колыхалась возле ее побелевших губ, тонких ноздрей и сверкавших от гнева глаз. В течение нескольких мгновений королева франков не произносила ни слова, нервно стискивая руки, с выражением такой явной досады на лице, что это не могло ни от кого укрыться. Столь же удивительным было и то, что причиной этого гнева и отчаяния стали утешающие слова Осания. Очевидно, супруга короля отнюдь не была обрадована известием о том, что он, возможно, уцелел. Фредегонда вспомнила рассказы Эврара, погонщика быков, и его жены, а также пересуды в общих дворцовых помещениях. Ингонда, первая жена короля, ныне покойная, совершила ошибку, когда представила ему свою младшую сестру, Арнегонду, и попросила найти для нее достойного мужа.

Распаленный красотой молодой женщины, тот не раздумывал долго: «Я перебрал всех богатых и умных мужчин, которые могли бы жениться на твоей сестре, но лучше себя никого не нашел, — заявил он. — Итак, я беру ее в жены, и надеюсь, что это не слишком тебя огорчит». Вскоре Арнегонда забеременела от Хлотара. Но, если она думала, что сможет сохранить любовь короля только для себя, она ошибалась. Через несколько лет король снова женился — на Гонтеке, вдове своего собственного брата Хлодомира. К тому же у него был еще один сын от его содержанки, Хенсины. Мало того, ни для кого не было тайной, что истинной любовью короля была юная девушка по имени Радегонда, которая ушла в монастырь, после того как он начал ее преследовать, и которую считали святой. Поэтому, без сомнения, в сердце Арнегонды больше не осталось даже следов былой любви — лишь горечь существования среди постоянных притеснений и унижений.

Фредегонда не осмелилась больше смотреть в сторону королевы и повернулась к своей госпоже, сидевшей рядом с ней на одной из опустевших скамей, чуть поодаль от остальных. Одовера не произнесла ни слова, но схватила ее за руку и лихорадочно сжала в порыве благодарности. Когда принцесса повернулась к компаньонке, в глазах у нее блестели слезы. Ей, по крайней мере, слова дворцового управителя вернули надежду. Фредегонда невольно спросила себя, сколько времени продлится любовь Одоверы к Хильперику, если тот пойдет по стопам отца и начнет менять жен и любовниц, а она будет лишь матерью его детей, полностью изнуренной частыми родами.

Послышался новый всплеск голосов — молодая женщина, погруженная в свои мысли, не вполне поняла, о чем идет речь, — затем королева резко повернулась и вышла в сопровождении своей свиты, и почти сразу же за ней последовала и принцесса Ингоберга Одовера продолжала сидеть, не осмеливаясь поднять голову, до тех пор, пока они не ушли. Только тогда она поднялась и направилась к Осанию, который поспешил к ней навстречу, слегка разведя руки в успокаивающем жесте, в котором ощущалась и некоторая усталость.

— Три дня, — произнес он, предваряя вопрос принцессы. — Самое большое четыре — за это время мои люди успеют вернуться. По последним известиям, войско — в Вормсе, на тюрингской земле. Как только я что-то узнаю, тут же сообщу вам лично. Но, повторяю, если бы король или кто-то из его сыновей была ранен, меня бы уже уведомили.

— Спасибо, — прошептала Одовера. — Благослови вас Господь…

В порыве признательности она даже поцеловала ему руку. Осаний тут же отстранился, не в силах скрыть удивление и даже осуждение. Этот неожиданный поступок принцессы, кажется, одинаково смутил обоих, причем до такой степени, что Фредегонда опустила голову, чтобы скрыть невольную улыбку. Но в этот момент капеллан, приблизившись к ним, положил конец этой неловкой заминке.

— Я нечасто вижу вас на службе, дама Одовера… Стоило бы подумать о крещении вашего новорожденного…

— Как только вернется его отец, — пообещала принцесса.

— Да, понимаю.

Священник изобразил на лице участие, почтительность и легкое соболезнование. Заметив рядом с принцессой Фредегонду, он буквально просиял:

— А вот это знакомое лицо! Одна из моих наиболее верных прихожанок…

Девушка почувствовала, что краснеет, и тут же рассердилась на себя за это. Никогда не опускать глаза! Особенно перед врагами!

— Да, я слушаю слово Божье, чтобы тоже принять христианство, — проговорила она.

— Так ты не христианка? — прошептал Осаний, с внезапной холодностью в голосе и во взгляде, которая встревожила Фредегонду.

Дозволено ли язычнице входить в христианский храм? Об этом Эврар и его жена ничего не говорили, когда рассказывали ей о порядках во дворце и обычаях франков. Не был ли этот поступок одним из тех смертных грехов, которые навсегда закроют ей доступ в Царствие Небесное? И может ли она остаться на службе у принцессы-христианки? Без сомнения, нет — если только она сейчас же не найдет себе оправдание.

— Сеньор, мои родители умерли вскоре после моего рождения…

По крайней мере, хоть это не было ложью.

— Аббат Претекстат взял меня к себе и воспитал. Я так и не осмелилась спросить у него, крестили ли меня. И вот теперь я бы хотела быть уверенной в этом всецело…

— Даже с риском быть окрещенной дважды? — ухмыльнулся Осаний, смягченный, почти позабавленный. — Я знаю Претекстата, это весьма ревностный служитель Божий… Это он рекомендовал тебя принцессе?

— Да, это был он, — подтвердила Одовера.

— Что ж, тогда он, значит, был уверен в этой отроковице, — заметил капеллан.

— Но все же, — настаивал Осаний, — разве возможно для христианина быть окрещенным дважды, святой отец?

— Да, случай, прямо скажем, нечастый… Однако, я думаю, таинство крещения все же может быть совершено повторно. Ведь, в конце концов, что есть святая месса, как не постоянное повторение жертвы Христа?.. Я, напротив, вижу в этом намерении похвальный пыл. И потом: было бы жаль увидеть, что такой прелестный ребенок осужден на вечное проклятие, не правда ли?

Капеллан протянул руку, явно собираясь похлопать Фредегонду по щеке, но в последний момент отказался от этого намерения. Вместо этого он почтительно склонился перед Одоверой.

— Если вы согласитесь, я окрещу ее одновременно с вашим сыном.

— О, конечно! — воскликнула Одовера, улыбаясь своей компаньонке. — И я буду твоей крестной матерью!

Фредегонда опустилась на колени и поцеловала ей руку — в таком же порыве признательности, как сама принцесса — чуть раньше. Когда она поднялась, чувствуя, как сердце переполняет радость, она заметила на лицах Одоверы, Осания и капеллана сочувственно-снисходительное выражение, которое в другое время показалось бы ей унизительным. После этого она ограничилась лишь легким наклоном головы и вышла, с поспешностью усердной служанки, ненадолго оказавшейся в кругу высоких особ и теперь возвращавшейся к своим обязанностям. Итак, она стала франкской женщиной, теперь она к тому же станет христианкой, и сама принцесса будет ее крестной матерью. Ничто не могло задеть ее в этот момент, даже их надменность. Еще немного — и эта надменность передастся и ей.

Как только Фредегонда закрыла за собой створки двери и пошла вдоль двух рядов стражников, выстроившихся у входа в часовню, все взгляды обратились на нее. Здесь были мужчины, уже достаточно зрелые, чтобы годиться ей в отцы, благородные дамы, воины, ученые и богачи, римляне, франки — но все толпились снаружи, ожидая услышать хотя бы эхо тех известий, которые она уже знала. Преодолев мгновенное замешательство, она улыбнулась и приветствовала собравшихся непринужденным реверансом, затем пошла вперед, и все с почтением расступились перед ней. Это продолжалось недолго, поскольку людей было не так уж много, но она вышла из этого живого коридора с сильно бьющимся сердцем и румянцем на щеках, с трудом подавляя желание закричать, запрыгать от радости и расхохотаться. Однако она держалась прямо, с достоинством, подобающим ее статусу, пока что воображаемому. И тут она лицом к лицу столкнулась с молодым послушником.

И снова выражение лица юноши изменилось. На нем больше не читалось ни пренебрежения, ни удивления, смешанного с восхищением, но было что-то более откровенное и настойчивое — немое желание, выраженное только во взгляде, в котором проскальзывали одновременно самодовольство и лихорадочное волнение. В то же время недавние события настолько разгорячили кровь Фредегонды, что она осмелилась подойти к послушнику вплотную, так что он смог вдохнуть аромат ее волос, и ей достаточно было лишь слегка приподнять голову, чтобы их лица почти соприкоснулись, — она была слишком близко, чтобы не почувствовать, как на него подействовала эта близость. Юноша ничего не сказал, только глупо улыбнулся. На мгновение ей вспомнился Акселлос в пещере сатурналий, но она отогнала эту мысль. Без сомнения, они были похожи, но Акселлос был лишь деревенским увальнем, а послушник выглядел холеным и явно лучше питался.

Позже, когда день уже клонился к вечеру, а Фредегонда, растрепанная и раскрасневшаяся, торопливыми шагами возвращалась в покои Одоверы, она вдруг поймала себя на мысли, что и второй ее любовник оказался священником.

* * * * *

В начале августа войска франков возвратилась в Суассон. Незадолго до этого ночью группа всадников, покрытых дорожной пылью, галопом промчалась через городские ворота и, миновав ряд узеньких улочек, подъехала к дворцу, где была встречена управителем Осанием. Он постоянно ожидал возвращения своих посланцев, поэтому был очень удивлен, увидев совсем других людей. Однако новости оказались хорошими: король не только был жив и здоров, но одержал полную победу над саксонскими войсками. Теперь столице салических франков предстояло готовиться к тому, чтобы достойно его славы отпраздновать возвращение короля и воинскую победу.

В последующие дни полусонное оцепенение, в которое погрузился Суассон с наступлением жары, сменилось лихорадочным оживлением, распространившимся за пределы дворца по всему городу, так что тот забурлил, словно гигантский котел.

Всего за несколько дней эта лихорадка достигла Компьена и самого Парижа, откуда устремились в Суассон торговцы и бродячие комедианты, карманники и попрошайки, оружейники, золотых дел мастера и шлюхи, — все те, кого победоносная армия, вернувшаяся с добычей, которую она толком не знала, на что потратить, искала или опасалась в праздничном городе. Все население высыпало на берега реки, и насколько хватало глаз, от самых земляных валов и крепостных укреплений, окружавших Суассон, расстилалось море разноцветных шатров и палаток. Повсюду горели костры, с наступлением ночи отражавшиеся в реке, так что число огней удваивалось. Это было восхитительное зрелище, на которое Одовера, Фредегонда и дети каждый вечер подолгу смотрели из окна.

Спустя шесть дней после прибытия гонцов, поздно вечером, когда дети уже спали, армия Хлотара выехала из лесу. В городских предместьях заранее собралась огромная толпа, приветственно размахивающая факелами. Она с радостным гулом окружила колонну воинов, нарушив их строй, — шум и громкие возгласы ветер относил в противоположную от города сторону, поэтому обе молодые женщины, стоявшие у окна, не могли их услышать. Еще раньше, чем авангард въехал на барбакан,[24] защищавший главные крепостные ворота, ряды воинов полностью растворились в людской массе. Лишь королевский отряд Хлотара, насчитывавший нескольку сотен человек, по-прежнему держался сплоченно вокруг него и его сыновей, а также вдоль длинной вереницы повозок, очевидно, нагруженных военной добычей.

В тот момент, когда остатки колонны въехали в городские ворота, Одовера отошла от окна и порывисто обняла Фредегонду.

— Помоги мне подготовиться к встрече, — попросила она шепотом, чтобы не разбудить детей.

Фредегонда помогла принцессе надеть парадное платье и украшения и причесала ее. Все это время Одовера не отрывала глаз от двери, словно ожидая, что Хильперик вот-вот войдет. Будучи полностью готова, принцесса вышла из комнаты и поспешила навстречу мужу, оставив детей на попечение Фредегонды. Позднее среди ночи девушку разбудил плач госпожи. Одовера была одна. Хильперик уже уехал в свое поместье в Берни.

Так прошли два года, между Суассоном и Парижем, куда Хильперик перевез нас, когда там обосновался его отец. В те времена путешествия были быстрыми, а дороги — надежными. Наш эскорт составляли юные рыцари, красивые и беспечные, которые гарцевали вокруг наших повозок, гордые, как петухи, и краснели, когда мы смотрели на них. Мне уже миновало четырнадцать, я стала женщиной и знала, что я красива. Несмотря на мои искренние старания, религия монахов казалась мне весьма слабой по сравнению с той удивительной силой, которую я постоянно подвергала испытанию. Не было ни одного могущественного воина, способного убить в схватке десяток противников без малейших сожалений, который не трепетал бы, как юная девушка, от малейшего моего прикосновения. Слова Уабы, с которой, как я тогда думала, мы никогда больше не увидимся, теперь словно обрели новую силу. «Uiro nasei es menio, olloncue medenti. Langom nathanom esti».

Магия женщин сильнее, чем все религии на свете. Сильнее целой армии. Не забывай об этом, сын мой… Речь не идет о любви, совсем напротив, ибо эта магия помогает воздействовать лишь на тех, кого не любишь, и рассеивается, как дым на ветру, когда твое сердце пленено. Все эти годы я часто вспоминала танец Матери, ее тело, открытое взорам всех, и, однако, недосягаемое. В ту ночь Уаба, во всей своей грубо-роскошной красоте, обладала магией Бовинды — всех, кто видел ее танец, мужчин и женщин, охватило животное желание. Мой танец был более легким, не таким открытым. Но никто из увидевших его не выдержал испытания.

Глава 5. Смерть короля

Зима 561 г.

В двух лье от виллы Брэн принц Хильперик и его приближенные пустили коней галопом, оставив тяжелые и неуклюжие повозки под охраной небольшого отряда пехотинцев. В этих местах было довольно спокойно, хотя ни одна из пересекавших королевство дорог не была безопасной настолько, чтобы путешествующие могли полностью обойтись без вооруженного эскорта. Помимо голодающих, которые объединялись в банды и нападали порой даже на окраины городов, теперь, после смерти Хильдебера, короля Парижского,[25] на дорогах появились его многочисленные сторонники — свободные люди, которые предпочитали промышлять грабежами, но не идти на службу к его брату.

Эти же вооруженные банды несколько месяцев назад участвовали и в мятеже Храмна, незаконного сына Хлотара и его сожительницы Хенсины, и следовали за ним до самой Бретани, где король-отец взял его в плен и предал мучительной смерти. Остатки войска Храмна, не подчиняясь больше никому, кроме собственных главарей, наводнили северные и восточные земли, и их король уже не мог подчинить. На склоне лет — ему исполнилось шестьдесят четыре — Хлотар наконец-то стал единственным правителем всех франкских земель: Остразии, Нейстрии, Оверни, Бургундии и Аквитании, то есть гораздо более обширных владений, чем те, что были у его отца Хловиса. Однако все понимали, что спустя совсем немного времени произойдет очередной раздел владений — между четырьмя его сыновьями.

Уже готовый снова пришпорить коня, Хильперик обернулся и взглянул на повозку с разноцветным пологом, обитую железом, в которой ехали Одовера и дети. Если Хлотар лежал при смерти, то жену и детей лучше было забрать с собой, чем оставить одних в Париже на чью-либо милость. Издавна вопросы престолонаследия чаще решались с помощью ножей, чем перьев и пергамента…

Однако в самом ли деле король лежал при смерти? Хильперик с самого начала не особенно в это верил. Вот уже два года подобные слухи распространялись с таким упорством, что даже подвигли его сводного брата, Храмна, пуститься в свою злосчастную авантюру. За несколько лет до того, по завершении военного похода против саксонцев, точно так же разнеслась ложная весть о кончине короля. Казалось, что ужасный старик нарочно подвергает испытанию преданность своих союзников и даже сыновей, готовый выступить во главе своей армии против тех неосторожных, кто опрометчиво поспешит завладеть его троном или его сокровищами.

Прошлым вечером прибыл посланец из Суассона — Хильперик отослал его, даже не прерывая ужина. Потом, наутро, приехал гонец от его брата Зигебера — единственного, пожалуй, к которому он испытывал некоторую привязанность, — с подтверждением этого известия. Старик рухнул на землю во время охоты в Куисском лесу.[26] В жару и в состоянии забытья его привезли на виллу Брэн, в нескольких лье к востоку от Суассона. Всех его сыновей в спешке созвали к нему.

По дороге Хильперик и его свита много раз встречали гонцов королевского дома, во весь опор скачущих из Суассона, Компьена или Парижа, длинные процессии монахов, поющих на ходу свои псалмы, а также группки крестьян, которые боязливо отходили на обочину, давая им проехать, но тем не менее двигались по направлению к вилле умирающего короля, словно ночные бабочки, привлеченные огоньком свечи. По мере того как их небольшой отряд приближался к Брэн, вокруг все сильнее ощущалась какая-то особая атмосфера — словно сама природа, скованная ноябрьским морозом, затаила дыхание, а ветки, листья и ручьи застыли, как будто ветер уже был над ними не властен. И сам принц ощущал какое-то непонятное возбуждение, от которого сжимались горло и желудок. Он не испытывал ни малейшего сожаления, но и никакой радости — лишь тягостное ощущение ожидания и смутную надежду, слишком долго вынашиваемую, чтобы выразить ее вслух. Из-за медленного продвижения процессии он чувствовал себя как на раскаленных углях: всего лишь несколько лье отделяли его от его будущей судьбы… Может быть, ему и вовсе не стоило тащить с собой всю эту ораву — лучше было бы отправиться в путь одному, быстро домчаться верхом до виллы Брэн и первым оказаться подле короля…

Удрученный видом окружающего зимнего пейзажа, Хильперик ехал на расстоянии от вереницы громоздких повозок, в которых сидели Одовера, дети и служанки, — чтобы не видеть их почти непристойно роскошных нарядов из пурпурного бархата и парчи, не слышать их болтовни, пения и смеха.

Любой из его свиты, несомненно, надеялся на смерть Хлотара, но их слишком явное ликование было для него невыносимо. Угрюмая тишина леса и размеренная поступь лошадей придавали процессии сходство с похоронной. Принц хотел настроиться на меланхоличный лад, сознавая, что его отец умирает, и попытался вспомнить что-нибудь доброе, связанное с ним, но так и не смог. Каждый при дворе Хлотара жил в постоянном страхе перед его убийственными приступами гнева, и невероятная жестокость, с которой он расправился со своим внебрачным сыном, Храмном, лишь усилила этот страх. Побежденный на поле боя королем и его старшими сыновьями, Карибером и Гонтраном, Храмн был заперт в соломенной хижине вместе с женой и двумя дочерьми, где его привязали к скамье и избивали палками до тех пор, пока тело не превратилось в бесформенную массу. Затем хижину подожгли, и все четверо сгорели заживо. С тех пор Хлотара охватило религиозное рвение — словно бы ужас всех его преступлений наконец стал ему очевиден, уже на закате дней. Для франков не было преступления, за которое не существовало бы своей виры, wergeld,и Хлотар, не слишком рассчитывая на Церковь и ее проповеди, очевидно, надеялся выкупить себе прощение. Как и его брат до него, он принялся щедро раздавать свои сокровища, жертвуя их бедным, и даже приказал построить базилику в честь Божией Матери и святого Петра в Круи, предместье Суассона. Все это в глазах самого младшего из его законных сыновей выглядело нарочитым и показным, без глубокого осознания своей вины и без истинного раскаяния, и делало короля еще более жалким. Принц не чувствовал никакого сожаления, разве что тайную смутную боль именно из-за того, что ничего не чувствует. Это было долгое путешествие по скверной лесной дороге, и он невероятно обрадовался, когда наконец смог уже на выезде из леса пустить коня галопом.

Забрызганный грязью до пояса, раскрасневшись от жгучего холода, Хильперик приостановил коня лишь на вершине холма, где была построена вилла, на некотором расстоянии от реки. Подобно своему отцу Хловису, Хлотар презирал города и гораздо охотнее жил в загородных поместьях, которых у него было множество во всех его владениях, — они напоминали небольшие крепости и были окружены земляными валами и бревенчатыми палисадами. Так было и здесь — в центре возвышалось здание, увенчанное высокой деревянной башней, служившее королевской резиденцией и одновременно крепостью, Вокруг, в постройках попроще, располагались воины королевского отряда — это было второе кольцо укреплений. За ними — хижины слуг, крестьян и рабов, а также хозяйственные службы: ткацкие, кузницы, ювелирные и кожевенные мастерские. Дальше были конюшни, хлева и овчарни, кухни и склады зерна. Целый город в миниатюре, полностью сосредоточенный вокруг королевской персоны, в котором не хватало лишь церкви.

У главного входа, защищенного идущим поверху барбаканом, собралась огромная толпа, уже не оставлявшая сомнений в происходящем. Стало быть, известие не было ложным… Старый король умирал, и вся знать Суассона сейчас толпилась возле его дворца. Многочисленные палатки и множество лошадей чуть поодаль свидетельствовали о том, что его братья со свитами уже прибыли.

Хильперик закрыл глаза и запрокинул голову, с наслаждением вдыхая ледяной воздух. Через несколько часов или несколько дней, если Хлотар не выздоровеет и наконец преставится, королевство Хловиса будет принадлежать ему — ему и его братьям. Франкские земли были огромными, гораздо больше, чем любые другие владения, за исключением Византийской империи Юстиниана. Как бы ни прошел раздел, в результате он станет одним из самых могущественных правителей в мире… Хильперик остановился, дожидаясь свиты, чтобы сделать свое появление более представительным и ослепить всю эту толпу, собравшуюся у дверей. А потом придется пожимать руки, искать знакомые лица, раздавать обещания… Они ждали его, но также и его братьев — своих новых повелителей…

Эта мысль мгновенно вернула принца к реальности, оторвав от грез о будущем величии. Три его брата в этот момент уже стояли у королевского ложа. Он был самым младшим, к тому же сыном второй королевы, тогда как остальные были сыновьями Ингонды, первой супруги короля. Он мельком оглядел свою свиту. Пятнадцать человек, из них большинство — молодые люди, которые больше привыкли совершать подвиги в постелях куртизанок, чем на поле боя. Только пятеро из них были его давними спутниками, на которых он мог положиться. Взгляд принца на мгновение задержался на одном из них, превосходившем всех остальных ростом и шириной плеч. Это был галл по имени Дезидериус, мощный, как башня, с бычьей шеей и руками, похожими на окорока. Единственным его оружием была праща, которой он пользовался с невероятным искусством… если нужно было убить зайца или птицу. Он был единственным из всех, кто без раздумий отдал бы за своего господина жизнь. Но сражаться ему никогда не доводилось. Разумеется, вся их небольшая группка не устрашит ни вассалов Гонтрана и Карибера, ни воинов Зигебера… О применении силы не может быть и речи. Остается лишь рассчитывать на их почтение к законам… Или испытать судьбу.

Хильперик снова пришпорил коня и пустил его галопом, даже не отдавая приказа свите.

Когда он въехал в ворота, запыхавшийся, с растрепанными волосами, он скорее напоминал простого гонца, чем особу королевской крови. Толпа расступилась перед ним неохотно и потом сплотилась еще теснее, так что подоспевшей свите пришлось разгонять ее криками и ударами сапог. Но, когда Хильперик пересек барбакан и въехал во внутренний двор, до него донеслось даже несколько приветственных выкриков.

Спешившись, он обвел глазами галерею римского образца (деревянную, как и все строения франков), протянувшуюся по всему периметру двора. Под ее черепичной крышей виднелись многочисленные отдельно стоявшие группы вооруженных людей — в общей сложности несколько сотен. Воины его братьев не смешивались между собой. Через несколько часов или несколько дней им, возможно, предстоит решить вопрос о престолонаследии с помощью оружия… Сам двор, не мощеный, с утоптанной землей, был пустым, если не считать нескольких кур и огромной собаки, спавшей под старой телегой. Ни одной лошади, ни одной богатой повозки… Значит, его братья прибыли без ясен и детей, с небольшими свитами. Хильперик спросил себя, получилось ли так из-за спешки или из опасения перед вооруженными столкновениями… Самое большое через час Одовера с сыновьями будут здесь… Выходит, что, если кто-то из братьев захочет истребить его семью, он сам дарит им такую удачную возможность…

— Дезидериус!

Гигант приблизился к Хильперику и проворчал в ответ что-то неразборчивое.

— Возвращайся к даме Одовере и ее свите. Скажи, чтобы они остановились — там, где мы всегда обычно останавливались, на вершине холма. Если все будет хорошо, я пошлю к тебе Берульфа или кого-либо другого…

Снова глухое ворчание. Галл уже повернулся и направился обратно к своему коню, когда Хильперик его окликнул:

— Подожди! Если до наступления ночи никто не появится, увози их в Париж. Защити моих сыновей, я доверяю их тебе.

Он подошел к Дезидериусу, обхватил ладонями его затылок и пригнул его голову к себе, словно собираясь поцеловать.

— Тот, кто прибудет от меня, скажет эти слова: «Богородица и святой Петр». Повтори.

— Богородица и святой Петр.

— Если он этого не скажет, убей его, и уезжайте. И найди себе оружие, друг мой. Твоей пращи явно недостаточно.

Галл кивнул, подождал еще немного и, убедившись, что новых распоряжений не последует, вскочил в седло и пустил коня мелкой рысью. Другие приближенные подъехали к принцу — он хмурился, сжимая рукоять длинного кинжала.

— Что происходит? — поинтересовался Ансовальд, самый молодой из всех, стройный и миловидный, похожий на девушку. Однако взгляд его слишком синих глаз был пугающе холодным. — Ты боишься засады?

— Оставайтесь здесь с лошадьми, — велел всем Хильперик, не отвечая на вопрос.

Потом окинул их испытующим взглядом Ансовальд слишком уж хрупкий… Он выбрал спутника постарше и помощнее. — Берульф, ты пойдешь со мной.

И, не ожидая ответа, направился к главному крылу дворца в сопровождении своего дружинника. Он быстро преодолел несколько туазов, отделявших его от здания, — вооруженные люди расступались перед ним, узнавая в нем принца королевского дома как по длинным волосам, так и по надменному виду. Только король и принцы династии Меровингов имели право носить волосы длиною до плеч, как отличительный знак. Некоторые воины по старинному обычаю выбривали головы, оставляя лишь одну прядь, спадавшую на лоб, но большинство — будь то франки, галлы или германцы — носили короткие волосы на римский манер. Хильперик избегал встречаться с ними взглядом, и они не приветствовали его. Некоторые даже повернулись к нему спиной.

Когда они оказались внутри, принц замедлил шаг и, ожидая, пока Берульф закроет за ними дверь, остановился и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Но вопреки всем усилиям кровь по-прежнему стучала у него в висках. Воины, оставшиеся снаружи, были хорошо вооружены — у каждого имелся боевой топор с двойным лезвием, скрамасакс и короткое копье. Всех защищали кольчуги на кожаной подкладке, спускавшиеся до бедер. У некоторых были обтянутые кожей и обшитые мехом щиты. Два-три человека даже носили шлемы — необычайно редкие в армии франков, по причине высокой цены остававшиеся привилегией военачальников и знатных воинов. Это были не придворные из свиты, а настоящие воины, которые без колебаний убьют кого угодно, если получат такой приказ. В тот момент, когда Берульф подошел к Хильдерику, открылась дверь в противоположном конце зала, и появился его брат, Зигебер.

Из троих сводных братьев Хильперика Зигебер был самым младшим и наиболее близким ему. Хотя у них были разные матери, оба выросли вместе и бок о бок учились читать, ездить верхом, метать копье и топор, обращаться с мечом и кинжалом. Они вместе побывали в своих первых сражениях и узнали своих первых женщин, и так часто дрались друг с другом, что у обоих осталось несколько памятных шрамов. В свои двадцать пять лет Зигебер был еще не женат, тогда как у Хильперика было уже трое сыновей. Это немного уравнивало его со старшим братом, который был к тому же выше ростом, сильнее, опытнее в боевом искусстве и красивее его.

Увидев, как Зигебер идет ему навстречу, приветственно раскинув руки, Хильперик вновь испытал полузабытое ощущение — смесь подчиненности и соперничества, которое всегда омрачало их встречи. Однако оба брата обнялись с искренней теплотой; Берульф немного отошел, глядя на этих принцев, столь разных.

Похожи у них были только длинные волосы одинакового темно-каштанового оттенка и темные глаза, взгляд которых, казалось, пронзал собеседника до глубины души. Хильперик не был низкорослым, но рядом с Зигебером казался приземистым — тот превосходил его на целую голову, из-за чего младший брат всегда вынужден был смотреть на более старшего снизу вверх. Лицо Зигебера было гладко выбритым, в отличие от младшего брата, чьи щеки и подбородок заросли короткой, не слишком ухоженной бородой. Но наиболее заметное различие было в одежде. Зигебер был одет в простую тунику из небеленой шерсти, с длинными рукавами, доходившую до колен, и грубые кожаные сапоги. Он не носил никаких украшений — ни браслетов, ни ожерелья, ни кинжала с искусно вырезанной рукоятью, лишь бронзовую фибулу, скреплявшую плащ на плече, которая вряд ли стоила больше нескольких денье. Он был похож скорее на священника, если бы не взгляд и исходившее от него ощущение силы. «Лев в песьей шкуре», — подумал Берульф, сам толком не зная, чего было больше в такой оценке — презрения или восхищения. Хильперик, напротив, одевался с нарочитой, бросающейся в глаза роскошью. На нем был темно-красный плащ, расшитый золотом и скрепленный на плече золотой фибулой изящной работы, инкрустированной гранатами и бирюзой. Его туника из плотной белой шерсти была украшена по низу и на рукавах широкими полосами красной ткани, расшитой золотом и серебром. На кожаном поясе тонкой выделки, отделанном тонкими стальными пластинами с серебряной насечкой, висел меч в ножнах из букового дерева, обтянутых вощеной белой тканью. На запястьях у него были широкие браслеты, тоже стальные с серебряной насечкой, на пальцах — драгоценные кольца. Этот наряд выглядел великолепно, даже несмотря на то что был забрызган грязью во время поездки верхом.

Когда братья слегка отстранились друг от друга, Зигебер бросил быстрый взгляд в сторону Берульфа, улыбнулся и оглядел брата с ног до головы. Казалось, вид Хильперика его позабавил.

— Пойдем, — предложил Зигебер. — Можешь оставить своего… телохранителя здесь. Тебе нечего бояться.

— Знаю. Как это произошло?

Улыбка сошла с лица Зигебера, он опустил голову.

— Я был с ним, — прошептал он. — Мы охотились в Куисском лесу… И вдруг ему стало плохо. На обратном пути у него началась лихорадка, и он впал в беспамятство. Потом ненадолго пришел в себя и попросил привезти его сюда. Вчера вечером мы отправили гонцов за вами. С тех пор его состояние ухудшилось…

— Я видел снаружи настоящие войска, — заметил Хильперик. — Полагаю, Гонтран и Карибер уже здесь.

Зигебер кивнул.

— Идем. Он тебя ждет.

С этими словами старший брат кивнул в направлении двери, откуда вышел совсем недавно сам. Не говоря ни слова, оба прошли по длинному полутемному коридору, в котором приятно пахло деревом, миновали прихожую, полную озабоченных слуг, и более просторную комнату, в которой, одной из немногих во дворце, были каменные стены и камин. Здесь около тридцати мужчин и женщин в богатых нарядах собрались вокруг стола, на котором стояли блюда с фруктами и кувшины с вином. Должно быть, благородные особы из живущих неподалеку… Хильперик никого не узнал, но приветствовал всех кивком, на что большинство ответили тем же. Зигебер не замедлил шаг и даже не взглянул на них. Оба брата вошли в следующую дверь, после чего им пришлось долго подниматься по спиральной лестнице, ведущей на самый верхний этаж центральной башни.

Наконец они достигли самой отдаленной комнаты, на сей раз заполненной вооруженными людьми, которые, все как один, вскочили при их появлении, хватаясь за рукоятки мечей.

— Оружие в ножны! — приказал человек лет пятидесяти, чьи волосы и борода казались пегими от седины.

Он был в кольчуге, на поясе у него висел меч, который он отстегнул, прежде чем выйти из-за стола, за которым сидел напротив монаха-бенедиктинца. Затем он приблизился к принцам и коротко кивнул обоим.

— Сеньор Зигебер, сеньор Хильперик…

— Приветствую, Тибер, — сказал последний, который узнал доместикуса[27] королевских дворцов в Суассоне.

— Я был бы рад увидеть вас при других обстоятельствах, мой принц…

— Я тоже, Тибер. Я тоже…

— Ваши братья сейчас возле короля.

Хильперик положил ему руку на плечо и затем присоединился к Зигеберу. На мгновение он замешкался перед дверью, такой низкой, что ему пришлось наклонить голову, чтобы войти. Это была самая последняя предосторожность старого короля, ненавидимого всеми и справедливо опасавшегося наемных убийц.

Войдя, оба брата не смогли удержаться от гримасы — настолько ужасный запах стоял в комнате. Хлотар испражнялся под себя, и все благовония, сжигаемые в жаровнях, казалось, лишь усиливали невыносимые миазмы. Единственное окно, узкое, как бойница, было закрыто кожаной занавесью, почти не пропускавшей ни свежего воздуха, ни света. Приток воздуха был бы настоящим благословением, но вскоре Хильперик возблагодарил небеса за царивший здесь полусумрак. При свете одного-единственного светильника король уже казался иссохшим трупом — с пожелтевшей пергаментной кожей, запавшими глазами и длинными седыми космами, напоминавшими старушечьи. И этот запах… Юный принц отвернулся, закрывая нос и рот полой плаща.

В этот момент он увидел Карибера — тот сидел у окна и, казалось, спал. Гонтран стоял рядом с ним, его массивный живот выпирало вперед, а к лицу он прижимал надушенный платок, который убрал лишь на мгновение, коротко, без всякой теплоты, обняв Хильперика.

— Наконец-то вы пришли, — проворчал он. — Я тут больше не выдержу Подожду вас снаружи.

Потом он приблизился к кровати и довольно бесцеремонно встряхнул умирающего за плечо.

— Отец, они здесь! — крикнул он так громко, что оба брата вздрогнули. — Хильперик приехал!

Хлотар открыл глаза и чуть приподнял руку. Гонтран тут же отошел от кровати, и, толкнув по дороге младшего брата, вышел и закрыл за собой дверь. Хильперик опустился на колени у изголовья. Когда Хлотар судорожно схватил сына за руку, меховое одеяло сползло, отчего прямо в лицо принцу ударила волна невыносимого смрада. Все простыни и рубаха короля были в кровавых испражнениях.

— Я… я здесь, отец, — с трудом пробормотал Хильперик.

— Видишь, как умирает король… Столько сокровищ, столько войск и земель… а умираешь в собственном дерьме. Вот каков конец Chlot-Hari, Славного в сражениях… Бог не захотел, чтобы я умер в битве. Он заставил меня заплатить за все мои грехи…

— Бог знает и о вашем раскаянии, отец, и обо всем том, что вы сделали ради Его славы…

— Его славы, да… И своей собственной… Но я оставляю вам королевство еще более обширное и могущественное, чем то, что оставил мне мой отец. Ты тоже будешь королем, Хильперик… Ты и твои братья разделите мои владения. Посмотри вон туда…

И он указал дрожащей рукой на большой сундук, стоящий в углу комнаты. Хильперик поднялся, открыл на нем задвижки и поднял крышку. Разглядев содержимое, несмотря на полумрак, он почувствовал, как кровь отхлынула у него от лица. Золото. Груда золота в локоть высотой, а также украшения из драгоценных камней и пергаментные свитки с восковыми печатями. Но прежде всего золото, огромное множество золотых монет — су, денье, триенов[28]… На одну-единственную горсть этого золота можно было бы снарядить отряд в двадцать всадников. А всего его хватило бы на целую армию…

— Знамя… — прошептал Хлотар.

Хильперик очнулся, пошарил рукой в сундуке и нащупал среди сокровищ прямоугольник ткани, аккуратно сложенной в несколько раз. Он поднялся и развернул ткань — это оказалось знамя Хловиса. Хильперик положил его поверх мехового одеяла. При слабом освещении темно-синяя ткань казалась черной как ночь — и три золотые лилии сияли в этой ночи, подобно звездам.

— Ты знаешь, что это означает…

— Два нижних цветка означают мудрость, добродетель священнослужителей и силу, добродетель владык, — прошептал принц, повторяя слова, давным-давно затверженные наизусть. — Верхний цветок означает веру в Бога.

— В Иисуса Христа… Иисус превыше всего. Нужно, чтобы ты знал, так же как и твои братья, что мы происходим от Него.

Принц невольно улыбнулся, но Хлотар слабо кивнул.

— Да, мы потомки Иисуса Христа, сын мой. Его наследники. В наших жилах Его кровь. Об этом поведал епископ Реми моему отцу Хлодвигу. Именно поэтому Бог позволил нам победить бургундов, аламанов и готов, несмотря на то что те были гораздо более сильны и многочисленны… Я забыл Его, и Он меня покарал… Но ты не забывай — это все, о чем я тебя прошу… И пусть на твоих знаменах отныне сияют королевские лилии… Зигебер!

— Я здесь, отец.

— Я хочу, чтобы меня похоронили в моей часовне в Круи. Поклянись мне в этом.

— Как только она будет достроена, обещаю. Король закрыл глаза и едва заметно улыбнулся.

— Awa![29] Что же это за Небесный Властелин, который позволяет умирать столь великим королям?

Оба брата удивленно переглянулись, но Хлотар ничего не добавил в объяснение этих слов.

— А теперь идите… И позовите священника.

Хильперик заколебался. Он хотел еще что-то сказать, но горло сжималось от противоречивых чувств — отвращения и недоверия, радости и угрызений совести… Он медленно поднялся, думая о том, что так, как сегодня, отец не разговаривал с ним никогда прежде. И пока он неподвижно стоял на месте, не решаясь что-либо сделать, неожиданно ворвавшийся в комнату сноп света заставил его вздрогнуть — Карибер, которого он считал спящим, не говоря ни слова подошел к двери, распахнул ее и вышел из комнаты. Зигебер по-прежнему стоял у кровати, слегка склонив голову, отчего лицо его полностью закрывали длинные волосы, и сложив руки у подбородка. Хильперик не сразу догадался, что старший брат молится. Несмотря на все старания, сам он не смог вспомнить ни одной молитвы, чтобы присоединиться к брату. Особенно мешало сосредоточиться воспоминание о золоте, горевшем, словно россыпь раскаленных углей, в глубине отцовского сундука, — он снова видел его, как только закрывал глаза. От густого аромата благовоний Хильперика тошнило — едва ли не сильнее, чем от запаха нечистот, исходившего от кровати отца. Внезапно почувствовав особенно сильный рвотный позыв, он едва успел выбежать из комнаты, и его вырвало прямо в зале — на глазах интенданта и стражников.

* * * * *

Когда младшие братья спустились вниз, большая комната с камином была почти пустой — Гонтран и Карибер отпустили приближенных короля и теперь вдвоем сидели на каменных скамьях возле очага. В тот момент, когда Хильперик и Зигебер пересекали комнату, направляясь к ним, какой-то человек в дорожной одежде отошел от них и вышел в другую дверь — младшие братья не успели ни разглядеть его, ни услышать, о чем говорили с ним старшие. Карибер, как обычно, даже не взглянул на них. Зато Гонтран поднялся навстречу младшим братьям и, наполнив кубки пивом, протянул им. Хильперик и Зигебер с благодарностью приняли кубки.

— Я говорил с Тибером, — сообщил Гонтран. — Лекари сказали, что отцу осталось всего несколько часов. Не позднее завтрашнего утра все будет кончено.

— Надеюсь на это ради его же блага, — пробормотал Хильперик, отпивая из кубка.

— А что так? Это из-за вони? Или хочешь убедить нас в том, что тебе жаль старика?

— Хватит тебе, — сказал Зигебер умиротворяющим тоном. — Ты и сам еле устоял на ногах, когда в первый раз его таким увидел.

Гонтран взглянул на младших братьев с видом превосходства, знакомым жестом погладил короткую темную бороду, отчасти скрывавшую его пухлые щеки и двойной подбородок, и презрительно хмыкнул:

— Тебе нужно прийти в чувство, Хильперик… Ты же не захочешь, чтобы жена и дети увидели тебя в таком состоянии.

Хильперик не сразу понял, что скрывается за этими насмешливыми словами, но когда до него дошел их истинный смысл, он невольно изменился в лице.

— Кажется, наш младший братец нам не доверяет… Он оставил в полулье отсюда три повозки, над которыми стоит писк и визг… Стало быть, ты приехал со всем своим семейством?

— Только с одним сыном, — солгал Хильперик. — С Хловисом, новорожденным… Я хотел, чтобы отец увидел его перед смертью…

— Ну так и вези его сюда! Чего ты боишься?

Юный принц рывком вскочил на ноги и встал прямо напротив Гонтрана. Его лицо побагровело от ярости.

— Еще чего не хватало — бояться пивного бурдюка вроде тебя!

Он был ниже брата и далеко не таким массивным, но Гонтран невольно попятился. Чрезмерное пристрастие к вкусной еде и вину преждевременно сделали его грузным и вялым, да и особенной храбростью он никогда не отличался. В свои тридцать пять лет он был уже не способен упражняться с оружием или скакать верхом — если для его братьев это были привычные занятия, которым они предавались с большой охотой, то Гонтрана они очень быстро изматывали. Но он полагал, что настоящая сила — не в оружии и что его отец понял это слишком поздно. В битву нужно вступать только тогда, когда уверенность в победе абсолютна. В противном случае лучше отступить, усыпляя бдительность соперника. Именно это Гонтран сейчас и сделал, отступив перед задирой-младшим. Стало быть, Хильперик самолюбив и вспыльчив… Надо будет запомнить.

Зигебер уже хотел вмешаться, но тут Карибер резко встал со скамьи и налил себе еще выпить.

— Довольно, — сказал он, отпив из кубка. — Хильперик, если твой сын в самом деле где-то неподалеку, привези его сюда. Здесь он будет в большей безопасности, чем в лесу. Ступай распорядись об этом и возвращайся. Нам нужно поговорить.

Хильперик опустил глаза, как всегда перед самым старшим братом, который в свои сорок лет вполне мог быть его отцом. Потом, не говоря ни слова, вышел, пересек смежную комнату, тоже пустую, и почти бегом бросился по коридору в зал, где его ждал Берульф, сидевший прислонясь спиной к одной из лепных колонн, поддерживающих расписной потолок. Увидев принца, он поднялся одним рывком. Некоторое время Хильперик смотрел на него, размышляя.

— Собери всех остальных, — наконец приказал он. — Я хочу, чтобы они вернулись в Париж с Одоверой и моими сыновьями… во всяком случае, двумя старшими — Теодебером и Мерове… Пусть они отправляются верхом. А ты возвращайся сюда с повозками и слугами. Вы привезете сюда Хловиса с его кормилицей и служанок Одоверы. Ты понял?

— Одного Хловиса. Остальные уезжают, не показываясь никому на глаза.

— Когда увидишь Дезидериуса, скажи ему: «Богородица и святой Петр». Только не забудь, иначе этот здоровяк вполне может отрезать тебе голову.

— Что-то мне все это не нравится… — с сомнением пробормотал Берульф.

Хильперик, напротив, немного расслабился. Может быть, он совершил ошибку, отправившись сюда со всей семьей, может быть, нет, но как бы то ни было сейчас он справился с ситуацией, а что обещает будущее, он скоро узнает. Он улыбнулся и похлопал Берульфа по плечу:

— Я рассчитываю на тебя. Сразу как вернешься — поднимись ко мне наверх, вместе с моим сыном. Не мешкай…

* * * * *

Дождь со снегом начался вскоре после того, как они выехали из лесу. Стражники собрали немного относительно сухого валежника и разожгли костры, от которых, правда, было больше дыма, чем тепла. Натягивая между ветками свои плащи, чтобы укрыться от дождя, они чертыхались и громко ругали дурацкий приказ оставаться под открытым небом в такую собачью погоду, тогда как всего в четверти часа ходьбы отсюда было теплое и удобное прибежище. Дезидериус старался их не слушать. Он смотрел на небо, которое с каждым мгновением темнело все больше, и повторял про себя слова принца. Если никто не явится до наступления ночи, он должен увозить всех в Париж… Такая перспектива его ужасала. Не потому, что он боялся неповиновения подчиненных, — ему достаточно было бы дать хорошего тычка одному-двум, чтобы заставить остальных слушаться, — но ведь придется объяснять положение дел Одовере и служанкам, и гигант вот уже два часа не мог придумать, что ему делать в том случае, если Одовера откажется уезжать и пожелает присоединиться к своему супругу.

Ожидание все длилось, и теперь уже со стороны повозок не было слышно ни смеха, ни болтовни. Лишь пронзительно кричал младенец — без сомнения, Хловис, который, должно быть, замерз или проголодался, и его плач только усиливал раздражение галла.

Когда он в очередной раз сел на коня, чтобы подъехать поближе к королевской вилле и посмотреть, что там происходит, то различил сквозь пелену дождя со снегом группу всадников, скакавших прямо к их лагерю. Дезидериус мгновенно поднял людей и выстроил их перед повозками. К тому моменту, когда это было сделано, всадники приблизились, и он узнал Берульфа, ехавшего впереди всех. Тот соскочил с коня, бросил поводья одному из сопровождавших и подошел к галлу. Несмотря на то что поездка заняла немного времени, Берульф вымок до нитки.

— Слезай-ка, нужно поговорить.

— Скажи слова, — потребовал Дезидериус.

— Какие еще слова, ослиная твоя башка! Это я! Ты что, меня не узнаешь?

Галл слегка толкнул своего коня пятками в бока и выхватил из-под плаща скрамасакс.

— Успокойся! — воскликнул Берульф, невольно отступая. — «Богородица и святой Петр». Или наоборот, не помню… Ну, довольно с тебя?

— Довольно.

Галл убрал оружие и облегченно вздохнул. Его лицо осветилось улыбкой. Он спрыгнул с коня и подошел к своему соратнику. Берульф провел рукой по лицу, стирая ледяную морось. Он с трудом удерживался от ругательств и спрашивал себя, правда ли у этого болвана хватило бы ума убить его, если бы он забыл нужные слова. В ответе не приходилось сомневаться…

— Ладно, слушай. Сейчас расскажу тебе, как обстоят дела…

В нескольких словах он передал галлу распоряжения Хильперика. Тот выслушал его, не говоря ни слова, кивнул и тут же отправился сворачивать лагерь. Берульф не сразу сообразил, что ему самому придется сообщить обо всем еще и Одовере.

Франк еще некоторое время оставался у походного костра, пытаясь согреть хотя бы окоченевшие руки, потом поднялся и направился к повозкам. Все деревянные створки дверей были распахнуты, и в проемах виднелись встревоженные лица, которых он не мог различить в темноте. Когда он приблизился на достаточное расстояние, чтобы его самого узнали, задняя дверь самой большой повозки отворилась, и на землю спустились принцесса Одовера и юная девушка, державшая над ее головой плащ, чтобы защитить от дождя. Волосы и плечи принцессы закрывал шаперон[30] из темной грубой ткани, контрастировавший со светло-голубой коттой.[31] Она шла быстрым шагом, казалось, не обращая никакого внимания на грязные лужи под ногами. Наблюдая за ее приближением и проклиная про себя Дезидериуса за то, что тот предоставил объясняться ему одному, Берульф заметил натянувшуюся ткань платья на животе Одоверы, — стало быть, она снова беременна… Отогнав эту мысль, Берульф поклонился, приветствуя принцессу и одновременно лихорадочно соображая, как бы сообщить ей обо всем с достаточной убедительностью и непререкаемостью, но в то же время не проявить непочтительности к той, которая, возможно, скоро станет королевой.

— Что происходит? — взволнованно произнесла Одовера еще до того, как подошла к Берульфу вплотную. — Почему Хильперик не с вами? Почему мы не можем ехать дальше?

— Госпожа, принц решил, что вам сейчас не нужно присоединяться к нему. Он отдал мне приказ увозить вас в Париж незамедлительно.

— Почему? Нам угрожает опасность?

Берульф заколебался. Тревога, отразившаяся на лице Одоверы, исказила ее черты, сделав ее едва ли не уродливой. Под шапероном, заметил Берульф, у нее на голове была vitta- головная повязка из парчи в палец шириной, белокурые волосы были заплетены в косы, перевязанные золотистыми лентами, а тяжелые золотые серьги, украшенные гранатами, и такое же ожерелье наверняка стоили столько же, сколько могла бы стоить ферма — включая работников и домашний скот… Ее имя Одовера — Audo-Wara, — означавшее защищенное богатство, лучше всего подходило ей. Порой ему казалось, что Хильперик увешивает ее всем золотом, какое ему удалось собрать… Это даже на взгляд франка было чрезмерным. Такое обилие золотых украшений, а также краски на лице, вместо того чтобы сделать Одоверу красивой, делало ее смешной — особенно сейчас, когда она стояла в раскисшей грязи.

— Скажите мне, что происходит!

Немного обескураженный умоляющим тоном принцессы, Берульф на мгновение отвел взгляд и посмотрел на служанку, державшую над ними плащ. Она подняла руку с особенной грацией, словно демонстрируя красиво очерченную грудь под светлым платьем, которое от дождя стало облегающим и почти прозрачным. Длинные черные волосы служанки были собраны в высокий узел, который удерживала серебряная фибула. Из-за этой прически стали заметнее высокие скулы и блеск зеленых глаз. Это была еще юная девушка, шестнадцати или, самое большое, семнадцати лет, но она без смущения выдержала его взгляд. Кажется, ее глаза даже блеснули еще ярче…

— Так что же? — нетерпеливо спросила Одовера, раздраженная его слишком пристальным взглядом на служанку.

