КЛУБ ЛЮБИТЕЛЕЙ ФАНТАСТИКИ

Г. Гаррисон

СТАЛЬНАЯ КРЫСА ИДЕТ В АРМИЮ

Глава 1

Я слишком молод, чтобы умирать. Мне всего-навсего восемнадцать. Но сейчас вы смело можете назвать меня покойником. Пальцы слабеют, ладони скользкие от пота, а под ногами — километровая бездна.

Обычно я не поддаюсь панике, но сейчас ситуация далека от обычной. Все мое тело от макушки до пяток дрожит от невероятного напряжения, а мозг парализован безвыходностью положения.

Я попал в беду, в нелепую ловушку, и винить мне в этом некого, кроме себя. Как много мудрых советов дал я себе за всю жизнь, как много получил их от Епископа — а что толку? Опять не зная броду, полез в воду…

Наверное, я заслужил такого конца. Крыса Из Нержавеющей Стали на поверку оказалась очень даже ржавеющей.

Край металлической, двери очень скользкий, необычайно трудно держаться кончиками пальцев. Носки ботинок едва зацепились за выступающий фланец, а каблуки висят над бездной. Стоять так долго на цыпочках — настоящая пытка, но она ничто по сравнению с болью в пальцах рук.

А ведь поначалу план казался таким простым, логичным и остроумным! Лишь теперь я осознал, насколько он сложен, авантюрен и нелеп!

— Джимми ди Гриз, ты идиот, — бормочу я сквозь стиснутые зубы, и только сейчас замечаю, что до крови прикусил губу. Я разжимаю зубы и сплевываю, — и туг правая рука срывается. Безумный страх придает мне сил, и я каким-то чудом ухитряюсь снова зацепиться за верхний край двери.

Но силы уходят так же быстро, как и пришли, оставляй меня по-прежнему беспомощным и еще более изнуренным. Нет, из этой западни мне не выбраться. Рано или поздно пальцы разогнутся, и я полечу вниз. Так стоит ли затягивать мучения?

«Нет, Джим! Не сдавайся!»

У меня шумит в ушах, в голове раздаются глухие удары, и кажется, что голос доносится издалека. И я не узнаю свой голос — он стал выше, богаче интонациями. Такое чувство, будто ко мне обращается сам Епископ. Это его мысль, его слова. И я держусь, не зная толком, зачем. А внизу раздается далекий гул.

Гул? В шахте темно, как в могиле. Неужели кто-то включил маглев-лифт? Я с трудом — окостенела шея — наклоняю голову и вглядываюсь во мрак. И спустя какое-то время вижу крошечный огонек.

Кабина движется вверх.

Что с того? В здании 233 этажа. Велики ли шансы, что кабина остановится как раз подо мной, к я смогу легко и спокойно сойти на крышу? «Астрономически малы», — горько думаю я. А вдруг кабина поднимется выше, размазав меня по стене? Такое вполне возможно. Огонек приближается, мои зрачки с каждой секундой расширяются, гул двигателя нарастает, налетает ветер… Конец!

Да, конец — подъема кабины. Она останавливается как раз подо мной. Я слышу, как раздвигаются створки двери, слышу голоса двух охранников.

— Я тебя прикрою. Но и ты не зевай, когда будешь осматривать холл.

— Он меня прикроет! Вот уж спасибо! Я вроде бы не вызывался добровольцем.

— Ты не вызывался — я тебя назначил. У меня два шеврона, а у тебя сколько? То-то. Выходит, тебе идти.

Охранник с одним шевроном невнятно выругался и вышел из кабины. В ту же секунду моя левая нога бесшумно ступила на крышу.

Не скажу, что сделать это было легко — бедро мое свело судорогой, а пальцы словно примерзли к двери. Стоя на одной ноге и вцепившись в кромку металлической плиты, я казался себе дурак дураком. Кабина покачнулась, но стоявший в ней человек ничего не заметил.

— В холле пусто, — донесся издалека голос охранника.

— Проверь память монитора, не засек ли он кого постороннего.

— С восемнадцати ста, когда последний служащий ушел домой, здесь никто не появлялся.

— М-да, загадка, — буркнул охранник с двумя шевронами. — Датчики зарегистрировали, что кабина поднялась на этот этаж. Мы спустили ее вниз. И никто, говоришь, здесь не выходил?

— Нет тут никакой загадки, просто лифт поехал сам собой. Механизм сработал вхолостую.

— И не хочется с тобой соглашаться, но делать нечего. Поехали вниз, доиграем партию в картишки.

Охранник с одним шевроном вернулся, дверь лифта закрылась, я бесшумно присел на корточки. На этаже, где находится тюрьма, они вышли. Тем временем я пытался дрожащими пальцами распутать узлы, в которые превратились мои мускулы. Как только удалось это сделать, я открыл люк в крыше, проник в кабину и осторожно выглянул. Картежники скрылись в караулке. С бесконечной осторожностью я вернулся в камеру тем же путем, каким выбрался. После чего завалился в кровать со вздохом, который мог слышать весь мир. В тюремном безмолвии я не решался заговорить, зато мысленно кричал во весь голос:

«Джим, ты самый безнадежный идиот на свете! Никогда, повторяю, никогда не поступай так, как сегодня!»

Я слишком торопился. А спешить не следует никогда Капитан Варод из Космической Лиги утверждал, что ему известно, где я прячу отмычку. Варод верит в закон и порядок, но не считает, что за мелкие проступки, совершенные мной на родной планете, так уж необходимо выдавать меня властям. С чем я сразу и полностью согласился. «А если я знаю, где твоя отмычка, и не отбираю ее, — продолжал капитан, — то и ты не должен убегать раньше, чем дождешься этапа».

Дождаться этапа! Да мне ничего так не хотелось, как подольше посидеть в этой комфортабельной, больше напоминающей санаторий, тюрьме Лиги на планете Стерен-Гвандра, о которой я не знал ничего, кроме названия. Я наслаждался отдыхом после тягот и лишений, перенесенных на рабовладельческой Спайовенте, и настоящей едой после помоев, которые там называют пищей. Да, я научился ценить такие вещ. Я радовался жизни и копил силы, готовясь к неминуемому освобождению. Так какой смысл, спрашивается, бежать отсюда? Да: из-за нее, женщины, существа противоположного пола, которое я и видел-то один миг, ко сразу узнал. Один быстрый взгляд — и куда девался весь мой здравый смысл? Мною овладели чувства, и вот результат — я лежу в камере на койке и кляну себя за неосторожность. Эх, осел я, осел!

Это случилось во время прогулки, когда заключенных выпустили в огороженный железобетонными стенами внутренний двор и позволили слоняться под ласковыми лучами двух солнц. Я бродил от стены к стене, стараясь не замечать своих товарищей по несчастью, не видеть их скошенных лбов, сросшихся бровей, слюнявых оттопыренных губ. Внезапно их что-то взбудоражила, нечто особенное всколыхнуло дряблые мозги, и ребята с хриплыми возгласами и похабными жестами бросились к решетке, перегораживающей двор пополам. Утомленный однообразием тюремной жизни, я заинтересовался причиной с голь бурной реакции заключенных и вскоре определил ее: женщины. Да и что еще, кроме злоупотребления спиртным и сопутствующих этому явлений, могло их взволновать?

Среди женщин, слонявшихся по ту сторону ограды, было три новеньких. Две из них были слеплены из того же теста, что и мои приятели, и отвечали парням хриплыми криками и интересными жестами. Третья помалкивала и держалась особняком. Ее походка показалась мне знакомой, С чего бы это, ведь я и слыхом не слыхивал о Стерен-Гвандре, пока меня не привезли сюда против моей воли? Загадка. Я торопливо прошел до конца решетки, ткнул костяшками пальцев в чью-то шею, и когда ее обладатель погрузился в беспамятство, занял его место.

Меньше чем в метре я увидел знакомое лицо. Никаких сомнений — я встречал эту женщину, я знаю ее имя:

Бибз, девушка из экипажа капитана Гарта.

Я сразу решил: необходимо с ней поговорить. Возможно, она знает, где находится Гарт. Ведь это он высадил нас на гнусной Спайовенте, это на его совести смерть Епископа. А значит, его смерть будет на моей совести. Пусть только попадется мне, каналья!

Вот так, не потрудившись хорошенько подумать, я совершил нелепую попытку к бегству. Лишь случайность уберегла меня от гибели, позволила благополучно вернуться в камеру. Это же просто чудо, что система сигнализации на всех этажах оказалась одинаковой! Пока день за днем меня водили на прогулку и обратно, я убедился в примитивности замков на каждой двери, и действительно, справиться с ними оказалось несложно. И я поверил, что дальше все пойдет столь же просто.

И прогадал. Когда кабина лифта пошла вверх, надзиратели встревожились. Как только дверь лифта распахнулась на верхнем этаже, я заметил установленные в холле камеры монитора. Вот почему я не пошел в холл, а выбрался через люк на крышу кабины. На самом верху, над выходом из лифта, оказалась еще одна дверь. Как она открывалась, оставалось только догадываться, во всяком случае, не из шахты. Должно быть, о ней знали очень немногие люди. Пытаясь раскрыть эту тайну, я встал на нижний фланец двери, зацепился кончиками пальцев за верх и принялся ощупывать ее. Кончилось тем, что кабина умчалась вниз, а я остался висеть под потолком шахты.

Что и говорить, из этого идиотского приключения я выбрался незаслуженно легко. Но впредь не стоит рассчитывать на такое везение. Для побега необходимы прежде всего ясный ум и железная логика. Решив, что бранить себя, пожалуй, довольно, я стал искать способ встретиться с Бибз.

— А если попробовать законный путь? — спросил я себя и едва не подавился этими словами.

Законный путь? Для меня, Крысы Из Нержавеющей Стали, рыскающей в потемках, никого не боясь, ни в чьей помощи не нуждаясь?

Да. Обидно это сознавать, но бывают случаи, когда честность — лучшая политика.

— Эй, вонючие тюремщики, слушайте меня! — заорал я, колотя по решетке, — Оторвите задницы от кушеток, очнитесь от эротических снов и отведите меня к капитану Вароду! Да поспешите, лежебоки!

Разбуженные моими воплями, обитатели соседних камер принялись осыпать меня угрозами и проклятьями. Я отвечал им тем же, пока не появился надзиратель со зловещей гримасой на физиономии.

— Здорово, дружище, — приветствовал его я. — Счастлив видеть твое доброе лицо.

— Хочешь, чтобы тебе проломили черепушку, сявка?

— Нет. Наоборот, хочу избавить тебя от неприятностей. Для этого от тебя требуется одно: немедленно отвести меня к капитану Вароду, поскольку я обладаю сведениями военного значения. Я не шучу: если капитан узнает, что ты тянул резину, он тебя расстреляет.

Надзиратель выдал еще несколько угроз, но в его глазах появилась тревога. И то сказать: любому ослу на его месте было бы ясно, что с такими вещами, как военная тайна, лучше не связываться. Бормоча оскорбления в мой адрес, он отошел к телефону. Ждать пришлось недолго — вскоре появились двое охранников, явно перегруженных мускулами и салом. Они отомкнули замок моей камеры, отвели меня к лифту, доставили на сотый этаж, пристегнули наручниками к тяжелому креслу и удалились. Появившийся несколькими минутами позже лейтенант зевал во весь рот и тер глаза — по нему нельзя было сказать, что он любит просыпаться среди ночи.

— Мне не о чем разговаривать с мелкой сошкой, — сообщил я. — Зовите сюда Варода.

— Заткнись, ди Гриз, если не хочешь неприятностей. Капитан в длительной командировке, ему не до тебя. Я из его отдела. Выкладывай, в чем дело, а не желаешь — возвращайся в камеру.

Его слова показались мне убедительными. Да и выбор был невелик.

— Вам когда-нибудь приходилось слышать о космической свинье, называющей себя капитаном Гартом?

— Нечего ходить вокруг да около, — буркнул лейтенант, зевая. — Я просматривал твое досье, можешь говорить по существу. Если хочешь сообщить что-нибудь новенькое, не стесняйся.

— Мне кое-что известно об этом парне, промышляющем незаконным ввозом оружия. Ведь вы прихватили его с грузом, кажется?

По блеску в его глазах я предположил, что Гарт сумел ускользнуть от полиции.

— Сегодня на прогулке я видел девушку. Новенькую. Ее зовут Бибз.

— Ты вытащил меня из постели, чтобы поведать о своих сексуальных похождениях?

— Нет. Думаю, вам интересно будет узнать, что Бибз — из экипажа Гарта.

— Ты уверен?

— Можете проверить, чего проще.

Он так и сделал — уселся за стальной стол и нажал несколько клавиш на терминале компьютера. Взглянул на экран и скривился.

— Сегодня к нам доставили трех женщин. Среди них нет девицы по имени Бибз.

— Да неужели? — с издевкой спросил я. — А нельзя ли предположить, что преступники иногда пользуются кличками?

Он не ответил, снова склонившись над клавиатурой. Факс загудел и выдал три цветных портрета, два из них я уронил на пол, третий вернул лейтенанту.

— Вот она — Бибз.

Он нажал еще несколько клавиш, затем откинулся на спинку кресла и пробормотал:

— Вроде сходится. Мэрианни Гьюффрида, двадцати пяти лет, специальность — корабельный электротехник, имеет опыт работы в пространстве. При задержании у нее обнаружен наркотик. Утверждает, что он подброшен.

— Спросите ее о Гарте. Не захочет говорить — заставьте.

— Спасибо за помощь, ди Гриз. В твоем досье появится соответствующая запись. — Он набрал номер телефона. — Похоже, ты насмотрелся детективов. Мы не имеем права силой вытягивать из людей признание. Наши средства — наблюдательность, умело заданные вопросы, умозаключения. Сейчас тебя отведут в камеру.

— Вот уж спасибо! — хмыкнул я. — Спасибо за спасибо. То есть, ни за что. Хоть бы уж сказали, сколько мне еще торчать в вашей кутузке.

— Ну, это как раз несложно выяснить. — Он пробежался пальцами по клавиатуре и с досадой покачал головой. — Послезавтра мы с тобой простимся. Тебе предстоит возвращение на Кусочек Неба. Там тебя будут судить и дадут срок, надо полагать.

— Мою вину еще надо доказать, — усмехнулся я, стараясь не выдать охватившую меня радость. Мне бы только выбраться отсюда — а там я сумею найти путь к свободе. Не обращая внимания на тычки и ругательства конвоиров, я позволил отвести себя в камеру и решил до послезавтра быть паинькой.

Еще долго после разговора с лейтенантом я лежал на койке и глядел во тьму, размышляя о том, как бы добраться до Бибз и половчее вытянуть из нее нужные мне сведения.

Глава 2

— Подпишись вот здесь.

Я поставил подпись. Сидевший за столом белобородый старикашка метнул через стол пластиковый пакет с моими пожитками, отнятыми при аресте. Я попытался схватить пакет, но стоявший рядом охранник оказался проворнее.

— Не спеши, заключенный, — процедил он сквозь зубы. — Вещдоки мы передадим кому следует.

— Но это мои вещи!

— Ничего с ними не случится. Все готово, Рэско!

— Меня зовут не Рэско!

— А меня — Рэско. Заткнись, — буркнул второй охранник, крепко сбитый, неприятный тип, чье правое запястье было соединено цепью наручников с моим левым. Он дернул за цепочку, и я едва не упал к нему на грудь.

— Делай все, как я скажу, и не вздумай зубы скалить.

— Слушаюсь, сэр. Простите.

Я с виноватым видом опустил голову, а Рэско самодовольно ухмыльнулся. Не знал он, недотепа, что я сделал это для того, чтобы внимательно рассмотреть браслеты. Ага, «Бульдожья Хватка», знакомая система. Такие наручники можно встретить в любом уголке Галактики, фирма-изготовитель гарантирует «дуракостойкость». Может, дурак и не сумеет сломать или отомкнуть их, а для меня это раз плюнуть. Я приободрился.

Фэтсо шел справа от меня, крепко сбитый Рэско — слева. Я шагал с ними нога в ногу, в нетерпеливом желании покинуть тюрьму и увидеть мир, окружающий базу Лиги, куда меня доставили в «слепом» фургоне. Умы моих стражников, похоже, были заняты раздумьями о том, как переправить бедного Джима ди Гриза на его родную планету. Меня же это, признаться, совершенно не интересовало.

Выбраться из этого бункера-небоскреба оказалось непростым делом, и я в который раз мысленно дал себе пинка за мальчишескую попытку побега. В здании было всего три двери, все три запирались надежнее, чем воздушные шлюзы космических кораблей. Мы прошли мимо жужжащих и пощелкивающих сканнеров, трижды сенсоры роботов изучали отпечатки наших пальцев и сетчатки глаз, затем загудели механизмы раздвигающейся двери, и на нас хлынула волна теплого воздуха, запахов и звуков.

На улице, куда мы спустились по длиннющей лестнице, я прямо-таки рот разинул. И было отчего, ведь эта планета — всего-навсего третья из тех, где мне довелось побывать. А жизнь на скотоводческих фермах Кусочка Неба и рабство в болотах Спайовенты не подготовили меня к тому обилию впечатлений, которое я испытал, едва покинув тюрьму Лиги.

Теплый пыльный воздух напоен острыми ароматами, над улицей разносится какофония непривычных звуков, мимо движется непрерывный поток людей, незнакомых экипажей и каких-то четвероногих существ. Одно из них шествовало мимо меня, неся на своей спине человека и оглушительно топая по мостовой длинными ножищами. Внезапно оно выпучило на меня глаза, оскалило ужасные желтые зубы и заорало. Я отшатнулся, и эта вполне объяснимая реакция вызвала хохот конвоиров.

— Не трусь, маргу мы тебя в обиду не дадим, — пообещал Фэтсо, и оба охранника захохотали еще пуще.

Может быть, для местных жителей это животное было маргом, а для меня — лошадью. Я видел их на картинках в учебниках истории. Первопоселенцы Кусочка Неба пытались разводить лошадей, но не учли исключительной прожорливости местной фауны. Из привезенных ими животных выжили только неуязвимые свинодикобразы. Я взглянул на марта внимательней, отметил, что при всей его огромной величине он, судя по зубам, травоядный, а значит, бояться нечего. Тут подскочили два его сородича, впряженные в какой-то ящик на колесах. Услышав свист Рэско, сидевший на ящике кучер натянул поводья.

— Залазь, — велел мне Фэтсо, распахивая дверцу.

Я с омерзением отшатнулся.

— Там грязно! Неужели Лига даже нормального транспорта не может…

Рэско дал мне такого пинка, что я птицей влетел в фургон. Следом забрались охранники.

— Лига старается по возможности пользоваться туземным транспортом, чтобы поддерживать местную экономику, так что заткнись и радуйся.

Я заткнулся, но радоваться не стал. Устремив на улицу, по которой громыхали колеса нашего фургона, невидящий взор, я размышлял, как бы удрать от конвоя, при этом сделав какую-нибудь гадость паршивцу Рэско. Пожалуй, сейчас самое подходящее время. Два молниеносных удара — и они лежат без чувств, а я исчезаю в толпе…

Нагнувшись, я с остервенением почесал лодыжку.

— Тут клопы! Меня укусили!

— А ты их тоже укуси, — с детской непосредственностью посоветовал Фэтсо, и оба надзирателя захохотали.

Вот и чудненько. Она не заметили, как я вытащил из подошвы и зажал в кулаке отмычку. Но едва я повернулся к Рэско, замышляя, как говорят судьи, нанесение побоев, фургон остановился, и Фэтсо отворил дверцу.

— Выходи, — велел он мне, а Рэско с силой дернул цепочку, отчего наручник больно впился мне в запястье.

Выбравшись из фургона, я в недоумении уставился на здание с мраморным фасадом.

— Но ведь это не космопорт, — пробормотал я.

— В самую точку попал, — ухмыльнулся Рэско и потащил меня за собой. — Это местный вариант пересылки.

Я решил, что дальше не пойду, хватит с меня этой мерзкой компании. И все-таки пришлось тащиться следом за надзирателями, всей душой желая, чтобы подвернулась какая-нибудь лазейка. Вскоре она подвернулась.

Я заметил, что в дверь под красивой вывеской «PYCHER PYSA GORRYTH» входят и выходят одни мужчины. Проще простого было догадаться, что означает надпись. Я остановился и, показывая пальцем на дверь, заныл:

— Я хочу туда! Ну, пожалуйста!

— Нельзя! — ухмыльнулся Рэско.

Вот ведь садист! Неожиданно за меня заступился его приятель.

— Ладно, отведи его. Ему здесь долго торчать.

Рэско выругался, но не стал спорить. Наверное, он был младше Фэтсо по званию. «Пичер писа» оказалась самым примитивным сортиром — стенка, вдоль нее желобок в полу. Над желобом выстроились в ряд мужики. Расстегивай ширинку, я направился к свободному месту в дальнем углу. Рэско с недовольным видом топал следом.

— Будешь на меня пялиться, я ничего на смогу сделать, — обернувшись, проворчал я.

Он на секунду поднял глаза к потолку. Этого времени оказалось достаточно, чтобы свободной рукой схватить его за шею. Во взгляде охранника вспыхнуло удивление, но гут же угасло, едва я изо всех сил вдавил в шею большой палец. В тот самый миг, когда раздался приятный удар бесчувственного тела о пол, я освободился от «браслета». Рэско лишь похрапывал, пока я обыскивал его и доставал бумажник, чтобы оправдать свою репутацию вора. Угнездив бумажник в своем кармане, я выпрямился и оглянулся. Стоявшие вдоль желоба люди обернулись ко мне.

— Ему стало плохо, — объяснил я и, переводя взгляд с одного непонимающего лица на другое, добавил на эсперанто: — Li svenas. — Но и это не произвело на них впечатления. Тогда я показал на Рэско, на двери и на себя. — Пойду за помощью. Вы приглядите за ним, ребята. Я скоро вернусь.

Никто не попытался меня остановить. Я выскочил за дверь — и едва не угодил в лапы Фэтсо. Он заорал и бросился ко мне, но не тут-то было, я пулей вылетел из здания, проскочил между двумя лошадьми, обогнул скамейку, пересек улицу и помчался по темной аллее. Она вывела меня на другую улицу, такую же переполненную народом, как и первая. Влившись в толпу, я перешел на шаг. Я даже принялся насвистывать, поглядывая на вывески, на женщин под вуалью и расфранченных мужчин. Здравствуй, свобода!

А может, рано ликовать? Один на варварской планете, не зная языка, преследуемый властями — с какой стати я так обрадовался? Тут же нахлынула черная тоска, но я ей не поддался.

— Ты ли это, Джим? Встретив пустяковые трудности, падаешь духом? Стыдись! Что бы сказал Епископ, если бы сейчас тебя увидел?

Беззаботно насвистывая, я свернул за угол и сразу наткнулся на столы, уставленные яствами, и людей, сидящих за ними и потягивающих аппетитные на вид напитки. Поверх всего этого красовалась вывеска «SOSTEN HA GWYRAS», ровным счетом ничего мне не сказавшая. Ниже я прочитал знакомое: «Ni parolos esperanto, bonvenuu». Оставалось надеяться, что на эсперанто здесь говорят лучше, чем пишут. Сев за столик у стены, я поманил пальцем официанта.

— Дхе’т плегадоу, — сказал он.

— Плегадоу будешь с остальными, а со мною попрошу говорить на эсперанто, — проворчал я. — Что можешь предложить из выпивки, папаша?

— Пиво, вино, даур-том-ис.

— Что-то нынче не тянет меня пить даур-том-ис. Тащи-ка побольше пива

Пока он ходил за пивом, я достал бумажник Рэско. Если моих бывших тюремщиков заботит процветание здешней экономики, резонно предположить, что они носят с собой местную валюту. Бумажник оказался полон маленьких металлических дисков. Я потряс один из них, подбросил, поймал и перевернул. На одной стороне была отчеканена цифра два, на другой — слово «аргхана».

— С вас один аргхан, — сказал официант, ставя передо мной запотевший глиняный кувшин.

Я протянул ему монету.

— Возьми, добрый человек, и оставь себе сдачу.

— О! Вы, инопланетники, все такие щедрые! — невнятно поблагодарил официант, пробуя монету на зуб. — Не то, что мои серые, глупые соотечественники. Хотите девочку? Или мальчика? Или кеваргена покурить?

— Пока воздержусь. Захочу — дам тебе знать. Сейчас — только пива. Он удалился, что-то бормоча, а я глотнул пива. Глотнул — и тотчас пожалел об этом. Жуткая кислятина, шипя и пузырясь, потекла по пищеводу. Я отодвинул кувшин и отрыгнул. Хватит валять дурака, Джим! Тебе повезло — ты вырвался на свободу. Каков будет твой следующий шаг?

Но думать об этом я был не в состоянии, и даже еще один мучительный глоток пива не послужил стимулом для, мозга. Я был даже рад, когда появился официант и, прикрывая рот ладонью и воровато косясь на посетителей, прошептал мне на ухо:

— Есть свеженький кеварген, только что с поля. Берите, не пожалеете — несколько дней простоит. Не хотите? А как насчет девочки с кнутом? Может, змеи? Или кожаные ремни и горячая грязь…

— Ничего мне не надо! — перебил его я. — Все у меня было, все я испытал. Единственное, чего бы мне хотелось, это найти базу Лиги.

— Как вы сказали? Не понимаю.

— Большое, высокое здание, где живет много инопланетников.

— А, вы имеете в виду лиз. Пожалуйста, я могу отвести вас туда за один аргхан.

— За один аргхан ты расскажешь, как туда добраться. Я вовсе не хочу отрывать тебя от работы. — Кроме того, я не хотел, чтобы в пути он надоедал мне, предлагая сомнительные удовольствия. В конце концов официанту пришлось уступить. Дождавшись, когда он скроется на кухне, я глотнул пива и ушел.

По пути к зданию Лиги в моей голове начало складываться нечто вроде плана Мне очень хотелось добраться до Бибз. В том, что капитану Гарту удалось бежать, я не сомневался, но она могла знать, где он прячется. Бибз — единственная моя ниточка Но как проникнуть в тюрьму? Я знал, что во время ареста Бибз носила имя Мэрианни Гьюффрида Может, представиться ее близким родственником, Хайзениеффером Гьюффрида, например? Подделать удостоверение личности, если таковые вообще существуют на этой планете? Наверняка это несложно, но вдруг компьютер у входа узнает во мне бывшего арестанта? Или сведения обо мне уже стерли из его памяти? Это вполне возможно, как и то, что после доклада Фэтсо мое досье снова ввели в программу.

С этими мыслями я свернул за угол и увидел перед собой здание базы. Как огромный крутой утес, высилось оно над приземистыми городскими строениями и выглядело таким же неприступным. Не отрываясь, глядел я на дверь, за которой то и дело исчезали поднявшиеся по знакомой лестнице люди; створки раздвигались, чтобы впустить посетителя, и тут же наглухо сдвигались, словно за ними хранился золотой запас Вселенной. Но штурмовать базу не пришлось благодаря счастливому случаю, тому самому единственному шансу из тысячи. Дверь снова раздвинулась, и на верхнюю площадку лестницы ступили три человека: двое блюстителей закона, что явствовало из огромных размеров их сапог, и стройная фигурка между ними. От ее тонкого запястья к лапе охранника шла цепь наручников.

Бибз!

Внезапность ее появления ошеломила меня. Я стоял, привалясь к стене, словно в обмороке, и смотрел, как троща спускается по лестнице и сходит на тротуар. Один из конвоиров помахал рукой и свистнул. Подъехавший фургон загораживал меня от Бибз и охранников, но я, словно сквозь его стенки видел происходящее: ют распахивается дверь, арестантку втаскивают внутрь, дверь закрывается…

Щелкнул бич кучера, и ящик на колесах тронулся с места. Но я уже мчался к нему. Не прошло и секунды, как я вскочил на подножку и рывком распахнул дверь.

— Куда? — рявкнул ближайший конвоир, поворачиваясь ко мне. — Не видишь — занято!

Это был ночной надзиратель. В следующую секунду он узнал меня и заревел от ярости. Силенками его бог не обидел, но я оказался половчее. Уклонившись от его ручищ, я мельком взглянул на испуганное лицо Бибз — и хорошенько врезал надзирателю по горлу.

Едва он обмяк, я приготовился к схватке с другим охранником, но тут выяснилось, что ему не до меня. Бибз умело схватила его за шею и душила, Бедняга ничего не мог поделать, как ни сопротивлялся.

— Погоди… сейчас я его тоже… прикончу, — с натугой произнесла Бибз.

Я не стал объяснять, что не убил, а лишь отключил надзирателя. Мой палец вцепился в нервный узел на локте девушки; ее рука онемела, а лицо побагровело от гнева, Но не успела она раскрыть рта, как я угомонил хрипевшего конвоира и снял с Бибз наручник. Она потерла запястье и улыбнулась.

— Не знаю, откуда ты взялся, но за помощь спасибо. — Приглядевшись ко мне, она спросила:

— А мы с тобой, часом, не знакомы? Ну да, ты же наш ночной пассажир, Джимми, кажется.

— Ты не ошиблась, Бибз. Джим ди Гриз к твоим услугам.

Она громко засмеялась и быстро забрала ценности у бесчувственных конворров. И проворчала, глядя, как а пристегиваю полицейских друг к другу:

— Лучше бы их пришить.

— Не стоит. Если мы убьем охранников. Лига перетряхнет всю планету, но разыщет нас. А так — может, яро нас скоро забудут.

— Пожалуй, ты прав, — неохотно согласилась Бибз, а затем дала каждому конвоиру хорошего пинка.

— Зачем? Они же ничего не чувствуют.

— Почувствуют, когда оклемаются. Итак, куда мы пойдем теперь, Джим?

— Откуда мне знать? На этой планете я впервые.

— Зато я здесь своя.

— Тогда веди.

— Ладно.

Как только фургон замедлил ход, Бибз отворила дверь, и мы соскочили на мостовую.

Глава 3

Бибз взяла меня под руку, и признаюсь, мне это было довольно приятно. На улице, по которой мы шли, было многолюдно. Где-нибудь в другом месте наши серые арестантские робы, со вкусом украшенные «тузами червей», могли бы привлечь внимание прохожих — но только не здесь. Тут каждый одевался, как бог на душу положит. Я встречал бородачей в дубленых шкурах, женщин в пышных одеяниях из разноцветного газа, воинов в доспехах из кожи и стали. Платья, мантии, кольчуги, кирасы, кушаки — иными словами, все, что только можно представить. Плюс кое-что, чего представить невозможно.

— У тебя есть деньги? — спросила Бибз.

— Несколько аргханов, позаимствованных у конвоира. Я ведь тоже сбежал.

Ее очаровательные брови над столь же очаровательными глазами слегка приподнялись.

— Вот, значит, почему ты мне помог? А за что тебя держали в кутузке?. Помнится, тебя и старикашку высадили на Спайовенте. Гарт продал вас в рабство.

— Да, и мой друг там погиб. Так что не буду скрывать — я слегка недоволен Гартом. Такого друга, как Епископ, мне уже не найти. Он мне помог, многому научил, и я горжусь тем, что сумел оказать ему несколько ответных услуг. В спешке покидая нашу родную планету — ты это помнишь, наверное, — мы заплатили капитану Гарту кучу денег. Но ему этого показалось мало, и он продал нас работорговцу. Я выжил, А вот Епископ не перенес неволи. Понятное дело, что его смерть не привела меня в дикий восторг. На той планете со мной приключилась масса неприятностей, а дотом меня арестовала полиция Космической Лиги. Меня собирались отправить на родину под суд.

— За какие грехи? — с неподдельным интересом спросила Бибз.

— Ограбление банка, похищение человека, побег из-под стражи. Ну, и так далее.

— Как здорово! Вот что я скажу тебе, Джим: выручив меня, ты оказал себе неоценимую услугу. Я хорошо знаю эту планету, мне известно, где можно раздобыть денег. Давай договоримся: ты будешь красть, а я тратить деньги. Зато у тебя не возникнет никаких проблем. Потом, когда придет время, я позабочусь об отлете.

— В этом есть резон, пожалуй, — кивнул я. — А нельзя ли нам потолковать о делах за едой?

— Ну, конечно. Тут есть подходящее местечко.

Она привела меня в маленький ресторанчик, затерявшийся среди домов. Заказанное ею блюдо оказалось вполне сносным, чего я никак, не ожидал, услышав название: «фелион ха кук мог». Чтобы пища не застревала в глотках, Бибз велела принести кувшин ру’т-гвина — вполне приличного красного вина. На будущее я решил запомнить это название.

— Можно задать тебе вопрос? — сказал я. Не отрываясь от кружки с вином, Бибз махнула рукой — валяй, мол. Я рассказал, за что меня арестовали. — Нельзя ли узнать, что послужило причиной твоего ареста?

Она с такой силой ударила кружкой о стол, что та дала трещину. Ее перекошенное лицо побагровело, а зубы заскрежетали.

— Все из-за этого бастардакфьюло!

Я вздрогнул, услышав самое грязное в эсперанто ругательство.

— Все из-за мерзавца Гарта, — пояснила она. — Он знал, что за нами охотится Космическая Лига. Когда мы прилетели сюда, он списал меня с корабля, а на другой день меня сцапала полиция. Гарт подбросил мне в сумочку кеварген и настучал фараонам. Меня обвинили в контрабанде наркотиков. Ну, попадись он мне!

— Я тоже не прочь до него добраться. Но почему он тебя выдал?

— В отместку. Как-то раз полез ко мне в койку, а я его вытолкала Слишком уж он волосат, не люблю таких.

Я поперхнулся вином и закашлялся, но Бибз не заметила этого. Дрожа от злости, она смотрела в пустоту.

— Я бы убила его, если бы только смогла попасть в его логово. Но, увы, это невозможно.

— Почему невозможно? — спросил я с некоторой тревогой.

— Почему? А что ты знаешь об этой планете, Джим?

— Ничего. Только название Стерен-Гвандра.

— На языке туземцев это означает «планета». У них не шибко развито воображение, во всяком случае, у жителей Брастира. В годы упадка Стерен-Гвандра, как и многие планеты, утратила связь с галактической цивилизацией. Брастир — континент, на котором мы находимся, — не имеет минеральных ресурсов, и за несколько столетий промышленное оборудование износилось, а нового колонисты изготовить не смогли. Это невежественный неграмотный народ, здесь же эсперанто мало кто знает. Только торговцы, поддерживающие сношения с островом, более или менее развиты. К тому времени, когда Галактика вспомнила о существовании Стерен-Гвандры, на ней установилось нечто вроде сельскохозяйственного полуфеодализма.

— Как на Спайовенте?

— Не совсем. Возле континента расположен огромный остров, в его недрах сосредоточены почти все запасы руд, угля и нефти этого полушария, поэтому первые поселения возникли на острове. Потом наступила эпоха диаспоры, и вновь прибывшие колонисты бросились заселять континент. Их не Пускали на остров, да они и сами туда не стремились — на материке земли хватало всем. Так получилось, что жители Невенкебла заняты в промышленности, а здешний народ — в сельском хозяйстве у добыче леса. Теперь понимаешь, почему нам не добраться до Гарта?

— Не совсем. При чем тут Гарт?

— Он на острове! — Вздохнув, она макнула палец в лужицу вина и стала рисовать круги на столе.

— Но ведь Гарт венец, как и ты, — удивился я. — Капитан венского корабля. Какой смысл островитянам его укрывать?

— С чего ты взял, что венец? Военные острова Невенкебла купили корабль, а Гарта назначили капитаном. На острове правят военные. Мы вывезли оттуда уйму оружия. Да, хорошая была работа, денег у меня куры не клевали, и расплачивались с нами межпланетной валютой. А потом, когда о наших делах пронюхала Космическая Лига, военные свернули операцию, а нас уволили. Вот почему я говорю, что нам не добраться до Гарта.

— Я доберусь.

— Ну, что ж, надеюсь. Я помогу тебе, чем сумею. Но прежде надо где-нибудь отсидеться, пока нас не перестанут разыскивать. А для этого потребуется много аргханов. Сколько их у тебя?

Она высыпала на стол монеты, отобранные у конвойных, а я добавил свои.

— Маловато. Не хватит, чтобы снять надежную берлогу. Правда, у меня есть связи, можно договориться…

— Нет. Никаких связей с преступным миром. Это слишком дорого. К тому же, Лига первым делом обыщет воровские притоны. Здесь есть гостиницы?

— Нет, только остелиовы, постоялые дворы. Но инопланетники никогда там не останавливаются.

— Тем лучше. Сможешь прикинуться туземкой?

— Запросто. Да и ты легко сойдешь за местного. Тут в ходу столько акцентов и диалектов, что никто не заподозрит в тебе чужака.

— Вот и отлично. Надо немедленно украсть побольше денег; купить роскошные тряпки и поселиться на лучшем постоялом дворе. Согласна?

— Согласна. — Смеясь, она хлопнула в ладоши. — Да ты просто прелесть, Джим. На этой вонючей планете ты — глоток свежего воздуха. Но украсть большую сумму здесь не так-то просто. У туземцев нет банков. Правда, можно ограбить хога, менялу. Но жилище хога — настоящая крепость, там полно охраны из его родственников, их совсем не просто подкупить.

— Это интересно. Давай заглянем к какому-нибудь хогу, а ночью пошарим у него в кубышке.

— Знаешь, Джим, я не встречала такого парня, как ты. Ты смотришь на вещи с детской непосредственностью, но все же, видно, знаешь свое дело.

Я не люблю, когда меня называют ребенком, но на этот раз не обиделся. Бибз увлеченно придумывала план:

— Мы возьмем часть наших аргханов и обменяем их на деньги острова Невенкебла. При этом возникнет много поводов для спора с хогом, и у тебя будет время осмотреться. Говорить с ним буду я, а ты помалкивай. Тебе отводится роль моего телохранителя и носильщика кошелька. Телохранителю полагается дубинка.

— Не будем терять времени. Пойдем, купим ее.

Выполнить эту часть плана оказалось легче легкого. В лавочках, выстроившихся вдоль каждой улицы, чем только не торговали: всевозможными нарядами, фруктами, вкусностями, завернутыми в листья, ножами, седлами, шатрами и, наконец, дубинками. Пока лавочник, бормоча сквозь множество слоев ткани, под- которыми скрывалось его лицо, расхваливал свой товар я выбрал лучший экземпляр — метровую палку из прочного дерева со стальными кольцами.

— Похоже, эта будет в самый раз, — сказал я Бибз. Торговец закивал и снова забубнил, принимая монеты. Бибз указала в глубь лавки.

— Он говорит, что дубинка продается с гарантией на год, и предлагает испытать ее на прочность.

Испытательный стенд оказался продолговатым валуном, поставленным на попа и обработанным резцом каменотеса Когда-то он напоминал фигуру воина, но годы испытаний сделали свое дело. Камень был сплошь в выбоинах, нос, подбородок и одно ухо отсутствовали, от второго остался жалкий огрызок. Я прикинул вес дубинки, проверил балансировку, сделал несколько пробных взмахов, регулируя дыхание с помощью мантры и сосредоточивая внимание на напряженных мускулах. Наконец, пыхтя как спайовентский паровоз, я медленно отвел дубинку вправо.

Концентрация напряжения и мгновенный его сброс. Вот и весь секрет. Точнее, никакого секрета — только техника и опыт. Испустив на выдохе короткий крик, я рубанул, вложив весь свой вес и все свои силы в крайний ободок дубинки. Со свистом описав в воздухе полукруг, он соприкоснулся с головой истукана

Раздался громкий треск, и голова отвалилась. Дерево выдержало, на стальном кольце осталась пустяковая вмятина.

— И часто ты такие фокусы показываешь? — хрипло произнесла Бибз.

— Случается, — ответил я со спокойствием, которым в ту минуту не обладал. — Ну, что ж, веди меня к хогу.

Миновав несколько кварталов, мы увидели стальную балку, торчащую из стены дома, с подвешенной к ней клеткой, внутри которой сидел скелет.

— Оригинально, — заметил я. — Должен сказать, я ожидал увидеть над дверью деревянный аргхан или изображение мешка с деньгами.

— Так практичнее. Это скелет последнего вора, проникшего в дом хога.

— Да? Очень мило.

— Не волнуйся, это всего лишь традиция.

Легко ей говорить, ведь грабить хога пойду я. Расстроенный, я двинулся следом за ней, но в дверях двое неприятных на вид верзил преградили нам путь, угрожающе выставив копья.

— Я к хогу, — буркнула Бибз, смерив их презрительным взглядом.

Пробормотав что-то нелестное в наш адрес, стражники забарабанили кулачищами в обитую железом дверь. Та громко заскрипела и отворилась. Внутри мы встретили охранников с мечами, слепленных из того же теста, что и копейщики у входа. По длинному коридору они провели нас во двор. Посреди двора стоял огромный сундук под навесом, справа и слева от него — два телохранителя с пиками. На крышке сундука лежали пуховые подушки, а на них восседал хог.

— Похоже, он с сундука даже ночью не слезает, — пошутил я, чтобы поднять свой боевой дух.

— Разумеется, — кивнула Бибз, и мой боевой дух упал еще ниже.

Да, дельце мне предстоит совсем не простое. Входная дверь наверняка заперта и охраняется. Через стену не перелезть — вдоль нее заостренные металлические штыри и та же охрана Но, допустим, мне все-таки удастся проникнуть во внутренний двор. Что потом? Скинуть старикашку в пыль и завладеть кошельком? Только затем, чтобы меня закололи, зарубили, забили дубинами? Не очень-то заманчивая перспектива. Нет, надо придумать иной план пополнения нашей казны.

Как ни ломал я голову, я не видел способа проникнуть в эту крепость. Грубая сила зачастую эффективнее отпугивает воров, чем самая современная техника Если даже мне удастся захватить добычу, как ее вынести?