— Король действительно при смерти, — ответил Берульф, тут же повернувшись к ней. — Сеньору Хильперику и его братьям предстоит разделить королевство. И опасность в самом деле есть. При таких обстоятельствах всякое может случиться… Вы должны уехать немедленно.

Вместо ответа Одовера лишь прерывисто вздохнула и инстинктивным движением прижала руки к животу — этот жест не ускользнул от взгляда франка.

— Это еще не все, — добавил он. — Вы должны уехать верхом, забрав с собой старших сыновей. Сеньор Хильперик приказал, чтобы все повозки со служанками прибыли на королевскую виллу… и чтобы туда привезли Хловиса.

— Что?!

— Таков был его приказ.

— Но почему? И кто будет заниматься моим сыном?

— Можно мне сказать, госпожа Одовера?

Принцесса, растерянная, уже на грани слез, обернулась к служанке и кивнула.

— Да, Фредегонда.

— Я могу поехать с Хловисом, — предложила девушка. — Не беспокойтесь, я присмотрю за ним.

Одовера схватила ее руку и судорожно сжала в порыве благодарности. Фредегонда… Вот уже четыре года она занималась детьми и распоряжалась слугами. Конечно, она сможет позаботиться о Хловисе!

— Госпожа, вам нужно уехать как можно быстрее, чтобы добраться до Суассона до наступления ночи, — настаивал Берульф. — Простите, но вы не сможете ехать галопом, в вашем нынешнем состоянии… Вам нужно переодеться и одеть сыновей для поездки верхом.

Одовера с потерянным видом кивнула, потом резко повернулась и почти побежала к своей повозке. От неожиданности Фредегонда так и осталась стоять на месте, наконец опустила руки, все еще державшие плащ, и подставила лицо холодным дождевым каплям. Потом, склонив голову на плечо, она пристально взглянула на Берульфа, и этот взгляд даже немного смутил франка.

— Мессир, — она произнесла это, слегка улыбнувшись, — я полностью в вашем распоряжении.

* * * * *

Уже стемнело, но никто из братьев, казалось, этого не замечал. Внезапно долгий пронзительный скрип двери прервал Карибера прямо на середине его раздраженной тирады, и в зал вошла процессия слуг с факелами и сальными свечами, следом за которой шел Тибер, доместикус. Он быстрыми шагами приблизился к четырем принцам и приветствовал их коротким наклоном головы.

— Простите меня, мессиры, но стало уже совсем темно, и я подумал…

— Ты хорошо сделал, — подтвердил Карибер, с явным усилием сохраняя вежливый тон.

— Если хотите отужинать, я велю принести мяса и фруктов…

— Хорошо, хорошо…

— Ах да, сеньор Хильперик! Ваш сын прибыл, и все ваши люди. Я разместил их, и теперь они ожидают ваших приказов.

Хильперик непрестанно нервно теребил короткую бороду.

— Хорошо, — кивнул он. — Пусть его принесут ко мне попозже.

Он сидел за длинным столом на некотором отдалении от остальных трех братьев, словно бы умышленно старался заставить их забыть о себе, и, казалось, был даже недоволен, когда один из слуг поставил перед ним зажженную свечу. Чтобы немного взбодриться, он налил себе выпить, и то же самое сделали трое остальных. Никто из них не произнес ни слова до тех пор, пока Тильбер и его слуги не вышли из комнаты.

— Ладно, хватит недомолвок, — проворчал Карибер, как только доместикус вышел и закрыл за собой дверь. — Никто из нас никогда не испытывал к старику ничего, кроме отвращения…

— Или страха, — добавил Гонтран, не поворачивая головы.

— Да… Все его боялись. Но теперь уже нет. Все кончено. Королевство принадлежит нам. Что касается меня, я ждал этого сорок лет. Так чего ради тратить время на все эти ханжеские церемонии?

— Он попросил меня об этом, — напомнил Зигебер, к которому этот вопрос был обращен напрямую. — Можешь заняться чем угодно, но я похороню его в Круи, как и обещал ему, со всеми почестями.

— Это смешно! Проклятье, он никогда не верил в Бога!

— Мы должны уважать его волю.

— Довольно! — заревел Карибер, внезапно потеряв всякую сдержанность. — Знаю я, что у тебя на уме! Хочешь воспользоваться случаем и показать себя с лучшей стороны перед монахами!

Зигебер чуть прикрыл глаза и продолжал сидеть молча, ожидая, пока брат успокоится. Карибер был самым старшим и единственным из всех, кто обладал настоящим боевым опытом, а также самым богатым — с тех пор как его юная супруга Ингоберга принесла ему приданое и союз с могущественной римской аристократией юго-восточных земель. Он говорил по-латински и носил пурпурную одежду римского патриция. Причудливое сочетание длинной хламиды, штанов и отороченного мехом плаща придавало ему вид какого-то восточного владыки — это сходство еще усиливали драгоценные перстни, которые он носил на каждом пальце.

— Я не думал об этом, — заметил Зигебер. — Но, по сути, ты совершенно прав…

Хильперик и Гонтран, которые наблюдали за перепалкой с некоторого расстояния, не вмешиваясь в нее, обменялись недоуменным взглядом.

— Мне бы стоило раньше об этом подумать, — продолжал Зигебер. — Это же очевидно! Устраивая королю пышные похороны по христианскому обряду, мы стяжаем всю славу сами! Для самих себя, Карибер… Все мы… Похороним его в часовне как святого — и епископы будут есть у нас из рук!

— Он прав, — прошептал Гонтран.

— Согласен, — подал голос Хильперик. — Если мы похороним его как разбойника с большой дороги — нас самих будут считать сыновьями разбойника… Но если мы устроим ему пышные похороны — к нам самим будут относиться с почтением.

— А тебя-то кто спрашивает? — презрительно фыркнул Карибер. — Ступай лучше найди своего ублюдка, пока старик еще не утонул в собственном дерьме!

Гонтран разразился визгливым смехом, к которому присоединился и Карибер, довольный собственной шуткой, и даже Зигебер, хотя его смех звучал не так непринужденно. Когда Хильперик проходил мимо них, старший уже собирался отвесить ему пинка — он сумел этого избежать, лишь увернувшись.

— Поторопись! — насмешливо бросил Карибер. — Мне не терпится увидеть, как твоего мальчишку вывернет наизнанку — так же, как тебя!

Хильперик медленно направился к двери, стиснув кулаки, чтобы сдержать клокочущую внутри ярость, от которой кровь тяжело стучала в висках. Перед тем как открыть дверь, он заставил себя улыбнуться, чтобы придворные, собравшиеся в соседней комнате, не подумали, что его братья смеялись над ним.

Комната была полна народу. Здесь собралась большая часть местной знати — их выдворили из соседнего зала Гонтран и Карибер, и теперь они ждали вместе с остальными — стражниками и слугами. Все они встрепенулись, когда Хильперик появился на пороге. Разговоры смолкли, взгляды всех присутствующих устремились на него.

Но он видел только один взгляд.

Фредегонда держала на руках его младенца сына, запеленутого в покрывало из блестящего красного шелка, которое ярко выделялось на фоне ее светлого платья. Девушка сидела на табурете, выпрямив спину, с видом спокойного достоинства, и была такой красивой и изящной в своем простом наряде, что вокруг нее образовалось пустое пространство, как будто никто не осмеливался к ней приблизиться. Она была похожа на статую Святой Девы в церкви.

В тот самый момент, когда Хильперик распахнул дверь, ее зеленые глаза буквально впились в его собственные. Не ожидая его приказа или жеста, она поднялась и пошла ему навстречу с ребенком на руках. Казалось, само время в комнате остановилось, и все присутствующие наблюдали за этой сценой молча и неподвижно. Хильперик тоже молчал. Лицо Фредегонды показалось ему смутно знакомым, и он почти сразу узнал в ней одну из служанок Одоверы — хотя прежде он никогда не смотрел на нее так, как сейчас. Правда, его встречи с женой всегда были недолгими, а со временем становились и более редкими. Во всяком случае, во время этих визитов Хильперику было не до того, чтобы рассматривать служанок. И сейчас, глядя, как девушка грациозной походкой приближается к нему, он мог лишь проклинать себя за это.

Когда она приблизилась, он шагнул в сторону, уступая ей дорогу, и в этот момент вдохнул душистый запах ее чуть влажных волос.

Потом, когда они оба вышли, он торопливо захлопнул тяжелую дверную створку и зашагал впереди нее в большой зал. На сей раз никто из братьев не смеялся. Не было ни шуточек, ни пинков. Все то время, что она шла через зал следом за Хильпериком до маленькой дверцы, за которой начиналась лестница наверх, все трое смотрели на нее, и на лицах у них отражались самые разные чувства. Зигебер чуть наклонил голову и наблюдал за ней краем глаза. Гонтран, казалось, был позабавлен. Карибер откровенно, без всякого стеснения, пялился на нее, пожирая взглядом с головы до ног. Когда Хильперик встретился с ним взглядом — Фредегонда в этот момент уже начала подниматься по лестнице, — тот изобразил на лице гримасу преувеличенного восхищения, одновременно хватая себя между ног. Хильперик резко отвернулся и уже собирался последовать за девушкой, когда увидел спускавшегося из королевских покоев монаха-бенедиктинца.

— Слишком поздно, — сказал тот, увидев младенца на руках Фредегонды. — Король мертв.

Сейчас уже поздно, снаружи не доносится ни звука. Как ни странно, я чувствую себя хорошо, несмотря на уверенность в том, что должно произойти. Не думай, что я не испытываю угрызений совести, оставляя тебя столь юным, в окружении стольких врагов. Ты — единственное, о чем я сожалею. Однако мне кажется справедливым, что моя история заканчивается сейчас, пока я все еще красива. В этом вся моя жизнь: моя красота и желание, которое она пробуждала в мужчинах, и особенно — в твоем отце… Я не должна была утрачивать эту силу постепенно, день за днем. Бог этого не хотел. Я тоже не хотела.

Между твоим отцом и мною с первого мгновения вспыхнула неодолимая страсть, которая была сильнее рассудка и гораздо сильнее нашей обоюдной сердечной склонности. Я не могу сказать, что он влюбился в меня с первого взгляда, — скорее с того момента, когда удосужился меня разглядеть. Долгие годы я была для него лишь служанкой его жены, на которую он не обращал никакого внимания. А потом словно вдруг прозрел.

Во всяком случае, это был первый мужчина, которого я любила, которым восхищалась, которого ценила больше всех на свете. И, по сути, единственный. Позже, надеюсь, ты узнаешь эту магию, которая связывает лишь настоящих возлюбленных, — когда малейшего прикосновения достаточно, чтобы пробудить желание. Как мне жаль тех, кому неведомо это блаженство!

Поскольку мы были прежде всего любовниками, наша жизнь была роскошной и беззаботной. Никакой опасности словно и не существовало — хотя я знаю, что ради меня, из-за меня, он порою шел на безумный риск. Что касается меня, я не испытывала ни малейшего стыда, предавая Одоверу, которая все же была довольно славной, несмотря на свою глупость, а может быть, и благодаря этой глупости. Я не чувствовала к ней неприязни, но мне казалось совершенно естественным навсегда удалить ее от Хильперика, и я по-настоящему возненавидела ее, когда она попыталась встать у нас на пути. Я любила Хильперика, невзирая ни на что. Я видела, как он убивает людей собственной рукой. Я видела всю жестокость его мечтаний и всю озлобленность, с которой он пытался воплотить свои мечты.

Но за это я любила его еще больше.

Глава 6. Золото Хлотара

Дождь лил, не переставая, два дня подряд. На утро третьего дня, как раз в тот момент, когда похоронная процессия вышла из ворот виллы Брэн, тонкий лучик солнца пробился из-за туч, и все увидели в этом Божье знамение. Конечно, не все истолковали его одинаково, но само Божественное вмешательство было очевидным.

Возможно, среди собравшихся были те, кто подумал, что Всевышний осветил последний путь короля Хлотара, но для большинства луч солнца после дождя скорее означал, что настают новые времена и приходит конец всем ужасам предыдущего правления. Однако никто другой не принял знамение на свой счет так, как Хильперик, и никто меньше него не думал сейчас о покойном. Последние два дня были одними из самых лучших в его жизни; разве после них могло настать что-то еще, кроме сияющего утра?

Под взглядами многочисленных зевак, стоявших по обочинам дороги, он шел за погребальной повозкой, стараясь сохранять бесстрастный вид, но в душе его царило ликование и жажда жизни, и гораздо сильнее ему хотелось бежать со всех ног и вопить от радости в полный голос, чем плестись, опустив голову и шепча молитвы, за гниющим трупом. Однако впечатление, произведенное на всех окружающих, было именно таким, какое хотел создать Зигебер. Монахи, поющие псалмы, любопытные, выстроившиеся вдоль дороги от Брэна до Суассона, стражники, лошади, знамена, повозка королевы Арнегонды, разодетой в бархат и блистающей многочисленными золотыми украшениями, и посреди всей этой огромной толпы — четыре принца с зажженными восковыми свечами в руках, сопровождающие отца в последний путь — в часовню Богородицы и Святого Петра в Круи, достойные в своей печали, серьезные и благоговейные. Церемония выглядела великолепно, и единственным ее недостатком, на взгляд Хильперика, было то, что она казалась нескончаемой. От Брэна до Суассона было более пятнадцати лье[32] — целый день ходьбы, и хорошо еще, если снова не пойдет дождь…

Меньше, чем через час, идущие впереди повозки Гонтран и Карибер избавились от своих свечей. Вскоре к ним присоединились их стражники и слуги с едой и вином. Зигебер и Хильперик следовали сзади в молчании, но если первый вполголоса читал молитвы или казался полностью погруженным в себя, то помыслы второго были далеки от Бога и его святых. Стоило ему закрыть глаза — как перед ним возникало обнаженное тело Фредегонды, ее длинные черные волосы, колышущиеся в такт ее движениям, когда она гарцевала на нем, словно всадница, ее изящная шея, изгиб бедер, невероятно упругая грудь… От этих сладостных воспоминаний на лице у него выступал румянец, а член немедленно затвердевал, словно жил своей собственной жизнью. Разумеется, для таких мыслей сейчас было не время и не место, но его душа, сердце и тело не могли забыть ее блаженно-изнурительных ласк.

Ни одна женщина, даже Одовера, до сих пор не сумела вызвать в нем такое страстное желание. Все те женщины, с которыми он совокуплялся во время коротких случайных встреч, порой притиснув их к двери или опрокинув на стол, а то и на кровать в супружеской спальне — когда ежемесячные женские недомогания вынуждали жену спать отдельно, — оставили у него лишь смутное ощущение какой-то нелепой возни. И даже лицо Одоверы он мог сейчас вспомнить лишь с трудом. Он женился на ней, когда они оба были еще почти детьми, и уже после первой беременности Одоверы он полностью утратил к ней интерес, проводя гораздо больше времени на охоте или на площадке для упражнений с оружием, чем в спальне жены. Порой он отсутствовал неделями и даже месяцами, а когда появлялся, чтобы исполнить супружеский долг, то это каждый раз приводило к появлению очередного младенца — в чем, чем, а в плодовитости Одовера не имела себе равных.

С Фредегондой все было иначе. Два дня и две ночи не могли насытить его страсть… С первого мгновения, когда он увидел ее с Хловисом на руках, он возжелал ее. Он помнил и взгляды своих братьев, когда она вошла в зал, помнил выражение их лиц — смущение Зигебера, непристойную гримасу Карибера… Возможно, впервые в жизни старшие братья позавидовали ему — и их столь явное желание еще усилило его собственное. В тот же вечер, меньше чем через два часа после того, как он узнал о смерти короля, Хильперик велел привести Фредегонду к себе в комнату. Что привлекло его больше всего — то, как она на него смотрела, со смесью бесстыдства и сладострастия, абсолютно не скрывая своих чувств, тогда как другие всегда опускали глаза и дрожали, словно жертвы, обреченные на заклание. Или невинная грация, с которой она начала раздеваться, — стоя на расстоянии от него, так что ему оставалось только наблюдать… Хильперик сидел на кровати, чувствуя, как сильно стучит сердце, пока она снимала котту и распускала шнуровку на платье, от груди до талии, постепенно стягивая его, пока оно с легким шорохом не соскользнуло на пол… Оставшись в одной тонкой нижней рубашке, почти прозрачной в свете свечей, в которой она казалась даже более соблазнительной, чем полностью обнаженная, Фредегонда медленно приблизилась к принцу, чтобы он снял эту последнюю преграду, разделявшую их. Прежний Хильперик, бесцеремонный и грубый, просто завалил бы ее на кровать и овладел ею — быстро и лихорадочно, почти яростно, с глухим медвежьим рычаньем, испытав в итоге лишь мгновенную вспышку наслаждения. Так было всегда, начиная с того дня, когда толстая служанка лишила его невинности по приказу его отца. В результате к двадцати двум годам он имел троих сыновей (а сейчас Одовера была беременна в четвертый раз) и очень мало удовольствия — он не чувствовал даже радости завоевателя.

Но в минувший вечер именно с завершения все и началось. Ласки, поцелуи, прикосновения, поглаживание волос, опьянение ароматом кожи, стоны и шепот… За эти два дня и две ночи они множество раз впадали в забытье и узнавали друг друга заново, изнуряя друг друга, но так и не истощая своего обоюдного желания… Два дня и две ночи они не выходили из спальни, никого не видели и, лежа на смятой постели, говорили целыми часами (в основном Хильперик) о своей прежней жизни — будущей, он без нее уже не представлял.

Уже наутро первого дня, когда он поднялся с постели, чтобы распорядиться насчет еды и питья, а она еще спала, их общее будущее было для него очевидным. В тот момент, когда смерть его отца сделала его самого королем, судьбе было угодно, чтобы Одовера удалилась из его жизни, а вместо нее появилась эта женщина. Бог ему свидетель — он не подстраивал ничего умышленно. Он отослал королеву в Париж из соображений безопасности, и она сама выбрала служанку, которая привезла сюда Хловиса. Он и имени-то ее не знал… Внезапно Хильперик к стыду своему понял, что даже не спросил у девушки, как ее зовут. Сидя в кресле и глядя на нее, лежащую на скомканных простынях, на ее слегка раздвинутые бедра, поясок из змеиной кожи, руки, одна из которых лежала на груди, а другая — под щекой, он думал, что ничего о ней не знает, кроме одного: отныне она станет частью его жизни, так или иначе. Эта женщина озарила его будущее, пока еще неопределенное, новым светом, словно счастливое предзнаменование.

Пристально изучая каждый дюйм ее расслабленного тела, Хильперик вдруг заметил, что она чуть приоткрыла глаза и также внимательно смотрит на него, не говоря ни слова, своими блестящими зелеными глазами, взгляд которых, казалось, проникал до самой глубины души. Но больше всего его взволновало то, что она не сделала ни малейшего движения, чтобы прикрыть наготу — и даже не свела бедра вместе.

— Проснулась… — проговорил он, чтобы протянуть время и вернуть себе уверенность. — А я, оказывается, даже не знаю твоего имени.

— Фредегонда, государь.

— Фредегонда! — воскликнул он, невольно улыбнувшись. Frid gunth — Мир и война… И что же это значит?

Но улыбка Хильперика померкла под пристальным взглядом изумрудных глаз. От этой девушки, несмотря на ее юный возраст и даже на ее наготу, исходила невероятная сила.

— Мир — для тех, кого я люблю, — прошептала она, — война — для наших врагов, государь.

Хильперик встал с кресла и сел на кровать рядом с ней. Снаружи щебетали птицы. Было уже жарко. Хильперик провел пальцем по гладкому обнаженному бедру девушки.

— Какой ты хочешь morgengabe?

Фредегонда попыталась улыбнуться, но невольно нахмурившийся лоб выдал ее непонимание.

— Du bischt nidd frankisch…[33]

Она не ответила. Глаза ее заволоклись пеленой, и Хильперик постарался побыстрее загладить свои слова:

— Утренний дар, — мягко пояснил он. — Morgengabe… Это обычай.

— Я знаю. Но по обычаю это делается после первой брачной ночи.

— А разве это не была наша первая брачная ночь?

— Тогда я стала королевой, коль скоро ты король… Чего же мне еще желать?

Ее ответ привел тогда Хильперика в восторг и доставлял радость всякий раз, когда он воскрешал в памяти эту сцену. Даже если это было всего лишь игрой, разве не выглядело как предложение о женитьбе, на которое ответили согласием? Окажись на месте Фредегонды любая другая женщина, это воспоминание было бы смехотворным, но все, что было связано с ней, могло быть лишь глубоко волнующим… Вплоть до ее имени и того объяснения, которое она ему дала. Имя для войны. Имя для королевы.

Это был долгий день и долгий путь — до самого Суассона, — который Хильперик посвятил размышлениям (в то время, когда не мечтал о Фредегонде). На время погребальной церемонии четверо братьев по молчаливому уговору заключили перемирие. Но как только церемония закончится, королевство покойного отца будет принадлежать им, и Хильперик понимал, что при разделе никто не будет защищать его интересы, кроме него самого. Королева Арнегонда, его мать, не окажет ему никакой поддержки. Все, чего она могла бы для себя пожелать, — это спокойной жизни вдали от мира, в одном из королевских поместий, принадлежавших лично ей.

* * * * *

Всю дорогу Гонтран и Карибер держались вместе, не отходя друг от друга ни на шаг, и постоянно перешептывались — похоже, договаривались о какой-то сделке. Зигебер казался совершенно равнодушным к этим переговорам, но он был их единокровным[34] братом и к тому же имел в своем распоряжении большое войско, закаленное в боях. Они не посмеют обойти его при разделе. А Хильперик был сводным братом, да еще рожденным в браке, который Церковь осудила.[35] К тому же он был самым младшим, наименее богатым и располагал самыми малочисленными военными силами. Зачем им ослаблять свои будущие владения, отрезая ему кусок хорошей земли? Да хоть бы и плохой?..

Возможно, прежний Хильперик волей-неволей смирился бы со своей участью, надеясь, что справедливость Зигебера возобладает над жадностью двух старших, — но он уже не был прежним. Слишком многое изменилось за последние два дня и две ночи, и прежде всего в нем родилось желание, еще более сильное, чем его плотская страсть к Фредегонде, — занять, наконец, подобающее место, больше не быть последним, стать хозяином своей судьбы. Издевательства Карибера, насмешки всех троих, манера обращаться с ним так, словно он был ублюдком, — все это подтверждало его худшие опасения. Они рассчитывают разделить королевство без него? Отстранить его, быть может, убить? У него есть только один способ помещать им — действовать незамедлительно. А для этого нужно золото. Достаточно золота, чтобы купить знатных вельмож и собрать вокруг себя верных солдат. Это золото существовало. Он видел его. Нужно было лишь его забрать.

* * * * *

Они оказались на том же месте — на холме, возвышавшемся над равниной и виллой Брэн. Хильперика окружали те же люди — горстка всадников, с которыми он прибыл сюда несколько дней назад, а также те, кого они смогли собрать за столь короткий срок: три-четыре десятка молодцов разбойничьего вида, из тех, на кого можно положиться лишь при условии, что будешь им платить — хорошо и без промедления. Место было знакомым, но стояла ночь. Виллу можно было различить лишь по слабому отдаленному мерцанию светящихся точек — это были факелы стражников, охранявших центральную башню, — и еще более слабым отблескам в немногих освещенных окнах. Несмотря на мелкий ледяной дождь, хлеставший в лицо при каждом порыве ветра, Хильперик не отрывал от окон глаз, невольно думая о том, что Фредегонда, может быть, еще не спит, вытянувшись на кровати возле одного из этих дрожащих огоньков.

— Сеньор, смотрите!

Хильперик вздрогнул, словно внезапно пробужденный ото сна. Несколько мгновений он наблюдал за медленным движением факела в воздухе, возле главных ворот, не понимая, что это означает.

— Сигнал, сеньор!

— Я вижу.

Значит, Берульфу это удалось… Накануне вечером, в Суассоне, во время нескончаемой погребальной церемонии, Хильперик принял решение и с величайшими предосторожностями отправил своего рыцаря в Брэн. Вместе с еще несколькими приближенными принца, оставшимися в крепости, чтобы охранять его сына, Берульф должен был подняться на барбакан, защищающий главный вход, и открыть ворота, между заутреней и послезаутреней службой,[36] в самую глухую ночь. По расчетам Хильперика, достаточно было пятидесяти человек неробкого десятка, чтобы занять виллу, забрать королевские сокровища и увезти в надежное место. Пока его братья спохватятся, на это золото уже можно будет вооружить целую армию и завоевать королевство… Хильперик почувствовал, как кровь с силой застучала в висках. Теперь уже нельзя отступать…

— Идем, — негромко произнес он и спешился. Обернувшись, он коротко кивнул остальным, и все его спутники — и знатные рыцари, и солдаты, и наемники — быстро двинулись за ним по тропинке, тяжело ступая в полном вооружении и прочных кожаных латах. Ни на одном не было шлема или стальной кольчуги — ничего, что могло бы блеснуть в свете луны. Оружие они зачернили копотью, а лица вымазали влажной землей. Долгое время слышались лишь глухие удары сапог по земле, скрип кожи и хриплое дыхание, пока отряд бежал к крепости, не отрывая глаз от дозорной дорожки. Если хоть один из часовых заметит их и поднимет тревогу — все будет кончено в один миг. У них не было даже приставной лестницы, чтобы взобраться на стену… Но Бог захотел, чтобы в эту ночь они стали невидимы для своих врагов. В эту собачью погоду стражники, должно быть, предпочли пореже выходить из караульной. Луна скрылась за облаками. Было так темно, что даже Берульф заметил их лишь на расстоянии полета камня. В тот же момент он загасил факел и обнажил меч.

Хильперик, тяжело дыша, остановился рядом со своим преданным рыцарем, в то время как остальные устремились к караульной. Потом Хильперик увидел чье-то тело, рухнувшее на землю лицом вниз: в темноте нельзя было разобрать — свой это или чужой… Принц резко отвернулся и вцепился в плечо Берульфа, с трудом переводя дыхание. Пот струился у него по лбу, на котором тут же замерзал, по спине, по плечам. Кожаный гамбезон[37] казался тесным и не давал вдохнуть полной грудью. Вынимая меч из ножен, Хильперик заметил, что руки у него слегка дрожат.

— Закрой ворота и убери отсюда вот этого, — приказал он, указывая на мертвое тело движением подбородка. — Ты знаешь, сколько человек наверху?

— Точно не знаю. Пять, самое большое десять в зале рядом с королевской спальней и, без сомнения, еще столько же внизу. Слышно было, как они там пьянствовали полночи. Люди свиты ваших братьев отправились вместе с ними в Суассон. Но я не знаю, сколько человек в башне.

— Я отправляюсь туда. Пусть остальные следуют за мной небольшими группами. Оставь здесь десять человек, чтобы охраняли ворота, а остальные пусть идут за мной к главному строению как можно тише. Не убивай никого без необходимости.

— Хорошо.

Хильперик быстро оглядел своих спутников, с облегчением узнав несколько знакомых лиц, — но у остальных физиономии были мрачными, а порой даже враждебными.

— Я пришел забрать то, что мне принадлежит, — негромко проговорил он. — Завтра я стану королем и сумею вознаградить тех, кто помог мне.

Некоторые кивнули, другие вскинули оружие над головой в знак одобрения.

— Не убивайте никого без необходимости, — повторил он.

И быстрым шагом, почти бегом, в открытую направился к входу в главное строение. Во дворе он несколько раз чуть не поскользнулся на заледеневших от холода грязных лужах. Была кромешная тьма, особенно под чередой деревянных колонн, идущей вдоль черепичной крыши. Вдруг ему показалось, что он заметил какое-то движение, и тут же совсем близко кто-то громко чихнул. Хильперик плотно запахнул на себе шерстяной плащ, подбитый мехом, чтобы скрыть меч, который сжимал в руке. В этот момент человек вышел из тени и направился прямо к нему. Было так темно, что принц не мог разглядеть его лица, даже когда тот приблизился на расстояние вытянутой руки. Однако в ноздри ему ударила отвратительная смесь запахов — пива и блевотины.

— Ты еще откуда взялся? — проворчал человек заплетающимся языком. — Дай пройти…

Не дожидаясь ответа, он оттолкнул Хильперика и, пошатываясь, скрылся в темноте. Спустя несколько мгновений он споткнулся и с глухим стуком растянулся на земле, — очевидно, его одолел хмель.

Принц еще некоторое время неподвижно стоял на месте, не в силах ничего различить под колоннадой. В сумерках ему пришлось пробираться ощупью до двери в общий зал, где несколько дней назад его по прибытии встретил Зигебер. Когда он открыл дверь, его обдало горячим паром. Комната была залита мерцающим красноватым светом жаровни, возле которой несколько стражников спали прямо на земляном полу, закутавшись в плащи. Другие клевали носом за огромным столом, стоявшим в центре зала, среди остатков пирушки. Берульф сказал правду. При виде опрокинутых кувшинов и огрызков мяса, хлеба и фруктов становилось ясно, что в отсутствии господ стражники веселились вовсю. Хильперик освободил меч из складок плаща и пошел вперед, оставив входную дверь открытой. Проходя мимо спящих, он пнул ногой одного из них, но тот лишь глухо проворчал что-то в ответ. Здесь было около дюжины человек, но ни один не был настолько трезвым, чтобы представлять собой серьезную опасность. У большинства даже не было оружия. Так-то доместпикус Тибер хранит отцовское сокровище? Если только… Если только сундуки Хлотара уже не увезли отсюда!

В этот момент снаружи раздался шум многочисленных шагов, и в зал вошли люди Хильперика. Он узнал среди них хрупкий силуэт Ансовальда. Жестом принц велел им следовать за собой, и они пошли по длинному коридору, затем миновали череду залов и наконец поднялись по витой лестнице наверх, в центральную башню. По пути они не встретили ни одной живой души. Везде царили темнота и тишина, создавая ощущение полной заброшенности. Хильперик, чувствуя, как в нем нарастают гнев и раздражение, все больше ускорял шаги и резко распахивал двери, уже не заботясь о том, чтобы скрыть свое присутствие. В таком состоянии он вошел и в королевские покои. Зал, где прежде несли караул стражники, был пуст, так же как и спальня короля. Сундук с золотом исчез.

Несколько мгновений Хильперик стоял посреди комнаты, буквально оледенев с головы до ног и чувствуя себя так, словно вся кровь разом ушла из его жил.

Ноги едва держали его, он готов был рухнуть прямо на пол. Затем гнев одержал верх, и Хильперик, выхватив меч, принялся наносить яростные удары по смертному ложу своего отца. Ансовальд, вошедший вслед за ним, поспешно прикрыл дверь, чтобы больше никто не увидел принца в таком состоянии. Это продолжалось некоторое время в полной тишине — без единого слова или возгласа. Хильперик методично, с холодной яростью, рубил деревянную кровать, орудуя мечом, словно мясницким тесаком, соломенный тюфяк, набитый конским волосом матрас, подушки, покрывала, резные деревянные столбики, возвышавшиеся по краям. Затем он остановился так же внезапно, как и начал. Когда принц повернулся к своему воину, его лицо было блестящим от пота, но спокойным, словно освещенным какой-то новой надеждой. По-прежнему не говоря ни слова, он отстранил Ансовальда и вышел.

Когда они спустились, кругом царил переполох. Вторжение людей Хильперика наконец разбудило нескольких стражников, с которыми, впрочем, наемники быстро справились. Слуги жались по углам. Мужчин и женщин в одних рубашках, поднятых прямо с постелей, группами приводили вниз и оставляли под охраной наемников. Порой дорогу Хильперику преграждало чье-то лежавшее на полу тело — пьяного или убитого, — и он не глядя перешагивал через него. Минуя залы и коридоры, бесцеремонно отстраняя с дороги всех встречных, он наконец достиг своей цели и только тогда ненадолго остановился, словно в нерешительности, прежде чем открыть дверь.

Фредегонда сидела на кровати возле спящего — Хловиса. Увидев на пороге силуэт Хильперика, ничем не отличавшегося в полусумраке коридора от любого другого вооруженного человека, она вскочила одним прыжком и мгновенно оказалась перед ним с ножом в руке. Это длилось всего миг, но он наполнил Хильперика восхищением, гордостью и любовью. Ее поза, выражение лица, твердость, с которой ее рука сжимала нож, — все говорило о том, что она готова сражаться — не только для того, чтобы защищаться, но чтобы победить, чтобы убить.

При свете свечей формы ее тела отчетливо вырисовывались под тонкой рубашкой, что еще усилило волнение Хильперика.

«Мир — для тех, кого я люблю, война — для наших врагов…»

Когда он вышел из тени, лицо Фредегонды преобразилось: страх уступил место удивлению, затем сменился выражением облегчения и счастья. Она бросилась к нему и обвила руками его шею — в этот момент Хильперик ощутил наивысшую полноту жизни. Ее теплое гибкое тело под ночной рубашкой, запах ее волос, сладость ее губ, самозабвенно прижимавшихся к его губам… Он слегка приподнял ее, вошел в комнату и, закрыв за собой дверь, прижал ее к деревянной створке. Потом, задрав на ней рубашку, принялся лихорадочно гладить ее бедра, груди, ягодицы. Несколько мгновений они прижимались друг к другу, охваченные одинаковым исступлением, позабыв о стражниках в коридоре, о младенце, спящем в нескольких шагах от них, — обо всем, кроме своей страсти. Но длинный кожаный гамбезон Хильперика был слишком тяжелым и облегающим, чтобы позволить ему удовлетворить свое желание, и в конце концов обоюдное возбуждение угасло. Принц отстранился от Фредегонды и уже собирался раздеться, но девушка жестом остановила его.

— Сеньор, я слышала крики и звон оружия… Что происходит?

— Не бойся… Я пришел забрать то, что мне принадлежит, но этого здесь не оказалось. Больше не будет сражений, все кончено…

— Сеньор, я не знаю, насколько это важно, но доместикус и его люди уехали с повозкой вчера вечером.

— Что ты сказала?!

— Я их видела, вот отсюда, — продолжала Фредегонда, указывая на узкое окно комнаты. — Они уезжали в большой спешке — вооруженные люди верхом на лошадях, пятеро или шестеро. И еще у них был сундук — такой тяжелый, что только четверо мужчин могли сдвинуть его с места, с помощью шестов с крючьями. Они погрузили его на повозку и тут же уехали.

Некоторое время Хильперик молча размышлял. Потом заставил себя улыбнуться и погладил девушку по щеке:

— Ты спасла мне жизнь… Одевайся и одень моего сына, хорошо? Ты поедешь со мной. Поторопись. Там, внизу, приготовят лошадь для тебя.

Ансовальд со своим отрядом ждал его за дверью.

— Я доверяю тебе своего сына, — сказал Хильперик не останавливаясь. — Отвези его к матери в Париж. Там ты найдешь и Дезидериуса. Соберите там людей, сколько возможно, не привлекая к себе внимания, и ждите от меня известий.

Последние распоряжения он отдавал, уже спускаясь по лестнице вниз:

— Пусть два человека проводят ко мне женщину, которая выйдет из этой комнаты! И со всеми почестями! Вы отвечаете мне за ее жизнь!

Быстро сбежав вниз по ступенькам, Хильперик миновал череду комнат и залов и оказался на улице, где его уже ожидали Берульф и остальные воины. Два десятка стражников, прежде охранявших виллу, сгрудились у стены, освещенные факелами наемников. Хильперик поочередно осмотрел их, одновременно переводя дыхание, прежде чем обратился к своим людям.

— Тибер покинул виллу сегодня вечером, с несколькими людьми и повозкой.

— Да, государь.

Хильперик нервно дернул головой и испустил глубокий усталый вздох, в то время как Берульф, вначале немного удивленный его взвинченностью, начал понимать, что принц считает именно его виновным в бегстве доместикуса. У Берульфа не было ни малейшего намерения оправдываться и тем более — извиняться. Если ему придется выдержать гнев Хильперика — что ж, это было в порядке вещей. В конце концов, принц ничего не сообщал ему о своих планах. В его задачу входило подняться на барбакан и в условленный час открыть ворота, что он и сделал. Когда он увидел выезжающую из ворот повозку в сопровождении эскорта, ему и в голову не пришло поднимать тревогу по этому поводу.

— Ты знаешь, куда они поехали? — повернулся к нему Хильперик.

— Нет, государь, но они направились на восток.

— На восток? Ты уверен?

Не дожидаясь подтверждения, Хильперик принялся быстро соображать. Если бы Тибер поехал на запад, в Суассон, уже нельзя было бы ничего сделать — город находился всего в нескольких лье. Но на востоке были только леса и пустынные равнины, тянувшиеся до самого Реймса… Все еще было возможно…

— Эта повозка… — наконец проговорил он. — В ней увезли сокровища моего отца. За ними я и прибыл.

Он сделал нетерпеливый жест рукой, предупреждая протесты Берульфа.

— Ты не мог об этом знать. Это моя вина, мне надо было рассказать тебе… Да и тогда ты не смог бы ничего сделать. Кто-то предал нас, иначе Тибер не уехал бы так быстро… Без сомнения, один из этих головорезов-наемников. Он был настороже, возможно, даже следил за тобой… Ну ничего, мы его отыщем.

Он кивнул словно самому себе, как бы придавая себе уверенности. Усталость начинала сказываться. Близился рассвет, и предстоит долгий путь верхом — несколько часов по ледяному холоду. Хильперик движением подбородка указал на плененных стражников, выстроившихся вдоль стены.

— Придется брать с собой кого-то из этих, — проворчал он. — Сходите за лошадьми и поищите здесь других. Побыстрее.

Он приблизился к пленникам на достаточное расстояние, чтобы они его узнали и он, в свою очередь, смог их рассмотреть. Тибер конечно же забрал с собой лучших. Оставшиеся были или слишком юными, или слишком старыми, слишком толстыми или слишком пьяными. Однако ему требовались люди. Наемников было явно недостаточно, чтобы проверить все дороги на восток.

— Вы знаете, кто я, — сказал он устало и негромко, так, что вряд ли даже все его расслышали. — Ваш господин уехал с сокровищем моего отца, а вас оставил здесь, чтобы я вас убил или вы убили меня. Это сокровище я верну, с вами или без вас, но те, кто мне поможет, получат по десять серебряных денье за каждый день похода. Решайтесь!

Люди опустили головы — то ли оттого, что не поняли, то ли ни у кого не нашлось достаточно храбрости или алчности, чтобы последовать за принцем. Лишь один выдержал его взгляд.

— Это сокровище не твое, и ты еще не король, Хильперик. Можешь убить нас, это ничего не изменит.

После мгновенного замешательства Хильперик слабо улыбнулся и развел руки беспомощным жестом.

— Ты прав…

Он кивнул, все еще улыбаясь, и сделал вид, что собирается отойти. Но вдруг резким движением повернулся, выхватил меч и изо всех сил обрушил его на стражника, разрубив тому основание шеи с такой силой, что сломалась ключица, а клинок, залитый кровью, потоком хлынувшей из раны, вошел в тело почти на десять дюймов.

— Он был прав, — повторил Хильперик. — Видите? Я действительно могу вас убить.

В свете факелов он стоял над агонизирующим телом жертвы, все еще сжимая в руке меч. Глаза его сверкали, на лице были пятна крови, которые он не торопился стереть.

Все остальные предпочли последовать за Хильпериком.

* * * * *

Наутро в воздухе закружились первые снежинки. Снег был еще не слишком густым, чтобы долго оставаться на влажной земле, но покрыл тонким слоем плащи, волосы и бороды всадников; вся природа погрузилась в тревожное безмолвие, раскисшая дорога, поля и небо превратились в бесформенную серую массу. Хильперик и его люди ехали медленно и слегка подремывали в седлах, убаюканные размеренным ходом коней. Внезапно чей-то громкий оклик пробудил всех разом. Это оказался всадник из другого, отряда — того, что последовал вдоль реки по направлению к Реймсу. Посыльный сообщил, что они заметили Тибера и его людей, и что повозка по-прежнему с ними.

Но вместо того чтобы приказать пустить коней галопом, Хильперик подошел к лошади Фредегонды и помог девушке спешиться. Потом, не выпуская ее руки из своей, он подвел ее к относительно сухому пню и усадил на него.

— Эй, спешивайтесь все! — велел он остальным. — Надо выпить и поесть!

Его люди исполнили приказ — медленно, с заметными усилиями, слишком уставшие, чтобы как-то отреагировать.

— Отдохнем немного, — продолжал Хильперик преувеличенно бодрым тоном, слишком бодрым для такого раннего часа и непогоды. — Наберемся сил для охоты! Несите сюда все, что у вас есть, волки мои, и будем пировать! И назовите мне свои имена, чтобы я помнил о вас, если Бог оставит нас в живых до завтра! Проклятие! Завтра мы либо все будем мертвы, либо разбогатеем — вот что нас ждет!

Дрожа от пронизывающего холода, несмотря на подбитый мехом плащ, Фредегонда наблюдала за принцем. В происходящем ощущалось что-то нереальное. Она разглядывала профиль Хильперика, выделявшийся на окружающем сером фоне, его длинные черные волосы, чуть отросшую бороду и особый хищный блеск в глазах. Этот человек был принцем и скоро должен был стать королем. И он был ее любовником. Однако она ничего о нем не знала, кроме его тела и его желаний. Почему она сейчас здесь, на этой размокшей дороге, смертельно уставшая, с ломотой во всем теле, особенно в ногах и спине, одеревеневших от поездки верхом, в сырой и забрызганной грязью одежде, с растаявшим снегом на волосах, рядом с этим женатым человеком, чьего ребенка она охраняла всего несколько часов назад? Она последовала за Хильпериком, не задавая вопросов, среди ночи, в окружении вооруженных людей, блеска факелов, ржания лошадей, лязга оружия. Лошадь ей досталась стройная и беспокойная, ничуть не похожая на тех рабочих лошадей, мощных и спокойных, на которых ей доводилось ездить прежде. Но Фредегонда совсем не чувствовала страха. Она не боялась ни своей лошади, ни этих людей, ни того, что произошло на вилле Брэн, ни убитых. Они уехали, сопровождаемые глухим ворчанием всадников и мерным убаюкивающим постукиванием копыт по истоптанной земле. И только сейчас, когда Хильперик впервые за долгие часы оказался рядом с ней, вся абсурдность этой ситуации впервые стала ей очевидна. Они вдвоем сидели на пне у обочины дороги, словно король и королева на троне, и люди Хильперика осмеливались смотреть на них лишь украдкой. В их глазах Фредегонда увидела то, чего до сих пор никто по отношению к ней не проявлял, — почтение. Эти люди относились к ней с почтением!

Один из них, порывшись в своей холщовой сумке, достал оттуда хлеб и кусок вяленого мяса, твердого, как дерево. То и другое он слегка протер рукавом, прежде чем неловким жестом предложить принцу и его спутнице.

— Я Бертрам, ваша милость, — назвался он.

— Порежь-ка это все, Бертрам! Ты скоро получишь собственную землю!

Еще один воин подошел к ним с дорожной флягой.

— А я тебя знаю! — заявил Хильперик.

— Да, сеньор, я Даг, сын Эбрешера, вашего наставника по оружию.

— Я помню, да… Ты метал топор, как никто, но что до меча и скрамасакса — тут я все же был лучше!

— Надо бы проверить… Я с тех пор не терял времени даром!

Хильперик расхохотался, жадно впился зубами в ломоть мяса и принялся энергично его пережевывать. Фредегонда не отрывала от него глаз. Остальные собрались вокруг них, достали свои скудные съестные припасы и разделили на всех. У одних были такие жуткие разбойничьи лица, что при взгляде на них становилось страшно: иссеченные шрамами, с выбритыми лбами, взлохмаченными усами и бородами. Другие, казалось, вряд ли были способны удержать в руках меч. Среди них были и те, кого Хильперик заставил следовать за собой уже в крепости. Однако в этот момент они были сплоченным отрядом, собравшимся вокруг своего сеньора, — шумные и веселые, они готовы были сражаться за него, словно не было ночной усталости, грязной дороги, снега, от которого намокли плащи. И Хильперик выглядел так же — непринужденный и веселый, с явным наслаждением поедающий хлеб и вяленое мясо, такое соленое, что от него щипало язык.

Это не было циничным расчетом, умышленным трюком, чтобы искусственно вызвать воодушевление у своего небольшого отряда, — так мог бы поступить римлянин. Это была самая что ни на есть естественная манера поведения. Когда приходило время сражаться, для франков больше не существовало короля — все были воинами и все были равны, сражаясь бок о бок, и жизнь каждого зависела от общей силы и сплоченности.

Когда каждый из них по просьбе Хильперика назвал себя и разложил у ног съестные припасы, Фредегонда тоже ощутила потребность сделать какой-нибудь значимый жест. Без долгих раздумий она поднялась и чуть отстранилась от Хильперика, чтобы оказаться стоящей прямо перед ним. Затем она сделала глубокий реверанс.

— А я — Фредегонда, — сказала она. — Служанка моего сеньора Хильперика, которому мне нечего предложить, кроме своей жизни, но я отдам ее, если он того пожелает.

Смешки и разговоры стихли. Она договорила в полной тишине, между тем как Хильперик смотрел на нее с выражением, которое она не смогла точно определить. Был ли он позабавлен или растроган?

— Ну, я так думаю, — заявил какой-то молодец, сидевший рядом с ней, — что это самое лучшее блюдо из всех, что предложили сеньору сегодня утром!

Все расхохотались, и Хильперик вместе с остальными.

— Подождите, я его как следует распробую!

И на глазах у своих спутников, которые дружно захлопали в ладоши, он поднялся, обнял Фредегонду и крепко поцеловал ее. На этот раз она не закрывала глаза. Она видела, как он на нее смотрит, упиваясь этим поцелуем.

— Воистину королевское лакомство! — воскликнул он, наконец отстранившись от нее. — Слишком хорошо для таких мужланов, как вы!

Под добродушный смех мужчин, Хильперик снова сел и крепко сжал руку Фредегонды, занявшей прежнее место рядом с ним. Она попыталась улыбнуться, но не поднимала глаз, чтобы не видеть никого из окружающих, — она чувствовала, что краснеет. Бесстыдная откровенность их поцелуя смутила ее до глубины души, но тем не менее в этом жесте принца было что-то трогательное. В нем была гордыня, причину которой она даже до конца не понимала, — настолько ей было трудно представить, что Хильперик может гордиться ею и считать честью для себя держать ее в объятиях. Но в этом была также демонстративность, почти бесцеремонность, с которой ей примириться нелегко было. Она не сказала ни слова до тех пор, пока они снова не тронулись в путь, — лишь искоса смотрела на Хильперика, и тот, должно быть, почувствовал перемену в ее настроении. При виде его помрачневшего лица и сурового взгляда Фредегонда испытала даже некоторое утешение.

Вскоре, впрочем, помрачнели и остальные. После нескольких лье пути хорошее настроение у всех окончательно испарилось. Когда они наконец присоединились к другой группе всадников, все были одинаково хмурые.

Берульф, возглавлявший второй отряд, даже не потрудился скрыть свое присутствие от беглецов: они следовали за повозкой и охранявшим ее малочисленным эскортом на расстоянии полета стрелы, придерживая коней. Велев Фредегонде оставаться позади, Хильперик мелкой рысью подъехал к Берульфу.

— Тибер с ними? — спросил он.

— Да, вон он, в синем плаще…

— Странно, что они не пытаются убежать.

— Им не уйти далеко, и Тибер это знает. Смотри… И Берульф указал подбородком на глубокие колеи, оставленные на дороге цельными деревянными колесами тяжело нагруженной повозки.

— Хорошо, — прошептал Хильперик. — Пришло время с этим покончить.

И прежде чем его рыцарь успел что-то ответить, он пришпорил коня и помчался прямо к доместикусу королевской виллы.

Тибер был уже пожилым человеком — ему было около пятидесяти. Он различил лицо Хильперика лишь тогда, когда принц оказался в нескольких туазах от него. В тот миг, когда Хильперик ослабил поводья, он заметил в руке доместикуса дротик — буквально за мгновение до того, как тот метнул оружие. Хильперик инстинктивно вскинул щит. Острый наконечник дротика вонзился в щит с гулким стуком. Едва Тибер попытался выхватить меч, Хильперик, отбросив щит, резко направил своего коня прямо на него, отчего оба их жеребца испуганно заржали. Сжимая в правой руке меч, а в левой — скрамасакс, Хильперик налетел на противника. Потеряв равновесие и судорожно ловя ртом воздух, Тибер попытался отклониться назад, чтобы избежать удара, но было уже слишком поздно. Хильперик наискось рубанул его мечом, и этот мощный удар рассек кольчугу и кожаный гамбезон, но смертельный удар был нанесен кинжалом, который принц сжимал в левой руке. Длинный острый клинок глубоко вошел в живот доместикуса.

В это время конь Хильперика подался назад, и принц выпустил рукоять кинжала. Берульф и его люди тем временем окружили спутников Тибера и охраняемую ими повозку, держа оружие наготове.

Никто не шелохнулся. Каждый заметил длинные волосы Хильперика, привилегию носить которые имели только особы королевского дома Меровингов. Кроме того, они не могли не оценить численного превосходства нападавших. В тех случаях, когда битва заведомо не могла быть выиграна, франки не сражались. Не было никакой чести в том, чтобы умереть ни за что. Неподвижно замерев в седлах, с непроницаемым выражением на лице, они позволили себя окружить и молча смотрели на агонию своего предводителя. Ибо Тибер был все еще жив. Выронив щит, он шатался в седле, его глаза и рот были широко раскрыты, а длинное лезвие скрамасакса все еще торчало в животе, из раны на ноги потоком стекала кровь.

Фредегонда подъехала к остальным именно в этот момент. От вида ужасного зрелища у нее одновременно сдавило горло и сердце. Все эти люди, неподвижные, мрачные и молчаливые, стояли вокруг Хильперика и шатающегося в седле доместикуса, тоже пугающе безмолвного, как и все они, но корчившегося так, словно его подвергли невидимой им пытке. Ни один человек не попытался прийти к нему на помощь или хотя бы прикончить из сострадания, и вскоре доместикус рухнул на землю и перестал дышать. Молодая женщина судорожно стиснула поводья и, нагнувшись, прижалась к шее лошади, чтобы справиться с конвульсивной дрожью. Стало быть, вот каковы те самые честь и слава сражения, о которых они постоянно с гордостью рассуждали! Это из почтительности они заставили Тибера так страдать?

Глядя в этот момент на Хильперика, выпрямившегося в седле и словно одеревеневшего, на его суровое лицо, прилипшие к вспотевшему лбу волосы и окровавленные руки, она подумала, что так, наверное, и выглядели те ужасные варвары, о которых долгими вечерами рассказывали старики в деревне. В нем чувствовалась не просто жестокость — по крайней мере не только она… Видя его таким, Фредегонда понимала, что ей предстоит еще многое узнать, прежде чем понять его и его суровый народ воинов.

Хильперик, как и все, долго смотрел на тело своего поверженного врага, прежде чем отвернулся и взглянул на своих людей. Потом, не сказав ни слова, легко ударил пятками в бока своего коня и направился к ним. Враждебная, но в то же время сдержанная манера людей Тибера позволила ему долго хранить молчание. Потом он быстро окинул взглядом свой собственный отряд: несколько преданных ему людей, но в большинстве это были наемники, едва ли не разбойники с большой дороги, а также стражники, уведенные им из крепости. Мало у кого был довольный вид — в основном на лицах читались усталость и безразличие.

Хильперик вложил меч в ножны, спустился с коня, подошел к телу доместикуса и перевернул его ногой. Потом резким движением выдернул скрамасакс из тела Тибера и вытер клинок об одежду убитого. Склонившись над ним, принц заметил на его шее кожаный ремешок. Осененный внезапной догадкой, он перерезал ремешок и потянул к себе. На нем висели два тяжелых ключа. Хильперик ухмыльнулся и, сжав ключи в кулаке, приблизился к повозке, на которой стояли сундуки Хлотара. Он ограничился кивком, и два человека, сидевших в повозке, поспешно спрыгнули на землю, оставляя Хильперика наедине с сокровищами.

Принц появился перед своим маленьким войском некоторое время спустя, с сияющим видом, держа перед собой в охапке собственный плащ, словно дорожный мешок. Он подошел прямо к Берульфу, вытащил из складок плаща полную горсть золота и высыпал ему в ладонь. Потом повернулся к остальным.

— Золото! — воскликнул он. — Я обещал вам по десять серебряных денье, но теперь заплачу вам золотом! Десять, двадцать золотых су для каждого из вас! Вы сможете купить на них и лошадей, и женщин, все, что захотите!

Еще не договорив, он расстегнул фибулы, удерживающие плащ на плечах, и под восторженные восклицания франков расстелил его на земле. Груда золотых королевских solidi сияла на фоне темного плаща, как солнце.

— Берульф, раздели монеты! — велел Хильперик. — Всем поровну, включая людей Тибера!

Все быстро соскочили с коней и столпились вокруг рыцаря принца и груды золота, слишком пораженные этой неожиданной удачей, чтобы поверить в нее. В спешке некоторые из них даже наступали на мертвое тело доместикуса… Хильперик расхаживал перед ними туда-сюда, словно хищник в клетке.

— Тот, кто захочет последовать за мной и принесет мне присягу в верности, получит вдвое больше, когда мы окажемся в безопасности! — объявил он. — Богом клянусь! Принесите присягу вашему новому королю — и я сделаю вас богатыми людьми!

Он замолчал, переводя дыхание, и посмотрел со снисходительной улыбкой на толпу франков, которым Берульф и его люди отсчитывали деньги. Потом он перевел взгляд на Фредегонду. Она продолжала оставаться в седле на некотором расстоянии от них, ее лицо было наполовину скрыто капюшоном плаща. Хильперик видел только ее губы — и они улыбались ему.

— Все мое королевство за один поцелуй, — улыбнулся он, приближаясь к ней.

Фредегонда все еще дрожала, но уже только от холода. Она распахнула плащ и склонилась к Хильперику, с каким-то новым блеском в глазах.

— У вас еще нет королевства, сеньор.

— У меня есть все, что нужно, чтобы получить его. Надежные сторонники и столько золота, чтобы приобрести их в тысячу раз больше… Завтра я стану настоящим королем!

Фредегонда откинула капюшон.

— А я?

Хильперик ничего не ответил. Берульф закончил дележ и подошел к ним, держа в руках свернутый плащ принца.

— Что теперь? — спросил он. — Куда мы едем?

Хильперик еще некоторое время смотрел на свою возлюбленную, потом отстранился от нее, взял плащ и быстрыми шагами вернулся к своему коню, сопровождаемый Берульфом. Воцарилось тишина. Все снова сели на коней, ожидая приказов.

— Итак, куда же мы направимся? — Хильперик вновь принялся расхаживать из стороны в сторону. — В Реймс? Но кто знает, не отправил ли Тибер туда гонцов, чтобы они подготовились к защите? В этом случае я буду в глазах всех выглядеть беглецом. Нет, мы едем в Париж. Во дворец Хильдебера — самый красивый, самый богатый. То, что отец возил в сундуках, — жалкие крохи, немного золотых монет и драгоценностей. Все остальное, должно быть, там. В конце концов, моя жена и дети — тоже там!

Берульф приглушенно фыркнул и слегка покачал головой. Он подождал, пока Хильперик сядет в седло и только тогда задал вопрос, не дававший ему покоя:

— А она, сеньор? — рыцарь незаметно кивнул на Фредегонду. — Ее ты тоже повезешь в Париж?

Хильперик ответил не сразу. На расстоянии полета камня Фредегонда перехватила его взгляд, прямая и горделивая среди всех этих вооруженных людей, несмотря на свою хрупкость. В бледно-сером свете дня ее волосы, глаза и рот четко выделялись на необыкновенно бледном лице. Она была не просто красива В ней чувствовалась сила, далее большая, чем в большинстве этих мужчин.

— Конечно, я возьму ее с собой, — прошептал он. — Когда-нибудь она станет моей королевой!

Это было безумие. В этом не было никакого смысла. Я так никогда и не узнала, верил ли Хильперик на самом деле в успех своего предприятия, или же он ввязался в эту кровавую авантюру с одной-единственной целью — заявить о себе и заставить братьев с собой считаться. Возможно, он не заглядывал так далеко. Может быть, он просто захотел любой ценой стать королем. Все эти годы я никогда не могла с уверенностью сказать, что полностью понимаю мотивы их действий — Хильперика, Гонтрана, Зигебера и остальных… Сколько раз я видела их смеющимися, когда впору было плакать, сражающихся, когда все было потеряно, пронзающими врагов и не щадящими близких? Будет ли такое странное понятие о чести свойственно и тебе? У меня почти нет в этом сомнения, поскольку тебя тоже воспитают так…

Тогда я была уверена, почти так же твердо, как сейчас, что живу последние часы. Мы бы не удержались в Париже с таким небольшим числом людей. Пришли бы другие и убили бы нас обоих.

Я решила умереть рядом с Хильпериком и жила в эти сумасшедшие дни с ощущением, смертельного наслаждения. Вели бы еще не было так холодно и этот дворец на Сене не был таким мрачным… Я помню нескончаемый дождь и могильный холод. Раздобыть дрова каждый раз удавалось только с большим трудом. Если бы меня не было там, возможно, Хильперик ушел бы вместе с войском и разбил походный лагерь, вместо того чтобы ждать своих братьев во дворце. Это было хуже всего — ожидать часа своей смерти посреди такого запустения.

Глава 7. Король Парижский

Спустя некоторое время после того как Хильперик занял Париж и объявил себя королем, холод окутал столицу ледяным саваном. Вода в Сене замерзла, а общий вид города производил такое гнетущее впечатление, что многие невольно думали о небесной каре.

Взять город оказалось не более чем простой формальностью. Несколько солдат, охранявших въезды, готовы были служить любому, кто им заплатит, — чего они не могли ни от кого дождаться уже очень давно, — если только принц не захотел бы устраивать сражение под стенами древней столицы Хловиса, Небольшое войско Хильперика было достаточно внушительным, чтобы произвести впечатление на чернь, а также для того, чтобы занять две башни возле двух мостов, откуда открывался въезд в город. Однако этот успешный захват одновременно сделал очевидной и слабость нового хозяина Парижа, Хильперик быстро миновал разбросанные городские предместья, тянувшиеся по правому берегу Сены, и пересек реку, направляясь во дворец, — без всяких почестей и торжеств. Ни приветственных криков, ни знамен, ни цветов, устилающих дорогу… Лишь немногочисленные зеваки, которым с наступлением зимы было нечем заняться, вышли на улицы посмотреть, что происходит, а заодно получше разглядеть нового короля. Но те, кто успел мельком взглянуть на него, увидели молодого человека с мрачным взглядом и надменным выражением лица, который то и дело пришпоривал коня, проносясь по узким улочкам, словно боялся погони. Узнать в нем франкского принца проще было по длинным волосам, чем по манере держаться.

Однако ничто не нарушило его плана. Ничто, кроме самого главного: этот план оказался всего лишь химерой. Хильперик был воспитан в традициях преклонения перед богатством и безграничного почтения к могущественным особам. Эти богатство и могущество в его глазах воплощал собой даже не столько его отец, сколько его дядя, Хильдебер, король Парижский. Говорили, что сокровищ, собранных им в подвалах дворца на острове Сите, больше, чем у императора Константинопольского… Но Хильдебер был уже три года как мертв, и от этих сокровищ ничего не осталось. Дворец, который некогда служил резиденцией Юлиану Отступнику, потом самому Хловису, теперь был просто гигантской декорацией, пустой оболочкой, по коридорам которой гулял ветер, мрачно завывая и хлопая кожаными занавесями, уцелевшими кое-где на редких окнах. Пустой, ледяной и мрачный. Гробница. Склеп… Немногочисленные слуги, которые еще жили здесь, исчезали, как призраки, еще до того, как их успевали окликнуть. Когда удавалось разглядеть их поближе, было очевидно, что они скорее напоминают нищих, чем дворцовых обитателей. В кухнях не было ничего съестного, очаги давно потухли, конюшни и стойла опустели. И сам остров был под стать дворцу: словно осевший позади своих толстых каменных стен, он напоминал корабль, неподвижно застывший посреди Сены. Большая часть горожан, которых в древней столице Хловиса насчитывалось около пяти тысяч, обитали на левом берегу, по обе стороны длинной мощеной улицы, называвшейся Кардо, которая тянулась, постепенно уходя вверх по возвышенности, до самого горизонта, к Сансу и Орлеану. От римских терм ничего не осталось, и древние арены, отмечавшие западную границу города, тоже были разрушены. Город буквально лежал в руинах…

Сердце Хильперика сжималось от дурных предчувствий, когда он велел старику, исполнявшему обязанности дворцового управителя, проводить его в подвалы. Старик показал ему несколько пустых сундуков, покрытых плесенью, — все, что осталось от сокровищ Хильдебера…

— Здесь было больше золота, чем в Константинополе… — онемевшими губами прошептал принц.

— О, да, сеньор… Целые сундуки, полные золотых су, дорогой посуды и украшений… А потом наш король захотел спасти свою душу.

В конце жизни Хильдебер потратил все свои богатства, которые так долго и алчно копил, на пожертвования беднякам. Твердо убежденный, что нет такой вины, которую нельзя было бы искупить с помощью денег, он искренне надеялся таким образом успокоить свою совесть. Он опустошил все свои сундуки до самого дна, и в результате ни в Париже, ни в его окрестностях не осталось ни одного нуждающегося. Затем по настоянию епископа Германия[38] король велел переплавить всю свою золотую и серебряную посуду, чтобы оплатить строительство каменного собора, посвященного Деве Марии, прямо напротив дворца, на другом конце острова…

С наступлением вечера Хильперик мрачно смотрел с высокого донжона[39] на огороженную монастырскую территорию, над которой возвышался собор Девы Марии. С ним бок о бок соседствовал старинный собор Сен-Этьенн,[40] ветхое деревянное строение, которое, однако, ни у кого рука не поднималась разрушить, — не считая множества церквей, аббатств и часовен на острове и на левом берегу Сены.

В серых сумерках его взгляду представало воплощенное безумие Хильдебера.

В то время как стены дворца источали влагу и самые прочные ткани в его покоях покрывались плесенью в считанные дни — монашеские обители поражали роскошью, а их владения — обширностью, начиная с двух раззолоченных церквей вплоть до острова Сен-Мари,[41] где монахи пасли свои стада и который по этой причине парижане называли Коровьим островом. Вот на что ушло королевское золото. Неудивительно, что в Париже не осталось ни одного бедняка!

После смерти Хильдебера его брат Хлотар забрал себе то, что еще оставалось. Старый король никогда не чувствовал себя в безопасности в столице своего брата-врага, как, впрочем, и ни в каком другом городе. Опустошив дворец, он быстро вернулся в свои владения на севере. Мало-помалу алчная толпа нищих, куртизанок, золотых дел мастеров, меховщиков, крупной и мелкой знати, лжеученых покинула Париж, оставив вязкие, заросшие тиной берега Сены и несмолкаемый уличный шум ради Суассона или Реймса.

Вот почему город не был защищен — здесь не осталось ничего, что стоило бы защищать — стараясь приободрить себя, Хильперик горделиво выпрямился и еще раз окинул взглядом пустынные предместья. Сколько времени пройдет, прежде чем его братья каким-либо образом отреагируют на его действия? День? Неделя? Сколько людей они приведут с собой, чтобы выдворить его отсюда? Без сомнения, они придут с севера, со стороны леса, холмов и поселка Монмартр. Однако ведь Париж был ничьим до того, как он его занял, поскольку старый Хлотар умер, не разделив свои владения между сыновьями. Осмелятся ли его братья оспаривать у него то, что он уже завоевал? Осмелятся, конечно…

Хильперик глубоко вздохнул, но так и не смог избавиться от ощущения, что в горле стоит ком. Однако в этот вечер нужно было изображать уверенность, встречая своих воинов, а также принимая знать, священников и крупных торговцев, еще оставшихся в этом проклятом городе, — как подобает настоящему королю… И подле него будет его жена Одовера, а Фредегонду он, скорее всего, не увидит даже издалека. От этого тоже становилось еще хуже на душе. Все произошло так быстро, что он даже не знал, где она сейчас. Скорее всего, среди служанок Одоверы, рядом с детьми…

Думая о своей законной жене, Хильперик испытывал смешанное чувство — стыд и одновременно раздражение. Чуть раньше, еще днем, он обменялся с ней буквально несколькими словами — и все. Дезидериус сопровождал ее и сыновей от парижской виллы до дворца в Сите, где их ждал Хильперик. Видя, как Одовера приближается неловкой из-за беременности походкой, сохраняя на лице свое всегдашнее растерянно-тревожное выражение, он остро ощутил, что она во всей этой истории совершенно не на своем месте. Еще раньше, чем она открыла рот, он знал, что она скажет, и это заранее раздражало его.

— Сеньор, наконец-то вы приехали! Неужели это правда — то, что рассказывают в городе? Вы объявили себя королем Парижским?

— Только от вас слышать мне этого не хватало! — проворчал он вместо ответа.

Он отвернулся от жены и с улыбкой, на сей раз искренней, взглянул на обоих сыновей. Младшему, Хловису, было всего два года. На руках Дезидериуса он казался совсем крошечным. Хильперик осторожно погладил его по щеке и дружески хлопнул Дезидериуса по плечу.

— Рад тебя видеть!

— И я рад, сеньор… Судя по тому, что рассказывал Ансовальд, я пропустил много интересного.

— Ничего, еще наверстаешь!

Вспоминая об этом на верху донжона, открытого всем ветрам, Хильперик осознал, что после первой встречи он вообще не говорил с женой. Где она сейчас? Не зная даже этого, он невольно почувствовал угрызения совести. Одовере было страшно, — без сомнения, она боялась за жизнь ребенка, которого носила, и, возможно, даже за его собственную жизнь, — а у него не нашлось даже нескольких слов, чтобы ободрить ее, объяснить свой план, придать мужества. Но этот план сейчас казался абсурдным ему самому, а собственного мужества хватало только на то, чтобы не броситься бежать отсюда со всех ног.

* * * * *

Вечером дворец преобразился. Парадный ужин был устроен в бывшем атриуме,[42] к которому словно вернулось былое великолепие. При свете огромных люстр с многочисленными масляными светильниками даже деревянная и глиняная посуда выглядела достойно. Хильперик потратил немало золота из сундуков Хлотара, чтобы собрать здесь Музыкантов, играющих на флейтах и арфах, — хотя музыка была едва слышна в шуме застольных разговоров, — рассказчиков историй, а также достаточно приглашенных шлюх, чтобы составить компанию всем своим наемникам. В итоге за столами, составленными в виде буквы и, собрались довольно разношерстные сотрапезники — но епископ Германий и его аббаты делали вид, что не находят в этом ничего странного.

Ужин пока не начинался — ожидали прибытия Одоверы со свитой. Однако местное вино уже лилось рекой и мало-помалу опьяняло франков, больше привыкших к пиву. Хильперик был все же не настолько пьян, чтобы забыть о ненадежности этого фальшивого триумфа, оплаченного украденным золотом, однако в эти мгновения, наблюдая за суетившимися слугами, слыша со всех концов стола радостные выкрики своих товарищей по оружию и заискивающие приветствия городских буржуа, он и впрямь готов был ненадолго поверить, что находится в начале славного правления. Даже натянутая вежливость епископа Германия его радовала, поскольку свидетельствовала о том, что тот, хоть и против воли, вынужден считаться с ним.

В течение часа они оба обменялись лишь обычными приветствиями, но молодой король не мог не догадываться о том, что этот прелат, достаточно безумный или достаточно могущественный для того, чтобы разорить его дядю Хильдебера, прибыл оценить его, Хильперика, — определить его силу, богатство, а заодно и степень набожности. Позже, во время ужина, между ними начнется искусная словесная игра, полная хитростей и ловушек, под видом дружеского общения… Хильперик предвкушал этот момент почти с наслаждением.

Внезапно он очнулся от своего блаженного оцепенения, которое уже почти начало переходить в дремоту, вдруг осознав, что все разговоры смолкли и в установившейся тишине стало наконец слышно музыкантов. Взглянув на колоннаду и мраморный портик, ведущий наружу, он увидел Одоверу, которая в золотистом полусумраке атриума казалась чуть светящейся. На ней было светлое одеяние из шелка и парчи, достаточно просторное, чтобы отчасти скрыть ее положение. Как обычно, на ней было много драгоценных украшений. Лоб охватывала роскошная золотая диадема, инкрустированная эмалями. Позади нее шел человек, в котором Хильперик не сразу и с некоторым усилием, преодолевая действие винных паров, узнал Берульфа, на нем был длинный красный плащ, и с первого взгляда могло показаться, что вошла римская императрица в сопровождении центуриона — роскошное зрелище, достойное мозаики.

Хильперик уже хотел подняться и произнести тост за здоровье своей супруги, но этому помешали два обстоятельства: прежде всего количество выпитого вина, от которого у него могли подкоситься ноги, если бы он встал, а также появление следом за Одоверой еще одной женщины. Хильперик раскрыл рот и буквально впился в нее глазами. На Фредегонде было простое зеленое платье без всяких украшений, очень скромное по сравнению с нарядом ее госпожи, однако очень изящно облегавшее ее и подчеркивавшее все изгибы ее тела. Она двигалась легко и грациозно, тогда как Одовера спотыкалась чуть ли не на каждом шагу. В довершение ко всему она обратила на него взгляд своих глаз, сиявших ярче изумрудов, с таким откровенным желанием, что он почувствовал едва ли не смущение.

Если епископ Германий, сидевший рядом с ним, что-то и заметил, то не подал виду. При приближении новой королевы Парижской он встал и почтительно поклонился — то же самое вслед за ним сделали и священнослужители всех рангов, присутствовавшие здесь. Знатные гости волей-неволей последовали их примеру, а следом за ними — воины Хильперика и, наконец, он сам — к величайшему замешательству Одоверы, для которой такое проявление всеобщего почтения было мучительно. Она села рядом с мужем, не произнеся ни слова и не поднимая глаз. Щеки ее пылали.

Хильперик тоже сел, он был весел, и ему снова захотелось промочить горло. Потянувшись к своему кубку, он заметил взгляд Германия, а также Берульфа, сидевшего возле епископа. И еще одного священника, чьего имени он не запомнил. И, с другого конца стола, — какой-то шлюхи с матово-бледной кожей и бараньими кудряшками. Все смотрели на него. Подавив поднимавшийся в нем приступ гнева, Хильперик внезапно понял, что все ждут от короля приветственной речи, прежде чем приступить к ужину. Медленно, со всем достоинством, на какое еще был способен, он встал, поднял свой кубок и поставил его обратно на стол, не поднося к губам, — кубок был пуст.

— Сегодня вечером, — он широким жестом обвел атриум — дворец возродился! Король… король вернул его вам!

Он покосился на епископа, сидевшего рядом с ним, слегка поморщился и вскинул подбородок.

— Мой отец не любил Париж… Он не любил вас. Но я — я люблю! Именно здесь, в Париже, я хочу основать свою столицу, и вокруг этого города я буду создавать свое королевство!

Послышалось несколько приветственных восклицаний, но лишь со стороны его людей. Все остальные молчали.

— Я прибыл сюда за сокровищами, признаю это… Но монсеньор епископ расскажет вам лучше меня, что истинное сокровище — это не золото и не драгоценности. Нет… Нет, единственное настоящее богатство приходит не от людей, не от земель. Величайшая сила короля, величайшее его достояние… это его воля!

По тому, как резко епископ Германий изменился в лице, было очевидно, что он совсем не ожидал подобного заключения. Он нахмурился и уже поднял руку, словно собираясь вмешаться, но Хильперик на него не смотрел Воодушевленный собственной речью, он уже обращался только к своим воинам, а вскоре — лишь к одному едва различимому силуэту Фредегонды, остававшейся на другом конце зала, под римским портиком.

— Я стал королем, потому что так захотел, и потому что вы поверили в меня! И вот мы в Париже, во дворце Хловиса, — благодаря своей храбрости и решительности: Отныне никто и ничто не помешает нам распоряжаться тем, что мы завоевали, и жить по своей воле — как хотим и с кем хотим!

Его люди вскочили с мест и встречали каждую фразу короля громкими криками одобрения. В завершение своей речи Хильперик выхватил из ножен скрамасакс и изо всех сил вонзил его в столешницу.

— Вот в чем наша сила! — воскликнул он. — И вот что ожидает того, кто встанет у нас на пути! Истинное могущество исходит только отсюда!

Истощенный этой громкой речью, он буквально рухнул в кресло. На лице его сияла дурацкая ухмылка. Остальные франки, по его примеру, тоже принялись потрясать скрамасаксами, похожими на мясницкие тесаки, на глазах перепуганных парижских буржуа. Зал еще долго содрогался от их воплей, пока, наконец, не наступило относительное спокойствие. Тогда с места поднялся епископ Германий. Не говоря ни слова, он обернулся к юному монаху, стоявшему за его креслом, и взял у него свой посох. Затем снова повернулся к королю. Хильперик успел лишь недоуменно взглянуть на него, когда епископ, еще более яростным жестом, чем он сам незадолго до этого, обрушил посох на скрамасакс. Кинжал вылетел из столешницы и упал на пол, со звоном ударившись о каменные плиты. Когда Хильперик и следом за ним его воины снова вскочили с мест, епископ гневным жестом воздел указательный палец.

— Единственное истинное могущество, — загремел он, — исходит от Бога! И ни от кого, кроме Бога! Как ты посмел об этом забыть?

Германия сотрясала дрожь от возмущения. Глаза его впились в короля. Казалось, еще одно слово — и он обрушит свой посох на его голову. Хильперик в изумлении смотрел на епископа, скорее пораженный, чем разгневанный, — он искренне не понимал причины такого негодования Германия. Они долгое время молча смотрели друг на друга, пока, наконец, замешательство короля не переросло в раздражение, на смену ему пришел гнев, а затем — настоящее бешенство.

И именно в этот момент из глубины зала донесся звонкий женский смех. Все одновременно обернулись к той, кого происходящее до такой степени развеселило. Большинство приглашенных не знали ее, но почти все сочли ее смех очаровательным и заразительным. Хильперик вначале был раздражен тем, что она смеется над этой сценой, но вскоре понял, что она смеялась не над ним, а над епископом, и на душе у него полегчало. Одного лишь взгляда на Германия, чье лицо от гнева исказилось почти до неузнаваемости, было достаточно, чтобы Хильперик и сам расхохотался, а вслед за ним и большинство присутствующих.

Вне себя от ярости, епископ вышел из зала, под смех и шуточки франков, в сопровождении остальных священнослужителей, тогда как парижане уткнулись носом в тарелки, чтобы скрыть свое веселье или, напротив, ужас от того, что они стали свидетелями унижения святого человека.

Сидя рядом с королем, неподвижная, словно оледеневшая, Одовера не отрывала глаз от Фредегонды.

* * * * *

Дождь лил, как из ведра, и с высоты своей дозорной башни Хильперик с трудом различал за сплошной серой пеленой лишь смутные очертания города. Звуки тоже сюда почти не доходили, заглушённые стуком капель по черепичным крышам. Однако армии его братьев уже были здесь, где-то на размокшем от грязи правом берегу, и, возможно, ожидали только, пока дождь немного поутихнет, чтобы начать штурм. Невозможно было это узнать и невозможно было дальше оставаться под таким ливнем. Хильперик резко повернулся, покинул свой наблюдательный пост и по спиральной лестнице спустился в караульную, где еще оставались его люди.

Войдя, он встряхнулся, словно промокший пес, и тут же сбросил отяжелевший от дождя плащ. В центре помещения стоял каменный чан, в который были насыпаны горячие угли, — откуда исходило приятное тепло. Хильперик, улыбаясь, приблизился к чану, но его улыбка почти мгновенно погасла. Здесь оставались всего три человека: разумеется, Дезидериус, Берульф и еще какой-то увалень, который напоминал скорее крестьянина, чем воина, однако его лицо показалось Хильперику смутно знакомым. Заметив, что все опустили голову, избегая его взгляда, он тут же понял, в чем дело. Все остальные ушли…

— Они там? — спросил Хильперик.

Дезидериус нахмурился, не вполне понимая, о ком идет речь, но Берульф тут же ответил:

— По крайней мере, отряды Гонтрана. Они уже занимают предместья. Говорят, их отбросили, но это не точно. Армия Карибера на правом берегу. Как тут разглядеть, сквозь этот дождь?..

— А Зигебер? Берульф покачал головой.

— Сколько человек в нашем распоряжении?

— Я не знаю… Мы выслали всадников навстречу отрядам ваших братьев, но они не вернулись. Ансовальд и Бладаст со своими отрядами защищают мосты, но от них тоже нет известий. Может быть, они погибли, взяты в плен, или где-то укрылись, или предали вас — как знать?.. Этот город невозможно защитить, принц. Конечно, можно выдержать осаду во дворце, но без припасов мы там долго не продержимся.

— Что ж, тогда прикажи открыть ворота.

— Сеньор, нет!

— Мои братья решили нанести мне визит, Берульф… Нужно, чтобы я принял их по-королевски. Прикажи открыть ворота, Дезидериус, собери всех стражников, каких найдешь, и приведи их сюда. Пусть, по крайней мере, хоть в этой комнате будет побольше народу. А ты…

— Бертрам, государь.

Хильперику показалось, что при последних словах молодой человек ухмыльнулся, но у него не было времени заострять на этом внимание. Все трое приближенных ушли выполнять его приказы. Оставшись один, Хильперик медленно приблизился к очагу, сжимая рукоять меча и отрешенно глядя на чуть тлеющие угли. Вот так… Уже ничего нельзя сделать, кроме одного, — погибнуть с честью. Его правление длилось всего несколько дней — как раз достаточно для того, чтобы восстановить против себя наиболее могущественного епископа всей территории Франкии… Но все же он правил!

Однако уже очень скоро мрачная задумчивость молодого короля была нарушена шумом, мгновенно распространившимся по всему дворцу. Отовсюду слышались тревожные крики, топот, резкие отрывистые слова приказов, лязг оружия. В караульную влетел Берульф, сжимавший в руке меч. Его лицо пылало, словно в лихорадке. Затем — Дезидериус, чьим единственным оружием была ножка табурета, и с ним — еще с десяток человек. Они едва успели собраться вокруг Хильперика — и буквально в следующее мгновение появились солдаты в коттах кроваво-красного цвета поверх кольчуг, а следом за ними — Карибер.

— Чему обязан удовольствию видеть тебя? — бросил ему Хильперик, по прежнему неподвижно стоявший возле очага.

Карибер покачал головой, невольно усмехнувшись. Он небрежным жестом выпустил из руки топор, чтобы с иронической почтительностью поаплодировать брату. Топор, державшийся на ременной кожаной петле, охватывающей запястье, закачался в воздухе, словно маятник, и каждый мог заметить, что лезвие запятнано кровью.

— Я приехал посмотреть, как ты устроился, — ответил он тем же полушутливым тоном, подхватывая игру младшего, однако ярость, бушевавшая в его глазах, никого не могла обмануть.

— Ну и что скажешь?

— По правде говоря, я разочарован. Ты заслуживаешь лучшего, братец…

Продолжая говорить, Карибер двинулся вперед, и его люди последовали за ним. Несколько шагов — и теперь обоих братьев разделял лишь каменный очаг.

— Это все из-за дождя, — возразил Хильперик. — Под дождем любой город нехорош… Тебе бы стоило приехать весной, в хорошую погоду. Я могу это устроить.

Воины, собравшиеся вокруг Хильперика, переводили взгляды с одного брата на другого и пристально следили за приближением людей Карибера. В горле у них пересохло, дыхание было прерывистым, сердце быстро стучало, пальцы судорожно сжимали рукояти мечей.

В тот момент, когда Карибер обошел очаг, а Хильперик уже готовился выхватить меч из ножен, из коридора донесся пронзительный крик, потом глухой удар от падения чего-то тяжелого на пол. Все обернулись к двери, в которую вновь хлынул поток вооруженных людей. На сей раз у них не было в одежде отличительного цвета — их котты были сшиты либо из шкур животных мехом внутрь, либо из прочной грубой кожи. У большинства голова была выбрита наголо, за исключением одной-единственной длинной пряди волос на затылке. Лица были зверскими, глаза хищно горели. Наемники — саксонцы или тюрингцы… Один из них, очевидно, узнав Хильперика по длинным волосам, небрежно швырнул ему под ноги отрубленную голову Бертрама… Хильперик, как и все его люди, почувствовал, что его мужество ослабевает.

Они все одновременно чуть отступили и сплотились, готовые противостоять своре наемников. В этот момент появился Зигебер. Сопровождаемый двумя рослыми воинами, он без единого слова подошел к очагу и остановился возле братьев. В мерцающем свете углей его кольчуга, покрытая стальными пластинами, казалась огненной, а капли дождя, все еще стекавшие по лицу, были похожи на кровь. Он с трудом переводил дыхание, его длинные темные волосы слиплись от влаги, высокие сапоги были забрызганы грязью. Он долго молча разглядывал Хильперика, На Карибера он едва взглянул и чуть заметно покачал головой в знак отрицания. Удивительно, но старший опустил глаза и отступил, как ребенок, застигнутый за какой-то провинностью.

— Ну что ж, не хватает только Гонтрана, и все наше семейство будет в сборе! — с фальшивой радостью в голосе воскликнул Хильперик.

— Не смей так разговаривать со мной! — произнес Зигебер жестким, почти враждебным тоном, которого Хильперик у него никогда раньше не слышал. — Это твои люди? Пусть они выйдут. Убирайтесь все! Вон!

Несколько стражников, пришедших с Дезидериусом, немного поколебались, но потом все же направились к выходу. Однако сам галл и Берульф остались возле Хильперика. Они одни действительно были готовы умереть ради него.

— У тебя оказалось двое верных людей, — заметил Зигебер. — Этого недостаточно, но уже кое-что… Скажи этим храбрецам, чтобы тоже вышли. Им не причинят никакого вреда… и тебе тоже.

С противоположной стороны очага послышался презрительный смешок. Карибер с явным отвращением на лице покачал головой, но не стал возражать младшему брату.

— Все будет хорошо, — шепнул Хильперик своим людям. — Только одна просьба — пусть один из вас охраняет королеву и наших детей, а другой… другой…

— Да, я понял, — прошептал в ответ Берульф. — Дезидериус отправится к Одовере, а я буду охранять… другую.

Потом он подтолкнул гиганта к двери, и они оба вышли, оставив Хильперика один на один с братьями.

— Ну так что? — обратился к ним Хильперик. — Что вы решили обо мне?

Зигебер мрачно взглянул на него, но ничего не ответил. Он прошептал что-то на ухо одному из наемников, и те в свою очередь вышли. За ними последовали и воины Карибера в красных коттах.

Трое братьев держались на расстоянии друг от друга, по разные стороны очага. Было так тихо, что слышался шум дождя по стенам. Первым молчание нарушил Карибер, швырнув свой топор на пол.

— Чего ждать? — проворчал он. — Начнем. Гонтран все равно появится рано или поздно.

— Нужно, чтобы все было по правилам, — ответил Зигебер.

Карибер лишь проворчал что-то в знак протеста, но спорить не стал. Они провели так долгие часы, до самого вечера, — не обменявшись ни словом, сидя каждый в своем углу караульной. Наконец из коридора донеслись шаги множества людей и шум голосов. Потом дверь распахнулась и вошел Гонтран. Как и остальные, он был в доспехах, но, в отличие от двух братьев, по нему было видно, что он участвовал в сражении: кольчуга на кожаной подкладке была рассечена на правом плече, одна рука неподвижно висела вдоль тела, возле уха и в бороде виднелась засохшая кровь. Сапоги были покрыты черной грязью и тиной.

— Однако ты не торопился! — воскликнул Карибер.

— В следующий раз сам будешь штурмовать мост, а я переправлюсь на лодке! Эти сукины дети чуть не продырявили мне шкуру!

— Я тоже участвовал в сражении, — возразил старший без особого сочувствия в голосе.

Хильперик невольно улыбнулся, ощутив некоторую гордость при мысли о том, что те, кто охранял бастион возле моста, по крайней мере, оказались достаточно храбрыми, чтобы сражаться.

— Ну, поскольку ты жив, — хвала Небесам! — мы можем начать, — бросил Зигебер тоном, в котором сквозило чуть заметное раздражение.

На мгновение у Хильперика возникло смутное ощущение, что уж если кто действительно сражался, так это Зигебер, даже если он ничего и не сказал об этом, а двое старших принимали участие лишь в незначительных, столкновениях. К тому же мимолетная мысль о том, что его отрядам все же удавалось отбрасывать штурмующих, вызвала у него новую улыбку.

— А ты чего веселишься? — раздраженно воскликнул Гонтран. — Мне чуть не раскроили череп топором, а тебе смешно? Хочешь, я тебе покажу, как это делается?

— Попробуй, — насмешливо ответил Хильперик, снова берясь за рукоять меча.

— Хватит!

Оба брата повернулись к Зигеберу. Сейчас, как и в тот момент, когда он вошел в караульную, его глаза яростно блестели, лицо было бледным, а губы сжались в одну узкую черту. Он был моложе Гонтрана и, без сомнения, слабее Хильперика, но оба замолчали при звуке его повелительного голоса.

— Нас четверо, и так будет до тех пор, пока Бог не распорядится иначе, — заговорил он уже более мягким тоном. — Итак, королевство Хлотара будет разделено на четыре части, как прежде — королевство Хловиса. Этот раздел, Хильперик, мы произвели в твое отсутствие, и ты подчинишься ему, как и все мы. Поклянись в этом!

— Вас трое против одного, и с вами войска… Мне нет необходимости клясться.

— Мы все тянули жребий наудачу, и твой, оставшийся, — большая честь для тебя. Но если ты не принесешь клятву, ты ничего не получишь.

— И тогда тебя ждет монастырь, — добавил Гонтран.

— Или смерть, — прошептал Карибер с улыбкой показного сожаления. — В конце концов, это было бы даже проще…

Хильперик кивнул и повернулся к Зигеберу.

— Понимаю, — сказал он. — Хорошо, я клянусь, что подчинюсь своему жребию. И что же мне выпало?

Зигебер долгое время смотрел на него, не отвечая. Хильперик выдержал этот взгляд, так и не согнав с губ усмешку, которая ясно говорила о том, какое значение он придает этой клятве. На этот раз первым отвел глаза старший из братьев.

— Твой жребий — это владения нашего отца Хлотара, — объявил Зигебер и отошел в сторону. — Ты станешь королем Суассонским и будешь править землями, расположенными между Эско и Соммой, до Северного моря.

Хильперик был слишком поражен, чтобы что-то ответить, однако выражение его лица, когда старший брат снова взглянул на него, было достаточно красноречивым: он ожидал, что его убьют или, хуже того, отправят в монастырь, — и вот вместо этого ему предлагают священные земли салических франков, первое королевство Хловиса, со столицей в том городе, где они выросли все четверо.

Не ожидая благодарностей, которых, как он подозревал, могло и вовсе не последовать, Зигебер продолжал, поочередно указывая на старших:

— Карибер получает древнее королевство нашего дяди Хильдебера — Парижское, от Соммы до Пиренеев, вместе с Луарой, Гаронной и Сеной. Гонтран станет королем Орлеана и Бургундских земель, до Прованса и Южного моря. Что касается меня, я получаю королевство Остразия со столицей в Реймсе, до берегов Рейна на востоке, а также Овернь и часть Прованса..

Вспоминая те земли, которые перечислял брат,[43] Хильперик с трудом сохранял спокойствие. Даже не глядя на карту, он понимал, что случаи — если только братья действительно тянули жребий — распорядился верно. Старший, Карибер, получал самую обширную и самую спокойную территорию, до морских границ на западе. Владения Гонтрана были богаты и защищены почти со всех сторон непреодолимыми горами. Что касается Зигебера, его владения, граничащие с землями саксонцев и тюрингцев, были наиболее опасными. Это были владения воина, завоевателя, который будет постепенно расширять границы на востоке, тогда как братья обеспечат ему безопасные тылы… Каждый получил королевство, идеально подходящее для него. А он, Хильперик, оказывался заключенным в пределах узкого треугольника, — бесспорно, обладающего почетным статусом, но по размеру в три раза меньшим, чем каждое из владений остальных братьев. Кроме того, они окружали его со всех сторон, и до Суассона было меньше дня верхового пути от их столиц, — по крайней мере, от Парижа и Реймса.

Что ж, яснее некуда: они ему не доверяют (что вполне объяснимо) и поэтому выделили, как милостыню, территорию без малейшей возможности расширения — разве что он попытается завоевать земли по ту сторону моря или их собственные… Видя, что они ждут какой-то реакции с его стороны, он постарался не показать, насколько униженным себя чувствует, и почтительно поклонился каждому из троих.

— Я благодарю Бога за то, что он удостоил меня править землей моего отца Хлотара и деда Хловиса, — с трудом проговорил он. — Я надеюсь быть достойным их памяти и клянусь, что…

— Не здесь, — перебил его Зигебер.

Остальные трое устремили на него непонимающе-раздраженные взгляды.

— Сейчас уже поздно, и мы все устали… Завтра, если хотите, мы принесем клятву в присутствии епископа Германия в каком-нибудь другом месте, более…

Зигебер осмотрелся и слегка улыбнулся - кажется, впервые за день.

— …более солнечном, — договорил он.

Даже Хильперик был вынужден признать, что помещение караульной, сырой и продуваемой сквозняками, да еще и с отрубленной головой, по-прежнему лежавшей на полу, за дверью которой толпилось множество людей, гремящих оружием, отнюдь не подходило для подобной церемонии.

— Я знаю, что нам подойдет! — воскликнул Карибер.

— Потише, мессиры, — проворчал Гонтран. — Говорит король Парижский!

— Что ж, так получилось, что я действительно знаю этот город немного лучше вас, паршивцы этакие… На левом берегу Сены есть базилика, которую как раз недавно достроили, — она называется Сен-Венсан-Сен-Круа, потому что там хранится прах святого Венсана Сарагосского и частичка Истинного Креста, а также останки нашего дяди Хильдебера… Я знаю настоятеля, аббата Отера. Он все устроит как нельзя лучше.

Остальные согласно кивнули, и Карибер сделал небрежный жест, словно отпуская их.

— Ступайте отдохнуть, я дам вам знать о месте и времени церемонии. В конце концов, вы теперь мои гости.

Хильперик, как и два других брата, склонил голову перед старшим. На душе у него немного полегчало при мысли о том, что теперь не ему, а этому фату, развратнику и двоеженцу, придется иметь дело с епископом Германием. Он слабо улыбнулся и уже собирался последовать за двумя братьями, направлявшимися к выходу, но в этот момент Карибер удержал его за рукав и прошипел:

— Ты дешево отделался, сукин сын! Если бы все зависело только от меня, ты бы лежал сейчас на дне Сены. Благодари Бога, что твои братья верят в Него.

— Забавно, что ты это говоришь. Я как раз думал о Боге и Его служителях. Думаю, ты полюбишь этот город.

Карибер еще ближе придвинулся к нему.

— Не искушай судьбу, братец. И не забывай, что все эти разделы существуют до поры до времени. Наши дядюшки и отец разделили королевство Хловиса так же, как мы сейчас. И в конце концов остался один Хлотар. Один король на все королевство. Странно, но трое других умерли.

— Это правда, — прошипел Хильперик. — Но и ты не забывай…

Он улыбнулся и выдержал взгляд Карибера. И когда Хильперик заговорил, его слова прозвучали еще более угрожающими:

— …именно я унаследовал владения Хлотара!

Мрачные, серые дни… Теперь Хильперик стал королем, а Одовера — королевой. Я снова была служанкой при ней, она снова ждала ребенка. Вернувшись в Суассон, я уже не могла представить своей жизни возле нее — разделять ложе с королем, когда у него возникнет такое желание, и потихоньку стареть, с отвращением заботясь об их детях.

Вез сомнения, в конце концов меня бы выдали замуж за какого-нибудь сотника, достаточно скромного происхождения, который согласился бы удовлетвориться почти служанкой. Я больше не верила ни во что — нив Бога, ни в женскую магию, ни даже в свою красоту.

Я совсем забыла про Уабу.

Глава 8. Крещение

Дорога на Суассон в эти последние декабрьские дни была покрыта глубоким снегом, по которому ездовые быки с трудом могли продвигаться вперед. Пожалуй, особы королевского дома, ехавшие в повозках, могли бы с таким же успехом идти пешком. Фредегонда и сама с удовольствием размяла бы ноги, если бы ей не нужно было присматривать за тремя королевскими детьми. Выпрыгнуть из этой скрипящей повозки, подальше от детского писка, страшной духоты и едкого дыма, тянущегося от жаровни… Держа на руках Хловиса, последнего ребенка Хильперика, она приподняла кожаную занавеску, закрывавшую единственное окно крытой повозки — по сути, узкую бойницу, сквозь которую можно было видеть только крошечную часть окружающего пейзажа, — в надежде увидеть деревушку, или речку, или хотя бы дровосека, рубящего дерево, — все, что могло бы хоть на мгновение разнообразить это унылое путешествие. Но ничего не было видно, абсолютно ничего, словно между Суассоном и Парижем не осталось ни одного живого существа, словно все пространство между двумя городами сводилось к этому огромному заснеженному лесу и рядам мощных буков, уходящих ввысь, словно колонны.

К счастью, путешествие близилось к концу. Еще два, самое большее три часа — и они приедут в Суассон. Будет уже поздний вечер. Она увидит Хильперика в лучшем случае за ужином, и у нее останется время только на то, чтобы передать детей служанкам и одеться подобающим образом. Если только он не захочет раньше подъехать верхом к повозке… В конце концов, почему бы и нет? Может быть, ему захочется проведать сыновей.

От этой мысли у нее немного полегчало на душе, но громкий скрип повозки и мрачное завывание ветра вскоре вернули ее к действительности. Хильперик не приедет… А если она и увидит его сегодня вечером, после того как десять дней провела вдали от него, то скорее всего он будет вести себя так, как во время их последней встречи в Париже. Поддерживая под руку Одоверу, словно опасаясь, что королеве трудно носить свой огромный живот в одиночку, он вздрогнул, когда увидел ее, — в этом, по крайней мере, Фредегонда была уверена, — но тут же отвел взгляд. И поскольку он хотел, чтобы королева, несмотря на свое состояние, вместе с ним совершила почетный въезд в новую столицу, Одовера оставила детей на попечение Фредегонды; и все то время, что она прощалась с ними, он держался на расстоянии, стоя неподвижно и отвернувшись в сторону. От этого сердце Фредегонды сжималось и на глаза выступали слезы — дурочка Одовера отнесла это на свой счет.

— Не плачь, дорогая. Мне тоже грустно расставаться с детьми. Мое единственное утешение — знать, что ты позаботишься о них, ты ведь их так любишь!

«Я люблю их только потому, что в их жилах течет его кровь» — так и хотелось ей ответить, хотя бы для того, чтобы Хильперик обернулся, услышав эти слова. Но она промолчала, и они уехали, оставив всех домочадцев под покровительством монахов собора Святой Марии, вне досягаемости Карибера.

Десять дней прошли в холоде и скуке монастыря. Десять дней Фредегонда ждала послания от короля или, по крайней мере, приказа отправляться в дорогу. Десять дней она не слышала ничего, кроме детского лепета. Десять дней представляла, как королевская процессия въезжает в Суассон, располагается во дворце Хлотара, принимает почести от баронов и войск. Одоверу, должно быть, все это не очень-то радует… С того самого дня, когда Фредегонда поступила к ней на службу, она никогда не видела, чтобы Одовера вела себя соответственно своему статусу. Впрочем, она ведь была принцессой без земель и власти — и вот теперь въезжает в Суассон королевой… Но разве сможет Одовера быть хозяйкой в том самом дворце, где по целым дням пряталась у себя в покоях из боязни столкнуться со своей свекровью, королевой Арнегондой, или с кем-то из невесток? Разве она сможет распоряжаться дворцовым управителем Осанием и целой коллегией монахов? Фредегонда представляла, как Одовера по-прежнему не покидает своих покоев и под предлогом очередной беременности всячески избегает показываться на людях вместе с королем. Сколько еще времени он сможет выносить такую супругу? Почему все еще не расстался с ней? Уж, наверно не из-за красоты или ума — ни тем ни другим Одовера особо не отличалась. И явно не из-за храбрости, которой она была напрочь лишена. Ее единственные достоинства, судя по всему, в данный момент ехали вместе с Фредегондой в душной повозке — трое детей, которых она произвела на свет за четыре года. И все — сыновья, тогда как все браться Хильперика, даже сорокалетний Карибер, оставались бездетными. В этом заключался единственный талант Одоверы…

Фредегонда опустила кожаную занавеску и, когда ее глаза привыкли к красноватому полусумраку, принялась рассматривать своих маленьких подопечных.

Теодебер и Мерове играли в кости — точнее, младший в основном наблюдал за действиями старшего.

Оба мальчика были совершенно разными.

В Теодебере, несмотря на его пять лет, уже чувствовался будущий мужчина — он никогда не расставался с деревянным мечом, подаренным ему отцом, и почти все время размахивал им, нанося удары воображаемым противникам. С братьями он вел себя как настоящий тиран, и, без сомнения, уже недалеко было то время, когда он начнет так же обращаться и с Фредегондой. Однако она любила его больше двух других, может быть, потому, что он походил на Хильперика. Мерове, сидевший рядом с ним, все еще казался ребенком. Его бледное круглое личико, светлые волосы, глуповато-застенчивая улыбка, которой он отвечал на чужие взгляды, — все напоминало Одоверу. За это Фредегонда нежно любила его, когда поступила на службу к королеве, и из-за этого не могла выносить его вида сейчас. Но тем не менее она любила его и, несмотря на свою недавнюю перемену в чувствах, все же сохранила по отношению к нему некоторую теплоту. Последний из братьев, младенец Хловис, никогда не пользовался ее расположением. Он был настоящей обузой для нее — плохо спал, плакал по ночам, пачкал пеленки, отрыгивал молоко, часто болел, почти не говорил и никогда не улыбался. Один из таких детей, к которым жители деревни, в которой она выросла, даже никогда особо не привязывались, зная, что те не проживут долго. Каждую зиму один-два из них умирали, и родители тут же забывали о них. И этот мальчик, даром что был сыном принца, вряд ли заслуживал лучшего отношения. Даже громкое имя, которое он носил, едва ли могло что-то изменить.