Меняла рассыпался перед нами мелким бесом, его голос тек патокой, особенно после того, как Бибз позвенела монетами. Он хлопнул в ладоши, и помощники убрали подушки с сундука и подняли крышку. Внутри сундук оказался разделен перегородкой, и обе половины заполнены туго набитыми кошельками. Еще один хлопок хога, и крышка закрывается, а на нее ставится большой кошелек. Забравшись со вздохом облегчения на свое место, меняла развязал бечевку и зачерпнул пригоршню блестящих монет. Обмен начался. Приняв скучающий вид, я стал осматривать внутренний двор.

Тут в моей голове забрезжила некая идея, и я так поспешно ухватился за нее, что едва не спугнул. Стараясь ничем не выдать волнения, я озирался и время от времени рычал на стоящих рядом стражников. Они отвечали тем же. Тем временем обмен шел полным ходом под нытье и недовольное фырканье обеих сторон, но мне недосуг было прислушиваться к спору хога и Бибз — я обтачивал и шлифовал свой план. Потом мысленно попытался его осуществить и пришел к выводу, что все получится, если мне немного повезет.

— Эй, ховяйка! — крикнул я Бибз, помахивая дубинкой. — Хватит лясы точить, соглашайся, и пошли отсюда.

Бибз повернулась с брезгливой гримасой и спросила:

— Что ты сказал?

— Что ты слышала. Вспомни, нанимая меня, ты обещала хорошую плату и укороченный рабочий день. Но плата не так уж хороша, а день не так уж короток.

— Ах ты, олух безмозглый! Да я за полцены найму лучшего телохранителя, чем ты! Он еще понукать меня смеет, малбонуло несчастный!

— Ах, так! — взревел я, — Ну, это тебе даром не пройдет!

Моя дубинка свистнула в воздухе, но лишь слегка задела ее макушку. Бибз рухнула как подкошенная. Следующим ударом я сломал одну из жердей, поддерживающих навес. Пока он падал, я шагнул к сундуку и треснул хога по шее.

«А теперь быстро, Джим!» — сказал я себе, хватая с его колен и опуская за пазуху кошелек. Стражники, истошно вопя, стаскивали с нас упавший навес. Выбравшись из-под него, я пошел прочь от сундука.

— Ладно, хозяйка, считай, что мы квиты! — крикнул я Бибз на ходу. — Поищи себе другого телохранителя. Будь я проклят, если еще раз свяжусь с бабой.

Два шага, три, четыре. Стражники стащили с бесчувственного хозяина навес, один из них визгливо закричал на незнакомом мне языке. Но я не нуждался в переводе. Едва взбешенные родственники хога бросились ко мне, я повернулся и помчался прочь, но не туда, где находился единственный выход, к деревянной лестнице, ведущей на крышу.

Там стоял один-единственный стражник с копьем. Я отбил копье и дал копейщику пинка, а когда он упал, перепрыгнул через него и понесся вверх. На верхней площадке я едва не напоролся на меч подоспевшего воина. Все же мне удалось увернуться, схватить его за лодыжки и повалить.

Стукнув его по лбу рукоятью дубинки, я вскочил, звеня монетами, и увидел троих стражников, несущихся ко мне по крыше. Я подбежал к карнизу, поглядел вниз и выругался — высота была слишком велика, если прыгну, обязательно сломаю ногу. Повернувшись, я запустил своим оружием в ближайшего нападающего. Он упал; второй споткнулся о него и тоже не устоял на ногах.

Спустя секунду я висел, держась за краешек карниза. Взглянув вверх, увидел третьего стражника с занесенным мечом — он явно вознамерился отрубить мне пальцы.

Тогда я отпустил карниз. Упал на мостовую, но в последний миг успел сгруппироваться, превратив тело в подобие пружины, и отделался лишь ушибом. Но в ту минуту я его даже не почувствовал. Вокруг стучали о мостовую пики и палицы, но ни одна не задела меня, а вскоре я свернул за угол и оказался на многолюдной улице. Постепенно вопли разъяренных стражников стихли за спиной.

В первом же баре я рухнул на стул и с неописуемым наслаждением выдул целый жбан премерзкого пива.

Глава 4

Таскать за пазухой кошелек было не очень удобно. Он вдавливался в живот, и кроме того, выпирающий червонный туз, наверное, бросался в глаза. Возможно, хог уже разослал слуг во все концы города, и сейчас меня высматривают среди прохожих. Им не составит труда найти старину ди Гриза, если он будет шляться по улицам, забыв об осторожности.

От этой мысли меня прошиб пот. Я постучал по столу монеткой, подзывая официанта. При виде островной валюты у него заблестели глаза. Схватив трясущимися пальцами монету, он пулей вылетел из ресторанчика и вскоре вернулся с целой пригоршней аргханов. Меня, конечно, обсчитали, но я не стал скандалить, а вышел из ресторана и нырнул в первую же лавку, где торговали одеждой. Ее хозяин неважнецки знал эсперанто, но все же я сумел объяснить ему, что мне нужно. Из лавки я вышел в мешковатых штанах и накидке, с плетеной корзиной, в которой укрылся кошелек. С трудом переставляя отбитые ноги, я добрался многолюдными улицами до рынка, где обзавелся широкополой кожаной шляпой с шикарным пером. Мало-помалу я оделся с иголочки. Деньги перекочевали в элегантную наплечную сумку, а корзину с арестантскими шмотками я выбросил.

Наступил вечер. Я заблудился, и к тому же меня не оставляли тревожные мысли насчет Бибз. Я сделал все возможное, чтобы ее не заподозрили в сговоре со мной, но было ли этого достаточно? «Обязательно надо ее разыскать, — виновато подумал я. — Но как это сделать? Чего проще — найду здание Лиги, единственный ориентир, а там что-нибудь придумаю.»

Базу Лиги я нашел на рассвете. Едва не валясь с ног от усталости, прошел по пути фургона, в котором мы ехали вместе с конвойными до того места, где спрыгнули. Затем разыскал знакомый ресторан и с облегчением уселся за столик. Оставалось надеяться, что Бибз не забыла это местечко, и у нее хватит ума прийти сюда.

Я снял и бросил на стол шляпу. И тут как будто раскаленный обруч сдавил мое горло.

— Предатель! — прошипела мне на ухо Бибз.

Я хрипел и хватал руками воздух. Неужели конец?.. Я потерял сознание, а когда пришел в себя, боль исчезла, а проволока упала мне на колени. Пока я растирал шею, Бибз, пододвинув стул, уселась и заглянула в сумку с деньгами.

— А ведь я могла тебя придушить, — сообщила она. — Запросто — до того разозлилась. Решила, что меня оставили в дураках. Но теперь понимаю: ты тогда на месте придумал план. Ладно, считай, что мы квиты — видишь, как меня разукрасили по твоей милости?

Я полюбовался на ее разбитые губы, на синяк под глазом.

— Я же не хотел, — прохрипел я. — Для того и сбил тебя с ног, чтобы не подумали…

— И правильно сделал, иначе меня бы прикончили на месте. Но все-таки, пока я валялась без чувств, мне намяли бока. Потом все погнались за тобой, а я улизнула. Дождалась темноты, прячась по закоулкам и ненавидя тебя. У меня ведь ни гроша с собой нет. Вообще ничего, кроме фингала Твое счастье, что я такая отходчивая.

— Спасибо, — буркнул я и единым духом ополовинил кувшин с вином, принесенный официантом. — Это был наш единственный шанс. Пока ты торговалась со старикашкой, я хорошенько рассмотрел его логово. Лезть туда ночью — дохлый номер. Поэтому я решил забрать денежки сразу.

Бибз усмехнулась и погладила сумку с монетами.

— Пожалуй, такой куш стоит нескольких ушибов. Ладно, я не сержусь. Пойдем отсюда. Ты сменил костюм, нужно и мне переодеться.

— А потом — в лучший остелиов города.

— Да, с горячей ванной и с хорошей кухней. Вперед!

Вскоре мы нашли остелиов — приземистое здание с номерами, выходящими окнами во двор, — и выбрали самые роскошные апартаменты. На столе нас поджидал кувшин холодного вина — в жизни не пил вкуснее. Слоняясь по комнатам, устланным коврами, я грыз печенье, а Бибз тем временем плескалась в ванне. Наконец она вышла, закутанная в полотенце, пышущая румянцем и голодная как волк. В остелиове не было столовой или ресторана, еду нам принесли прямо в номер. Когда тарелки опустели, я запер входную дверь на засов, потом заново наполнил вином хрустальный кубок Бабз.

— Вот это жизнь! — сказала она, блаженствуя.

— Что верно, то верно, — согласился я, вытягиваясь рядом с ней на подушках. — Ну, теперь вздремнуть чуток, и я снова стану человеком.

Она взглянула на меня прищуренным глазом — второй, подбитый, был и вовсе закрыт — и улыбнулась.

— Все-таки, ты удивительный парень, Джимми. Совсем мальчишка, но очень способный. Ты пережил рабство на Спайовенте, а ведь это было не просто. Потом уложил несколько фараонов и сумел обчистить хога.

— Просто повезло, — ее слова (за исключением «мальчишки») пришлись мне по душе,

— Не думаю. Кроме того, что меня здорово выручил. Вырвал из цепких лап закона и раздобыл деньги, которые помогут нам смыться отсюда. Пожалуй, надо тебя отблагодарить.

— Не за что. Поможешь мне разыскать Гарта, вот и будем квиты. Давай об этом завтра поговорим, утро вечера мудренее. — Бибз опять улыбнулась.

— Джимми, я хочу отблагодарить тебя иначе.

Как вы думаете, случайно ли в тот миг с нее соскользнуло полотенце? Бибз выглядела просто потрясающе. Вот только подбитый глаз… но это пустяки.

Как бы вы, читатель, поступишь на моем месте?

Думаю, как бы ни поступили — не стали бы рассказывать посторонним…

Никогда еще солнце — полуденное солнце Стерен-Гвандры — не светило так ярко и не грело так ласково. Переполненный блаженством, я валялся на тахте, жуя какой-то фрукт и запивая вином.

— Я не ослышалась? — спросила Бибз. — Ты решил остаться?

— Ну, что ты! Конечно, я улечу отсюда. Но сначала разыщу Гарта.

— Скорее он сам найдет тебя и прикончит.

— Еще посмотрим, кто кого прикончит.

Она помолчала, склонив набок очаровательную головку, затем кивнула.

— Пожалуй, я бы посмеялась, услышав это от кого-нибудь другого. Не ты слов на ветер не бросаешь, однако, я здесь не останусь, — добавила она со вздохом. — Хватит с меня. Благодаря Гарту я оказалась за решеткой благодаря тебе — снова на воле. И все, дело закрыто. Правда, ужасно хочется знать, чем все кончится. Будь другом, если останешься жив, пошли мне весточку через профсоюз венских космонавтов. — Она протянула листок бумаги. — Держи. Здесь все, что я знаю о Гарте.

— Генерал Зеннор, — прочитал я. — Или Зеннар.

— Не знаю, как пишется. Похоже, это его настоящая фамилия и звание — однажды при мне к нему так обратился младший офицер.

— А что такое Мортстерторо?

— Большая военная база. Наверное, самая крупная на острове. Там мы садились и забирали груз. Нас не выпускали из корабля, а за Гартом приезжал огромный, весь в звездах и флажках лимузин. И каждый начальник отдавал ему честь. Он большая шишка, островитяне его высоко ценят. Извини, но мне больше ничего не известно.

— Спасибо, этого достаточно. — Я сложил листок и спрятал его в карман. — Что еще?

— К вечеру, наверное, у нас будут документы. Я скоро улечу. Мне удалось устроиться на корабль, который на несколько месяцев зафрахтован торговой делегацией. Я подкупила матроса, и он сказался больным.

— Когда старт?

— В полночь, — голос Бибз дрогнул.

— Боже! Как скоро…

— Да, Джимми. Я все вижу, потому и расстаюсь с тобой. На к чему нам крепкие узы.

— О чем ты? Какие узы? Не понимаю.

— Вот и хорошо. Когда поймешь, я уже буду далеко.

Разговор действовал на меня угнетающе. До минувшей ночи мои отношения со слабым полом были… скажем, не такими близкими. Бибз молча смотрела на меня, я же, подавленный и сбитый с толку, не знал, что сказать. Оказывается, я совсем не знаю женщин.

— Ну, мои планы не столь конкретны… — промямлил я, но она прижала к моим губам теплый палец.

— Конкретны, я же вижу. И ради меня ты не станешь их менять. Утром ты твердо знал, чего хочешь.

— Я и сейчас знаю, — кивнул я, пытаясь придать голосу уверенность. — Ты уже поговорила с кем надо, чтобы меня переправили на Невенкебла?

— Да, и пообещала двойную плату. Если на острове ты исчезнешь с корабля, у старого Грбонджи отберут лицензию. Но он давно мечтает осесть на берегу, и только нужда заставляет его ходить в море.

— Чем он занимается?

— Перевозит фрукты и овощи на остров. Он возьмет тебя матросом. Если в гавани ты сбежишь с судна, у него отберут лицензию на ввоз товара. Но Грбонджа готов пойти на это ради денег.

— Где мы с ним встретимся?

— Вечером отведу тебя к нему на склад.

— А потом?

— Потом уйду. Ты не голоден?

— Мы же только что позавтракали.

— Я не это имела в виду, — хриплым голосом пояснила Бибз.

Идти по темному городу, где фонари горели только на перекрестках, было довольно боязно. Мы молчали — наверное, просто говорить было не о чем. На поясе у меня висел кинжал, а новая дубинка то и дело стучала по стенам, предупреждая ночных грабителей, что не стоит связываться с вооруженным Джиммом ди Гризом. Наконец мы подошли к складу; на стук моей спутницы кто-то невидимый открыл небольшие ворота в высокой стене и впустил нас. В ноздри ударил сладковатый запах фруктов. В освещенном углу сидел в кресле седой старик с бородой, прикрывавшей чудовищных размеров пузо, которое уютно устроилось на ляжках. Один глаз старика скрывался под повязкой, второй — крошечный как бусинка — пытливо смотрел на меня.

— Это тот самый парень, — сказала ему Бибз.

— Он говорит на эсперанто?

— Не хуже любого местного, — буркнул я.

— Давай деньги, — он протянул пятерню.

— Чтобы ты ушел без него? Ну уж нет. Отвезешь Пловечи — получишь деньги.

— Дай хотя бы взглянуть на них, — глаз-бусинка снова уставился на меня, и я понял, что Пловечи — это я.

Зачерпнув пригоршню монет из сумки, я показал их Грбондже. Старик одобрительно хмыкнул. Сзади потянуло сквозняком, и я резко обернулся. Ворота закрылись. Бибз ушла.

— Можешь спать здесь, — Грбонджа показал на груду мешков у стены. — Утром погрузимся — и в путь.

Он ушел, забрав с собой лампу. Я постоял в темноте, глядя на ворота, потом уселся на мешки, прислонясь к стене и положив дубинку на колени. Делать было нечего, и я задумался о том, о сем, пытаясь разобраться в сумятице чувств и желаний. Наверное, слишком глубоко задумался — когда проснулся, в ворота просачивался солнечный свет. Оказалось, что я лежу, уткнувшись носом в мешок, а дубинка валяется рядом на полу. Я принял сидячее положение, проверил, на месте ли деньги, потянулся и приготовился встретить наступающий день. С большой, надо признаться, неохотой.

Ворота распахнулись настежь. Снаружи шумел окутанный утренним туманом океан. У берега покачивался внушительных размеров парусник. По сходням с него спускался Грбонджа.

— Эй, Пловечи, подсоби-ка моим парням, — распорядился он, проходя мимо меня.

Вслед за ним на склад ввалилась разношерстная команда. Матросы расхватали мешки из ближайшей к выходу кучи. Ни слова из того, что они говорили, я не понимал, но в этом не было нужды. Работа была жаркая, скучная и физически утомительная, и заключалась в следующем: я переносил мешок из склада на корабль и возвращался за следующим. В мешках были овощи, и от их едкого запаха у меня слезились глаза. Лишь переправив на судно все овощи, мы улеглись на землю в тени, возле кадки со слабым пивом. Схватив одну из грязных деревянных кружек, привязанных к ней бечевкой, я дважды наполнил и осушил ее.

Вскоре подошел Грбонджа и велел собираться. Моряки убрали сходни, отвязали швартовы и стали поднимать парус. Я старался не мешать им — стоял у борта, играя дубинкой. В конце концов Грбонджа осерчал и велел мне убираться в каюту. Но не успел я отворить дверь, а он — тут как тут.

— Ну, теперь давай деньги, — потребовал старик.

— Не спеши, дедуля. Заплачу, сходя на берег, как договаривались.

— Только не на глазах у моих ребят. Ни к чему им видеть это.

— Не бойся. Сделаем так: ты будешь стоять у трапа, а я натолкнусь на тебя, будто ненароком, и незаметно суну кошелек тебе за пояс. И все, хватит об этом. Лучше расскажи, что ждет меня на острове.

— Беда! — захныкал он, запуская в бороду пальцы. — Зря я с тобой связался. Тебя поймают и прикончат, да и мне…

— Ну-ну, успокойся. Взгляни-ка ют на это. — Я поднес мешочек с деньгами к лучу света, падающему сквозь иллюминатор, и встряхнул. — Здесь все: заслуженный отдых, домик в сельской местности, ежедневно — баррель пива, блюдо свиных отбивные и великое множество прочих радостей.

Звон денег обладает великолепным успокаивающим свойством. Когда у Грбонджа перестали дрожать руки, я вконец его осчастливил, дав ему пригоршню монет.

— Задаток в знак нашей дружбы. А сейчас подумай-ка вот о чем. Поймают меня на берегу или нет, зависит от того, много ли я буду знать. Поэтому чем основательнее ты подготовишь меня к тому, что я увижу на острове, тем больше шансов, что сам не пострадаешь. Ну, давай, рассказывай.

— Да я о нем почти ничего не знаю. Ну, причалы там, склады. За складами рынок. Все это обнесено высокой стеной. За нее нас не пускают.

— А рынок большой?

— Громадный. Как-никак, центр торговли целой страны. Он тянется вдоль побережья на много мильдириов.

— А мильдириов — это сколько?

— Мильдир. Мильдириов — это во множественном числе. В одном мильдириове семьдесят латов.

— Ну, спасибо. Придется самому посмотреть.

Сопя и ворча, Грбонджа поднял крышку люка и исчез в трюме — отправился, видимо, прятать деньга. Мне не сиделось в каюте, и я поднялся на палубу. Чтобы не путаться под ногами матросов, прошел на нос. Туман рассеялся, передо мной расстилалась безмятежная синь. Судно приближалось к огромной полуразрушенной башке, торчавшей из воды. Я сразу понял, что ее построили еще в ТЕ годы.

Чтобы увидеть верхушку, пришлось запрокинуть голову. Башню венчал обломок моста, искореженные рельсы окунались в воду. Отовсюду выпирало ржавое железо, покачивались обрывки толстенных тросов. Я ужаснулся, представив катастрофу, разрушившую мост.

А может быть, это вовсе не катастрофа? Может быть, правители Невенкебла взорвали мост, чтобы отрезать остров от континента, погрязшего в варварстве? Вполне допустимо. И если им присуща подобная гибкость ума, мне совсем не просто будет проникнуть на остров. Но прежде, чем я успел встревожиться на этот счет, появилась более непосредственная угроза.

Прямо на нас, грохоча двигателями, неслось длинное, серое, ощетиненное пушками судно. Оно затормозило перед нашим носом и остановилось справа от нас; от волны, поднятой им, наш кораблик закачался и захлопал парусами.

Я старался не обращать внимания на хищный прицел смертоносных орудий, любое из которых могло в мгновение ока разнести наше судно в щепки. Но о чем беспокоиться? Мы — мирные торговцы, закон не нарушаем, верно?

Очевидно, капитан канонерки думал примерно также. Оскорбительно ревя гудком, судно развернулось и помчалось прочь. Когда оно удалилось на порядочное расстояние, один из наших матросов погрозил ему вслед кулаком и выкрикнул что-то неразборчивое.

Впереди рос остров Невенкебла — утесы и зеленые холмы, многоэтажные дома над круглой бухтой, за ними — фабричные корпуса, терриконы и дымящиеся трубы. Часть бухты отгорожена извилистой каменной стеной, по краям стены — форты с огромными орудийными стволами, торчащими из бойниц. Я кожей чувствовал подозрительные взгляды артиллеристов, видел, как медленно движутся нацеленные на нас жерла.

— Спокойно, Джимми! — бодро сказал я себе, крутя над головой дубинку. — Ты еще покажешь этим салагам, где раки зимуют. Куда им тягаться с Джимми ди Гризом!

Глава 5

— Спустить паруса, — заревел динамик. — Принять буксирный трос!

Тарахтя двигателями; к нам подрулил мощный буксир. Грбонджа торопливо переводил приказы своему экипажу. Матросы-островитяне знали свое дело: мы не успели еще убрать парус, а нас уже тащили к пристани, где толпился народ. Бухта была забита судами, погрузка-разгрузка шла полным ходом. Мы направились к свободному доку.

— Кого тут только нет, — сказал мне Грбонджа. — Вон та лоханка — из Пенпилика, та — из Грампаунда, та — из Прац-ан-Библя. Далеконько забрались, ничего не скажешь. Давай-ка денежка, а то на берегу опасно будет.

— Нет, папаша. Придется потерпеть. Уговор дороже денег.

От волнения его аж пот прошиб. Не отрывая глаза от приближающегося берега, Грбонджа пробубнил:

— Я сойду первым, поговорю с таможенником. Он соберет наши документы и взамен выдаст специальные значки для работы в порту. Тут и заплатишь, ладно?

— Ладно, только не потей. Думай о чем-нибудь приятном — о домике с садом, например.

Мы пришвартовались код присмотром двух вооруженных стражников, с помощью паровой лебедки спустили трап. Грбонджа сошел на пристань. «А вдруг выдаст? — мелькнула у меня в голове паническая мысль. Может надо было заплатить вперед?»

Через несколько минут (мне они показались столетиями) Грбонджа вернулся на судно, чтобы дать наставления команде. Пока он орал на матросов, я побывал в каюте. Дубинку пришлось оставить, зато я спрятал за пазуху кинжал, отмычку и кошелек с частью денег, которые решил приберечь. Ну вот, все готово. Я возвратился на палубу. Ребята уже таскали мешки; с ношей на плечах я сошел на пристань. Каждый из сходящих держал в руке документы; офицер у трапа складывал их в коробку, а матросам прикалывал на рубахи бирки. Похоже, ему давным-давно наскучила работа таможенника. Приближаясь к офицеру с документом в протянутой руке, я старался ничем не выдать страха.

— Следующий! — рявкнул он, зверски уколов меня значком. Я дернулся всем телом и едва не выругался, а он с улыбочкой садиста толкнул меня в спину и буркнул: — Шевелись, дубина. Следующий!

Наконец-то я на берегу и, слава Богу, пока ни в чем не заподозрен. Вслед за согнувшимся под тяжестью мешка матросом я вошел в сумрак склада. Там у растущей горы фруктов стоял Грбонджа.

— Деньги! Давай! — прохрапел он, отведя меня в сторону. Получив плату, Грбонджа с облегчением вздохнул.

Я оглянулся — кругом бетон и стальные стены — и поплелся за матросом к трапу. Таща третий мешок, я был близок к отчаянию. Еще несколько ходок, и выгружать будет нечего. Ведь не для того я заплатил кучу денег чтобы пройтись под парусом да размять мускулы.

Как же выбраться из порта? Вот беда — даже спрятаться негде, все просматривается. Островитяне, по всему видать, не жалуют незваных гостей. Я решил, что необходимо посидеть и спокойно подумать.

— Вели сделать перерыв на кружку пива, — шепнул я Грбондже, поравнявшись с ним у трапа. Офицер-таможенник ушел, но двое стражников остались и не спускали с нас глаз.

— Да ты что! Мы тут всегда без передышки вкалываем.

— А сегодня будет передышка. Ну чего ждешь? Хочешь, чтобы я рассказал о нашей сделке охранникам?

Грбонджа застонал, но не стал упрямиться.

— Шабаш, ребята! Пивком освежимся.

Понятное дело, ребята не стали выяснять, какая муха его укусила. Радостно вопя, они столпились вокруг бадейки. Глотнув кислятины, я отошел и уселся возле трапа на планшир. Посмотрел вниз — и увидел полоску воды между промежуточными опорами.

Вот он, мой единственный шанс. Стоявший рядом со мной охранник отошел. Грбонджа стоял спиной ко мне, матросов интересовало только пиво. Похоже, они чего-то не поделили — кто-то завелся, кому-то даже дали по зубам. Короче говоря, всем было не до меня.

Я сбросил в воду лежащий на пристани канат и стал по нему спускаться. Коснувшись пятками воды, достал кинжал, полоснул по канату над головой и бесшумно погрузился в воду.

Когда я добрался до ближайшей опоры, сколоченной из бревен и досок и покрытой водорослями, наверху забила крыльями и с клекотом умчалась прочь какая-то птица. Вокруг меня пузырилась темная вода; под пристанью ужасно воняло. Я уже почти жалел, что не остался с матросами.

— Выше голову, Джим, и не теряй времени. Охранники, когда хватятся тебя, первым делом заглянут сюда.

И я поплыл — правда, недалеко. Вскоре путь перегородила деревянная стена, точнее, борт парусного судна.

Неужели придется отступить? Но отступать некуда — солдаты схватят меня, как только я вскарабкаюсь на пристань. Что же делать?

— Думай, Джим, — сказал я себе, — ищи выход. Вряд ли судно достает кялем до дна. Может, нырнуть?

Хо-хо! Не так-то это просто, — переправиться на ту сторону. Сбросив ботинки, я вдохнул полной грудью и… не решился погрузиться. Страх перед пучиной заставлял меня снова и снова хватать ртом воздух. Вскоре от избытка кислорода в крови закружилась голова. Я собрал волю в кулак и ушел под воду. Темнота. Стук в висках. Боже, я задохнусь, Так и останусь под водой на веки вечные. Я плыл, касаясь ладонью днища корабля, обдирая кожу об острые ракушки. Все глубже, глубже… Вот он, киль, наконец-то. Теперь — вверх. Не выдержу. Какой огромный парусник. В легких — нетерпимое пламя, но тут, наконец, над головой появляется свет. Великого труда стоит не хрипеть, хватая ртом живительный, пьянящий воздух.

Отдышавшись, я поднял голову и увидел судно у причала напротив. У борта лицом ко мне стоял матрос.

Я поспешно нырнул и добрался под водой до парусника. Собравшись с силами, повторил свой подвиг — проплыл под килем.

Когда я уже выныривал, голова застряла между бортом и торцом опоры, и я едва не спятил со страха. К счастью, сумел высвободиться, в кровь разодрав затылок. На сей раз зловонный воздух под пристанью показался мне восхитительным.

Так начинался один из самых утомительных дней в моей жизни. Эти два парусника были первыми в длинном ряду судов, под которыми мне пришлось проплыть. К полудню я добрался до последнего причала.

Начался отлив, палубы судов опустились ниже настила пристани. К тому времени я ужасно устал, но набрался опыта в подводном плавании. Еще один глубокий вдох, еще одно погружение — и вот я выныриваю возле руля последнего судна.

Впереди — длинная стена из каменных блоков.

— Что скажешь, Джим? — спросил я себя. — Какие будут предложения? — Шло время, но ничего путного не приходило мне в голову. — Не отчаивайся. Думай.

Как тут не отчаяться. Возвращаться — бессмысленно и опасно. Укрыться под одним из причалов? Это нетрудно, но доки обязательно обыщут, когда обнаружат пропажу. Подняться на пристань? Это уж совсем ни к чему; На складах не спрячешься, там полно охраны.

— Поверти проблему в голове, — советовал в таких случаях Епископ.

В чем, собственно, проблема? В том, чтобы уйти от солдат. Ведь они возможно, уже ищут меня. Но не могу же я прятаться в бухте вечно? Следовательно, нужно идти к солдатам. Рискованно? Еще бы. Но, с другой стороны, кому придет в голову искать среди своих?

Куда плыть? Ну конечно, к форту, которым кончается стена.

— Самый безумный шаг в твоей жизни, — укорял я себя, снова обводя взглядом стену.

Над моей головой перекликались, с грохотом топали по палубе матросы. Судно, похоже, скоро отчалит- где тогда, спрашивается, прятаться?

Под стеной, правда, плавает мусор, дерутся из-за отбросов птицы. Но пока я туда доплыву, кто-нибудь наверняка меня заметит…

Наверху заскрипел такелаж. Матросы ставили парус. Значит, надо срочно что-то делать.

И тут руль едва не вырвался из моих рук.

Я ухватился покрепче и поспешил окунуться с головой, пока меня не заметили. Когда терпеть стало невмоготу, приподнял голову и чуть не закашлялся от пены, попавшей в горло. Корабль быстро уходил. На краю пристани спиной ко мне стоял охранник. Вот и хорошо, можно дышать спокойно.

Форт приближался. Около него судно снова повернет, и я окажусь возле самой стены. Я терпеливо ждал, пока корма парусника приблизится к форту, чтобы нырнуть в последний раз.

Цепляясь за щели и упираясь ногами в камень, когда била волна, я двинулся вдоль стены и мало-помалу достиг того места, где над водой нависали орудийные стволы. Что теперь? Может, рискнуть и взобраться на крышу? Вся морская гладь в симпатичных пятнышках яхт и прогулочных яликов, но они далеко, а щели между каменными блоками кое-где достаточно широки, чтобы просунуть пальцы.

И я рискнул. Непросто карабкаться по отвесной стене, но у меня не было выбора. Дюйм за дюймом я поднимался все выше и наконец остановился между двумя амбразурами. Собираясь с силами, я приник к стене, из которой торчали, поблескивая, два жутких ствола. В десяти метрах под ногами о камень бились волны. Пока ни один парусник или ялик не приблизился к форту, но сколько это продлится?

— Дай-ка, Джим, огоньку.

От неожиданности я едва не сорвался. На меня пахнуло сигарным дымом. «Из амбразуры», — догадался я. Никто из орудийной прислуги не мог меня видеть, то, что здесь прозвучало мое имя, — случайность. Артиллеристы совсем рядом, они курят на боевом посту, что вряд ли поощряется начальством, и любуются океаном. Я затаил дыхание, целиком обратись в слух.

— Знаешь, дружище, этот новый капитан меня достал.

— Да, я тоже впервые вижу такого гада Может, яду ему в кофе сыпануть?

— Свихнулся? Говорят, в одном полку за такое каждого десятого поставили к стенке.

— Да ты что, старик? Это же самый обычный старый кагал. Самые что ни на есть кагальи слухи. Как траханье — все про него говорят, но никто им толком не занимался…

— Тихо. Капитан идет!

В море упал окурок, послышался удаляющийся топот. Я полез наверх, перекатился на плоскую крышу форта. Морская птица недовольно уставилась на меня одним глазом, противно заорала и упорхнула. Я улегся в центре нагретой солнцем, загаженной пометом крыши; отсюда видны были только небо и вершина далекого холма. Меня могли заметить с воздуха, но не стоило особенно беспокоиться по этому поводу — за весь день я увидел только один самолет, пролетевший вдалеке. Я закрыл глаза и неожиданно уснул.

Проснулся я от холода — солнце скрылось за тучей, а одежда еще не успела высохнуть. Зато меня, похоже, до сих пор не обнаружили. День клонился к закату, и я решил дождаться темноты на крыше. Очень хотелось есть, но с этим можно было и подождать.

Сумерки сгустились не скоро. Я то и дело облизывал пересохшие губы, стараясь не замечать урчания в животе и утешая себя мыслью, что рано или поздно солнце все равно зайдет.

Понемногу стемнело, заблестели звезды, в порту засветились прожектора. Я подкрался к краю крыши и поглядел вниз. Там вспыхивали и гасли фонарики, слышались хриплые крики командиров, строились в шеренги солдаты. Вскоре одно отделение вошло в крепостные ворота, другое двинулось по широкой, как проспект, стене и постепенно скрылось из виду.

А потом погасли все огни.

Я лежал, глядя в кромешную мглу и не веря своему счастью. Неужели свет погасили специально для того, чтобы я мог незамеченным проникнуть в город? Конечно, нет. Просто внизу стоят часовые, и начальство не желает, чтобы прожектора слепили их. Разумно, друзья мои, разумно.

Я смотрел на гавань, слабо освещенную звездами, и тщательно прорабатывал маршрут. Потом бесшумно спустился на известняковые плиты плаца Ворота в стене форта были забыты, и я на цыпочках затрусил прочь от них Слева смутно виднелись яхты и весельные лодки, кое-где в каютах яхт горел свет. Слышался приглушенный смех. Каменные плиты приятно холодили ступни. На душе у меня полегчало, и я поймал себя на том, что насвистываю веселый мотивчик.

Затем я наткнулся на проволочную сетку, натянутую поперек стены, и луч же повсюду — над головой, шмьда, впереди — вспыхнул слет. Прожектора высветили металлическую сеть и о ней — запертую калитку.

Глава 6

Отпрянув от сетки, я затравленно огляделся, затем распластался на стене и стал ждать судьбы.

Но все было тихо. Прожектора сразу погасли, никто не выбежал из форта ловить ночного нарушителя. Правда, с той стороны, куда я направлялся, ко мне приближалось несколько огоньков. Патруль.

Неужели меня заметили? Или, когда я наткнулся на сеть, сработала сигнализация? В любом случае, надо побыстрее отсюда убираться. Я подполз к той стороне стены, что смотрела на океан и, цепляясь за выступы на камнях, спустился к воде. Холодные брызги хлестали по ногам, смотреть на черную гладь океана, кажущегося бездонным, было жутко, но когда сапоги солдат забухали громче, я все-таки соскользнул в воду.

Когда солдаты подошли к сетке, я успел отплыть довольно далеко и готов был погрузиться с головой, если кто-нибудь посветит в мою сторону.

Нет, обошлось. Они отворили калитку, прошли через нее, заперев за собой, двинулись к форту. А я поплыл к берегу.

Я медленно продвигался между яхтами, стоявшими на якорях. Кое-где и каютах горел свет, другие яхты были темны и безмолвны. Может быть, их хозяева улеглись спать? Вряд ли, рановато еще. Наверное, отправились на берег поразвлечься.

Впереди на фоне темного неба возникла тонкая мачта. Парусная лодка, жаль — маловата. Я плыл, пока не наткнулся на судно покрупнее, без мачт. На правом борту оказался неубранный трап; по нему я и вскарабкался на палубу, а затем пробрался на мостик. В свете звезд и береговых фонарей виднелись штурвал, сиденья и дверь, которая, возможно, вела в каюту. Я взялся за ручку, нажал — не поддается.

— Хорошая новость, Джим. Если дверь заперта — значит, за ней что-то ценное. Ну-ка, поглядим.

Опытному взломщику темнота не помеха, да и замок оказался совсем простенький. Свет в каюте я включать не стал, но все катера имеют много общего, и сориентироваться на ощупь не составило труда. В носовой части я обнаружил койки, под ними — сундуки, над койками — полки. Хорошенько обшарив каюту и наставив себе уйму шишек, я сложил добычу в одеяло и, вытащив на палубу, стал разбирать.

Предмет, на ощупь принятый за бутылку с завинчивающимся колпачком, таковой и оказался. Отвинтив колпачок, я понюхал содержимое. Потом макнул в горлышко палец, лизнул. Приторное вино. Не в моем вкусе, но после обильного возлияния морской водой оно показалось божественным нектаром. В жестяной коробке я обнаружил не то печенье, не то галеты, настолько твердые, что едва не сломал о них зубы. Облитые вином, они слегка размякли, и я слопал их с волчьим аппетитом. После этого мне значительно полегчало.

Я занялся изучением остальных трофеев: книг, коробок разной величины и формы, одежды. Сорочку из прозрачной ткани я сразу отбросил, потом отобрал вещи, которые, вроде бы, не предназначались для прекрасного пола, и стал по очереди примерять их. — не простое дело для чужестранца, не имеющего понятия о туземных фасонах. Брюки оказались слишком велики, но не беда — я подпоясался веревочкой. Рубашка сидела на мне куда лучше, а куртка пришлась впору, если ее шили с тем расчетом, что бы полы прикрывали колени. Чтобы сапоги не спадали, я обмотал ступни тряпками. Потом снова облачился в мокрую одежду, а обновку затолкал в коробку из-под печенья, которую обернул куском синтетической ткани, показавшейся мне водонепроницаемой.

Затем привязал к голове сверток и спустился в воду.

На берегу не было видно ни души. Стуча зубами от. холода, я сорвал с себя и закопал в песке одежду, быстро переоделся в сухое, мешок с пожитками затолкал за пояс, а кинжал сунул за голенище.

Чуть подальше от берега горели огни, звучали оживленные голоса. Вверх по пологому склону к асфальтированной улице вела лесенка. Я стал Крадучись подниматься, но спрыгнув на песок, едва заметил неподалеку двух вооруженных людей в военной форме. Сосчитав до двухсот, я поднял голову и огляделся. Патрульные ушли, лишь несколько пешеходов прогуливались вдоль берега Я поднялся на тротуар и неторопливо побрел мимо домов с растворенными окнами и распахнутыми дверьми, и уличных фонарей. Вскоре я увидел бар с вывеской: «ЗАХОДИТЕ К НАМ, ЗАСРАНЦЫ, ЖДУТ ВАС ВЫПИВКА И ТАНЦЫ». Ну, разве можно пройти мимо, прочитав такое? Не колеблясь, я толкнул дверь и вошел.

Да, кабак — он в любом уголке Вселенной кабак. У всех у них одна форма, одна функция. Функция: располагать людей к опустошению сосудов со спиртным. Форма: стулья (чтобы на них сидели люди), столы (чтобы на них стояли сосуды). Я придвинул стул к свободному столику и уселся.

Посетителям было наплевать на меня, как и мне — на посетителей. Не обращая внимания на возгласы хамоватых юнцов, ловко уворачиваясь от щипков и шлепков, ко мне подошла пухленькая официантка в короткой юбочке.

— Чего изволите? — спросила она, презрительно глядя на юнцов, которые со смехом подняли в ее честь кружки с пивом.

— Пива.

Оно оказалось холодным и резким — как раз то, что нужно. Я рассыпал на столе несколько монет, официантка взяла две или три и отошла к стойке. Я окунул нос в пену, но тут в бар вошел человек и быстро направился к юнцам.

— Поркакодж! — хрипло воскликнул он. Услышав это, двое парней вскочили и выбежали из бара.

Я поставил кружку, сгреб со стола деньги и вышел на улицу. Я встревожился, и неспроста: поркакодж — это «грязные свиньи» в переводе с эсперанто. Никаких свиней поблизости не было, и я знал, что скотина здесь совершенно ни при чем. Просто во всей Вселенной так зовут полицейских. Мальчишки испугались, значит, и мне надо поостеречься. Внезапно взревела сирена, улицу осветил мигающий свет. Парни шарахнулись обратно в бар. Я поспешил за ними. Они пробежали по коридору.

Когда я добрался до двери, она уже захлопнулась. Я взялся за ручку, но тут снаружи заревела сирена, и в щель между дверью и косяком хлынул свет мигалки.

— Что я вижу?! — насмешливо протянул сиплый голос. — Мальчики пытаются убежать через черный ход! А ну-ка, сынки, предъявите документы офицеру патруля!

— Но ведь мы ничего плохого не сделали!

— Хорошего тоже. Документы, кому говорю!

Я ждал, не дыша, и изо всех сил надеялся, что «грязная свинья», которая наверняка стоит у парадной, не войдет в бар. Хриплый патрульный тем временем потешался:

— Да они же просроченные! Так-так, ребятки. Выходит, уклоняетесь от призыва?

— Что вы! Это писарь ошибся, — прохныкал один из юнцов.

— Что-то часто они стали ошибаться. А ну, пошли!

Шаги стихли за дверью, машина, ревя сиреной, умчалась.

Я вышел из бара и чуть ли не бегом двинулся по сумрачной аллее. Потом остановился. Куда я свешу? Бар, в котором только что побывала полиция — самое безопасное место в городе. Остановившись в темном подъезде соседнего здания, я понаблюдал за парадной бара. Никто не выходил. Я сосчитал до трехсот, потом, на всякий случай, от трехсот до нуля. Дверь оставалась закрытой. Готовый в любую секунду обратиться в бегство, я подошел к бару и заглянул в окно. Полиции нет, зато есть светлая мысль.

Четверо парней, когда я вошел, посмотрели в мою сторону. Мрачно покачав головой, я проворчал:

— Все. Сцапали их поркакодж.

— Говорил я Билу — заведи себе новую ксиву, — сказал блондин, предупредивший о визите полицейских. Он хрустнул пальцами и взял кружку с пивом. — Что-что, а ксива должна быть в порядке.

— А моя просрочена, — хмуро сообщил я и помахал официантке.

— Видать, ты из Пенсильдельфии, — заметил конопатый юнец в зелено-золотых штанах.

— С чего ты взял? — буркнул я.

Конопатый фыркнул.

— А акцент? Где еще так говорят?

Я тоже фыркнул. Чем дальше в лес — тем больше дров. Выходит, я автоматически подпадаю под закон о мобилизации. Очень мило. Я снова спрятал нос в кружке.

— Ты лучше не рискуй, заведи новую ксиву, — участливо посоветовал блондин.

— Легко сказать. Знаешь, как строго с этим в Пенсильдельфии?

— У нас с этим тоже непросто. Везде нужны связи.

Я встал.

— Ладно, мне пора. Счастливо, ребята

Прежде чем выйти, я выглянул в коридор, убедился, что поблизости нет патрульных. Потом остановился у крыльца. Почти тотчас же появился блондин.

— Разумно. Чем меньше народу будет знать о твоих проблемах, тем лучше. Меня зовут Жак.

— А меня — Джим.

— Ничего, имя как имя. Сколько ты намерен заплатить?

— Немного. Больно уж год неудачный выдался.

— За три куска сахара могу свести тебя с кем нужно. Он запросит двадцать.

— Ксива тянет не больше десяти. Тебе — полтора.

— Хо, а вы, пенсильдельфские, не такие олухи, как говорят. Ладно, давай сахар и пошли.