Лежа на руках Фредегонды, ребенок с такой жадностью сосал большой палец, что у молодой женщины выступили слезы на глаза, когда она склонилась над ним. К горлу подступил комок. Она прижала мальчика к себе, потрясенная жестокостью своих собственных мыслей, а в следующее мгновение еще более взволнованная тем, что такие мысли могли быть порождены лишь отчаянием. Она хотела заставить принца полюбить себя и соблазнила его, как… как шлюха, как священная блудница из лупанария, откуда Претекстат вытащил ее четырьмя годами раньше. А теперь, став королем, Хильперик вернулся к жене. Как знать, может быть, он ее даже любил? Кто такая Фредегонда, чтобы равняться со знатной дамой? Никто. Gепеtа. Безымянная девушка, ослепленная роскошью королевского двора, словно ночная бабочка, порхающая вокруг свечи… Впрочем, она и сама ослепила его — но принц не может любить шлюху… Он может развлекаться с ней, сделать ее фавориткой и даже жениться, если придет охота. Ингоберга, жена Карибера, в конце концов, была лишь куртизанкой… В Суассоне открыто поговаривали о том, что она поставляет своих юных служанок на ложе супруга… Говорили также о двух любовницах Гонтрана — Венеранде и Меркатруде (первая была галуазкой, вторая — из франков), которые тоже были куртизанками — как и византийская императрица Феодора…

Фредегонда глубоко вздохнула, попытавшись проглотить комок, застрявший в горле. Она сама — ни куртизанка, ни любовница… Но, по крайней мере, никто не будет обращаться с ней как с такой женщиной, раз уж Хильперик отдалился от нее…

Она снова приподняла кожаную занавеску — на сей раз чтобы скрыть от детей душившие ее рыдания. Но тут Теодебер и Мерове вдруг начали ссориться, а потом и драться, и их крики и возня в тесной повозке разбудили их младшего брата. Проснувшись, младенец тут же заплакал и стал дергаться всем телом — так энергично, что это даже удивило Фредегонду. Она не успела спохватиться и удержать его, и он упал, — к счастью, на подушки, устилавшие дно повозки. Но прежде чем она успела наклониться и поднять Хловиса, Мерове, которого старший брат толкнул особенно сильно, упал прямо на младшего. Он лежал, глуповато улыбаясь, и не торопился подниматься, словно не видя, что придавил младшего брата. На мгновение Фредегонда окаменела, но тут же вскочила с места и, рывком подняв Мерове, отшвырнула его к стенке, с силой и злобой. Потом схватила Хловиса, который сразу разразился пронзительными воплями. Тут же раздались новые крики, еще более громкие и душераздирающие, — Мерове упал прямо на жаровню и опрокинул ее, и несколько раскаленных углей попали ему под одежду.

Позже, вспоминая произошедшее, Фредегонда не раз старалась определить, сколько времени прошло, прежде чем она бросилась Мерове на помощь. Так или иначе, не сразу. Прошло пять, может быть, десять секунд, пока мальчик извивался на полу, стараясь избавиться от углей, которые буквально сжигали его заживо. Пять или десять секунд, за которые повозка наполнилась отвратительным запахом горелой плота… Пять или десять секунд, на протяжении которых она смотрела на него, не шевелясь, потому что в голову ей пришла ужасная мысль, сковавшая ее движения. Наконец она передала Хловиса старшему брату, а сама устремилась к несчастному Мерове. Схватив жаровню, чтобы отодвинуть ее, она сильно обожгла руки до самых локтей. Одним рывком она сорвала с Мерове длинную тунику, и угли высыпались на подушки, которые тут же задымились. Фредегонда ударом ноги распахнула створчатые дверцы повозки и выбросила в снег сначала Теодебера, затем плачущего Мерове. Потом подхватила Хловиса на руки, и сама выпрыгнула из занявшейся пламенем повозки.

Она упала в снег, больно ударившись боком и головой, поскольку старалась своим телом защитить Хловиса. Она с трудом могла вздохнуть, перед глазами плясали огненные точки. Некоторое время она лежала неподвижно, боясь взглянуть на руки, которые терзала страшная боль. Потом поднялась всеобщая суета. Кто-то поднял ее, другие подхватили Хловиса, со всех сторон неслись крики. Она мельком увидела Мерове, которого двое людей несли к другой повозке и который выглядел совершенно безжизненным, потом Теодебера, который что-то говорил стражникам. Последней ее мыслью, перед тем как потерять сознание, была та, которая заставила ее окаменеть еще в повозке; «Если он умрет, их останется только двое».

Фредегонда очнулась в незнакомой комнате — светлой, просторной, с побеленными стенами и рассыпанными по полу душистыми сухими травами. Здесь был даже маленький камин, в котором тлели угли. Один лишь взгляд на них тут же вызвал в ее памяти недавние трагические события, и она резко подскочила на кровати, напугав женщину, дремавшую на табурете у изголовья. Та в испуге уставилась на нее, а потом сорвалась с места и выбежала из комнаты так быстро, словно увидела дьявола, даже не закрыв дверь. По торопливому дробному стуку ее деревянных башмаков Фредегонда поняла, что та спускается по лестнице, — стало быть, она находилась в башне на верхнем этаже.

Комната, однако, явно принадлежала не кому-то из слуг. Она чем-то напоминала келью и могла бы быть обителью священника, если бы не сухие травы и цветы на полу и не огромная медвежья шкура, которой Фредегонда была укрыта поверх простыней.

Попытавшись устроиться поудобнее, она оперлась на руки и тут же застонала от жгучей боли. Руки были до локтей перевязаны льняными бинтами, удерживавшими примочки из измельченной дубовой и буковой коры, однако малейшее движение или соприкосновение с чем-либо было настоящей пыткой. На голове тоже была повязка. От резкого движения кровь с силой застучала у нее в висках, закружилась голова, и она долго лежала неподвижно, не осмеливаясь не пошевелиться, ни даже вздохнуть, пока головокружение не прекратилось. Она подумала о Мерове, пострадавшем гораздо сильнее, чем она, и сейчас, должно быть, терпящем невыносимые мучения. Может быть, он даже не выжил, и в этом виновата она — не потому, что толкнула его, а потому, что не поторопилась прийти на помощь. Странно, но этого, должно быть, никто не заподозрил — судя по тому, что ее принесли сюда и перевязали, одели в теплую шерстяную рубашку и приставили к ней служанку. Она попыталась вспомнить, что происходило, перед тем как она потеряла сознание. Теодебер разговаривал со стражниками. С некоторой отстраненностью, как будто речь шла не о ней, Фредегонда спросила себя, что он видел из всей этой драмы и как именно ее пересказал. От слов этого пятилетнего ребенка теперь в прямом смысле зависела ее жизнь.

Снова послышались шаги — кто-то приближался к распахнутой двери, и это нарушило течение ее мыслей. Через несколько мгновений на пороге показался священник в темной рясе с капюшоном. Увидев ее, он торжественно воздел руки и провозгласил:

— Хвала Господу, ты очнулась и, кажется, в добром здравии!

Он откинул капюшон, и Фредегонда узнала капеллана, который всего несколько недель назад обучал ее по катехизису.

— Мы боялись, что ты серьезнее пострадала, — он сел на деревянный табурет у изголовья, оставленный служанкой. — Ты ударилась головой о камень, было много крови… Мы все молились о твоем выздоровлении.

Фредегонда ничего не сказала и лишь осторожно улыбнулась священнику, ожидая, что он еще скажет.

— Королева была потрясена, — продолжал он. — Она просила сразу же дать ей знать, когда ты придешь в себя. Думаю, несмотря на свое состояние, она придет тебя навестить.

— Свое состояние?..

— Да, когда она увидела раны несчастного Мерове, это был для нее такой удар… Она сразу слегла и со вчерашнего вечера не встает с постели.

— А я здесь тоже со вчерашнего вечера?

— Точнее, с сегодняшнего утра. Ты провела ночь в монастыре в Круи. Целителям пришлось очень долго обрабатывать раны — твои и Мерове.

— Как он себя чувствует?

— Он сильно страдает… Король велел оставить его внизу, пока ему не станет лучше. Дело в том, что этот постоянный плач и стоны не слишком-то… Но, во всяком случае, его жизнь вне опасности. У него останутся ужасные рубцы на шее и теле, но он выздоровеет. Король и королева глубоко признательны тебе за твое мужество. Дама Одовера сказала мне, что хочет стать твоей крестной матерью. Ты же помнишь, что тебя должны окрестить одновременно с Хловисом, не так ли?

— Да. Благодарю вас, святой отец!

Она неловко сжала руку священника и держала ее в своей руке, не выпуская. Долгое время они сидели ничего не говоря. Фредегонда была слишком взволнована для того, чтобы что-то сказать. Горло ее сжималось, в глазах стояли слезы. Она одновременно испытывала смущение и торжествовала. Священник буквально окаменел при мысли, что кто-то может увидеть их: такая близость между служителем Бога и лежавшей в постели женщиной, единственным одеянием которой была ночная рубашка, превосходила всякие границы допустимого. Донесшийся издалека шум шагов дал ему благоприятную возможность убрать руку и слегка отодвинуться от кровати, что он сделал излишне поспешно, не найдя что сказать.

Судя по шороху тканей, бряцанию оружия, перешептываниям и смешкам, к ним направлялась целая толпа. Первым вошел настоящий гигант, в богатой одежде, однако со скрамасаксом у пояса, ничуть не похожим на парадное оружие. Его красная довольная физиономия была хорошо знакома Фредегонде, но она никак не могла вспомнить его имени. Гигант тем временем неожиданно подмигнул ей и тут же снова принял нарочито серьезный вид. Тогда Фредегонда наконец вспомнила — Дезидериус. Волосы и усы галла сейчас были подстрижены по римскому образцу, а одежда не уступала роскошью королевской. Следом за ним вошел человек, которого она никак не ожидала увидеть, хотя и ждала больше чем кого бы то ни было, — Хильперик, окруженный незнакомыми ей мужчинами и женщинами. Его голову охватывал широкий золотой обруч — это была корона его отца Хлотара, — и сам он в это мгновение выглядел таким красивым и благородным, каким был в ее мечтах об их общем королевском жребии. Вокруг него толпились придворные в роскошных нарядах, набившиеся в комнату и дружелюбно смотревшие на нее, — не как на диковинного зверя, а как на свою добрую знакомую, которую они пришли навестить. Все это казалось настолько абсурдным, настолько нереальным, что Фредегонда, проглотив слезы, натужно улыбнулась.

— Дамуазель Фредегонда…

Произнеся эти слова, Хильперик остановился, ожидая, пока все разговоры стихнут. Этих нескольких мгновений молодой женщине хватило только на то, чтобы в полной мере оценить, что означало такое обращение. Так никогда не обратились бы к служанке — лишь к свободной женщине благородного происхождения. И когда она это поняла, король Суассонский продолжил свою речь:

— Дамуазель Фредегонда, я собираюсь при всех воздать должное вашему мужеству. Пусть все, кто здесь находится, будут свидетелями: отныне я — ваш должник и… ваш преданный друг.

На сей раз он наконец-то решился прямо посмотреть на нее. Более того — он ласкал ее взглядом.

— Отныне вы больше не состоите на службе у королевы, — объявил Хильперик и вновь остановился, не спеша продолжать свою фразу, чтобы получше насладиться произведенным эффектом.

Однако результат не оправдал его ожиданий, поскольку Фредегонда все еще не могла прийти в себя, втайне смакуя слово «дамуазель», а также выражение устремленных на нее глаз Хильперика. Остальные слова почти не доносились до ее слуха, и их содержание ничуть ее не волновало. Заметив ее рассеянный вид и, очевидно, испугавшись, что она может снова потерять сознание, король решил сообщить ей, по крайней мере, самую важную для нее новость:

— Вы больше не служанка королевы, ибо это занятие подходит лишь для простолюдинки, но отнюдь не для благородной женщины… Поэтому вы становитесь ее дамой-компаньонкой, и она будет вашей крестной матерью.

С этими словами Хильперик обернулся к капеллану, который смиренно склонил голову при упоминании о предстоящем крещении. Словно в подтверждение слов короля, он осенил себя крестным знамением.

— А теперь я прошу всех удалиться, — обратился Хильперик к придворным. — Королева поручила мне передать на словах послание для нашей возлюбленной фредегонды, которое никто не должен слышать, кроме нее. И вы тоже выйдите, святой отец, прошу вас.

Когда все направились к двери, Фредегонда откинулась на подушки и закрыла глаза — как ей показалось, всего на несколько мгновений. Но когда она снова открыла глаза, Хильперик сидел у изголовья, и на его лице читалось беспокойство.

— Прости меня, — прошептала она дрожащим голосом. — Я не…

— Не говори ничего. Тебе нужно отдохнуть. Целители сказали, что только это и нужно. Покой и отдых. Через день, а может быть, уже и сегодня вечером, тебе можно будет подняться. Ты хочешь есть или пить?

Она кивнула.

— Я пошлю твою служанку за всем, что тебе нужно. Да, — добавил он, видя, что она улыбается, — твою служанку. Не помню, как ее зовут… Ну, неважно. Дай ей любое имя, какое захочешь.

Фредегонда снова улыбнулась, на сей раз через силу. Значит, он говорит о галуазке…

— Спасибо.

— Нет, это я должен благодарить тебя. Теодебер рассказал нам, что ты спасла Хловиса и Мерове несмотря на то, что он сделал…

Фредегонда попыталась немного прояснить воспоминания, словно окутанные туманом. То, что Мерове сделал… Что бы ни рассказал старший, что бы он ни осознал из случившегося — Мерове был ни в чем не виноват, а она конечно же не заслуживала никаких почестей… И тем более — от Хильперика…

— Нет, это не…

— Не говори ничего, — снова остановил ее Хильперик. — Ты спасла детей — это главное. Я бы не вынес, если бы потерял их… И тебя вместе с ними.

Фредегонда закрыла полные слез глаза и попыталась избавиться от чувства неприязни, которое испытывала к самой себе.

— Я думала, — прошептала она, — что ты меня больше не хочешь…

Хильперик улыбнулся и взял ее за руку.

— Это правда, я пытался забыть тебя, но не смог. Однако, я ведь должен чувствовать себя счастливым из-за того, что имею сейчас… Разве я не король? Разве нет у меня сыновей, чтобы наследовать мне? Разве я не богат?

На мгновение он замолчал, но еще прежде, чем Фредегонда успела что-то сказать, он сам ответил на свои вопросы:

— Мое королевство — всего лишь жалкая милостыня, которую мне бросили, как нищему. Я знаю, что старшие братья охотно отрубили бы мне голову, если бы не Зигебер. Но как часто я говорил себе, что предпочел бы смерть такому бесчестью! Я прекрасно вижу, как смотрят на меня Осаний и остальные! Их настоящий повелитель — в Реймсе! Зигебер — вот кто на самом деле король Суассонский! А я — я ничего не значу!

— Неправда! — воскликнула Фредегонда. — У тебя есть преданные люди, которые пойдут за тобой куда угодно. И еще — у тебя есть я.

— Это так… И те несколько часов, в течение которых я не знал, выживешь ли ты, были воистину ужасны… Я хочу, чтобы отныне ты всегда была рядом со мной. Всегда…

Они долго смотрели друг на друга в наступившей тишине. Фредегонда подумала о том, что сейчас Хильперик склонится к ней и поцелует в губы, но он этого не сделал. Она осторожно убрала руку, которую он сжал слишком сильно.

— Тогда уж скорее тебе стоило бы стать моим крестным, а не Одовере, — через силу улыбнувшись, сказала она.

— О нет, только не это!

— Почему?

— Потому что после этого мы не сможем быть любовниками.

И, поскольку Фредегонда при этих словах взглянула на него с удивлением, Хильперик придвинул табурет ближе к изголовью и склонился над ней.

— Капеллан и этот старый святоша Осаний стараются всячески улучшать мое христианское образование, — насмешливым тоном произнес он. — Наверняка они считают, что я недостаточно хороший христианин, чтобы быть хорошим королем… Так или иначе, они мне все уши прожужжали о крещении Хловиса, растолковали смысл всех церемоний, роль крестных отца и матери. Так вот, если я стану твоим крестным отцом, то в глазах Церкви я буду все равно что настоящий отец. И если мы будем спать вместе, это будет считаться кровосмешением.

— Вот как? — Фредегонда лукаво улыбнулась. — Значит, ты собираешься спать со мной?

— Ну уж не сейчас, во всяком случае!

Острая пронизывающая боль заставила Фредегонду мгновенно проснуться. И снова первое, что она увидела, — был испуганный взгляд служанки, сидевшей у изголовья. Ее служанки… С трудом сдерживая готовые сорваться с губ стоны, она прижала к груди перевязанную руку и держала так до тех пор, пока не утихла боль, похожая на то, будто ее пронзают многочисленные кинжалы. И, когда Фредегонда наконец смогла вздохнуть свободно, она принялась рассматривать женщину, которую определили к ней на службу. Выражение круглого лица, лишенного всякой миловидности и каких-либо признаков возраста, сразу поразило ее. Никто никогда не смотрел на нее с таким… таким страхом! Настоящим, безумным страхом, над которым она, наверное, посмеялась бы, если бы не испытывала такую боль. Девица, очевидно, была глупа, но страх, буквально парализовавший ее, вряд ли можно было объяснить только этим.

— Все хорошо, — прошептала Фредегонда. — Я, должно быть, неловко повернулась во сне.

Та кивнула и, видя, что госпожа ей улыбается, немного расслабилась. Фредегонда медленно выпростала больную руку из-под укрывавшей ее простыни, помогая другой рукой, тоже перевязанной. Уже стемнело, но эта несчастная, кажется, не осмеливалась шелохнуться, боясь разбудить ее. Она даже не зажгла свечу и сидела в сумерках неподвижно, наблюдая за госпожой.

— Как тебя зовут?

— Пупа, дама Фредегонда.

— Раздуй огонь в камине и зажги свечи, хорошо?

Служанка тут же засуетилась, счастливая, как собака, повинующаяся приказам хозяина. Когда в комнате стало достаточно светло, Фредегонда посмотрела на свои руки и невольно поморщилась от отвращения. Бинты насквозь пропитались кровянистым гноем.

— Нужно сменить вам повязки, — Пупа протянул к ней руки.

— Нет!

И тут же Фредегонда снова заметила на лице служанки выражение ужаса, которое, очевидно, появлялось у той при малейшем возражении госпожи. Должно быть, Хильперик, отправляя ее сюда, пообещал этой несчастной самые страшные кары, если вдруг с его любовницей что-то случится…

— Нет, — повторила Фредегонда уже спокойнее. — Мои ожоги, кажется, загноились. Тебе нужно пойти и поискать целителя или кого-нибудь, кто в этом разбирается. Понимаешь?

Служанка торопливо закивала.

— Я тут знаю кое-кого, — сказала она. — Одну женщину, которая служит кухаркой. Она меня вылечила, когда я обожглась о котел.

— Ступай скорее за ней…

Как и в первый раз, служанка бросилась из комнаты с такой поспешностью, что забыла закрыть дверь. Фредегонда откинулась на подушки, натянула простыню до подбородка и наконец испустила стон, так долго сдерживаемый. Прошло немного времени, и из коридора снова донесся шорох ткани и перешептывания, а вслед за этим на пороге комнаты появился женский силуэт.

— Пупа? — прошептала Фредегонда, уже зная, что ошибается.

Не отвечая, женщина приблизилась к кровати, и, когда на нее упал свет, Фредегонда широко распахнула глаза от изумления.

— Дама Одовера!

— Дамуазель Фредегонда…

Королева была невероятно бледна. На голове у нее был простой белый чепец, завязанный под подбородком, все остальное было скрыто складками плаща, в который она куталась, прижимая обе полы к груди. Дойдя до изножья кровати, она остановилась.

— Лежи, — велела она, когда Фредегонда попыталась приподняться. — Кажется, это у тебя лучше всего получается.

Фредегонда почувствовала, как горло у нее сжимается, и ее явное волнение не ускользнуло от королевы.

— Меня уверяли, что я должна поблагодарить тебя за спасение моих сыновей, — продолжала она ироничным тоном. — Хотя Мерове рассказал мне совсем другую историю… Но какая разница, если все трое живы и никто никогда не узнает, что произошло на самом деле? Не так ли?

Фредегонда не отвечала, и это лишь усилило презрение Одоверы.

— Не бойся. Я хочу, чтобы ты как можно скорее выздоровела и вновь заняла свое место возле меня… и короля. По правде говоря, я предпочту тебя той, с кем он развлекается сейчас.

Удар достиг цели — у девушки перехватило дыхание, и она стиснула перед собой пронзаемые болью руки, чтобы вернуть себе самообладание. Королева задержалась еще на мгновение, потом на ее лице появилась презрительная усмешка.

— Отдыхай как следует, — сказала она наконец и, отвернувшись, направилась к двери.

Потом, уже стоя на пороге, обернулась и добавила:

— Ах да, я совсем забыла. Думаю, тебе следует знать, что это я попросила Хильперика, чтобы ты не занималась больше детьми. Ты, конечно же, понимаешь почему…

Королева вышла, и до Фредегонды донеслись смешки придворных дам и их удаляющиеся по коридору шаги. Когда они совсем стихли, она разразилась рыданиями. И, словно бы судьба не хотела, чтобы у нее было хоть немного покоя на этом ложе скорбей, послышался стук деревянных башмаков Пупы. Фредегонда едва успела смахнуть слезы краем простыни и увидела целительницу, приведенную из кухни. На мгновение ей показалось, что это Одовера вернулась, чтобы сполна насладиться ее страданиями, — на женщине был почти такой же длинный плащ, полностью скрывавший фигуру.

Некоторое время она стояла на пороге, словно в нерешительности, затем медленно закрыла дверь, оставив служанку в коридоре. Уже наступила ночь, и лица женщины было не различить — Фредегонда услышала лишь ее необыкновенно мягкий голос, донесшийся из полумрака:

— Я знала, что это ты.

Этот голос… Фредегонда снова ощутила головокружение, измученная самыми противоречивыми чувствами, к которым добавлялись физическая боль и угрызения совести.

— Я позабочусь о тебе, девочка моя, Belisama gatalis…Спи, Geneta, яздесь, и тебе нечего бояться, dibu e debu.[44]

Женщина наконец приблизилась. Увидев ее лицо в красноватых отблесках пламени, Фредегонда сначала подумала, что видит призрак, вырвавшийся из преисподней. Но этот призрак улыбался, и голос его был нежным.

— Uiro nasei es menio, olloncue medenti. Langom nathanom esti. Ты помнишь? Спи, малышка. Теперь старуха Уаба о тебе позаботится.

* * * * *

Баптистерий[45] часовни Сен-Медар, согласно обычаю, был щедро украшен цветами — особенно там, где на стенах отсутствовала побелка, или в тех местах крыши, которые еще не были покрыты черепицей, так что сквозь них можно было видеть небо. Базилика, где похоронили короля Хлотара, была далека от завершения и, скорее всего, ей предстояло оставаться в таком состоянии еще долго. Королевские сокровища, доставшиеся Хильперику, новоиспеченный король Суассона почел за лучшее раздать своим сподвижникам в награду за верность, а на оставшуюся часть — укрепить войско, вместо того чтобы тратить на прихоть вздорного старика, который вдруг под конец своих дней превратился в святошу. Поэтому вся знать Суассонского королевства, прибывшая на крестины юного принца, вынуждена была собраться во дворе, среди нагромождений бревен и камней, на грязных немощеных дорожках, под ледяным дождем. Увидев, как тесно внутри часовни, большинство приглашенных предпочли остаться снаружи, несмотря на дождь и холод.

Внутри было немногим лучше. От епископа Котиния, который должен был распоряжаться церемонией, даже издали разило вином, и он едва держался на ногах. Он и его помощники стояли вдоль стены, рядом с которой находился маленький восьмиугольный бассейн, служивший купелью. Детских купелей не было — во-первых, из-за того, что часовне требовалось много других, гораздо более насущных вещей, а во-вторых, из-за того, что совсем маленьких детей крестили редко. Франки соблюдали древний обычай: на восьмой день жизни младенца крестный отец окунал его в ванну и называл имя. Даже самые набожные признавали, что принятие религии Христа должно быть делом сознательного выбора, которое может совершить лишь юный человек, вступающий в мир взрослых.[46] С полдюжины новообращенных, из которых самому младшему было около десяти, а самому старшему — в три раза больше, тряслись от холода в длинных шерстяных рубашках, стоя босиком на полу в ожидании, когда епископ закончит крестить принца Хловиса и совершит таинство над ними.

Хильперик и королева сидели чуть поодаль, на деревянных тронах, поставленных у соседней стены, в окружении свиты и стражников, державших факелы, — таким серым был день и таким слабым был здесь свет. Не считая золотых корон, на которых играли отблески пламени, они ничем не отличались от остальных собравшихся, поскольку из-за холода все украшения, вышивки и золотая шнуровка были укрыты под теплыми плащами, ниспадавшими спереди и сзади до середины бедер и сколотых фибулами на плече.

Между тем как Котиний мазал головку младенца Хловиса священным елеем и неразборчиво и негромко произносил ритуальные слова, ливень снаружи еще более усилился, и вороха цветов, закрывавшие дыры в крыше, упали на пол. Дождь зашелестел по поверхности воды в бассейне. Холод, свист ветра и стук дождевых капель по дырявой черепичной крыше, размокшие цветы на полу вызывали у собравшихся все более заметное уныние, так же как запинающееся бормотание епископа и эта бесконечная церемония, в которой никто ничего не понимал. Как ни странно, конец ей положилmajor domusОсаний, крестный отец юного Хловиса: он громко поблагодарил епископа (от неожиданности все даже вздрогнули) и, повернувшись к нему спиной, передал младенца матери.

Ни от кого не укрылось, что епископу понадобилась помощь двух священников, чтобы вернуться к своему креслу, после того как он поручил завершающую часть церемонии провести одному из своих помощников. Тот действовал быстро, сознавая и то, что вода в бассейне, куда по очереди окунались новообращенные, очень холодная, и то, что собравшиеся с нетерпением ждут, когда можно будет отправиться в расположенное неподалеку аббатство Круи, где в очаге горит огонь и наверняка найдется чем достойно отпраздновать сегодняшнее знаменательное событие. Конечно, смотреть на этих несчастных, погружавшихся в воду, было довольно забавно, но присутствие епископа и в особенности дворцового управителя Осания мешало откровенному веселью. Наконец обряд завершился, и все уже устремились к дверям, когда король поднялся с места.

— Подождите, друзья мои!

Он распахнул свой плащ, взял младенца из рук королевы и помог ей подняться. Одовера, краснеющая и неловкая, как всегда в те моменты, когда ей приходилось появляться на публике, вывела из окружавшей ее толпы придворных молодую женщину, на которой был такой же плащ франкского фасона, как и на ней самой, а под ним — ничего, кроме тонкой белой рубашки, оставлявшей обнаженными руки и босые ступни. Все узнали в ней Фредегонду, новую подопечную королевской четы. Она была потрясающе красива Те, кто уже направился к дверям, и даже большая часть тех, кто уже вышел, вернулись назад. Между тем как Одовера с явной неприязнью отстранилась, Фредегонда сбросила плащ на руки своей собственной дамы-компаньонки. Это была женщина невысокого роста, с круглым сияющим лицом, не слишком красивая, но невольно привлекающая к себе внимание — в каждом ее жесте сквозило что-то необычное. Ее взгляд, устремленный на молодую женщину, не был взглядом служанки — скорее он был материнским. Она быстро наклонилась к Фредегонде, что-то прошептала ей на ухо и отошла, тогда как последняя, похожая на тонкую восковую свечу в своей белой рубашке, начала спускаться по ступенькам бассейна, пока не вошла в воду по плечи. В отличие от тех, кто заходил туда до нее, она казалась совершенно нечувствительной к холоду, молча стоя в воде, с гордо поднятой головой и твердым взглядом. Про себя она повторяла, словно заклинание, слова Уабы: «Uiro nasei es menio, olloncue medenti. Langom nathanom esti». «Связывай мужчину его желанием, и все будут тебя чтить. Цена не имеет значения». Слова древнего языка пересилили обжигающий холод воды — подобно тому как накануне вечером Уаба смогла излечить ее ожоги, так, что они бесследно исчезли.

Мать и сама применяла это правило — что позволило ей выжить, тогда как Старшая погибла. Выжить у сотника Жерара и его мужланов. Перенести стыд и презрение. И связать мужчин их желанием, чтобы возродиться. Когда Жерар скончался, все верили в то, что это произошло от чрезмерной невоздержанности, — и так оно и было. Тогда ее продали на службу в королевский дворец, где отправили на кухню. Снова соблазнять, снова выживать… Так продолжалось до тех пор, пока однажды она не заметила свою Genetaв свите Одоверы — вскоре после смерти короля Хлотара. Это продолжалось одно мгновение, но когда она поняла, кого увидела, богато одетые дамы уже ушли. Позже она узнала всю историю своей воспитанницы от женщины, работавшей вместе с ней на кухне, муж которой, погонщик быков по имени Эврар, охотно рассказал, как придумал звучное имя для этой малышки, полумертвой от холода. Потом король умер, его сыновья разъехались по своим новым владениям, и прошли долгие недели, прежде чем Уаба снова увидела свою бывшую подопечную — в холодную зимнюю ночь, когда Пупа привела ее к постели своей госпожи. Всю ночь она лечила ожоги с помощью магии растений и собственных рук — чтобы не только унять боль и заживить раны, но и не оставить на руках Фредегонды ни малейших шрамов, чтобы ничто и никогда не уродовало ее.

Утром, когда Фредегонда проснулась, она не чувствовала никакой боли, а Уаба, выбившаяся из сил, дремала в углу рядом с камином. Молодая женщина не стала будить ее и принялась внимательно изучать черты лица той, которая долгое время заменяла ей мать и кого она считала умершей. Никогда еще Уаба не казалась ей такой красивой. Волосы ее побелели, на лице не было ни следа краски, медные украшения исчезли. Она была одета в серое платье и закрывающий плечи капюшон из грубой шерсти — обычную одежду служанки. Но лицо ее было словно озарено изнутри мягким сиянием, которого Фредегонда никогда прежде не видела. Само присутствие Уабы, даже в большей мере, чем эта комната, чем ее собственная новая служанка и обращение «дамуазель», наполняло ее несказанным счастьем, словно теперь для нее по-настоящему открылась новая жизнь.

В это время прямо под окном резко залаяли собаки, и это разбудило Уабу.

— Мать…

Глаза Фредегонды наполнились слезами, но она улыбалась, крепко сжимая руки Уабы. Та поднялась, обняла ее и крепко прижала к себе. Они долго стояли, обнявшись, потом Уаба мягко отстранилась от воспитанницы.

— Ты не должна больше меня так называть, — прошептала она.

Она направилась к двери, но Фредегонда мгновенно удержала ее:

— Не уходи!

— Я должна быть на кухне. Сенешаль[47] не церемонится с теми, кто опаздывает…

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной! Король…

Она немного поколебалась, словно подбирая слова, но потом с гордостью выпалила:

— Король — мой любовник! Мне достаточно сказать слово — и тебя оставят при мне!

Уаба невольно улыбнулась, но тут же почтительно склонилась перед ней.

— Это будет большая честь для меня, дамуазель Фрёдегонда!

Но сейчас она все же решила уйти и только, обернувшись с порога, добавила:

— Нужно, чтобы ты об этом знала… Твоя сестра умерла в первый же год. Она хотела убежать, и они устроили охоту на нее…

Лицо Фредегонды посуровело.

— Ты, должно быть, что-то спутала. — Она натянула до подбородка простыню и отвернулась. — У меня никогда не было сестры.

Уаба ничего не сказала, но эта внезапная жесткость черт Фредегонды поразила ее…

Сейчас у Фредегонды было точно такое же выражение лица. Медленно входя в воду, она казалась невинной, чистой и в то же время недосягаемой, хотя и открытой взглядам всех, мужчин и женщин. Belisama gatalis…Великая куртизанка…

Священник в сопровождении Одоверы и королевского капеллана, исполнявшего роль крестного отца, приблизился к краю бассейна, опустился на колени возле молодой женщины, положил руку ей на голову и произнес ритуальные слова:

— Отрекаешься ли ты от Сатаны, от его соблазнов, от его козней?

— Отрекаюсь.

— Крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа.

И священник быстрым движением окунул ее голову под воду. Когда голова Фредегонды снова показалась из воды, послышались смешки и приветственные возгласы собравшихся. Одна лишь королева не разделяла всеобщего благодушного настроения. Она снова вернулась к королю и хотела забрать у него сына, но тот слегка нахмурился, и Одовера оставила свое намерение. В это время Фредегонда вышла из ледяного бассейна — так же медленно, как и вошла. Сквозь мокрую ткань рубашки, прилипшую к коже, каждый мог видеть малейший изгиб ее тела. Длинные черные волосы, блестевшие от воды, будто водоросли, безразличный и высокомерный взгляд, нагое тело, обтянутое облегающей мокрой тканью, и тонкий черный поясок, двигавшийся на бедрах при каждом шаге, — все это делало ее похожей на наяду, выходящую из источника. Оказавшись на верхней ступеньке, Фредегонда коротко взглянула на женщину, державшую в руках ее плащ, и та мгновенно приблизилась к ней. Перед тем как закутаться в плащ, Фредегонда обернулась ко всем со спокойным бесстыдством, словно давая возможность напоследок разглядеть себя и священнику, и крестной матери, и прежде всего Хильперику.

Тот наклонил голову, чтобы скрыть улыбку, и сделал вид, что целует Хловиса.

Многое меняется; когда уже думаешь, что все потеряно, — вдруг все возвращается к тебе. Я больше не была ни слепой восторженной поклонницей, готовой отдать жизнь за своего повелителя, ни робкой юной девушкой, готовой оставить его наслаждаться объятиями жены. Мое крещение скорее отдалило меня от Бога и этой двуличной религии, с ее фальшивым смирением и наивными поучениями. Моей единственной религией было следование своим целям, а самая главная цель была — стать королевой.

Я испытывала к Одовере ненависть даже большую, чем любовь к твоему отцу, поскольку отныне эта любовь была замутнена озлобленностью оттого, что я чувствовала себя униженной и обманутой. Я все еще любила его — и любила до самого конца, — но я хотела, чтобы он страдал, терзался, чтобы он бросил, все ради того, чтобы завоевать меня.

Во дворце шептались, что Уаба — чародейка, и нас побаивались. Мы были одни, но у нас была воля, яростная и непреклонная, и мы готовы были на все, чтобы я заняла свое место рядом с королем.

Я не знаю, как бы все сложилось, если бы король не затеял эту войну. Далеко на востоке гунны вторглись в земли его брата Зигебера, и, когда тот выехал им навстречу с огромной армией, Хильперик решил, что его час настал. Он ошибался…

Глава 9. Блистательный победитель

Весна 562 г.

Ближе к ночи над горизонтом, отмеченным верхушками деревьев громадного соснового леса, темного и такого густого, что никто и не думал о том, чтобы пересекать его до наступления утра, появилось зарево от горящих деревень. От этого зрелища сжималось сердце и замирала душа. Гунны вернулись…

Выехав им навстречу из Реймса с тысячей человек и пятью сотнями лошадей, Зигебер пересек Рейн, и на германских землях к нему присоединились войска саксонцев и тюрингцев. Это большое войско, чьи клинки и доспехи блестели в последних лучах заходящего солнца, словно сделало более реальной нависшую угрозу. Воины стали невольно прислушиваться, как будто с такого расстояния можно было услышать крики и мольбы тех, кого сейчас убивали. И каждый, глядя на отсвет пожаров в небе, вспоминал истории, которые слышал от своего отца или деда. Гунны были особыми Противниками, не такими, как все остальные…

Веком раньше их самый могущественный царь, Аттила, разграбил Метц и прошел войной через всю Франкию до самого Орлеана. Нет — это было больше, чем война. Гораздо хуже… Большинству из собравшихся здесь людей уже не раз доводилось сражаться, и многие из них видели и даже сами, одержимые яростью или под страхом смерти, совершали очень жестокие поступки. Но бесчисленные ужасы, творимые гуннами — этими уродливыми всадниками, превосходили человеческое понимание, и рассказы об их безумной жестокости передавались из поколения в поколение.

Зигебер, спешившись, обходил лагерь своего войска, располагающегося на ночлег, в сопровождении одного-единственного человека — рыжеволосого воина по имени Зигульф; длинный франкский плащ скрывал огромный топор, который тот держал в руке, в любой момент готовый нанести удар. Воины, собравшиеся вокруг походных костров, только и говорили о кровожадных чудовищах, с которыми им завтра предстояло вступить в схватку.

— Я вам расскажу, кто такие эти гунны, и откуда они взялись на самом деле! — начал один. — Король готов обнаружил чародеек среди своего народа и изгнал их в отдаленные земли. Нечистые духи, бродившие там, совокуплялись с ними и дали рождение этой расе. Вначале они жили среди болот — малорослые, тщедушные, грязные… Вряд ли это люди — и язык их не похож на человеческий…[48]

— Это самые мерзкие твари на свете! — воскликнул другой. — Даже у их детей в лицах есть что-то ужасное! Головы у них узкие, как будто сплюснутые., а глаза прячутся в таких глубоких впадинах, что, говорят, их не достигает свет…[49]

— Это самые обычные люди! — перебил говорившего Зигебер и тоже присел у костра. — Они способны лишь нагонять страх на противника перед сражением. Но они низкорослые и слабые и могут убивать только беззащитных крестьян. Франку в прочной кольчуге их удары повредят не больше, чем женские кулачки! Они потому и используют луки и дротики, что боятся сходиться с нами лицом к лицу. Это трусы, их запросто можно убить, и мы разобьем их.

— Awa!Вы только послушайте! — проворчал один из воинов, уже немолодой — ему явно было за тридцать. Нос у него был сломан, а на лице выделялись ярко-голубые глаза. — Посмотрим, как он завтра будет сражаться, этот краснобай!

— Заткни глотку! — крикнул Зигульф, ударяя его в спину носком сапога.

Когда воин вскочил на ноги, Зигульф откинул полу плаща и замахнулся топором, готовясь раскроить ему череп.

— Ты знаешь, с кем говоришь, пес? На колени перед королем!

Люди, столпившиеся вокруг костра, мгновенно попятились.

— Опусти оружие, — негромко приказал Зигебер. — А ты сядь. Как тебя зовут?

— Готико, сир…

— Будешь рядом со мной завтра. Тогда посмотришь сам…

— На что?

— На то, как я сражаюсь. Ты ведь это хотел увидеть, нет?

Эти слова были встречены взрывом смеха, после чего Зигебер поднялся и направился к другому костру. Зигульф слегка ткнул Готико в спину рукоятью топора и движением подбородка велел следовать за королем Потом, не дожидаясь исполнения приказа, поспешил следом за Зигебером. Они с королем Зигебером были почти одного роста и одинакового сложения, а разница в возрасте составляла самое большое несколько месяцев. Они выросли и обучались всему вместе, и Зигульфу, чье имя, Zig-Wulf, означало Победоносный волк, нравилось думать, что он и сам, возможно, сын короля Хлотара. В этом не было бы ничего удивительного… Хотя сейчас это не имело никакого значения — завтра они двинутся к югу, минуют лес и выйдут навстречу ордам гуннов. И завтра же, если будет на то Божья воля, разобьют их.

Доверив Зигеберу королевство Остразию, окраинную территорию на востоке, наиболее глубоко вдававшуюся в чужие земли, его братья — или случай? — знали, что делают. Он будет сражаться за них, за Франкию и обеспечит безопасность их собственных границ. А если он погибнет — ну что ж, есть еще Хильперик…

Утром пошел дождь. И на следующий день дождь все еще продолжался. Тюрингская земля превратилась в жидкую грязь, в которой увязало войско Зигебера. Лишь саксонцы и тюрингцы шли бодро, как боевые кони, досадуя на медлительность союзников всякий раз, когда по пути им попадалась очередная сожженная деревня. Франки, насквозь промокшие под дождем, ворчали все более громко и открыто и продолжали идти только потому, что впереди них шел Зигебер, пешком, как и они, окруженный личной стражей. Готико следовал за ним — едва ли не ближе, чем Зигульф.

Первая лошадь, которую они увидели, была мертва. Она была низкорослой, на ней все еще оставались седло, обтянутое бараньей шкурой, поводья и стремена — последнее ясно указывало на то, что это гуннская лошадь, поскольку франки никогда стремена не использовали. Кожа на одной из задних ног была содрана сверху донизу, обнажая кровоточащую плоть.

— Они где-то рядом.,- проворчал Готико.

— Да, — подтвердил Зигебер, указывая на рану, — Кровь еще не застыла.

— И к тому же они оставили седло. Новая лошадь отыщется, но не седло.

Зигебер вскинул голову, осененный внезапной догадкой, потом посмотрел по сторонам. Из-за дождя нельзя было ничего разглядеть дальше, чем на расстоянии полета стрелы. Гунны могли быть совсем близко, готовые атаковать. Потом он наклонился, и то, что он увидел на земле, вызвало у него внезапный приступ тревоги. Все же дождь не смыл все следы. Незадолго до них здесь прошел большой конный отряд, и на земле виднелись многочисленные углубления от скользящих в грязи копыт.

— Зигульф! Осмотри ноги лошади, поищи повреждения!

— Передняя нога сломана, — через несколько мгновений подтвердил стражник.

— Она поскользнулась, — король неожиданно Улыбнулся. Потом, повернувшись к остальным, повторил уже более громко. — Она поскользнулась!

— Ну и что? — пожал плечами Зигульф. — У нас одним противником меньше. Есть чему радоваться.

— Ты не понимаешь. Они не осмелятся напасть, рискуя переломать ноги лошадям в этой грязи. А если дождь не прекратится, они не смогут использовать луки. Тетива от воды растягивается, и стрелы не летят далеко. Именно сегодня мы должны их атаковать!

Зигебер обернулся, выбрал из своих стражников двух человек и отдал им приказ возглавить два конных отряда, которые должны были галопом двинуться вперед по двум направлениям, зажимая гуннов в клещи и отрезая им путь к отступлению.

— А что, разве наши лошади не рискуют поломать ноги? — хмыкнул Готико и кивнул вслед уехавшим. — Я вот думаю: понимают ли они, что ты послал их на смерть?

Зигебер быстро обернулся к воину, и в глазах короля сверкнула ярость. Но Готико выдержал этот взгляд со спокойной уверенностью.

— Сплотите ряды! — отдал приказ Зигебер своим отрядам, отвернувшись от него. — И бегом вперед! Сначала пробегаем одно лье, потом проходим лье обычным шагом, и так продолжаем, пока не нагоним врагов. Гондовальд и его люди остаются сзади с повозками.

Он замолчал, ожидая, пока конница пройдет вперед, с гулким топотом, от которого содрогалась земля, и фонтанами грязи, летящими из-под копыт.

— Сеньор, — обратился к королю один из его стражников, когда стало возможно расслышать друг друга, — никто не сможет пробежать в кольчуге и со щитом несколько туазов.

— Ты прав, — кивнул Зигебер. — Скажи, чтобы оставили все здесь.

И, подавая пример, он принялся стаскивать с себя кольчугу. Потом повесил ее на дерево и снова надел пояс с пристегнутым к нему мечом.

— Поторопитесь.

Стражники хмуро переглянулись, но никто не осмелился протестовать. Вскоре все войско принялось избавляться от тяжелых доспехов — кольчуг, шлемов, щитов… И вот почти две тысячи человек, на которых не осталось ничего, кроме штанов и рубашек, бросились за своим молодым королем вслед за гуннами.

Меньше чем через два часа до них донеслись звуки сражения. Измученные, они все же нашли в себе силы броситься вперед со всех ног, даже не дожидаясь приказа. Впереди, на расстоянии не более чем в полулье, под хлещущим дождем, они увидели огромную массу гуннов, окружившую остатки франкской кавалерии. Зигебер отдал приказ построиться в батальоны — три-четыре ряда по сто человек. Сжимая копья и боевые топоры, они двинулись вперед, трубя в рога, — чтобы подбодрить уцелевших товарищей и привлечь внимание гуннов.

Первой помчалась в бой легкая конница гуннов. Сотня конных лучников, которые скакали, стоя в стременах, растянулась цепочкой параллельно рядам франков, осыпая их стрелами. Большинство стрел были сбиты на землю мощными струями дождя, но некоторые все же достигли цели — здесь и там слышались крики, когда стрела вонзалась в плоть, ничем не защищенную… Но расчет Зигебера оказался верным: грозные луки гуннов под дождем утратили боеспособность.

Увидев, что атака не дала особых результатов, гунны заколебались и приостановились, гарцуя на своих лошадях, тогда как франки продолжали наступать. Затем всадники развернулись и устремились к правому флангу. Вскоре их уже нельзя было различить за пеленой дождя, и в задних рядах франкского войска солдаты стали нервно оглядываться. Тактика гуннов была хорошо известна: изматывать противника, атакуя поочередно с тех сторон, откуда в данный момент этого меньше всего можно было ожидать, а потом исчезать, не ввязываясь в настоящее сражение.

Теперь франки увидели впереди плотные ряды тяжелой конницы — вооруженных длинными копьями воинов в доспехах на мощных лошадях. За ними по пятам, словно стая волков, шли пехотинцы, полуголые, с длинными спутанными космами.

Настала недолгая тишина — был слышен лишь шум дождя. Внезапно раздался громкий клич, и гунны ринулись в атаку. Они были еще далеко, но их пронзительные вопли были хорошо слышны — они напоминали женский визг и завывания злых духов и казались одновременно смешными и жуткими. Франки остановились в ожидании, сплотив ряды. Все они с самых юных лет были обучены метать топоры и дротики. Последние могли пролететь большое расстояние, но топоры можно было бросать лишь на пять-шесть туазов.[50] Кроме того, это оружие с тяжелым лезвием несколько раз поворачивалось в воздухе, поэтому разрубающая кромка лезвия была обращена к противнику всего дважды или трижды за несколько секунд полета — так что от метальщика требовалось немалое искусство, чтобы поразить врага.

От воплей гуннов звенело в ушах. От топота лошадиных копыт содрогалась земля — всадников было так много, что их плотная линия заслонила горизонт. Когда гунны были уже в пятидесяти туазах, сотни копий и дротиков вылетели из задних рядов франков и обрушились на них. Множество всадников и лошадей рухнули на землю и были мгновенно растоптаны другими, но атака не была остановлена. Командиры франков выступили на два шага из передних рядов, сжимая в руках топоры, и во весь голос принялись отдавать команды, — по обычаю, они всегда звучали только на франкском языке.

— Wauden![51]

Гунны галопом неслись вперед. Уже можно было различить в общей темной массе их лица, искаженные гримасой.

— De oksen furberaiden![52]

Руки, сжимающие рукояти топоров, дрожали, и сердца сжимались от тревожных предчувствий даже у самых храбрых. Пять туазов отделяло их от кривых мечей этих чудовищ, несущихся во весь опор. Еще несколько мгновений — и оба войска сойдутся…

— Shleiden![53]

В воздухе послышался низкий гул, словно от гудящего пчелиного роя. Сотни, может быть, тысяча топоров одновременно рассекли воздух, вращаясь и сверкая сталью под дождем Затем, почти одновременно, послышались глухие удары, когда оружие достигло цели, и тут же — страшные крики и пронзительное ржание лошадей. Франки выхватили из ножен мечи и бросились на врагов, издавая крик во всю силу легких. Сражение началось. Топорами были убиты и ранены сотни всадников, и в одно мгновение повсюду выросли груды тел. Всадники задних рядов, не сумев вовремя остановить лошадей на скользкой траве или объехать упавших, врезались в них и тоже падали, а на них налетали другие… Вскоре от стройных рядов не осталось и следа — уже не было никакой тактики, никаких приказов. Единственным общим действием франкского войска было одновременное метание топоров или дротиков, что наносило страшный урон врагу. После этого каждый сражался сам по себе, орудуя скрамасаксом, мечом или копьем. Франки разили наудачу в этой мешанине людей и лошадей, охваченные лихорадочным воодушевлением, — настолько эта ужасная гекатомба,[54] которой закончилась атака гуннов, выглядела чем-то сверхъестественным. Эти чудовища, которые нагоняли ужас на саксонцев и тюрингцев, десятками падали под ударами франков, даже почти не защищаясь, сами охваченные ужасом при виде этих воинов без всяких доспехов, окровавленных, с безумными глазами, оказавшихся неуязвимыми для их стрел. И уже после самых первых ударов воины Зигебера были уверены в том, что победили, — до такой степени, что сражались с полным безрассудством, словно бы ничто не могло причинить им вреда. Сам Зигебер бросился в пекло сражения впереди всех, буквально перепрыгивая через груды тел, чтобы добраться до вражеских рядов, рубя без разбора всадников и лошадей своим длинным мечом.

Еще через некоторое время настало замешательство, когда пехота гуннов наконец вступила в бой, а их легкая конница одновременно с этим напала на франков с тыла. Внезапно Зигебер увидел со всех сторон кривые мечи и копья, за частоколом которых искаженные гримасой лица с ненавистью выкрикивали что-то на своем отрывистом, гортанном языке. Один из гуннов уже направил в короля копье, но тут мощный удар топора перерубил древко, помешав наконечнику вонзиться в плоть. Зигебер потерял равновесие и упал на одно колено, в то время как в двух локтях от него его спаситель обрушил топор на голову нападавшего. Кровь вперемешку с осколками костей и ошметками мозгов густо забрызгала обоих. На миг человек повернулся, чтобы вытереть лицо, и молодой король Остразии узнал его пронзительные голубые глаза Это был Готико.

В следующее мгновение целая туча франкских воинов обрушилась на врагов и далеко оттеснила их. Зигебер оказался в полном одиночестве, словно на поляне среди лесной чащи. Он сел, с трудом переводя дыхание, и вонзил меч в землю. Ему хотелось стереть кровь с лица, но руки тоже были все в крови. Тогда он запрокинул голову и, закрыв глаза, подставил лицо струям дождя.