Я заплатил Жаку его долю. Как только он повернулся, кончик кинжала слегка поколол ему кожу под ухом. Он застыл, как вкопанный. Подержав у него перед глазами лезвие с капелькой крови, я сказал:

— Просто предупреждение. Со мной, браток, шуточки не проходят. Наколешь — под землей разыщу и пришью. Понял?

— Понял… — пролепетал он.

Я спрятал кинжал и треснул блондина по спине.

— Жак, ты мне нравишься. Схватываешь на лету.

По пути нам попалось несколько баров, и Жак в каждый из них заглянул. В пятом заплатил за вход и махнул мне, чтобы я следовал за ним. Там было темно и накурено, со всех сторон звучала лязгающая музыка. Жак провел меня в альков, где музыка звучала тише, во всяком случае, была менее крикливой, чем расцветка полосатого костюма на сидящем там толстяке. Откинувшись на спинку грубого деревянного кресла, он потягивал из бокала ядовитую на вид жидкость.

— Привет, Капитан, — сказал мой поводырь.

— Выкладывай, Жак, в чем дело, и проваливай.

— Капитан, не смей так говорить даже в шутку. Я по делу пришел, можно сказать, подарок тебе принес. Этому корешу нужна новая ксива, но то его заберут в армию.

В меня впились крошечные глазки толстяка.

— Жак сказал, полтора — ему, десять — тебе. Он уже свое получил.

— Вечно он путает. Двадцать, и точка. А комиссионные я сам ему выплачу.

— Ладно, черт с тобой.

Я отдал деньги. Он тут же достал из кармана пластиковые корочки, фотографией паренька, которому никак нельзя было дать моего возраста. Год рождения, указанный рядом с фотографией, тоже не совпадал с моим,

— Но ему же всего пятнадцать! — возмутился я.

— Ничего, у тебя тоже мордашка, как у младенчика. Сойдет. Или сбрось несколько годков — или иди в армию.

— Ладно, беру. Я уже чувствую, что помолодел. Спасибо за помощь.

— Всегда к твоим услугам. Во всяком случае, пока у тебя есть сахар.

Я вышел из бара, перебежал улицу и юркнул в темную подворотню. Жак не заставил себя ждать. Несколько минут я бесшумно шагал за ник, потом стал догонять. Ощутив затылком мое дыхание, он резко обернулся.

— Это я. Не пугайся, Жак. Просто хотел тебя поблагодарить.

— А-а! Да брось ты, не за что, — промямлил он, испуганно обшаривая глазами пустынную улицу.

— Жак, окажи мне еще одну услугу. Дай взглянуть на твою ксиву. Хочу убедиться, что Капитан меня не надул.

— Что ты! Он не такой!

— Верю, но все-таки хочу взглянуть. — В свете фонаря блеснул мой кинжал. Жак мгновенно выхватил из кармана и протянул корочки, очень похожие на мои. Я раскрыл их, повернул к свету, затем закрыл и отдал Жаку. Но он оказался подозрительным.

— Это не моя ксива! — пролепетал он, взглянув в удостоверение — Это твоя!

— Верно, Я решил с тобой поменяться. Ты же сказал, что моя ксива годная, вот и бери ее себе.

Я повернулся и пошел прочь. Шум прибоя и возмущенные вопли Жака постепенно стихли за спиной. Я был очень доволен собой. Если Капитан меня не надул — Жак ничего не теряет. Если надул — тем хуже для Жака. Соломоново решение.

Чем дальше на берег — тем выше здания, чище улицы, ярче фонари, к тем сильнее меня одолевала усталость. Я не удержался от искушена войти в первый же бар. Бархатные гардины, свет, не режущий глаз, кожаные кресла, миловидная официантка. Она равнодушно поставила передо мной пиво, но получив щедрые чаевые, стала куда как любезнее.

Но отдохнуть, потягивая пиво и заигрывая с официанткой, мне не удалось. Очень уж много «грязных свиней» шастало по этому городу, причем всегда по двое. Когда парочка этих несимпатичных зверушек ввалилась в бар, сердце мое ушло в пятки. «Чего ты боишься? — укорил я себя. — У тебя же отменная ксива!»

Полицейские обошли зал, проверяя у посетителей документы, и наконец остановились возле моего столика.

— Добрый вечер, начальнички, — ухмыльнулся я.

— Нечего зубы скалить! Показывай!

Я протянул «корочки». У того, кто в них заглянул, аж ноздри раздулись от радости.

— Ты только погляди на этого орла! — толкнул он локтем напарника. — Это же сам Жак-Шутник! Каким ветром тебя занесло в наш район, дружище! Ну, теперь все.

— Да что вы, ребята! — сказал я с дрожью в голосе. — Я сейчас же вернусь.

— Поздно! — хором заявили патрульные, защелкивая браслеты на моих запястьях.

— Слишком поздно, — добавил тот, у которого раздувались ноздри. — Все, Жак. Ты теперь в армии. Береговая полиция тебе не поможет.

«Перестарался, — с горечью подумал я, выходя из бара в сопровождении полицейских. — Похоже, с этой минуты начинается моя головокружительная военная карьера…»

Глава 7

Мне отвели тесную камеру с жёсткой койкой, но я не стал скандалить. После напряженного дня нужен был только сон. Должно быть, я захрапел, не успев коснуться головой грязной подушки. Спал я как убитый, а разбудил меня луч света, проникший сквозь крошечное зарешечённое окно.

— Знаешь, а ведь могло быть хуже, — попытался я себя приободрить. И тут же мрачно возразил: — Куда уж хуже!

Мой живот заурчал, требуя еды и питья, и мне стало совсем грустно.

— Плакса! — обругал я себя. — Вспомни, что ты уже перенёс. Не горюй. Пока у тебя отобрали только кинжал, зато остались деньги, «ксива» и…

«… И отмычка», — добавил я мысленно. Присутствие этого маленького инструмента согревало душу. Появилась надежда на побег.

— Есть хочу! — завопил молодой человек в соседней камере и принялся трясти решётчатую дверь.

— Дайте пожрать. Мы ведь не преступники! — подхватил другой.

— Мне мамочка всегда подавала завтрак в постель… — Последняя фраза не вызвала у меня сочувствия, но идея насчет завтрака пришлась по сердцу. Я тоже заорал что было сил.

— Ладно, ладно, заткнитесь, — раздался грубый голос. — Жратву уже несут, хотя будь моя воля — я бы вам показал, как уклоняться от призыва!

— Кагал на твою голову, сержант. Что-то я не замечал в армии твоей толстой задницы. — Я отыскал взглядом того, кто это произнёс. Парень держался чуть смелей, чем остальные нытики.

Ждать пришлось недолго, хотя вряд ли стоило это делать. Обычный суп с лапшой и сладкой красной фасолью — не самое подходящее блюди для завтрака, на мой взгляд. «Любопытно, — подумал я, — что нам предложат на ужин?»

Времени для раздумий на подобные темы была бездна. После кормежки никто в нашем зверинце больше не появлялся. Глядя в потрескавшийся потолок, я помаленьку пришёл к выводу, что моя злая фортуна на самом деле не так уж зла. Ведь я — живой и здоровый — попал-таки на Невенкебла! Впереди — многообещающая карьера. Осмотрюсь хорошенько, узнаю, кто тут чем дышит, — глядишь и найду дорожку к генералу Зеннору, или как его там. Ведь он — в армии, и я скоро там окажусь, выходит, это удача, что меня загребли. К тому же у меня есть отмычка. Когда придёт время, возьму и исчезну. Да и не гак плохо в армии, в конце концов. Ведь и был солдатом на Спайовенте, не впервой.

До чего же здорово мы умеем пудрить себе мозги!

В середине дня, когда мои товарищи по несчастью снова проголодались и подняли галдёж, залязгали и отворились двери. Вопли утихли; нас дюжину унылых парней примерно одного возраста, сковали сначала попарно, рука к руке, а потом длинной цепью вместе. Впереди ждала неизвестность.

Оступаясь, натыкаясь друг на друга и переругиваясь, мы вышли па тюремный двор и забрались в оборудованный решётками кузов грузовика. Машина сразу выкатила на людную городскую улицу. Я заметил, что одежда прохожих не такая, как на материке, автомобили — необычной формы, но с первого взгляда стало ясно, что технический прогресс шагнул здесь довольно далеко.

Так и есть: островитяне сознательно отрезали себя от мира. Разумно, хоть и эгоистично.

Закоренелым преступникам вроде нас даже скамеек в кузове не полагалось. Мы стояли, вцепившись в прутья решеток, и на поворотах валились друг на дружку.

Худощавый темноволосый парень, прикованный к моему запястью, тяжко вздохнул и спросил:

— Давно ты в бегах?

— Всю жизнь.

— Ха, смешно. А я — полгода. Шесть коротеньких месяцочков. Ну, теперь — конец.

— Так-таки и конец? Мы же не помирать, а служить идем.

— Какая разница? У меня брата в прошлом году забрали, так он ухитрился переправить нам письмо. Потому-то я и спрятался… Он такое пишет…

Зрачки моего собеседника расширились, он содрогнулся. Туч машина остановилась, и нам велели вылезать.

Картина, открывшаяся моим глазам, пришлась бы по вкусу самому извращенному садисту. Площадь перед высоким зданием забита самыми разнообразными транспортными средствами. Из них сотнями, а может, и тысячами, выбираются юные рекруты с одинаковой обреченностью на лицах. В наручниках только наша маленькая группа — всех остальных привели сюда жёлтые мобилизационные предписания. Некоторые из парней отпускали шуточки насчёт нас, закованных, но наша дружная ругань заставляла их прикусить языки. Ведь мы, что ни говори, пытались — пусть неудачно — избежать насильственного призыва. Впрочем, армейскому начальству определенно было наплевать, каким путем добыта очередная порция пушечного мяса. Как только мы вошли в здание, нас освободили от оков и затолкали в толпу. Нас поглотила безликая военная машина.

Мы встали в конец длинной очереди, к одному из столов, за которыми сидели седовласые толстушки, годившиеся нам в бабушки. Толстушки все как одна носили очки, поверх которых глядели на нас, стуча на пишущих машинках. Наконец подошла моя очередь, и меня одарили улыбкой.

— Документы, молодой человек.

Я протянул «ксиву». Женщина сверила дату и имя с множеством анкет. Я заметил провод, идущий от машинки к центральному компьютеру. К счастью компьютер не нашёл противоречий.

— Возьмите, — улыбнулась старушка, протягивая мне пухлую папку с бланками. — Поднимитесь на четырнадцатый этаж. Успешной вам службы.

Поблагодарив её, я направился к выходу и наткнулся на плотную стенку из неулыбчивых военных полицейских.

— Мне на четырнадцатый этаж, — деловито сообщил я ближайшему из них. Поигрывая дубинкой, он указал глазами на лифт.

Кабина лифта была огромна, но и нас набилось в неё человек сорок. В жуткой тесноте мы поднялись на четырнадцатый этаж. Как только раздвинулись створки кабины, мы увидели здоровяка в военной форме с невероятным количеством шевронов, бляшек и медалей.

— Выходи! — оглушительно загремел он. — Выходи! Чего рты раззявили, остолопы? Направо — стойка, каждый хватает прозрачный пакет и коробку. Потом — в дальний конец комнаты, там — РАЗДЕТЬСЯ! Снять всю одежду. ВСЮ ОДЕЖДУ, ЯСНО? Личные вещи в полиэтиленовый мешок! Одежду — в коробку, на коробке написать домашний адрес. Уволитесь в запас — получите обратно свои шмотки, если доживёте. ШЕВЕЛИТЕСЬ!

Мы зашевелились. Правда, вяло, без энтузиазма. Должно быть, на острове запрещалось раздеваться донага в общественных местах — парни прикрывались ладошками, жались к стенкам. Я оказался один в центре комнаты, и на меня с кривой ухмылкой пялился монстр в шевронах. К стойке, где принимали одежду, я подошёл первым. Скучающий солдат взял у меня коробку, быстро проштамповал её, грохнул об стойку и показал на толстые авторучки, свисавшие с потолка на эластичных шнурах.

— Имя, адрес, индекс, фамилии близких родственников.

Выпустив в меня обойму слов, он отвернулся и взял другую коробку. Я нацарапал на картоне адрес полицейского участка, где меня держали под замком. Как только я выпустил из пальцев авторучку, в поверхности стойки образовалось отверстие, и туда бесшумно провалилась посылка Неплохо придумано. С полиэтиленовым мешком в левой руке и папкой в правой я затесался в кучу дрожащих, бледных призывников; повесив носы, они ждали дальнейших распоряжений сержанта. Голые, они казались все на одно лицо.

— А теперь на восемнадцатый этаж! — громыхнул сержант.

Мы снова набились в лифт, поднялись несколькими этажами выше и оказались в медицинском аду. Врачи и санитары в белых халатах, с марлевыми повязками на лицах; суета, визгливая ругань… У меня закружилась голова.

Врач — наверное, терапевт, судя по стетоскопу на шее — вырвал из моей руки и швырнул санитару папку, а затем схватил меня за горло. Прежде чем я успел ответить ему тем же, он крикнул:

— Щитовидка в порядке!

Санитар сделал запись в журнале. Врач тем временем вонзил пальцы в мой живот.

— Грыжа не прослеживается. Покашляй.

Последнее слово было адресовано мне. Я повиновался.

— Все, следующий, — рявкнул терапевт.

С бумажным стаканчиком в руке я встал в дрожащую, стучащую зубами очередь. Двигалась она безумно медленно. Я пританцовывал на холодном полу, рискуя выплеснуть мочу, приготовленную на анализ. Наконец, санитар разлил её по пробиркам, капнул в каждую из них по нескольку капель реактивов и буркнул:

— Годится. Следующий.

Я поспешил в другую очередь. Пожалуй, было бы дурным вкусом рассказывать, как нас осматривали на предмет геморроя, описывать шеренги согбенных, судорожно вцепившихся в колени призывников и демоническую фигуру врача с фонариком в руке…

А потом… что это? Неужели уколы? О-о-о! Парень, стоящий передо мной, должно быть культурист. Широкие плечи, мощные ноги, бронзовые бицепсы — просто монумент мужской силы. Обратив ко мне перекошенное лицо, он жалобно лепечет:

— Я б-боюсь ук-колов!

— А кто не боится? — пытаюсь его подбодрить.

Что говорить, не такое уж это удовольствие.

Как только очередная жертва подходит к санитару, тот, как автомат, всаживает ей иглу в предплечье. Стоит бедняге только отшатнуться — его бьёт по спине грубый детина в форме. Через несколько шагов его ждут ещё два наполненных шприца. После этого остаётся только опуститься на скамеечку, мыча от боли.

Вот уже над плечом культуриста занесена безжалостная игла. Глаза атлета закатываются, и он с шумом падает на пол. И все же это не выход — санитары делают уколы, а сержант хватает бесчувственное тело за ноги и оттаскивает в сторону.

Приблизившись к санитару, я стиснул зубы и собрал волю в кулак.

Медкомиссия завершилась ещё одним унижением. Сжимая в руках мешки с пожитками и отощавшие папки, мы — голые, несчастные, измученные — встали в последнюю очередь. Вдоль стены одного из залов выстроились пронумерованные столы — точь-в-точь билетные кассы аэропорта. За каждым столом восседал джентльмен в темном костюме. Когда подошёл мой черёд, сержант-пастух оглянулся на меня и показал пальцем.

— Двигай к тринадцатому столу.

Чиновник за тринадцатым столом (как все штатские в этом зале) носил очки с толстыми стеклами. Моя папка снова оказалась в чужих руках, из неё был изъят ещё один бланк — и к обнаружил, что сквозь очки на меня смотрят налитые кровью глазки.

— Жак, ты любишь девочек?

Чего-чего, а такого вопроса я не ожидал. Почему-то мне представилась Бибз, которая смотрит на меня и давится от смеха.

— А то как же.

— А мальчиков любишь?

— Среди моих лучших друзей есть мальчики. — Я начал догадываться, к чему клонит этот простак.

— Правда? — Он что-то вписал в бланк. — Расскажи о своём первом гомосексуальном опыте.

От такой просьбы у меня аж челюсть отвисла.

— Ушам своим не верю. Вы проводите психиатрическую экспертизу по анкете?

— Ты меня поучи ещё, щенок! — прорычал чиновник. — Ишь, волю взял разговаривать! Я спрашиваю — ты отвечаешь. Усёк?

— Ничего себе! Да вас надо лишить диплома врача, если, конечно, он у вас есть. Наверное, вы вовсе не врач, а специально переодетый рядовой…

— Сержант! — визгливо крикнул чиновник, побагровев, и за моей спиной раздался топот ног. — Призывник отказывается отвечать на вопросы!

Мои ляжки обожгла острая боль, и я завопил, отскакивая в сторону. Сержант, облизывая тонкие губы, снова замахнулся стеком.

— Это повторится, если не будешь отвечать, как положено, — пообещал штатский.

— Да, сэр! — я всем видом продемонстрировал повиновение. — Впервые опыт подобного рода я приобрел в двенадцать лет, когда вместе с четырнадцатью моими товарищами по шайке…

Меня понесло. Чиновник торопливо записывал мою болтовню, а разочарованный сержант отошёл. Когда анкета была заполнена, я получил не то разрешение, не то приказ идти в лифт. И снова сорок голых в кабине, снова закрываются двери…

На этот раз мы явно ошиблись этажом. Перед нами ряды столов с пишущими машинками, за каждым столом — юная леди.

Мы так покраснели, что в зале повысилась температура. Но ничего другого не оставалось, как стоять, с ужасом ожидая, когда головы девушек оторвутся от машинок, а милые глаза уставятся на нас.

Очень нескоро, лет этак через четырнадцать с половиной, кабина снова закрылась. А когда открылась, девушек уже не было, а была зловещая фигура сержанта Эти типы как две капли воды похожи друг на друга — не иначе, какой-то ущербный ген привел к возникновению толстошеих, узкоплечих, пузатых садомазохистов.

— Выходи! — заорал он. — А ну, живо, по десять человек, первые десять — через ту дверь! Вторая десятка — через соседнюю! Да не одиннадцать Считать не умеешь, кагал!

За дверью, куда просочилась моя десятка, нам велели построиться в шеренгу. Мы встали лицом к стене, с которой свисал неприятный на вид красно-коричнево-зелёный флаг, с изображением черного молота.

Офицер с тонкими золотистыми полосками на погонах подошёл к флагу и повернулся к нам.

— Сегодня — очень важное событие, — с пафосом произнёс он. — Вы, молодые люди, наиболее достойные из вашего поколения, добровольно явились сюда, чтобы посвятить себя защите любимой родины от злобных сил, стремящихся поработить её. Наступил торжественный момент, о котором вы так мечтали. В этот зал вы вошли юными шалопаями, а выйдете отсюда солдатами. Сейчас вы дадите присягу на верность армии. Пусть каждый поднимет правую руку и повторит за мной: «Я, — называйте свои фамилии, — по собственной воле…»

— Я, называйте свои фамилии по собственной воле…

— Стоп! Начнём сначала, и начнём правильно, иначе вас ждут НЕПРИЯТНОСТИ!

— Я не хочу! — пискнул кто-то.

— У тебя нет выбора, — мрачно заявил офицер. — Наша родина — демократическая страна, а вы добровольцы и дадите клятву. Если не дадите — а у вас есть такое право, — то вот через эту дверь попадёте в федеральную тюрьму, где просидите тридцать лет за уклонение от демократических обязанностей. Итак, повторяйте за мной.

Стараясь не вникать, мы повторили всё то, что он сказал.

— «…Служить преданно и во всём подчиняться вышестоящему… Смерть, если я изменю…смерть, если я усну на посту…смерть, если я дезертирую…» И так далее, вплоть до: «Клянусь именем отца, матери и бога, или богов, по моему выбору.»

— Опустите руки, поздравляю, вы теперь солдаты и подчиняетесь требованиям начальства. Первое требование начальства — добросовестно пожертвовать литр крови для госпиталя. Выполнять!

Едва держась на ногах от отчаяния, голода и потери огромного количества крови, мы ждали, когда нам, наконец, дадут отдохнуть. Но не тут-то было.

— Строиться! Каждый из вас сейчас получит форму разового пользования. Но пользоваться ею запрещается до особого распоряжения. Вы наденете форму, поднявшись по лестнице на крышу, откуда вас отправят в лагерь Слиммарк, где начнется ваше обучение. Каждый получит личный знак с его именем и служебным номером. На знаке есть желобок, чтобы его можно было легко сломать пополам. Ломать запрещается, это военное преступление.

— А почему нельзя ломать, если он для этого и предназначен? — пробормотал я. Сосед объяснил:

— Личный знак ломают пополам после смерти солдата. Одну половинку отправляют в архив, а другую кладут в рот мертвецу.

Наверное, вам не покажется странным, что я в тот миг почувствовал металлический привкус.

Глава 8

В других обстоятельствах мне, наверное, понравилось бы путешествие на этом необычном воздушном корабле. Он имел форму огромной сигары, заполненной, видимо, каким-то газом. Снизу к сигаре была подвешена металлическая кабина, со вкусом украшенная орнаментом из черепов и костей; лопасти огромного винта могли толкать летательный аппарат вперед и вверх. Вид из кабины, наверное, был бы восхитительным, если б ее создатели предусмотрели иллюминаторы в пассажирском отсеке, где на исключительно неудобных креслах из литой пластмассы сидели мы, новобранцы. Я блаженствовал — на призывном центре нам лишь один раз позволили присесть, и то для того, чтобы сдать кровь. Пластмасса холодила тело сквозь тонкую фиолетовую ткань формы, пол под картонными подошвами, пришитыми прямо к штанинам, казался невероятно твердым. Единственный карман находился на груди; уложив в него мешок с личными вещами, каждый из нас стал похож на фиолетовое сумчатое животное, каких можно увидеть разве что в кошмаре.

— Я еще ни разу в жизни не покидал родного дома, — пожаловался рекрут справа от меня. Он всхлипнул и вытер мокрый нос рукавом.

— А я — покидал! — тепло и бодро заявил я. Ни теплоты, ни бодрости я не испытывал, но надеялся, подняв настроение соседа, тем самым поднять свое.

— Кормят в армии паршиво, говорят, — упорно скулил мой соратник. — Никто на свете не умеет печь сепкукодж лучше, чем моя мамочка.

— Пирог с луком? Ну и вкус у этого паренька!

— Забудь об этом, — весело посоветовал я.

— Если в армии и пекут сепкукодж, то наверное паршиво. Не горюй, тебя ждут другие радости: свежий воздух, физические упражнения. К тому же, солдатам позволено пить крепкие напитки и говорить непристойности о девушках.

Его оттопыренные уши заалели как знамена.

— Не хочу я так го парить о девушках! А пить я уже пробовал. Мы с Джоджо однажды выпили пива за сараем, так нас потом рвало…

От продолжения этой интересной беседы меня спасло появление сержанта. Распахнув дверь из пилотского отсека, он взревел.

— А ну, встать, кретенодж! — И позаботился о том, чтобы все мы выполнили приказ, нажав кнопку механизма, убирающего сиденья. Только я один не успел вскочить на ноги, и мне одному пришлось выдержать всю силу испепеляющего сержантского взгляда.

— Ты что, самый умный?

— Никак нет, сэр! Я выполнял приказ, сэр! — я подпрыгнул, грохнул пятками об пол и отдал честь — настолько энергично, что едва не выбил себе глаз. Сержант оскалил зубы, но тут меня заслонили поднявшиеся на ноги товарищи.

— Отставить болтовню! Руки вдоль туловища, ноги вместе, грудь вперед, живот назад, подбородок опустить, смотреть прямо и не дышать!

После секундной неразберихи образовались и застыли пурпурные ряды. Сержант разглядывал нас с нескрываемым презрением.

— Кажется, кто-то все-таки дышит. Не дышать, покуда не разрешу! Первому же кагалу, который посмеет вздохнуть, врежу в самое подходящее место!

В ответ — мертвая тишина Вскоре то один, то другой новобранец стал пошатываться. Застонав, один упал в обморок. Я бесшумно дышал носом. Кто-то захрипел — не выдержал. Сержант тут же подскочил к нему, и самое подходящее место на теле новобранца оказалось солнечным сплетением. Взвизгнув, жертва рухнула на пол, а остальные стали хватать ртами живительный воздух.

— Это вам маленький урок, — процедил сквозь зубы сержант. — Поняли, что я имею ввиду?

— Да, — тихонько пробормотал я. — Что ты — садомазохист.

— Что я приказываю, а вы исполняете, иначе пеняйте на себя.

В заключение этой неприятной сентенции у него перекосилось лицо, губы разжались, и блеснули желтые клыки. Далеко не сразу я понял, что это означает улыбку.

— Садитесь, ребята, устраивайтесь поудобнее, — вдруг благодушно предложил он.

«Куда? — подумал я. — На голый пол? Кресла же убраны». Сержант любовно похлопал себя по мешку сала, перетянутому ремнем.

— Меня зовут Клутц, строевой сержант Клутц. Но не вздумайте обращаться ко мне по имени — это привилегия старших по званию. Для вас я — сержант, сэр или мастер. Вы должны быть скромны, исполнительны, почтительны и покорны. Я не стану описывать наказания за несоблюдение этих требований, потому что недавно поел и не хочу портить себе пищеварение.

По шеренгам прокатился тихий стон при мысли о том, какие ужасы могут испортить пищеварение этому чреву.

— Как правило, достаточно один раз наказать самого строптивого рекрута, чтобы сломить его дух. Но иногда его приходится наказывать во второй раз. В третий раз у нас никого не наказывают. Хотите знать почему?

Налитые кровью глаза скользнули по нам, и мне захотелось забиться в угол.

— Поскольку вы слишком тупы, чтобы ответить на этот вопрос, я отвечу сам. В третий раз орущего, брыкающегося, зовущего мамочку рекрута запихивают в особую камеру. Там из него с шипением уходят девяносто девять целых, девяносто девять сотых процента влаги. Знаете, на что он становится похож? Хотите посмотреть?

Он полез в карман и достал крошечную фигурку обезвоженного рекрута. На лице бедняжки навеки застыл невыразимый ужас. Солдаты застонали, наиболее слабые попадали без чувств. Сержант Клутц улыбнулся.

— Да, вот так в итоге выглядит непокорный. После казни его крошечное тельце какое-то время висит в казарме на доске объявлений, в назидание остальным, а потом вместе с игрушечной лопаткой, чтобы было чем выкопать могилку, его кладут в почтовый конверт и отсылают родным. Вопросы есть?

— Простите, сэр, — послышался дрожащий голос. — скажите, процесс обезвоживания — мгновенный или… медленный и мучительный?

— Хороший вопрос. Ты уже пробыл один денек в армии, так неужели не догадываешься?

Снова — стоны и шум падения бесчувственных тел. Сержант одобрительно кивнул.

— Ладно. Сейчас я скажу, что вас ждет в ближайшем будущем. Мы летим в ЛНПС на ВБМ, то есть в лагерь начальной подготовки Слиммарко на военной базе Мортстерторо. Там вы постигнете основы солдатской науки. Некоторые из вас не выдержат начальной подготовки и будут похоронены со всеми воинскими почестями. Запомните это. Запомните и то, что обратного пути у вас нет. Вы станете справными солдатами — или мертвецами. И поймете, что военная служба трудна, но справедлива. Вопросы есть?

— Что же в ней справедливого? — проблеял один из нас. Сержант легонько пнул его в голову.

— А то, что у всех у вас равные шансы. Или вы пройдете курс подготовки, или отправитесь на тот свет. А сейчас я открою вам один секрет. — Он наклонился и дохнул таким смрадом, что ближайшие новобранцы потеряли сознание. — Мне, братцы, на руку, чтобы вы покинули армию вперед ногами. На рекрутах, которые возвращаются домой в гробах или в инвалидных колясках, армия экономит кучу денег. Пусть уж лучше солдат умрет, не выдержав нагрузки, чем погибнет в бою, пройдя дорогостоящий курс обучения. Ну, что, поняли мы друг друга?

Если молчание — действительно знак согласия, то мы поняли Клутца.

— Вопросы есть? — повторил он. Тишину нарушило урчание в моем животе. Сами собой из моего рта выскочили слова:

— Так точно, сэр. Когда мы будем есть?

— Крепкий у тебя желудок, рекрут, как я погляжу.

— Просто я забочусь о воинском долге, сэр. Чтобы хорошо исполнять его, я должен быть сильным, а значит, много есть.

Поросячьи глазки уставились на меня — сержант обмозговывал мои слова. Наконец, его подбородок утонул в складках жира на шее — это означало кивок.

— Ладно, раз ты сам вызвался, шагом марш на корму за пайками. Шевелись!

Я отворил дверь в крошечный отсек, где стояла одна-единственная коробка с надписью: «БОЕВЫЕ ПАЙКИ ЮКЕ». Но коробка оказалась подозрительно легкой. Неужели ее содержимым можно накормить такую ораву?

— Тащи сюда, кретен, нечего ее щупать, — зарычал сержант, и я поспешил обратно. Пайки ЮКЕ оказались серыми брикетами в пластмассовых стаканчиках. Мои товарищи мигом их расхватали.

— Такой брикет поддерживает жизнь в течение суток, — скрипучим голосом объяснил сержант. — В нем есть все витамины, минералы, протеин и селитра, которые начальство считает необходимым для солдатского организма. Крышечка снимается путем надавливания ногтем большого пальца на желобок, помеченный надписью: «надавить ногтем большого пальца». Поев, каждый из вас подойдет к стене, вот к этому крану, наберет в пластмассовый стакан воды. Пить надо быстро, через минуту после смачивания упаковка утратит жесткость. Напившись, вы аккуратно скатаете ее и будете хранить как зеницу ока, потому что она превратится в контрацептивное средство, которым вы еще долго не сможете пользоваться, но которое обязаны иметь при себе. А теперь — приступить к приему пищи!

Я приступил, точнее, попытался. Твердостью брикет напоминал обожженную глину, значительно уступая ей вкусом. Последний кусок я выплюнул, не прожевав, и бросился к крану. Я успел дважды наполнить и осушить пластмассовый стакан, прежде чем он превратился в подобие не надутого воздушного шарика. Вздохнув, я скатал его и сунул в карман.

Пока мы грызли пайки, в отсеке снова появились кресла. Я осторожно уселся на свое, ожидая, что оно снова провалится.

Мне не верилось, что удастся уснуть сидя, но комбинация из мерзкой еды л предельной усталости сделала свое дело. Прежде чем закрыть глаза, я услышал собственный храп.

Обстоятельства пробуждения можно было предугадать: кресла снова ушли в пол, и я оказался среди кряхтящей и стонущей пурпурной массы. Подхлестывая нас окриками, сержант дождался, когда последний из нас поднимется и встанет в подобие строя.

— Поздравляю с первым днем новой жизни, — ухмыльнулся Клутц. Его слова были встречены жалобным нытьем.

В стене распахнулся люк, в салон ворвался холодный пыльный ветер. Едва переставляя ноги, мы спустились по трапу.

Зрелище оказалось не слишком впечатляющим. Одно бледно-розовое солнце пряталось за облаком пыли на горизонте, другого было не видать. Судя по разреженному, холодному воздуху, база располагалась на возвышенности, возможно, на горном плато. Это гарантировало преобладающую летную погоду и максимум неудобств для возможного десанта противника. Вдали, заставив землю содрогнуться, стартовал звездолет, огонь его дюз горел ярче заходящего солнца. Сержант приказал нам построиться и заявил:

— Отныне каждый из вас будет носить военное имя, прежнее можете забыть навсегда. Военное имя состоит из прежнего с добавлением первых четырех цифр личного номера. Я читаю имя, названный проходит в казарму, садится на указанную койку и ждет дальнейших распоряжений. Гордо 7590 — койка номер один…

Я ждал, разглядывая унылую стену казармы, пока не услышал:

— Жак 5138.

Едва переставляя ноги, я прошел в дверь, над которой красовался лозунг: «ЧЕРЕЗ ЭТИ ДВЕРИ ПРОХОДЯТ ЛУЧШИЕ СОЛДАТЫ В МИРЕ». Пол в казарме был каменный, его совсем недавно мыли. Стены — бетонные, чистые, тоже мокрые. Я поднял глаза к потолку — с него капало. Мне стало страшно — не иначе, кто-то из начальства помешан на влажной уборке помещений.

Койки в казарме были трехъярусные, и моя, разумеется, оказалась на самом верху. На ней лежал скатанный матрас.

— Добро пожаловать в новый дом, — с искренним радушием в голосе произнес сержант, когда мы все с неискренним вниманием обернулись к нему. — Запомните хорошенько, как лежат скатанные матрасы, потому что они должны так лежать постоянно, за исключением времени, отведенного на сон. А у нас не разоспитесь, не надейтесь. Свое личное имущество будете хранить в нишах под полом, они открываются и закрываются все одновременно вот этой кнопкой. — Он коснулся кнопки на поясе. Послышался скрежет, и в полу образовалось множество прямоугольных отверстий. Один неудачно стоявший рекрут с воплем рухнул в нишу.

— Свет погаснет через пятнадцать минут. Нижайше прошу расстелить койки, но не укладываться раньше времени. Перед сном вы увидите учебный фильм и узнаете, что ждет вас завтра. Просмотрев кино, вы помолитесь богу или богам, кому как нравится, и ляжете баиньки. Спокойной ночи. — Он вышел.

Некоторое время в казарме стоял шелест — мы стелили койки, состоящие из худосочного матраса и тонюсенького одеяла. Надувная подушка, на которую ушли мои последние силы, наверняка вскоре окажется спущенной. Пока мы стелились, в проходах между койками бесшумно опустились телевизоры. Грянула бравурная музыка, на экране передо мной появился офицер, страдающий несколькими дефектами речи, и стал читать совершенно непонятные наставления, которые мы, разумеется, пропустили мимо ушей. Я высыпал из нагрудного кармана в свою нишу вещи и, как был в одежде, вскарабкался на койку. Вскоре под занудное бормотание офицера у меня сомкнулись веки, и я почти заснул, как вдруг полыхнула ослепительная вспышка и грянул гром. На экране возникла фигура в черной форме.

— Внимание, — зловеще произнес человек в черном. — Мы прерываем все запланированные передачи, чтобы сообщить вам следующее известие. — Сделав жуткую гримасу, он встряхнул листок бумаги, который держал в руке. — На территорию нашей страны проник опасный шпион. Установлено, что вчера утром он прибыл в бухту Мархавено на борту брастирского корабля. Вчерашние поиски в бухте не дали результата. В ходе сегодняшних поисков установлено, что шпион проник на прогулочный катер и украл несколько предметов одежды.

У меня стянуло кожу на затылке.

— В песке на пляже обнаружены вещи, как установлено, принадлежавшие шпиону. В настоящее время район поисков оцеплен, там объявлен комендантский час, тщательно обыскивается каждое здание. Возможно, преступник до сих пор носит украденную одежду. Тому, кто видел на ком-нибудь этот костюм, следует немедленно поставить в известность полицию или силы безопасности.

На экране появилось довольно точное компьютерное изображение вещей, которые я позаимствовал на катере. Некоторое время они медленно крутились в пространстве, потом появилась человеческая фигура Вместо лица было пятно, но я не сомневался, что рано или поздно оно примет мои черты. Какой срок понадобится полиции, чтобы узнать мои приметы, проследить мой путь и выяснить, что я в армии?

Дверь казармы с грохотом захлопнулась, лампы погасли. Я лежал неподвижно глядя в темноту; в груди гулко стучало сердце.

Глава 9

Нелегко заснуть, узнав о том, что тебя разыскивают по всей стране. Для этого нужны железные нервы и сверхчеловеческий самоконтроль. Сказав, что обладаю и тем, и другим, я бы покривил душой. Я уснул, потому что вымотался до предела и наконец-то оказался в горизонтальном положении, тепле и покое…

Я спал крепко и сладко, пока не услышал не то шорох прибоя, не то шелест опадающей листвы. Но более всего этот звук напоминал шуршание старой грампластинки или магнитофонной ленты.

Последнее предположение не замедлило подтвердиться. Под сводом казармы раскатилось искаженное записью пение трубы, и вспыхнули лампы.

С грохотом распахнулась дверь, и вбежавший сержант истошно завопил:

— Подъем! Хватит отлеживать задницы! Скатать койки! Вынуть из ящиков бритвенные принадлежности! По двое — в уборную! Ну, шевелись, ленивые свиньи! Живей, живей, живей!

Я успел проскочить в уборную, прежде чем в дверях возникла пробка. В тот же миг с лязгом встали на место крышки ниш, а сержант выскочил из казармы и запер дверь. Затем со всех сторон ударили струи холодной воды. Замешкавшиеся рекруты, наконец, протиснулись к нам. Они дрожали и плакали; разовая форма от воды лезла по швам, и сквозь прорехи виднелась посиневшая кожа.

Умывальников было очень мало, но мне удалось протолкаться к одному из них. Взглянув в кривое зеркало на измученную, бледную, с запавшими глазами физиономию, я едва узнал себя. Я подумал, что с нами, наверное, сознательно обращаются по-скотски — хотят запугать, вывести из равновесия, сбить с толку, иными словами, подготовить для промыва-кия мозгов, для полного разрушения личности.

Ну уж нет! Мозги и личность Джима ди Гриза вам не по зубам! Придет время, и я выберусь из этой дыры, оставив вас в дураках. А пока у меня одна задача — выжить!

Сверхзвуковое лезвие противно заверещало, сбривая щетину. Сунув в рог автоматическую зубную щетку, я умылся и вышел из уборной.

В дверях казармы снова показался сержант Клутц.

— Выходи строиться на поверку! — заорал он, и тут же в страхе отпрянул: я ринулся на него как бык. Сбежав с крыльца, я встал под фонарем по стойке «смирно».

Сержант повернулся и подошел ко мне.

— Шутить вздумал? — процедил он сквозь зубы, брызжа слюной мне в лицо.

— Никак нет, сэр! — я выпятил грудь и ел начальство глазами. — Выполняю приказ, сэр! Мои старики, отец и дед, были солдатами, они говорили: нет лучшей доли, чем солдатская, и нет в армии чина выше, чем сержант. — Я перестал орать и прошептал: — Сэр, скажу вам честно — я не мобилизованный. Я — доброволец. Пожалуйста, не говорите об этом ребятам, не то меня засмеют.

Он промолчал. В уголках глаз блеснули капельки влаги. Или мне показалось? Как бы там ни было, он не отвесил мне оплеуху, а повернулся и прошел в казарму — пинками выгонять остальных рекрутов.

В строю я воспользовался минутой покоя, чтобы задать себе вопрос: что делать дальше? Ответ пришел сразу: ничего. Пока тебя не выследили, Джим, не высовывай носа из рядов. Стань своим для обитателей этих милитаристских джунглей. Держи ушки на макушке, а глаза открытыми, и все, что увидишь и услышишь, мотай на ус. Чем больше ты увидишь и услышишь, тем выше будут шансы на спасение. Не паническое бегство, а тщательно продуманный план выручит тебя в конце этого предприятия.

Запомни этот совет, Джим, и следуй ему в любых обстоятельствах.

После переклички, во время которой Клутц переврал великое множество имен, даже такое простенькое как Бил, мы строем направились в столовую. Когда запахло настоящей едой, на мостовую, словно частый дождик, закапала слюна. Получив поднос, я глазам своим не поверил — камни под карамелевым соусом, не иначе! Впрочем, камни оказались мягкими, горячими и недурными на вкус. В мгновение ока опустошив тарелку, я бросился за добавкой. В те минуты мне казалось, что в армии не так уж плохо. Но я сразу выбросил эту мысль из головы. Нас кормили только для того, чтобы мы не умерли с голоду. Начальство рассуждало так: если некоторые рекруты не выдержат учебы, то не из-за плохой кормежки, а из-за слабости тела или недостатка силы воли. Кто останется жив — превратится в относительно крепкий, закаленный винтик военной машины.

«Ублюдки!» — мысленно выругался я и пошел за третьей порцией.

После завтрака полагалась утренняя зарядка — вероятно, для лучшего усвоения пищи. Сержант Клутц вывел нас на широкую площадку, где уже упражнялись новобранцы. Нас поджидал инструктор, детина с чрезмерно развитой мускулатурой и непропорционально маленькой головой. У меня зубы задрожали от его рева:

— Что такое?! Почему опоздали на целую минуту, кретенодж?!

— Совсем обнаглели, свиньи, — наябедничал наш любимый сержант, доставая из кармана длинную черную сигару. — Едва оторвал их от корыта.

По рядам прошел глухой ропот — мы опоздали, потому что Клутц не мог идти быстрее.

— Вот оно что?! — Крошечные глазки инструктора затлели как угольки. — Ну-ну, поглядим, стоит ли кормить таких недоносков. Ложись! Пятьдесят отжиманий! Начи-най!

Приказ меня не испугал — я каждое утро отжимался сто раз, чтобы не потерять форму. Да и ветер дул холодный, не мешало размяться.

Отжимаясь в двадцатый раз, я заметил, что слегка вспотел. Кругом пыхтели, кряхтели и стонали. Когда инструктор досчитал до тридцати, добрая половина взвода лежала без сил на земле, а сержант Клутц стряхивал пепел на чью-то спину. Пятьдесят раз отжались только я да культурист, боявшийся уколов.

— Еще пятьдесят! — прорычал, гневно глядя на нас, инструктор. Культурист, кряхтя, отжался двадцать раз и скис. Я выполнил упражнение до конца.

— Все, сэр? — спросил я инструктора. — Или еще пятьдесят?

— Встать! — рявкнул он. — Ноги шире плеч, руки перед собой, делай как я… Раз, два, три, четыре…

К концу физзарядки мы обливались потом, а двое слабейших неподвижно лежали в пыли. Один из них, держась за бок, постанывал у моих ног.

— Сопляки недоделанные! Мамины сынки! — выразил свое недовольство сержант Клутц. — Уберите с глаз моих этих недоносков! Вы двое, и вы двое — оттащите их в палатку лазарета и бегом обратно.