Когда он снова открыл глаза, то тут же перехватил устремленный на него испуганный взгляд гунна — безоружного, стоявшего на коленях совсем рядом с ним, а потом увидел и своих воинов, окруживших пленника. Основное сражение закончилось. На равнине виднелись сотни беглецов, пеших и конных, которых франкские всадники настигали и убивали без всякой жалости. Чуть ближе те, кто не успел убежать, стояли на коленях с опушенными головами, в знак того, что сдаются в плен, на глазах оторопевших франков, не знавших этого обычая. Зигебер медленно поднялся, держась за бок, и воздел свой меч к небу, что вызвало громкий победоносный крик всего войска, с одного конца поля сражения до другого. Дождь, смешавшись с кровью, оставил на его лице красноватые потеки. Длинные черные волосы слиплись мокрыми прядями, намокшая светлая рубашка поблескивала от воды. В этом человеке сейчас не было ничего, что отличало бы его от остальных, и в то же время еще никогда прежде он не казался настолько явным воплощением своего собственного имени — Sigh-berkht, Блистательный победитель.

Все франки инстинктивно приблизились к королю, образовав вокруг него плотное кольцо и вопя от радости. В этот момент, словно то было Божье знамение, ливень прекратился и небо начало проясняться. Если бы сейчас среди них оказался священник, он конечно же не преминул бы возблагодарить Всевышнего за эту победу.

В окружающей толпе Зигебер увидел знакомое лицо Зигульфа, а рядом с ним — Готико, черты лица которого были искажены гримасой боли. На его рубашке, очевидно, была не только кровь врагов.

— Ну, — Зигебер приблизился к нему, — что скажешь?

— Тебе еще многому надо научиться, — прошептал Готико. — Но для начала совсем неплохо.

Зигебер от души рассмеялся, запрокинув голову. Потом повернулся к стоявшему на коленях гунну, неподвижному, с блуждающим взглядом.

— Поднимите его.

Этот приказ не был отдан никому в отдельности, но стражники короля, стоявшие вокруг, в одно мгновение подняли гунна и поставили на ноги.

— Ты понимаешь, что я говорю?

Человек не отвечал. Он едва осмеливался взглянуть на короля. На нем было одеяние с широкими рукавами, из грубой ткани, длиной до колен, сапоги с загнутыми носками и меховая шапка, закрывающая уши. Одежда была похожа на монгольскую, но в лице человека не было ничего азиатского, несмотря на черные волосы и желтоватый цвет лица; разрез глаз и борода отличали его и от гуннов. Для сравнения Зигебер на всякий случай осмотрел многочисленные мертвые тела гуннов, распростертые повсюду, потом снова вернулся к пленнику.

— Заставьте его говорить, — приказал он. — Я хочу знать точно, с кем мы сражались.

К вечеру франки покинули поле сражения. Они оставили позади себя равнину, усеянную обезглавленными телами, — головы были отрублены и насажены на вбитые в землю копья, лицом к востоку. Если еще одна гуннская орда вторгнется на тюрингские земли, она, по крайней мере, будет знать, что ее ожидает.

Когда воины, прикрывавшие отход, в последний раз обернулись, чтобы взглянуть на равнину, они различили тучи воронья, слетевшегося словно из ниоткуда, и сгорбленные силуэты грабителей убитых. Впрочем, им уже было особо нечем поживиться — все оружие франки собрали, включая стрелы, большинство лошадей поймали и увели с собой. Пленников, числом около четырех сотен, обезглавили. Зигебер оставил в живых всего дюжину, одетых в самые богатые одежды, — очевидно, это были командиры. Ни о ком из этих людей нельзя было с точностью сказать, европеец он или азиат. Однако сами себя они называли Аhоиаr, это слово повторялось множество раз, и Зигебер решил, что это название одного из гуннских племен. Без сомнения, в Реймсе или Метце найдется достаточно сведущий монах, чтобы растолковать неразборчивое бормотание пленников.

Через два дня они въехали в Вормс — жители встретили их с таким безумным ликованием и такими почестями, словно они были богами. Именно здесь с ними встретился всадник, прискакавший из Реймса во весь опор. Он настаивал, что должен говорить лишь с Зигебером, и король, невзирая на протесты своих командиров, которые не хотели, чтобы он приближался к незнакомцу, сам вышел ему навстречу. Узнав его, всадник преклонил колена и протянул Зигеберу доставленное послание.

Король Хильперик занял Реймс.

* * * * *

Этот пир был очень похож на тот, что состоялся некогда в Париже. Те же самые воины, перекликавшиеся с разных концов стола, упившиеся пивом и набрасывающиеся на еду так, словно до этого несколько дней голодали; те же самые буржуа, молчаливые и напряженные, с испугом наблюдавшие за этой попойкой; те же самые надменные священники, старающиеся наставить своего нового повелителя на путь истинный и внушить ему Божьи заповеди. Попытки не имели успеха, но епископ Реймский, Эгидий, забавлялся этими политическими играми, в отличие от епископа Парижского, непреклонного Германия. Единственным отличием, на взгляд Фредегонды, было ее собственное место на этом празднике. В этот вечер она сидела рядом с Хильпериком и была одета не в скромное платье служанки, а в роскошный наряд со множеством драгоценностей, в косы ее были вплетены золотые ленты, губы и щеки слегка подкрашены.

Когда она появилась в сопровождении Уабы и служанок, все разговоры стихли. Каждый, с кем она встречалась взглядом, опускал глаза и склонял голову, кроме некоторых приближенных Хильперика — Дезидериуса, Берульфа и Ансовальда, которые сопровождали его и в этом предприятии; пользуясь правом давнего знакомства, они ограничились лишь дружескими улыбками. Сам Хильперик, облаченный в сверкающую парчу и увенчанный золотой короной Нейстрии, почтительно приветствовал ее и усадил рядом с собой — словно бы именно Фредегонда была его законной супругой.

Этот миг должен был стать триумфальным для нее. Откуда же тогда эта тяжесть на сердце и комок в горле, почему хочется разрыдаться? Может быть, причина была в том, что она, по сути, лишь узурпировала место Одоверы, оставшейся в Суассоне вместе с детьми, и теперь чувствовала себя самозванкой? Или в том, что это застолье слишком уж напоминало ей парижское, чтобы она могла надеяться на счастливое будущее? Или она уже была уверена в крушении этого безумного похода против Реймса, но старалась об этом не думать?

Все произошло очень быстро. Весть о выступлении Зигебера в поход против гуннов достигла ее, когда она была на вилле Брэн, куда Одовера решила переехать с наступлением весны. И почти сразу вслед за этим пришло известие о том, что Хильперик объявилhariban.[55] На следующее утро, когда вооруженные отряды готовились покинуть Брэн, чтобы отправиться в столицу по призыву короля, Фредегонду позвали в покои королевы.

— Вы хотели меня видеть, ваше величество?

— Поезжай к нему! — почти выкрикнула Одовера, едва увидев ее. — Тебя он послушает!

Фредегонда едва сдержалась от улыбки. Это встревоженное выражение лица, нервно заломленные руки, голос, срывающийся на крик… Она снова видела свою госпожу такой, какой знала ее всегда.

— К кому я должна поехать? — невинным тоном спросила она.

— К королю, разумеется! Твоему любовнику! Моему мужу! Ты знаешь, что он собирается сделать?

Молодая женщина невольно попятилась при виде такой ярости в глазах соперницы.

— Очевидно, нет, — продолжала Одовера. — Ты ничего не знаешь! Он собирается напасть на Реймс и завладеть королевством Зигебера, пока тот сражается с гуннами!

От этой новости у Фредегонды сжалось сердце, хотя она и не была удивлена. Несмотря на то что она ничего не знала об этом раньше, Фредегонда интуитивно почувствовала, что это безумная затея. Однако, скорее из преданности Хильперику, чем из желания перечить Одовере, она попыталась убедить себя в обратном.

— Но, может быть, сейчас действительно подходящий момент для этого. Война с гуннами продлится долго и унесет множество людей. Зигебер и сам может быть убит или взят в плен…

— А его братья? Думаешь, Гонтран и Карибер будут смотреть на все это сложа руки? Они ненавидят Хильперика! Если бы не Зигебер, они бы давно его убили — и вот теперь он идет войной на своего единственного союзника!

Одовера закрыла глаза и глубоко вздохнула, чтобы хоть немного успокоиться. Затем обе женщины некоторое время смотрели друг на друга, пока, наконец, королева не стиснула руки своей бывшей служанки, словно в знак примирения:

— Послушай, я знаю, что ты любишь Хильперика и он тоже тебя любит — так, как никогда не любил меня… Если хочешь, чтобы он остался в живых, убеди его прийти на помощь брату, а не захватывать Реймс! Иначе он погибнет или лишится всего!

В этот момент Фредегонда была полностью согласна с королевой. Однако она ничего не сказала Хильперику, приехав в Суассон. Она не сделала ни малейшего усилия, чтобы удержать короля от его безумной затеи. Более того: она последовала за ним, ехала верхом рядом с ним, ночью спала, прижимаясь к нему. Мало-помалу она опьянялась ощущением мощи этого войска, доверием Хильперика, новым всплеском их любви. Первые сражения в окрестностях Реймса привели ее в восторженное состояние, возбуждение еще усилилось при виде штурма, сражений на городских стенах, убийства командиров гарнизона. От этого состояния она полностью освободилась только сейчас, за пиршественным столом, среди шумного сборища, которое верило, что празднует победу, а на самом деле, возможно, веселилось в последний раз.

— Что-то не так?

Быстро повернувшись к заговорившему с ней человеку, Фредегонда узнала Эгидия, епископа Реймского, и скромно улыбнулась ему, как и подобало при общении с духовным лицом.

— Простите, монсеньор, я задумалась…

— Нет, это я должен просить прощения, — любезно возразил епископ. — Последние дни, должно быть, были слишком утомительны для такой молодой женщины, как вы, а я тут докучаю вам своей болтовней…

Фредегонда снова коротко улыбнулась, между тем как прелат щедро налил себе крепкого вина.[56] Она искоса наблюдала за ним. Он, конечно, не был пьяницей вроде епископа Котиния, но до святого ему было далеко. Он был похож на переодетого командира и, судя по всему, был готов в любой момент сменить крест на дубинку. Доверять ему было бы неразумно, однако он был единственным человеком, который смог бы возглавить посольства к Гонтрану и Кариберу, пока еще не стало слишком поздно, и попытаться уговорить их не вмешиваться. Хотя бы в необходимости этого она могла убедить Хильперика…

* * * * *

Прошел уже почти месяц. Под ярким летним солнцем Реймс залечил свои раны и вернулся к обычной жизни. В базарные дни древний римский форум заполнялся горожанами, ремесленниками и крестьянами, толпившимися возле подземных складов, где хранились вино и запасы продовольствия, а также вокруг загонов со скотом и мясобоен, располагавшихся тут же, под открытым небом. Проходя по форуму,[57] Фредегонда накинула на голову вуаль, но, кажется, никто не обратил внимания ни на нее, ни на ее небольшую свиту. Соборные колокола зазвенели, возвещая окончание мессы. Из широко распахнутых дверей собора вышла группа прихожан, тут же смешавшись с беззаботной шумной толпой. Именно здесь, около шестидесяти лет назад, великий король Хловис был крещен епископом Реми. Однако в самом здании не было ничего величественного,[58] особенно в эти базарные дни, когда над форумом стоял тяжелый запах крови и навоза.

Наконец Эгидий соизволил выйти к ней в сопровождении когорты священников и прихожан, а также молодых мужчин крепкого сложения, открыто носивших кинжалы на поясе, и нескольких юных девиц, не имевших ничего общего с монашками. Он почтительно приветствовал ее и сделал знак свите подождать, а затем подошел к ней на достаточно близкое расстояние, чтобы можно было говорить шепотом.

— Я видел его величество короля Парижского, — сказал он. — Карибер, насколько я понимающие собирается вмешиваться в дела своих братьев… до тех пор, пока в этом не появится необходимость.

Улыбка Фредегонды погасла, когда до нее дошел смысл последних слов.

— Что вы хотите сказать, монсеньор?

— О, вы не знаете? Однако мне показалось… Поскольку я не увидел сегодня его величества на мессе, я подумал…

— Говорите же, в чем дело!

На этот резкий тон епископ ответил высокомерной, почти презрительной усмешкой — Фредегонда попыталась сделать вид, что не заметила ее.

— Зигебер возвращается. Его войско разбило гуннов в Тюрингии. Он будет здесь со дня на день. Как могло случиться, что вы этого не знали?

Епископ разочарованно покачал головой, повернулся и направился к своей свите, оставив Фредегонду стоять на паперти собора.

— Я, разумеется, буду рядом с королем, — бросил он ей вместо прощания.

Фредегонда смотрела, как он удаляется, с трудом сдерживая желание плюнуть ему вслед.

— С королем — да, — прошептала она, — но с каким королем?

В этот момент к ней подошла Уаба, за которой, словно тени, следовали два стражника, тоже вооруженных кинжалами, — Хильперик приставил их к Фредегонде для личной охраны.

— Что он сказал?

— Ты знаешь, где сейчас король? — вместо ответа спросила Фредегонда, быстро схватив ее за руку.

Уаба нахмурилась и высвободила руку.

— Тебе бы самой стоило об этом знать, — заявила она. — Не я же с ним сплю. Он уехал на север. Говорят, что войско взяло Ретель и сейчас движется по римской дороге к Мосомагосу.[59] Кажется, он не встретил почти никакого сопротивления… Кто командует в его отсутствие?

— Сеньор Берульф, я полагаю…

— Позови его ко мне. Мне нужно с ним поговорить. Поспеши.

К вечеру город подготовился к защите, используя те средства, которыми располагал. Все воины Реймса и окрестностей, верные Хильперику, собрались на крепостных стенах, и каждый мог заметить, что их не так много, чтобы охранять все подходы. Были разосланы верховые гонцы: одни — в Суассон за подкреплениями, другие — в войско короля, третьи — в Брэн и Каталанум,[60] где располагались гарнизоны.

Берульф согласился, чтобы Фредегонда проследовала за ним на крепостную стену, не сознаваясь, что сделал это только потому, что не мог оставить ей достаточно людей для охраны во дворце. В городе воцарилась тишина — улицы опустели, лавки закрылись. Но никто не пытался уехать, как обычно бывало при приближении врага. Никто не стал этого делать, потому что к Реймсу двигался не завоеватель, а освободитель.

— Это моя вина, — прошептала Фредегонда. Берульф молча смотрел на нее, кажется, не удивленный этими словами.

— Он не ради тебя взял этот город, — просто сказал рыцарь. — Для себя, своего войска и для нас, его приближенных. Ему нужны земли, чтобы раздавать их. А в Нейстрии их недостаточно.

— Я знала, что все этим кончится, и ничего ему не сказала.

— Это знали все, и он тоже… Ты так и не поняла? Выиграть или проиграть — это неважно. Наибольший позор — бездействовать.

Фредегонда машинально кивнула, обдумывая эти слова с ощущением, что узнала что-то крайне важное. Она уже хотела что-то сказать, когда Берульф указал на горизонт:

— Вон они.

В лучах заходящего солнца войско казалось позолоченным облаком, плывущим низко над землей. Другие тоже увидели его, и лихорадочное возбуждение охватило защитников крепости с быстротой пожирающего солому пламени. Впрочем, оно быстро утихло, поскольку все, что надо было сделать, уже было сделано: наготове лежали стрелы, дротики, груды камней… Армия Зигебера подошла к стенам города ночью, а ночью никто не сражался. Оставалось только ждать, и самые бывалые воины уселись прямо на дозорной дорожке и разложили перед собой съестные припасы. Вскоре их примеру последовали и остальные.

— Они посылают к нам гонцов, — произнес Берульф спокойным тоном.

Несколько человек поднялись и встали рядом с ним, с показным безразличием опершись о бревенчатую ограду. Фредегонде хотелось закричать, разбить что-нибудь, топнуть ногой, но она стояла неподвижно и расслабленно, подражая остальным. Берульф первым изменился в лице. Затем похожее выражение появилось на лицах остальных, хотя при этом они не обменялись ни словом. Фредегонда не разбиралась в цвете знамен, поэтому отреагировала последней. Но силуэт скачущего впереди всадника развеял ее недоумение. Это был Хильперик.

* * * * *

Утренний воздух был чистым и таким прозрачным, что можно было заметить далеко на западе дымки, поднимающиеся над крышами Суассона. Слегка чувствовались даже запахи свежевыпеченного хлеба и нагретой соломы в стойлах. Зигебер сидел на уступе скалы, возвышавшейся над рекой Вель, и смотрел на спокойное течение — поверхность воды играла сверкающими бликами в солнечных лучах — и заросли камыша, раскачиваемые ветром. Направляясь отсюда на восток, достаточно было миновать торфяники, тянувшиеся вдоль реки, чтобы выйти к Реймсу. На западе река сливалась с Эной, в нескольких лье от Суассона. И вот там, у него под ногами, почти на расстоянии полета стрелы, она протекала мимо виллы Брэн.

В это утро холодная ярость, одолевавшая его в течение последних недель, исчезла. Узнав о подлом нападении Хильперика на почти не защищенный город, об этом низком, отвратительном и глупом предательстве, он тут же отдал приказ двигаться ускоренным маршем, чтобы его войско обрушилось на войско брата, словно орел на ворона. Но постепенно продвижение замедлилось, и в голове молодого короля Реймса созрел новый план. Раз уж Хильперик захватил его столицу, он сможет сделать то же самое с его собственной. Он тут же послал разведчиков в Суассон и Остразию, чтобы узнать о состоянии войск противника, а также отправил гонцов в наиболее крупные города королевства с вестью о своей победе над гуннами и о возвращении. Наконец, Зигульфу он доверил наиболее важную миссию: отправиться к Гонтрану и Кариберу, чтобы выяснить их намерения.

В течение десяти дней армия Остразии собиралась на восточном берегу Рейна, затем разведчики и посланцы стали возвращаться один за другим — все с хорошими новостями. Хильперик бросил все силы на завоевание Остразии, вступая в сражения перед каждой крепостью. Суассон же оставался практически без защиты.

Время шло, и люди понемногу пробуждались, однако почти не разговаривали, разве что вполголоса. Негромкое ржание седлаемых лошадей, бряцание оружия, разговоры — все это сливалось в общий ровный гул, который не мешал Зигеберу и не мог вывести его из задумчивости. После стольких дней пути, с отдаленных восточных земель до окрестностей виллы Брэн, войско, казалось, погрузилась в то же самое апатичное состояние. Остразийцы, саксонцы, тюрингцы — все готовы были выступить в поход, но никто не шевелился, никто не отдавал приказов. Так прошел еще час. Когда солнце стояло уже достаточно высоко над горизонтом, Готико, пожалуй, единственный, кого раздражала эта всеобщая вялость, приблизился к королю.

— Войско ждет твоих приказов, — резко произнес он.

— Видишь поместье — вон там? — указал Зигебер, не оборачиваясь. — Это вилла Брэн. Там умер мой отец, Хлотар. Я не думал, что когда-нибудь туда вернусь.

— Ну так можно и не возвращаться. Там наверняка не так много народу. Ты ведь хотел взять Суассон, нет?

Зигебер повернулся, окинул воина пристальным взглядом с головы до ног и медленно кивнул.

— Ну да, ты ведь не из этих мест…

Произнеся эти слова, он снова отвернулся, явно не собираясь вставать.

— Да что на вас на всех нашло?! — раздраженно воскликнул Готико.

— Возьми сто человек, — приказал Зигебер. — Саксонцев или тюрингцев. И займите виллу. Если вам сразу не откроют ворота, постарайтесь не убивать всех. Скажи Гондовальду, пусть тоже едет с тобой и потом вернется ко мне с донесением.

Готико несколько мгновений переминался с ноги на ногу, но поняв, что король больше ничего не скажет, отошел и быстро начал исполнять его распоряжения.

Вскоре вооруженный конный отряд направился в сторону виллы, заставляя землю содрогаться на своем пути. Зигебер проводил его глазами, затем сбросил с себя оцепенение и закричал, обращаясь к командирам:

— Выступаем! Окружите виллу со всех сторон, чтобы они видели, сколько нас!

Он подбежал к своему коню, вскочил в седло и тут же, вонзив шпоры в конские бока, помчался вперед в сопровождении своей личной стражи. Когда они вплавь пересекли реку и подъехали к границам поместья, войско еще только начало свое движение. Даже самые неопытные защитники виллы могли судить по туче поднятой пыли, какое огромное войско направляется к ним. Зигебер остановил коня на некотором расстоянии от центральных ворот, возле которых Готико и Гондовальд разговаривали со стражниками. Это продолжалось недолго — ворота распахнулись, и какого-то человека буквально вышвырнули оттуда им под ноги. Еще некоторое время длились переговоры, потом Гондовальд спешился, выхватил меч и вонзил его в согнутую перед ним спину человека. Тот рухнул на землю, даже не вскрикнув. Зигебер, с того расстояния, на котором он находился, не слышал вообще ничего. Потом Гондовальд снова оседлал коня, а отряд Готико устремился к воротам.

Все было кончено. Гарнизон сдался, выдав на расправу, очевидно, командира. Зигебер спешился, попросил пить и расположился в тени березы. Он снова погрузился в задумчивость, когда к нему спешно подъехал Гондовальд с донесением.

— Ваше величество, нужно, чтобы вы сами туда вошли, — задыхаясь, произнес он.

Поскольку воин заслонял солнце, Зигебер очнулся и, поднявшись, увидел побагровевшее, покрытое потом лицо своего стражника и кровоточащий порез на его правой руке — вплоть до широкого медного браслета на запястье, с которого вражеский клинок, должно быть, соскользнул.

— Что там произошло? Они сопротивлялись?

— Все кончено, — Гондовальд улыбнулся. — Там, внутри, была всего какая-то дюжина людей — они защищали королевские покои.

— А потом?

— Я точно не знаю… Лучше вам пойти туда самому. Зигебер слегка улыбнулся в ответ, вскочил на коня и подождал, пока то же самое сделает его стражник, которому мешала раненая рука.

— Отправляйся к целителям, — велел Зигебер.

— Ну нет, — заявил Гондовальд, — не хочется пропустить самое интересное.

Зигебер недоуменно покосился на него, затем оба, не сговариваясь, пустили коней рысью. Они миновали лежавшее на земле тело человека, вышвырнутого защитниками гарнизона, и въехали в ворота.

— Кто это был? — поинтересовался Зигебер, спешиваясь.

— Новый управитель. Старого, который служил в этом поместье много лет, Хильперик убил. А нового они не любили.

Вслед за своим стражником король миновал общий зал и поднялся по витой лестнице наверх. Это не потребовало особых сил, но Зигебер был весь в поту, дыхание у него прерывалось, сердце быстро стучало. Он старался смотреть в спину Гондовальда, но краем глаза постоянно замечал знакомые лица и обстановку. Сознание того, что он вошел сюда вооруженным, наполняло его смешанным чувством стыда и страха, и он не видел, что его воины улыбаются ему. Наконец, столкнувшись у начала лестницы с несколькими людьми, собирающимися уносить вниз тела защитников, он прошел верхний зал, полный тюрингских и саксонских наемников. Некоторые из них были ранены. Около десяти мертвых тел лежали на полу.

— Так что? — не выдержал Зигебер, когда Гондовальд обернулся к нему.

— Там, — ответил вместо Гондовальда Готико, приближаясь к королю и указывая на дверь королевской спальни.

— Что ж…

Зигебер едва взглянул на наемников, и его стражники уже все поняли.

— Kummen oll erab! — закричал Гондовальд. — Hoolen de doodenen bidd![61]

Готико подошел к низкой двери, слишком хорошо знакомой Зигеберу. За этой дверью умер его отец. Стражник с обнаженным мечом в руке открыл дверь и наклонился, чтобы первым войти в комнату. Зигебер вошел следом за ним и остановился на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к полусумраку. Когда он разглядел, кто находится в комнате, ему понадобилось еще несколько мгновений, чтобы прийти в себя от изумления.

— Убери оружие в ножны, — приказал он Готико. — Негоже размахивать мечом перед лицом королевы.

Затем он подошел к кровати, на которой сидела Одовера с двумя сыновьями по бокам. Третьего, самого младшего, она держала на коленях.

— Обнимите меня, сестра, — он распахнул объятия. — Вам незачем меня опасаться.

Для твоего отца, без всякого сомнения, это был самый ужасный год. Не потому, что он был побежден — в этом не было никакого стыда, если сражение было достойным, — но потому, что ему сохранили жизнь иподвергли глубочайшему унижению на глазах жены и сыновей.

Что-то сломалось в нем в тот год. До этого времени он мог действовать с безрассудством бешеного пса, с великолепной беспечностью, поскольку полагал, что ему нечего терять. После потери Парижа и судилища, устроенного над ним братьями, он вернулся на свои земли и там залечивал раны, глубоко угнетенный этой чередой неудач. Хвала Богу, я не присутствовала на этом судилище, иначе он, разумеется, избегал, бы меня, как избегал с тех пор всех, кто стал свидетелем его поражения. Вспоминая об этом сегодня, думаю, что именно тогда, он решил развестись с Одоверой.

Вскоре он снова захотел меня увидеть — прежде всего потому, что желал меня больше, чем всех остальных своих любовниц, но также и потому, что Уаба позаботилась о том, чтобы он уже не смог обходиться без меня.

Мне не стоило бы писать об этом. Ты можешь подумать, что твоя мать — ведьма, как называли ее плохие люди, что она привязала к себе твоего отца, колдовством, а не любовью. Конечно же, любовь существовала между нами, но зелья, которые готовила Уаба, держали в плену его душу и удваивали наслаждение.

Я не жалею о том, что использовала их. Я была покинута, отвергнута, я стояла на краю бездны, преданная всеми и более несчастная, чем когда бы то ни было. Были мгновения, когда мне не хотелось больше жить. Конечно, все это дало Уабе невероятную власть надо мной, и иногда мне казалось, что я снова стала ее ученицей, ее игрушкой. Позже я избавилась от этого ощущения.

Однако все это не помешало наступлению чудесного лета. Когда все испытания остались позади, мы пережили мгновения истинного счастья и покоя. Мы не были ни столь богатыми, ни столь могущественными, как того хотел Хильперик, но мы были живы, и все снова казалось возможным.

Глава 10. Королева Руанская

Лето 562 г.

Зигебер был уже здесь — он сидел возле трона Карибера рядом с каким-то незнакомым епископом. Вероятно, это был посланец Гонтрана. С прошедшей зимы дворец короля Парижского сильно изменился — это впечатление еще усиливала теплая летняя погода. Стены были выбелены, расписаны красной краской и охрой или украшены гобеленами. Появились новые окна с решетчатыми переплетами, сквозь которые зал заливали потоки солнечного света. В глубине зала, позади трона, с потолка свешивалось огромное королевское знамя с вышитыми на нем золотыми лилиями, укрепленное на потолочных балках, выкрашенных красной и золотой краской. Огромные владения Карибера сделали его богатым человеком, и он явно старался это продемонстрировать.

Хильперик чувствовал себя жалким в своих дорожных одеждах, покрытых пылью, без всяких украшений и золотого венца, без оружия, если не считать парадного кинжала, без свиты. И как будто окружающей роскоши было недостаточно для его полного унижения — зал был полон людьми. По обе стороны центрального прохода, ведущего к трону, выстроились, кажется, вся знать и все рыцари Карибера: тут были женщины в ярких нарядах, воины, с деланной небрежностью демонстрирующие роскошное оружие с золотой насечкой, в пурпурных плащах, с браслетами на запястьях, украшенных драгоценным камнями; множество монахов и иных священнослужителей; даже дети. А вокруг короля стояли все придворные в полном составе: дворцовый управитель и его помощники, референдарии, кастеляны, сенешали, капелланы и привратники — все с гордостью выставляли напоказ свои знаки отличия.

Двери за Хильпериком закрылись с мрачным скрежетом. Он пошел по проходу, стараясь ни на кого не смотреть, — ни на эту надменную толпу, ни на своих братьев, сидящих в глубине зала, хотя ему предстояло опуститься перед ними на колени и молить о прощении.

Ничего другого ему не оставалось. Зигебер захватил его столицу, взял в плен его жену — что было не так уж важно, — но главное — его сыновей, наследников королевской крови. Отряды наемников Зигебера, тюрингских и саксонских варваров, одетых в звериные шкуры и похожих на диких зверей, разбили войско, которое Хильперик выслал ему навстречу. А затем и сам Зигебер, во главе своих основных сил, обрушился на Реймс, сметая на своем пути последние остатки войска Хильперика и обращая в бегство его лучших рыцарей. Хильперик смог избегнуть позора пленения, лишь спешно бежав среди ночи, вместе с Фредегондой и крошечной горсткой своих людей, бросив все золото, драгоценности, мебель и манускрипты — все, что он успел захватить во время этой безумной авантюры. Все произошедшее повергло его в ярость, но не удивило. Суассон — он всегда об этом знал — был населен предателями, которые поспешили сдаться его брату. Что касается его собственного войска — разве могло оно противостоять натиску варваров-наемников? Не имея союзников, он был не в силах одолеть Зигебера Оставалось лишь надеяться, что старшие братья его поймут.

Продолжая идти, он невольно думал о том, чтобы обнажить свой кинжал и вонзить себе в сердце — прямо здесь, перед всеми, и в первую очередь — перед Зигебером. Или, еще лучше — сначала убить его: приблизиться к трону, выхватить кинжал и, резко бросившись вперед, прежде чем стражники успеют встать на защиту, перерезать ему горло. И только потом убить себя. Победить, наконец. Увидеть в его глазах страх. Наконец-то стереть с его лица всегдашнее выражение спокойного безразличия, которое Зигебер сохранял при любых обстоятельствах.

Когда до подножия трона оставалось всего несколько шагов, Хильперик вздрогнул и чуть не попятился от удивления. Прежде скрытые от него плотной толпой, слева от возвышения стояли в ряд Одовера и их сыновья, склонив головы и опустив глаза, словно скованные цепью пленники. Зигебер выдержал его взгляд, и несколько мгновений братья пристально смотрели друг на друга с холодной яростью в глазах. Потом вперед выступил герольд и, ударив в пол стальным жезлом, провозгласил:

— Слушайте и смотрите все! Хильперик, король Суассонский, предстает перед общим судом — его величества мессира Карибера, короля Парижского, прославленного мессира Зигебера, короля Реймса и Остразии, и монсеньора Нисетия, епископа Лионского, посланца короля Бургундского сеньора Гонтрана, — а также перед всевидящим взором Господа нашего Иисуса Христа.

— Да предстанет он пред нами, — откликнулся Карибер.

Согласно церемониалу, оба короля и епископ одновременно встали, между тем как Хильперик, дрожа от ярости и стыда, словно волк, посаженный на цепь, опустился на одно колено и склонил голову.

— Благородные мои братья, монсеньор епископ, сжальтесь над грешником, который молит вас о прощении перед Богом.

Он резким жестом выхватил кинжал и бросил его перед собой. Клинок со звоном, показавшимся в тишине особенно громким, ударился о каменные плиты пола.

— Вот я перед вами без оружия, всецело полагаюсь на ваше милосердие. Ради уз крови, я прошу прощения за свои преступления, совершенные против брата моего Зигебера. Окажите мне покровительство — и не будет у вас отныне более преданного друга, чем я. Или, если захотите, предайте меня смерти, но не причиняйте вреда моим сыновьям, ибо они не виноваты в моих деяниях.

Произнеся эти слова, он поднял голову и пристально посмотрел на Зигебера, чье замкнутое выражение лица и особенно взгляд выражали презрение и гнев. На сей раз Зигебер первым отвел взгляд, не в силах скрыть своих чувств или даже не пытаясь этого сделать. Скрестив руки на груди, словно для того, чтобы лучше сдерживаться, он кивнул, словно подтверждая вынужденное раскаяние своего брата. Король Парижский для соблюдения формы склонился к епископу Нисетию, и тот в свою очередь поспешно кивнул. Тогда Карибер, изобразив на лице сочувствие, приблизился к обвиняемому, протянул ему руку и помог подняться с колен.

— Хвала Господу, Хильперик, прибывший сюда, к нам во дворец, с оружием, поклялся нам в верности! — провозгласил он, воздевая руки, словно бы призывая в свидетели всех окружающих. — Поэтому его величество Зигебер, король Остразии, чья столица, славный город Реймс, была предательски захвачена, прощает своего брата. Мы постановляем, чтобы все его богатства и почести были ему возвращены, так же как и его супруга, благородная дама Одовера, и сыновья.

Шум голосов, нараставший, когда собравшиеся принялись обсуждать между собой королевское решение, заглушил его последние слова. Но самое главное было уже сказано. Даже Хильперик немного расслабился и бросил взгляд на сыновей. Но в этот момент Карибер снова подошел к нему и схватил его за руку.

— Следуй за нами, — приказал он резким тоном, не имеющим ничего общего с его недавней речью.

Зигебер сошел с возвышения и направился к боковой двери, не обратив внимания на Одоверу и детей. Оба других брата в сопровождении посланца Гонтрана проследовали за ним в небольшую комнату, примыкающую к залу. Там стоял стол, на котором были вода, вино и фрукты, и Зигебер уже налил себе вина. Когда они закрыли за собой дверь, он поставил пустой кубок на стол, снова скрестил руки на груди и посмотрел на младшего брата с таким презрением, словно перед ним была какая-то падаль, принесенная в дом собакой.

— Благодари Бога и Карибера, что тебе сохранили жизнь! — жестким отрывистым тоном произнес он. — Но не думай, что так легко отделался! Я взял Суассон и оставляю его себе, так же как виллу Брэн и все фискальные земли до самого Реймса, в возмещение всех убытков, которые твоя глупость принесла моим землям и моему народу.

Хильперик вздрогнул, но Карибер взглядом намекнул ему, что лучше повиноваться без возражений. «Пусть все богатства и почести будут ему возвращены», — сказал он совсем недавно. Реальность оказалась совсем другой. Без половины земель, его королевство сокращалось до размера жалкого лоскутка.

— Твой старший сын, Теодебер, остается со мной как заложник твоей доброй воли, — продолжал Зигебер тем же отрывистым тоном. — И если ты когда-нибудь еще осмелишься…

— Не осмелится, — перебил старший. — Дело кончено. Монсеньор епископ, могу я предложить вам вина?

Епископ Нисетий кивнул с улыбкой гурмана. Несколько мгновений все молча осушали кубки, избегая смотреть друг на друга. Хильперик первым поставил свой кубок на стол.

— Если Суассон больше мне не принадлежит, где же будет моя столица?

— Почему бы не Бове? — примирительным тоном спросил Карибер. — Это не так уж далеко.

— Это даже слишком близко, — возразил Зигебер. — Пусть будет Руан.

Король Парижский, очевидно, позабавленный, вопросительно взглянул на Хильперика.

— Руан, — повторил Хильперик и не добавил больше ни слова.

— Итак, решено. Выпьем за ваше примирение. И за будущего короля Руанского!

Он взял кувшин, налил вина в кубок, поставленный братом на стол, и протянул ему. Хильперик, сознавая иронию этого жеста, взял кубок, не говоря ни слова. Лишенный своей столицы и всех богатств, какие там были, он к тому же потерял свои лучшие фискальные земли — Бонней, Ножан и Компьень — и, соответственно, немалую часть своих доходов. Его королевство стало ничтожным, немногим больше обычного графства. Однако пристальный взгляд Карибера удержал его от каких бы то ни было возражений. На сей раз, без всякого сомнения, именно ему и Гонтрану Хильперик был обязан тем, что не потерял все. Старшие братья, разумеется, не хотели чрезмерного возвышения Зигебера. Хильперик медленно поднес оловянный кубок к губам и одним глотком осушил его, буквально испивая чашу унижений до дна. Карибер удовлетворенно кивнул.

— Да, Руан, — он повернулся к епископу. — Это ведь красивый город, правда? Говорят, там хороший воздух… когда не идет дождь.

* * * * *

Дождь шел.

Мелкая морось, принесенная с моря, поблескивала, словно масляная пленка, и камни казались лакированными. Все вокруг слилось в одну общую массу, приобретя одинаковый уныло-серый оттенок: зимнее небо, леса, поля, излучины Сены, протекавшей у подножия замка, острова на реке.

Раскрасневшаяся от холода, Фредегонда выпростала обнаженную руку из складок плаща, взяла кувшинчик с горячим молоком и начала пить маленькими глотками, не обращая внимания ни на приглушенное бормотание служанок, которых распекала Уаба, ни на сумрачность этого унылого утра. Сейчас ничто не могло задеть ее или омрачить ее блаженство.

Это был еще один зимний день, холодный и дождливый, — но только не для нее. Фредегонда отставила кувшинчик и плотнее запахнула на себе плащ, отороченный мехом куницы, потом неясно погладила кончиком пальца одну из двух круглых фибул, которые удерживали плащ на плечах, — настоящий шедевр золотых дел мастера, украшенный рубинами глубокого темно-красного оттенка и бледно-желтыми топазами. С фибулами гармонировали такие же серьги и пояс, который она наденет чуть позже, после того как ее оденут и причешут.

Стоило ли обращать внимание на зимний холод и дождь, если отныне вокруг нее все было так прекрасно? И какое имело значение, что Руан оказался лишь крохотным поселением, расположенным в квадратных стенах крепости, некогда возведенной римлянами? Почти все время, не считая базарных дней, город выглядел пустым и заброшенным — исключение составляло аббатство со своей собственной часовней и фруктовыми садами. Дворец являл собой печальное зрелище, далекое от роскоши Парижа и Суассона, — по сути, это был небольшой форт: квадратная башня, обнесенная земляным валом, а поверх него — палисадом, возвышавшаяся над глинобитными домишками. В окнах не было цветных витражей — их закрывали только кожаные занавески и деревянные ставни. Не было ни гобеленов на стенах, ни россыпей засушенных цветов на полу. Здесь также не появлялись ни жонглеры, ни поводыри медведей. Не было слышно ни смеха, ни детских криков. Только в караульной, расположенной как раз под королевскими покоями, все время стоял такой гвалт, что Одовера вскоре предпочла уехать в Камбре, подальше от этой крепости, недостойной, как она заявила, королевы франков. Тем самым она сделала Фредегонде большое одолжение. Хильперик остался.

От этих воспоминаний ее отвлек скрип двери; повернувшись, она увидела Уабу, казавшуюся почти круглой в платье из хорошей плотной шерсти, — та старалась закрыть за собой дверь как можно осторожнее. Встретившись глазами с Фредегондой, Мать улыбнулась заговорщицкой улыбкой. Она знала конечно же. Уаба всегда все знала. Король вернулся с объезда своих владений среди ночи, после нескольких дней отсутствия, и сейчас еще спал, или притворялся, что спит, зарывшись под одеяла в постели своей любовницы. Движением подбродка Уаба указала на стол, где были расставлены большой кувшин с горячим молоком, еще один маленький кувшинчик, хлеб и фрукты. Потом она исчезла.

Какое значение имели унылая погода и жалкий вид этого провинциального дворца, если Фредегонда, после отъезда соперницы, господствовала здесь безраздельно и Хильперик обращался с ней как с официальной любовницей? Поражение в Реймсе было забыто с первыми осенними листьями и ледяными зимними дождями. Без сомнения, теперь они не были не столь богаты, ни столь могущественны, как прежде, но Хильперик, возможно, скорее движимый гордыней, чем любовью, одаривал ее драгоценностями и вниманием. Уаба распоряжалась слугами и всем дворцовым хозяйством, куда входили свои стойла и конюшни, и даже своя парусная лодка, пришвартованная на набережной, на которой можно было кататься в свое удовольствие. Еще здесь была часовня, и Фредегонда каждый день отправлялась туда, чтобы продолжать изучение катехизиса в обществе настоятеля аббатства и его послушников. Наконец, у нее имелась личная охрана в полсотни человек, выделенная по распоряжению dux bellorum[62] Бепполена, — это была примерно десятая часть всего руанского гарнизона.

Зима близилась к концу. Скоро наступит весна, и сонный городок немного оживится. Деньги с фискальных земель, как обещал Хильперик, потекут рекой, и им будет на что содержать дворец и вести жизнь, достойную их статуса. Их статуса… А что достойно статуса королевской любовницы? — спросила себя Фредегонда, Эта крепость, которую Одовера сочла недостойной себя, где не было каминов, а полы были деревянными. Что ж, пусть здесь не было стекол в окнах, но можно было спать в тепле за стенами из грубых мощных камней толщиною в локоть. Этого она была лишена в детстве и даже в комнате для слуг в Суассонском дворце. И сейчас ее статус вполне мог считаться королевским, ибо король обращался с ней соответственно.

Внезапно охваченная любовным порывом, она подбежала к массивной кровати и, смеясь, бросилась на неподвижную фигуру, с головой укрытую одеялом. Хильперик скинул с себя одеяло. Лицо его было помято, волосы всклокочены. Но в первый же миг он увидел, что они одни в комнате, а в следующий миг — что под плащом на Фредегонде ничего нет. Он протянул руку, чтобы обхватить ее теплое гибкое тело, но Фредегонда оттолкнула его, все еще смеясь, и уселась верхом ему на грудь, придавив его руки коленями. Король не сопротивлялся. Она склонила голову, и ее длинные черные волосы упали вниз, словно занавес, отделивший их от всего окружающего мира. Она больше не улыбалась, но глаза ее блестели, как два изумруда. Ее груди дразняще нависали надо ртом ее любовника, но она отклонялась всякий раз, когда он пытался поймать губами один из ее сосков. Потом она выпрямилась и запрокинула голову. Ей хотелось, чтобы он смотрел на нее, вдыхал аромат ее кожи, чтобы для него больше ничего не существовало, кроме нее. Ее живот, обвитый пояском из змеиной кожи, который она никогда не снимала, был всего лишь в нескольких дюймах от лица Хильперика и медленно раскачивался, пока она скользила по его груди, приближаясь, до тех пор, пока наконец его язык не погрузился в горячую плоть между ее раздвинутых бедер — вначале ненамного, затем все глубже и глубже, по мере ее ритмичных движений, — пока она не выпрямилась и не опрокинулась на простыни.

Уаба, сидевшая на низкой скамейке возле двери их спальни, вздрогнула от неожиданности, услышав крик. Фраза, которую она едва слышно шептала с того момента, как вышла из комнаты, оставив их одних, все убыстрялась, словно повторяя нарастающий ритм любовной схватки. Uiro nasei es menio, olloncue medenti… Потом послышались другие крики, хриплые стоны, шепот, смех… Мать улыбнулась, встала и медленно отошла от двери.

Молоко в кувшине остыло и подернулось тонкой кремовой пенкой. Хильперик допил его одним глотком, вытер бороду тыльной стороной ладони, потом схватил крепкое красное яблоко и впился в него зубами.

— Я не думала, что ты так быстро вернешься, — сказала Фредегонда с кровати. — Ничего серьезного?

Король улыбнулся ей, продолжая расправляться с яблоком и втайне радуясь, что не надо отвечать сразу. Фредегонда сидела на постели, скрестив ноги и положив руки на бедра — такая красивая, что у него сжималось горло. С каждым месяцем, с каждой неделей, с каждым днем она становилась все более женственной, и каким-то чудом, почти заставляющим его поверить в Бога, ее груди и бедра округлялись, что лишь подчеркивало тонкость черт лица и стройную талию. Несмотря на то что они провели вместе всю ночь и все утро, он чувствовал, как кровь снова закипает в нем при одном виде ее тела — столь прекрасного, что желать его даже не было грехом. Затем, встретившись со взглядом ее зеленых глаз, он вспомнил, что она задала ему вопрос, и снова поспешно откусил от яблока.

Без сомнения, ничего серьезного действительно не произошло — если не считать того, что у Одоверы родилась дочь. На сей раз Хильперик чувствовал себя виноватым. Ни один из его сыновей не был плодом любви, поскольку он не знал этого слова, до тех пор пока не узнал Фредегонду. Он делал королеве детей ради чувства долга, ради соблюдения приличий — в конечном счете ради самого себя. В то время как ни у одного из его братьев не было наследников — не считая бастардов, рожденных от куртизанок и гулящих девиц, — он мог гордиться тремя сыновьями. И по крайней мере двое из них уже вышли из того возраста, когда дети могут умереть от любого пустяка. Отныне его долг был выполнен, и его род мог продолжаться. Еще один ребенок ничего не значил, тем более девочка. У него было ощущение, что он предал свою возлюбленную, занимаясь любовью с Одоверой, и даже сейчас эта мысль была ему неприятна и уязвляла его гордость.

— Я был в Камбре, — его голос прозвучал более резко и вызывающе, чем ему самому бы хотелось. — Королева…

Фредегонда не шелохнулась, выражение ее лица осталось прежним, но ему показалось, что мягкий блеск, сиявший в ее глазах до этого момента, исчез.

— …королева родила дочь, — договорил он. — Ее назвали Базина. Весной она приедет сюда с ней и с сыновьями, чтобы окрестить ее.

— Я буду рада снова увидеть твоих сыновей.

— Да, они тоже о тебе спрашивали. А Теодебер написал мне письмо. Его нелегко прочесть, потому что пишет он еще неважно, да и в латыни не силен… но, по крайней мере, у него все хорошо. Зигебер поселил его на вилле в Понтико[63] и приставил к нему учителей. Я обещал брату, что приведу свои войска на весенний сбор,[64] чтобы выступить вместе с ним против фрисонов на север. В обмен на это он обещал освободить моего сына.

— Это хорошо.

Хильперик кивнул, потом, не зная, что еще сказать, стал искать рубашку. Когда он полностью оделся, то увидел, что Фредегонда по-прежнему сидит на кровати обнаженная, с прямой спиной, бесстыдная и одновременно отстраненная в своей наготе. Отчего он порой ощущал себя рядом с ней слабым, как ребенок?

— Ах, да, я забыл! — воскликнул он. — Назначен новый епископ на место этого славного старика Филлеля, упокой, Господи, его душу! Над руанской епархией снова воссияет свет!

— Хорошая новость! — насмешливо произнесла Фредегонда.

— Он прибудет через несколько дней, — продолжал Хильперик, — поэтому я и вернулся пораньше. Надо встретить его как подобает.

— Как его зовут?

— Престус… или Претестус, что-то в этом роде… Он раньше был аббатом где-то в Лаоне. Молодой еще… Ну, по крайней мере, он нам пригодится. Как же его?.. Претакстус?..

— Претекстат?

— Да, точно! Претекстат! А ты что, его знаешь?

Фредегонда в ответ лишь кивнула и слабо улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Но Хильперик заметил только ее улыбку и пустился в подробные описания предстоящих празднеств, которые он собирался устроить по случаю приезда нового епископа. Фредегонда его не слушала. Воспоминания волной накатили на нее, и она чувствовала, что задыхается. Она снова увидела аббата стоящим перед собой, обнаженным, в отблесках пламени, горевшего в камине. Тяжелый и задыхающийся, он придавил ее к кровати, навалившись всем своим весом, едва не расплющив… И потом — этот убегающий взгляд из-под капюшона, перед тем как он отправил ее на службу в королевский дворец». Почему Бог выбрал из всех именно этого человека, чтобы она не знала покоя даже здесь, вдали от мира? Как не увидеть здесь знак, ужасающее свидетельство Божественного проклятия?

Хильперик все еще увлеченно говорил, но она не могла произнести в ответ ни слова — горло у нее сжималось от ужасных предчувствий, и она ощущала подступающую тошноту. Фредегонда уже представляла изумление нового епископа, когда он узнает ее, а потом — презрение, насмешки, скандал. Хильперику придется удалить ее от себя, Одовера будет торжествовать… Мир, который она с трудом смогла построить, рухнет в одно мгновение. Только оцепенение, вызванное возвращением жестоких картин прошлого, помешало ей разразиться рыданиями и лишило малейшей способности к действию, но она не пыталась стряхнуть его. Это было слишком несправедливо, слишком мерзко, чтобы она сейчас могла об этом размышлять. И однако, хотя она сама еще не вполне это осознавала, из самой глубины той бездны, которая внезапно разверзлась под ее ногами, забрезжил слабый свет. Невыносимый стыд при этом воспоминании, которое мгновенно отбросило ее к прежнему положению безымянной девчонки, языческой проститутки, отдающейся всем без разбора прямо на земле, рабыни, которую можно безнаказанно убить или изнасиловать, — этот стыд заставил ее совершенно забыть о том, кем она стала сейчас, несмотря на Претекстата или благодаря ему и тому, что он с ней сделал. Бывший аббат теперь получил епископскую митру и посох с крестом, но это был тот самый человек, который стоял перед нею на коленях, обнаженный, тот самый неловкий и грубый любовник, лишивший ее девственности. Она вспомнила боль, его хриплые вскрики, потом — кровь на простынях и ужас в его взгляде, когда он все понял.

Юный аббат изнасиловал девственницу. Это было бы не столь предосудительно, если бы речь шла о рабыне, но кто осмелится утверждать, что возлюбленная короля не является свободной женщиной или же не всегда была ею? Изнасилование свободной девушки, по салическим законам, каралось взысканием в две с половиной тысячи денье и ложилось на виновного несмываемым позором. Вот о чем в первую очередь должен подумать Претекстат, когда ее узнает, — но это должно произойти так, чтобы они оба удержались от первой безрассудной реакции… Уаба… Без сомнения, он должен вспомнить и ее, поскольку сам ее осудил. Уаба сумеет заставить его молчать — или по доброй воле, или по принуждению.

Итак, новому епископу Руанскому придется научиться повиновению.

* * * * *

Уже в первые дни весны на деревьях распустились почки, а на лужайках показалась свежая зеленая трава. Благоухающий воздух больше располагал к беззаботной прогулке, чем к быстрой скачке верхом; к мечтам, чем к разговорам; к одиночеству, чем к компании. Оставив далеко позади конный эскорт, окруживший большую тяжелую повозку, высокий воин и ребенок пустили лошадей шагом и теперь ехали бок о бок, но не глядя друг на друга, и выражения лица у них были столь разным, что любой встречный, увидевший их в этот момент, не смог бы удержаться от улыбки.

Ребенком был Теодебер, старший сын Хильперика, и он улыбался потому, что его дядя Зигебер отпустил его на свободу, но особенно — потому, что с высоты своих семи лет ему казалось, что он хорошо послужил своей семье и с честью вынес свое пребывание в заложниках. Конечно, его заключение длилось недолго и ему не пришлось выносить испытаний более суровых, чем занятия с учителями, обучавшими его трем основным искусствам: грамматике, риторике и диалектике, а также математике, астрономии и музыке. Но тем не менее он был пленником, разлученным с матерью и братьями, один на чужой земле. Однако с самых первых дней он вел себя с достоинством короля, не плакал и не жаловался, и за это даже Зигебер его похвалил и теперь отправил домой, щедро одарив. И наконец, он улыбался потому, что как раз сейчас ехал верхом на одном из подарков — великолепной белоснежной кобылице, подобающей лишь особе королевской крови.

Воином был Готико, и, в отличие от юного принца, вид у него был мрачный, поскольку войско Зигебера сейчас двигалось в совершенно другом направлении, почти не встречая сопротивления в схватках с фрисонами, тогда как он, удостоенный чести стать стражником короля Реймского, должен был везти этого самодовольного мальчишку к родителям. К счастью, дорога от виллы Понтико до Руана займет всего несколько Дней, и, после того как он выполнит это поручение, совершенно недостойное рыцаря, начнется его настоящая миссия. Та, которую Зигебер хотел сохранить в тайне от всех и которую это путешествие позволило скрыть.

Сейчас, когда Зигебер окончательно утвердился на троне Остразии, стяжав славу в победоносной войне с гуннами и наказав брата за вероломство, он наконец стал прислушиваться к советам выбрать себе жену и основать династию, которая наследовала бы ему. Все молодые женщины Остразии, которые порой разделяли с ним ложе, преисполнились надежд, но у короля были совсем другие соображения по поводу будущего брачного союза.

В Париже его брат Карибер вызвал всеобщее возмущение, открыто появляясь на людях со служанкой своей собственной жены Ингоберги, а потом начав ухаживать за сестрой этой служанки, которая к тому же была монахиней. Что до Гонтрана, он остановил свой выбор на жене своего личного стражника, тем самым нарушив клятву, связывавшую воина с королем, так же как и короля — с его людьми. Говорили, что он прижил с ней бастарда по имени Гондебод, а потом отдалился от нее и женился на франкской девушке, Меркатруде, также забеременевшей его стараниями. Не такой Зигебер хотел видеть мать своих детей. Королю подобало выбрать себе супругу королевской крови, а не одну из тех шлюх, которыми соблазнялись его братья. Но выбор был не слишком велик. Конечно, всегда можно было найти какую-нибудь принцессу достаточно благородного происхождения в Константинополе или в англо-саксонских королевствах Кенте и Нортумбрии, однако Зигебера больше интересовали владения вестготов в Испании, у короля которых, Атангильда, были две дочери на выданье. Кроме того, земли Септимании и Готалонии[65] граничили с его собственными владениями в Провансе, и такой союз мог усилить его влияние в этом регионе. Осталось убедить Атангильда согласиться на брак своей дочери с франком, к тому же с прямым потомком короля Хловиса, который шестьдесят лет назад вытеснил вестготов из Пуатье. Также нужно было, по настоянию епископа Эгидия, убедить будущую невесту отречься от арианства, широко распространенного среди вестготов, и перейти в католичество.

Готико сознавал, что ему выпала нелегкая миссия. Роскошные подарки — оружие, драгоценности, вазы и меха, которыми была нагружена повозка, — далеко не все предназначались Теодеберу. Но с их помощью можно было рассчитывать лишь на то, что его удостоят аудиенции, а отнюдь не на то, что сватовство окажется удачным. А что делать, если принцессы окажутся уродинами? Или слишком юными, или слишком старыми? И потом: как узнать наверняка, что эти девушки — действительно дочери Атангильда, если он никогда в жизни их не видел? На этот счет Зигебер не дал ему никаких указаний…

— Сеньор Готико!

Франк глубоко вздохнул и повернулся к своему юному спутнику.

— Да, монсеньор?

— Теперь лошади уже достаточно отдохнули?

— Да, конечно.

Он улыбнулся, потом обернулся к эскорту и помахал рукой.

— Теперь вас найдут только в одном лье отсюда! — . воскликнул он.

— И теперь-то уж вы меня не обгоните! — заявил Теодебер. — Отправляемся вместе, хорошо?

— Хорошо. Хей!

Мальчик ударил лошадь пятками в бока и, пустив ее галопом, помчался вперед. Готико покачал головой, потом в свою очередь пришпорил коня и поскакал за Теодебером. Белая кобыла скакала хорошо, но мальчик слишком сильно натянул поводья, мешая ей. Поравнявшись с ним, воин к тому же увидел, что ребенок недостаточно сильно сжимает ногами бока лошади. Малейшее препятствие — и он свалится на землю. Не хватало еще, чтобы он сломал себе шею…

— Вы выиграли! — он чуть придержал коня.

И, прежде чем принц успел что-то сказать, добавил:

— У вас хорошая лошадь, монсеньор. О ней нужно заботиться.

И, словно собираясь потрепать лошадь по шее, он взял поводья из рук Теодебера и пустил ее рысью.

— Теперь нужно подождать остальных, монсеньор. Здешние дороги ненадежны.

— Почему? — удивился Теодебер. — Мы ведь все еще на земле моего дяди?

Готико расхохотался от всего сердца, но, увидев нахмуренно-озадаченное выражение лица мальчика, усомнился, что слова ребенка были намеренной шуткой. Спрыгнув с коня, он подхватил поводья обеих лошадей и двинулся дальше пешком.

— Как раз уже нет, — бросил он через плечо. — Мы только что миновали Компендиум,[66] так что сейчас находимся во владениях вашего отца.

— Тогда чего вы боитесь?

— Ничего, поскольку мы сейчас союзники. И вы мой союзник даже в большей мере, чем кто бы то ни был.

Теодебер тоже спрыгнул на землю. Он уже собирался взять из рук Готико поводья своей лошади, чтобы идти рядом с ним, но вдруг передумал и снова нахмурился.

— Вы все время так говорите! — заявил он, разглядывая спутника с недетской проницательностью, которой тот даже не ожидал от ребенка семи лет.

— Как?

— Так, чтобы я вас не понял. Как будто хотите что-то сказать, ничего не говоря.

— Вообще-то, меня часто упрекают в обратном.

— Ну так скажите прямо! Почему я ваш союзник больше, чем кто другой?

Франк остановился и серьезно взглянул на юного принца. В нем, несомненно, чувствовалась сила, в этом наследнике Хильперика, и еще больше — гордыня. Может быть, в один прекрасный день он станет королем — если только раньше не умрет от чумы или не будет убит. Королевские дети обычно умирали гораздо чаще, чем простые…

— Ты принес клятву, малыш, — произнес он жестким тоном. — Ты поклялся на Библии, что никогда не поднимешь оружия против своего дяди Зигебера или его интересов. Ты уже забыл?

Теодебер не отвечал. Его лицо раскраснелось, на губах блуждала улыбка. Он округлил глаза, словно стараясь найти достойный или утонченный ответ.

— Отвечай! — повелительно воскликнул Готико, и от этого крика стайка воробьев вспорхнула с придорожных кустов и улетела прочь.

— Да что на вас нашло? Я-то думал, мы друзья!.. Нет, я не забыл, конечно, я помню! Вы довольны?

В этот момент принц выглядел тем, кем он и был на самом деле: ребенком, окруженным чужими людьми, без единого друга, у которого он мог бы найти защиту. Готико устыдился, что так резко разговаривал с ним.

— Вот так-то лучше, — пробормотал он. — Я польщен, что вы считаете меня своим другом, монсеньор. Но прежде всего я стражник короля Зигебера — это означает, что я принес ему клятву верности. И поскольку я ваш друг, я предупреждаю вас, мой принц…

Он остановился, подождал, пока Теодебер не повернется к нему, и взглянул ему прямо в лицо.

— …если вы когда-нибудь нарушите слово, именно я призову вас к ответу.

Я не знаю, какой будет твоя жизнь, мой бедный малыш. Наши враги столь многочисленны и могучи, столь победоносны, а у тебя больше нет ничего, кроме имени, которое ты носишь, и надежды твоего рода. Я молюсь о том, чтобы они довольствовались моей смертью и оставили тебе жизнь — пусть даже в бедности, пусть даже в рабстве. Все равно ты не станешь таким., как я прежде, когда у меня не было даже имени. Пока живешь, все еще возможно. Это зависит только от тебя. Конечно, ты можешь потерпеть поражение, можешь быть убит или, еще хуже, заключен в монастырь — но можешь также победить и сам выковать свою судьбу.

Именно это я и сделала. В этом меня часто упрекали, но только шепотом, издалека, потому что меня боялись. Я могла провести всю жизнь служанкой Одоверы и любовницей короля, но не этого я хотела. Я могла бы выдержать унижение от триумфа Претекстата, ставшего епископом, возвышающегося над церковной кафедрой и проповедующего святые заповеди, осмеливаясь при этом смотреть на меня без стыда, — но я не этого хотела. Твоему отцу была нужна королева — не эта вечно перепуганная дуреха, расплывшаяся от постоянных беременностей, бледная и вялая, без всяких других помыслов, кроме одного: сидеть в углу у очага в окружении своей мелюзги. Итак, я постаралась сделать все, что нужно, чтобы дать твоему отцу женщину, которой он заслуживал, единственную, которую он когда-либо любил, и — одновременно — чтобы ограничить влияние Церкви. Я это сделала, и я об этом не сожалею.

Глава 11. Развод

От берегов Сены до наружных крепостных-укреплений Руан был украшен цветами, усеян торговыми палатками и тавернами под открытым небом и заполнен нарядными шумными толпами, собравшимися на крещение маленькой Базины. Однако большую часть жителей привлекла не столько предстоящая церемония, сколько триумфальные известия о победах, одержанных над фрисонами королем Хильпериком и его братом. Но так или иначе королевские щедроты вызывали всеобщее ликование. В течение двух дней повозки, нагруженные хлебом, копченым мясом и фруктами, разъезжали по улицам во всех направлениях, и королевские слуги раздавали эти угощения в таких огромных количествах, что часть их оставалась лежать нетронутой возле колодцев. Говорили, что сегодня утром возле каждого из сторожевых постов было откупорено множество бочек с пивом и хмельным медом, и содержимого хватило всем желающим. Весь город был сыт, пьян, возбужден, переполнен слухами и лихорадочной суетой и напоминал растревоженный муравейник.

Стояла ранняя весна, и воздух был еще прохладным, а солнце — нежарким. Однако Фредегонда чувствовала, как по спине стекают струйки пота под шерстяным платьем, слишком плотно облегающим фигуру и от этого давящим на округлившийся живот. Поднявшись по склону, который тянулся между крепостью и первым рядом укреплений, она была поражена, увидев огромную процессию знати, прибывшую на крещение. Решив ни на кого не смотреть, она с поднятой головой и опущенными глазами двинулась между рядами придворных и городских сплетниц, в сопровождении Уабы и Пупы — довольно жалкого эскорта в такой толчее. Впрочем, три женщины, идя друг за другом, довольно быстро достигли процессии и смешались с ней, словно не замечая, что здесь были исключительно мужчины — как воины, так и монахи. Когда они оказались в самом начале процессии, прямо под королевскими и епископскими знаменами, послышалось несколько возмущенных восклицаний, поскольку появление женщин здесь было явно неуместным, но Уаба так посмотрела на одного из недовольных, который осмелился потянуть ее за рукав, что и он, и остальные притихли. Впрочем, командир гарнизона Бепполен, который тоже шел впереди процессии в окружении вооруженных людей, поклонился королевской любовнице с явной почтительностью, и такое отношение к той, кто в отсутствие короля оставалась настоящей хозяйкой города, ни от кого не ускользнуло. Точно так никем не остались незамеченными, несмотря на все старания Фредегонды, ее налившиеся груди и округлившийся живот.

Но сейчас все взгляды были обращены на главную дверь замка, откуда вот-вот должна была выйти королева Одовера, чтобы отправиться в аббатство. Прошло некоторое время в почтительном молчании, потом в толпе начались перешептывания. Королева запаздывала. Вскоре все увидели, как один из монахов приблизился к дворцовому управителю и заговорил с ним вполголоса, но с повелительной интонацией. Управитель отправил одного из своих слуг узнать, в чем дело.

Посланец вернулся с виноватым видом и беспомощно развел руками — этот жест был достаточно красноречив, чтобы и среди процессии, и в толпе, собравшейся на склоне, недоуменный шепот сменился недовольным гулом.

Фредегонда стояла не шелохнувшись. Глядя прямо перед собой, она машинально поглаживала кончиками пальцев золотую фибулу, украшенную драгоценными камнями, скалывавшую на плече ее простой шерстяной плащ с капюшоном, который она набросила на голову — чтобы отгородиться от толпы и одновременно скрыть свою тревогу. Кровь уже не стучала у нее в висках, сердце билось размеренно, как всегда, но та игра, которую она затеяла, сейчас казалась ей выше ее сил, особенно в ее нынешнем положении. Под маской спокойного безразличия, которую она пыталась удержать на лице, бушевали сомнения в надежности той хитрой интриги, которую она начала сегодня утром. Отсутствие Хильперика лишало ее сил, и лишь железная воля Уабы помешала ей убежать отсюда и спрятаться в своей комнате.

Внезапно резкая пронизывающая боль вырвала ее из тревожного оцепенения и заставила вздрогнуть всем телом. Она инстинктивным жестом обхватила живот, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Этим утром Уаба намазала живот мазью, куда был добавлен пепел ежа — чтобы защитить ребенка, и дала ей выпить, как каждый день, молока кормящей суки, что считалось лучшим средством для роста младенца в утробе. Но ничто не могло унять боль…

Снова открыв глаза, Фредегонда заметила боковым зрением какое-то движение. Группа знатных лиц и священников подошла к Бепполену, и они стали о чем-то приглушенно совещаться, иногда бросая украдкой взгляды в ее сторону и тревожно жестикулируя. Затем Бепполен направился к ней, и она тут же отвернулась.

— Дамуазель…

Фредегонда вздрогнула, но была не способна пошевелиться, окаменев от изумления. В следующее мгновение Уаба довольно резко отстранила ее и встала лицом к командиру гарнизона.

— Мессир Бепполен…

— Я должен поговорить с дамуазель Фредегондой.

— Она вас слушает.

Бепполен нахмурился, недовольный, что служанка осмеливается говорить с ним таким тоном. Но про эту Уабу ходили разные слухи — ее называли колдуньей, а командир гарнизоном, несмотря на свой статус, был простая душа, и такие вещи внушали ему страх.

— Дело в том, что королева… — заговорил он, поочередно глядя на обеих женщин и не зная толком, к кому обращаться. — Сенешаль сказал мне, что дама, которую она выбрала крестной матерью, не появилась, а священники говорят, что больше не могут заставлять ждать монсеньора епископа. Поэтому все решили попросить дамуазель Фредегонду поговорить с ней…

— Хорошо. Она пойдет.

Повернувшись к Бепполену спиной, Уаба склонилась к своей бывшей подопечной и что-то прошептала ей на ухо. Слова Уабы, казалось, вывели Фредегонду из оцепенения. В сопровождении Матери и служанки Пупы, которая семенила сзади со своим обычным испуганно-глуповатым видом, она прошла сквозь толпу — на сей раз очень быстро, поскольку все расступались перед ней при виде решительного выражения ее лица. Вскоре три женщины подошли к покоям Одоверы. В соседней с ее комнатой зале было полно челяди, которую Уаба прогнала повелительным окриком. Через короткое время с ними остались лишь два стражника, стоявшие перед дверью, — судя по одежде, саксонские наемники, — и сыновья Хильперика. Фредегонда невольно отступила, но Теодебер уже вскочил со скамьи, на которой сидел, и бросился к ней с распростертыми объятиями. Она улыбнулась, наклонилась, чтобы обнять и поцеловать мальчика, а потом протянула руки и к двум остальным. Маленький Хловис тоже подбежал, чтобы ее поцеловать. Последним, кто приветствовал ее, — что неудивительно, — был Мерове, который остался на месте и ограничился едва заметным кивком. Умышленно или бессознательно, он даже схватился за бок, а потом опустил глаза с самым жалким видом. Шрамы от ожогов остались у него не только на теле…

— Дама Можиана не пришла! — торопливо прошептал Теодебер, дергая Фредегонду за рукав. — Моя мать, королева, говорит, что не хочет никого видеть, и, кажется, плачет.

— Я поговорю с ней…

Она погладила мальчика по щеке и слегка отстранилась, чтобы посмотреть на него. Месяцы, проведенные у Зигебера, пошли Теодеберу на пользу — он вырос, окреп и теперь еще сильнее походил на отца, которому стремился подражать во всем. Может быть, из-за этого он был так привязан к ней… С высоты своих семи лет юный принц уже правил своим собственными миром с бесцеремонностью, за которую получил бы множество упреков и нареканий, не будь он наследник престола Нейстрии.

Фредегонда подняла глаза, еще раз посмотрела на двух других детей, едва удостоила взглядом стражников и коротко взглянула на Уабу, которая подбадривающе кивнула.

— Вам нужно приготовиться, — обратилась Фредегонда к детям, заставляя себя улыбнуться. — Мои служанки (она невольно подчеркнула это слово, которое возвращало Уабу на место) помогут вам одеться.

Затем она направилась к двери, постучала и вошла, не дожидаясь приглашения. Одовера сидела на кровати, роскошно одетая, как всегда, одной рукой слегка покачивая колыбель, в которой лежала Базина. Юная служанка расчесывала волосы Одоверы, охваченные тонким золотым резным ободком. Королева лишь едва взглянула на свою соперницу и ничего не сказала. Однако, заметив, что Фредегонда стоит в молчаливом ожидании, она слабо улыбнулась и остановила служанку движением руки:

— Хорошо, теперь оставь нас.

Когда служанка вышла, Фредегонда приблизилась к королеве и села на деревянный ларь для одежды. Живот и спина у нее болели, а до конца дня было еще так далеко…

— Ваше величество, вам нужно спуститься вниз, — начала она, собравшись с силами. — Нельзя больше заставлять ждать монсеньора епископа…

— Дама Можиана прибыла?

— Нет. Но можно все устроить.

Одовера с надеждой взглянула на нее, но радостное выражение тут же исчезло с ее лица. Она пристально оглядела соперницу с головы до ног, потом отвернулась с гримасой разочарования и презрения.

— Понимаю, — прошептала она. — Это ты… Ты воспользовалась отсутствием короля, чтобы провести меня… Это ведь стараниями твоей служанки-ведьмы Можиана не пришла, не так ли?

Чувствуя, как сжимается горло и трепещет сердце, Фредегонда была не в силах ничего ответить. Вся сила воли, которая у нее еще оставалась, ушла на то, чтобы не упасть к ногам королевы.

— Ты нарочно все подстроила, чтобы стать крестной матерью вместо нее! — прошипела Одовера и, подняв указательный палец, продолжала: — Так вот, ничего у тебя не выйдет! Как ты могла подумать, что я…

— Нет.

На мгновение Фредегонда отвернулась, чтобы вытереть глаза, в которых уже стояли слезы, и глубоко вздохнула. Потом не удержалась и снова на мгновение обхватила пронзаемый болью живот, едва удерживаясь, чтобы не застонать. Кто-нибудь другой на месте Одоверы воспользовался бы преимуществом, чтобы окончательно добить соперницу, но королева, ослепленная гордыней, решила, что волнение Фредегонды вызвано справедливостью ее догадок.

— Нет, — продолжала та уже более уверенно, — у меня и в мыслях этого не было! Я никогда…

Она снова глубоко вздохнула, чтобы немного ослабить давивший на нее груз тревоги и гнева. Торжествующее лицо королевы было оскорблением, но в то же время доказательством ее доверчивости и слепоты, ошибочности ее суждений, омраченных презрением, которое она испытывала к своей бывшей служанке. По ее мнению, самый искусный заговор, который могла сплести Фредегонда, не мог иметь иной цели, кроме как заставить королеву сделать ее крестной матерью маленькой Базины. Как будто речь шла о высокой чести! Бедная дуреха…

— Я никогда не мечтала о подобной чести, — продолжала она, опустив глаза, чтобы не выдать себя. — Да во всем Руане не найдется дамы столь знатной или столь богатой, чтобы претендовать на такую роль… Никто, кроме вас самой, ваше величество, не сможет заменить Мажиану.

— Что ты говоришь?

— Монсеньор Претекстат согласен. Станьте крестной матерью Базины и сами окуните ее в церковную купель. Иначе придется отменить церемонию, отослать всех собравшихся и тем самым навлечь на себя гнев Церкви. А когда король, мой повелитель, вернется с победой — будет ли он обрадован, узнав, что его дочь осталась некрещеной?

С жаром выпалив все это, Фредегонда почувствовала, как ее саму против воли захлестнул этот эмоциональный порыв, и, не в силах удержаться, разразилась рыданиями. Одовере стало стыдно за себя. Слезы ее соперницы казались совершенно искренними. Может быть, это даже были слезы юной матери, которая понимала в эти мгновения всеобщего ликования, что ее собственный ребенок-бастард никогда не удостоится подобной чести. Одовера пожалела, что говорила с Фредегондой так сурово.

— Прости меня, — сказала она уже более мягким тоном. — Если епископ не возражает, мы так и сделаем. Не будем больше заставлять его ждать.

Королева улыбнулась ей и уже хотела взять девочку из колыбели, но остановилась и снова обернулась к Фредегонде:

— Я была к тебе несправедлива. В конце концов, я думаю, это нормально — что у короля много женщин, С этим ничего не поделаешь, не так ли?

— Нет, у него только одна… Вы — его единственная королева.

— Это верно.

Одовера снова улыбнулась и неловким жестом указала на колыбельку.

— Я не знаю, хватит ли у меня сил донести Базину до резиденции епископа… Ты не могла бы ее взять? Отправимся туда вместе.

Так, вдвоем, они и вышли из комнаты, а затем во главе процессии направились к монастырю, так что все собравшиеся смогли увидеть любовницу короля, беременную его стараниями, идущую рядом с королевой впереди ее сыновей и державшую на руках ее новорожденную. Зрелище было странным, но к тому моменту все были уже слишком пьяны, чтобы возмущаться. Когда они вошли в часовню, Фредегонда передала малышку Одовере и, почтительно поклонившись, скрылась в самом дальнем углу.

Претекстат ждал их уже больше часа, и раздражение его росло с каждым мгновением. Порой он искоса бросал взгляд на собравшихся, словно искал кого-то в толпе, но никто не обращал на это внимания, кроме Уабы, стоявшей в первом ряду и не спускавшей с епископа глаз.

* * * * *

Ровно через два месяца королевское войско вернулось из весеннего похода. Часовые на наблюдательном посту, расположенном к востоку от города, на вершине небольшого холма, заметили огни походных лагерных костров в десяти лье, у дороги к Бове.

Туда немедленно были посланы всадники — узнать, готовиться ли к торжествам по случаю победы. Они вернулись к утру следующего дня в сопровождении Берульфа, которому поручено было объявить королеве о победах ее супруга, а также подготовить город к достойной встрече своего славного правителя. Затем, уже более тайно, Берульф проследовал в покои королевской любовницы. Никто не знал, о чем они говорили.

На утро второго дня весь город украсился флагами. Все население — земледельцы, рыбаки и ремесленники — получило приказ оставить работу и собраться на крепостных стенах у восточных ворот. Впереди процессии тянулась вереница повозок, нагруженных золотом, оружием и мехами, а также цепочка скованных цепями пленников, косматых и растерзанных, — это были фрисонские командиры. Некоторые в пути умерли от ран, и их тела волочились по земле, прикованные к повозкам, страшно истерзанные острыми дорожными камнями, покрытые пылью и засохшей кровью. Затем шли стражники короля — сотня воинов, поклявшихся защищать его до самой смерти, — которым после каждого похода полагалась вдвое большая награда, чем остальным. За ними ехал король со своей свитой — на всех были шлемы и щиты. Следом двигалось все остальное войско. Все, кроме пехоты, оставшейся под стенами, пересекли городские ворота под приветственные крики жителей и двинулись к резиденции епископа.

На паперти возле часовни тоже собралась большая толпа — собственно, это было одно из немногих мест в городе, где можно было собраться, — настолько узкими были улочки. Людей, толпящихся, кричащих и бросающих цветы под ноги лошадей королевской свиты, было столько, что епископ и его монахи не могли продвинуться дальше дверей церкви. Оглушенный этой восторженной толпой, Претекстат отправил нескольких послушников на колокольню, чтобы они сообщали сверху о продвижении всадников, но шум стоял такой, что те напрасно надрывали горло, — их все равно не было слышно.

Королевская свита остановилась в нескольких першах от часовни, перед небольшой группой придворных дам, пришедших из дворца. На таком расстоянии послушники не смогли бы различить среди них Фредегонду, но все же один из них ее узнал. Конечно, они не слышали, что именно она сказала королю, почтительно преклонив перед ним колена, но зато все увидели, что Хильперик резко повернул коня и, пришпорив его, начал бесцеремонно прокладывать себе дорогу в толпе, направляясь прямиком во дворец. Им даже не пришлось напрягать голос, чтобы прокричать об этом сверху епископу, — поступок Хильперика был настолько неожиданным, что все на площади невольно притихли. В одно мгновение приветственные крики и смех сменились глухим ропотом. Вопреки всем обычаям, король отказался от епископского благословения. При этом вид у Хильперика был гневный, и он сыпал проклятиями. Король так быстро уехал, что свита не смогла последовать за ним. Демуазель Фредегонда что-то ему сказала, но никто не слышал ее слов…

Претекстат долгое время стоял неподвижно, сжимая посох, увенчанный крестом. На его лбу и висках поблескивали капли пота, но ему казалось, что все его тело оледенело; в это время вокруг нарастало недовольство, все громче и громче, мало-помалу переходящее в открытое злословие, и он уже мог слышать язвительные пересуды, так же как и видеть косые взгляды. Один лишь архидиакон, стоявший рядом с ним, был возмущен такой откровенной непочтительностью Хильперика и советовал епископу что-то предпринять.

— Пусть приготовят мою повозку! — повелительно заявил Претекстат.

С этими словами он резко повернулся и исчез за дверями аббатства. Вскоре повозка была готова, так же как и вооруженный эскорт, однако новый епископ вышел из своих покоев только несколько часов спустя, уже на закате, когда всеобщее возбуждение угасло и толпы рассеялись. Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы выехать на главную улицу, которая пересекала город прямой линией, начиная от моста, переброшенного через Сену, вплоть до королевского дворца. Однако гораздо больше времени потребовалось на то, чтобы оказаться допущенным к королю, ибо пространство между двумя рядами крепостных укреплений было заполнено вооруженными людьми.

Несмотря на свой невысокий рост, Претекстат был крепко сложен; когда представлялась возможность, он упражнялся в обращении с луком и мечом — как до принесения монашеских обетов, так и после этого. В отличие от большинства романских священников,[67] он общался с этими грубиянами-франками, не испытывая ни страха, ни презрения, но сейчас чувствовал, что буквально распадается, как ветхое платье, — настолько атмосфера во дворце была враждебной. У каждой новой двери, рядом с каждым сторожевым постом его заставляли ждать, бесцеремонно разглядывая с головы до ног, и даже потом, когда разрешали пройти дальше, сопровождали это позволение глухим ворчанием. Так он наконец дошел, без всякого эскорта, если не считать единственного монаха, бледного от страха, словно готового в любой момент упасть в обморок или убежать со всех ног, до смежной с королевскими покоями залы.

Помещение было совсем небольшим и скудно обставленным — всего несколько скамей вдоль стен и стол, окруженный грубыми табуретами, которые все были заняты воинами в стальных чешуйчатых кольчугах. Единственным человеком, которого он узнал, был командир руанского гарнизона Бепполен, но все остальные, судя по их небрежным манерам, обладали более высоким статусом. Претекстат бегло осмотрел их одного за другим. Ни одному не было больше тридцати. Некоторые, судя по всему, были в том возрасте, когда впервые обрезают бороду. Это были молодые люди, душой и телом преданные своему королю, однако их высокомерие явно превышало ту пользу, которую они могли бы принести в бою…

Пока он их разглядывал, — по-прежнему оставаясь на ногах, ибо никто не собирался уступить ему место, — из-за двери в соседнюю комнату послышались гневные восклицания, а следом за ними звуки, сильно напоминающие женский плач. Несколько секунд спустя дверь резко распахнулась, и какая-то женщина вышла, прижимая к груди младенца. Это произошло так быстро, что епископ не сразу понял, что эта жалкая сгорбленная фигура, которая быстро проследовала мимо него, — была не кто иная, как королева Одовера.

— О, вы как раз вовремя!

Претекстат невольно вздрогнул, утратив все свое самообладание. Хильперик стоял на пороге комнаты, и его лицо побагровело от гнева.

— Идите сюда!

С этими словами король повернулся и исчез в глубине комнаты, прежде чем епископ смог шелохнуться. Ему оставалось лишь повиноваться, что он и сделал, стараясь не обращать внимания на глумливые ухмылки королевских стражников. Пытаясь успокоиться, он закрыл за собой дверь, прямо перед носом сопровождавшего его послушника, и повернулся к Хильперику. Король уселся за стол, положил одну ногу на столешницу и налил себе вина.

— Посмотри на себя, — он отпил глоток. — Ты же вроде епископ?

— Ваше величество, я не понимаю, в чем…

— В том-то и дело! — резко перебил Хильперик, с громким стуком поставив кубок на стол. — Ты не понимаешь! Ты и не знаешь ничего! На тебе митра, крест, роскошное облачение — но разве ты знаешь Священное Писание?! Нет!

— Как вы смеете?

— А ты? Как ты смеешь предстать передо мной, святотатец, после того, что ты совершил?

При виде исказившегося от бешенства лица короля Претекстат невольно попятился.

— Я… я не понимаю, — снова пробормотал он.

— Кто тебя назначил епископом? Ты купил себе эту должность? У тебя богатая семья, да? И за все это время ты не удосужился хоть немного выучить свой катехизис, вместо того чтобы расхаживать, как павлин, в этих папских одеяниях?

Претекстат горделиво выпрямился, приставил свой посох к деревянному сундуку, снял митру и тяжелую мантию, расшитую золотом. Оставшись в льняной рубашке длиной до колен, с узкими рукавами, он повернулся лицом к королю. Он был бледен, но глаза его светились какой-то новой решительностью, и это не ускользнуло от Хильперика, так же как и дрожание его рук.

— Теперь на мне нет павлиньих одежд, и вы больше не рискуете навлечь на свою душу вечное проклятие, оскорбляя служителя Церкви. И поскольку, ваше величество, вы считаете, что я недостоин своей должности, — освободите меня от нее…

Король несколько мгновений разглядывал аббата, затем презрительно фыркнул.

— Ты, кажется, по-прежнему продолжаешь верить, будто я ничего не знаю о Церкви, — но ты ошибаешься. Я знаю больше, чем ты думаешь. Вероятно, даже больше, чем ты, раз ты не понимаешь, что сделал. И, во всяком случае, я знаю, что не мне тебя наказывать за этот проступок — мне достаточно лишь сообщить о нем митрополиту[68] Эфронию Турскому или, если понадобится, патриарху Прискусу, и они назначат тебе наказание.

Епископ Руанский не мог отвечать — так сильно сдавило горло. Сейчас он сожалел о своем недавнем жесте — без митры и мантии он чувствовал себя уязвимым, почти голым, беззащитным перед яростью короля.

— Бедный попик, и ты еще будешь говорить мне о вечном проклятии — ты, оскорбивший Бога и нарушивший Божеские законы прямо в лоне Церкви!

После этих слов Хильперик некоторое время пристально смотрел на епископа, затем недоверчиво спросил:

— Ты и в самом деле не понимаешь? Неужели тебе неизвестно, что, согласившись на то, чтобы королева стала крестной матерью нашей дочери, ты тем самым превратил ее в мою сестру! Ты действительно не знаешь, что отныне я не могу спать с Одоверой, это будет кровосмешение? И наконец, знаешь ли ты о том, что, совершая обряд крещения, ты совершил святотатство? Да, святотатство! И теперь королеве придется провести остаток своей жизни в монастыре! Вот в чем твоя вина, Претекстат!

— Нет, это не было… Я не думал, что… Мне сказали, что она собирается лишь представлять крестную мать, поскольку та отсутствовала… Мне так сказали!

— В самом деле? И кто же?

Претекстат почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он вспомнил, что произошло незадолго до начала церемонии, и понял, какую ловушку ему поставили. Вспомнил, как нарастало в нем раздражение, пока все ждали, когда королева соизволит появиться, и даже гнев — настолько он был оскорблен ее опозданием. Он снова увидел Уабу, эту ведьму, которая с деланным смирением приблизилась к нему и объявила о прибытии Одоверы, а потом зашептала на ухо какие-то неразборчивые объяснения вперемешку с извинениями и лестью, — от этого его раздражение лишь усилилось. Когда королева наконец появилась, отсутствие рядом с ней крестной матери осталось незамеченным — настолько второпях была совершена церемония. Потом он вспомнил перешептывания в толпе несколькими часами раньше. Именно Фредегонда сообщила королю о свершившемся святотатстве… И, без всякого сомнения, она все это и подстроила. Одним ударом она избавилась от соперницы и свалила вину на него. Но Претекстат слишком хорошо понимал, что не осмелится ее в этом обвинить.

— Ну так что? — резко спросил Хильперик. — Я задал тебе вопрос!

Епископ лишь молча опустил голову. Затем подобрал свое облачение и посох и снова оделся — медленными, неловкими движениями. Его лицо казалось осунувшимся, глаза смотрели в пустоту. Потом он поднял голову и взглянул в лицо короля. Гнев Хильперика еще не остыл, но епископу было уже все равно. Да и потом: разве могло быть, чтобы Фредегонда устроила все это одна? Разве могла какая-то языческая шлюха настолько хорошо знать церковные обычаи, чтобы осуществить столь искусную интригу? Не был ли сам Хильперик душой этого презренного заговора?

— Мне нечего вам ответить, и я уже достаточно оскорблен, — наконец произнес он, глядя королю в глаза. — Королева Одовера не была крестной матерью вашей дочери, лишь представляла ее — это я готов подтвердить и в присутствии святых отцов. Вам же мне больше сказать нечего. Пусть Бог сжалится над вами, сын мой.

С этими словами он вышел из комнаты, затем пересек внутренний двор крепости — с заметным усилием, потому что у него подкашивались ноги. На следующее утро монастырский управляющий сообщил ему, что король разводится с женой: по его приказу Одовера должна была отправиться в женский монастырь в Мансе вместе со своей новорожденной дочерью.

Два года покоя… Конечно, это недолгий срок, да и покой был весьма относительным, прерываемым военными походами против саксонцев и тюрингцев или какого-нибудь непокорного графа, отказывавшегося платить подать. Но, по крайней мере, в этот период не было войн между Хильпериком и Зигебером. Они помирились с легкостью, которая казалась мне невероятной, и тем не менее не была притворной. Некогда готовые убить друг друга, они теперь вновь стали и добрыми братьями, и добрыми сотрапезниками. Удивительно, но так оно и было.

Наше Руанское королевство было маленьким, даже смешным по сравнению с огромными владениями братьев Хильперика, — но оно было колыбелью всего их рода. Хильперик возил меня в Теруанну — ? древний город салических франков, откуда его дед Хловис Великий, твой прадед, начал завоевание римской Таллии. Это мрачный городок, и воздух там нездоровый, но твой отец им гордился и видел в обладании этой землей некий знак свыше. Того, кто владеет Теруанной, может ждать только славная судьба — он был в этом уверен.

Мы не расставались даже во время военных походов. Мне хотелось увидеть все в этом крошечном королевстве, все узнать о жизни Хильперика, испытать вместе с ним восторг и ужас сражений, не допустить, чтобы другая женщина разделяла с ним ложе, и изучить все, что было мне до сих пор неизвестно о его прошлом.

Во время одной из наших долгих поездок из города в город я наконец-то увидела море — впервые в жизни. Это было зимой. Я помню широкую песчаную полосу берега, усеянную длинными прядями водорослей, и серые волны, которые с шумом накатывали на нее. Несмотря на дождь и холод, мы долго смотрели на это огромное безбрежное пространство, далеко на горизонте сливавшееся с низкими облаками. Это был первый раз, он же и последний, хотя Руан — совсем недалеко от побережья…

Постепенно запасы королевских сокровищ стали расти. Деньги с фискальных земель поступали регулярно, а войны с саксонцами приводили к росту военной добычи и увеличению количества скота. Но особенно ценны были люди, мужчины и женщины, которых наши командиры продавали в рабство во владениях Гонтрана и Карибера, — те тоже забирали свою личную долю. На некоторое время это даже стало основным источником наших доходов.

В тот период я была беременна, но потеряла ребенка. Хильперика это очень расстроило. Думаю, он женился бы на мне, если бы я подарила ему сына. Вели бы он женился на мне, ничего бы не случилось — ни войны, ни его смерти, ни моей — сегодня ночью.

Но, прежде чем я снова забеременела, его брат Зигебер женился на Брунхильде — и все изменилось.

Глава 12. Готская принцесса

Весна 566 г.

Несмотря на толстые стены и узкие окна дворца, Зигебер слышал поднимавшийся с улицы шум все то время, пока одевался. А ведь солнце еще только взошло… Но вот уже несколько дней с рассвета до заката в городе не смолкали крики, песни, ритмичные удары барабанов, сопровождавшие танцы прямо на улицах, смех и пьяные возгласы.

Его советники посчитали, что он хорошо сделает, если пригласит на свадьбу, помимо знати Остразии, также королей и правителей союзнических племен. Все откликнулись на его приглашение, и делегации прибыли даже от наиболее варварских племен и из наиболее отдаленных земель. И вот теперь ему предстояло расселять, кормить и развлекать эту огромную толпу. Метц и его окрестности заполнились сотнями вооруженных людей, столь же шумных, сколь и горделивых, к тому же бездействие делало их с каждым днем все более своевольными. Вчерашние враги — саксонцы, тюрингцы и аламаны — теперь жили бок о бок и постоянно устраивали стычки в тавернах, на улицах, а иногда даже в коридорах дворца — достаточно было косого взгляда, презрительной гримасы или толчка, чтобы обнажились мечи и пролилась кровь. Когда они не сражались, то устраивали борьбу без оружия, меряясь силой или стараясь перепить друг друга, после чего во всю глотку орали песни, не смолкавшие с утра до ночи.

Однако гости были не единственной заботой короля. Епископы Остразии, окруженные толпами младших духовных чинов и личной охраны, сталкивались на улицах с косматыми полуголыми суабами, поклонявшимися Вотану,[69] лишь недавно переселившимися из лесов на равнины и, по сути, не более цивилизованными, чем те звери, шкуры которых они носили. Азиатские всадники, похожие на гуннов, жарили на вертелах целые бараньи туши прямо под окнами франкских или римских аристократов. Благородные дамы и девицы из Парижского королевства, Нейстрии и Бургундии, в золоте и драгоценностях, порой вынуждены были уступать дорогу каким-то неведомым принцессам, чьи лица были матово-смуглыми, а косы перевиты нитями жемчуга. Столько драгоценностей и столько гордыни было выставлены напоказ, что весь город казался раскаленным тиглем[70] золотых дел мастера, забытым на огне и вот-вот готовым взорваться. Вся эта толпа военных и аристократов, в блеске золота и стали, собралась, чтобы ослеплять друг друга. Но в то же время она была скора на оскорбления, готова всячески хулить пригласившего ее хозяина или возмущаться из-за пустяков — из-за долгого ожидания, чьей-то излишней резкости или нехватки чего-либо. Если заканчивалась выпивка, или король не мог принять кого-то из почетных гостей незамедлительно, или кто-то выяснял, что другой клан лучше разместили, чем его собственный, — порой нужно было потратить долгие часы и произнести немало слов, чтобы восстановить спокойствие.

Так продолжалось уже четыре дня.

Единственными из гостей, кого все эти опасные игры, казалось, оставляли равнодушными, были священники из свиты епископа Эгидия, митрополита Реймского, который вот уже несколько дней ожидал будущую королеву в крепости Скарпон на Мозеле, в четырех переходах от Метца. Было решено, что вестготской принцессе, исповедующей арианство, не подобает становиться супругой христианского короля. Эта разница в вероисповеданиях, о которой Готико едва упомянул во время своего посольства, теперь приобрела первостепенное значение. Обращение Брунхильды в истинную христианскую веру стало непременным, категорическим требованием, без выполнения которого о браке не могло быть и речи. Принцесса должна была отречься от арианской ереси и признать, что Иисус Христос есть истинный Бог, порожденный, а не сотворенный, той же субстанцией, что и Отец и Святой Дух, и не является низшим или подчиненным по отношению к Отцу — в противоположность тому, что утверждала арианская церковь. Только после этого могло состояться бракосочетание.

И вот, после необыкновенно долгого пути, юную принцессу еще будут мучить теологией, в хитросплетениях которой Зигебер почти ничего не понимал и которые даже сам епископ Метцкий, Вилисий, едва мог объяснить. Четыре дня провести среди священников-богословов, занудных и самодовольных, которые будут обращаться с ней как с еретичкой, в Скарпоне, по сути, небольшом форте, открытом всем ветрам: единственное его строение, и то деревянное, стояло на вершине холма, обнесенное палисадом. Сознавая, что предстоит пережить его невесте, Зигебер испытывал стыд. Для священников ничего не значил статус принцессы, дочери одного из наиболее могущественных правителей Запада, чье королевство простиралось по обе стороны Пиренеев. Брунхильда выехала из Толедо в конце зимы, миновала Пиренеи через Пертский перевал, еще покрытый снегом, и пересекла Септиманию до самой Нарбонны, где некоторое время гостила у своего дяди, герцога Лиувы, наместника вестготских владений в Галлии. Сюда же прибыл эскорт, который должен был сопровождать ее в Остразию: Готико, нагруженный новыми подарками, с небольшим войском. Для служителей Божьих ничего не значила ни ее усталость после многонедельного путешествия, ни ее разочарование от такого обращения — после триумфальных встреч в каждом городе, который она проезжала, двигаясь с юга на север, через королевство Гонтрана, вдоль берегов Роны до первых крепостных укреплений на Рейне — среди них был и Скарпон, тесный и мрачный.

Зигебер набросил пурпурный плащ поверх белой шелковой туники, окаймленной золотой вышивкой, застегнул его на плече золотой фибулой и вздохнул, глядя на сваленную в углу комнаты груду обычной одежды. Накануне вечером он ужинал с Хильпериком — единственным из братьев, кто прибыл на его свадьбу лично. Их общий военный поход против фрисонов сблизил их. Вино развязало им языки, и мало-помалу они начали говорить все более доверительно, как раньше, в молодости, и все более откровенно насмехаться над старшими братьями.

— А ты знаешь, что Карибер все-таки женился на своей монашке? — спросил Хильперик со смехом. — Кажется, на сей раз он слишком далеко зашел. Двоеженство и святотатство — для христианского короля это чересчур!

— Быть королем и христианином — это само по себе чересчур, — проворчал в ответ Зигебер.

— Ну, во всяком случае, христианином он теперь недолго останется. Епископ Турский Эфроний созвал собор, и, говорят, они решили отлучить Карибера от церкви.

Хильперик все еще смеялся, но Зигебер посмотрел на него с некоторым сомнением.

— А твоя жена, Одовера… Ты тоже развелся с ней по указанию епископа?

Выражение лица Хильперика резко изменилось, и он некоторое время пристально вглядывался в лицо брата, словно чтобы понять, не смеется ли тот над ним.

Но, убедившись, что Зигебер спрашивает серьезно, он пожал плечами.

— Этот святоша сам не знал церковных обычаев.

— А ты не думаешь, что это был заговор?

На сей раз Хильперик прерывисто вскочил из-за стола и отступил, не в силах скрыть свой гнев и замешательство.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я только сейчас об этом подумал, — прошептал Зигебер. — Карибер женился на монашке — и вот теперь его отлучают от церкви. С тобой это тоже может произойти. В конце концов, ты избег святотатства лишь потому, что немного сведущ в церковных обычаях, — или избежать все-таки не удалось? А что касается меня…

Он не закончил фразу, но Хильперик, немного успокоившись, наконец понял, на что намекал старший.

— Ты хочешь сказать, епископы объединились против нас?

— Не знаю… Этот лицемер Эгидий вот уже четыре дня держит мою невесту в нескольких лье отсюда, под предлогом того, что ее нужно побыстрее обратить в христианскую веру. Как будто вестготы не христиане!

Разговор перешел на арианство, с некоторыми тезисами которого Хильперик, полагавший себя сведущим в богословии, не мог не соглашаться. Идея о том, что сын занимает подчиненное положение по отношению к отцу, казалась ему совершенно естественной и очевидной, — иначе почему он тогда называется сыном? Разве сын не порожден отцом, не наследует ему? Разве сын не подчиняется отцу? А если даже и в самом деле Бог-Отец и Бог-Сын, и Святой Дух вместе с ними, составляли единое целое — стоило ли это долгих ожесточенных споров? В конце концов оба брата пришли к выводу, что все это — лишь словесные ухищрения церковников, лишенные всякого смысла, и что на самом деле Эгидий лишь пытается, так же как до него — Эфроний и Претекстат, утвердить могущество Церкви, намеренно унижая будущую королеву.

К этому моменту оба брата до такой степени разгорячились, что уже готовы были сами ехать в Скарпон за Брунхильдой, неважно, обращенной или нет, — но тут прибыл посланец от митрополита и сообщил о состоявшемся крещении принцессы и о ее прибытии в Метц завтра утром. Можно было подумать, что Бог оказался лучшим дипломатом, чем Его служители.

* * * * *

Теперь, когда это бесконечное ожидание завершилось, Зигебер чувствовал усталость и тревогу, от которой сжималось все внутри, а движения были вялыми и скованными. Он машинально погладил фибулу на плаще, изображавшую герб его королевства, — золотую голову тельца, украшенную гранатами, — и надел головную повязку, расшитую жемчугом. Собственное отражение в отполированном металлическом зеркале ему не слишком понравилось. В такой одежде, с парадным кинжалом в качестве единственного оружия, он скорее был похож на византийского императора, чем на франкского военачальника. Что подумают его приближенные и союзники, если он появится перед ними в таком виде? А сама принцесса? Что она увидит в нем с первого взгляда?

Со стола, на котором были разложены драгоценности, он взял несколько папирусных свитков, где было записано все, что он знал о своей будущей жене. Кроме отчета Готико, был еще довольно плохой портрет, по которому никак нельзя было судить ни о внешности — за исключением того, что принцесса была белокурой, — ни о манере держаться. Что касается похвального отзыва какого-то священника, то он скорее подчеркивал душевные добродетели, чем физические достоинства: «Эта девушка с изящными манерами, весьма миловидная, честных и достойных нравов, разумного поведения, приятная в беседах…»[71] Готико рассказывал о ней с куда большим воодушевлением, но это могло быть продиктовано и какими-то другими причинами, помимо простой объективности.

Вопреки ожиданиям, Зигебер получил руку не старшей, а младшей дочери короля вестготов — Брунхильды. Можно было заподозрить, что Атангильд бережет старшую дочь для более выгодного союза, но Готико клялся, что старый король тут совершенно ни при чем и что он сам в выборе супруги для своего господина решил остановиться именно на младшей. Зигебер сам все поймет, когда ее увидит, говорил он. Не то, чтобы старшая, Галсуинта, не была привлекательной — но младшая обладала воистину изумительной красотой. «Изумительной» — именно так Готико и выразился, и это при том, что он не был ни излишне чувствительным человеком, ни мастером говорить комплименты, а простым воином, здравомыслящим и бесхитростным, который лучше всего себя чувствовал, возделывая свою землю или охотясь в лесу. Человек, на которого Зигебер всецело положился. И раз он так сказал, значит, Брунхильда должна быть воистину прекрасной…

Зигебер снова посмотрел на себя в зеркало. Ему был тридцать один год, ей — девятнадцать лет. Он был высок и хорошо сложен, с правильными чертами лица, окаймленного длинными темно-каштановыми волосами. Но достаточно ли этого, чтобы ей понравиться? Его любовницы, конечно, считали его привлекательным, но, без сомнения, они в первую очередь видели в нем короля. Брунхильда и сама была королевской дочерью. Поэтому она увидит в нем прежде всего мужчину — на двенадцать лет старше себя, облаченного в эти роскошные одежды, стесняющие движения…

Зачем он вообще ввязался в эту игру? Зачем ему понадобилось подвергать себя такому испытанию — жениться на этой незнакомке, блещущей всеми добродетелями, с риском вызвать у нее безразличие, страх, отвращение? Может быть, она даже будет презирать его — настолько двор ее отца превосходил роскошью, утонченностью и блеском культуры все дворы франкских королевств. Почему он просто не женился на одной из своих любовниц? Хильперик вчера весь вечер похвалялся достоинствами этой своей Фредегонды, которую обрюхатил… По крайней мере, он сам ее выбрал!

Зигебер резко отшвырнул папирус, который все еще держал в руке. Нет, это смешно. В конце концов, он тоже сделал свободный выбор, не довольствуясь первой встречной, не польстившись на чью-то очаровательную улыбку или соблазнительные формы. Теперь он женится на Брунхильде — и это имя отдавалось в ушах всех германских народов, съехавшихся в его город, как обещание грядущей славы. Вгипiakhildis — Латы Хильды, богини войны и победы… Это было воистину имя для королевы, для победоносной воительницы и, по удивительному совпадению перекликалось с его собственным, Sigh'Berkht — Блистательный победитель. И достойному королю вовсе не подобает дрожать от страха, как девчонке, чувствуя, как сердце колотится уже в горле, а ноги подкашиваются при одной только мысли о предстоящей встрече.