Я перекинул через плечо руку бесчувственного рекрута. Мой напарник выглядел ненамного лучше, чем тот, кого мы тащили в лазарет.

— Ты не напрягайся, только делай вид, будто помогаешь, — сказал я ему.

— С…спасибо, — пропыхтел он. — Я не в такой прекрасной форме, как ты.

Это я уже заметил. Парнишка был субтильным, с цыплячьей грудью и тенями под глазами. И выглядел старше остальных рекрутов.

— Меня зовут Мортон, — представился он.

— Жак. С виду ты староват для армии, Мортон.

— Ты прав, — кивнул он. — Меня из университета забрали. Я едва не угробил себя учебой, чтобы только не попасть сюда. И вот результат — перетрудился, заболел и пропустил экзамены. Что нам с ним делать? — спросил он, имея в виду нашу бесчувственную ношу. — Он плохо выглядит.

— Да вот она, палатка.

— Бросайте на землю, — велел капрал медслужбы, лениво листавший комиксы. Когда он переворачивал страницу, послышался тоненький стон. Я огляделся. В палатке уже лежали четверо новобранцев.

— Как насчет медицинской помощи, капрал? Он неважно выглядит.

— Ничего с этой дохлятиной не случится. Оклемается — прогоню его в казарму, а нет — вечером придет врач, осмотрит его. Все, уносите отсюда свои задницы, не то скажу сержанту, что вы сачкуете.

— Откуда в армии берутся такие садисты? — пробормотал я, когда мы с Мортоном вышли из палатки.

— На их месте могли бы оказаться и мы с тобой, — угрюмо ответил он. — В больном обществе — больные индивидуумы. Люди делают то, что от них требуется, так легче жить. Наше общество построено на милитаризме, шовинизме и взаимной ненависти. Когда такие вещи возводят в ранг законов, находятся и наиболее ревностные исполнители этих законов.

Признаться, я ушам своим не поверил.

— Тебя этому в университете учили?

Он усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— Какое там! Но я изучал историю — военную, разумеется, — и имел довольно широкий доступ к литературе. В университете неплохая библиотека, там много старых книг. Я читал их и набирался ума-разума.

— А язык за зубами держать ты научился?

— Да… Правда, это не всегда получается.

— Надо, чтобы всегда получалось. Иначе будущее у тебя незавидное.

Наш взвод уже уходил со спортивной площадки, и мы пристроились в конец. Сержант Клутц привел нас на вещевой склад, где я получил подтверждение слухам о том, что в армии только два размера мундиров. Мой оказался настолько велик, что пришлось подвернуть обшлага рукавов. Нам выдали всю необходимую экипировку — котелки, ремни, фляги, подсумки для боеприпасов, саперные лопатки, ранцы и прочие предметы первой военной необходимости. Отнеся их в казарму, мы направились в учебный корпус, на так называемую «военно-идеологическую ориентацию».

— Армия получила наши тела, но ей нужны и наши души, — прошептав Мортон.

Он, конечно, был умен, этот паренек, но все-таки напрасно трепал языком. Сержант Клутц тотчас выпучился на нас.

— Отставить разговоры! Молчать и слушать! Говорить будет капрал Гоу, ваш наставник.

Фальшиво улыбаясь, капрал Гоу — обладатель слащавой розовой физиономии с усиками сутенера — одернул Клутца:

— Ну, ну, сержант! У нас сейчас ориентация, а не изучение уставов Твои подопечные выучат уставы и станут хорошими солдатами. Но хорошие солдаты должны знать, для чего необходимы уставы. Так что располагайтесь поудобнее, ребята. Какие еще кресла? Вы в армии. Садитесь на этот замечательный бетонный пол и слушайте. Начинаем занятие. Кто ответит на вопрос: почему вы здесь?

— Потому что нас призвали, — пробасил кто-то.

— Ха-ха, ну конечно. Но зачем вас призвали? Почему молодые люди должны служить в армии? Если вы не совсем ясно это понимаете, значит, грош цена вашим родителям и учителям. Позвольте, я просвещу тех из вас, кто в этом нуждается. Вы здесь потому, что у наших врат — опасный враг Нашему замечательному острову грозит вторжение и ваш долг — защищать бесценную свободу родины.

— Пусть меня назовут кагалом, если он не врет, — пробормотал я, и Мортон согласно кивнул.

— Вы что-то сказали, солдат? — поинтересовался капрал. Видимо у него был тонкий слух.

— У меня вопрос, сэр. Неужели слаборазвитая страна может представлять опасность для государства, имеющего современную промышленность и отлично вооруженную армию?

— Прекрасный вопрос, солдат. С удовольствием отвечу. Мы бы не боялись варваров с континента, если бы их не снабжали оружием инопланетники — алчные, коварные чужаки, завидующие нашему счастью. Вот почему вы, ребята, добровольно пришли служить нашему отечеству.

Какая неслыханная ложь! Я открыл было рот, чтобы поставить на место нашего капрала, но вовремя сдержался. А вот Мортон — тот не сдержался.

— Сэр, но Космическая Лига — мирный союз. Войны запрещены и…

— Кто вам это сказал? — оборвал его Гоу.

— Все говорят, сэр, — вмешался я, надеясь, что Мортон спохватится я умолкнет. — Но вы-то, надеюсь, знаете правду.

— Ничего я не знаю, но очень хочу узнать, от кого вы наслушались этих опасных бредней. Наша родина — мирная демократическая страна, противостоящая разрушительным инопланетным силам. Ради ее свободы мы готовы пойти на любые жертвы. Вы, безусловно, это понимаете и сделаете все возможное, чтобы стать отличными солдатами. Вам поможет в этом сержант Клутц, который в учебном лагере заменит вам родного отца. Я знаю, что у вас будут возникать самые разные вопросы, и это неудивительно — ведь вы только начинаете армейскую жизнь. Со всеми вопросами обращайтесь ко мне, я ваш советник и поводырь. Приходите в любое время. Я стану вашим другом, самым лучшим другом, — он пустил по рядам стопку брошюр. — У вас есть десять минут на ознакомление с этой ориентационной брошюрой. А я тем временем поговорю с двумя вашими товарищами, явно заблуждающимися насчет политических реалий нашего мира, — он показал пальцем на меня и на Мортона. — Да, да, я про вас. Выйдите на крылечко, ребята, потолкуем.

Мы неохотно поднялись и вышли на крыльцо. Вскоре появился Гоу.

— Солнышко как греет, правда, ребята?

— Вы правы, сэр. Чудесная погода.

— Ну-ка, признавайтесь, где вы наслушались вражеской пропаганды? Вы первый. — Он ткнул пальцем в меня.

— Где-то наслушался, а где, не помню.

Гоу улыбнулся во весь рот.

— Напомню. Вы слушали запрещенную радиостанцию.

— Ошибаетесь, сэр. Разве необходимо кого-то слушать, чтобы понимать очевидное?

Язык Нортона рыл ему могилу. Я опустил глаза и ковырнул землю носком сапога.

— Простите, капрал, я хотел соврать, но вас не проведешь. Вы, конечно, правы насчет радиостанции…

— Ага! Так я и знал! Проклятый спутник! Ни расстрелять его, ни заглушить — он надежно защищен и ведет передачу на многих частотах.

— Сэр, я один-единственный раз слушал инопланетников. И, честно говоря, поверил — очень уж похоже было на правду. Потому-то и сказал сейчас…

— Правильно сделали, что сказали, солдат. Это доказывает, что яд не успел глубоко проникнуть в ваш мозг. Запомните: дьявол всегда старается затронуть самые тонкие струнки человеческой души. Солдат должен превратить сердце в камень и верить только своим командирам, — он ласково улыбнулся.

Преданно глядя ему в глаза, я с жаром воскликнул:

— Да, сэр! Вы совершенно правы! Я всегда и во всем буду верить командирам и очень рад, что вы не собираетесь нас наказывать…

— Не собираюсь? Разве я это сказал, — ласковая улыбка вдруг превратилась в недобрую ухмылку. — Да что вы, ребята! За такое на гражданке вам вкатили бы по году тяжелых работ. А здесь — армия, и наказание будет куда суровее. Ну, все, приятно было с вами побеседовать, возвращайтесь в класс. И до конца занятия постарайтесь осмыслить свой поступок. В будущем — если у вас есть будущее — вы не станете оспаривать мнение старших по званию.

Мы пошли в класс, словно бараны на бойню.

— Слушай, — прошептал я Мортону, — это правда, что он сказал? Насчет радиостанции?

— Конечно! Разве ты никогда ее не слушал? Вообще-то мне передачи со спутника не нравятся — много пропаганды, мало информации. Но это не имеет значения. Нас отдадут под трибунал.

— Ну и что нам теперь делать? Сидеть и ждать ареста?

— А куда бежать? — мрачно спросил Мортон.

Я вздохнул. Бежать, похоже, было некуда.

Глава 10

— А ну, встать! — заорал Клутц. — Ишь, сачки, целый час отсиживали задницы! Ну, я вам сейчас покажу! Выходи строиться!

— Я задержу этих двоих. — Гоу отделил нас с Мортоном от остальных. — Они будут наказаны за антиправительственную агитацию.

Клутц с удовольствием вычеркнул нас из списка личного состава.

Дверь хлопнула, и мы остались наедине с капралом. Мортон был на грани обморока, я начинал злиться. Гоу достал блокнот и карандаш и обратился ко мне:

— Ваше имя, солдат?

— Скру У2.

— Скру — военное имя, назовите настоящее.

— Капрал, я из Пенсильдельфии, а там не принято представляться кому ни попади.

Гоу зло сощурился.

— Острить вздумали, солдат!

— Где уж мне, ведь вы сами — ходячая острота. Вы не хуже меня знаете, что единственная угроза нашему острову — это военные, стоящие у власти. Чрезвычайное положение выгодно только военным.

Мортон пискнул от ужаса и вцепился в мой рукав. Но меня, что называется, понесло.

Холодно улыбаясь, Гоу протянул руку к телефону.

— Ну что ж, не хотите назвать имя — его из вас вытянет военная полиция Кстати, вы не правы — чрезвычайное положение выгодно не только военным. Вы забыли о промышленных корпорациях, весьма заинтересованных в оборонных заказах. Армия и промышленность связаны одной веревочкой.

Его слова сбили меня с толку.

— Но… если вы знаете это, то зачем пудрите мозги солдатам?

— По той простой причине, что я — выходец из богатой семьи фабрикантов, и меня вполне устраивает сложившаяся ситуация. Пудря вам мозги, я выполняю свой воинский долг, а через несколько месяцев уволюсь в запас и вернусь к прежней роскошной жизни, кою я так люблю. Ну все, ребята. Сейчас за вами придут. Я благодарен вам за приятную беседу и хочу преподнести сувениры на память.

Я стоял и тупо смотрел, как он выдвигает ящик стола. Когда спохватился и бросился к капралу, было слишком поздно. На меня уверенно смотрело дуло огромного пистолета.

— На вашем месте, солдат, я бы не рыпался. Видите ли, я охотник и стреляю без промаха. И пристрелю вас без малейших колебаний. Если понадобится, в спину, — добавил он, когда я повернулся к стене.

Я снова повернулся к нему лицом.

— Отлично, капрал, — улыбаясь, сказал я. — Контрразведке известно, что в вопросах ориентации вы профессионал, но мне все-таки велели вас прощупать. Вы держались молодцом. Обещаю не докладывать начальству о ваших неосторожных высказываниях насчет военно-промышленного комплекса. Сам я — из бедной семьи, и мне ваши откровения, честно говоря, не по нутру.

— Это правда? — пролепетал Мортон.

— Да. И вы арестованы. Как видите, Гоу, наша беседа оказалась небесполезной — мы выявили предателя.

Гоу пристально глядел на меня, не опуская пистолета.

— Думаешь, я в это поверю?

— Нет, не думаю. Но могу показать удостоверение. — Улыбнувшись, я сунул руку в задний карман новой формы.

Вероятно, он неплохо стрелял по беззащитным зверушкам и бумажным мишеням, но для ближнего боя одной меткости недостаточно. Моя рука на мгновение отвлекла его взгляд, и этого мгновения хватило, чтобы другой рукой треснуть его по запястью. Пистолет коротко прошипел, что-то гулко ударило в стену за моей спиной, Мортон с визгом отскочил. Второй раз Гоу выстрелить не успел — мое колено воткнулось ему в живот.

Пистолет упал на пол, а капрал рядом с ним.

— Неплохо, Джим, — я похлопал себя по плечу. — Рефлексы в порядке.

Мортон посмотрел вытаращенными глазами сначала на меня, затем на бесчувственного капрала.

— Ч-что п-происходит… — запинаясь, пробормотал он.

— То, что видишь. Не волнуйся, ты не арестован, — это была всего лишь уловка. Придвинь-ка стол к двери.

Из опасения, что отпрыск миллионера очухается раньше времени, я поднял пистолет. Что же теперь делать с этим баловнем судьбы? Идея! Опустившись на корточки, я расстегнул на нем мундир. Вот она, моя соломинка — капральская форма! Когда меня хватятся, то будут искать зачуханного новобранца, а не цветущего, одетого с иголочки капрала. Молодец, Джим! Ты заслужил это звание!

Я стащил с капрала штаны и сапоги, и присвистнул от удивления — Гоу носил златотканные трусы. Все-таки мне повезло, что он слегка отяжелел от спокойной жизни. Мундир и сапоги пришлись мне впору. Я вытряхнул капральские карманы и кроме множества монет и портсигара с черными сигаретами, обнаружил маленький перочинный нож. С его помощью я разрезал на полосы свою форму и надежно связал Гоу. Оставшиеся полосы я использовал в качестве кляпа. Смерть от удушья капралу не грозила — он неплохо дышал через нос.

— Ты собираешься его убить? — спросил Мортон.

— Нет. Я хочу, чтобы он полежал спокойно, пока я осуществляю вторую часть плана. — К счастью, Мортон не спросил, какого именно.

В классе не было укромных мест, куда бы я мог запихать капрала. Хотя… там был стол.

— Мортон, встань-ка к двери и вообрази себя замком. Если кто-нибудь попробует ее открыть, навались всем телом.

Я отодвинул стол от двери, затолкал под него связанного капрала, затем — чисто рефлекторно — порылся в ящиках стола Там оказалась только папка с бумагами. Зажав ее под мышкой, я отошел полюбоваться на дело рук своих. Капрала не видать. Будем надеяться, что его найдут не сразу.

— Ну, что теперь? — бодро произнес я. Мортон жалобно пискнул:

— Да, что теперь?

Я встряхнулся и попытался думать конструктивно.

— Итак, назад дороги нет. Значит, надо идти вперед. Когда разыщут капрала, установить наши имена будет нетрудно. К тому времени у нас должны быть другие имена. Следовательно, надо идти в отдел личного состава

Мортон глядел на меня, часто моргая.

— Жак, дружище, ты не заболел? Я ни слова не понял из того, что ты сказал.

— Неважно. — Я разрядил пистолет, сунул его в стол, а обойму в карман. — Шагай впереди, делай, что прикажу. Выходи. Только сначала приотвори дверь, посмотри, нет ли кого поблизости.

Мы вышли из класса и двинулись по улице. Я нес под мышкой папку, Мортон шагал впереди. Раз, два, раз, два.

Мы свернули за угол и едва не столкнулись с военным полицейским в красном кепи.

— Стой! Смирно!

Мортон остановился и едва не упал, вытаращив глаза на полицейского.

— Смотреть вперед! — закричал я. — Команды пялиться по сторонам не было!

Полицейский не обращал на нас внимания, пока я его не окликнул:

— Эй, рядовой! Остановитесь.

— Это вы мне, капрал? — спросил он, оборачиваясь.

— А то кому же? У вас расстегнут карман. Но я сегодня добрый. Покажите, где здесь отдел личного состава, и можете идти.

— Прямо вперед, мимо эстрады для оркестра, сразу за камерой пыток.

Он поспешил дальше, ощупывая карманы в поисках расстегнутого. Мортон шатался и потел. Я хлопнул его по спине.

— Расслабься, дружище. В армии самое главное — это звание. Ну, что, готов идти дальше?

Он кивнул и поплелся вперед.

Я шагал следом и на каждом шагу выкрикивал противным голосом команды, как заправский капрал.

Здание, где находился отдел личного состава, было большим и современным. На крыльце стоял охранник, проверявший пропуска у входящих. Мортон вдруг остановился и спросил обморочным голосом:

— Что ты затеял?

— Успокойся, все в порядке. Делай все, как я скажу, и не отставай от меня ни на шаг. Через несколько минут мы с тобой исчезнем без следа.

— Мы действительно исчезнем без следа, если войдем туда! — Нас схватят и запытают до смерти…

— Молчать! — заорал я ему в ухо, и он шарахнулся как от выстрела. — Ты не будешь говорить! Ты не будешь думать! Ты будешь шагать вперед, не то окажешься в таком кагале, что никогда больше не увидишь белого света!

Проходивший мимо сержант улыбнулся и одобрительно кивнул. Я понял, что нахожусь на правильном пути.

— Шагом марш!

Мортон переставлял ноги как автомат. Он был белее мела. Мы поднялись на крыльцо и поравнялись с вооруженным полицейским.

— Стой! Вольно! — гаркнул я и повернулся к полицейскому.

— Эй, ты! Где транспортный отдел?

— Второй этаж, кабинет два ноль девять. Разрешите взглянуть на ваш пропуск, капрал.

Мой холодный взгляд медленно опустился по его телу к ботинкам, затем так же медленно поднялся. Солдат стоял по стойке «смирно», слегка вздрагивая. Я понял, что имею дело с «молодым».

— В жизни не видел более грязных сапог, — прошипел я. Когда солдат опустил глаза, я сунул ему под нос раскрытой перевернутую папку. — Вот пропуск. — Когда он снова поднял глаза, папка уже захлопнулась.

Он хотел что-то сказать, но осекся, встретив мой колючий взгляд.

— Спасибо, капрал.

Я повернулся, щелкнул Мортону пальцами и двинулся к лестнице. Его била крупная дрожь, и он в любую секунду мог потерять сознание. Но обратного пути для нас не было. Распахнув дверь в кабинет 209, я жестом велел Мортону войти. В кабинете стояла длинная скамья; указав на нее бедняге и сказав: «Садись и жди, пока не позову», я подошел к столу дежурного.

— Капрал, мне нужен сержант транспортной службы.

— Он отбыл домой по семейным обстоятельствам. У него сдохла канарейка.

— Капрал, меня не интересует его личная жизнь. Кто его замещает?

— Капрал Гамин.

— Поставь его в известность, что я иду.

— Хорошо. — Он взял телефонную трубку.

Я подошел к двери с надписью: «ТРАНСПОРТНЫЙ ОТДЕЛ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН» и рывком распахнул ее. Худощавый, смуглый человек оторвался от компьютера и нахмурился.

— Вы капрал Гамин? — спросил я, затворяя дверь и раскрывая папку. — Если да, то у меня для вас хорошая новость.

— Да, я Гамин. В чем дело?

— В вашем жаловании. В расчетном отделе сказали, что из-за компьютерной ошибки вам в последнюю получку недоплатили свыше двух сотен. Вас просят немедленно подойти к кассиру.

— Я так и знал! В двойном размере вычли страховку и плату за стирку!

— Все они чертовы кагалы. — Мне всегда казалось, что нет на свете, а особенно в армии, человека, который сомневался бы в том, что ему недоплачивают жалованье. — Бегите к кассиру, пока он снова не потерял ваши деньги. Можно отсюда позвонить?

— Наберите сначала девятку. — Он затянул на шее галстук, надел китель, затем выдернул ключ из терминала. Экран погас. — Как пить дать, они должны мне куда больше. Сам проверю ведомости!

За его столом в кабинете была еще одна дверь, и сержант, к моей великой радости, ушел через нее. Едва он исчез, я бросился к двери, через которую входил, и высунул голову. Когда дежурный обратил на меня внимание, я обернулся и, крикнув через плечо: «Он вам тоже нужен, капрал?» — кивнул и позвал Мортона:

— Эй, новобранец, иди сюда.

Мортон вскочил как ужаленный и ринулся ко мне. Я запер за ним дверь.

— Располагайся поудобнее и не задавай вопросов. — Я стащил ботинок с ноги и достал отмычку. — Мне надо действовать быстро.

Он плюхнулся в кресло и безумными глазами следил за тем, как я оживляю терминал.

Все прошло как по маслу. Очевидно, человек, составлявший программу для компьютера, рассчитывал, что пользоваться ею будут круглые дураки. Наверное, он имел для этого основания. Я без труда вывел на экран дисплея информацию о последних перемещениях личного состава.

— Ага, вот куда мы с тобой отбудем через несколько минут. Форт Абомено. Ну-ка, Мортон, быстро назови свое военное имя и личный номер. — Введя в компьютер наши имена и номера, я включил принтер и получил две распечатки. — Великолепно! — Мы теперь в безопасности, ибо только что отбыли в форт Абомено.

Мы вышли на лестничную площадку. Навстречу кто-то поднимался по ступенькам. У меня екнуло сердце, но это, слава Богу, оказался не Гамин. Его мы увидели в вестибюле, но он был довольно далеко и не смотрел в нашу сторону.

— Рекрут, направо! Левое плечо вперед! — тотчас скомандовал я, и мы свернули к первой попавшейся двери. За ней мы увидели лейтенанта, — он стоял возле зеркала и расчесывал длинные волосы. То есть, она стояла и расчесывала.

— Капрал, у вас что, кагал вместо головы? Не можете прочесть, что на двери написано? Только для женского состава.

— Простите, сэр, то есть мэм, темно в вестибюле. Да и зрение у меня не в порядке. Рекрут, ты почему не прочитал надпись? А ну шагом марш на гауптвахту!

Я вытолкал Мортона в вестибюль. Капрала Гамина было не видать, и я поволок своего несчастного спутника к выходу.

— Мортон, старайся идти быстро, но не привлекать внимания.

Мы вышли за дверь, спустились с крыльца и свернули за угол. Там я остановился и прислонился к стене. Вытерев пот со лба папкой, которую все еще держал в руке, я улыбнулся. Мортон смотрел на меня, разинув рот,

— Свобода и жизнь, — хихикнул я. — Нас с тобой передислоцировали. Наконец-то мы в безопасности.

— Я ровным счетом ничего не понимаю.

— Объясняю: с этого часа военные будут считать, что мы не на базе Мортстерторо, а отправлены в форт Абомено вместе с группой солдат. Нас там будут искать, но вряд ли найдут. Чтобы число прибывших в форт не расходилось с числом отправленных отсюда, двое солдат возвращаются обратно. На бумаге, конечно. Вот наши документы, капрал. Надеюсь, ты не против повышения в звании. Я теперь сержант. Мы займем их квартиры, будем есть их пайки и получать за них жалованье. Прежде чем откроется ошибка, пройдут недели, а может и месяцы. Но к тому времени мы будем далеко отсюда. Ну, как тебе нравится моя идея?

— Ургль, — невнятно сказал Мортон. Глаза его закатились, и он упал бы, не успей я его подхватить.

— Крепись, дружище, — сказал я, прислонив Нортона к стене. — Я сам едва на ногах держусь. Что и говорить, денек нынче выдался еще тот!

Глава 11

— Держись, Морт, недолго осталось, — сказал я, приведя своего спутника в чувство. — Сейчас мы отправимся в гарнизонный магазин и кое-что приобретем, а после со спокойной совестью будем отдыхать. Ты способен идти?

— Нет. Я еле жив, мне страшно. Иди один, я не выдержу.

— В таком случае, придется вернуть тебя сержанту Клутцу. А вот и он сам позади тебя.

Мортон взвизгнул и подпрыгнул: ноги пустились бежать еще до того, как их хозяин приземлился. Я едва успел схватить его за руку.

— Что ты, Морт, я пошутил. Хотел стимулировать выделение адреналина. Пойдем.

Адреналина Мортону хватило только на то, чтобы дойти до гарнизонного магазина Там я прислонил его к стенке возле кассы и вручил свою папку.

— Стоять здесь, не двигаться и не выпускать папку из рук. Иначе я не знаю, что с тобой сделаю. В лучшем случае освежую. Ясно, рекрут? — И шепотом спросил: — Какой у тебя размер одежды?

Он глупо заморгал. Повторив вопрос несколько раз и добившись наконец ответа, я направился к скучающему продавцу.

Получив все необходимое, в том числе несколько шевронов и тюбик с быстродействующим клеем, и расплатившись деньгами Гоу, я повел Мортона в уборную.

— Заходи в кабину один. А то еще подумают о нас невесть что. Сбрось свои обноски и надень вот эту форму. Давай, пошевеливайся.

Пока он возился в кабинке, я наклеил сержантские шевроны поверх капральских. Когда Мортон управился с переодеванием, я подтянул его галстук я наклеил на рукав шеврон. Его старая форма вместе с папкой отправились в очко, а мы — в бар для сержантского состава.

— Пиво или что-нибудь покрепче? — спросил я, усадив Мортона за столик.

— Я не пью.

— С этого дня пьешь. И ругаешься. Ты в армии, не забывай. Посиди, я сейчас вернусь.

Я заказал две двойных порции чистого этилового спирта и две кружки пива, вылил спирт в пиво и вернулся к нашему столику. Нортон не посмел ослушаться и залпом выпил полкружки. Потягивая свой «коктейль», я любовался его розовеющим лицом и вытаращенными глазами.

— Не знаю, как и благодарить тебя…

— Никак. Ведь я пытаюсь спасти собственную шкуру, а ты всего-навсего составляешь мне компанию.

— Кто ты, Жак? Зачем ты делаешь то, что делаешь?

— Если я скажу, что я шпион и пытаюсь выведать военные тайны, — ты поверишь?

— Да! — мгновенно ответил Мортон.

— Н-да. Так вот, я не шпион. Я такой же рекрут, как и ты. Хотя признаюсь, что до призыва жил не в Пенсидьдельфии, а гораздо дальше. Ну, допивай, ты, я вижу, быстро учишься. Пойду возьму еще пару пива и чего-нибудь пожевать.

Мортон набросился на еду с волчьим аппетитом; я же ел неторопливо, раздумывая о том, что делать дальше. Потом заказал еще по кружке (кошелек Гоу казался бездонным) и сигару.

— Ух, как вкушно! — восхищался Мортон с набитым ртом. — Жак, ты жамешашельный парень, прошто жамешашелышй!

— Вздремни, — посоветовал я, видя, что его глаза съезжаются к переносице, а лоб вот-вот стукнется о стол. — Проснешься новым человеком.

Я неторопливо прихлебывал из кружки — хотелось, чтобы пиво и спирт бодрили, но не туманили рассудок. Бар пустовал, только через столик от нас в той же позе, что и Мортон, похрапывал сержант. Наверное, нализался того же, что и мы. Простые радости военной жизни…

Мне вспомнилась военная служба на Спайовенте, потом Епископ, а потом и негодяй, по чьей вине он погиб.

— Я не забыл тебя, капитан Гарт, не надейся! — пробормотал я. — Последние дни я заботился только о том, чтобы выжить, но теперь выхожу на твой след. Ведь мы с тобой в одной армии, на одной базе.

Голова вдруг отяжелела, и я поставил кружку. День выдался трудный, я вымотался не меньше, чем Мортон. Музыкальный автомат гипнотизировал «кантри» и «музыкой угольных копей», казалось, весь мир погружается в сон. Но так продолжалось недолго.

Услышав подозрительный шорох, я взглянул на коробки, которыми была заставлена стена. Среди них кто-то возился. Вскоре показался острый носик и подрагивающие усы, в которых отражались лампы. Крыса замерла, уставясь на меня.

— Кыш отсюда, если не хочешь в суп, — я хихикнул, довольный остротой.

— Джим ди Гриз, мне необходимо с тобой поговорить! — пробасила вдруг крыса.

Да, денек выдался еще тот. Даже не заметил, как поехала крыша.

— Брось! Ты — вовсе не крыса, а плод моего больного воображения. — С этими словами я схватил кружку и мигом осушил.

— Разумеется, я не крыса. Я — капитан Варод из флота Космической Лиги.

Очень осторожно, чтобы не разбудить Мортона (это моя галлюцинация, и я должен сам с ней разобраться), я завладел его кружкой. И ехидно произнес:

— А вы маленько усохли со дня последней нашей встречи.

— Хватит корчить из себя идиота, ди Гриз! Выслушай меня. Эта крыса — робот-шпион, управляемый с базы. Ты обнаружен и опознан.

— Кем? Крысой?

— Заткнись. Время дорого, военные в любую минуту могут засечь передатчик крысы. Нам нужна твоя помощь. Ты — первый агент, сумевший проникнуть на территорию этой базы…

— Агент? А я считал себя преступником, которого хотят вернуть домой и отдать под суд.

— Я же сказал — нам нужна твоя помощь. Мы не шутим, речь идет о человеческих жизнях. Генералы замышляют вторжение на материк. Мы узнали об этом из перехваченных радиограмм, но где произойдет высадка, нам неизвестно. Вторжение может привести к неисчислимым жертвам. Надо во что бы то ни стало узнать планы генералитета.

Дверь с грохотом распахнулась, в бар ворвались офицер с пистолетом в руке и техник, увешанный радиоаппаратурой.

— Сигнал идет отсюда, сэр! — заявил техник, указывая точнехонько на меня.

— Какого кагала этот вшивый рядовой лезет в сержантский бар?! — заорал я, вскакивая и пиная коробку под крысой. Металлическая зверушка упала на пол, и я раздавил ее каблуком.

— Сэр, передача прекратилась! — доложил техник, взглянув на экран пеленгатора.

— Кагал! — выругался офицер, засовывая пистолет в кобуру. — Должно быть, передатчик за стеной, на улице. Не у этих же алкашей.

— Да, сэр, должно быть, на улице. Переносная модель.

— За мной!

Когда за ними хлопнула дверь, я спросил у бармена:

— Часто здесь такое случается?

— Да, сэр. База у нас еще та.

Мортон вовсю храпел. Я потрогал носком ботинка останки крысы из нержавеющей стали. Предзнаменование? Из крысы вывалилась и покатилась по полу шестеренка

— Налей-ка мне еще одну, — попросил я бармена — И себе, поскольку оба этих кагала дрыхнут без задних ног. — Я мотнул головой в сторону Мортона и незнакомого сержанта.

— Щедрая у вас душа, сэр. Только что прибыли?

— Сегодня.

— Да, сэр, база у нас…

Голос бармена утонул в громовом раскате — сам собой включился телевизор. Военный диктор в черном зарычал с экрана:

— Высадившийся в Мархавено шпион опознан. Ему удалось выдать себя за безобидного рекрута и внедриться в армию. Это установлено благодаря решительным действиям полиции, обнаружившей его гражданскую одежду.

Тоже мне, решительные действия! Я сам послал в участок шмотки, и теперь, должен признаться, шутка не казалась мне такой остроумной. Диктор исчез с экрана, появился другой офицер.

— Внимание! — рявкнул он. — Никого не выпускать за территорию базы. Запереть все ворота, прекратить вылеты авиатранспорта. Шпион, высадившийся в бухте Мархавено, проник на базу.

У меня в груди запрыгало сердце, но утихомирилось, едва на экране появилось фото Жака. Я все еще опережал сыщиков на целый корпус. Скоро они выяснят, что Жак 5138 покинул базу, и пойдут по ложному следу. Забрав со стойки кружку, я вернулся за столик и встретил затравленный взгляд Мортона.

— Хочешь пивка?

Мортон не ответил, но показал на экран трясущимся пальцем.

— А, ты слышал… Какой же это шпион, если позволил загрести себя в армию? Бьюсь об заклад, к вечеру его схватят и прикончат. — Заметив, что у Мортона дрожат губы, я наклонился к нему и прошептал: — Пока они обыщут базу, пройдет немало времени.

— Нет. Жак. Ведь они знают, где искать. Сразу выйдут на сержанта Клутца, а он доложит, что передал нас капралу Гоу. А Гоу скажет, что…

— Внимание! — на экране снова появился диктор, потряс листком бумаги и сообщил: — Поступила новая информация. Шпион и его пособник незаконно воспользовались компьютером и оформили свой перевод на другую базу. Персонал компьютера взят под арест и, вероятно, будет расстрелян.

Я отвернулся, чтобы не смотреть Мортону в глаза.

— Теперь они точно знают, где искать, — глухо произнес он. — И скоро выяснят, что мы вовсе не покидали базу.

Я рассмеялся — надо заметить, очень ненатурально.

— Не так скоро, Морт. Может, через день, а то и через неделю. А полчаса у нас всяко есть.

Мы двинулись к двери. Бармен взглянул в нашу сторону.

— Где казарма для командированных? — спросил я.

— Через черный ход и направо. Счастливо.

— Спасибо. Пока.

Мы вышли через черный ход и свернули налево. Смеркалось. Это обнадеживало.

— У тебя есть план? — с надеждой в голосе произнес Мортон. — Ты знаешь, как отсюда выбраться?

— Конечно. — Я хлопнул его по спине. — Каждый шаг продуман заранее, не волнуйся. — Веселье в моем голосе явно звучало фальшиво, но я надеялся, что Мортон этого не заметил. Необходимо было, чтобы он думал, будто я знаю, что делаю — иначе он мог сломаться. Я шел на ложь во спасение его боевого духа.

А как насчет моего собственного духа? До сих пор мне удавалось удерживать его на относительно большой высоте, но я чувствовал, что черная паника уже стучится в двери моего сознания.

Мы шли по улице, заполненной военными. Загорались фонари. Сколько нам еще гулять на свободе? Ответ пришел сразу, и был он неутешителен: недолго. Паника застучала громче.

Я слышал, будто приговоренные к повешению проявляют чудеса изобретательности. Виселица мне не грозила, но в затылок дышало не менее страшное наказание, заставляя меня шевелить извилинами. Когда мимо прошел офицер, я остановился, провожая его взглядом, пока он не исчез в толпе. Мортон слабо вцепился в мой рукав.

— Что случилось? Что-нибудь не так?

— Ничего не случилось. Все так. Теперь я точно знаю, куда идти.

— Куда?

— Не спрашивай. Иди, куда я скажу. Я помню, где он. Видел по дороге.

— Кого видел?

— Не кого, а что. ДОС. — И пояснил, глядя в изумленные глаза: — Дом офицерского состава. Там живут офицеры, когда не пьянствуют в баре и не издеваются над нижними чинами. Туда мы и пойдем.

Я показал на ярко освещенное здание. У парадного стояли часовые, а из двери то и дело выбегали офицеры.

— Но это же самоубийство! — В голосе Мортона появилась истерическая нотка.

— Ну-ну, успокойся. Мы же не через парадный войдем. Это действительно было бы самоубийством. Но- там, где есть парадный, должен быть и черный ход. Видишь, сколько народу на улице? Очевидно, всех подняли по тревоге и заставили разыскивать нас.

За домом находился садик, обнесенный высокой стеной. Вдоль стены шла темная аллея. Как раз то, что нужно. Над калиткой горела лампочка. Приблизившись, я прочел табличку: «Только для офицеров». Стуча зубами, Мортон следил за тем, как я достаю из сапога отмычку. Я старался не поддаваться панике, исходившей от Мортона, но она оказалась очень заразна Сжав его предплечье, я сказал:

— Успокойся, Морт. Замочек совсем простенький, мигом справлюсь. Не тут-то было. Отмычка провернулась вхолостую.

— Сюда кто-то идет! — простонал Мортон.

— Вот черт! — пробормотал я, обливаясь потом, — Я ведь такие замки с закрытыми глазами отпирал.

— Уже близко.

Я скомандовал себе: «Закрой глаза» — и целиком сосредоточился на замке и отмычке. Наконец раздался щелчок.

— Быстрей! — я втащил Мортона в сад и запер калитку. Мы прижались к стене и, дрожа, слушали приближающиеся шаги.

— Я же говорил, все будет в порядке, — сказал я, когда шаги стихли в отдалении. Мортон стучал зубами и не заметил, как голос мой предательски дрогнул. — Смотри, какой милый садик! Дорожки для прогулок, скамеечки для любви, все, что необходимо для офицерского счастья. А за садиком — темные окна. Знаешь, почему они темные? Потому, что там никого нет, все отправились ловить нас с тобой. Осталось всего ничего — открыть одно из этих милых окошек и…

— Зачем, Жак?

— Разве ты еще не понял? Офицеры сейчас ищут рекрутов. Когда компьютер даст новые сведения, они примутся искать капрала и сержанта Поэтому надо забраться в дом и стать офицерами. Только так.

Я подхватил его бесчувственное тело и опустил на траву.

— Хорошо, старина. Полежи, отдохни. Я мигом.

Третье окошко оказалось незапертым. Я заглянул в комнату. Неубранная постель, открытый шкаф. Великолепно.

При моем появлении Мортон, успевший сесть, съежился и схватился за голову. Я вовремя зажал ему рот ладонью.

— Тихо! Все в порядке. Мы у цели.

С моей помощью Мортон перевалился через подоконник на кровать Забравшись в комнату, я запер окно на шпингалет. Из дверного замка торчал ключ. Это оказалось весьма кстати.

— Все, — сказал я Мортону. — Лежи и набирайся сил. Я тебя запру. В доме кажется, никого, надеюсь управиться быстро.

В ДОСе и впрямь не было ни души, поэтому я не торопился, выбирал нужные вещи. Потом возвратился к Мортону и бодро заявил:

— Новая форма — новый человек. Одевайся, а капральский мундир давай сюда. Ну-ка, дай завяжу галстук, у тебя пальцы потные.

Вскоре, одетые с иголочки, мы вышли в освещенный коридор, оставив сержантскую и капральскую форму в сортире, в корзине для использован ной бумаги. В коридоре Мортон взглянул на меня и, вскрикнув, отпрянул.

— Успокойся, ты выглядишь точно так же. Разница лишь в том, что п лейтенант, а я — капитан.

— Н-но… — пролепетал он. — т-ты же… военный полицейский?

— И ты. К фараонам никто не привяжется.

Мы свернули за угол и оказались у выхода Стоявший в дверях с папкой в руках майор довольно осклабился, увидев нас.

— Ага! Вас-то я и ищу!

Глава 12

Я вытянулся по струнке и козырнул майору, всей душой надеясь, что Мортон не настолько ошалел от страха, чтобы не последовать моему примеру.

Возле майора стоял капитан. «Интересно, — подумал я, — успеет ли с вытащить пистолет, пока я буду заниматься майором?».

— Не застал вас на аэродроме, — сказал он. — Значит, вы прилета предыдущим рейсом. Но в списке командированных указано два капитан Кто этот лейтенант?

Список командированных? Два капитана? Я заставил опуститься полезшие на лоб брови и озадаченно спросил:

— Может быть, ошибка, сэр? Сегодня такой суматошный день. Разрешите взглянуть на список?

Он что-то проворчал и протянул мне панку. Я провел пальцем по списку и остановился на двух нижних именах. Вернул папку майору.

— Так и есть, сэр — ошибка. Я — капитан Дрем. А это Хеск, не капитан, как здесь напечатано, а лейтенант.

— Ладно. — Майор внес в список поправку. — За мной — шагом марш!

Мы подчинились. За дверью стоял грузовик, битком набитый военными полицейскими (надо заметить, весьма неприятное зрелище). Майор забрался в кабину, а я помог Мортону подняться в кузов и залез сам. Причем, очень быстро, ибо не хотел, чтобы майор увидел то, что увидел я, а именно, двух военных полицейских, идущих к машине. Заглянув в кузов, они состроили брезгливые гримасы и направились к парадной. Я огляделся и понял, почему они скривились — кроме нас с Мортоном, в грузовике не было ни одного офицера.

— Что у вас тут, заседание дамского клуба? — прорычал я. — А ну заткнитесь и уплотнитесь.

Полицейские быстро и беспрекословно подчинились. Мы с Мортоном уселись на скамью, любезно предоставленную нам нижними чинами и унтер-офицерами. Грузовик тронулся с места, и я с облегчением вздохнул.

— Капитан, вы, случаем, не знаете, куда нас везут? — обратился ко мне дородный сержант.

— Заткнись!

— Благодарю вас, сэр.

После этого обмена любезностями никто не рискнул завести разговор. Наконец грузовик остановился.

— Вылезай! — приказал майор. — Капитан, следуйте за мной.

Я подбежал к майору, который возился с ключами у входа в огромное здание, и застыл как вкопанный перед огромными афишами у входа. Афиши были трехмерными, очень красочными, с изображениями множества голых девиц.

— Перестаньте пялиться, капитан, — рявкнул майор, и я вытянулся по струнке, не отрывая глаз от вывески: «ГАРНИЗОННЫЙ ТЕАТР — ТОЛЬКО ДЛЯ ОФИЦЕРОВ». — Сегодня представления не будет, — сказал он, — а будет чрезвычайное заседание. Совершенно секретное. Сейчас прибудут техники и осмотрят театр на предмет подслушивающих устройств. Я приставлю к каждому технику полицейского, а вас назначаю ответственным. Составите списки личного состава и отдадите мне. Ясно?

— Да, сэр.

— Сейчас я лично проверю, заперты ли все двери кроме парадной. У нас с вами всего час, действуйте.

Я отдал честь и, проводив майора взглядом, попытался понять, что все это значит. Раздумья были прерваны скрежетом тормозов — к поребрику приткнулся грузовик. Из кабины выскочил сержант и кинул руку к козырьку.

— Ну, и кого же вы нам привезли? — спросил я.

— Техников, сэр. Нам приказано…

— Знаю, что приказано. Выгрузить и построить.

— Есть, сэр.

Я подошел к аккуратной шеренге военных полицейских и ткнул пальцем в Нортона.

— Вы, лейтенант Хеск, займете пост у входа. Никого не впускать и не выпускать без моего разрешения.

Нортон оглянулся через плечо, и у меня екнуло сердце. Все же новое имя не выветрилось у него из головы — он поплелся к входу. Окинув шеренгу мрачным взглядом и остановив его на правофланговом — седоволосом сержанте с лицом, напоминающим старый сапог, и множеством шевронов на рукаве, я состроил злобную гримасу и процедил сквозь зубы:

— Вы — старший унтер-офицер?

— Да, сэр.

— Отлично. Слушайте приказ. Приставить к каждому технику по одному полицейскому. Всех сосчитать и переписать, да без ошибок. И пеняйте на себя, если что. Вопросы есть?

— Никак нет, капитан.

Сержант повернулся на каблуках и с наслаждением выпустил воздух из легких. От его рева с ближайших голов слетели кепи. Кивком выразив одобрение, я подошел к парадной и встал рядом с Мортоном.

— Намечается что-то важное, — тихо сказал ему я. — Через час здесь качнется чрезвычайное заседание, а мы отвечаем за охрану. Не знаю, как тебе, а мне это кажется интересным. — Нортон застонал, а я пошел посмотреть, как выполняются мои распоряжения.

Техники сняли ранцы и настраивали приборы на контрольных панелях, висевших на груди. Один солдат направил датчик на грузовик, и я заметил, как дрогнула стрелка на приборе. В головных телефонах, висевших у него на шее, отчетливо пискнуло.

— Капитан, тут неисправность.

Я обернулся.

— В чем дело, сержант?

— Этот кагал говорит, у него что-то не ладится. — Сержант вцепился в руку помертвевшего от страха техника, как собака в кость.

— Батарейка, сэр… — прохныкал солдат. — Села, сэр… И замыкание…

— Ясно: — саботаж. Сержант, арестуйте его. На рассвете — расстрелять.

Сержант ухмыльнулся. Техник застонал. Я приблизил к нему лицо и процедил сквозь зубы:

— Или тебе хватит шестидесяти секунд, чтобы починить прибор?

— Так точно, сэр! Я все сделаю! Все исправлю!

Он затопал прочь, огорченный сержант — следом. Я был доволен тем, как вжился в роль, хотя знал, что утром себя возненавижу.

Вскоре к нам прибыло подкрепление. Вернулся майор и распределил полицейских вокруг театра. Двоих он поставил возле Нортона. Глядя на них, мой приятель дрожал как осиновый лист, и я поспешил на помощь.

— Можете открыть дверь, лейтенант. Кроме техников и сопровождающих, никого не впускать. И считайте по головам всех входящих и выходящих.

Под окрики сержанта обыск театра закончился без проволочек. Когда техники грузили свой скарб в грузовик, подъехала первая машина с начальством.

— Каковы результаты, сержант? — спросил я.

— Куча пивных банок и тому подобного хлама. Все чисто, капитан.

— Отлично. Уберите солдат с глаз долой, но не отпускайте и держите неподалеку. Они могут понадобиться.

— Что происходит? — спросил Мортон.

— Хороший вопрос. Большое, тайное и очень внезапное заседание. Взгляни на тех типов, что выходят из машины. У них звания не ниже штаб-офицерских.

— Раз так, надо уносить отсюда ноги.

— Зачем? Где ты найдешь более надежное укрытие? Мы же охрана, никто нас не заподозрит. Посмотри вон на того, девять звездочек на погоне, крупная шишка! А тот, что рядом, вырядился-то как! Странная форма, впервые такую вижу. Наверное, спецвойска какие-нибудь.

Офицер обернулся, и я увидел серебряный череп на его погоне. Другой такой же череп блестел над козырьком кепи. А под козырьком — знакомые глаза.

Капитан Гарт! Бывший капитан венского торгового корабля! Человек, из-за которого погиб Епископ!

— Стой здесь, — велел я Мортону и отошел в тень. Как только Гарт направился к парадной, я двинулся наперерез. И оказался у Гарта за спийой, когда он подошел к майору.

— Генерал Зеннор, почти все на месте, — услышал я слова майора, Ороходя мимо.

— Когда придет последний, сообщите мне и заприте дверь.

Я дождался, когда Гарт скроется в здании, и вернулся к Мортону.

— Что все это значит? — спросил он.

— Пустяки. Тебя это не касается.

Итак, Гарт уже не капитан мирного корабля. Генерал Зеннор. А может, он и тогда был генералом? Интересно, что они затеяли, эти генералы?

Я так глубоко задумался, что не услышал зов майора. Спасибо Мортону, наступившему мне на ногу.

— Да, сэр. Вы меня, сэр?

— Вы что, Дрем, заснули?

— Никак нет, майор. Задумался о том, как бы сделать охрану надежнее.

— Похвально. Только пусть этим занимаются ноги, а не голова. От ног больше проку. Проверьте посты возле каждой двери.

Я с радостью козырнул. Возможно, это тот самый счастливый случай, которого я дожидался.

— Лейтенант! — позвал я Мортона. — В обход постов — за мной шагом марш.

Шагая вдоль стены, я азартно потирал руки.

— Мортон, тут происходит что-то важное. И я хочу узнать, что именно.

— Пожалуйста, не надо!

— В другое время охотно выполнил бы твою просьбу. Но сейчас мне необходимо выяснить, зачем сюда съехалось начальство. Видел, какие на них мундиры? А мне нынче одна крыса нашептала, что они готовят вторжение. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы смекнуть, что это совещание напрямую связано с войной. Вопрос в том, как на него попасть.

Мы приблизились к боковому входу. Завидев нас, постовой вытянулся и отдал честь. Я толкнул дверь — заперта. Взглянув на часового, я осклабился.

— Когда тебя здесь поставили, дверь была заперта?

— Да, сэр.

— Кто-нибудь пытался войти?

— Нет, сэр.

— Что тебе приказано?

— Убить любого, кто попытается войти, сэр. — Он положил ладонь на рукоять пистолета.

— В том числе и непосредственное начальство? — заорал я ему в ухо. Он покачнулся и отдернул руку от оружия.

— Никак нет, сэр.

— Так вот, знай: ты ответил неправильно, и тебя надо расстрелять за невыполнение приказа. Офицер, проверяющий посты, имеет право прикоснуться к двери, проверить, заперта ли. Если он попытается войти, ты обязан убить его на месте. Ясно?

— Так точно, сэр!

— Отставить улыбку! Я вижу, тебе по душе эта идея.

— Да, сэр. То есть, нет, сэр. — Я порычал на него еще малость, и мы с Мортоном двинулись дальше. У двери на противоположной стороне здания я остановился, подергал ручку и взглянул на металлическую лестницу, ведущую на крышу.

— Что это?

— Пожарная лестница, сэр, — ответил часовой.

— Наверху есть охрана?

— Да, сэр.

Мортон полез следом за мной по лязгающим перекладинам. В пути я ненадолго остановился, чтобы достать из сапога отмычку. На крыше нас встретил охранник. Он успел наполовину вытащить из кобуры пистолет, прежде чем я поинтересовался ледяным тоном:

— Уж не в меня ли ты стрелять собрался, дружок?

— Нет, сэр. Виноват, сэр.

— А знаешь ли ты, что солдата, поднимающего оружие на офицера, отдают под трибунал!

— Что вы, сэр, я не поднимал! Я здесь один, вижу, кто-то идет…

— Не верю, солдат! Что-то здесь не так. Ну-ка, отойди от двери и встань возле лейтенанта.

Как только он отвернулся, я вставил отмычку в замок, мгновенно провернул и шагнул назад.

— Солдат, дверь заперта?

— Да, конечно, сэр. Меня для того и поставили здесь, чтобы… Он умолк, едва я легким толчком отворил дверь.

— Солдат, вы арестованы. Лейтенант, отведите его к майору. Доложите о том, что случилось, и вместе с майором вернитесь сюда. Выполняйте.

Как только они скрылись из виду, я вставил отмычку в замочную скважину, провернул и с силой нажал. В замке хрустнуло. Спрятав отмычку, я шагнул в дверь и тихонько затворил ее за собой. Пройдя по длинному коридору, я вскоре оказался у занавешенного пыльными портьерами входа в зал. Слегка раздвинув портьеры, прислушался.

— …необходимо соблюсти полную секретность до самого старта. Пакеты с приказами не распечатывать до часа «X». Места сосредоточения отмечены на…

Я узнал Гарта по голосу. Вот он передо мной, водит указочкой по карте. Я внимательно посмотрел на карту, отпустил портьеры и пошел обратно.

По лестнице кто-то торопливо поднимался. Вскоре над крышей появилась голова майора.

— Что случилось?

— Не могу понять, сэр. Мне показались подозрительными действия часового — его оружие находилось не в кобуре, а в руке. Вдобавок дверь оказалась незапертой. Я решил вам сообщить, сэр.

— Быть этого не может! Я сам ее запирал! — От его прикосновения дверь отворилась. Майор побледнел.

— Вы входили?

— Разумеется, нет. Мне не положено. Может быть, замок неисправен?

— Может быть. — Он достал связку ключей, выбрал нужный, вставил в скважину и провернул.

— Не запирается!

— Позвольте попробовать, сэр.

Взяв ключи из его ослабевших пальцев и повозившись с замком, я, естественно, добился не большего успеха. Возвратив майору ключи, я тихо произнес:

— Плохо дело, сэр, начальство встревожится, начнет искать виноватых. Боюсь, вам грозит взыскание. Я позабочусь о том, чтобы охранник держал язык за зубами. Потом вызову сварщика, чтобы он заварил дверь наглухо. Наверное, так будет лучше, майор?

Майор посмотрел на меня, на дверь, на ключи, которые по-прежнему держал в руке. Сунул ключи в карман и расправил плечи.

— Вы правы, капитан. Ни к чему по пустякам беспокоить начальство. Немедленно отправляйтесь за сварщиком, а я покараулю у двери.

— Слушаюсь, сэр. Положитесь на меня.

Мортон ждал меня под лестницей, рядом стоял насмерть перепуганный полицейский. Я смерил паренька испепеляющим взглядом.

— Солдат, я собираюсь вас пощадить, хоть это и нарушение устава. Думаю, разумнее всего будет замять это происшествие. Как вас зовут?

— Пип 7812, сэр.

— Ладно, Пип, можете возвращаться в расположение части. Но учтите, если до меня дойдут байки насчет замков и прочего, вас не станет в течение двадцати четырех часов. Ясно?

— Какие замки, капитан? Не понимаю, о чем вы говорите.

— Очень хорошо, Пип, Передайте сержанту, чтобы немедленно прислал ко мне сварщика с оборудованием. Шевелись.

— Что все это значит? — спросил Мортон.

— Близится война, мой друг. Теперь я знаю, зачем сюда съехалось начальство. Мне известен план вторжения.

Единственный вопрос — какой мне прок от этих сведений?

Глава 13

К концу заседания я постарался оказаться подальше от входа в театр Было очень маловероятно, что Зеннор как следует запомнил меня в бытность свою капитаном Гартом, но чем черт не шутит. На всякий случай, я решил не маячить на глазах у «начальства».

Солдат построили и в пешем порядке отправили в казарму — когда в них не было срочной нужды, их не баловали удобной транспортировкой. Майор предложил подбросить нас на своем автомобиле, но я отказался.

— Зря, могли бы подъехать, — прохныкал Мортон.

— Куда, в тюрьму? Чем дальше мы от начальства, тем спокойнее.

— Я устал!

— А кто не устал? Не говоря уже о том, что проголодался. Пошли, найдем местечко, где можно тряхнуть кошельком Гоу…

— Джим… Джим ди Гриз…

Звук был очень высок, на предел слышимости. Я встревожился — уж не слуховая ли галлюцинация? — и оглянулся, но кроме Мортона, поблизости не было ни души. — Ты что-нибудь слышал?

— Нет. А что, должен был?

— Не знаю. У меня в ухе что-то прожужжало.

— Может быть, с тобою моль разговаривает? Ха-ха.

— Сам ты ха-ха. Что еще за моль?

— Разве не видишь? Сидит на твоем капитанском погоне. Стряхнуть?

— Нет, оставь.

Я повернул голову и, поморгав, краем глаза увидел моль. Она вспорхнула и уселась мне на ухо.

— …Иди… аэрогропл… сейчас же!

— Не понимаю.

— Это потому, что я не говорю.

— Мортон, заткнись. Я не с тобою разговариваю, а с молью.

У него отвисла челюсть, он быстро отошел в сторонку. Внимания не обращая на него, я сказал:

— Повтори.

— Аэродром… иди на аэродром.

— Ладно, понял, иду на аэродром.

Моль улетела, а я похлопал Мортона по плечу. Его била крупная дрожь.

— Взбодрись и пошли. И перестань пялиться на меня, как на психа. Моль — всего-навсего связной.

— Чей связной?

— Много будешь знать — плохо будешь спать.

— Все-таки ты шпион, правда?

— И да, и нет. Я здесь по своим делам, но кое-кто попытается этим воспользоваться. Понял?

— Нет.

— Вот и хорошо. Пошли искать аэродром. Могу предположить, что он находится там, где горят огни и садятся самолеты. Идешь со мной?

— А что еще мне делать? Разве можно снова пробраться в казарму и сделать вид, будто ничего не случилось?

— Сам знаешь — нельзя.

Он с тяжким вздохом кивнул.

— Знаю. Только никак не могу понять, что мы делаем. Чем все это закончится?

Дельный вопрос. Правда, ответить на него пока совсем не просто.

— Честно говоря, не знаю. Но, поскольку я втравил тебя в эту историю, даю слово, что первоочередная моя задача — избавить тебя от забот и хлопот. Как — лучше не спрашивай.

— Брось, ты ни в чем не виноват. Ведь это я распустил язык перед тем дерьмовым капралом, с чего все и началось.

Ведя непринужденную беседу, мы приближались к аэродрому. Дорога, по которой мы шли, огибала поле, обнесенное высокой проволочной оградой, отлично освещенной яркими фонарями. По ту сторону ограды росла трава и тянулись взлетно-посадочные полосы. Вспугнув стаю черных птиц, приземлился огромный транспортник. Он покатил по полосе, и стая сразу спустилась в траву. Одна птица раскинула крылья и перемахнула через ограду. Опустилась на дорогу, свесила голову набок и заговорила человеческим голосом:

— Ты не один.

— Как видите. Ничего, он за нас. Это вы, Варод?

— Нет. Капитан Варод сменился с дежурства.

— Позовите его. Я не стану разговаривать с каждой старой вороной.

— Ладно. До связи.

Птица повернулась кругом, раскрыла клюв и умчалась со свистом, не маша крыльями.

— Реактивный двигатель, — заметил я. — Воздухозабор через клюв. Сопло примерно там, где оно может находиться по нашему представлению. Пошли.

Послышался приближающийся рев сирены — по дороге мчался автомобиль. Он притормозил, поравнявшись с нами, и тарелка пеленгационной антенны уставилась на нас. Затем машина двинулась дальше.

— А ловко они засекают радиопередачу, — заметил я.

— А что, в птице есть рация?

— Помимо всего прочего. Похоже, она действует в автономном режиме и имеет логические цепи, которые подсказывают ей держаться стаи. Засечь ее можно только во время радиоконтакта с базой. — Тебе это не интересно. Как и то, кто послал птицу. Но могу тебя заверить, что эти люди не хотят неприятностей твоей стране.

— А почему? — возбужденно спросил он. — Скажи им, пусть берутся за дело: избавят нас от вояк и их прихвостней и снова устроят выборы. Знаешь, сколько уже длится военное положение? Я подсчитал: так называемое временное военное положение введено двести лет назад. Передай друзьям этой птички, пусть причинят военным все неприятности, какие только смогут.

— Я все слышал, — пробасила птица, выныривая из сумрака и усаживаясь мне на плечо. — Нет, неприятностей мы не хотим…

— Варод, умолкните, — оборвал я. — С минуты на минуту вернется пеленгатор, нет времени на болтовню. Я узнал кое-что насчет вторжения.

Птица скосила на меня глаз и кивнула.

— Прекрасно, — сказала она. — Излагай, я записываю. Где они решили высадиться?

— На другой планете. Они готовят космический флот.

— Ты уверен?

— Уверен. Я подслушал.

— Название планеты?

— Не имею представления.

— Я вернусь. Только уведу подальше пеленгатор.

Птица взмыла в небо, оставив в воздухе инверсионный след и, не прекращая передачи, уселась на кабину проезжавшего мимо грузовика. Через минуту пеленгатор развернулся и помчался вслед за грузовиком.

Мы пошли дальше.

— Ты говорил насчет вторжения. Что ты узнал?

— Только то, что ты слышал. А командует десантом генерал Зеннор. Из его слов я сделал вывод, что все начнется очень скоро.

Раздался свист, меня хлестнуло струей горячего воздуха, острые когти прямо через кепи впились в череп.

— Ты должен выяснить, на какую планету они решили напасть.

— Сами выясняйте. Проследите за ними, когда стартуют.

— Невозможно. Ближайший крейсер с аппаратурой слежения в четырех днях пути отсюда. Он может опоздать.

— Ладно, попробую что-нибудь сделать. О-ой!

Я потер затылок, с которого при взлете птицы исчезло некоторое количество волос, и поднял с земли кепи.

— Давай смешаемся с толпой, — сказал я Мортону. — А то экипаж пеленгатора заподозрит нас, если будет встречать везде, где работает рация.

— А нельзя ли смешаться с толпой, которая ест и пьет?

— Неплохая идея. И я как раз знаю, куда надо ехать.

С этими словами я вышел на середину дороги и поднял руку перед грузовиком. Водитель поспешно нажал на тормоза, покрышки взвизгнули, и грузовик остановился.

— Что, дружок, беремся превышать скорость? — прорычал я.

— Виноват, капитан, я вас не заметил…

— Я знаю, почему ты меня не заметил. У тебя одна фара не горит, вот почему. Но я сегодня добрый. Если подбросишь нас к офицерскому клубу, я, может, вовсе позабуду, что видел тебя.

Не скажу, что у водителя был другой выбор.

Он высадил нас у клуба и поехал дальше. Мы вошли в обитель радостей земных, почти не отличавшуюся от клуба для сержантов, разве что здесь были официантки. Примерно четверть столиков была занята; видимо, большинство офицеров базы находилось при исполнении. Перед нами с похвальной быстротой поставили кружки с пивом и тарелки с бифштексами, и мы с голодным рычанием набросились на еду. К концу трапезы в дверях появился офицер и засвистел в свисток.

— Ага! Вот вы где! А ну, выметайтесь! Все до одного! Сбор по тревоге. Транспорт ждет снаружи. Это и вас касается. — Его палец указал на нас.

— А при чем тут мы, полковник? Мы только что сменились.

— А сейчас снова заступите! И не злите меня, ребята, — вы, я вижу, наелись, а у меня крошки во рту не было.

— Выходим, сэр!

Вслед за остальными посетителями клуба мы с Мортоном выскочили за дверь и забрались в стоявший у тротуара автобус. Последним по ступенькам автобуса поднялся полковник, и мы поехали.

— Внимание! — перекрывая шум двигателя, закричал полковник. — Сейчас вы узнаете то, что вам положено узнать. По причинам, вас не касающимся, командование изменило свои планы. Вы идете в бой. Идете немедленно.

Пассажиры автобуса восприняли это известие с воплями возмущения, но полковник всех переорал.

— Молчать! Я знаю, все вы — толстопузые, плоскозадые штабные крысы. Но не забывайте, вы еще и солдаты. Из-за того, что командование изменило свои планы, не все боевые офицеры успели вовремя прибыть на базу. Вы, господа, только что добровольно вызвались их заменить. Вы получите обмундирование и полевую форму, примете под свое начало подразделения и погрузитесь на транспорт. В полночь старт.

Полковнику надоели жалобы и протесты: он вытащил из кобуры зловещий пистолет и пробил дыру в крыше автобуса. Затем навел на нас дымящийся ствол. Мгновенно воцарилась тишина.

— Вот так-то лучше, — сказал он. — Вы все — вольноопределяющееся собачье дерьмо, привыкли ловчить и бездельничать. Но теперь сладкая жизнь кончилась. Вы в действующей армии и будете выполнять приказы. — Автобус остановился, и полковник снова выпалил в крышу. — А теперь, добровольцы, выходи строиться.

В ночи ярко горели огни вещевого склада. У ломящихся от амуниции полок стояли интенданты. Плотный офицер загородил полковнику дорогу.

— В сторону! — прорычал полковник, бдительно косясь на нас.

— Нельзя, сэр! — возразил интендант. — Без распоряжения из штаба я не могу вам ничего выдать.

Полковник выстрелил в лампу над дверью склада, затем прижал горячее дуло к интендантскому носу.

— Что ты сказал? — прорычал он.

— Распоряжение только что получено, сэр! Проходите и берите все, что вам нужно. Торопитесь!

Мы вихрем промчались по складу, хватая мундиры, сапоги, ранцы, ремни и все, что попадалось под руку. Полковник-маньяк казался вездесущим: его пистолет время от времени бабахал, поддерживая темп. Через несколько минут мы высыпали на улицу, торопливо срывая с себя мундиры, напяливая зеленую полевую форму, нахлобучивая на головы каски и запихивая все остальное в ранцы. Потом мы отправились в соседнее здание, где нам выдали оружие. Но без боеприпасов: полковник был не дурак. Сгибаясь под тяжестью оружия и обмундирования, я вышел на улицу и привалился к стене. Рядом привалился Мортон.

— Ты хоть чуть-чуть представляешь, что это значит? — прохрипел он.

— Разумеется. Генералы заподозрили, и не без оснований, что за ними шпионят. Поэтому они изменили дату вторжения.

— А что будет с нами?

— Будем вторгаться. К счастью, в качестве офицеров, то есть прячась за спины солдат.

— Открой ранец, — прошептала мне в ухо моль.

— Что ты сказала?

Моль больно ужалила меня в мочку электрическим разрядом.

— Открой… ранец… — прохрипела она и упала. Видимо, посадила батарейки.

Я поспешно выполнил ее просьбу, решив, что в ранце, наверное, что-то спрятано. Послышался свист, пахнуло отработанным топливом, и в ранец плюхнулась птица.

— Не повезу я контрабандой эту чертову птицу, — запротестовал я. — Еще не хватает, чтобы меня из-за нее поставили к стенке!

В глазах птицы вспыхнул дикий огонь.

— Ты сделаешь это, ди Гриз. От этого зависит судьба целого человечества. Запомни, птица включается посредством двойного нажатия на клюв.

Огонь в глазах угас, птица свесила голову. Я закрыл ранец. Послышались шаги приближающегося полковника.

— В автобус! — приказал он. — Быстро, быстро, быстро!

Глава 14

Не успели мы перевести дух, как из дверей склада, едва не падая под тяжестью оружия и экипировки, повалили офицеры. Один за другим грузовики, под завязку набитые хнычущими тыловиками, трогались с места и исчезали во мраке. Мы с Мортоном тоже перебросили пожитки через борт грузовика и забрались в кузов.

— Подумать только, я сам попросил начальство продлить контракт, — попенял себе грузный офицер, привалившийся ко мне спиной. Я услышал звук открываемой бутылки и бульканье.

— Чур, я второй. — Я забрал бутылку из его трясущихся рук. Напиток оказался дрянным, но крепким.

— А ты все еще не пьешь? — прохрипел я, обращаясь к Мортону, и встряхнул почти опустевшую бутылку.

— Я быстро учусь. — Он хлебнул, поперхнулся, снова глотнул и вернул бутылку владельцу.

Мы содрогнулись от оглушительного рева, в глаза ударил яркий свет — неподалеку стартовал корабль. Начинался первый этап вторжения. Грузовик с визгом покрышек остановился, нас качнуло, а потом знакомый неприятный голос приказал вылезать. Полковник — наша Немезида — нетерпеливо махал нам рукой. За его спиной стоял радист с рацией, толпились сержанты и четким строем, поротно и побатальонно, маршировали к поджидающим кораблям рядовые.

— Внимание! — заорал полковник. — Слушайте, что я вам скажу. Видите этих солдат? Это отличные солдаты, и им нужны отличные офицеры. К сожалению, в моем распоряжении только вы — толстопузые, плоскозадые канцелярские крысы, отбросы базы. Посему я намерен вас разделить — по человеку на роту — в надежде, что вы наберетесь опыта перед смертью.

Его идея мне не понравилась, ведь я обещал Мортону приглядывать за ним. А это будет совсем не просто, если нас разлучат.

Я тяжело вздохнул. Придется нарушить главные заповеди выживания в армейских условиях: держи рот на замке и не вызывайся добровольцем. Браво шагнув вперед и щелкнув каблуками, я закричал:

— Сэр! У меня не толстое пузо и не плоский зад. Я снайпер и инструктор рукопашного боя.

— Не верю! — проревел полковник.

Я швырнул полковника на землю, наступил ему на спину, отобрал пистолет и погасил выстрелом ближайший фонарь. После чего помог полковнику подняться и вернул оружие. Гримаса ярости на его лице быстро сменилась довольной улыбкой. Отряхнувшись, он сказал:

— Неплохо! Побольше бы мне таких парней, не было бы забот. Получишь лучшую роту. Имя?

— Дрем. Сэр, прошу отдать в мое распоряжение лейтенанта Хеска. Он молод и туповат, но я сделаю из него офицера.

— Забирай. Есть еще добровольцы?

Боясь, что он передумает, я схватил ранец и бросился к кораблю. Мортон топал позади.

— Когда ты его повалил, я думал, что помру от страха, — сказал он, тяжело дыша. — Ты здорово рисковал.

— В этом мире мы рискуем на каждом шагу, — наставительно произнес я. — Достаточно вспомнить о канцерогенах и дорожно-транспортных происшествиях. Думаю, мы можем остановиться и положить вещи. Нам сейчас помогут.

К ним действительно спешил энергичный сержант с наголо обритой головой и большими усами. По пятам за ним неслись двое рядовых.

— Сержант первого класса Блох, — представился сержант. — Если вы — капитан Дрем, то вы наш новый командир.

— Сержант, вы дважды правы. Прикажите бойцам отнести на корабль наши вещи.

— Есть, сэр. Наша рота в полном составе на корабле, отлет через десять минут.

— Успеем. Пошевеливайтесь.

Погрузочный пандус вырвался у нас из-под ног, а наружный люк заскрежетал, закрываясь. Мы успели проскочить, и, вскарабкавшись на ящики, прикрепленные к палубе, ухватились за нижний край поднимающейся лестницы. На втором ярусе находилась наша рота, уже расположившаяся на противоперегрузочных койках. Едва мы приняли горизонтальное положение, как замигали красные лампочки и ожили двигатели.

Старт прошел как обычно, правда, корабль рванул с большим ускорением, чем любой коммерческий транспортник, но на то он и армейский корабль. Как только ускорение снизилось до одного «ж», я встал и жестом позвал сержанта.

— Фляги наполнены?

— Да, сэр.

— Разрешите солдатам пить, а еду пока побережем.

Внезапно зашумели динамики, раздался не в меру усиленный голос:

— Всем командирам собраться на третьей палубе. Повторяю: всем офицерам собраться на третьей палубе.

— Лейтенант, — сказал я Мортону, позеленевшему от перегрузки, — остаетесь за меня. — Приблизив губы к его уху, я прошептал: — Постарайся, чтобы никто не заметил птицу, не то мы в такой кагал влипнем…

Он застонал в ответ, и я удалился, не дожидаясь, когда он расплачется. По трапу уже торопливо поднимались офицеры.

— Может быть, нам скажут наконец, что все это значит, — произнес один из них.

— Да пора бы, а то целый год лапшу на уши вешают, — согласился другой.

Столовая, куда нас собрали, была невелика, и стулья достались только тем, кто пришли первыми. Остальные оперлись о столы и прислонились к стенам. Престарелый сержант составил список присутствующих и доложил генералу с двумя звездочками на каждом погоне, что сидел за центральным столом.

— Внимание! — крикнул сержант, и в столовой воцарилась тишина. — Представляю новичкам генерала Ловендера, командира нашей дивизии. У него важное сообщение.

Генерал чинно кивнул и заговорил:

— Да, ребята, пришло наше время. День «Д», час «X», — время, которого вы с таким нетерпением дожидались. Капитан нашего корабля только что доложил, что мы легли на курс и с дороги уже не свернем. Поэтому можно вскрыть секретный пакет.

Он взял густо усеянный красными печатями огромный конверт, и в тишине раскатился треск разрываемой бумаги. Из пакета генерал достал красную плоскую коробку.

— Так вот. Все вы слышали, что мы планируем защитную операцию против Брастира. Эти слухи не соответствовали действительности, контрразведка распространяла их специально для того, чтобы ввести врага в заблуждение. Инопланетные шпионы многочисленны и вездесущи, и поэтому необходима полная секретность. Но теперь эта необходимость отпала. Как вам известно, мы летим в космическом пространстве. Наш корабль держит курс на очень богатую планету, тысячу лет назад утратившую связь с галактической цивилизацией. Но самое главное: о существовании этой планеты знаем только мы. Она обитаема, но туземцы народ отсталый и не заслуживает того, чтобы эта девственная планета принадлежала только ему. Техника готова? Отлично. Пусть генерал Зеннор, открыватель этой планеты, сам о ней расскажет.

У меня участился пульс. Захотелось опуститься на корточки. Но я вовремя понял, что у генерала в руке кассета с записью, а самого Зеннора на корабле нет. Лампы померкли, генерал вытащил кассету из футляра и вставил в проектор. Перед нами возникли отталкивающие голографические черты Зеннора.

— Солдаты Невенкебла, я отдаю вам честь! Вам предстоит совершить небывалый в истории нашей страны подвиг! Ваша победа обогатит и укрепит родину, и никто не рискнет покуситься на ее свободу. Сокровища планеты Чоджеки будут принадлежать нам!

Зазвучала торжественная музыка. Зеннор исчез, уступив место медленно вращающейся сфере. Но голос его по-прежнему звучал у нас в ушах:

— Чоджеки. Богатая планета с теплым климатом и плодородной почвой. Мы открыли ее совершенно случайно, нам выпал счастливый шанс, единственный шанс из миллиона. За кораблем, которым я командовал, гнались убийцы из Космической Лиги. Чтобы оторваться от них, нам пришлось прыгнуть наугад, и в результате мы наткнулись на эту замечательную планету. Возможно, не просто случайность, а божественная воля привела нас к ней, возможно, высшим силам небезразлична судьба нашей прекрасной родины…

— Возможно, все это — куча старого кагала, — шепотом добавил кто-то, и эта точка зрения получила поддержку. В столовой находились боевые офицеры, предпочитавшие истину пропаганде. Но Зеннор не слышал их недовольного ворчания.

— Мы высадились и провели разведку. Чоджеки — огромная планета с неисчерпаемыми запасами тяжелых металлов, изобилующая лесами и нетронутыми реками, пригодными для строительства электростанций. Единственное, чего нельзя назвать сокровищем этой планеты — ее население. — В голосе Зеннора появилось плохо скрываемое раздражение. — Туземцы — отсталый народ с дурными манерами и непонятными капризами. Мы пришли к ним открыто, протянули руку дружбы, предложили помощь, сотрудничество, контакт с высокоразвитой цивилизацией. И знаете, чем они нам ответили? — Раздражение перешло в откровенную злость. — Я скажу вам, чем они ответили. Ничем! Сделали вид, будто нас не замечают. Отвернулись от нас. Отказались от цивилизованного диалога!

— Наверное, они знали, что делают, — пробормотал кто-то, и генерал Ловендер заорал: «Молчать!»

Планета исчезла, снова появился Зеннор. Он уже полностью держал себя в руках, но глаза были недобрыми.

— Поэтому вы, офицеры, должны понимать: то, что мы предпринимаем, делается для блага туземцев. Мы протянули им руку дружбы, они ее оттолкнули. Нам нанесено оскорбление. Следовательно, мы должны показать этим наглым крестьянам, для их же пользы, что гордых граждан Невенкебла нельзя оскорблять безнаказанно. Дадим им небольшой урок, на который они сами напросились! Мы предлагали им помощь и дружбу. Они отвергли и то, и другое, и пусть теперь пеняют на себя. Да здравствует Невенкебла! Да здравствует позитивная политика мира!

Лампы вспыхнули, и мы вскочили как идиоты. Под зловещие звуки труб грянул хор:

— Да здравствует Невенкебла, Страна мира,

Страна добра и света.

Да здравствуют наши добрые, милосердные вожди.

Свобода граждан — наша святыня,

Мы будет бережно хранить ее.

Кто посмеет напасть на нас — встретит отпор…

И так далее. Я тоже что-то такое орал и очень обрадовался, когда гимн закончился. В воздухе уже висела голографическая карта, и генерал Ловендер тыкал в нее пальцем:

— Вы получите карты и подробные приказы, изучите их за ночь… а утром снова соберетесь здесь, и я изложу подробный план операции. Но вкратце о том, что нам предстоит, расскажу сейчас.

Солдатам и офицерам нашей восемьдесят восьмой дивизии, которых в армии зовут Боевыми Зелеными Дьяволами, выпала честь освободить вот этот промышленный район огромного города, носящего варварское название Беллегаррик. Здесь шахты, здесь — хлады, гут и тут — железнодорожные пути, а здесь, в десяти километрах, на краю озера, электростанция, снабжающая город энергией. Заботясь о благе эгоистичных туземцев, мы захватим все эти объекты и избавим дикарей от ненужных раздумий о том, надо принимать нашу помощь или нет.

— Генерал, разрешите вопрос, — сказал полковник.

Генерал кивнул.

— Скажите, какое сопротивление мы можем встретить? Велика ли у них армия? Современна ли?

— Хороший вопрос, полковник. Мы должны быть готовы ко всему, ибо туземцы очень скрытны, хитры, коварны и подлы. Дело в том, что генералу Зеннору, изучавшему военный потенциал планеты по донесениям опытных агентов, обстановка показалась очень подозрительной. У коварных туземцев нет армии — во всяком случае, на поверхности планеты. Даже полиции нет!

Он подождал, пока утихнет гул. Не дождавшись, поднял руку.

— Все мы понимаем, что этого просто не может быть. Любое государство нуждается в защите от внешних врагов, следовательно, должно иметь армию. Если не будет полиции, деятельность преступного элемента приведет к разрухе. Нетрудно догадаться, что подлые дикари прячут от нас свои трусливые войска. Следовательно, мы должны остерегаться их змеиных укусов. Надо освободить туземцев от них самих, в этом — наш долг перед ними.

Мне в жизни не приходилось слышать подобного бреда. Но на моих сослуживцев он произвел впечатление. Офицеры весело загомонили, предвкушая потеху.

«Бедные простаки-туземцы, — подумал я с горечью, — если бы вы только знали, какую участь вам уготовили. Подумать только: освобождение посредством уничтожения!»

Глава 15

Я возвращался в свою роту, не выпуская из рук запечатанных конвертов с приказами, а из головы — навязчивой мысли, что участвую в безумной авантюре. Мортон услышал, как я отворил дверь, и поднял голову.

— У тебя взволнованный вид, — заметил он. — Это что-то личное, или меня тоже касается?

— Капитан, могу я чем-нибудь помочь? — спросил сержант, заглядывая в каюту.

Так. Всем не терпится узнать, о чем говорили на собрании. Я бросил палку с конвертами на койку.

— Сержант, ответьте, что сказано в уставе насчет употребления спиртных напитков на борту военного транспортного корабля, направляющегося в район боевых действий?

— Строжайше запрещено, сэр. Чревато военно-полевым судом. Но одна из канистр командирской машины заполнена девяносто девятым.

— Девяносто девятым?

— Девяностодевятипроцентный спирт, сэр. Можно наполовину разбавить водой и сдобрить обезвоженным апельсиновым соком.

— Поскольку мы участвуем в боевых действиях, отдаю боевой приказ. Сержант первого класса Блох, вам присваивается звание мастер-сержант.

За этой фразой последовало звяканье трех крышек от фляг, расторопно выставленных на стол Мортоном, и глухой удар мешочка оранжевых кристаллов. Выходит, я и не заметил, как мой спутник приспособился к армейской жизни.

Сержант вернулся с двадцатилитровой канистрой, содержимое которой вкупе с равным количеством воды обещало превратиться в сорок литров напитка, способного скрасить наше путешествие. Мы сдвинули крышки-кружки и выпили.

— У-ух, ну и дрянь! — сказал Мортон и протянул крышку за новой порцией. — Ну, а теперь ты расскажешь нам новости?

— Новости? Есть новости, и неплохие. Во-первых, мы летим завоевывать невероятно богатую и доселе неизвестную планету Чоджеки. Во-вторых, ее обитатели не предусмотрели никакой обороны. Ни армии, ни полиции.

— Но это невозможно! — изумился сержант.

— Всякое возможно в просторах галактики на всем протяжении времен. Будем надеяться, что наша разведка не выдала желаемое за действительное.

— Думаю, это ловушка. — Сержант не верил в чудеса. Я кивнул.

— Похоже, генерал такого же мнения. Он уверен, что там есть армия, но она прячется в засаде.

— Раз есть государство, должна быть и армия. Так положено.

Спиртное делало сержанта агрессивным, а Мортона — сентиментальным. «Так, — подумал я, — пора закрывать бар».

Я встал и пинком отправил канистру с глаз долой под койку.

— Сержант, сообщите унтер-офицерам то, что услышали от меня, а они пусть передадут рядовым. Пока все.

Едва за сержантом закрылась дверь, Мортон уронил голову на стол и захрапел. Я допил остатки апельсинового коктейля. В животе протестующе заурчало. Или это от голода? Пожалуй, ведь офицерский клуб с последним недоеденным бифштексом остался довольно далеко во времени и пространстве. Я порылся в ранце и нашел порцию сухого пайка, а именно: розоватый цилиндр с надписью «Самоприготовляющаяся пища. Двойная порция. Проколоть белый круг.»

Я с энтузиазмом выхватил из-за голенища боевой нож и проколол белый кружок на торце цилиндра. Цилиндр мгновенно раскалился и обжег пальцы, после чего упал на стол, где долго шипел, судорожно дергался и катался. Казалось, он вот-вот на меня прыгнет. Наконец, упаковка лопнула, и моему взгляду предстала колбаса длиною в руку, неприятная на вид, но недурно пахнущая. Я отрубил кусочек, наколол на кончик ножа и отправил в рот. Ничего, съедобно. Не хватает только пива.

Полет занял пятнадцать дней, похожих друг на друга, как сухие пайки. С той поры я просто возненавидел колбасу. Да и не только я, поскольку по чьему-то недосмотру на корабль не погрузили иных продуктов. Даже генералу пришлось есть только колбасу, отчего он был далеко не в восторге.

Наконец, генерал Ловендер созвал нас в последний раз. Как только все собрались, он встал и грохнул кулачищами об стол.

— Все, ребята! Прилетели. Уже высадились первые разведчики, по их сообщениям, противник не оказывает сопротивления. Но мы должны быть начеку: возможно, враг пытается нас заманить в хитроумную ловушку. Все вы получили на руки приказы и знаете, что от вас требуется. Посадка через два часа. Сверьте часы. Все свободны.

Мы разнесли новость по своим подразделениям.

— Наконец-то! — обрадовался Блох. — А то ребята размякли, валяясь на койках.

— Собери унтер-офицеров. Проверим еще разок, все ли мы учли.

Когда унтер-офицеры разместились в моей каюте, я развернул карту.

— Вот здесь — предполагаемое место высадки. Кто из вас твердо верит, что наш пилот не ошибется?

Ответом была полная тишина.

— Вот и у меня такое предчувствие. Десантируемся на рассвете, то есть затемно. Мы высадимся первыми, поскольку у нас самый дальний маршрут. Я поеду в командирской машине. Фары будут включены до первого обстрела.

Сержант Блох нахмурился.

— Сэр, генерал Ловендер строго запретил зажигать огни.

— Совершенно верно. Но генерал высадится последним, а мы — первыми. А вслед за нами сразу пойдут танки.

— Вы правы, сэр, надо включить фары, — поспешно согласился сержант.

— Я поднимусь на ближайшую возвышенность и попытаюсь привязаться к местности. Командовать вами тем временем будет лейтенант Хеск. Как только я выясню, в каком направлении нам надо двигаться, мы двинемся в нужном направлении. Наша цель — вот эта электростанция, снабжающая энергией город с непроизносимым названием Беллегаррик. Наша боевая задача — захватить ее и удержать. Вопросы есть?

— Сэр, мы, наверное, оставим пайки здесь и перейдем на свежие продукты? — спросил капрал Аспайя.

— Да и нет. То есть, нет и да. Пайки заберем с собой на тот случай, если повстречаем нашего интенданта. Тогда ему придется сожрать всю колбасу. Что касается свежих продуктов, да, скоро мы наверняка захватим местное продовольствие. Перед тем, как распределять трофеи, все приносите мне. Еще вопросы? Нет вопросов? Свободны. Через полчаса посадка.

— Кажется, им не понравилась твоя затея, — сказал Мортон, когда сержанты удалились.

— Да пошли они в кагал. Мало ли что им не нравится. Мне, может быть, не нравится убивать мирных жителей. Не будет боеприпасов — не будет стрельбы.

Мортон с озабоченным видом прилаживал лямки к ранцу.

— Но ведь должны же они иметь возможность защититься… — пробормотал он.

— Мортон, погляди в зеркало, — велел я. — Что ты там видишь? Ты видишь лейтенанта Хеска. Ты рассуждаешь, как полагается рассуждать лейтенанту Хеску. Опомнись, ты же мирный человек, в армию не по своей воле попал. Скажи, ты видел когда-нибудь, как убивают? Видел трупы?

— Как убивают, нет, а труп… Однажды был на похоронах тетушки…

— А я не раз видел, как убивают. Поверь, это не самое приятное зрелище. И учти: умирая, человек исчезает навсегда. Не забывай об этом, что бы ни говорили тебе всякие «ястребы», «псы войны», торговцы ненавистью. Ты хочешь умереть?

С этими словами я приставил к его горлу кончик ножа. Он вздрогнул, выпучил глаза и едва слышно прохрипел: «Нет!». Нож исчез так же мгновенно, как и появился.

— И я не хочу. И никто на планете, на которую вот-вот высадятся тысячи безмозглых убийц, не хочет умирать. И вообще я не понимаю, как меня угораздило оказаться среди них!

Мортон вздохнул.

— Тебя же забрали в армию, как и меня.