Бросив последний взгляд в зеркало, он все же снял расшитую жемчугом головную повязку и вышел.

* * * * *

Вцепившись в перила, огораживающие высокий деревянный помост на церемониальной повозке, Брунхильда старалась ни на кого не смотреть, однако ничто не ускользало от ее внимания. Отсюда, с высоты двух першей от земли, с этого неустойчивого возвышения, похожего на башню и украшенного серебряными пластинами, девушка походила на богиню, имя которой носила, — величественная и недосягаемая в своем пурпурном плаще. Ее длинные белокурые волосы, слегка развевающиеся на ветру, удерживала диадема, инкрустированная аквамаринами и изумрудами. На шее блестело ожерелье из сардониксов, бросавших вокруг пурпурные отблески, а запястье охватывал широкий браслет, украшенный халцедонами и яшмой. Под роскошным плащом на ней было просторное белое одеяние, расшитое золотом и драгоценными камнями, схваченное на талии широким поясом, украшенным топазами, — свадебный наряд. Все вместе не только свидетельствовало о богатстве, невиданном в землях франков, но вызывало ощущение хрупкости и утонченности, почти трогательных в своем совершенстве. Однако сама Брунхильда, стоя в полном одиночестве на своем возвышении, сейчас чувствовала лишь нарастающую тревогу, от которой сдавливало горло и к глазам подступали слезы.

Прямая мощеная улица, расстилавшаяся перед ней, вела к большому высокому строению, которое издалека казалось полностью укрытым синими знаменами. Толпа по обе стороны от кортежа, сдерживаемая выстроившимися цепью стражниками, постепенно становилась все гуще. Перед огромной дверью стояла группа людей, неразличимых с такого расстояния. До них оставалось примерно триста шагов, и Брунхильда видела лишь переливчатый блеск их разноцветных плащей и туник, но одним из них должен был быть Зигебер. Зигебер, о котором она ничего не знала и которого могла отличить лишь по длинным волосам — и которому предстояло стать ее мужем сегодня вечером… Не поднимая головы, она возвела глаза к небу и несколько раз медленно и глубоко вздохнула, чтобы немного уменьшить охватившую ее тревогу. Три сотни шагов — и для нее начнется новая жизнь, вдалеке от солнца Испании, в этом мрачном королевстве грязи, пива и крови, рядом с человеком почти вдвое старше нее…

На мгновение она закрыла глаза. Повозку то и дело встряхивало на неровной дороге, и это вызывало у нее тошноту. В самом начале ее долгого путешествия вид окружающих толп и приветственные возгласы, которые она слышала с высоты своей серебряной башни, вызывали у нее радостное возбуждение. В Авенио[72] она тайком поменялась местами со своей дамой-компаньонкой, Батильдой, — единственно ради удовольствия понаблюдать за этим зрелищем со стороны, и была буквально ослеплена. Батильда держалась прямо и горделиво, совсем как она сама, в красном пурпурном плаще, придававшем ей сходство с римской императрицей, стоя на верху сверкающей серебряной башни, на которую невозможно было смотреть, не сощурившись. У подножия этой башни, на бархатных покрывалах, устилающих повозку, сидели девушки в белых одеждах, бросавшие в толпу цветы и монеты. Охрана из тщательно отобранных вестготских солдат была в кольчугах, покрытых отполированными стальными чешуйками, также ослепительно сверкавшими на солнце. Из них лишь один человек имел право занять место рядом с принцессой на башне. Это был гот высокого роста и невероятной силы, рядом со своей бледной белокурой госпожой казавшийся особенно черноволосым и смуглым. Его звали Зигила, и он был одним из наиболее знатных лиц при дворе вестготского короля. Сжимая рукоять своего длинного меча, он не спускал с принцессы глаз. Здесь, в столице Остразии, среди этой пестрой разношерстной толпы, следовало охранять ее внимательнее, чем где бы то ни было.

Внезапно повозка остановилась, и их взгляды на мгновение пересеклись. Потом Брунхильда подняла глаза и увидела, что они находятся всего в нескольких шагах от дворца. Среди мужчин и женщин в богатых одеждах, которых она заметила еще издалека, она в первую очередь узнала епископа Эгидия в его фиолетовой сутане, затем Готико, который улыбнулся ей. Прерывисто дыша и чувствуя, что краснеет, Брунхильда, полностью очнувшаяся от своих размышлений, быстро окинула взглядом остальных — и невольно подалась назад. В первом ряду стояли двое одинаково роскошно одетых мужчин — и у обоих были длинные волосы.

В то же мгновение ее внимание привлек негромкий оклик. Зигила вошел в деревянную башню с приставной лестницей и теперь ждал у подножия, чтобы помочь принцессе спуститься.

— Который из двух? — прошептала Брунхильда, оказавшись рядом с ним.

— Тот, что повыше. Второй — его брат, Хильперик.

Гот уже вышел из тесного деревянного сооружения и протянул Брунхильде руку, но она на мгновение замешкалась.

— Как я выгляжу?

Зигила скорчил гримасу и пренебрежительно хмыкнул:

— Сойдет…

Брунхильда тряхнула головой, улыбнулась и оперлась на протянутую руку. Зигила уже начал спускаться по лестнице, которую приставили снаружи к повозке, когда Брунхильда удержала его, слегка сжав его руку.

— Толедо….- прошептала она.

Зигила быстро оглядел глинобитные домики, утоптанную землю на площади перед дворцом и низкое серое небо, сквозь которое не пробивался ни единый лучик солнца.

— Лучше о нем забыть, — вполголоса посоветовал он. — Окажи честь твоему отцу.

Когда Брунхильда вышла из повозки, ее лицо снова казалось выточенным из мрамора. Она быстро взглянула на двух королей, чуть задержавшись на том, кто был выше. Девушки в белых платьях, уже ожидавшие ее рядом с повозкой, двумя рядами окружили ее, Батильда подхватила край ее пурпурного плаща. По бокам выстроились стражники с обнаженными мечами, с Зигилой во главе.

— Пошли…

Все одновременно тронулись с места. Над толпой повисла тишина. Глаза принцессы были опущены. Она не поднимала их, пока Зигила приветствовал ее будущего супруга от имени короля Атангильда. Затем он отступил в сторону — и Брунхильда подняла глаза. Зигебер стоял прямо перед ней. Ни он, ни она не сделали ни единого жеста, словно на мгновение окаменели. Затем среди тишины раздался резкий звук лютни, а за ним — слащавый голос, торжественно произнесший по-латыни:

— De domno Sigibertctho rege et Brunichilde reginal.

Принцесса вздрогнула от неожиданности, увидев рядом с королем человечка лет сорока, по виду южанина, одетого и причесанного на римский манер. Он улыбнулся ей, коротко поклонился и под аккомпанемент стоявших позади него музыкантов начал декламировать:

О, дева, которой я восхищаюсь, которую возлюбит будущий супруг,

Не сравню тебя с нереидой, возникшей из глубин Иберийского моря,

Ни с прекраснейшей нимфой лесов и лугов —

Все они склоняются пред тобой.

На твоих лилейных щеках расцветают розы.

Роза и лилия, золото и пурпур соперничают в красоте,

Но не могут сравниться с тобой.

Сапфир, бриллиант, хрусталь, изумруд, яшма — все побеждены.

Испания подарила миру новую жемчужину.[73]

Проговорив все это, человечек поклонился с нарочито скромной улыбкой, но явно довольный собой. На тот короткий миг, пока он оставался склоненным, взгляды жениха и невесты снова встретились, и видно было, что оба едва сдерживают желание расхохотаться. И, словно бы этот заговорщический обмен взглядами наконец разрушил какую-то невидимую преграду между ними, Зигебер приблизился к Брунхильде и взял ее за руку.

— Благородная принцесса, могу я представить вам одного из наших наиболее знаменитых поэтов? Это Венанс Фортунат, специально прибывший из Италии, чтобы воспеть нашу свадьбу… и вашу красоту.

— Моя красота, безусловно, не заслуживает таких похвал, — ответила Брунхильда, в свою очередь поклонившись, — но это самые прекрасные стихи, которые я слышала… со дня моего прибытия в Галлию.

Улыбка, освещавшая круглое лицо Фортуната, слегка померкла, когда он почувствовал сдержанность этого комплимента. Не хочет ли вестготская принцесса сказать, что поэты при дворе ее отца в Толедо самые талантливые на всем Западе?

— Это только самое начало, — проговорил он уже не так уверенно. — Может быть, вы окажете мне честь выслушать всю мою эпиталаму?[74]

— Ну конечно! — заверил его Зигебер, от души хлопнув по плечу, — от этого удара поэт слегка пошатнулся.

Затем Зигебер отвернулся и, предложив Брунхильде руку, провел ее вдоль рядов воинов, священников и знати, выстроившихся у входа во дворец, чтобы каждый мог ее приветствовать. Все были очарованы изяществом, с которым девушка отвечала на приветствия, порой неуклюжие, но еще больше восхищены непринужденностью, с которой она заговорила по-латински с епископом Эгидием, и почтительностью, с которой обращалась к наиболее знатным вельможам королевства и королю Хильперику.

Позже, когда слуги будущей королевы отвели ее в приготовленные для нее покои, чтобы она отдохнула перед церемонией бракосочетания и свадебным пиром, Готико приблизился к королю с довольным видом и спросил

— Ну? Скажете, я был не прав?

Зигебер покачал головой. Его лицо светилось блаженством.

— Она более чем прекрасна, — тихо произнес он. — Даже если бы ее сестра обладала лишь четвертью ее красоты — она тоже могла бы считаться очаровательной женщиной.

Готико уже собирался ответить, но Хильперик, слышавший этот разговор, опередил его:

— Говоришь, у нее есть сестра?..

* * * * *

Слишком много имен, чтобы удержать их в памяти, слишком много вина, шума и церемоний, смысла которых она не понимала… Брунхильда чувствовала все большую растерянность среди этого варварского пандемониума,[75] от которого, казалось, содрогались мощные каменные стены дворца. Жара в центре парадного зала была удушающей — не столько из-за стоявших между столами жаровен, над которыми кипели огромные котлы, сколько из-за огромного скопления людей, находившихся в постоянном движении: Здесь были сотни приглашенных, которым с трудом удалось разместиться за столами, а также тысячи слуг, музыкантов, играющих на лирах или арфах, жонглеров, танцоров и даже дрессированный медведь; происходящее, судя по всему, привело зверя в панику — его увели, после того как он глубоко расцарапал ударом когтистой лапы руку своего поводыря.

Зрелище, которое предстало глазам Брунхильды, поначалу захватило ее — настолько оно отличалось от всего, к чему она привыкла в Толедо. Здесь никто не замолкал, в то время когда говорил король. У всех была одинаковая глиняная посуда, всем подавались одни и те же угощения, и слуги не толпились вокруг короля и знатных гостей, позабыв об остальных. Юной королеве все это скорее напомнило пир воинов, чем свадебный ужин, и лишь некоторое время спустя она поняла почему: за исключением немногих танцовщиц, скользивших между столами, в зале не было ни одной женщины. Здесь были только мужчины в расцвете лет — ни детей, ни стариков, если не считать метцского епископа Вилисия. Почти все они были военачальниками, герцогами, графами или королями. Даже если она сейчас не могла вспомнить ни их имен, ни земель, из которых они прибыли, Брунхильда понимала, что каждый из этих сотен командует другими сотнями или тысячами, и что этот пир был одновременно местом для демонстрации военного могущества, призванной смутить возможных противников. Осталось понять, кому именно Зигебер адресует это иносказательное послание. На его соседей по столу, во всяком случае, оно не производило никакого впечатления, словно не было ничего более обыкновенного, чем это ужасное сборище варварских военачальников, тесно сгрудившихся за столом, вопивших во весь голос и так набрасывавшихся на еду, словно их уже долгое время морили голодом. Справа от нее митрополит Эгидий вполголоса разговаривал с одним из палатинов[76] королевства, графом Раушингом. Слева сидел Хильперик, отныне ее деверь, и откровенно зевал.

Когда он заметил, что новоиспеченная королева на него смотрит, то протер глаза и выпрямился.

— Простите меня, — сказал он. — Должно быть, я слишком много выпил, к тому же вчера не спал до поздней ночи.

— Надеюсь, не я была тому причиной?

Хильперик улыбнулся и, казалось, немного оживился. Он облокотился о стол, бросил насмешливый взгляд на Эгидия и сделал королеве знак наклониться к нему.

— Именно вы! — заговорщицки прошептал он. — Если бы эти мерзавцы-епископы вас не отпустили, мы бы сами поехали освобождать вас!

— Вы… вместе с королем?

— С королем, ну да… Я тоже король… В нашей семье все короли, вот так! Даже наша сестрица Хлодосинда была королевой Ломбардии, пока не померла… И вот это-то их больше всего бесит…

Брунхильда едва удержалась, чтобы не повернуть голову к своему соседу справа. Хильперик говорил слишком громко, и язык у него явственно заплетался. Ей показалось, что архиепископ справа от нее замолчал.

— Церковь! — презрительно фыркнул Хильперик. — Я вам так скажу: Бог правит небесами и предоставил нам править на земле. И знаете что?

Он положил ладонь на ее руку и еще больше придвинулся — так близко, что она ощутила винные пары в его дыхании.

— Бог только сотворил людей, и все. Это Иисус нами занимается…

Королева поискала глазами Зигебера, но он оживленно разговаривал с кем-то из своих стражников. Было очевидно, что Эгидий слышал слова Хильперика, хотя и делал вид, что ничем не интересуется, кроме содержимого своей тарелки.

— Бог и Иисус — это одна сущность, — прошептала она.

— Ха!

Хильперик откинулся на спинку кресла. На мгновение Брунхильде показалось, что кресло сейчас опрокинется, но все же король удержал равновесие и снова придвинулся к ней, подняв указательный палец. Глаза его блестели.

— Так нам говорит Церковь. Но кто создал Церковь — Бог или Иисус?

Он говорил слишком громко, и митрополит уже не мог делать вид, что не слышит. Брунхильда смущенно улыбнулась Эгидию и опустила глаза, стараясь не покраснеть.

— Кажется, речь идет о богословских вопросах? — спросил Эгидий. — Простите, что я вас перебил. Вы говорили о Святой Троице?

— Нет, — отвечал Хильперик еще громче. — Мы говорили о Церкви. Ничего серьезного…

Смысл сказанного дошел до него несколько мгновений спустя, и он разразился смехом — чего митрополит предпочел не заметить.

— Вот, сестричка, — прошептал затем король Руанский на ухо Брунхильде. — Что бы они там ни говорили, но Церковь — это не Бог. Только короли происходят от Бога, и они это хорошо знают, франкские короли… Но они молчат. Не забывайте об этом!

Между тем как Хильперик, казалось, ждал от нее ответа, Брунхильда разглядывала его. Сейчас он уже не выглядел пьяным. Его заговорщицкий вид и довольная улыбка говорили о том, что, возможно, это был просто фарс. Но, к счастью, прежде чем она успела что-то ответить, раздался голос герольда.

— Именем его величества, нашего возлюбленного короля Зигебера, прошу хранить молчание! — воскликнул он, ударяя посохом в пол. — Король пожелал, чтобы в честь милостивой королевы Брунхильды почтенный Венантиус Гонориус Клементиамус Фортунатус прочитал нам одно из своих замечательных творений!

— О нет, только не это! — проворчал Хильперик.

Римлянин протиснулся между столами и развернул длинный пергаментный свиток, между тем как музыканты встали позади него. Когда он начал декламировать, Зигебер нежно сжал руку королевы, улыбнулся ей и склонился к ее уху. Она почти тут же улыбнулась в ответ — Хильперик со своего места не разглядел, сказал ли брат ей что-то или просто поцеловал.

Затем она покраснела, но попыталась сохранить невозмутимый вид, пока поэт упивался собственными стихами — на латыни, которую лишь немногие из присутствующих могли понять и никто, кроме него самого, — оценить. Хильперик налил себе еще вина, удобнее устроился в кресле и задумчиво наблюдал за новобрачными.

В Брунхильде ощущалось редкостное благородство. Это действительно была королева! И у нее была сестра…

Наконец-то у меня родился сын. Хильперик дал ему королевское имя — Хлодобер и сам представил его своим стражникам. Я была измучена родами, но не сомневалась, что, когда силы ко мне вернутся, Хильперик женится на мне. Я была полна самых радужных надежд. Казалось, наша жизнь только начинается, и отныне никто и ничто не может встать у нас поперек дороги.

Я ошибалась. Это не было началом — разве что началом той драмы, которая связала наши жизни воедино и в конце концов уничтожила нас всех. Мы могли быть счастливыми, мы должны были ими стать! Но после возвращения из Метца Хильперик изменился. Я долго не отдавала себе в этом отчета — настолько тот период казался мне счастливым. Когда я наконец все поняла, я почувствовала себя униженной до глубины души, и одновременно меня охватил жесточайший гнев. Не против него — или, во всяком случае, не его самого, а его глупой гордыни, которая разрушила счастье, уже такое близкое…

Нет, мой гнев носил имя женщины.

Глава 13. Лето гуннов

Что-то изменилось. В течение многих дней жизнь во дворце постепенно становилась другой — и это происходило без малейшей ссоры, без единого слова поперек, так что Фредегонда не могла понять причину случившегося изменения. Это были взгляды, перешептывания, отсутствия — но ей казалось, что привычный мир вокруг нее неслышно осыпается, словно песок, струящийся сквозь пальцы. Хильперик уехал осматривать берега возле Кадунума,[77] после целой ночи страстных прощаний, и пообещал скоро вернуться. Когда она проснулась, его уже не было. Она не слишком беспокоилась из-за этого отъезда.

Но с тех пор все уже было не так, как прежде. Через несколько дней после отъезда короля она решила переехать в летнее поместье — на одну из королевских вилл, расположенных вдоль берегов Сены, — и велела позвать Бепполена, чтобы он подготовил лодку для переправы. Тогда и выяснилось, что командир гарнизона исчез, — о чем никто ее не предупредил, и сейчас тоже никто не знал (или разыгрывал неведение), куда он отправился. В ее передней, где обычно толпились придворные, теперь появлялись какие-то мелкие просители, которым раньше не удавалось добиться у нее аудиенции. Даже Уаба куда-то пропала, хотя кратковременные отлучки и раньше были ей свойственны.

Фредегонде пришлось одной устраивать свой отъезд, причем ее не покидало смутное ощущение, что лучше было бы остаться. Еще несколько дней она с нетерпением ждала известий от Хильперика, затем надеялась на прибытие посланца. Лишь ужасный смрад, которую начал испускать город с наступлением жары, заставила ее уехать.

В этот вечер она ужинала в одиночестве, глядя на медленное течение реки, протекавшей всего на расстоянии полета камня от ее накрытого стола. Воздух был теплым, вино — приятным, свет луны — умиротворяющим. До нее долетали обрывки разговора двух часовых, чьи темные силуэты она замечала на дозорной дорожке всякий раз, когда они обходили крепостную стену. Ветер чуть раскачивал длинные ветви плакучей ивы, где-то вдали ухала сова, из кухонь доносился смех. Когда становилось тихо, она могла различать мерный скрип колыбельки и голос своей служанки Пупы, что-то тихо напевавшей маленькому Хлодоберу, возле которого та проводила все ночи напролет.

Хлодобер… Это имя, Блистающий славой, наполняло ее гордостью. Хильперик еще не женился на ней, но тот факт, что он дал их сыну имя, которое могли носить только члены королевской семьи, стоил свадьбы. Когда-нибудь, может быть, Хлодобер станет королем… Если только сводные братья дадут ему такую возможность. Сейчас он был лишь бастардом, и его будущее оставалось неопределенным, однако нет ничего невозможного. Разве она не стала официальной любовницей короля, почти королевой? Что бы теперь ни случилось, она будет жить в сто раз лучше, чем все ей подобные — собирательницы колосьев, прядильщицы шерсти, пастушки, служанки, шлюхи, — чем сама она в былые времена в городке Ла Сельва вместе с Уабой и Старшей.

Сейчас, в полной безмятежности этого летнего вечера, все страхи, которые она испытывала в Руане, показались ей лишенными смысла. Хильперик любил ее, она была богата — гораздо богаче, чем могла себе вообразить во времена своего нищего детства, в королевстве царил мир, ее единственная соперница чахла в монастыре. Однако в тот момент, когда она увидела причалившую к берегу лодку, а потом выходящую из нее Уабу, у нее появилось такое ощущение, что этой золотой поре настал конец. Она закрыла глаза, медленно отпила глоток бургундского вина, а когда снова открыла их, Мать уже стояла перед ней, раскрасневшаяся и запыхавшаяся.

— Мне нужно с вами поговорить, госпожа.

Фредегонда удивленно нахмурилась, потом увидела в тени двух вооруженных стражников и слугу, о которых совершенно забыла.

— Оставьте нас, — велела она им, сопровождая свои слова движением руки, а потом обратилась к Уабе. — Хочешь пить?

Та, не отвечая, стояла на почтительном расстоянии, пока остальные не ушли. Затем подошла к столу, села и сама налила себе вина.

— Ну, так что? — Мать посмотрела на Фредегонду и отставила кубок.

— Как это «что»? Я думала, это ты принесла мне известия!

— А я думала, ты хоть немного лучше осведомлена!

Фредегонда невольно отодвинулась — Мать говорила приглушенным голосом, но в нем звучала ярость. Взгляд был суровым, глаза гневно сверкали. Фредегонда мгновенно вспомнила, что такой же взгляд бывал у нее и раньше, еще в деревне, когда работа, которую она поручала, была плохо сделана.

— Хильперик уехал в Кадунум, — пробормотала она. — Чтобы осмотреть…

— Нет. Он в Париже, у своего брата Карибера, и собирается отправить оттуда посольство в Испанию, возглавляемое сеньором Берульфом и герцогом Бепполеном.

— В Испанию… — прошептала Фредегонда.

— Да, в Толедо. Теперь ты начинаешь понимать?

Она кивнула, не произнеся ни слова. Лицо ее побледнело. Уаба, кажется, еле сдерживалась, чтобы не отвесить ей пощечину.

— Король, — медленно заговорила она, четко и раздельно произнося слова, словно обращалась к ребенку, — был очень впечатлен свадьбой своего брата, и в особенности его благородной невестой. Поэтому он решил просить руки второй дочери готского короля.

В этот момент маленький Хлодобер заплакал — как будто вместо собственной матери. Фредегонда выслушала новость, не моргнув глазом, и, хотя ее лицо стало бледным, а взгляд — отсутствующим, она уже думала о том, чтобы сражаться, а не стенать.

Долгое время обе женщины не произносили ни слова, тогда как младенческий визг буквально сверлил им уши. Наконец Фредегонда словно очнулась и с силой хлопнула ладонью по столу.

— Проклятие! Пупа, заставь его замолчать! — во весь голос закричала она.

Вскоре наступила тишина. Когда Уаба снова заговорила, ее голос звучал гораздо более сдержанно:

— Что ты собираешься делать?

Фредегонда бросила на нее испепеляющий взгляд. Губы ее побелели, ноздри дрожали. Ее все еще трясло после недавней вспышки гнева.

— Я собираюсь…

Мгновение она думала о том, чтобы немедленно помчаться в Париж, ворваться в комнату короля и… И что? Жаловаться, кричать, плакать? Так бы поступила Одовера. Нужно сражаться как за себя, так и за своего сына, а не признаваться в собственной слабости.

— Я собираюсь лечь спать. А завтра мы напишем королю письмо, в котором пожелаем счастливого сватовства. Пусть знает, что все будет готово для его свадьбы, когда он вернется в Руан.

* * * * *

В серых от пыли туниках, без всяких украшений, верхом на мощных конях, с простыми охотничьими копьями, не представлявшими особой ценности, Хильперик и его спутники напоминали обычных воинов, каких было много в окрестностях Парижа: не зная, чем заняться от вынужденного безделья, те разъезжали по всей округе, постоянно готовые затеять ссору с кем угодно. Вечером Хильперик со своими людьми заехали на постоялый двор в деревушке Монмартр, расположенной на холме, откуда был виден весь город, река и мосты. Король Руанский, на голове которого была кожаная шапочка с такими же лентами, завязанными под подбородком, чтобы скрыть длинные волосы, молча пил кларет, изготовляемый из местных сортов вина. Даже здесь, на холме, открытом всем ветрам и возвышавшемся над лесом, несмотря на поздний час и уже заходящее солнце, августовская духота давала о себе знать. Но все же она ощущалась гораздо слабее, чем во дворце, где в последние дни стала невыносимой.

С тех пор как он отправил посольство к королю вестготов, Хильперик чувствовал себя словно в ловушке — он уже не способен был повлиять на события, и ему оставалось только ждать. Письмо Фредегонды достаточно ясно говорило о том, какой прием ждет его в Руане, если он решит вернуться. Однако он не мог бесконечно оставаться в Париже — на дорогу в Толедо обратно посланникам потребовалось бы несколько недель.

Ему казалось, что он нашел поддержку, или, по крайней мере, сочувствующего собеседника в лице своего брата Карибера. Вначале король Парижский и впрямь показывал себя радушным хозяином, одновременно позабавленный сватовскими злоключениями Младшего брата и втайне обрадованный, что еще один союз с вестготами немного ослабит растущее влияние Зигебера. С ним, по крайней мере, можно было поговорить. Любовная жизнь самого Карибера была, казалось, ничем не ограничена, и он более чем кто другой насмехался над упреками Церкви. Его очередная жена недавно умерла, и он женился на ее сестре, Марковьеве. Это была юная девушка необычайной красоты, но она была монахиней — иными словами, невестой Христовой. В первое время Карибер лишь издевался над епископом Германием, мечущим громы и молнии, но вскоре после прибытия Хильперика церковный приговор был вынесен: Карибера и его жену отлучили от Церкви. И, словно бы этого было недостаточно, митрополит Турский, Эфроний, созвал собор, чтобы предать короля анафеме. Эта новость ужаснула парижан, и вскоре предместья опустели: жители поспешно уезжали из города, словно боялись, что гром небесный может обрушиться на них со дня на день. Не было ни грома, ни грозы — с начала лета вообще не упало ни одной капли дождя, — но удушающая жара, которая накрыла Сите, вполне могла считаться проявлением Божьей кары.

А потом вернулись посланцы Хильперика, смущенные, нелепые — даже Берульф не способен был связать двух слов, — так что ему пришлось наконец выхватить меч, чтобы добиться связного отчета. Старый Атангильд не отказал ему сразу — он не был так глуп. Однако он поставил ряд условий. Перед тем как отдать ему руку Галсуинты, своей старшей дочери, он хотел знать, какие земли будущий зять отдаст своей жене в безраздельное пользование. Кроме того, предварительным условием было заявлено, чтобы Хильперик избавился от всех своих любовниц и пообещал, что у него не будет других женщин, кроме Галсуинты. В чем Берульф и Бепполен так и не смогли сознаться королю — так это то, что его репутация при толедском дворе была хорошо известна, и что принцесса вскрикнула от ужаса при одной только мысли о том, что ей предстоит выйти замуж за этого варвара, который, как о нем говорили, не знал другого Бога, кроме собственной утробы.

И наконец, словно это проклятое лето могло приносить только дурные известия, выяснилось, что Зигебер, всего лишь через несколько недель после женитьбы, вынужден был поспешно собирать войско, чтобы снова отправиться в поход против гуннов, возвратившихся в Тюрингию…

Хильперик одним глотком допил вино и не глядя протянул руку с кубком, чтобы ему налили снова. Один из его спутников исполнил приказ, но король не поблагодарил его даже взглядом. Его нынешняя свита состояла из молодых людей, в основном руанцев, которых он едва помнил по именам. Ему не хватало своих прежних стражников — гиганта Дезидериуса, красавчика Ансовальда, Берульфа и остальных. Их была всего лишь горстка, но даже им он не мог дать достаточно земель, чтобы удержать их при себе. А бесчисленные рыцари Зигебера, Гонтрана и Карибера выглядели как принцы…

После третьего кубка вина король Руанский начал растравлять себе душу своими собственными бедами. Его королевство было таким маленьким, что он не мог отдать достаточно городов своей вестготской невесте, без того чтобы не потерять и последние крохи своих земель. Даже если бы он захотел помочь Зигеберу в войне с гуннами, а потом получить свою долю славы и военной добычи, он не смог бы этого сделать — нынешних его средств едва хватало, чтобы содержать дворец и поддерживать свой королевский статус. Он стал почти нищим — любой граф Остразии или Бургундии был богаче него! А теперь еще это! Старый козел Атангильд отказывает ему в руке дочери — с едва скрытым презрением!

После четвертого кубка он настолько опьянел, что забыл о письме, которое отправил Фредегонде, и принялся мечтать о том, как вернется в Руан и забудет в ее объятиях обо всех унижениях, которые ему пришлось перенести. И при одном лишь воспоминании о ее груди, стройных ногах, изящной линии живота над темным треугольником волос его охватило неистовое желание. Он поставил кубок на стол и, оглядевшись по сторонам, заметил одну из трактирных служанок — еще довольно молодую, с грубыми чертами лиц и мощным задом. Указав на нее одному из воинов, сидевших рядом с ним, он заплетающимся языком произнес: — Приведи ее сюда… вон ту…

Тот, улыбнувшись, кивнул, встал из-за стола и направился к девушке. Неизвестно, что он ей сказал — но она повиновалась без возражений. И лишь заметив устремленные на нее похотливые взгляды, начала догадываться, зачем ее позвали. Но не успела она повернуться и уйти, как двое стражников короля распластали ее на столе лицом вниз — угол стола врезался служанке в живот, и у нее перехватило дыхание. Остальные выхватили скрамасаксы и повернулись к сбежавшимся на ее крики жителям деревушки. Некоторые попятились при виде оружия, но не все. Однако Хильперик ничего не замечал. Он задрал юбки девушки, которую его стражники держали за обе руки по обе стороны стола, и глупо фыркнул при виде ее белых округлых ягодиц. С трудом расстегнув штаны, он вынул член и начал тереться им о нее. Служанка все еще продолжала кричать, дергая толстыми ногами в воздухе, когда стражники увидели во дворе и других селян, вооруженных цепами и вилами. Воины короля перестали улыбаться. Хильперик, взмокший от пота, по-прежнему старался овладеть девушкой, и наконец ему это удалось — от его резкого проникновения крики ужаса сменились стонами боли.

Другие люди выбегали во двор. У двух из них были ножи.

— Монсеньор, поторопитесь…

Во дворе собралось как минимум человек десять, а стражников короля было всего шестеро. Их копья и луки остались притороченными к седлам, а путь к лошадям преграждали деревенские жители. Поскольку девушка уже не пыталась освободиться, один из тех, кто ее держал, отпустил ее руку и, выхватив кинжал, повернулся к толпе. Хильперик закрыл глаза. Терзая эту грубую плоть, он думал о Фредегонде, о стройности ее бедер, нежности ее кожи… Удовольствие не приходило.

— Монсеньор!

Толпа все прибывала — здесь уже были женщины и дети, сжимавшие в руках камни. Их лица были искажены ненавистью. Воины Хильперика понемногу отступали, выставив перед собой оружие. Первый брошенный камень не достиг цели, но следом полетел целый град камней. Один угодил в плечо того стражника, который все еще удерживал вторую руку несчастной. Тот мгновенно выпустил ее руку, чтобы защититься, и тут же девушка резко обернулась и в ярости отвесила королю оплеуху — с такой силой, что Хильперик отлетел на несколько шагов и упал. Он мгновенно вскочил на ноги, более смущенный, чем разгневанный. Со спущенными штанами и вздыбленным членом, он выглядел одновременно смешным и непристойным. И только сейчас, словно внезапно разбуженный, он заметил, что происходит вокруг. Один из его стражников неподвижно лежал на полу, другой укрылся позади стола — на его лице виднелась кровь. Во дворе было полно людей, вопящих во весь голос и размахивающих самым разным оружием, заставившим, однако, воинов короля отступить. Хильперик быстро натянул штаны и дрожащей рукой стал нащупывать на поясе кинжал. Неужели ему суждено умереть здесь, под палками этой деревенщины? Он бросил взгляд на служанку и на ее бедре заметил струйку крови. Когда он встретился с девушкой взглядом, в ее глазах не было ни ненависти, ни страха, лишь глубокое изумление. И почти в этот же момент шум во дворе прекратился. Жители деревни попятились — на лицах у них читалось то же изумление, что и на лице служанки. Внезапно догадавшись, в чем дело, Хильперик машинально поднес руку к голове. Ленты его кожаной шапочки развязались, и длинные волосы рассыпались по плечам.

Никто другой, кроме особы королевской крови, не мог носить длинные волосы — это было известно каждому. И точно так же все знали, что поднявшему руку на короля грозит ужасная кара.

Те, кто стоял дальше всех, обратились в бегство. Другие продолжали пятиться, все еще разгоряченные схваткой, и обменивались нерешительными взглядами. Может быть, они все скоро разбегутся… А может быть, решат его убить, вместе со стражниками, а потом бросят их тела в Сену, чтобы никто никогда не узнал, что произошло… Но в этот момент во двор въехала группа всадников, одетых в ливреи королевских слуг, — посланцы его брата Карибера. Они даже не успели удивиться столь большому скоплению народа — в несколько мгновений двор опустел.

Хильперик все еще не мог унять дрожь, когда один из слуг спешился и склонился перед ним.

— Ваше величество, монсеньор Карибер, мой повелитель, приказывает вам срочно прибыть во дворец.

— Что случилось?

— Только что доставили послание из Метца. Монсеньор Зигебер разбит гуннами. Неизвестно, жив ли он.

* * * * *

В течение нескольких неопределенно-смутных мгновений перед самым пробуждением Зигеберу порой казалось, что ничего не произошло. Когда ему удавалось заснуть, на него накатывало забвение, и он больше не чувствовал своего жесткого ложа. Сон всегда был одинаково глубоким, менялись лишь сновидения и то, что он видел вокруг, проснувшись. Прежде всего он начинал чувствовать запахи — кожаного полога шатра, лошадей и навоза, затем — аромат свежескошенной травы, соломы и земли, на которых он лежал. Потом до него доносился глухой шум, словно от многочисленных ударов по земле, заставлявших ее содрогаться. Тогда он открывал глаза, приподнимался и тут же вспоминал все разом: боль в сломанных ребрах, одиночество и унижение в плену у кочевников. Нельзя было сказать, что с ним плохо обращались: его не связывали, регулярно кормили и даже лечили. С тех пор как он пришел в сознание, он никого не видел, кроме слуг, приносивших ему еду и питье, и каких-то жутковатых существ в разноцветных шелковых хламидах и длинных плащах, на которые были нашиты скелеты животных, птичьи крылья или лошадиные гривы — должно быть, это были чародеи-целители.

Со временем, дней через десять или чуть больше, пахучая мазь, которой они натирали его тело, оказала свое действие: теперь он мог дышать более-менее свободно, не ощущая мучительной боли при каждом неверном движении. Накануне он впервые смог выйти из палатки необычно круглой формы, в которой лежал все это время, под безразличными взглядами воинов с раскосыми глазами, одетых в засаленные меховые шкуры, сидящих верхом на невысоких коренастых лошадках. У каждого при седле было копье высотой в два человеческих роста. Их безразличие было унизительнее всего…

Повсюду, сколько хватало глаз, не было видно ничего, кроме палаток и лошадей. Лошадей были десятки и сотни, и большая часть из них свободно носились целыми табунами среди этого города из тканей или звериных шкур. Зигебер понял, что именно от их топота содрогалась земля, и этот глухой рокот мгновенно напомнил ему о недавнем сражении.

В то время как армия франков двигалась по тюрингской равнине, внезапно послышался точно такой же гул, вначале похожий на отдаленные раскаты грома, потом — все более и более сильный, до такой степени, что земля вздыбилась у них под ногами, а стальные чешуйки на кольчугах зазвенели. В этом гуле даже приказы командиров уже невозможно было услышать. А затем на вершине холма внезапно появилась огромная орда, заслонившая горизонт, — не менее двадцати тысяч всадников галопом неслись прямо на них, стоя в стременах и выставив перед собой целый лес копий.

Двадцать тысяч… Это была даже не армия — словно целый народ пришел в движение. Франков было в десять раз меньше, а конных среди них — не больше сотни. Их стрелы, пращи и топоры значили сейчас не больше, чем заросли ежевики на пути у кабана или дождь для орлиного полета. Они были буквально сметены этим огромным полчищем людей и лошадей, нагруженных железом, и не смогли не только сопротивляться, но даже хоть немного замедлить его движение — передние ряды были смяты при первой же атаке.

Зигебер помнил удар, который сбил его на землю, но не помнил, удалось ли ему самому нанести удар. Его кольчуга не была пробита, но от боли в сломанных ребрах он потерял сознание и даже не мог вспомнить, успел ли выхватить меч…

Выйдя из палатки в первый раз, он рассмотрел вблизи этих воинов, одетых в звериные шкуры и странные шапочки конической формы. Большинство из них носили на поясе кривой меч, у некоторых был лук или копье. На ком-то были кожаные доспехи, на других — кольчуги, покрытые стальными чешуйками, и все потрясали длинными копьями, украшенными длинными узкими знаменами, — их они всаживали в противников с такой силой, что, должно быть, выбивали их из седел. Зигебер не мог больше выносить их вида и снова укрылся в палатке. Только позже, немного успокоившись, он вспомнил о стременах. Франкские всадники не использовали их, хотя и знали об их назначении. За миг до того, как нанести удар, гунны приподнимались в стременах, перенося вес тела вперед, и обрушивали копье на противника со всей силой, еще увеличенной быстротой скачки их лошадей.

В это утро Зигебер пробудился от внезапно воцарившейся тишины. Может быть, в первый раз за все время, что длился его плен, земля не содрогалась от топота лошадей. До него донесся свист ветра и резкие хлопки палаточного навеса. Он медленно, с уже привычной после раны осторожностью, приподнялся и начал искать одежду. Но та исчезла. Не было даже штанов, которые он снимал, только ложась спать. Когда он уже собирался подняться, кожаный полог палатки взметнулся вверх и вошел вооруженный воин в сопровождении целой процессии. Четыре человека несли подвешенный на толстых брусьях огромный дымящийся котел удлиненной формы. Один из них приставил к котлу небольшую лесенку, потом все четверо вышли. Зигебер судорожно вздохнул. На память ему тут же пришли ужасные истории о воинах, сваренных заживо в кипящем масле или воде. Но тут в палатку вошли две женщины в пестрых нарядах, лица которых были скрыты под полупрозрачными вуалями. Одна несла блюдо, на котором стояли глиняные горшочки разных размеров, другая — стопку льняных простынь. В этот момент Зигебер встретился глазами с воином и заметил, что тот слегка улыбнулся, прежде чем в свою очередь выйти наружу и опустить за собой полог палатки.

Зигебер смотрел на женщин округлившимися от изумления глазами, чувствуя, как колотится сердце, и даже не протестовал, когда они подошли, чтобы помочь ему подняться. Он лишь попытался удержать на себе меховое покрывало, но их, казалось, нисколько не смущал тот факт, что он был абсолютно голым. Они подвели его к котлу, поддерживая с двух сторон, и сделали знак подняться по лесенке. Котел был до краев наполнен водой. Зигебер, кивнув головой и улыбнувшись, освободил одну руку и осторожно коснулся поверхности воды. Она была горячей, но не обжигающей. Стало быть, гунны не собирались варить его заживо, всего лишь приготовили ванну. Он переступил через край и, застонав от наслаждения, погрузился в воду и закрыл глаза. Он не открыл их даже тогда, когда почувствовал, как руки женщины заскользили по его груди и плечам, намазывая их какой-то приятно пахнущей густой жидкостью. Однако он вздрогнул, ощутив прикосновение к своему бедру. Потом одна из женщин, полностью обнаженная, села в котел напротив него; поверхность воды помутнела от всей той пыли и грязи, которую с него смыли, и он не мог видеть, что делают ее руки под водой, но чувствовал он приятные прикосновения очень хорошо.

День был уже в разгаре, когда Зигебер наконец вышел из палатки в собственной выстиранной одежде и накинув плащ, подбитый волчьим мехом, с вымытыми и расчесанными волосами. Щеки его потемнели от отросшей щетины, которую ему не хотелось сбривать. На лице сияла довольная улыбка, исчезнувшая, однако, в тот момент, когда он заметил в сотне шагов от себя знакомую фигуру. Когда человек повернулся, у Зигебера уже не оставалось сомнений — он узнал черты лица и густую рыжую шевелюру, похожую на осенний лес, а также плащ франкского покроя.

— Зигульф?

В этот момент обе женщины вышли из палатки и удалились семенящими шажками, перешептываясь и хихикая.

— Я вижу, ваше величество, что с вами здесь хорошо обращаются.

Улыбка на лице его стражника таяла, по мере того как Зигебер приближался. Постепенно становилось заметно, что король бледен, под глазами у него залегли глубокие тени, а движется он с явным трудом, неверной походкой. Зигульф подосадовал на себя, что улыбался.

— Что ты здесь делаешь? — прошептал Зигебер, приблизившись.

Все, что произошло после того, как он получил удар копьем, стерлось из его памяти, и из предшествующих эпизодов сражения он тоже помнил не слишком много, несмотря на попытки в подробностях восстановить каждую сцену. Но он помнил, что Зигульф вообще не участвовал в той злополучной битве.

— Меня прислала королева, — отвечал тот. — Дама Брунхильда вступила в переговоры с Байаном, как только узнала о вашем пленении. Она просила меня быть рядом с вами.

— А кто… кто этот Байан?

Зигульф ничем не выказал своего удивления, лишь слегка нахмурился.

— Правитель гуннов, — он кивнул на шатры и палатки, окружавшие их. — Правда, они говорят, что они не гунны, а авары, но по мне так разница невелика.

Зигебер кивнул. Лицо его исказилось от боли, дыхание было прерывистым. Сейчас в лагере не было заметно никаких следов уже ставшего привычным для него варварского беспорядка: примерно на десяток першей вокруг тянулись ровные ряды палаток, а в конце самого широкого прохода между ними, за деревянным ограждением, возвышался самый большой и роскошный шатер ярко-желтого цвета, окруженный высокими шестами, на которых развевались конские гривы и орифламмы.[78] По всему откосу выстроились отряды всадников, ровные и сплоченные, словно для торжественного шествия. Среди разодетой толпы, стоявшей перед ограждением, Зигебер увидел несколько воинов-франков, в таких же плащах, как у Зигульфа, и привязанных франкских лошадей.

— Он вас ждет, монсеньор.

Зигебер опустил глаза, чтобы скрыть смущение: пока он принимал ванну, эта огромная толпа, в том числе его собственные стражники, ждала его, в то время как он…

— Идем.

Зигебер пошел вперед, Зигульф последовал за ним, на шаг позади, как подобало.

— Сколько дней? — в голосе Зигебера, когда он повернулся к своему стражнику, послышалось отчаяние.

Тот, очевидно, не понял, и король снова спросил:

— Сколько дней я здесь?

— Почти месяц, монсеньор.

— Месяц…

Зигебер кивнул и на мгновение остановился, потом двинулся дальше твердым шагом, хотя ему все же не до конца удалось скрыть легкую хромоту.

— Расскажи мне побыстрее все, что мне стоит знать об этом Байане, — прошептал он.

— Те из наших людей, кто выжил в этой схватке, говорили, что гунны используют магию — что они напускают на врагов сотни призраков со всех сторон, чтобы врагов обуял ужас. Другие говорили, что тюрингцы нас предали. Ансовальд был ранен, но выжил. Это от него мы узнали о вашем поражении, а также о том, что вы остались живы и они вас унесли. Королева тут же объявила общий сбор войск. Меньше чем через неделю пять тысяч воинов прибыли в Метц и еще столько же — в Реймс. Когда Байан отправил к ней посольство, она велела выстроить все эта войска перед стенами крепости.

— Она правильно сделала…

— Они сообщили ей, что держат вас в плену, так же как и еще сотню ваших людей, и что не собираются причинять вам зла, если мы позволим им пройти к придунайским равнинам. Дама Брунхильда ответила, что поступит так, как ей велит ее король, и что вы один можете решать от имени всей Остразии. Вот почему мы здесь.

Зигебер на мгновение обернулся к своему спутнику.

— Кажется, я удачно выбрал себе жену!

Зигульф кивнул с улыбкой. Некоторое время они молча шли между плотными рядами аварских всадников. Когда они были уже недалеко от деревянного ограждения, воины в стальных доспехах и шлемах распахнули перед ними ворота, и они увидели королевский шатер Байана, по размерам почти такой же, как франкский донжон. Откуда-то доносились резкие звуки флейт и глухие удары барабана, но самих музыкантов не было видно среди огромного скопления народа, собравшегося вокруг. Сначала Зигеберу и Зигульфу показалось, что здесь одни женщины и старики. На мужчин затявкала собака, но кто-то пнул ее ногой, и она жалобно заскулила. Потом они заметили и детей, совсем без одежды, бегающих под ногами богато разодетых воинов, — очевидно, почетной личной гвардии Байана, — которые держали длинные копья, украшенные развевавшимися на ветру прядями конского волоса, выкрашенными в красный цвет. От самых ворот и до порога шатра земля была устлана коврами.

Король глубоко вздохнул, хлопнул Зигульфа по плечу и уже собирался войти один, но стражник удержал его за руку.

— Есть еще кое-что, что вам нужно знать.

— И что же?

— Королева беременна.

На мгновение Зигебер опустил глаза.

— Спасибо.

Они обменялись улыбками, и Зигебер, откинув полог, медленно вошел. Оставалось сделать всего два десятка шагов, и за это время нужно было умерить стук сердца и укрыть как можно глубже в душе образ Брунхильды. Если он хочет когда-нибудь увидеть ребенка, которого она ему подарит, нужно сосредоточить все помыслы на том, что будет говорить ему повелитель аваров. Несмотря на сильный ветер и закрывшие солнце облака, было жарко, и тяжелый плащ, подбитый волчьим мехом, давил Зигеберу на плечи. Он чувствовал, как на лбу выступает пот, и молился о том, чтобы в шатре никто этого не заметил.

Войдя, он вынужден был на некоторое время остановиться у порога, чтобы глаза привыкли к полусумраку. Какой-то молодой человек, которого он сначала принял за придворного, приблизился к Зигеберу и фамильярно взял под руку. Затем, глядя ему в лицо, начал произносить высоким пронзительным голосом речь, напоминающую литанию,[79] в которой Зигебер ничего не понимал. Пока тот говорил, король незаметно обвел взглядом внутреннее убранство этого матерчатого дворца, скудно освещенного развешанными на деревянных шестах-опорах светильниками. Здесь не было никакой мебели, даже стола — только многочисленные ковры и подушки. И огромное число женщин и детей, рассевшихся повсюду и пристально изучающих незнакомца. Центр шатра, освещенный падавшим сверху сквозь круглое отверстие дневным светом, занимала группа знати, на них были шелковые одежды и драгоценности — они тоже сидели на корточках на ковре, вокруг небольшого возвышения, на котором стояли золотые блюда с мясом и хлебом. Эти люди образовали полукруг, очевидно, освободив для гостя широкое пространство, выстланное подушками. Зигебер быстро осмотрел их, пытаясь угадать, кто из них Байан. В этот момент молодой человек смолк и посмотрел на него с довольной улыбкой, словно ждал ответа. К счастью, переводчик, державшийся позади него, тут же начал повторять его речь на франкском языке.

— Мой отец Хаган Байан приветствует вас в своем шатре и просит у вас прощения за те трудные дни, которые вам пришлось пережить после вашего славного ранения. Мой отец просит вас занять место рядом с ним и разделить с ним трапезу. После этого он сочтет за честь с вами побеседовать.

Зигебер не сразу понял, что «отец» — это и есть тот самый молодой человек, который встретил его у порога. Очевидно, он-то и был Байан. Зигебер недоверчиво вглядывался в юное смуглокожее лицо с тонкой полоской усиков. Ему было самое большое лет двадцать, тогда как переводчик уже был вполне зрелым человеком. Скорее всего, «отец» — был его почетный титул.

— Скажите вашему… отцу, что я благодарю его за его милосердие и за заботы его целителей, вылечивших меня.

Переводчик повторил эти слова своему господину на родном языке, и Байан, все еще не выпуская руки короля, увлек его за собой и усадил на подушки среди почетных гостей. Когда они расселись, служанка поднесла королю на золотом блюде мясо и хлеб. Все выжидательно смотрели на него — очевидно, ему нужно было попробовать угощение. С первым же куском Зигебер пожалел о такой любезности хозяина. Хлеб был черствым и безвкусным; что касается мяса, это, скорее всего, была собачатина. Однако он прожевал и проглотил то и другое, а потом незаметно отставил тарелку — тем более что в этот момент Хаган заговорил.

— Весь наш народ здесь, — повторял за ним переводчик на языке франков. — Сто раз по тысяче мужчин, женщин, детей и лошадей. Имя нашего отца означает Могущественный, и он никогда не знал поражения. Но мы не хотим войны с благородным племенем франков. Мы всего лишь просим пройти через их территории…

В этот момент Байан развернул перед ним большую карту, явно римского происхождения, и указал на широкие пространства гор и лесов, разделяющие Рейн и Дунай. Повозки, сказал он, не смогут здесь пройти.

Зигебер кивнул, примирительно улыбаясь и продолжая рассматривать карту. Байан показал те места, куда они направлялись, — придунайские равнины. Эти земли были населены ломбардами. Его сестра Хлодосинда была женой их короля Альбойна. Может быть, двум племенам удастся заключить союз… Когда Зигебер поднял голову, он уловил во взглядах Байана и его советников тревогу, которой раньше не заметил. Было и еще кое-что — он понял это, в очередной раз взглянув на скудное угощение, которым его встретили. Собачье мясо на золотых блюдах… Аварам грозил голод.