— А почему мы это допустили? Вот всегда так: старики посылают молодых воевать. Ставили бы в строй не моложе пятидесяти пяти, разом бы все войны прекратились.

Завыла сирена, замигали сигнальные лампочки. Я взглянул на часы.

— Вот и прилетели.

На грузовой палубе в тусклом свете красных ламп среди машин и ящиков с амуницией суетились солдаты и унтер-офицеры. Я добрался до командирской машины, установленной у самого края опускного пандуса, и постучал ботинком по соединительной скобе.

— Скобы сбрасываются посредством взрывов, — сказал сержант Блох.

— Сам знаю. Как их еще снимешь? Все погрузили в машину, что я приказал?

— Да, сэр. Запасная амуниция под задним сиденьем.

Я заглянул под сиденье и кивнул в знак одобрения. Помимо всего прочего, там лежало несколько фляг со стократно опробованным апельсиновым напитком, а под фальшивым дном ящика скрывалась говорящая птица.

Внезапно пол под ногами вздрогнул. Мы снижались неторопливо, с ускорением два «ж» — специально, чтобы солдаты не расслаблялись перед операцией на противоперегрузочных койках. Старших офицеров, естественно, это не касалось. Я уселся в командирскую машину рядом с водителем.

— Включи зажигание, — приказал я. — А стартер пока не трогай.

Гул корабельных двигателей внезапно прекратился, и машина подо мной вздрогнула. Грохнул взрыв — это отлетели соединительные скобы. Пандус со скрежетом опустился.

— Пошел! — крикнул я водителю, глядя в черный квадратный провал, за которым хлестал дождь — И фары включи!

Машина с ревом съехала по пандусу и подняла тучу брызг, угодив в обширную лужу. За пеленой дождя не видно было ни зги. Некоторое время мы ехали наугад. Наконец я оглянулся и увидел тяжело нагруженных солдат, плетущихся за нами следом.

— Впереди сплошная вода, сэр, — доложил водитель, нажав на тормоза.

— Так сворачивай, идиот! Утопить нас вздумал? Направо сворачивай и объезжай корабль.

В небе сверкнула молния; эффектно грянул гром. Я хлопнул водителя по плечу и указал.

— Видишь вон там холм, за рядом деревьев? Гони туда.

— Капитан, там изгородь! Я вздохнул.

— Солдат, ты что, забыл, что едешь на бронированной боевой машине, а не на двухколесном велосипедике?

Когда мы остановились на вершине невысокого холма, дождь хлестал с прежней силой, но горизонт уже светлел. Я развернул светящуюся карту и попытался установить, где мы находимся. В какой стороне восток, я уже выяснил. Если, конечно, солнце этой планеты восходит на востоке.

Вскоре рота целиком взобралась на холм, и я разрешил погасить фары. Я уже смутно различал громаду нашего транспортника, по-прежнему исторгавшего из себя колонны людей и техники. Светало очень быстро; вскоре я выделил на горизонте гряду холмов и попытался найти их на карте. Но уже совсем рассвело, когда мне удалось определить наше местонахождение.

Я вылез из машины и с улыбкой прошел вдоль мокрых шеренг.

— Я знаю, ребята, вас обрадует известие, что пилот нашего корабля совершил ошибку. Он высадил нас гораздо ближе к нашей цели, чем предполагалось.

По рядам пробежал радостный шепоток.

— Кроме того, если вы поглядите на колонну, выступившую в сторону Беллегаррика, то увидите, что она движется в ложном направлении. Нашим друзьям придется основательно поплутать.

Лица моих подчиненных прояснились. Ничто так не поднимает боевой дух солдата, как вид его товарища, севшего в калошу. Дождь потихоньку превратился в нечто вроде мыльного тумана. Вдалеке среди деревьев, в лучах восходящего солнца показалось что-то белое. Я забрался на капот и пригляделся. Так и есть!

— Все в порядке, ребята. Выступаем. Взгляните вон туда и увидите объект, который нам предстоит захватить. Командирская машина поедет сзади. Я пойду в первых рядах, как подобает хорошему командиру. Шагом марш!

Глава 16

Сразу после восхода солнца в небесах будто нажали кнопку, выключающую дождь. Легкий ветерок разогнал облака; от земли шел пар. Вскоре мы выбрались на мощеную дорогу, ведущую прямо к плотине. Вернулись разведчики и доложили, что активных действий противника не заметили, как не заметили и самого противника.

Мы шли по дороге, петлявшей по пологому склону холма. По сторонам дороги росли деревья.

— Капитан, вернулись разведчики, — доложил мастер-сержант. — Они побывали в саду со спелыми авал-гвланеками.

— Ну и названьице. Что это?

— Фрукты, сэр, наподобие тех, что выращивают на Брастире. Очень вкусные, сэр.

— Прикажите доставить образцы для анализа.

Тотчас появился солдат с каской, полной зрелых персиков (во всяком случае, именно так называются эти авал-гвланеки на Кусочке Неба) Я повертел один из плодов перед глазами, понюхал и взглянул на физиономию разведчика, испачканную персиковым соком.

— Рядовой, я вижу, вы уже провели анализы. Каковы результаты?

— Очень вкусно, сэр.

Я надкусил персик и кивнул. Свежий сок смыл с языка вкус самоприготовляющейся колбасы.

— Сержант, объявляю привал на десять минут. Разрешаю вылазку в сад. Потом мы пошли дальше.

Плотина приближалась, становясь все выше. Из огромных труб била, пенясь, вода; пилоны высоковольтной линии убегали к городу. Кругом — ни души. Мирный индустриальный пейзаж.

Я дал сигнал остановиться и приказал сержантам собраться.

— Сейчас я намечу план атаки, но прежде проверю оружие. Начнем с вас, сержант.

Блох с бесстрастным видом протянул мне винтовку. Я отсоединил магазин, посмотрел, нет ли в нем патронов, заглянув в патронник, и вернул оружие владельцу. Потом перешел к следующему. Наконец, настал черед капрала Аспайя. Но он не отдал винтовку, а прижал ее к груди.

— Можете не смотреть, капитан. Она заряжена.

— Бывший капрал, вы нарушили мой личный приказ. Рядовой, отдайте оружие.

— Сэр, солдат — не солдат, если он безоружен, — мрачно ответил Аспайя, не шевелясь.

— Вы правы, — сказал я, переходя к следующему унтер-офицеру. Краем глаза я заметил, что Аспайя оглянулся в поисках поддержки. Не теряя ни секунды, я развернулся и треснул его ребром ладони по шее. Удар был коварен и жесток, но надо учесть, что у капрала была заряженная винтовка. Забрав ее из рук упавшего, я побросал патроны в грязь.

— Сержант Блох, доставить бывшего капрала на командирскую машину и выставить часового.

— А часовой будет вооружен, сэр?

— Часовой будет вооружен, оружие будет заряжено. Часовым я назначаю лейтенанта Хеска. А теперь займемся подготовкой к атаке.

Я наметил цель для каждого взвода, а главный корпус электростанции оставил себе.

— Ну вот, все готово. Как только займете исходные рубежи, дайте мне знать.

Моя крошечная армия рассредоточилась и пошла в атаку, по науке, короткими перебежками, прикрывая друг друга. Через несколько минут по радио начали поступать доклады сержантов. Объекты захвачены, сопротивления не встречено, противник не обнаружен. Теперь моя очередь. Сопровождаемый мастер-сержантом и его взводом, я решительно взобрался на крыльце главного корпуса и распахнул дверь. За ней ревели турбины, вращались генераторы, — и ни души.

— Станция полностью автоматизирована, — сказал сержант.

— Похоже на то. Надо найти центр управления.

— Капитан, там кто-то есть!

Солдат указывал на дверь из узорчатого стекла. За ней виднелся силуэт.

— За мной!

Я набрал полную грудь воздуха и распахнул дверь. Следом за мною ринулись солдаты. За контрольной панелью стоял седой человек.

— Ne faru nenion! — выкрикнул я. — Vi estas kaptito! Manoj en la aeron!

— Очень интересно, — с улыбкой произнес он. — Пришельцы говорят на чужом языке. Ну, заходите, пришельцы, добро пожаловать.

— Я вас понимаю, — сказал я. — Это «лоу инглисс», на нем говорят жители Кусочка Неба.

— Не припомню это название, но слова вы произносите правильно, хоть и с заметным акцентом.

— Что он сказал? — спросил сержант Блох. — Вы по-ихнему говорите?

— Да. Изучал язык в школе, — честно ответил я. — Он говорит «Добро пожаловать».

— Еще тут кто-нибудь есть?

— Хороший вопрос. Переадресую.

— Разумеется. Дежурная смена, но она спит. Прошу вас, расскажите подробнее о себе и о ваших товарищах. Меня зовут Стирнер, а вас?

Я открыл рот, чтобы представиться, но спохватился. Войны так не ведут.

— Мое имя вас не должно интересовать. Я пришел сообщить, что эта планета отныне находится под контролем вооруженных сил Невенкебла: — Если согласитесь на сотрудничество, мы вам гарантируем безопасность.

Я повторил это на эсперанто, чтобы мои солдаты знали, о чем идет речь, и велел сержанту взять под стражу дежурную смену. Стирнер терпеливо ждал, когда я умолкну.

— Как это необычно, сэр! Вооруженные силы, говорите? Это означает, что у вас есть оружие? Случаем, не эти ли штуковины вы называете оружием?

— Да. И предупреждаю: если вы на нас нападете, мы будем защищаться.

— О, не извольте беспокоиться. Я — приверженец индивидуального мютюэлизма и не способен причинить вреда ближнему своему.

— Зато ваши армия и полиция способны это сделать, — схитрил я.

— Мне, конечно, знакомы эти слова, но вы можете не опасаться: у нас нет ни армии, ни полиции. Кстати, почему вы стоите? Располагайтесь поудобнее, а то, боюсь, вы сочтете меня негостеприимным хозяином.

— Ушам своим не верю, — пробормотал я. — Сержант, свяжитесь со штабом генерала Ловендера. Сообщите, что мы соприкоснулись с противником. Сопротивления не встречено. Язык не подтверждает присутствие на планете вооруженных сил и полиции.

Под настороженными взглядами моих молодцов Стирнер открыл бар и достал высокую бутылку и рюмки.

— Вино, — сказал он. — Отменное, для самых дорогих гостей. Надеюсь, вам и вашим помощникам оно понравится. — Он протянул мне рюмку.

— Сначала вы, — продемонстрировал я военную подозрительность.

— Безымянный сэр, ваша вежливость достойна всяческих похвал. — Он отхлебнул, и я взял рюмку. Отличное вино.

— Вас требует генерал — доложил Блох, входя с рацией.

— Капитан Дрем на связи, — сказал я.

— Дрем, как прикажете вас понимать? Вы обнаружили противника?

— Сэр, я занял электростанцию. Никаких инцидентов. Сопротивления нам не оказано.

— Вы первым соприкоснулись с противником. Что скажете насчет его армии?

— Ее не существует, генерал. По словам военнопленного, здесь нет ни армии, ни полиции.

Генерал недоверчиво фыркнул.

— Высылаю вертолет, доставить мне пленного. Сам его допрошу. Конец связи.

Та-ак. Меньше всего мне в эту минуту хотелось мозолить глаза начальству. Очень уж велик шанс, что в штаб прибыл генерал Зеннор. Инстинкты требовали забиться в нору. С другой стороны, если не удастся убедить этих ослов, что им некого бояться, может начаться резня. Рано или поздно не выдержит какой-нибудь кагал и откроет стрельбу…

— Я получил приказ доставить пленного к генералу, — сообщил я солдатам. — Сейчас прибудет транспорт. Сержант Блох, вы остаетесь за меня, пока вас не сменит лейтенант Хеск.

— Вы полетите со мной, — я показал Стирнеру на дверь.

— Но я должен находиться здесь. Боюсь, я не смогу вам помочь.

— Вы не мне должны помочь, а своему народу. Учтите, наша армия очень велика, каждый солдат вооружен. Скоро мы захватим вашу планету. Могут быть жертвы. Но их не будет, если вы сумеете убедить командующего, что ваш народ не окажет сопротивления. Вы поняли меня?

Его лицо исказилось ужасом.

— Вы это всерьез? — хрипло спросил он. — Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?

Я мрачно кивнул.

— Раз так — я согласен. Конечно, конечно, я лечу с вами. Непостижимо!

— Я тоже многое не в силах постичь, — сказал я, ведя Стирнера к выходу. — Как вам удается обходиться без полиции.

— Приверженцам индивидуального мюрюэлизма полиция ни к чему. — Стирнер оживился, получив возможность прочитать мне небольшую лекцию.

— Никогда о нем не слышал.

— Как вам не повезло! Рискуя впасть в упрощение, я…

— Капитан Дрем, разрешите обратиться! — капрал Аспайя выбрался из командирской машины, несмотря на слабые попытки Мортона его удержать, подбежал ко мне, вытянулся по струнке и отдал честь.

— Сэр, я понял, что был не прав. Вы такой молоденький и щуплый с виду, вот я и решил, что лучше вас знаю службу, и зарядил винтовку. Теперь я понимаю свою ошибку. Прошу дать мне возможность искупить свою вину, потому что армия — это моя жизнь, я в ней тридцать лет…

— А почему вы решили, что я прав, рядовой Аспайя?

У него засияли глаза.

— Потому, что вы мне крепко врезали, сэр! Вон я какой здоровый, а вы меня запросто свалили. Показали, что каждый сверчок должен знать свой шесток.

«Что за чушь собачья? — подумал я. — Его не устраивал приказ избегать насилия. Только подвергшись насилию, он понял, что был неправ. Ну и логика!»

— Пожалуй, я вас на этот раз прощу. Человек, способный признать свою ошибку, заслуживает снисхождения. Хоть вы теперь ничтожный рядовой, а я — капитан, я готов пожать вашу руку и разрешаю вернуться в строй.

— Капитан, вы настоящий командир, и никогда не пожалеете, что простили меня! — он с жаром пожал мне руку и отступил на шаг, вытирая кулаком слезу.

Услышав далекий рокот, я задрал голову. С небес спускался вертолет.

— Хеск, до моего возвращения будете командовать ротой. Следите за тем, чтобы Блох выполнял все ваши распоряжения.

Мортон с ужасом кивнул и не сказал ни слова Я подсадил Стирнера в вертолет и забрался следом.

— К генералу, — приказал я пилоту и тяжело вздохнул. Меня не оставляло ощущение, что я сунул голову в петлю и теперь поудобнее прилаживаю ее на шее. Но что еще оставалось?

— Я читал о подобных летательных аппаратах в учебниках истории, — сказал Стирнер, с восхищением глядя в иллюминатор. Для меня это очень важный момент, безымянный сэр.

— Капитан. Называйте меня так.

— Рад с вами познакомиться, Капитан. И позвольте поблагодарить вас за возможность объяснить вашему начальству, что мы рады гостям. Вам некого бояться. Мы никому не причиним зла.

— Сэр, пленный доставлен, — доложил я Ловендеру, прибыв в штаб. — Он говорит на малоизвестном диалекте, который я, к счастью, изучал в школе. Я могу переводить, сэр.

— Отставить, — мрачно буркнул генерал. — Вы пехотный офицер, а не переводчик. Штатный переводчик у нас майор Кьюсел. Майор, переводите.

Черноволосый майор оттеснил меня плечом и встал перед Стирнером.

— Кион во компренас? — заорал он. — Шпрехен зи пупишь? Анкай сойай никспай иглай атинлай? Ук кук волупук?

— Очень сожалею, сэр, но я не понял ни слова.

— Ага! — обрадовался майор, — это малоизвестный диалект, на нем говорят жители одной отсталой крестьянской планеты. Но мне он знаком — по местному бизнесу. Мы импортировали свинодикобразьи котлеты…

— Майор, хватит болтать. Переводите. Спросите у него, где скрывается армия и где расположены опорные пункты полиции.

С интересом я слушал майора. Несмотря на врожденное умение говорить и неумение слушать, он с грехом пополам добился от Стирнера информации, которую я уже получил. Генерал огорченно вздохнул.

— Если это правда, мы не сможем перестрелять их со спокойной совестью. — Он повернулся ко мне. — Вы уверены, что нам не окажут сопротивления?

— Уверен, сэр. Насилие чуждо их натуре. Разрешите поздравить вас с первым в истории Галактики бескровным вторжением! Скоро вы завоюете для славного острова Невенкебла целую планету, не потеряв ни одного солдата!

— Не спешите радоваться, капитан. Генералам, привозящим армию домой нетронутой, медали не достаются. Славу обретают в битвах, и запомните мои слова — битва будет! Такова человеческая природа. Не все же трусы на этой планете…

— В чем дело, Ловендер? — раздался знакомый голос, и температура моей крови сразу упала градусов на десять. Я затаил дыхание.

— Генерал Зеннор, захвачен первый пленный, — доложил Ловендер. — Я его допрашиваю. Он порет явную чушь. Говорит, ни армии у них нет, ни полиции.

— И вы ему поверили? Кто и где его захватил?

— Капитан Дрем на электростанции.

Я повернулся кругом. Зеннор посмотрел на меня и отвел взгляд. И снова уставился на меня.

— Капитан, где мы с вами встречались?

— На ученьях, сэр. На маневрах, — ответил я самым гнусавым голосом, на какой был способен. Зеннор приблизился и пристально вгляделся мне в лицо.

— Неправда. Где-то еще. И с вами был кто-то еще. Его глаза вспыхнули, и он ткнул в меня пальцем.

— Епископ! Вот кто был с тобой.

— А ты его убил! — закричал я, хватая Зеннора за горло. Особый захват, три секунды, и — смерть…

Одна секунда… Он потерял сознание.

Вторая секунда… Обмяк. Третья…

В глазах у меня погас свет. В затылке вспыхнула боль. «Три секунды…» — подумал я и отключился.

Глава 17

Прошла вечность, прежде чем я очнулся от боли, растекающейся от затылка по всему телу. Я не шевелился, пытаясь отогнать боль — но безрезультатно. Меня окружала темнота Или это оттого, что глаза закрыты? Выяснять не хотелось. Я застонал. Звук показался таким приятным, что я не удержался от второго стона и при этом ощутил, как мою голову приподнимают и к губам прижимают что-то влажное. Вода? Очень кстати. Я сделал несколько глотков и, почувствовав облегчение, рискнул приоткрыть глаз. Надо мной нависало пятно, напоминающее человеческое лицо. Я моргнул несколько раз, очертания лица стали более четкими.

— Мортон…

— А то кто же? — горестно отозвался он. Затем перетащил меня к стене и придал моему телу сидячее положение.

Голова раскалывалась на куски. Сквозь пелену боли в мозг с трудом проникал голос Мортона:

— Ну-ка, проглоти и запей. Так доктор сказал. Это от головы.

Яд? Черта с два, не стоит и мечтать. Пелена заколыхалась и растаяла, оставив немоту во всем теле. Я открыл второй глаз и посмотрел на Мортона, понуро сидящего на фоне решетки.

— Он мертв? — прохрипел я.

— Кто?

— Генерал Зеннор?

— Полчаса назад выглядел живее некуда.

Я тяжко вздохнул. Выходит, сорвалось. Впрочем, может оно и к лучшему. Конечно, мне ничего так не хотелось, как отомстить Зеннору за Епископа. С другой стороны, я впервые в жизни пытался убить человека, и не скажу, что эта процедура доставила мне удовольствие. Похоже, в убийцы я не гожусь. Одного только жаль: чтобы выяснить это, я сунул голову в петлю. Да еще и Мортона подвел.

— Прости меня, если можешь, — сказал я ему. — Я слишком увлекся и забыл позаботиться о твоей безопасности.

— Меня выдал сержант Блох, когда на электростанцию прибыла военная полиция. Он догадался, что я не офицер. Я им все рассказал, еще до того, как меня принялись бить.

— Это я во всем виноват.

— Не говори так, рано или поздно меня все равно арестовали бы. Армия и я — несовместимы. А ты мне очень помог, Жак.

— Джим. Мое настоящее имя Джим ди Гриз. Я с далекой планеты.

— Будем знакомы, Джим. Ты шпион?

— Нет, Я искал генерала Зеннора. По его вине погиб мой лучший друг.

— А как насчет говорящей птицы?

Я прижал палец к губам и указал на дверь. Мортон непонимающе поморгал и хотел о чему-то спросить, но я его опередил.

— А, ты вспомнил ту байку о моем школьном дружке, у которого была говорящая птица? Да, бедняга потом спился и пошел в миссионеры, только не припомню, к чему я это рассказывал.

Мортон смотрел на меня, как на чокнутого. Я огляделся и увидел, что лежу на тонком матрасе, брошенном на пыльный пол. Я написал пальцем в пыли: «Тихо — могут услышать», дождался, когда лицо Мортона прояснится, и стер слова.

— Но сейчас мне неохота травить байки. Где мы?

— В большом здании посреди города, захваченного войсками. Здесь теперь штаб или что-то в этом роде. Пока меня сюда вели, я заметил много военных.

В замочной скважине заскрежетал ключ. Мы оглянулись на дверь. В камеру вошло несколько военных полицейских с винтовками, за ними — Зеннор, с повязкой на шее и жаждой мести в глазах.

— Да, теперь-то ты можешь меня не бояться, — с ухмылкой произнес я, обведя взглядом полицейских, державших нас на мушке.

Зеннор подошел и ударил меня ногой в бок. Корчась от боли, я прохрипел:

— Какие мы смелые — бить лежачих…

Зеннор отвел ногу для удара, но передумал и, вытащив пистолет, прицелился мне в переносицу.

— Уведите второго. Оставьте нас одних. Принесите стул.

Полицейские быстро выполнили приказ: вытолкали за дверь Мортона, внесли деревянный стул в камеру и благоговейно поставили его под начальственный зад. Зеннор медленно сел, не выпуская меня из-под прицела Заговорил он после того, как снаружи заперли дверь.

— Я хочу знать, как ты сюда попал и как тебе удалось выследить меня. Выкладывай.

«Почему бы и нет?» — подумал я, потирая ушибленный бок. Выдумывать не было ни сил, ни желания. Легче рассказывать все как на духу. С некоторыми поправками, разумеется.

— Ладно, расскажу. Мы с тобой распрощались на Спайовенте, когда ты продал нас в рабство. Это очень суровая планета, малопригодная для стариков вроде Епископа. Он умер, и за мной остался должок.

Зеннор, поправив повязку, прорычал:

— Дальше!

— А дальше почти нечего рассказывать. Несколько войн, убийство, пытка — обычные дела. Спасся я только благодаря Космической Лиге. Я был арестован и попал на Стерен-Гвандру, там бежал из-под стражи и напал на твой след. Ведь ты допустил большую ошибку.

— Что за чушь?

— Это не чушь, капитан Гарт. Помнишь, ты подсунул одной девчонке наркотик и выдал ее полиции?

— Это несущественно.

— Для кого как. Для Бибз — существенно. Она теперь на свободе, и прежде чем мы с ней расстались, я узнал, где тебя искать. Вот и вся история.

Зеннор смотрел на меня, гладя пальцем спусковой крючок. Я старался не глядеть на пистолет.

— Не вся. Выходит, шпион, высадившийся в бухте Мархавено — это ты?

— Да. И мне не составило труда проникнуть в твою бестолковую разгильдяйскую армию, и расти в чинах, пока не представился случай схватить тебя за горло. Просыпаясь по ночам в холодном поту, вспоминай о том, что я запросто мог тебя пристрелить. Ну что, будешь стрелять, или ты пришел сюда поиграть с пистолетом?

— Не подзуживай меня, щенок! Ты, конечно, умрешь, но с большей пользой для нашего дела. После суда, на котором тебе и твоему помощнику предъявят обвинения в нападении на вышестоящее начальство, самовольном присвоении офицерского звания, разглашении военной тайны. Затем вас расстреляют. Публично.

— И чего ты надеешься этим добиться?

— Я надеюсь убедить упрямых туземцев в том, что наши слова не расходятся с делами. Это трусливое, бесхребетное стадо без боя отдало свою планету, а теперь оно жалобно блеет, требуя ее обратно, и отказывается работать, пока мы не улетим. Если они сейчас же не вернутся на рабочие места, город будет парализован. Но твоя смерть заставит их одуматься.

— Интересно, как?

— Очень просто. Они увидят, что я не бросаю слов на ветер. Сначала мы расстреляем тебя, потом возьмем заложников и убьем их, если остальные не уступят.

— Ах ты, ничтожество! Подонок! Зря я тебя не прикончил, когда была такая возможность!

— Но ведь не прикончил, — усмехнулся он. И выстрелил, когда я к нему бросился.

Пуля меня не задела, но выстрел оглушил. Я упал, и на меня обрушился град ударов. Наконец, Зеннор перестал меня пинать и остановил полицейских, пришедших к нему на помощь.

Я встал на четвереньки и посмотрел на него сквозь красный туман.

— Вымыть и переодеть. Второго — тоже. Через два часа суд.

Что случилось потом — не помню. Я очнулся, когда Мортон стаскивал с меня куртку.

— Оставь. Я сам. — Моргая, я уставился на чистую форму рядового, лежащую на стуле. Такой же мундир был на Мортоне. Я сбросил на пол окровавленную куртку, стащил сапоги и брюки.

Сапоги. Сапоги? Сапоги!

Мои губы растянулись в довольной ухмылке.

— Ты знаешь, что скоро суд?

Мортон мрачно кивнул.

— Сколько осталось времени?

— Около часа.

Я сунул руку в правый сапог, нащупал тайничок в каблуке. Около часа? Ну, за это время мы далеко уйдем. Сейчас достанем отмычку, отопрем дверь, проскользнем в коридор и растворимся в безликой толпе солдат.

Но, увы, этому прекрасному плану не суждено было осуществиться. Отмычки в каблуке не оказалось.

— Зеннор велел передать тебе странные слова, когда ты сунешь руку в сапог, — сказал Мортон, — «Дельце не выгорит». Я ничего не понял, но он сказал, что ты поймешь.

— Понял, — со вздохом произнес я и принялся одеваться.

Через час за нами пришли, заковали в цепи и потащили на суд. Естественно, мы с Мортоном не испытывали ни малейшего желания участвовать в этом дурацком шоу, но не было и другого выбора. Нас проволокли по коридору и лестнице на улицу. Там под злобные крики и лязг оружия заставили подняться на помост, сооруженный специально для спектакля. Все было готово: судьи, конвой, клетка, горнисты и толпа горожан вокруг помоста. Толпу, судя по оцеплению, собрали силой. Несколько горожан (все седые или лысые) сидело в креслах на помосте, среди них я заметил Стирнера. Увидев меня, он поднялся и подошел к клетке.

— Капитан, что они хотят с вами сделать? Мы ничего не понимаем…

Я ушам своим не поверил.

— Вы говорите на эсперанто?

— Да. Один из наших ведущих лингвистов разыскал в библиотеке учебники этого любопытного языка, и многие освоили его за ночь, дабы облегчить общение с…

— Немедленно усадите старика! — рявкнул Зеннор. В этом спектакле он, разумеется, отвел себе роль прокурора.

— Что здесь происходит? Я ничего не понимаю! — восклицал Стирнер, когда его тащили прочь от клетки.

Начался суд. Каждый раз, когда Стирнер и его друзья пытались протестовать, горнисты трубили что было сил. Я клевал носом и получал за это пинки. Мортон сидел в оцепенении, глядя в одну точку. Я не слушал судей до тех пор, пока нас с Мортоном не заставили подняться.

Зеннор зачитывал приговор:

— …тяжестью неопровержимых улик. Поэтому осужденные будут отправлены в камеру до восьми часов завтрашнего утра, откуда доставлены на место казни и расстреляны.

— Это беззаконие! — закричал я. — Это фарс! Почему ни о чем не спросили подсудимых! Я требую последнего слова!

— Конвой, утихомирить осужденных.

Тотчас мой рот зажала волосатая лапища, вскоре уступившая место тряпичному кляпу. Подобным образом конвоиры расправились и с Нортоном, хотя он молчал и был на грани обморока.

— Скажите, что сейчас будет важное сообщение, — обратился Зеннор к переводчику. Тот поднял мегафон, и на толпу обрушились громоподобные слова:

— Вас собрали в связи с тем, что значительная часть населения города не подчинилась военным властям. Мы вам продемонстрировали, как вершат суд посланцы острова Невенкебла. Перед вами двое злодеев, обвиненных во множестве тяжких преступлений. Вина их доказана, приговор вынесен. Завтра в восемь утра они умрут. Вам все ясно?

По толпе пробежал шепоток. Стирнер встал. Стражники протянули было к нему лапы, но Зеннор жестом велел оставить старика в покое.

— Думаю, мой голос будет голосом всех горожан, — сказал Стирнер, — если я попрошу некоторых разъяснений. Нам непонятно, откуда эти люди знают, что завтра умрут? Они не похожи на больных. И на каком основании вы называете точный час их кончины?

Зеннор ошалело посмотрел на него и взорвался:

— Вы что, недоумки? Неужели эту планету заселяли умственно отсталыми? Преступники умрут завтра потому, что мы их расстреляем. Из огнестрельного оружия! Вот оно, оружие! — он выхватил из кобуры пистолет и пальнул несколько раз в деревянный настил. — Оно стреляет пулями, а пули делают в людях дырки. Завтра оружие сделает дырки в приговоренных. Я знаю, что вы — не вегетарианцы, вы забиваете скот на мясо. Подобным образом мы забьем завтра двух преступников! Теперь вам все ясно?

Побледневший Стирнер рухнул в кресло. Зеннор схватил мегафон.

— Да, они умрут, причем у вас на глазах. И тогда вы уясните, чего мы от вас хотим, и выполните все наши приказы, и впредь будете делать все, что мы ни потребуем. Если откажетесь — будете осуждены и казнены. Мы готовы стрелять и убивать, стрелять и убивать до тех пор, пока уцелевшие не поймут, чего мы добиваемся, и не согласятся делать в точности все, что…

Он умолк, обнаружив, что лишился аудитории. Стирнер и его товарищи повернулись к Зеннору спиной, спустились с помоста и пошли прочь, их примеру последовали все остальные. Те, кого хватали солдаты, молча пытались вырваться, но не дрались, большинство расходилось беспрепятственно. Зеннор понял, что без насилия удержать горожан не удастся. Он был порочен и злобен, но не глуп, и сообразил, что зубы показывать еще рано.

— Ладно, идите, — сказал он в мегафон. — Солдаты, не задерживайте их. Расходитесь по домам. И думайте о том, что сегодня увидели и услышали. Завтра утром вы вернетесь сюда и увидите, как умрут осужденные. Потом узнаете наши требования. И выполните их.

Он дал знак конвоирам, и нас с Мортоном потащили в камеру. И оставили там, не сняв цепей и не вытащив кляпов. В замке звучно провернулся ключ. Мы с Мортоном переглянулись.

Если в тот момент мой взгляд был похож на взгляд Мортона, то это значит, я был очень и очень напуган.

Глава 18

Одному Богу известно, сколько часов пролежали мы с Мортоном в камере. Наконец, распахнулась дверь и вошел коренастый полицейский с двумя подносами. Он взглянул на нас, и его лоб избороздили морщины. Мне казалось, я вижу, как по недоразвитым синапсам ползают вялые мысли. «Принес еду. Кормить заключенных. У них кляпы. Не смогут есть…» На этой стадии мыслительного процесса он оглянулся и позвал через плечо:

— Сержант! У меня проблема.

— У тебя точно будет проблема, если ты вызвал меня по пустяку, — проворчал сержант, входя в камеру.

— Глядите, сержант. Я принес им еду. Но у них кляпы, как они будут есть?

— Ладно, ступай, сам как-нибудь разберусь.

Сержант достал связку ключей, отомкнул мои оковы, и повернулся к Мортону. Я испустил тихий стон через кляп, разминая ноющие кисти, и попытался сесть. Сержант ударил меня ногой, и я застонал громче. Выходя, сержант ухмыльнулся. Я выдернул изо рта кляп и запустил им в дверь, затем склонился над подносом, ибо невзирая на все неприятности, успел зверски проголодаться. Но взглянув на содержимое подноса, брезгливо отодвинул его.

— Колбаса, — сказал Нортон, выплевывая клочки материи. — Я почувствовал ее запах еще в ту минуту, когда стражник подходил к двери.

Я последовал его примеру, глотнув воды из кружки. А потом легонько стукнул своей посудой о его посуду и сказал:

— Тост. За военную справедливость.

— Хотелось бы мне быть таким же стойким, как ты, Джим.

— Я не стойкий, просто свищу в темноте, поскольку не вижу выхода. Эх, была бы отмычка…

— Это ее имел в виду генерал?

— Да, ее. Теперь мы можем только сидеть и ждать утра.

Эти слова предназначались не столько для Мортона, и без того подавленного, сколько для чужих ушей. Камера, возможно, была оборудована «клопами», в том числе и оптическими. Я внимательно осмотрел стены и потолок, но ничего подозрительного не заметил и решил рискнуть. Жуя колбасу намывая ее мерзкий привкус глотками воды, я бесшумно наматывал на кулак цепь. Скоро глупый полицейский вернется за подносом, и он будет один…

В замке заскрежетал ключ. Я прижался к стене, готовый хорошенько треснуть того, кто войдет. Но дверь приоткрылась всего лишь на ширину пальца.

— Эй, ты, за дверью! — проворчал сержант. — А ну, брось цепочку, если хочешь дожить до расстрела.

Я выругался, швырнул цепь в угол, пересек камеру и уселся, привалясь спиной к стене. Выходит, оптический «клоп» здесь все-таки есть, но он надежно скрыт.

— Сержант, сколько времени? — спросил Мортон.

— Шестнадцать сто.

— Мне пора в туалет.

— Пора будет в двадцать сто. Приказ генерала.

— Передай генералу, что я хочу на горшок! — заорал я, глядя на затворяющуюся дверь. Подумать только — вот этими руками я сжимал шею негодяя! Если бы меня не стукнули по башке… Интересно, смог бы я дождаться, когда пройдут все три секунды? Не знаю. Но если тогда я не был готов его убить, то сейчас сделал бы это без малейших угрызений совести.

Вечером нас по одному сводили в сортир, затем снова заковали. Не знаю, спал ли Мортон, но мне после взбучки, полученной от генерала, тонкий матрас показался пуховой периной. Разбудил меня знакомый скрежет ключа.

— Ноль шесть сто, последняя кормежка, — с превеликим удовольствием сообщил сержант.

— Снова колбаса?

— Как ты догадался?

— Унеси. Я умру, проклиная тебя за нее. Умру с твоим именем на устах.

Если на сержанта и подействовала моя угроза, он не подал виду. Уронил подносы на пол и удалился, громко топая.

— Еще два часа. — У Мортона в уголке глаза блеснула слезинка. — Мои родные даже не знают, где я. И никогда не узнают, какая участь меня постигла.

Что я мог ему на это сказать? Что я мог поделать? Впервые за мою короткую и бурную жизнь мною овладело ощущение полной безнадежности. Еще два часа. И никакого выхода.

Что это за запах? Я принюхался и кашлянул. Запах был достаточно едким, чтобы пробиться сквозь мою смертную тоску. Я снова кашлянул и увидел в углу тонкую струйку дыма. Не веря своим глазам, я смотрел, как по деревянному полу ползет дымящаяся точка, оставляя за собой кривой след. Наконец, след образовал полный круг. Мортон кашлял, вертя головой во все стороны.

— Что это…? — пробормотал он, и тут деревянный круг подскочил и покатился по полу. Над темным отверстием показалась седая мужская голова.

— Не касайтесь краев — кислота очень едка, — предупредил Стирнер.

За дверью послышались вопли и частый топот. Я рывком поднял Мортона на ноги, толкнул его к Стирнеру и закричал:

— Нас видят и слышат. Быстрее!

Стирнер исчез из виду, и я подтолкнул Мортона к отверстию. Он прыгнул. Услышав бренчание ключей за дверью, я прыгнул следом.

Я ударился ногами обо что-то мягкое, повалился набок и выругался, сообразив, что почти оглушил Мортона. Стирнер схватил его за руку и попытался подтащить к круглой дыре в полу, такой же, как наверху. Я схватил Мортона под мышки подтащил к отверстию и сбросил. Послышался визг и глухой удар. Затем спустился Стирнер, мудро использовав лестницу, которая там была.

Наверху стражники уже ввалились в камеру. Я схватился за край отверстия, повис, разжал пальцы и упал на пол тускло освещенного подвала.

— Сюда! — позвала девушка, стоящая в дальнем конце помещения у отворенной двери.

Стирнер кряхтел, безуспешно пытаясь поднять Мортона на ноги. Я оттолкнул Стирнера, взвалил Мортона на закорки и засеменил к выходу. Девушка заперла за нами дверь и бросилась следом за Стирнером. Я старался не отставать. Вот еще дверь, за ней — длинный коридор, а там еще дверь, и еще…

— Ну, все, можно остановиться, — сказал Стирнер, запирая очередную дверь. — Подвал — настоящий лабиринт, преследователи не скоро сюда доберутся. Ваш друг не пострадал?

— Глунк… — сказал Мортон, когда я поставил его на ноги.

— Похоже, он всего лишь оглушен. Хочется надеяться.

— Ладно, потом разберемся. Сначала надо как можно быстрее выбраться отсюда. Сейчас мы выйдем на улицу, и я оставлю вас на попечение Шарлы. Там полно народу, собранного на церемонию убийства по приказу вашего начальства… Все горожане предупреждены о вашем побеге и с радостью помогут вам в столь необычной ситуации.

— Будьте осторожны, — предупредил я, — в камере, где нас держали, находилось устройство для подглядывания. Вас видели, и теперь будут искать.

— Меня не найдут. До свидания.

Он отворил дверь, вышел и исчез в толпе. Наша проводница придержала дверь и мотнула головой, приглашая нас выйти. Я взял Мортона, еще не пришедшего в себя, за руку и вывел наружу.

Там толпилось великое множество народу; мужчины, женщины, дети. И никто из них — просто невероятно! — не смотрел в нашу сторону, не подавал виду, что замечает нас. Но они расступались перед нами, образуя проход, и закрывали его своими телами у нас за спиной.

Вдали раздавались крики и выстрелы. Люди реагировали на них нервным вздрагиванием и испуганным перешептыванием, и снова замолкали. Мы беспрепятственно пересекали улицу. Чтобы наблюдатели из окон не смогли нас заметить, толпа пришла в движение.

Когда мы приблизились к зданию на противоположной стороне улицы, в стене отворилась дверь, из которой выглянула седоволосая женщина с материнской улыбкой на лице.

— Это Грин, наша библиотекарь, — представила ее Шарла. — Это она организовала ваш побег.

— Спасибо вам за то, что спасли нам жизнь, — от всего сердца поблагодарил я Грин.

— Вы еще не спасены, — возразила она. — Я перерыла всю библиотеку в поисках книг об узниках и побегах и нашла подходящий способ. Нашим инженерам удалось его осуществить, но что вам теперь посоветовать, я не знаю. В книге больше ничего на этот счет не сказано.

— Вы сделали самое главное, — заверил ее Мортон. — Больше не о чем беспокоиться. Мой друг Джим — чемпион Галактики по побегам. Я уверен, он потом придумает, как быть дальше.

— Придумаете? — спросила библиотекарь.

— Разумеется! — воскликнул я со вновь обретенным оптимизмом. — Мы вырвались из лап палачей, мы в надежном укрытии — теперь Зеннору вовек до нас не добраться. Скажите, этот город большой?

Грин поразмыслила, покусывая нижнюю губу.

— Интересный вопрос. С севера на юг приблизительно…

— Нет, постойте! Я имею в виду не диаметр, а население.

— По последней переписи в самом густонаселенном районе Беллегаррика шестьсот восемьдесят три тысячи жителей.

— В таком случае нам совершенно нечего опасаться! Я хорошо знаю военных и могу в точности предугадать каждый их шаг. Сначала они будут носиться по улицам и палить в воздух. Потом кто-нибудь из самых головастых — несомненно, наш друг Зеннор — сообразит перекрыть все дороги из города и начнет повальные обыски. Начнет прямо здесь, с этого квартала.

— Вам надо бежать! — воскликнула Шарла, и на ее милом личике отразился испуг. Я воспользовался поводом взять ее за руку, чтобы успокоить. «Какая гладкая кожа!» — отметил я и спохватился. Не время думать об этом.

— Надо, разумеется, но не сломя голову, а обдумав каждый шаг. Зеннор обязательно вышлет патрули прочесывать соседние районы. Вот мой план. Мы переоденемся, сольемся с толпой, найдем укрытие где-нибудь на окраине, а после наступления темноты покинем город.

— Замечательно! — очаровательные глаза Шарлы засияли.

Прежде чем я успел спросить, как она собирается это сделать, она выскочила из комнаты.

Ее решение оказалось простым, как раз в духе местных жителей. Очень скоро она вернулась, приведя с собой двоих мужчин.

— У них почти такие же фигуры, как у вас. Они согласны обменяться с вами одеждой.

— Мы очень счастливы, что на нас пал ваш выбор, — сказал мужчина ростом пониже. — Приступим к обмену?

— Спасибо вам огромное, но это не обмен, — возразил я. — Возьмите наши мундиры, но ни в коем случае не надевайте. Надо их спрятать или уничтожить. За ношение этой одежды вас расстреляют.

Мои слова их ошеломили.

— Этого не может быть! — воскликнула библиотекарь.

— Очень даже может. Поверьте, я очень хорошо знаю военных.

Раздался частый стук в дверь, и Шарла открыла ее прежде, чем я успел вмешаться. К счастью, за дверью оказался Стирнер. Он тяжело дышал, глаза были широко раскрыты.

— Что-нибудь случилось? — спросил я. Он кивнул.

— Меня никто не заметил, я пришел сюда другим путем. Но пришельцы избивают народ безо всякой на то причины. И стреляют. Некоторые ранены, хотя убитых вроде бы еще нет.

— Надо остановить военных, — сказал я. — И мне известно, как это сделать. Нам нужно вернуться на электростанцию, покуда оттуда не ушли Блох и моя рота. Днем идти туда очень опасно, поэтому сейчас мы найдем спокойное место и отсидимся до вечера. Пошли.

— Ничего не понимаю, — сказал Стирнер.

— А я понимаю. — К Нортону на свободе быстро вернулась его сообразительность. — Говорящая птица, да? Мы ее спрятали в ящике с амуницией.

— Да, под флягами со спиртным. Надо спешить, пока унтер-офицеры не вылакали все и не добрались до фальшивого дна. Когда мы с ней беседовали, ты слышал голос моего дорогого друга, капитана Варода из Космической Лиги. Он не знает, где мы находимся, знает лишь, что покинули Огерен-Гвандру. В птице должно быть сигнальное устройство, иначе он не всучил бы нам ее.

— Вперед! К птице и спасению! — воскликнул Мортон.

— К птице! К птице! — с воодушевлением подхватил я, не обращая внимания на окружающих, которые смотрели на нас, как на психов.

Глава 19

В огромном Беллегаррике было очень мало прямых улиц и высоких зданий. По городу уже разлетелось предупреждение о том, что мы вышли, и улицы были заполнены велосипедистами и пешеходами. Никто, казалось, не обращал на нас внимания, но через каждые десять минут рядом с нами тормозил велосипедист и сообщал последние новости о диспозиции противника. Это позволяло легко обходить заслоны, уклоняться от встреч с патрулями и в то же время знакомиться с городом — очень чистым, уютным, с широкой рекой, пересекающей его посередине. Мы перешли через нее по мосту, рискуя попасть на глаза нашим недругам, и углубились в жилой район на том берегу. Чем дальше мы уходили от реки, тем меньше становились дома, шире сады; к полудню мы пересекли черту города.

— Остановимся, пожалуй, — сказал я. Усталость давала себя знать, и ныли ушибы. — Можно где-нибудь здесь отсидеться до вечера?

— Выбирайте — сказал Стирнер, обводя взглядом окружающие дома. — В любом из этих домов вы — желанный гость.

Я молча показал на ближайший деревянный коттедж с белыми оконными рамами, обсаженный цветочными клумбами. При нашем приближении отворилась входная дверь, и молодые хозяева хором воскликнули:

— Входите, входите! Вы как раз к обеду!

Это было очень кстати. После легиона самоприготовляющихся колбас, поглощенных нами в полете, домашняя еда показалась восхитительной. Хозяева с одобрением смотрели, как мы с Мортоном уписываем ее за обе щеки. А отменное вино, бутыль которого они поставили на стол, было выше всяческих похвал.

— Огромное вам спасибо, — поблагодарил я молодых людей. — Поистине, вы спасли нам жизнь. Спасибо также индивидуальному мютюэлизму, приверженцами которого, насколько мне известно, вы являетесь, — все, кроме Мортона, согласно закивали, — и о котором, к стыду моему, я ничего не слыхал, пока не посетил вашу чудесную планету. Хотелось бы узнать о нем побольше.

Все оглянулись на библиотекаря Грин. Она выпрямилась.

— Индивидуальный мютюэлизм — это не просто философия. Это также политическая система и образ жизни. Подробно все рассказано в книге его создателя, Марка Четвертого. — Она показала том в кожаном переплете, стоявший на книжной полке. — Вы найдете ее в каждом доме на Чоджеки, как и портрет Марка Четвертого, учителя, которому мы будем благодарны до конца наших дней.

Я посмотрел на портрет, висящий на стене, и выпучил глаза. Мортон не сдержал возгласа изумления.

— Но ведь это же робот! — сказал он.

— Не робот, а разумная машина, поправила Грин. — Один из первых в истории искусственных интеллектов. Марк Первый был технически несовершенен, да и Марк второй…

— А, четвертая марка, — догадался я. — То есть, четвертая модель.

— Вы правы. Четвертая модель, но первый совершенный искусственный разум. День, когда включили Марка Четвертого, был воистину историческим. Среди присутствовавших при этом был молодой ученый по имени Тод Э’Бауй. Он подробно описал это событие в «Историческом трактате о некоторых наблюдениях за созданием искусственного разума», с подзаголовком «Гальванизация познания».

Стирнер встал, подошел к книжной полке, взял тонкую книжку, нашел нужную страницу и прочел вслух:

— «Многовековые поиски, упорный труд многих поколений наконец-то увенчались успехом. Наступил драматический момент кульминации. Установлен последний блок, и я нажимаю кнопку. Как все-таки прозаичны слова, которыми приходится рассказывать о самом, — быть может, важном моменте в истории человечества! Я нажимаю кнопку, и загорается лампочка — аппарат работает! Мы больше не одиноки во Вселенной! Плечом к плечу с нами встал иной разум!»

Мы дожидаемся, пока система контроля проверит исправность всех цепей. Наконец, экран вспыхивает, и на нем появляются исторические слова:

«Я СУЩЕСТВУЮ. СЛЕДОВАТЕЛЬНО, Я МЫСЛЮ»

Наступило благоговейное молчание. Мне казалось, будто я нахожусь в церкви. Бог-машина? Почему бы и нет? Кого только не обожествляли люди за многие века своего существования.

Я потягивал вино. Чувствуя, что никто не решается нарушить тишины, я спросил:

— У вас нет военных и полицейских. Мне это по душе, потому что я натерпелся и от тех, и от других. Но как вы поступаете, когда кто-то нарушает закон?

— У нас нет законов, которые можно нарушить, — ответил Стирнер, и окружающие согласно закивали. — Вас, наверняка учили, что законы — плоды мудрости ваших предков. Мы считаем иначе: законы — плоды не мудрости, а страстей: робости, зависти и амбиций. Обо всем этом написано здесь, в этой книге, которую вам обязательно нужно прочесть.

Он снял с полки книгу. Хозяин дома взял ее из рук Стирнера и протянул мне.

— Сделайте милость, примите наш скромный подарок.

— Спасибо, спасибо. — Прикинув ее вес, я попытался изобразить на лице искреннюю благодарность.

— Надеюсь, вы ознакомитесь с ней на досуге, — сказал Стирнер. — Вкратце наша история такова. Марк Четвертый ответил на великое множество вопросов. Его мудрые, взвешенные советы использовались в науке, коммерции и многих других областях человеческой деятельности. Иное дело — область политики, хотя Марк вобрал в себя информацию с политической жизни общества на всем протяжении его истории. На это ушли многие месяцы, даже годы. Собрав необходимые сведения, Марк занялся прогнозированием будущего. Результатом его трудов явилась книга, которую вы держите в руках. Изучая политику людей, Марк узнал о них много дурного, и решил принять разумные меры предосторожности Он подключился ко всем банкам данных и загрузил в них текст книги, и кроме того, дал приказ компьютеру почтовой службы разослать по всем адресам экземпляры книги. Впоследствии Марк извинился за этот вынужденный шаг и предложил возместить затраты на тиражирование своего весьма объемистого труда.

Он оказался нрав в своих опасениях. Ни один политик во Вселенной не принял его теории. Предпринимались попытки скомпрометировать индивидуальный мютюэлизм и его адептов. Но Марк Четвертый знал: как бы ни пытались власть имущие опорочить его учение, найдутся люди, которые поймут его и поверят ему. До чего же мудра была эта разумная машина! Люди, постигшие философию Марка, уверовавшие в ее истинность, были отнюдь не глупы. Они понимали: воплотить в жизнь идеи Учителя будет совсем не просто. Неразумно, утверждал Марк, отдавать свою свободу государству. Справедливо и обратное: ни одно государство добровольно не отпустит граждан на свободу.

За сим последовали годы репрессий. Те, кто завидовал нашей свободе сумели уничтожить большую часть экземпляров книг Марка. Многие вольнодумцы не выдержали гонений и отреклись от своей веры. Самые стойкие бежали сюда, на Чоджеки, и разорвали связи с родными мирами. чтобы построить общество, где ИМ — индивидуальный мютюэлизм — будет нормой жизни; где мир и счастье воцарятся навеки.

— Или, по крайней мере, до вторжения армии Невенкебла, — мрачно сказал я.

Стирнер засмеялся.

— Не горюйте, мой друг, ведь мы же не горюем. Нас, конечно, ошеломило вторжение, да и как иначе — ведь мы столетиями не знали войн. Но мы свято верим в ИМ, и вера дает нам смелость и мужество. Мы с честью выдержим это испытание. Кто знает — возможно, нам удастся отблагодарить великого Учителя, распространив веру на другие, менее счастливые планеты.

— Я бы не спешил это делать. Не других планетах много негодников, которые скорее сожрут вас заживо, чем уверуют в ИМ. Сначала надо избавиться от вояк, севших вам на шею. У вас не найдется обезболивающего? — обратился я к хозяевам, — Не хочется вас затруднять, но меня били ногами профессионалы.

Сказав это, я закрыл глаза, чтобы минутку отдохнуть. Это помогло — открыв их, я почувствовал себя превосходно. Но за окнами почему-то было темно. Надо мной стоял незнакомец со шприцем в руке.

— Ты отключился, — пояснил Мортон. — Все перепугались и послали за доктором Лумом.

— Небольшое сотрясение мозга, — констатировал врач. — Два треснувших ребра. Я ввел вам обезболивающие и стимулятор, поскольку нынче ночью, как мне сказали, вам предстоит путешествие. Но могу его нейтрализовать, если угодно.

— Не надо, доктор. Вы сделали именно то, о чем бы я сам вас вопросил, будь я в сознании. Когда перестанут действовать лекарства?

— О, не беспокойтесь. Я буду рядом до полного вашего выздоровления.

— Вы меня не поняли. Мне придется очень быстро идти. Причем скрытно, и возможно, долго.

Лум улыбнулся.

— По-видимому, это вы меня не поняли. Я буду вас сопровождать, куда бы вы ни направились. Любой из нас окажет вам любую помощь.

— Этого требует ИМ?

— Совершенно верно. Что будем делать теперь?

— Пойдем пешком. Никаких машин. У военных есть приборы для обнаружения движущегося транспорта.

— А как насчет приборов для обнаружения людей? — спросил Стирнер. — Наверняка военные ими тоже располагают.

— Да, но человеческое тело — незначительный источник тепла его трудно отличить от животных.

— А также от других человеческих тел, — подхватил Лум, сообразительный, как все хорошие врачи, — Наверное, для маскировки следует разослать в разных направлениях побольше пешеходов?

— Неплохо бы, — кивнул я. — Но как это сделать?

— Очень просто. Я выйду на улицу и поговорю с первым встречным. Сразу после этого можно будет идти на электростанцию.

— А мы успеем добраться туда затемно?

— Вполне, — ответил Стирнер. — Разумеется, вы вправе не посвящать нас в свой замысел, но если бы мы имели о нем некоторое представление, то смогли бы, наверное, чем-нибудь помочь.

Очевидно, от усталости и побоев у меня плохо работала голова. Я забыл рассказать своим добровольным помощникам о том, как намерен воспользоваться их услугами, а ведь это невежливо.

— Прошу прощения, я злоупотребляю вашим гостеприимством. Дело вот в чем. С тех пор, как ваши предки подверглись гонениям за веру и бежали сюда, человечество маленько поумнело. Или повзрослело. Или стало культурнее. Есть, конечно, и исключения, подобные головорезам, что напали на вашу славную планету. Но почти везде люди живут в мире. Они создали Космическую Лигу, которая следит за очагами напряженности, налаживает связи с заново открытыми планетами и тому подобное. Представители этой Лиги снабдили меня устройством для связи. По причинам, слишком сложным, чтобы их объяснять, это устройство замаскировано под птицу. Я спрятал его на электростанции.

Стирнер нахмурился.

— Если Лига намерена прибегнуть к насилию, мы вынуждены отказаться от ее помощи.

— Не беспокойтесь, Лига против любого насилия.

— В таком случае, нет проблем. Что от нас требуется?

— Проводите меня до электростанции, только и всего. Остальное я сделаю сам. Пойдем втроем: вы, я и добрый доктор Лум. Нам понадобятся еда и питье в дорогу.

— Ты забыл обо мне, — сказал Мортон.

— Нет, не забыл. Ты вырвался из армии, вот и держись от нее подальше. Я обойдусь своими силами. Надеюсь, никто не готовит мне теплую встречу. Оставайся здесь, побеседуй с Шарлей, — думаю, это не потребует от тебя особых усилий. Постарайся узнать побольше. Завтра ночью я вернусь.

— Я охотно расскажу вам об индивидуальном мютюэлизме, — сказала Шарла медовым голосом. Мортон расплылся в улыбке и даже не заметил, как мы ушли.

Несмотря на седину, Стирнер годился в марафонцы. Доктор Лум был ему под стать, а мне (благодаря стимулятору) казалось, что если я сильно замашу руками, то оторвусь от земли и полечу. Мы шагали по грунтовой дороге, потом по лугу, где темные животные уступали нам дорогу. Через несколько часов огни города остались далеко позади, а впереди выросли черные горы, упирающиеся вершинами в безлунное, звездное небо. Стирнер предложил передохнуть, и мы уселись на траву под деревом.

— Здесь мы оставим припасы, так что советую поесть, — сказал он.

— Мы уже близко?

— Да. Неподалеку отсюда вход в дренажный туннель. В это время года там нет воды. Туннель выведет нас на берег реки возле электростанции.

— Замечательно. Сколько часов до рассвета?

— Минимум четыре.

— Прекрасно. Отдохнем немного, а потом доктор сделает мне укол—другой, и пойдем дальше.

— Но вам станет плохо после того, как прекратится действие стимулятора, — сказал Лум с тревогой в голосе.

— Это пустяки по сравнению с тем, что может произойти, если мне не удастся выкрасть птицу.

Мы наелись и напились, затем доктор спрятал в ветвях дерева наши припасы, сделал мне укол, и мы пошли дальше. Я был полон сил и боролся с желанием насвистывать и бежать вприпрыжку. Вскоре мы оказались у входа в туннель.

— А там не могло спрятаться какое-нибудь опасное животное?

— Маловероятно, — ответил Стирнер. — Совсем недавно кончился дождливый сезон.

— К тому же, — добавил Лум, — на этом континенте нет опасных животных.

— Кроме тех, с которыми я сюда прилетел.

Мы вошли в темноту, ступая в невидимые лужи, касаясь пальцами осклизлых стен туннеля. Пока мы пробирались по нему, наши глаза настолько привыкли к темноте, что пятно звездного неба в конце показалось нам светло-серым.

— А теперь молчок, — прошептал я. — Я скоро вернусь.

Осторожно высунув голову из туннеля, я увидел внизу реку. Бесшумно вскарабкался на обрыв и раздвинул траву. Метрах в двадцати, у входа в здание, стояла командирская машина.

Я тенью метнулся к ней и забрался на заднее сиденье. Ящик со спиртным был на месте. Прекрасно! Я вытащил фляги и поднял второе дно.

Пусто!

В этот миг за моей спиной распахнулась дверь. Я обернулся. В глаза ударил свет.

На пороге стоял сержант Блох с птицей в руке.

— Не ее ли ищете, капитан?

Я перевел взгляд с птицы на пистолет, нацеленный мне в лоб, и не нашел, что ответить.

Глава 20

— Капитан, вы — беглый преступник. — Сержант улыбался, довольный собой. Я по-прежнему не находил слов. — Сюда прилетела военная полиция, забрала ваше барахло. А когда вертолет улетел, я вспомнил, как вы нянчились со своими фляжками. Я-то думал, вы боитесь за свое любимое пойло, а потом смекнул: что-то тут не так. Когда нам сказали, что вы — инопланетный шпион, я решил порыться в машине и нашел эту птичку с начинкой. Уже собирался доложить кому следует, но тут узнал, что вы сбежали, и подумал: постерегу-ка я птичку, вдруг вы за ней вернетесь. Так оно и вышло. Ну что ж, пойдем потихоньку? Только ручки держите на виду, а рыпаться не советую.

Выбора у меня не было, но мозги уже зашевелились, оправляясь от потрясения.

— Сержант, я бы хотел получить обратно птицу.

— Уж в чем в чем, а в этом я не сомневаюсь. Но с какой стати я ее отдам?

— Чтобы предотвратить кровопролитие. С ее помощью я свяжусь с флотом Лиги.

— Плевать мне на кровопролитие. — С его лица исчезла улыбка, а в голосе зазвучала жестокость, которой прежде я за ним не замечал. — Я солдат, а вы — шпион. Я сдам полиции вас и вашу дерьмовую птицу. Сами понимаете, как это скажется на моей карьере.

— Подумайте о тысячах ни в чем не повинных, безоружных людей! Неужели какая-то жалкая карьера вам дороже чистой совести?

— Дороже, клянусь всеми своими потрохами.

Я хотел было высказать все, что о нем думаю, но воздержался. Этим делу не поможешь.

— Сержант, вы берете взятки?

— Нет.

— Я говорю не о мелкой взятке. Предлагаю десять тысяч в кредитках Лиги. Поможете сорвать вторжение — они ваши. Подумайте хорошенько. Кредитки Лиги — твердая валюта.

— А какая гарантия, что я их получу?

— Мое слово.

— Слово шпиона! Что десять тысяч, что десять миллионов — шпионам верить нельзя.

Я улови быстрое движение за его спиной и услышал смачный удар. Сержант рухнул наземь. Я быстро нагнулся, чтобы завладеть его оружием.

— Куда?! Стой где стоишь.

Я поднял глаза. Бывший капрал, а ныне рядовой Аспайя держал меня на мушке.

— Так вот почему он торчал здесь всю ночь. — Щеря в улыбке кривые зубы, Аспайя убрал пистолет в кобуру и сообщил: — Я беру взятки, но десять тысяч мало. Двадцать.

Я показал на птицу.

— Отпусти меня с этой штукой и по возвращении домой получишь тридцать тысяч в надежных кредитках Лиги. Даю слово.

— Мой серийный номер — 32959727. В армии много Аспайя.

Он ушел. Я тоже не стал задерживаться, рассудив, что довольно с меня ночных свиданий. Схватил птицу под мышку и помчался к реке.

— Скорее в туннель! — крикнул я своим спутникам. Силы вдруг покинули меня, уколы больше не действовали. — Бежим, пока не поднялся переполох.

Мы скрылись в туннеле и выбрались из него посреди поля. Потом, должно быть, я упал, потому что вдруг обнаружил, что лежу в лесу. День уже наступил.

— Птица! — испуганно воскликнул я, озираясь.

— Здесь, — ответил Стирнер. — Вы потеряли сознание, и мы вас несли по очереди. Доктор решил, что вам необходимо отдохнуть, поскольку новая доза стимулятора может отразиться на вашем здоровье. Не волнуйтесь, здесь неподалеку укрытие, и скоро мы туда переберемся.

Схватив в охапку птицу, я недоумевающе покачал головой.

— Непостижимый вы народ. Однако спасибо. Солдаты далеко?

— Мы не слышали погони, но решили дождаться темноты. Здесь мы в безопасности. Если начнут обыскивать лес, перейдем в укрытие.

— Это хорошо. Ночью на электростанции я кое-кого повстречал, и теперь нас вовсю ищут. Как бы там ни было, доведем дело до конца.

Я со стоном уселся, и доктор приблизился со шприцем в руке.

— Это обезболивающее, — пояснил он. — Возбуждающие средства пока противопоказаны.

— Доктор, вы гений.

Черная птица, свесив голову, покоилась в моих руках. От нее пахло ракетным топливом. Я дважды нажал на клюв. Птица открыла глаза.

— Говорит капитан Варод, — произнесла она и опрокинулась кверху лапками. — В зобу птицы есть панель управления. Открой ее.

— Сколько световых лет до него, а все командует, — проворчал я, ощупывая грудку птицы. Стирнер и врач следили за мной, тараща глаза. Я нашел кнопочку, нажал, и откинулась покрытая перьями дверца, за которой поблескивала панель управления. Видимо, эта кнопка снова включила птицу, так как из нее посыпались новые указания.

— Установи на шкалах координаты светила и координаты планеты. Обозначения должны соответствовать действующему в настоящее время галактическому коду.

Я заскрежетал зубами.

— Откуда я их возьму?!

— Если это невозможно, поставь на предел регулятор мощности передачи и нажми кнопку включения.

Я сделал, как сказала птица, и отступил на шаг. Птица задрожала и заверещала. Из широко раскрытого клюва появилась тонкая антенна. Когда она выдвинулась на два фута, у птицы загорелись глаза. Антенна загудела, затем птичьи глаза потухли. Антенна медленно втянулась в клюв.

— Очень интересно, — заметил доктор Лум. — Вы можете что-нибудь объяснить?

— Нет. Наверное, эта дурацкая птица может.

— Объясняю, — каркнула птица — Поскольку на панели не установлены координаты этой планеты, я не могу вести передачу на ССВ. Для ССВ-свя-зи необходимо точно направить луч. Поэтому пришлось отправить сигнал на обычных радиоволнах. Как только радиостанции Лиги получат сигнал, будет; установлено направление на источник и начнется передача на ССВ.

— Если к тому времени тебя никто не раздавит! — заорал я и поднял ногу. Но доктор удержал меня. Птица еще не договорила.

— Я выключаюсь — необходимо беречь энергию. Ты должен находиться рядом с радиостанцией, чтобы не пропустить вызов на ССВ.

— Находиться рядом! — закричал я. — Хорошо, я попрошу, чтобы тебя положили ко мне в гроб! — Поймав укоризненные взгляды Стирнера и Лума, я утихомирился. — Простите, я погорячился. На то есть основания.

— Слишком большое расстояние, да? — спросил Стирнер.

— Да, — буркнул я, вспомнив, что он инженер. — ССВ — это сверхсветовые волны, межзвездное расстояние для них пустяк. Но обычные радиоволны движутся со скоростью света. Далеко отсюда до ближайшей звезды?

— Три целых две десятых светового года.

— Замечательно! Один шанс на миллион, что неподалеку от звезды окажется станция Лиги, но даже в этом случае пройдет три года А может пройти и десять лет, и двадцать, и пятьсот. До той поры даже косточки наши сгниют.

— Вам не в чем себя винить, — сказал врач. — Вы сделали все, что могли.

— Ну конечно, доктор. Я всегда играю до конца, поскольку не люблю проигрывать.

— Я вас очень уважаю — у вас огромное самообладание.

— Не самообладание это, а всего лишь поза. Вы не забыли на дереве флягу с водой?

— Не забыл, держите.

Я уселся под деревом, глотнул воды и отпихнул умолкшую птицу. И задумался. Потом вздохнул.

— Выход, конечно, есть. Но далеко не простой. Придется мне проникнуть на один из кораблей. Заберусь в радиорубку и определю координаты.

— Наверное, это очень опасно, — сказал Стирнер. Я глухо рассмеялся.

— Не просто опасно — самоубийственно… — Издалека донесся крик, и я умолк.

— Ищут вас, — сказал Стирнер, помогая мне встать. — Надо уходить.

Доктор подхватил меня с другой стороны — и очень своевременно, иначе бы я свалился. К счастью, идти было недалеко — до опушки леса. Прячась за деревьями, мы разглядывали мирный сельский пейзаж. Поле пересекал ряд опор высоковольтной линии, между ними провисали тяжелые провода. Линия обрывалась неподалеку от нас.

— Здесь провода уходят под землю, — пояснил Стирнер, показывая на массивное бетонное сооружение.

— Чего и нам желаю. — Я показал на цепь солдат.

— Не волнуйтесь, они нас не заметят. Бежим.

— Мы выбежали из леса и распластались на бетонной стене рядом с красной металлической дверью, украшенной черепами и скрещенными костями — предупреждением о мгновенной смерти. Все это не испугало Стирнера, быстро набравшего на замке нужный код. Тяжелая дверь распахнулась, мы торопливо вошли и закрыли ее за собой.

— А вдруг они захотят сюда заглянуть? — спросил я, осматривая ярко освещенную комнату. Впрочем, смотреть было не на что, кроме толстого кабеля, идущего от потолка к полу.

— Не получится. Дверь очень прочна, косяк вмурован в стену. Да и зачем им это?

Думать над этим вопросом я не мог — мне было очень плохо. Я сел, потом лег, потом на секунду закрыл глаза.

И проснулся от мерзкого, как дыхание свинодикобраза, привкуса во рту.

— Йик… — икнул я.

— Очень рад, что вы поспали. — сказал доктор, тут же, вонзая мне в руку иглу. — Отдых — лучшее лекарство. Этот укол окончательно снимет усталость и боль.

— Надолго я вырубился?

— На весь день, — сказал Стирнер. — Уже поздний вечер, солдаты давно ушли. Мы вас собрались уже будить. Воды?

Я высосал полфляги и потянулся. Мне было гораздо лучше. Я встал на ноги и заметил, что не качаюсь. Пора идти. Доктор нахмурился.

— Надо бы подождать, пока укол подействует.

— Спасибо, подействует в дороге. Нас долго не было в городе, и я начинаю волноваться.

Ходьба окончательно меня исцелила В лесу было тихо и покойно, и мы могли разговаривать без опаски. Стирнер пружинисто шагал, врач поглядывал на меня и вскоре попросил остановиться, чтобы вложить мне в ладонь диагностический прибор. Отклонений от нормы он не обнаружил, и мы пошли дальше. Погруженный в свои мысли, я даже не заметил, как мы добрались до города. Едва я увидел впереди здания, ко мне вернулись все дурные предчувствия.

Еще затемно мы тихо пробрались вдоль таборов к коттеджу, где нас ждал Мортон.

— Ты принес птицу! — обрадовался он.

Я кивнул, бросил ее на кушетку и рухнул рядом.

— Да, ко толку от этого мало. Дело в том, что прибытие помощи откладывается на неопределенный срок. Пришлось вызвать ее по обычному радио.

— Да, действительно, это очень плохо, — сразу приуныл Мортон. — А тут, пока вас не было, стали брать заложников. Зеннор выступил по телевидению — сказал, что будет расстреливать их по одному, пока горожане не вернутся к работе. Первого обещал расстрелять на рассвете, затем через каждые десять минут… — у него задрожал голос. — Когда солдаты подошли к дому Шарлы, хозяева вышли им навстречу. Сдались, чтобы спасти меня. Теперь они заложники и ждут смерти!

Глава 21

— Этого не может быть! — сказал доктор, ошарашенный, но спокойный. — Человеческие существа просто на способны на такое!

— Заблуждаетесь! — воскликнул я, нервно расхаживая по комнате. — Может, человеческие существа и неспособны на такое, зато звери вроде Зеннора… Впрочем, виноват — Зеннор хуже любого зверя. Но я уверен, что все кончится благополучно. Ваши люди, наверное, уже взялись за дело. Правда, Стирнер?

— Нет. Если вы постигли основные идеи индивидуального мютюэлизма, то должны понимать, что каждый человек — это отдельная и цельная сущность, отвечающая только за себя. Чтобы с ней ни делал Зеннор, к другим это отношения не имеет.

— Вот и Зеннор так считает.

— В таком случае, он ошибается.

Я взвыл и вырвал из чуба клок волос. Что за чертовщина?!

— Посмотрим на это под другим углом. Если вы не спасете заложников, то их смерть будет на вашей совести.

— Зато, поддавшись на провокации Зеннора, я тем самым покажу, что мои действия зависят от его воли. И тогда — конец индивидуальному мютюэлизму. Нет, мы выбираем пассивное сопротивление. Никто не сможет запугать нас или подчинить себе…

— Но сможет убить.

— Да, — мрачно кивнул он. — Если Зеннор будет стоять на своем, некоторые из нас погибнут. Но смерть — это тоже самозащита. Можно ли заставить человека работать, убив его?

— Я понял идею, но не скажу, что она мне по душе, — надо найти менее болезненный выход. Чего от вас требует Зеннор?

— Слишком многого, — ответил Стирнер. — Сначала он хотел, чтобы возобновилось снабжение электроэнергией здания, занятого военными. Потом ему понадобились регулярные поставки продовольствия. За это он обещал отпустить заложников.

— Это невыполнимо, — вздохнул доктор Лум. — Ничего они не получат, поскольку ничего не хотят дать взамен за электроэнергию. То же касается и продовольствия. Рынки пусты, так как фермеры перестали возить в город продукты.

— Но чем же тогда питаются горожане? — удивился я.

— Сами ходят на фермы. Город опустел почти на треть.

— Как опустел? Куда девались жители?

— Куда пожелали. — Стирнер улыбнулся, глядя на мою изумленную физиономию. — Я вижу, вы совершенно не представляете, как действует наша экономика. Попробую объяснить на простейшем примере. Возьмем фермера Он производит сельскохозяйственную продукцию, обеспечивай себя всем необходимым.

— Так уж и всем? — усомнился я. — А если ему понадобятся новые башмаки?

— Он пойдет к башмачнику и выменяет обувь на еду.

— Бартер! — воскликнул Мортон. — Самая примитивная экономическая система. Но для современного технологизированного общества она неприемлема… — Он запнулся, обводя взглядом комнату. Стирнер снова улыбнулся.

— Разумеется, неприемлема. Но индивидуальный мютюэлизм не сводится к бартеру. Индивидуум добровольно объединяется с другими индивидуумами для производства промышленные изделий, или, скажем, строительства домов. За каждый час работы он получает вирр.

— Что получает?

— Трудочас. За вирр он может получить определенные товары и услуги.

— Короче говоря, вирры — это деньги, — заключил Мортон. — А деньги — это капитализм. Значит, ваше общество — капиталистическое.

— Боюсь, что нет. Индивидуальный мютюэлизм — это не капитализм, не коммунизм, не социализм, не вегетарианизм и даже не жуткий монетаризм, погубивший множество технологизированных цивилизаций. Я знаком с этими терминами по трудам Марка Четвертого. Физически вирр не существует, в отличие от редких металлов или морских раковин. Его нельзя вложить в дело, и с него нельзя получить прибыль. В этом — главное отличие вирра от валюты. Поэтому у нас нет банков в привычном смысле этого слова — в них нечего вкладывать.

В голове у меня все перепуталось.

— Минуточку, минуточку. Я видел на улице автомобили. На какие средства они приобретены?

— Денег не нужно, — мягко ответил Стирнер. — Если вам понадобился автомобиль, идите к тем, кто их производит. Пока будете пользоваться — будете платить, вернете — перестанете платить. Главный принцип индивидуального мютюэлизма: каждому — по потребностям, от каждого — по способностям для общего блага.

— Нельзя ли пояснить? — Я налил себе вина и залпом осушил бокал, надеясь, что спиртное прочистит мозги.

— С удовольствием. Когда-то я читал — и дрожал от негодования! — о философии под названием «трудовая этика». Дескать, индивидуум обязан трудиться в поте лица, чтобы добывать элементарные средства к существованию. По мере совершенствования технологий, все больше людей вытесняется из производства машинами. Удел безработных — быть брошенными на произвол судьбы, голодать и подвергаться гонениям, как преступники. Зато обладатели капитала, как утверждает эта лицемерная доктрина, не обязаны трудиться. Достаточно, если они будут увеличивать капиталы и присматривать за нищими. Ужасно? Ужасно. Иное дело — мютюэлизм. Чем больше всего производится, тем богаче общество, тем выше стоимость вирра.

До меня начало доходить.

— Еще один вопрос. Если стоимость вирра растет, то за ту же зарплату индивидуум может работать меньше?

— Именно так.

— Значит, сорокачетырехчасовая рабочая неделя становится не нужна. Сколько часов индивидуум должен работать, чтобы не помереть с голоду?

— Два часа в неделю обеспечат ему скромный кров, еду и одежду.

— Я хочу здесь поселиться, — тихо сказал Мортон.

Я понимающе кивнул — и замер, чтобы не спугнуть заскочившую в голову идею. Цап! Я ухватил ее за хвост. Неплохо. Стоит попробовать. Но попозже, сначала надо позаботиться о заложниках..

— Скоро рассвет. Мне очень понравилась ваша лекция, Стирнер, большое спасибо. Теперь я знаю об индивидуальном мютюэлизме намного больше, чем прежде. Во всяком случае, достаточно, чтобы сформулировать вопрос: как вы поступаете в чрезвычайных обстоятельствах? В случае наводнения, например, или прорыва плотины? Иными словами — в случае катастрофы, угрожающей не индивидууму, а коллективу.

Доктор шагнул вперед и поднял указательный палец.

— Хороший вопрос! Великолепный вопрос! — Он взял с полки толстый том. — Ответ на него — здесь! Марк Четвертый учел эту ситуацию. Вот что он пишет: «…Пассивное сопротивление — ваше единственное оружие. Но ни в коем случае не насилие. Но пока вы создаете самое ненасильственное государство, индивидуумы, считающие насилие нормой, будут применять его по отношению к вам. Запомните: мертвые не принесут пользы обществу, исповедующему индивидуальный мютюэлизм. Пока не пришел день полного освобождения, вы должны сосуществовать с другими. Вы можете покинуть их, но они могут пойти за вами и навязать вам свое присутствие В этом случае вы и вам подобные должны относиться к исходящему от них насилию как к стихийному бедствию, например, извержению вулкана илр урагану. Интеллигентный человек не станет обсуждать с раскаленной лавой вопросы этики, а отойдет подальше; не будет читать мораль ветру а найдет укрытие от него.»

Захлопнув книгу, доктор Лум снова торжественно поднял палец.

— Мы спасены! Марк Четвертый предвидел наше несчастье и оставил необходимые наставления!

— Действительно, — с энтузиазмом подтвердил Стирнер. — Пойду пере дам всем остальным. — Он выскочил за дверь.

Я только рот раскрыл, проводив его взглядом. То, что вертелось у меня на языке, высказал Мортон:

— Что-то я не пойму, к чему клонит этот ваш Марк Четвертый.

— Марк Четвертый — сама ясность, — назидательно ответил доктор Лум. Ясность и мудрость! Не подчинившись Зеннору, мы обречем себя на смерть. Поэтому мы подчинимся — и уйдем.

— Теперь я ничего не понял, — сказал я.

— Мы пустим ток и откроем рынки. Захватчики получат продукты, некоторые фермеры заработают полноценные вирры, ведь они будут спасать народ от стихийного бедствия. Зато другие не будут работать, поставки продовольствия для нужд города прекратятся. По мере уменьшения запасов провизии ускорится отток населения. Исчезнет нужда электричестве, и с электростанции уйдет обслуживающий персонал. Скоро в городе останутся только солдаты.

— Похоже, вы верите в то, что говорите. Видимо, я недооценивал вашу приверженность. Позвольте еще один вопрос. Теоретический.

— Теоретические вопросы — самые лучшие вопросы!

— Вы правы. Допустим, я прихожу в далекий город и прошу работу. Мне не откажут?

— Разумеется, нет! Это же основной принцип индивидуального мютюэлизма.

— А вдруг там просто не найдется работы?

— Такого быть не может. Вспомните, мы говорили о растущей покупательской способности вирра Теоретически, чем она выше, тем меньше часов уходит на отрабатывание элементарных благ. Придет время, когда нескольких секунд в неделю будет достаточно…

— Спасибо, понял. Еще один-единственный вопросик. Если какой-нибудь солдат вдруг уйдет из армии…

— Он имеет на это полное право!

— Да, но его начальство придерживается иного мнения. Но допустим, он пришел в далекий город, нашел работу, встретил девушку и все такое… Это возможно?

— Возможно? Еще бы! На том и стоит индивидуальный мютюэлизм.

— Я так и думал, что ты так думаешь! — Мортон вскочил и восторженно хлопнул меня по спине.

— Вычеркнем офицеров и унтер-карьеристов. Все остальные — кто? Мобилизованные. Многие из них уклонялись от призыва Если дать им возможность разбрестись, Зеннор скоро останется без армии.

Тут распахнулась входная дверь, и я нырнул под стол. Но это вернулся ликующий Стирнер, а с ним — отпущенные заложники. Мортон бросился к Шарле и схватил ее за руку, а я не удержался от похвалы:

— Отличная работа, Стирнер.

— Я воспользовался телевизофоном, что стоит на той стороне улицы. Оплатил канал всеобщего оповещения и рассказал о нашем открытии. В тот же миг возобновилась подача электроэнергии, а затем Зеннор получил первую партию продовольствия. Он выполнил обещание и отпустил заложников.

— Должно быть, ой празднует победу. А знаете, что мы придумали в ваше отсутствие? Способ разгромить его в пух и прах. Даже в том случае, если не придет флот Лиги.

— Я воодушевлен, но не улавливаю суть.

— Все объясню, только давайте сначала выпьем за победу.

Эта идея пришлась по душе всем. Осушив бокалы, мы с Мортоном не без интереса выслушали песнь о том, как индивидуальный мютюэлизм избавляет человечество «от ига угнетения». Стихи были настолько же отвратительны, насколько хороша теория, хотя я не мог не оценить героических усилий автора, пытавшегося найти рифму к «индивидуальному мютюэлизму». Впрочем времени я зря не терял, приводя в порядок мысли. Поэтому, когда песня кончилась и певцы потянулись за бокалами, чтобы промочить горло, я взял слово.

— Люди добрые, я считаю своим долгом рассказать вам о толпе головорезов в мундирах, захвативших вашу прекрасную планету. Такая толпа, да будет вам известно, называется армией. Армия произошла на заре развития человечества, когда физическая сила была средством выживания. Ген воинственности оказался стойким. Дикари, защищавшие свои семьи от врагов, передавали этот ген детям. Впоследствии он вызвал великое множество бед, и вы сами имеете шанс в этом убедиться. Истребив опасных животных, люди стали уничтожать друг друга. Должен со стыдом признать, что мы, люди — единственная форма жизни, уничтожающая себе подобных организованно и методично. Последнее достижение гена воинственности — армия. Наверху стоят старики, так называемые офицеры. Они практически ничего не делают, только командуют. Внизу — солдаты, выполняющие приказы. Между солдатами и офицерами — прослойка унтер-офицеров, отвечающих за выполнение приказов. Нам с вами особо интересен тот факт, что солдаты мобилизованы и многие из них всячески пытались увильнуть от мобилизации.

Мне пришлось объяснить, что такое мобилизация. Когда улеглось возмущение, я продолжал:

— Меня радует ваша реакция. Как вы считаете, среди вас найдутся желающие помогать несчастным молодым людям, не получая за это никаких вирров?

— Это наш долг, — ответил доктор, и остальные дружно кивнули. — Все равно что спасти утопающего.

— Вот и замечательно. Давайте разучим еще одно словечко…

— Можно, я угадаю? — спросил Мортон.

Я кивнул.

— Дезертирство!

— Правильно!

Глава 22

Вскоре энтузиазм угас. Стирнер предложил дать нам выспаться, а затем продолжить собрание. Меня отвели в небольшую комнату, где над мягкой постелью висел портрет Марка Четвертого. Глотнув напоследок винца, я отключился.

Вечером я собрал воедино рудименты своего плана и сказал команде:

— Сначала попробуем сами. Если получится, научим остальных. Сегодня же я пойду в одну из харчевен, или как они здесь называются… подсяду к какому-нибудь солдату и заведу с ним дружескую беседу. Вы, Стирнер, будете сидеть за соседним столиком или неподалеку от соседнего столика. Я пересажу солдата поближе к вам, чтобы вы могли слышать наш разговор. Шарла тоже будет с вами — она ваша дочь.

— Ошибаетесь. Шарла мне не дочь.

— Разумеется, но сегодня пусть будет дочерью. Понарошку. У вас есть театр?

— Ну, конечно. Сказать по правде, в юности я увлекался сценическим искусством, пока не открыл для себя прелести электротехники. Даже играл заглавные роли в классических пьесах. Как это, дайте припомнить… «Жить, или не жить…»

— Замечательно! Великолепно! Я счастлив, что среди нас есть опытный актер. Сегодня вы сыграете роль отца Шарлы. Если в точности выполните мои инструкции, все получится. Дельце-то пустяковое, яблочко, как говорится, созрело и готово упасть к нам в руки.

— А мне что делать? — спросил Мортон. — Ты говорил, что на этот раз я понадоблюсь.

— А как же! Тебе поручается важная работа — записывать на пленку нашу беседу. Магнитофон не показывай, микрофон держи поближе к говорящим. Сможешь?

— Смогу!

Дождавшись темноты, мы вышли на улицу. Впереди шагали добровольцы из незнакомых нам горожан, проверяя, нет ли на пути застав или патрулей. Как только таковые обнаруживались, нам давали знать, и мы поспешно сворачивали. Прогулка оказалась довольно приятной, хоть нам и пришлось попетлять.

Был ранний вечер, тем не менее, вывески увеселительных заведений не горели. Стирнер вел нас в «Толстый фермер» — свою излюбленную харчевню. Там сидело несколько человек, но среди них — ни одного военного.

— Ты говорил, что солдатам выданы увольнительные и что они наведываются сюда. Что-то я их не вижу.

— Видимо, они перестали сюда заходить, потому что их не обслуживают.

— А почему их не обслуживают?

— Потому что они не платят.

— Похоже на правду. Но раз они захватчики, почему бы не потребовать, чтобы их обслужили.

— Стоит им потребовать, как все расходятся, а харчевня закрывается.

— Ясно. Ладно, все по местам. Пойду погляжу, нет ли кого на улице.

Стоя на тротуаре с незажженной сигарой в руке, я чувствовал себя едва ли не сутенером. К счастью, никто из прохожих не обращал на меня внимания.

Вскоре в поле моего зрения попали две невоенные фигуры в военной форме. Руки в карманах, кепи под неуставным углом — стыд и позор! Они подошли к «Толстому фермеру» и с тоской уставились в окно. Я приблизился к ним.

— Ребята, огоньку не найдется?

Оба подпрыгнули как ужаленные и разом повернулись ко мне.

— Ты по-нашему говоришь?! — воскликнул один из них.

— Да. Я горжусь своими лингвистическими способностями. Если помните, я спрашивал насчет огоньку.

— Я не курю.

— И правильно делаете, табак — яд. Но, может быть, у кого-нибудь из вас найдется зажигалка?

Солдаты отрицательно покачали головами, мрачно глядя на меня. Я поднял палец с таким видом, будто меня осенила спасительная идея.

— Вот что мы сделаем: зайдем в это милое заведение, и я попрошу у кого-нибудь прикурить. А потом мы с вами потолкуем за кружкой пива, и я попрактикуюсь в вашем языке. Не возражаете?