— Я, со своей стороны, хотел бы заключить союз с твоим народом, — Зигебер слегка поклонился юному Хагану.

На мгновение он замолчал, давая переводчику возможность перевести его слова, затем продолжил:

— Я почту за честь подтвердить этот союз, взяв в свое войско отряд твоих всадников, и предлагаю скрепить клятвой договор о том, что наши народы никогда не будут воевать друг с другом — пусть так продолжается и при наших сыновьях. В обмен на это я позволю твоему народу беспрепятственно пересечь мои земли и дам вам сто повозок с мукой, фруктами и овощами, а также тысячу голов крупного скота и столько же баранов.

Зигеберу даже не понадобился переводчик, чтобы понять, с каким восторгом было встречено это предложение. Среди всеобщего ликования, смеха и радостных восклицаний Байан поднялся с места и братски обнял франкского короля.

Десять дней спустя прибыли повозки со съестными припасами, и пленные франки начали готовиться к возвращению. В лагере аваров, полностью утратившим военный вид, стоял привычный беспорядок. Женщины, дети и старики впервые смешались с толпой воинов. Повсюду среди радостного гомона жарились на вертелах бычьи и бараньи туши. Зигульф и его люди столпились вокруг великолепного белого жеребца под седлом искусной работы, к которому крепились и стремена, — это был подарок Хагана своему новому союзнику. Здесь же стояла и повозка, нагруженная коврами, шелками и драгоценными вазами. Когда пришла пора прощаться, юный правитель сам проводил Зигебера к его людям, в сопровождении всего своего двора. Потом он еще раз горячо прижал его к сердцу и, отступив на шаг, произнес какую-то длинную фразу на своем языке. Затем указал широким жестом на свой последний подарок. Это были те самые девушки, с которыми Зигебер принимал ванну.

Лишь с большим трудом король смог объяснить, что у него уже есть жена.

Я бы никогда не подумала, что мне доставит такое удовольствие быть матерью. Сейчас это время кажется мне невероятно далеким, но я знаю, что тогда была счастлива. Впервые за долгое время, может быть за всю мою жизнь, я не испытывала ни страха, ни ненависти, ни печали. Сам не сознавая того, Хильперик поступил мне во благо, когда оставил меня с ребенком ради этой иллюзии благородства, носившей имя Галсуинты. Я покинула Руан, где самая последняя из служанок смеялась у меня за спиной, и поселилась на вилле на берегу Секваны, священной реки, вместе с Уабой и несколькими верными слугами. Теперь меня не беспокоили ни войны, ни предательства, ни заговоры. Я больше никогда в жизни не собиралась заботиться о том, чтобы быть красивой или нравиться мужчинам. Вся наша жизнь была посвящена твоему брату, и мы хохотали, как дурочки, слушая его лепетание. Клянусь, я была бы рада жить такой жизнью до конца своих дней. Мы ходили в лес за лекарственными травами и грибами, порой даже охотились, как мужчины, с луками. Хотя, по правде говоря, добыча была не Бог весть какая. Однажды Уаба выстрелила в кабана — огромного двухлетка. Шкура у него была, как кожаные доспехи, и стрела сломалась. Нам пришлось удирать со всех ног напрямик через чащу, подобрав юбки, — за все те годы мы ни разу так сильно не перепугались и ни разу так сильно не смеялись потом.

Но всему приходит конец. Незадолго до зимы Хильперик возвратился в Руан.

Глава 14. Шалонский раздел

Весна 567 г.

Зима была долгой, холодной, мрачной, одинокой.

Не в силах больше длить унизительное ожидание ответа, который все не приходил, Хильперик вернулся в Руан с первыми дождями. Медленно тянулись пасмурные дни под серым небом, тяжким грузом легшим на плечи, среди скудости и убожества почти опустевшего двора, который уже не мог обеспечивать знатным правителям Нейстрии тот уровень комфорта, к которому они привыкли.

Но по его возвращении все уже было не так, как прежде. Не осталось ни охотничьих, ни застольных, ни постельных радостей. Непрекращающийся дождь, под которым приходилось скакать по грязной дороге через мокрый подлесок, лишал охоту всякого удовольствия. Ужины в разношерстной компании тоже были тягостны, и даже вино, казалось, теряло вкус. Стены дворца были голыми, пол устилала сырая солома, пахнущая плесенью. Жизнь короля мало отличалась от той, что вел любой из его вассалов в своих владениях, и проходила в тягостной скуке. Что касается радостей плоти…

Всю дорогу между Парижем и Руаном Хильперик множество раз пытался представить себе, что должна была почувствовать Фредегонда, узнав о его сватовстве, и как встретит его по возвращении. Он ожидал криков, слез и не удивился бы, если бы она закрыла перед ним дверь своей спальни. Но ничего подобного не случилось. На миг он даже ощутил слабую надежду, что она поняла мотивы его будущего брака, — так что ему не придется ничего ей объяснять. Никакой враждебности, никаких упреков. Она встретила его со всей роскошью, которую могло обеспечить их тощее королевство, очевидно достав из кладовых запасы, хранившиеся для особо торжественных случаев, и во время ужина бросала на него настойчивые, почти соблазняющие взгляды. Хильперик со своей стороны еще ни разу не находил ее такой красивой и желанной — так что сейчас он даже не мог понять, что за безумная блажь могла заставить его искать себе другую жену. Он весь вечер не мог отвести от нее глаз. Без сомнения, она обладала той же грацией, что и Брунхильда, но еще — редкостным даром придавать каждому своему жесту волнующее очарование, словно все они были подчинены одной цели: пробудить в нем желание. Если забыть о ее происхождении — разве не достойна она была того, чтобы стать королевой?

Однако в тот же самый вечер он был жестоко разочарован. Фредегонда не отказала ему, но лишь уступала его желаниям Не будучи совершенно холодной или отстраненной, она тем не менее оставалась неподвижной, и из груди ее не вырвалось ни страстного вздоха, ни стона. И что бы он ни делал — ни в эту ночь, ни в последующие, — он получал удовольствие раньше, чем ему удавалось сломить это молчаливое сопротивление.

Когда он пытался упрекать ее в этом, она смотрела на него невинными глазами, с таким печальным видом, что он каждый раз чувствовал себя виноватым.

Эта игра продолжалась всю зиму до самой оттепели, потом до весны.

Было утро одного из первых солнечных дней. Они оба находились в спальне Фредегонды, лежа на смятых простынях в одних рубашках. Занавеси были распахнуты, и комнату заливал поток света. Их сын Хлодобер что-то лепетал в своей колыбельке, иногда пронзительно взвизгивая, словно в ответ на громкое щебетание птиц за окном. В то время как они вдвоем наслаждались этими мгновениями покоя, снаружи донесся конский топот — прибыл верховой отряд. Через несколько минут в дверь постучали.

Это оказался Бепполен, красный и запыхавшийся, что было совсем на него не похоже.

— Монсеньор, из Парижа прибыл гонец…

Но, едва войдя, он тут же попятился обратно к порогу и остановился там с глупым видом.

— Ну так что произошло? — спросил Хильперик, не вставая с постели.

— Сир, король Карибер скончался.

Хильперик не произнес ни слова, но вся кровь отхлынула от его лица, искаженного мучительной гримасой.

— Его… его убили? — прошептал он.

— Нет, говорят другое…

— Ну так говори! — резко выпалила Фредегонда, соскакивая с постели. — Расскажи все, что тебе известно, и убирайся!

Рассказ наполнил Хильперика ужасом. К тому времени когда он собирался уезжать в Руан, его брат, казалось, вновь обрел всю свою гордыню и бахвальство. Анафема церковников не побудила его отказаться делить ложе с юной монахиней, и он сообщил Хильперику о своем намерении лично отправиться в Тур, чтобы заставить митрополита Эфрония отменить решение Церковного собора, который посмел отлучить его от Церкви. Весной Карибер отправился в дорогу, но так никогда и не попал в Турень. Самым ужасным, по словам Бепполена, было то, что архиепископ отказался выехать навстречу королю, как его о том просили знатные люди города. «Что ж, отправимся встречать короля, — наконец произнес он, — но его лица вы не увидите». Когда почетная свита была готова, вновь послали за Эфронием, но он ответил: «Не заставляйте меня никуда ехать. Можете распрягать лошадей. Король мертв». Это пророчество подтвердилось четыре дня спустя, и рассказы об этом тут же облетели город, провинцию и все королевство. Карибер внезапно скончался в дороге. Как можно было после этого усомниться в Божьей каре?

Уже позже, в тишине часовни, где он укрылся от всех, Хильперик вспоминал свой разговор с Зигебером, накануне свадьбы брата Не могло ли означать пророчество епископа, что Бог и Церковь хотят привести их династию к падению? Но если правда то, что сказал ему отец перед смертью — что в жилах королей их рода течет кровь Христа, — может ли Бог Отец захотеть их погибели? Последние слова Хлотара вновь возникли в его памяти: «Что же это за Небесный Властелин, который позволяет умирать столь великим королям?» Назвал ли он перед смертью своего истинного врага? Нет, такого не могло быть!

В часовне ничего не было, за исключением огромного деревянного креста, возвышавшегося над алтарем. Хильперик приблизился к нему, сначала почтительно склонив голову, потом все же осмелился поднять глаза и измерить распятие взглядом сверху донизу. Было нечто ужасающее и одновременно захватывающее в том, чтобы чувствовать себя в руках Божьих. Отец карает тех сыновей, которые оказываются недостойными Его, каковы бы ни были их могущество и богатство. Однако для самого Хильперика в смерти Карибера не было ничего от Божьей кары, напротив. Теперь огромное королевство старшего брата, согласно обычаю, будет разделено между Гонтраном, Зигебером и им самим. Какой бы жребий ему ни выпал — сейчас это означает новые земли, новые деньги, новое могущество…

Когда Хильперик вышел из часовни, уже поздно вечером, его былое отвращение рассеялось, так же как и лихорадочное возбуждение, пришедшее ему на смену. Он чувствовал себя умиротворенным, его сердце было полно великодушного снисхождения к своему заурядному окружению, ко всем, кто был рядом с ним все эти мрачные дни. На встревоженных лицах его приближенных читалось такое непонимание того, что произошло, что это делало их смешными и жалкими. Да и как они могли понять? Даже Фредегонда, со всеми своими обидами брошенной женщины, была далека от того, чтобы догадаться об истинном смысле последних событий. Все ее уловки и приемы были трогательными в своей наивности. Без сомнения, он мог бы все им объяснить, но пусть факты скажут сами за себя. Участь, которую Бог ему уготовил, вот-вот должна была свершиться.

* * * * *

Карты всех размеров занимали целую стену, и, судя по числу пергаментных и папирусных свитков на столах, были еще десятки других, которые писцы Гонтрана не смогли развернуть. Самая большая карта, стоявшая на возвышении в центре зала совета в Шалонском дворце, ранее принадлежала их деду Хловису. Эта карта, высотой в человеческий рост, была изображена на выдубленной коже и оправлена в деревянную раму, и на ней были в подробностях вычерчены все франкские земли. На карте еще можно было различить старые границы, которые стилеты монахов не смогли полностью соскрести. Все крупные города, расположенные на фискальных землях, реки и горы были нанесены с точностью, которую считали совершенной.

Было еще рано. Хильперик появился первым. Между тем как слуги расставляли на столах фрукты, хлеб и бургундское вино, он стоял перед картой, медленно обводя взглядом огромную территорию, которая отделяла Нейстрию от вестготских владений на юге. Между ними располагались Париж, Анжер, Пуатье, Бордо, Тулуза…

— А, ты уже здесь!

Хильперик вздрогнул, словно его застали за какой-то провинностью, но тут же справился с собой и взглянул на своего брата Гонтрана как равный. На том была широкая туника и поверх нее — нечто вроде ризы, расшитой золотом. Круглая шапочка на голове еще усиливала сходство с церковником За Гонтраном вошла целая толпа монахов в рясах с капюшонами, надетыми на голову. В своей обычной жизнерадостно-добродушной манере король Бургундский прижал Хильперика к груди, потом небрежным жестом указал на карту и спросил

— Мечтаешь о своем будущем королевстве?

— У меня еще не было на это времени, — отвечал Хильперик, наблюдая за монахами, которые молча заняли места за столом возле каждого свитка. — По правде говоря, я думал о том, каким образом эта карта оказалась здесь.

Он фамильярно хлопнул старшего брата по плечу и улыбнулся ему, чтобы смягчить впечатление недоверия от своих слов.

— В последний раз я ее видел у отца на вилле Брэн.

— А я — в Париже! — произнес чей-то голос позади них.

Оба брата одновременно обернулись. Зигебер, в этот момент вошедший в зал, быстрыми шагами приблизился к ним в сопровождении двух стражников, у каждого из которых на поясе висел меч. Гонтран посмотрел по сторонам, словно ища поддержки.

— Посторонним нельзя входить в зал, — напомнил он.

— Ты имеешь в виду — кроме твоих монахов? Не беспокойся, они здесь не задержатся.

Зигебер расстегнул плащ и сбросил его на руки одного из своих спутников. Затем обратился к Хильперику:

— Извини, что я не зашел к тебе вчера вечером. Пришлось совершить небольшую конную прогулку.

Хильперик недоуменно нахмурился, но Зигебер больше ничего не сказал и, отпустив своих людей кивком, подошел к столу и налил себе вина. При каждом шаге с его одежды осыпалась дорожная пыль. Волосы были в беспорядке, лицо осунулось. Казалось, он проскакал верхом всю ночь.

— Эту карту, — он устало опустился в одно из высоких резных кресел, стоявших вокруг стола, — Карибер унаследовал после смерти отца.

— Теперь я старший! — воскликнул Гонтран. — Поэтому неудивительно, что она перешла ко мне!

— Никто и не возражает.

Братья обменялись взглядами, и Хильперик в очередной раз испытал неприятное чувство, что совершенно не понимает, о чем идет речь.

— Впрочем, это неважно, — наконец сказал Зигебер. — Думаю, мы можем начинать.

Гонтран мгновение поколебался, потом подошел к одной из пергаментных карт, висевших на стене. Земли их покойного брата, закрашенные красным цветом, длинной яркой лентой тянулись с севера до самых Пиренеев. Некоторое время он молча изучал карту, затем повернулся к двум младшим братьям.

— Что касается меня, — он обвел свои собственные владения — земли Бургундии до границ с Нантскими территориями, — мне нужен выход к морю, поэтому я забираю города на Луаре, Тур, Анжер и Нант.

— И это все? — спросил Зигебер.

Гонтран не уловил насмешки в его голосе, пребывая в собственных мечтах. Территория, которую он очертил, была половиной Франкии.

— Все, — подтвердил он, скромно улыбаясь. — Не считая Парижа, конечно.

— Нет.

Зигебер не шелохнулся в кресле и, по своему обыкновению, не повысил голоса. Хильперик завидовал его спокойствию, уверенности и хладнокровию, с которой он одним лишь взглядом усмирил ярость Гонтрана.

— Париж должен принадлежать старшему! — произнес тот голосом, срывающимся на крик. — Так было всегда!

— Ты забрал себе уже достаточно парижских сокровищ, — заявил Зигебер. — Больше не получишь.

Гонтран побледнел. Он обернулся к Хильперику, словно призывая его в свидетели, но тут же отвел глаза, увидев растерянное выражение лица младшего брата.

— Я… я не понимаю, что ты хочешь сказать, — пробормотал он.

— И я тоже! — воскликнул Хильперик. — Пусть меня повесят, если я понимаю хоть слово из того, о чем вы говорите! Ты можешь мне объяснить, что происходит?

— Охотно, — Зигебер широко улыбнулся. Потом, повернувшись к Гонтрану, добавил. — Мне начать прямо сейчас или лучше подождать, пока мы останемся одни.

Гонтран долго смотрел на брата, и видно было, что он едва сдерживается, чтобы не наговорить лишнего. Затем, поскольку взгляды всех присутствующих устремились на него, он слабым движением руки приказал монахам выйти. Когда за ними закрылась дверь, Зигебер поднялся с кресла.

— Когда я прибыл в Шалон, вчера утром, мне сообщили интересную новость… Представь себе, братец, — повернулся он к Хильперику, — королева Теодегильда:последняя законная жена нашего дорогого Карибера приехала искать покровительства у Гонтрана.

— Так ты теперь за мной шпионишь?

— Так же, как и ты за мной… Итак, мои шпионы, как ты их называешь, сообщили мне, что затем она поспешно покинула Шалон под надежной охраной, — должен тебе сказать, нагнать ее оказалось не так-то просто.

Он замолчал, тогда как Гонтран, очевидно, всеми силами пытаясь сохранить достоинство, в свою очередь подошел к столу и налил себе вина. Оба младших брата продолжали оставаться напротив друг друга, и теперь Зигебер продолжал, обращаясь только к Хильперику:

— После смерти Карибера Теодегильда отправила нашему доброму братцу послание, в котором предлагала ему стать ее супругом, и он принял это предложение.

— Я не принимал! — возразил Гонтран, садясь за стол. — Я ответил, чтобы она приезжала, и тогда я обеспечу ей достойную жизнь среди своих подданных.

— Да, верно, ты пригласил ее приехать… вместе с сокровищами Карибера. И когда она эти сокровища привезла, ты их забрал.

— Не лучше ли, чтобы они принадлежали мне, чем этой вздорной женщине, которая не заслуживала того, чтобы наш брат разделял с ней ложе?

Они некоторое время смотрели друг на друга, потом Зигебер, явно позабавленный, покачал головой, и Гонтран облегченно засмеялся.

— Вы бы видели ее лицо! — воскликнул он. — Она даже не поняла, что произошло!

— И что ты с ней сделал? — поинтересовался Хильперик.

— Он отправил ее в монастырь в Арле, — ответил вместо Гонтрана Зигебер.

— Ты ведь не собирался провожать ее всю дорогу, чтобы убедиться в этом?

Гонтран расхохотался еще громче.

— О, нет… Мне стоило немалых усилий догнать ее в пятидесяти или шестидесяти лье отсюда. К счастью, твои люди, сопровождавшие ее, были так любезны, что дали нам свежих лошадей для обратной дороги.

— А Теодегильда? — спросил Хильперик, заражаясь веселостью старших.

Зигебер встал, хлопнул его по плечу и подвел к столу.

— Они едут так быстро, что она состарится, прежде чем наденет покрывало монахини!

Когда братья достаточно выпили и утолили голод, возникшее между ними напряжение рассеялось. Затем Зигебер произнес улыбаясь и шутливо грозя пальцем старшему:

— Смотри же, храни те сокровища, что она тебе привезла! Но ты не получишь ни Парижа, ни городов на Луаре!

* * * * *

Неделя была изнуряющей. Целыми днями производился раздел бывших владений Карибера, одного города за другим. По вечерам проходили обильные застолья, утром все начиналось сначала, среди лихорадочного скрипа перьев по листам пергамента. Хильперик уезжал из Шалона в повозке, слишком измученный этими бесконечными переговорами, чтобы возвращаться в Руан верхом. В те моменты, когда он не спал, он испытывал настоящий восторг от того, что забрал себе лучшую часть наследства покойного брата, а также головокружительное ощущение собственного могущества — до сих пор ему не доводилось переживать ничего подобного. Это было не только победой, но стало словно реальным воплощением того озарения, которое снизошло на него во время долгих размышлений в часовне. Перст Божий снова указал на него.

Конечно, королевство Зигебера было самым большим из трех. Он получил Пуату и Турень, что значительно расширило его овернские владения на востоке — до самого моря. Гонтран получил лишь Перигор и Ангумуа, однако у него были сокровища Карибера, неосмотрительно привезенные вдовой последнего, а также еще множество отдельных клочков земли, за каждый из которых он отчаянно спорил с Зигебером. Шахты, мраморные карьеры, фискальные земли, порты, фермы. Хильперику оставалось лишь смириться с аппетитами старших братьев. Конечно, он получил наиболее незначительные территории, но его королевство Нейстрия почти удвоилось в размерах и теперь представляло собой длинную непрерывную полосу земель от Теруанны до Анжу. И самое главное — он получил владения на юге — от Бордо до Пиренеев. Таким образом, его нарбоннские земли и владения вестготов в Септимании теперь граничили. Это было даже больше, чем он ожидал.

Как только соглашение было подписано, Хильперик, даже не дожидаясь завершения раздела, тайно вызвал к себе наиболее приближенного из своих стражников, Берульфа.

— Ты снова отправишься в Толедо.

Тот уже открыл рот, чтобы протестовать, но лихорадочный взгляд короля и заострившиеся черты его лица убедили Берульфа отказаться от своего намерения.

— Когда увидишь Атангильда, еще раз подтверди ему новости, которые он, конечно же, уже знает — о смерти Карибера и разделе его королевства между нами.

— Раздел уже завершен, ваше величество?

— Почти… И, поверь мне, я смогу вознаградить всех, кто остался мне верен. Пусть он знает, что Аквитания теперь моя, что наши владения граничат, и я готов отдать четыре-пять городов моей будущей супруге.

Он небрежно бросил на стол одну из многочисленных карт, над которыми он и его братья корпели столько дней, потом поднес к ней масляную лампу.

— Лимож, Кагор, Беарн и Бигорр, — перечислил он, указывая на города пальцем. — И даже Бордо, если понадобится… Посмотрим, что он предложит взамен.

— Земли, сеньор?

Хильперик безрадостно улыбнулся.

— Зачем менять одни земли на другие? Нет, Берульф, золото! Мне нужно золото, и побыстрее, чтобы собрать войско, купить лошадей, отковать оружие.

— Значит, будет война?

Они некоторое время молча смотрели друг на друга, потом Хильперик со вздохом отодвинул карту и сел на стол.

— Конечно. Рано или поздно. Иначе не получится. Но прежде всего речь идет о женитьбе. У Зигебера слишком много союзников — и на юге, и на востоке. Мне тоже нужны союзники. Если я передам Атангильду земли, он меня поддержит. А теперь ступай. Отправляйся сегодня же вечером. Когда все исполнишь, возвращайся в Руан. Ответ нужен мне как воздух.

Последующие дни тянулись долго. Вопрос о Париже стал камнем преткновения между Гонтраном и Зигебером и едва не разрушил всеобщие усилия, направленные на то, чтобы решить дело миром. Наконец было принято единственное устроившее всех решение: древняя столица Хловиса отныне становилась общим владением, управляемым епископом Германием от имени всех трех королей. Никто из них не мог приехать в Париж без согласия двух других, под угрозой немедленно лишиться своих владений, перешедших по наследству от Карибера.

Нужно было ждать, пока сначала все это будет записано, а потом коллегия епископов утвердит договор по всей форме. В назначенный день в собор Святого Венсана доставили мощи трех святых — Мартина Турского, Полуэкта Арманьянского и Хилария Пуатьевского, чтобы призвать их в свидетели соглашения, которое долго зачитывалось вслух: «Cum in Christi nominee praesellentissimi Domini Gunthrammus et Sighibertus et Chilpericus charitatis studio convenissent ut omnia…» Очень немногие среди собравшихся могли что-то понять, но все могли подтвердить, что короли принесли клятву среди аромата благовоний и шепота священников.

Когда Хильперик наконец возвратился в Руан, Берульф уже ждал его — с золотым кольцом.

Атангильд дал согласие на свадьбу.

Странно, но у меня осталось мало воспоминаний о той поре. Я ничего не ждала, а если и страдала при виде всей той роскоши, с которой Хильперик встретил свою невесту, или знаков внимания, которые он ей оказывал, то скорее от уязвленного самолюбия, чем от любви к нему. Кажется, меня это даже угнетало… Я давно смирилась с тем, что я далеко не единственная его любовница, но теперь, впервые после изгнания Одоверы, другая женщина должна была занять королевский дворец в Руане, делить с Хильпериком нашу спальню, нашу постель…

Конечно, я злилась на него — но это продолжалось совсем недолго. Самое большое, несколько недель. В тот самый момент, когда я увидела Галсуинту, я уже знала, что эта свадьба — не более чем фарс. Все это знали, кроме нее. Это был лишь вопрос времени.

Глава 15. Галсуинта

Лето 567 г.

Зажатый в своих крепостных укреплениях, Руан был слишком тесным для свадебных торжеств, которые пожелал устроить Хильперик. Он хотел повторить все, что было на свадьбе Зигебера, но с гораздо большим размахом, роскошью и блеском Королевская стража с трудом поместилась в церкви, поскольку Хильперик созвал не только своих приближенных, но воинов со всего королевства, — по крайней мере, свободных людей. Сотни и тысячи ежедневно прибывали в столицу — посуху или по реке. Вдоль берегов Сены раскинулись разноцветные шатры, где разместились все более-менее знатные люди королевства, вплоть до сотников самых небольших поселений, франки и галлы вперемешку. Лишь титулованные особы, графы или епископы, смогли поселиться во дворце, украшенном в честь торжественного случая гигантскими драпировками и знаменами с вышитыми на них лилиями. Чтобы прокормить всю эту огромную толпу, набережная, мост и острова с утра до ночи гудели, словно гигантские ульи, и туда-сюда постоянно сновали лодки и повозки, нагруженные мясом и рыбой, которые целая армия поварят жарила на гигантских жаровнях, тянувшихся вдоль подножия Руанского холма. По приказу Хильперика из его новых владений в Бордо доставили огромные запасы вина — на вереницах повозок громоздились дюжины бочек, — а также пива и хмельного меда. Недалеко от въезда в город была сооружена огромная арена для поединков и состязаний на колесницах, в которых могли участвовать все желающие. Кроме того, известие о королевской свадьбе привлекло в город множество портных, золотых дел мастеров, оружейников, жонглеров, дрессировщиков животных, шлюх и танцовщиц.

Когда все было готово к встрече принцессы Галсуинты, она появилась, подобно своей сестре Брунхильде, стоя на возвышавшейся в центре парадной колесницы деревянной башне, украшенной широкими серебряными пластинами. В колесницу были впряжены десять быков, а по бокам ехала сотня вестготских воинов, облаченных в стальные кольчуги, с овальными щитами. Они окружали и повозки поменьше, нагруженные невиданными доселе в этих краях сокровищами: золотой посудой, роскошными вазами, а также монетами и золотыми слитками, сверкающими, словно раскаленная лава под солнцем Все это богатство не было ничем укрыто, чтобы каждый мог убедиться в новом огромном состоянии короля Руанского. Отряды вооруженных людей, собранных Хильпериком, выстроились по обочинам дороги, словно для военного похода. Когда колесница принцессы проезжала мимо них, они громко приветствовали ее, и от этого рева содрогались городские стены.

Хильперик встречал свою невесту возле скромной церкви Петра и Павла. Сердце его переполнилось гордостью при виде столь сказочного зрелища. Возле него стояли только епископ Претекстат, вызванный ради такого случая, и немногочисленные командиры. Все остальные — не воины и не священники, собрались на крепостных стенах, возле наружных укреплений или вдоль берега реки. Женщины, дети, рабы и вольноотпущенники, завороженные невероятной роскошью, представшей их глазам, молча смотрели на процессию, лишь изредка выкрикивая приветствия вслед за воинами.

Фредегонда, стоявшая среди них, была, скорее всего, единственной, кто так и не нарушил молчания. Закутавшись в плотное покрывало, она пробилась в первые ряды зрителей, собравшихся на крепостной стене. Несмотря на все старания Уабы, невозможно было ослабить напиравшую со всех сторон толпу. Обеих почти расплющило о бревенчатое ограждение, обе задыхались от зноя, оглохнув от криков. На расстоянии полета стрелы от них стоял Хильперик, повернувшись к ним спиной, упоенный собственным триумфом. Порой легкий ветерок с реки приносил хоть немного свежести, и тогда слышались резкие звуки флейт и арф, хотя самих музыкантов со стены не было видно. Некоторое время, казавшееся им нескончаемым, сверкающая башня медленно двигалась к церкви, похожая на столб света. Даже уличная пыль казалась алмазным песком в ярких серебряных отблесках. Принцессу, стоявшую наверху, было почти не видно — в глаза бросалась лишь красное покрывало из переливчатого шелка, надеваемое по свадебному обычаю. Зрелище было ослепительным — в самом прямом смысле этого слова.

Когда Галсуинта спустилась с возвышения, воцарилась тишина. Потом Фредегонда увидела Хильперика, приблизившегося к ней и сжавшего обе ее руки в своих. С такого расстояния нельзя было расслышать, что жених и невеста говорили друг другу, но в следующую минуту Хильперик поцеловал ее в щеку. Это не было простым приветствием или проявлением нежности. Этот поцелуй на глазах у всех, как и обмен кольцами и принятие даров, означал, что свадьба состоялась. Никакой другой церемонии не было предусмотрено — разве что в церкви отслужат мессу, если Хильперик захочет умаслить епископов. Чувствуя, как горло у нее сжимается, Фредегонда принялась с силой орудовать локтями, чтобы выбраться из толпы раньше, чем из глаз хлынут слезы.

С наступлением вечера она решила уехать из города и уже приказала готовить лодку, чтобы удалиться с ребенком на свою тихую и спокойную виллу на побережье, когда в комнату вошла Уаба. С первого взгляда Мать увидела, что Фредегонда одета по-дорожному, а лицо ее искажено отчаянием. Маленький Хлодобер спал у нее на руках. Здесь же суетилась Пупа, укладывая вещи, с привычным для нее тревожно-глуповатым выражением на лице.

— Одевайся, — мягко сказала Уаба.

— Я одета.

— Ты понимаешь, о чем я. Снимай этот плащ, оденься понаряднее, и пойдем со мной.

— Зачем? — Фредегонда горько усмехнулась. — Думаешь, мне так хочется выставить себя на посмешище?

Она уже направилась к двери, но Уаба опередила ее и загородила дверной проем своим телом.

— Поверь мне, Geneta. Ты об этом не пожалеешь.

Это имя из далекого прошлого, которым Мать называла ее очень редко, заставило ее заколебаться. Словно вновь вернувшись в детство, Фредегонда послушно позволила Матери забрать у нее из рук Хлодобера и отдать его Пупе, потом снять с себя плащ, простое шерстяное платье и сандалии. После этого служанкам понадобился еще час, чтобы нарядить ее, расчесать спутанные волосы и умело накрасить — не слишком ярко, но заметно. Пока длилось это преображение, к Фредегонде мало-помалу возвращалась уверенность, еще усиленная лихорадочной веселостью Уабы.

Наконец они вышли из комнаты, пересекли дворец, кишащий тысячами слуг, танцовщиц, жонглеров, певцов и арфистов. Свадебный пир устроили на открытом воздухе, в восхитительной мягкой свежести летнего вечера. Подойдя к столам, они остановились, невольно пораженные разнообразием блюд и пышностью свадебного стола, составленного квадратом из четырех частей. За столами восседали сотня мужчин и почти столько же женщин. В центре поводырь медведя заставлял зверя танцевать под звуки флейты, но гости были заняты разговорами и не обращали на него особого внимания. Уаба и Фредегонда не сразу различили королевскую чету среди остальных, но, заметив короля и королеву, Уаба быстро схватила Фредегонду за рукав и потянула за собой.

— Хватит! — воскликнула та, выдергивая руку. — Ты можешь мне наконец сказать, что у тебя на уме?

— Доверься мне! Подойди к королю и заверь его новую супругу в своей дружбе. Ты сама увидишь…

И Мать улыбнулась ей такой обезоруживающей улыбкой, что Фредегонда снова повиновалась. Она глубоко вздохнула, приподняла подбородок и пошла вдоль столов.

Гости, завидев ее, бросали на нее странные взгляды. Она ожидала смущения или насмешек при своем появлении, но тут было нечто другое. Улыбки на лицах приглашенных не были оскорбительными — скорее участливыми или даже подбадривающими. Это неожиданное открытие так сильно взволновало ее, что она не заметила, как оказалась в нескольких шагах от новобрачных. Хильперик, увидев ее, вздрогнул и тут же отвел глаза. Галсуинта разговаривала с епископом Претекстатом, и Фредегонда видела лишь ее длинные косы и красную вуаль из переливчатого шелка. Она еще немного приблизилась, чувствуя, как все тело сковывает страх, — ее поддерживала лишь ненависть, которую она испытывала к этим двум существам. Наконец Претекстат ее заметил и, как и Хильперик, быстро отвел глаза.

— Мадам, — произнесла она самым ясным и чистым голосом, на который была способна, останавливаясь возле высокой спинки кресла принцессы, — я ваша покорная служанка.

Новая королева Руанская обернулась и улыбнулась ей.

Фредегонда не смогла произнести больше ни слова, но одолевавшее напряжение мгновенно угасло. Галсуинта была безобразна.

* * * * *

Август выдался необыкновенно жарким. Дышать в городе было нечем — слуги не успевали увозить и сжигать груды отбросов, оставшихся после празднеств. Фредегонда уехала на свою виллу на берегу реки, с ребенком и свитой. Что касалось новобрачных — говорили, что они отправились в Анжер.

Стояло раннее утро, воздух был еще свежий, и туманная дымка, подсвеченная первыми лучами солнца, не рассеялась полностью. Слышались первые трели птиц и шелест деревьев под лаской легкого ветерка. Фредегонда нежилась в полусне, наслаждаясь тишиной и покоем этих утренних мгновений и ощущая прохладу утреннего воздуха на обнаженной коже. Еще не совсем проснувшись, она грезила, что видит рядом с собой Хильперика, сидящего на кровати и с нежностью разглядывающего ее.

В следующий миг это видение заставило ее стряхнуть остатки сна, и она поняла, что все происходит наяву, — Хильперик действительно сидел на кровати рядом с ней. Фредегонда напрасно пыталась найти простыню, чтобы прикрыться, — ночь была такой душной, что она сама сбросила ее на пол.

— Я тебя разбудил, — прошептал он. — Прости.

Она вскочила одним прыжком и завернулась в простыню — к явному сожалению короля.

— Вам стоило бы заранее предупредить меня о своем прибытии, монсеньор, я бы распорядилась приготовить вам комнату.

— Но это лишило бы меня удовольствия тебя видеть.

Фредегонда не ответила ни на его улыбку, ни на протянутую руку. Она стояла по другую сторону кровати, прямая, как свеча, и совсем не казалась обрадованной.

— Ну, иди сюда, — позвал Хильперик. — Я проделал долгий путь, чтобы тебя увидеть.

— Монсеньор, вы должны уехать.

Улыбка короля померкла, но он по-прежнему протягивал к ней руку.

— Я не собираюсь продолжать эту дурацкую игру!

— Я тоже, монсеньор. Ваша жена приехала с вами?

— Моя жена…

Хильперик резко встал, обошел кровать и остановился, видя, что Фредегонда попятилась. Он опустил голову и машинально погладил деревянный столбик кровати.

— Я знаю, что ты злишься на меня, но ты должна понять: эта свадьба ничего не изменила между нами. Это просто политический союз, не более того.

— Она — королева.

— Какая разница? Фредегонда, у меня было время поразмышлять обо всем, что существует между нами. Все эти недели я думал только о тебе. Когда я закрывал глаза, ты была рядом…

— А когда открывал, то видел ее.

— Вот именно…

Он сделал шаг вперед, но Фредегонда снова отстранилась.

— Я тоже думала о тебе, — внезапно заговорила она с суровостью во взгляде, не обещавшей ничего хорошего. — И тебя я видела во сне сегодня ночью. Я хотела, чтобы ты вернулся, чтобы обнял меня, чтобы занялся со мной любовью. Но это только сны, Хильперик. В реальной жизни ты — муж Галсуинты, а я… Я — твоя любовница и мать твоего бастарда.

— Ты не сможешь уйти от меня!

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, и королю показалось, что он видит слезы в ее глазах. Однако Фредегонда оставалась по-прежнему далекой и недосягаемой, ее холодность была холодностью мраморной статуи. И когда она сбросила окутывавшую ее простыню, это впечатление только усилилось. Она была обнаженной, восхитительно красивой, еще более желанной, чем в его мечтах. Он улыбнулся, заметив на ее талии кожаный поясок, который она никогда не снимала. Сколько раз он вспоминал эту черную змейку, обвившуюся вокруг ее бедер! Хильперик вспомнил их первую ночь, когда впервые увидел это необычное украшение. Его первым побуждением было снять с нее поясок, но она удержала его руку. «Нельзя нарушать волшебство» — такими были ее слова. И сейчас он готов был умолять, чтобы она околдовала его снова. Но, видя ее полностью открытой для его желания и одновременно недосягаемой, на этот раз уже он отступил на шаг.

— Я не хочу тебя потерять, — прошептал он.

Она расплакалась, закрыв лицо ладонями. В таком виде, с прижатыми к груди руками, она показалась Хильперику еще более желанной.

— У тебя может быть только одна жена, — сказала она.

* * * * *

Было слишком жарко для того, чтобы задергивать занавески. Через открытое окно доносился оглушительный шум, поднимающийся из общего зала, способный разбудить и мертвого. Галсуинта покинула собравшихся, как только стало возможно это сделать, не показавшись невежливой гостям, сидящим за королевским столом, сославшись на усталость, которой совсем не чувствовала Однако провести весь вечер, пытаясь поддерживать пьяные разговоры франкских баронов, чей язык она к тому же плохо понимала, было действительно выше ее сил. Они могли говорить только о женщинах и дичи, подстреленной на охоте, — то и другое, кажется, имело одинаковую ценность в их глазах. По сути, это были даже не разговоры, а отдельные выкрики — никто не слушал друг друга, разве что кому-то ненадолго удавалось всех перекричать, — и сопровождавшие их резкие жесты нередко заканчивались потасовкой, к большому удовольствию дам, накрашенных, словно куртизанки, которые, казалось, собрались здесь только с той целью, чтобы продемонстрировать себя наиболее шумным из гостей. В этот вечер Хильперик едва попрощался с ней, когда она уходила, точнее, проворчал себе под нос что-то невразумительное, — без сомнения, он был уже слишком пьян, чтобы встать с места. Выйдя на лестницу, она услышала громкий женский смех, прозвучавший, словно персональное оскорбление. Еще одно…

Галсуинта отошла от окна и села на кровать. Кровать была слишком большой, к тому же Хильперик ночевал здесь все реже. Сегодня он тоже не придет. Ничего не было сказано — внешне их отношения оставались прежними, но обычно он приходил среди ночи, после многочисленных возлияний, и сразу засыпал. Однако вскоре во дворце на нее стали смотреть иначе, и она слышала у себя за спиной шепотки и хихиканье служанок.

Каждое утро она старательно наряжалась, расчесывала волосы, стягивала поясом талию, казавшуюся широкой из-за узких платьев, и ждала от Хильперика слова или улыбки, или пары часов, проведенных вместе, но он постоянно ускользал, как песок сквозь пальцы. С каждым днем она становилась все более одинокой. У нее не было подруг, кроме придворных дам, прибывших вместе с ней из Испании, и никаких других удовольствий, кроме писем от ее сестры Брунхильды, приезда которой она с нетерпением ожидала.

Почти механическими движениями пальцев она принялась расплетать косу, потом расчесывать волосы, пока не заметила, что ее руки дрожат. Она опустила их на колени и принялась разглядывать серебряный гребень с зубьями из слоновой кости. Своей простой красотой этот предмет напомнил ей обо всем, что она утратила, оставив Толедо. Утонченность королевского двора, беззаботную юность, любовь матери и сестры, всеобщее внимание… Здесь, лишенная даже возможности найти утешение в своей религии, от которой ей тоже пришлось отказаться, она была не более чем призраком. Узница, проданная собственным отцом за богатые провинции, через которые она проехала только раз и которые, возможно, больше не увидит. Буквально через два месяца после женитьбы стало ясно, что это не более чем шаткий фасад. Скоро Хильперик перестанет утруждать себя и внешним соблюдением приличий…

Галсуинта задула свечу и легла. Шум внизу прекратился раньше обычного. Теперь она хотя бы поспит спокойно — это уже кое-что. В окно были видны звезды. По крайней мере, небо здесь было таким же, как в Толедо, когда они вдвоем с Брунхильдой по ночам тайно сидели на дворцовой террасе плечом к плечу и шепотом рассказывали друг другу истории о королях и принцессах. Истории любви…

Скрипнула дверь, и тонкий луч света на мгновение пронзил сумерки — она успела лишь заметить темный силуэт мужчины, вошедшего в комнату. Ее сердце встрепенулось в груди.

— Хильперик? Это вы?

Но ее улыбка погасла, когда она увидела в свете луны лицо человека, склонившегося над ней. Это был не король… Галсуинта попыталась приподняться, но человек схватил ее за горло и навалился всей своей тяжестью. Он не разжал рук до тех пор, пока она не перестала отбиваться.

Таков был конец Галсуинты, второй жены твоего отца. Я не убивала ее, и однако она умерла из-за меня. Тогда я этого не знала. Сказали, что она внезапно скончалась от лихорадки по причине летней жары. Ее похоронили на следующий же день. Во время похорон стеклянный светильник, висевший над ее гробницей, вдруг сорвался и упал на мраморную плиту, но не разбился и не потух, напротив, вспыхнул еще ярче. Присутствовавшие при этом были потрясены. Вскоре по всему королевству разошлись слухи, что Галсуинта была святой, а твой отец — убийцей.

Это не было правдой — ни о нем, ни о ней. Он был королем, и он любил меня.

Я тоже любила его, но один Бог знает, сожалела ли я о конце этой несчастной. Пожалуй, не о ней самой. Она была дурочкой, и эта смерть, должно быть, стала наиболее ярким впечатлением в ее жизни. Уже гораздо позже я узнала, что ее отец, король Атангильд, погиб вскоре после свадьбы Галсуинты и что вестготы оспаривали его трон. По сути, союз, заключенный Хильпериком, оказался бесполезным. Что, без сомнения, ускорило ее смерть. И это, и любовь короля.

Если я о чем-то сожалею — это о несчастьях, причиной которых она стала. С тех пор всю жизнь вокруг нас были войны и другие напасти, смерть преследовала нас повсюду. Смерть и ненависть.

Хильперик вскоре женился на мне. Я стала королевой, твой брат Хлодобер был провозглашен законным наследником короля, наравне с детьми Одоверы. Наше королевство было огромным, мы были богаты, нагие войско было сильным, как никогда.

Я любила Хильперика больше всего на свете и верила, что теперь мы будем счастливы до конца своих дней.

Но мы больше никогда не были счастливы. Чтобы отомстить за сестру, Брунхильда ввергла все три франкских королевства в жестокую войну, которая не кончится, пока я жива. Эта женщина ненавидит меня так же, как я ее ненавижу, — и по ее приказу меня убьют сегодня ночью.

Бог велит, чтобы ты предал ее смерти, которой она заслуживает.

Конец.

Примечание

1

Сала — один из притоков Рейна(Здесь и далее примечания автора, кроме особо оговоренных).

2

«Волосатые короли». Такое наименование получили в связи с тем, что только они одни имели право носить длинные волосы.

3

Григорий Турский, «История франков».

4

Celle-Saint-Cloudв буквальном переводе означает «келья святого Клода»(Примеч. пер.).

5

Девочка, девушка!(Примеч. пер.).

6

Фибула — металлическая застежка для одежды, одновременно служившая украшением.(Примеч. пер.).

7

Куртизанка(галльск.).

8

Дай-ка мне пива, девчушка(галльск.).

9

Сотник — у франков с севера Галлии командир военного подразделения из ста глав семейств.

10

Святой Августин, проповедь 196.

11

Часть выкупа, так называемыйfredus(«цена мира»), назначенного осужденному, могли потребовать себе представители короля, графы, сотники или священнослужители. Эта часть равнялась трети всего выкупа (vergeld), заплатив который, можно было освободиться после совершения любого преступления, включая убийство. Осужденный, который не мог заплатить выкуп, приговаривался к смерти (иногда — путем четвертования) или обращался в рабство.

12

Книга салических законов, глава 21 «О колдовстве», статья 3.

13

Продажная женщина.

14

Лупанарий — публичный дом(Примеч. пер.).

15

«Греховные танцы, песнопения или обряды…»(лат.)(Св. Элюар).

16

Я просто девочка.

17

Красивая девочка.

18

Лоден — ныне город Лаон.

19

Изара — галльское название р. Эна. (буквально: стремительная, бурная).

20

Кабан(галльск.).

21

Книга салических законов, глава 22.

22

Гинекей — здесь: женская половина дома.(Примеч. пер.).

23

Мажордом, дворцовый управитель.

24

Барбакан — укрепление, состоящее из крепостных ворот и двух башен по сторонам либо из прохода, ограниченного стенами, и с башней в глубине.(Примеч. пер.).

25

Название «Париж» появилось именно в эту эпоху. Галльский город Паризия вначале стал называться Паризиус, или Паризиум, потом превратился в Паризиу, а затем в Париж.

26

Древнее название Компьенского леса.

27

Доместикус(лат.) — интендант, занимающийся хозяйственным управлением королевскими дворцами, имеющий титул (не ниже) графа.

28

Триен — одна треть су, самая мелкая монета.

29

От германскогоwas— восклицание, означающее что-то вроде «Вот те на!» или «Ну надо же!».

30

Шаперон — средневековый головной убор наподобие отдельного капюшона.(Примеч. пер.).

31

Котта — верхняя одежда, нечто вроде камзола или кафтана (женский фасон немного отличался от мужского).(Примеч. пер.).

32

Галльское лье равнялось 2 км.

33

Ты не из франков…

34

У Меровингов единокровными братьями считались только те, у кого были общими и отец, и мать.

35

Спустя несколько лет после того, как Хлотар женился на Арнегонде, сестре своей первой жены Ингонды, Парижский церковный собор запретил брачные союзы «с сестрой жены», однако не осмелился объявить брак короля недействительным.

36

Между полуночью и 3 часами утра.

37

Гамбезон — средневековое одеяние, которое носили под доспехами.(Примеч. пер.).

38

Епископ Германий был канонизирован после смерти, он дал свое имя церкви Сен-Венсан-Сен-Круа, которая стала называться Сен-Жермен-де-Пре, после того как его там похоронили в 576 г.

39

Донжон — главная, отдельно стоящая башня в средневековом замке, поставленная в самом недоступном месте и служившая убежищем при нападении врага(Примеч. пер.).

40

Оба собора были разрушены в XII веке, и на их месте построен современный Нотр-Дам.

41

Сен-Мари — ныне Сен-Луи.

42

Атриум — в античном римском доме главное помещение, где располагался очаг, и куда примыкали все покои(Примеч. пер.).

43

См. карту в начале книги.

44

Я буду молить об этом богов и богинь.

45

Баптистерий — специальное помещение в христианском храме для крещения(Примеч. пер.).

46

Совершеннолетним, по обычаям франков, человек считался по достижении 12 лет.

47

Сенешаль — во франкском государстве главный управляющий королевским дворцом; то же, чтоmajor domus.

48

СогласноDe origine actibusque GetarumАлена Иордана, священника, жившего в описываемую эпоху.

49

Согласно Сидони Аполлинер, Panegyrique d'Anthem(467–472).

50

Около 12 м.

51

Ждать!

52

Топоры держать наготове!

53

Бросайте!

54

Гекатомба — здесь: жестокое уничтожение или гибель множества людей(Примеч. пер.).

55

Hariозначает «армия»;hariban— «сбор войск». Впоследствии это слово нашло свое отражение во французском фразеологическом обороте «Convoquer le ban et l'агriеге-ban» — собирать всех и вся, всех до последнего.

56

В те времена так называли бордоское вино, уже тогда знаменитое.

57

Форум — здесь: площадь(Примеч. пер.).

58

Строительство собора, сохранившегося до наших дней, началось в 1211 году.

59

Мосомагос, «Путь из Меза», ныне — Музон в Арденнах.

60

Каталанум — ныне Шолон-ан-Шампань.

61

Все вниз! Унесите мертвых!

62

Военачальник(лат.). Словоdux, впоследствии превратившееся вduc— «герцог», изначально было лишь воинским титулом.

63

Понтико — ныне Понтион, возле Витри-ле-Франсуа.

64

Наribап- общий сбор войск по призыву короля — происходил в марте, под наблюдением графов и военачальников. Франки не воевали зимой.

65

Септимания примерно соответствует современным территориям Лангедока — Руссильона. Название современной Каталонии произошло от Готалонии — «страны готов».

66

Компендиум, «кратчайший путь», ныне — Компьен.

67

Франки называли римлянами романизированных галлов и священников, говоривших на латинском языке.

68

Чин митрополита равен чину архиепископа. Патриарх Лионский — высший церковный пастырь в Галлии.

69

Вотан — в мифологии древних германцев верховное божество, соответствующее скандинавскому Одину.

70

Тигель — сосуд для плавки, варки, нагрева различных материалов(Примеч. пер.).

71

Григорий Турский.

72

Авенио — современный Авиньон.

73

Фортунат, CarminaVI.

74

Эпиталама — в античной поэзии — свадебное стихотворение.

75

Пандемониум — место сборища злых духов, царство Сатаны.

76

Палатин — здесь: придворный.

77

Кадунум — современный г. Канн.

78

Орифламма — здесь: знамя.

79

Литания — здесь: молитва, которая читается во время торжественных религиозных процессий.

Content

Жан-Луи Фетжен
Вуали Фредегонды
(Сага об эпохе Меровингов — 1)

Предисловие автора:

Глава 1. Январские календы

Глава 2. Туманный день

Глава 3. Фредегонда

Глава 4. Служанка

Глава 5. Смерть короля

Глава 6. Золото Хлотара

Глава 7. Король Парижский

Глава 8. Крещение

Глава 9. Блистательный победитель

Глава 10. Королева Руанская

Глава 11. Развод

Глава 12. Готская принцесса

Глава 13. Лето гуннов

Глава 14. Шалонский раздел

Глава 15. Галсуинта

Примечание