— Не выйдет. Как только мы закажем пива, харчевня закроется и все разойдутся.

— Это потому, что у вас нет вирров, местных денег, нашего всеобщего эквивалента. Зато у меня вирров куры не клюют. Идем, я угощаю.

Солдаты живо исчезли за дверью. Когда я вошел, они уже приплясывали от нетерпения возле стойки.

— Три кружки пива, — заказал я, бросая пластмассовый виррдиск Стирнера в прорезь на поверхности стойки. — Большие.

Пока робот-бармен, блестящий хромом и медью, с крышечками от бутылок вместо глаз, нес пиво, я получил обратно диск, служивший кредитной карточкой.

— Выпьем за армию, ребята! — торжественно сказал я, поднимая кружку. — Надеюсь, вы довольны карьерой, которую выбрали.

— Выбрали? Как бы не так — нас мобилизовали! Насильно затащили в армию. Мы прятались, ловчили, да все без толку, — заныли они, осушив кружки. — Что в ней хорошего, в армии? Муштровка, издевательство, вонючие начальники… Такую профессию разве выбирают добровольно?

— Разумеется, нет! Но кормят-то вас, надеюсь, сносно?

Я с наслаждением выслушал вопли и проклятия по адресу самоприготовляющейся колбасы и заказал пива Когда солдаты утопили носы в пене, я предложил:

— Я знаю, у вас только что был обед, но очень уж уютно смотрятся три свободных стула за столиком, где сидят пожилой джентельмен и милая птичка. Надеюсь, друзья, вы позволите угостить вас добрым бифштексом?

Ответом был частый топот сапог. Перед нами поставили тарелки, и мы их мигом подчистили, стараясь не чавкать, — с нами как-никак юная дама

Высосав по кружке пива, солдатики стали откровенно пялиться на Шарлу.

Пора было переходить ко второму этапу.

— Но если в армии не очень хорошо кормят, — сказал я, — то это, должно быть, компенсируется заботливым отношением сержантов к нижним чинам?

Сочувственно кивая и внутренне ухмыляясь, я выслушал поток жалоб на командиров, уборные, кухню и прочие прелести, столь любезные сердцу служивого человека. Затем я мигнул Стирнеру и откинулся на спинку стула.

— Простите, молодые люди с далекой планеты, что я вмешиваюсь, но мы с моей дочерью Шарлой поневоле слышали ваши слова Неужели возможно, чтобы человека против его желания заставляли служить в армии?

— Еще как возможно, папаша. Привет, Шарла. Ты когда-нибудь ходишь гулять с кем-нибудь еще, кроме отца?

— Да а очень часто. Я просто обожаю красивых молодых людей. Таких как вы.

Мы утонули в прозрачных озерах ее глаз и, побултыхавшись немного, вынырнули, чуть живые от любви. Стирнер что-то говорил солдатам, но они не слышали. Мне пришлось поставить большие кружки пива, чтобы заслонить Шарлу от вытаращенных глаз моих приятелей.

— Я искренне сочувствую вам, молодые люди. На нашей планете такое просто невообразимо. Подобное насилие противоречит нашим законам, которые утверждают, что никаких законов быть не должно. Но почему вы позволяете, чтобы с вами так обращались?

— Нету выбора, папаша. Нас держат за колючей проволокой, с нас глаз не спускают днем и ночью, кто бежит, в того стреляют, а кого ловят, ставят к стенке. Да и бежать некуда, и спрятаться негде.

Он тяжко вздохнул. По щеке его друга сбежала слеза.

— Н-да, — произнес Стирнер. — У нас такое невозможно. Тут нет колючей проволоки, и никто не стал бы за вами следить, и уж тем более расстреливать. В нашей огромной стране любой готов помочь человеку, попавшему в беду.

Солдаты подались вперед, напрягая затуманенные пивом мозги. «К-ка-гал…» — пробормотал один из них. Шарла ангельски улыбнулась.

— Я не понимаю этого слова, молодой человек, но чувствую, что оно выражает недоверие. Можете не сомневаться, мой отец говорит правду. Вот, смотрите. Это железнодорожные билеты до городка, где мы живем, — маленького идиллического городка фермеров. Ехать туда на скором поезде один день. Видите, машина ошиблась и вместо двух билетов выдала четыре? Надо бы вернуть, но, если хотите, можете взять их как сувениры.

Два билета молниеносно исчезли.

— На перрон можно подняться по боковой лестнице, ее не охраняют, — невинно добавила Шарла.

— Надо спешить, а то не успеем к отходу поезда, — Стирнер встал и поднял с пола сверток. — У меня есть два сына, молодцы примерно вашего роста и сложения. Я везу им новую одежду. — Сделав шаг к выходу, он обернулся. — Если нужно, я могу одолжить вам эту одежду.

Солдаты ринулись за ним к двери. Шарла проводила их томным взглядом.

— Ты хорошо знаешь тот городишко? — спросил я. — Сможешь объяснить ребятам, как найти друзей?

— Ни разу там не была, нашла это место на карте. Не волнуйся, они получат помощь и убежище. Я провожу их и через два дня вернусь. А вот и они. Смотри, какие красавчики? Разве им не к лицу гражданская одежда?

«Уроды!» — ревниво подумал я, сожалея, что не могу доехать вместе с ними. Я подошел к столику, за которым, страдальчески глядя в спину уходящей Шарле, сидел Мортон. Мне пришлось дважды толкнуть его, чтобы привлечь к себе внимание.

— Не волнуйся, она вернется. Ты все записал?

— Каждое слово. Нельзя ли еще пива? Я только одну кружку выпил — меня Шарла угостила перед тем, как ты вошел. Ты, я видел, еще и бифштекс зака…

— Какое еще пиво на посту, солдат?

К нам подошел Стирнер с корзиной в руке.

— Здесь их мундиры.

— Отлично. Нам они понадобятся для съемки. А теперь — в студию видеозаписи.

В здании, где находилась студия, нас уже ждали. Я протянул одному из техников кассету со звукозаписью.

— Нужно несколько сот копий.

— Сделаем за час. — Кассету выдернули из моей руки. Я повернулся к переполненным энтузиазмом работникам студии.

— Директор?

Вперед вышел статный рыжеволосый человек.

— К вашим услугам. Юпитеры, колонки, камера — все готово.

— Замечательно. Как только мой помощник наденет мундир, начинайте съемку. Где здесь можно переодеться?

Вытащив мундир из корзины, Мортон держал его двумя пальцами, как. дохлую крысу.

— Даже смотреть на него противно, — сказал он. — Как представлю на себе чту гадость…

— Мортон, заткнись, — перебил я, — ты теперь актер, будешь сниматься в роли солдата. Потом снимешь форму уже навсегда. Можешь сжечь ее, если хочешь.

Он неохотно сел, сунул ноги в штанины. Что-то выпало из кармана и звякнуло об пол. Личный номер рядового Пайка 0765. Пока я подбрасывал диск на ладони, в мозгу моем зашевелилась мысль… Но меня отвлек вопль отчаяния:

— Не надо! Когда у тебя ют так блестят глаза, это означает, что нам предстоит лезть к тигру в пасть. Чур, на этот раз — без меня.

Я похлопал его по плечу, поправил галстук.

— Успокойся. Ты прав, у меня родилась отличная идея. Но ты на сей рас не понадобишься. Пошли сниматься, а потом я расскажу, что придумал.

Я поставил Мортона на фоне стены. Он выглядел так, будто ждал расстрела, но искать более подходящую декорацию не было времени.

— Снимайте его в полный рост. — сказал к директору. — Дайте мне микрофон. Когда будете готовы, скажите.

Мортон заморгал, приколотый к стене лучами. Мне в ладонь сунули микрофон.

— Тишина. Звук. Камера. Съемка!

— Приветствую вас, леди и джентльмены Чоджеки. Перед вами — типичный солдат армии захватчиков с инопланетного острова Невенкебла. Вместе с видеокассетой вы получите аудиокассету с интервью, взятым нами у других солдат. Вы не раз содрогнетесь от ужаса, слушая их жалобы на подневольную службу, а потом — я обещаю! — не удержите слез облегчения, когда они решат сбросить мундиры и удалиться под сень деревьев и сияющее солнце индивидуального мютюэлизма

Я шпарил как по писанному, даже Стирнер захлопал в ладоши, не говоря о техниках. Мортон сцепил руки над головой и поклонился.

— Тихо! — выкрикнул я, и мигом наступила тишина. Я вышел перед камерой и показал на Мортона: — Вот таким солдатам надо давать пристанище, леди и джентльмены. Но при этом не забывайте убедиться, что на рукавах у них нет знаков отличия. Людей с шевронами необходимо остерегаться, ибо они — порабощенные дьяволы во плоти! Также не разговаривайте с людьми, носящими на плечах металлические украшения. Эти люди — так называемые офицеры, они очень глупы и потому опасны. Надо обходить их стороной, как и индивидуумов в красных кепи и с буквами В и П на рукаве.

Теперь вы знаете, кого надо опасаться, а к кому можно подходить смело. Увидев бедолагу в форме рядового, улыбнитесь ему и шепните: «Ты любишь свежий воздух?» Если он улыбнется и ответит утвердительно, значит, он наш. Действуйте, и да поможет вам Марк Четвертый!

— Готово, — сказал оператор.

Едва погасли юпитеры, Мортон стащил с себя форму.

— А что за мура насчет свежего воздуха? — спросил он у меня.

— Никакая не мура, дружище, — ответил я, вытаскивая из кармана ею куртки увольнительную. — Я собираюсь оповестить солдат, что завтра, выйдя за ворота, они могут уже не возвращаться,

— Так и знал, что ты затеваешь самоубийство, — пробормотал Мортон. — Ведь для того, чтобы оповестить солдат, надо проникнуть в лагерь

— Совершенно верно, — кивнул я.

Глава 23

— Это самоубийство, — с дрожью в голосе повторил Мортон.

— Напротив — очень разумный ход. Этой свинье Зеннору и в голову не придет искать меня среди солдат. У меня есть увольнительная на сегодня. Я приду в лагерь пораньше, под тем предлогом, что в городе солдату делать нечего. Побываю в уборной, в пивной для нижних чинов — везде, где собираются рядовые, — и потолкую с ребятами И еще кое-что сделаю, о чем тебе пока знать ни к чему. Ты за меня не волнуйся.

«Я сам за себя волнуюсь», — мысленно добавил я. В армии меня ждала масса ловушек, и все они были смертельно опасны.

— Но как ты оттуда выберешься? — казалось, голос Мортона доносится издали, с трудом пробиваясь сквозь черную завесу моих дурных предчувствий.

— Ну, это меня меньше всего беспокоит, — честно ответил я и повернулся к Стирнеру, который спокойно слушал наш разговор. — Помните, что делать с кассетами?

— Мы в точности исполним ваши инструкции. Добровольцы ждут не дождутся, когда им дадут кассеты, чтобы раздать их другим добровольцам, а го тоже сделают все, что от них требуется.

— Прекрасно. Но с раздачей кассет надо потерпеть хотя бы до завтрашнего вечера. Нужно, чтобы побольше солдат узнало пароль. Если офицеры сразу заметят неладное, это существенно затруднит нашу работу. Они возьмут под наблюдение или вовсе перекроют железную дорогу. Поэтому надо заранее подготовить другие пути. В общем, позаботьтесь обо всем, пока меня не будет. Назначаю вас ответственным за дезертирство.

— Когда вы рассчитываете вернуться?

— Как получится. Постараюсь не задерживаться.

Больше говорить было не о чем. Нахлобучив на голову кепи, я повернулся к выходу.

— Удачи, — сказал Мортон мне вслед.

— Спасибо. — Да, удача мне не помешает.

Шагая по пустым улочкам, я испытывал острую тоску. А утопить ее было нечем, поскольку виррдиск я вернул Стирнеру, а деньги на этой планете ничего не стоили. Оставалось брести мимо вывесок, сулящих недоступные для меня удовольствия, и прижиматься носом то к одному, то к другому окну, как это делали другие неприкаянные в мундирах. V многих не выдерживали нервы, и хотя вечер только что наступил, они тащились в городской парк, где был разбит лагерь.

Я побрел вслед за ними и вскоре оказался под яркими фонарями, возле колючей проводки, окружающей зеленый парк. Раньше он был излюбленным местом отдыха горожан, а теперь на вытоптанной траве стояли серые армейские палатки. Солдат удобствами не баловали, но офицеры жили в сравнительно комфортабельных сборных бараках.

Чтобы приблизиться к воротам, где военные полицейские проверяли увольнительные у понурых рядовых, мне пришлось собрать в кулак всю свою волю. И хотя рассудок убеждал меня, что никто не ждет в лагере чужого, все животные инстинкты верещали от ужаса.

Разумеется, все прошло без сучка без задоринки. Крошечные глазки полицейского вытаращились из-под кустистых бровей на увольнительную, а затем волосатая лапа махнула: проходи, мол. Направляясь к палаткам, я позвенел в кармане мелочью, забытой на радостях прежним владельцем мундира. Этих монеток как раз должно было хватить на кружку разбавленного пива в солдатской пивной. Как говорится, лучше что-то чем ничего.

Найти пивную было проще простого — из нее доносилась музыка, на поминающая работу камнедробилки.

Вскоре я вошел в провисшую палатку, тускло освещенную лампочками, предназначенными, видимо, только для того, чтобы приманивать летающих насекомых. За грязными деревянными столами на скамьях сколоченных из неструганных досок, сидели рядовые и потягивали дрянное теплое пиво. Я взял кружку и приблизился к одной из компаний.

— Для меня найдется местечко?

— Найдется. В кагале.

— Большое спасибо. Ты всех посылаешь в кагал?

— Каждого кагала.

— Совсем как горожане.

Эта реплика вызвала интерес. Здоровяк, с которым я беседовал, сфокусировал на меня мутные глаза. Остальные тоже обернулись и навострили уши.

— Ты что, тоже из увольнения? А нас завтра отпустят. Ну, как там, расскажи.

— Паршиво там. В пивнушках не обслуживают. А хватаешь кружку — закрывают заведение и расходятся по домам.

— Это мы уже слышали. Но тут ничего не поделаешь.

— Ну, почему же? Можно снять форму, уехать куда-нибудь подальше, ну и жить там в свое удовольствие. Вкусно есть, сладко пить, целовать девушек.

Теперь на меня смотрели по-другому. Глазищи — что пушечные жерла: казалось, вот-вот грянет залп. Над столом повисла мертвая тишина.

— Что ты сказал? — наконец шепотом спросил здоровяк.

— Что слышал. Идешь в ресторан, садишься за столик, никого не задираешь. Если тебя спрашивают: «Вы любите свежий воздух?» — отвечаешь: «Да, люблю». И все. Тебе дадут штатскую одежду и билет на поезд. Садишься в вагон и ту-ту, на другой конец страны. Туда, где тебя вовек не найдут.

— А ты не заливаешь?

— А зачем? Да вы и сами можете убедиться. Кто мешает? Что бы с вами ни случилось — хуже, чем в армии, не будет. — Этот железный довод подействовал не только на здоровяка.

— А ты-то почему вернулся?

— Хороший вопрос, — я сунул ему под нос увольнительную. — Видишь? Действительна до полуночи. Я вернулся за письмами от мамочки. Ну, до встречи в раю — если захочешь туда попасть.

Я вышел из пивной и направился в сортир, где играла в орлянку другая компания. Поймав подброшенную кем-то монету, я воспользовался этим как поводом, чтобы завести беседу, уронил семена в благодатную почву и удалился, не сомневаясь, что «сортирный телеграф» не подведет. Зная эту публику, я был уверен, что завтра никто не вернется из увольнения. Любопытно, как это воспримет генерал Зеннор?

Прежде всего, решил я, надо вырасти в чине. Прозябать в рядовых — нет уж, увольте. Я уже побывал офицером, и ни на что другое не согласен.

С этими мыслями я направился прямо в гнездышко этих распрекрасных птичек — офицерский клуб. Найти его было не труднее, чем пивную, благодаря пьяным, которые тащились в противоположном направлении. Армия есть армия: чем выше твой ранг, тем крепче выпивка Миновав двух майоров, цепляющихся друг за друга, полковника, блюющего на живую изгородь, и неподвижно лежащего в канаве капитана, я увидел впереди клуб. И спрятался в кустах, чтобы понаблюдать за входом.

Из клуба то и дело выходили подгулявшие офицеры. У меня сложилось впечатление, что командный состав армии завоевателей пьян поголовно. Я сидел в кустах, поджидая, когда появится стоящая жертва.

Наконец, она появилась и, шатаясь, побрела ко мне. Она противно орала, ошибочно полагая, что поет. Вскоре жертва остановилась под фонарем неподалеку от меня, и я смог разглядеть ее как следует.

Капитан. Рост, телосложение почти как у меня. На груди — уйма фальшивых медалей и прочих побрякушек. Как раз то, что нужно. Сейчас подойду сзади, возьму за шею, нажму пальцем куда надо и оттащу бесчувственное тело в кусты. Плевое дело.

Капитан умолк и пошел дальше. Я крался за ним, как призрак. Наконец подскочил, привычно схватил за шею, нажал на сонную артерию… и, перелетев через его голову, с треском рухнул на живую изгородь.

— Что? Бунтовать? — прорычал капитан, заметно протрезвей и приближаясь ко мне на полусогнутых ногах.

Я с трудом поднялся, сделал обманный выпад левой и рубанул сверху вниз правой. Он поставил блок и попытался пнуть меня ногой в живот.

— Захотел убить офицера? Понимаю и не упрекаю. А мне всегда хотелось прикончить рядового. Вот и случай подвернулся.

Он наступал, а я пятился. «Медальки-то, оказывается, настоящие! — мелькнула мысль, — Подумать только — в армии Зеннора есть настоящие офицеры!»

— Смерть офицерам! — заорал я и выбросил ногу, целясь ему в челюсть. Попасть не попал, зато по инерции развернулся. Воспользовавшись этим, я бросился бежать. Осторожность, как говорится, не порок. Смелость города берет, но города мне были ни к чему. Мне хотелось жить.

Рыбкой перемахнув через изгородь, я вскочил на ноги и услышал, как капитан с ревом ломится сквозь кусты. Впереди стояли палатки, к ним я и направился. Перепрыгнул через растяжку, проскочил под другой. Топот позади стих, зато раздался громкий вопль и стук падения — капитан споткнулся о растяжку. Отлично, я выиграл несколько ярдов.

Стрелой промчавшись между палатками, я выбежал на дорогу и понесся к зданию, откуда доносились музыка и звон бьющегося стекла, и вскоре оказался на заднем дворе.

Пора перейти на шаг. Капитана вроде не видать.

— Эй вы, кагалы ленивые! Хватит сачковать. Хватайте пиво и бегом в зал!

Стоявший в дверях толстый повар пялился во тьму. Приглядевшись, я увидел у стены несколько темных фигур. Кухонные рабы зашевелились и медленно, как на казнь, поплелись к штабелю ящиков с пивом. Чтобы уподобиться этим несчастным, достаточно было снять форменную куртку Скомкав ее и затолкав в щель между ящиками, я схватил один из них и понес к дверям.

Работа на кухонном наряде — самая унизительная в армии. Настолько унизительная, что ею запрещено наказывать провинившихся. Поэтому ею охотно наказывают. Это каторжный труд — от зари до зари — мыть грязные миски и кружки. На такую работу добровольцев не находится. Здесь меня никто Не будет искать.

С ящиком в руках я приблизился к повару в грязно-белой куртке с сержантскими нашивками на рукаве. Он осклабился и ткнул в меня огромным черпаком.

— Откуда ты взялся?

— Это ошибка! — захныкал я. — Не знаю, за что на меня сержант взъелся. Отпустите меня, пожалуйста!

— Что?! — зарычал повар. — Я тебя так отпущу, что навсегда здесь останешься! Сдохнешь здесь и будешь зарыт под полом. А ну, живо котелок мыть!

Подгоняемый ударами черпака, я поспешил к «котелку». Он оказался высотой с меня, и далеко не один.

Я трудился в поте лица, пока не решил, что капитан, на которого я напал, наверняка успокоился и отправился спать. Когда я разгибал спину, в пояснице громко хрустнуло. Шея болела, пальцы стали похожи на дохлых слизней. Меня разбирала злость. Нет, такая работа не для Крысы Из Нержавеющей Стали. Тут я быстро заржавею…

Повар-холерик больно треснул меня черпаком по плечу и прорычал в ухо:

— Шевелись, ленивый кагал! Не сачковать!

Что-то во мне щелкнуло, и глаза заволокло мутной пеленой. С каждым из нас такое случается. Оболочка цивилизованности тонка, из нее норовит вырваться дикий зверь.

Мой зверь вырвался. Придя в себя, я обнаружил, что держу повара за шею, окуная его голову в мыльную воду. Измученный, я разжал пальцы, позволив толстяку растянуться возле котла. Он хрипел, пуская пузыри носом и ртом.

— Очухается, — сказал я обступившим меня солдатам. — Кто-нибудь из поваров это видел?

— Нет. Они в кладовке, пьяные…

— Отлично. — Я сорвал со стены и смял список кухонного наряда — Вы свободны. Расходитесь по палаткам и помалкивайте о том, что видели. Повар, к сожалению, будет жить.

Они торопливо разошлись. Я тоже вышел в каморку, где повара хранили одежду. Там нашлась белая куртка с сержантскими нашивками на рукаве. Как раз то, что мне нужно. Напялив ее, я направился в зал.

Вечеринка была в самом разгаре. Гремела музыка, орали офицеры, звенело стекло. Фигуры в мундирах с погонами одна за другой исчезали под столами. Пробираясь в этом пьяном аду, я то и дело наступал на бесчувственные тела. Особо я не осторожничал — памятуя о встрече с бравым капитаном, который со мной не церемонился. Один из тех, о кого я споткнулся, привлек мое внимание. Опустившись на колени рядом со сладко посапывающим майором, я вытянул руку вдоль его руки. Длина рукавов подходящая. В плечах китель тоже не должен жать…

— В чем дело? — раздался голос сверху, и я понял, что мои действия не остались незамеченными.

— Майору скоро на дежурство. Мне приказано его поднять. Вставайте, майор. Ну, быстренько.

Затащив майора в кладовку, до потолка заставленную ящиками с крепкими напитками, я запер дверь. Форма подошла мне идеально, даже фуражка сидела на голове как влитая. Я почувствовал себя новым человеком. Офицером.

Глядя в зеленое бутылочное стекло, я завязал галстук. Мне предстояло спасти мир. Не в первый раз, и, похоже, не в последний…

Глава 24

Оглянувшись на бутылки, я потянулся за одной из них — и шлепнул себя по запястью.

— Нет, Джимми! Не надо! Сегодня ты уже хлебнул пивка, этого достаточно. Тебе понадобится сравнительно трезвая голова, чтобы выполнить задуманное.

А что я задумал? Сущий пустяк: проникнуть на какой-нибудь корабль, найти радиорубку и узнать координаты Чоджеки, Легко сказать, но не так легко сделать…

Хорошо, что первая задача- найти корабли — была уже выполнена. Еще засветло я увидел три звездолета, залитых светом прожекторов.

Веселье в клубе шло на спад, и я решил, что самое время прогуляться к стоянке кораблей. Стоя среди шатающихся офицеров, я стряхнул пыль с петлицы, поправил медали на груди. Целая коллекция! Перевернув самую большую и блестящую медаль, я прочел надпись: «Шесть недель без венерических болезней в боевой обстановке». Чудненько. Надо полагать, остальные награды — за столь же славные подвиги. Пора идти.

Бар оградили решеткой, солдаты укладывали на носилки тех, кто не мог идти. Остальные потихоньку брели к выходу, только два седых полковника, упершись лбами, безуспешно пытались разойтись посреди зала Я дал повиснуть на себе двум или трем офицерам.

— Нам по пути, джентльмены! Я вам помогу.

— Друг… ты… настоящий друг… — выдохнул мне в лицо один из них, у содержание спирта у меня в крови резко подскочило.

Мы вышли из клуба, пробрались между машинами, куда загружали алкоголиков с погонами офицеров, и побрели по дороге. Я не знал, где находятся ДОСы, но меня это не интересовало. Как и моих спутников полностью сосредоточившихся на переставлении ног.

Перед нами из-за угла появилось отделение военных полицейских Увидев блеск серебряных звезд на погонах, они сочли разумным раствориться во тьме.

Мои попутчики становились все тяжелее, и все медленнее брели по проходу между палатками к ярко освещенному, длинному зданию — видимо, одному из павильонов, реквизированных у горожан со всем имуществом, парка. У входа в здание стояли двое часовых: камни вдоль дорожки были выкрашены в белый цвет, а над дверью красовалась надпись: «ШТАБ КОМАНДУЮЩЕГО АРМИЕЙ ГЕНЕРАЛА ЗЕННОРА».

Пожалуй, мне не сюда. Я обронил свою ношу на траву возле плаката: «Стой! Часовой стреляет без предупреждения!» и пошел прочь, слыша за спиной храп. Но вскоре наткнулся на патрульных.

— Эй, молодцы! — крикнул я. — Вызовите дежурного по гарнизону. Видите вон там офицеров? Они больны, наверное им отравили пищу.

Я метнул в патрульных свой самый тяжелый взгляд. На их лицах не дрогнул ни один мускул.

— Есть, сэр! — сказал сержант. Они повернулись и пошли прочь. Я последовал их примеру. И вскоре добрался до выжженной спортплощадки, где стояли три космических корабля, ощетиненных пушками, — видимо, чтобы произвести впечатление на туземцев. Или чтобы успешно отразить атаку врага, которой генералы не дождутся. Наверное они ужасно огорчились, генералы, поняв, что туземцы не дадут повода уничтожить себя с помощью этих блестящих игрушек. Генералы затеяли войну, — а на нее никто не пришел. Как им не посочувствовать?

Я шел медленно и часто спотыкался, чтобы во мне издали узнавали офицера. Вот и трап, а над ним — открытый люк. Я — офицер, возвращаюсь на свой, корабль. И вернусь, если никто меня не задержит, например, часовой, стоящий на нижней ступеньке трапа.

— Стой! Вы куда, сэр?

— В кагал… — пробормотал я и попытался его оттеснить. Рядовой, что с ним церемониться.

— Майор, сэр, ваше величество… Не могу я вас так пропустить, покажите, пожалуйста, пропуск.

— В кагале пропуск… Какой еще пропуск, если это мой корабль? Мимо него — по ступенькам. Шаг за шагом к открытому люку. Навстречу коренастому старшему сержанту, вежливо загородившему проход.

— Это не ваш корабль, сэр. Я знаю всех офицеров экипажа. Вы с другого корабля.

Я открыл рот, чтобы возразить, осадить, наорать. Но прикусил язык, разглядев синие, словно отлитые из пушечного металла, челюсти, горящие глаза и кустистые брови. Даже волосы, торчащие из сломанного сержантского носа, казались стальными.

— Не мой?

— Не ваш.

— Ну, конечно, не мой… — я повернулся и, шатаясь, спустился на траву. Назад, Джим, назад. Надо найти укромное местечко и придумать что-нибудь поумнее.

Прячась в тени высокого дерева, я смотрел на корабли и ломал голову, как бы проникнуть на один из них. Час был поздний, пьяниц не видать, лагерь затих. Только патрули полицейских бродят среди палаток. Придется дождаться утра, возможно, днем часовые менее бдительны. А сейчас надо вздремнуть, — подумал я, зевнув так, что заболела грудь.

Внезапно со стороны штаба послышались громкие голоса. Вскоре на дороге появилась группа быстро идущих офицеров. Среди них я сразу узнал отвратительную фигуру Зеннора и отступил в тень. Надо держаться от него подальше.

Или не надо? Подавив желание удрать из лагеря и продолжить существование, я стоял под деревом и лихорадочно соображал. Офицеры пересекли стадион и приблизились к кораблю, на который меня не пустили. Наконец, в мозгу окончательно сформировалась спасительная идея, и я покрылся потом при мысли, что сумею ее осуществить. Огромным усилием воли я заставил себя покинуть укрытие и побежал к кораблю.

Если Зеннор или кто-нибудь из его свиты оглянется — я пропал! Но офицеры — это создания, предназначенные для движения вперед и преодоления препятствий, встречающихся на пути. Они решительно шли вперед, а я бежал за ними. Со стороны могло показаться, что один офицер отстал от своих товарищей и догоняет их.

Неподалеку от трапа я перешел на шаг и, как только офицеры исчезли в люке, приблизился к часовому…

— Где генерал? Срочная депеша для генерала! Срочная!

Прихрамывая (старая рана, память о геройском прошлом), я прошел вверх по ступенькам. В воздушном шлюзе стоял второй часовой.

— Где генерал?

— В каюте капитана, сэр, — ответил часовой.

— Кажется, на кораблях этого класса каюта капитана — возле радиорубки.

— Так точно, майор. Каюта номер девять.

Я быстро прошел через шлюз и, уже медленнее, двинулся по коридору Никто не встретился мне на пути, хотя сверху доносились голоса. Я поднялся на вторую палубу, дошел до конца коридора, там остановился I медленно сосчитал до двухсот.

— Ты смел, Джим, но глуп, — пробормотал я и кивнул, соглашаясь с собой. — Вперед.

К каюте номер девять я приближался на цыпочках. Из-за двери слышались голоса. Рядом с ней была другая дверь с табличкой «Радиорубка»

Ну, Джим, сейчас или никогда. Осмотрись. Никого не видать? Отлично. Сделай глубокий вдох. Что это за гулкая барабанная дробь? А, это твое сердце. Пора бы привыкнуть — оно всегда так бьется, когда тебе страшно Не обращай внимания. Подойти к двери, возьмись за ручку…

Да, но где ручка? Снята. Дверь заварена наглухо и опечатана.

Пока я констатировал этот факт и раздумывал, что он означает, над ухом прозвучал голос:

— Что вы здесь делаете?

Сердце, метавшееся в груди, окончательно сорвалось с якоря и прыгнуло в горло. Я проглотил его, обернулся, сделав жуткую гримасу, посмотрел на человека в форме. На его погоны. И процедил сквозь зубы:

— Вас я о том же хочу спросить, лейтенант. Что вы здесь делаете?

— Я на своем корабле, майор.

— И это дает вам основание хамить старшему по званию?

— Виноват, сэр, я не видел ваших знаков различия. Но вы подошли к радиорубке, а нам приказано…

— Знаю, что вам приказано. Никого не подпускать к опечатанной радиорубке.

— Правильно.

Я приблизил лицо к его лицу и, скалясь, смотрел, как он бледнеет. Трудно одновременно скалиться и цедить слова сквозь зубы, но у меня получилось.

— В таком случае могу вас обрадовать: мне приказано выяснить, как вы выполняете приказ. Где генерал Зеннор?

— Там, майор.

Я повернулся и двинулся в указанном направлении. В том, куда мне меньше всего хотелось идти. Но что еще оставалось делать? Если сразу пойти к выходу, лейтенант заподозрит неладное и, не дай Бог, поднимет тревогу. А если я пойду к генералу, он успокоится.

Решительно отворив дверь капитанской каюты, я шагнул внутрь. Офицеры совещались у карты, висящей на противоположной стене. Зеннор стоял спиной ко мне.

Я повернулся направо и увидел книжные полки. Не медля подлетел к ним, провел пальцем по корешкам книг. Прочитать их названия я не мог, так как глаза заливало потом. Пришлось вытащить книгу наугад. Я направился к выходу, скосил глаза на офицеров.

Никто не обратил на меня внимания. Я замедлил шаг, напрягая слух, но ничего не разобрал, кроме «кагала» — словечка, без которого в армии Зеннора не обходилась ни одна беседа.

Когда я вышел в коридор, лейтенант уже скрывался за поворотом. Я потихоньку двинулся к выходу, ожидая, что вот-вот включится сирена тревоги. Спустился на нижнюю палубу, миновал шлюз и сошел по трапу в гостеприимную тьму.

Услышав мои шаги, часовой резко обернулся, и мое сердце последовало его примеру. Кинув руку к козырьку, я пошел прочь от застывшего с оружием в руках часового, ожидая выстрела в спину.

Но он не выстрелил. Я пересек поле и углубился в тени деревьев Потом остановился и прислонился к стволу дерева И вздохнул так, как никогда прежде не вздыхал. Подняв руки, чтобы вытереть пот со лба, я обнаружил, что все еще держу книгу.

Книгу? Какую книгу? А, ту самую, что украл из каюты капитана часов этак четыреста двадцать назад. Повернув ее передней обложкой к далекому фонарю, я разобрал: «Ветеринарная практика в частях робокавалерии».

Книга выпала из ослабевших пальцев, и я медленно сполз на землю.

Глава 25

Я отдыхал в темноте, стараясь думать не о ветеринарной практике в частях робокавалерии, а о том, почему дверь в радиорубку оказалась опечатанной.

Может быть, это сделали для того, чтобы не пустить туда меня? Как бы высоко я себя ни ценил, эта версия выглядела сомнительной. Едва ли Зеннор и прочие дрожат от страха, вспоминая Джима ди Гриза. Достаточно вспомнить капитана, которого я совсем недавно пытался раздеть. Нет, Зеннор опечатал радиорубку по другой причине. По какой?

Попробуем рассуждать логически. На корабле; где я побывал, рубка заперта наглухо, значит, и на других кораблях тоже самое. Какой смысл запирать только одну рубку? Никакого. Но зачем вообще это делать? Разумеется, чтобы не было радиосвязи. Между кем и кем? Между командованием армии и частями? Чепуха, ни одна современная армия без радиосвязи не обходится. Между кораблями? Но ведь флот уже на Чоджеки.

Остается только межпланетная связь. Ну, конечно! Помнится, флот стартовал тайно и в дикой спешке. Зеннор понимал, что за ним следит Лига, понимал, что его смогут остановить только в том случае, если будут знать, куда он направляется. Так что полет на Чоджеки это, образно говоря, пробный шар, запущенный через галактику. Рискованная игра. Впрочем, не очень рискованная, поскольку генералы имеют дело с безоружным противником. Зеннор знал, что у флота Лиги есть шпионы — вспомним рыскавшие по острову пеленгаторы. Он убежден, что я — шпион Лиги, и допускает, что в армии могут быть и другие агенты. Поэтому он решил соблюдать радиомолчание до тех пор, пока не добьется своего, пока не наступит время, когда Лига уже ничем не сможет ему помешать…

Неплохо для Зеннора… и очень плохо для меня. Я отправил просьбу о помощи, и сейчас она еле-еле плетется в межзвездном пространстве со скоростью света. Лучше забыть об этом, а также расстаться с мечтами о сверхскоростной связи. Надо смотреть на вещи трезво. Возможно, мне до конца дней своих суждено жить на этой планете. Поэтому надо позаботиться, чтобы Зеннор и его головорезы не дышали мне в затылок. Придется отобрать у Зеннора армию. Когда все солдаты разбегутся по планете, можно будет сделать следующий шаг. Какой — я пока не придумал, но придумаю обязательно. Может быть, открою свободную продажу спиртных напитков офицерам и сержантам? Судя по тому, что я сегодня видел, они за год сопьются и вымрут от цирроза.

Я зевнул и обнаружил, что почти заснул.

— Не смей спать! — прикрикнул я на себя, вскакивая на ноги. — Если ты здесь заснешь, то запросто можешь проснуться на том свете. За работу! Надо срочно уносить отсюда ноги, поскольку больше тебе здесь делать нечего. Назад к теплу, свету и обществу дам, прочь от этих противны? холостяков, которые сквернословят, пьянствуют и играют в азартные игры

И все-таки я здорово вымотался. Чем идти пешком, лучше найти какое-нибудь транспортное средство. Может, возле офицерских домов найдется что-нибудь подходящее? Ведь офицеры редко ходят пешком.

Действительно, возле ДОСа стояли мотоциклы и штабные автомобили. А чуть дальше высилась тень командирской машины. Знакомая штучка. Я забрался на сиденье. Ясно, почему вокруг нет часовых — из замка вынуты ключи зажигания. Я улыбнулся. Если напрямую соединить провода, мотор заработает не хуже, чем от поворота ключа. Вскоре я с удовлетворением услышал шум двигателя. Ну, а теперь смело включаем фары, и полный вперед!

А куда — вперед? Естественно не в ворота. Днем через них можно проскочить с колонной, но сейчас они наверняка на запоре, и от меня потребуют пропуск. Можно, конечно, соврать что-нибудь насчет ночных маневров, но вдруг не поверят?

Я медленно проехал мимо ворот и двинулся дальше вдоль колючей проволоки. Выбрав участок изгороди, где поблизости не было патрулей, я остановил машину, вылез и подошел к проволоке.

Десятифутовая проволочная изгородь. Если наехать на нее, то наверняка сработает сигнализация, но я не заметил уходящих куда-нибудь проводков или взрыхленной земли под проволокой, — ничего, что указывало бы на мины. Не важно, если поднимется тревога. Пока сюда доберутся эти увальни-полицейские, я буду далеко. Я завел машину, поставил на самую малую скорость, и нажал газ.

Проволока с треском лопнула. Засверкали искры — так и знал, что она под током, хорошо, что командирская машина надежно защищена. А теперь — полный ход, — по безлюдным улицам, вылетаем на площадь, огибаем огромную статую Марка Четвертого и выруливаем на широкий проспект, по которому мы с Мортоном шли, когда сбежали от Зеннора. Впереди — река и мосты, а на той стороне — жилые кварталы. Машина прогромыхала по мосту. Никто за мной не гнался.

Вот и замечательно. Я проехал вдоль набережной, сбросил скорость, направил машину под углом к реке и выпрыгнул. Разбив в щепки скамейку — жаль, конечно, — машина красиво спикировала в воду. Плеск, бульканье — и тишина. Глуби на в этом месте была порядочная. Вдали выла сирена. Я шустро пересек парк и вышел на улицу. Я устал, но надо было подальше отойти от реки, — на берегу остались следы гусениц, днем их будет хорошо видно.

Я брел наугад, часто сворачивая, и вскоре заблудился.

— Хорошего понемножку, Джим, — пробормотал я, привалясь к стене и чувствуя, что вот-вот упаду в обморок. Собравшись с силами, я отворил ворота, поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Пришлось постучать еще раз, прежде чем за дверью послышался шорох и в окнах вспыхнул свет.

— Кто там? — послышался мужской голос, и дверь распахнулась настежь. Прожив на Чоджеки несколько дней и слегка привыкнув к обычаям туземцев, я все же сомневался, что так следует встречать незваных ночных гостей.

— Джим ди Гриз, усталый инопланетник.

Из дверного проема высунулась седая борода дряхлого старикашки. Он моргал, глядя на меня.

— Неужели! О, какое счастье для старого Кзолгосца! Входи же скорей, славный инопланетник, мой дом — твой дом. Чем я могу помочь тебе?

— Спасибо, спасибо. Для начала погасите свет, а то вдруг патруль заметит. А потом дайте мне поспать, я с ног валюсь от усталости.

— Все, что пожелаете! — Он погасил свет. — Идите сюда, в комнату моей дочери, она уже замужем ш живет на ферме. Сорок гусей и семнадцать коров. Сейчас зашторим окна, и можно будет зажечь свет…

Старый Кзолгосц был исключительно гостеприимен, хоть и очень болтлив. В комнате на кровати лежало штук двадцать кукол.

— Умойся, друг мой Джим, а я пока приготовлю чудесный горячий напиток.

— Я бы предпочел, чтобы в нем присутствовал алкоголь, друг мой Кзолгосц.

— Ну, о чем разговор!

Когда я снимал с себя последнюю военную шмотку, он вернулся с высокой фиолетовой бутылью, двумя стаканами и пижамой с огромными блестящими красными пуговицами. Оставалось надеяться, что они не будут светиться в темноте.

— Домашнее вино из ягод гингль, — сказал он, наполняя стаканы. Мы чокнулись, выпили и вытерли губы. Я вздохнул от переполнявшего меня блаженства с примесью ностальгии.

— Знаете, я не пил домашнего вина с тех пор, как покинул ферму. А тогда любил опрокинуть бутылочку в хлеву свинодикообразов. Бывало наклюкаешься и поешь им что-нибудь…

— Как это мило! Ну, а теперь я оставлю тебя, друг мой Джим, пожелав спокойной ночи.

Идеальный хозяин дома, он исчез прежде, чем я успел его поблагодарить, Я поднял стакан, глядя на портрет Марка Четвертого, осушил и рухнул на кровать.

Проснувшись, я долго лежал, моргая и глядя на полоску света между шторами. Зевая, я поднялся, распахнул шторы и выглянул в цветущий сад. Старый Кзолгосц оторвался от работы, помахал мне рукой и рысью бросился в дом. Вскоре он постучал, отворил дверь и вошел с подносом.

Когда я, мыча от удовольствия, расправлялся с бифштексом и яичницей, запивая соком, Кзолгосц сказал:

— Я кое с кем поговорил и думаю, ты будешь обрадован, узнав, что подготовка дня «Д» идет полным ходом.

— Дня «Д»?

— День Дезертирства. Он начнется вечером. На пути выведено несколько дополнительных поездов, и вся страна готовит прием новым гражданам.

— Фантастика! Надеюсь, для меня у вас тоже найдется местечко. Похоже, мне придется здесь погостить немного дольше, чем я собирался.

— Да будет тебе известно, ты не просто гость. Скажи, тебя устроила б должность преподавателя в университете?

Я улыбнулся.

— К сожалению, я не получил даже среднего образования, потому что сбежал из школы.

— Прошу извинить меня за провинциальное невежество, но мне не знакомы такие выражения, как «сбежал из школы» и «среднее» образование. У нас ученики посещают школу, когда хотят и учат, что хотят и сколько хотят. Единственное обязательное требование — чтобы ученик изучал индивидуальный мютюэлизм, это необходимо для счастливой и полноценной жизни.

— А за обучение, надо полагать, платят родители?

Кзолгосц в ужасе отшатнулся.

— Ну, что вы! Конечно нет! Родители окружают детей любовью и заботой, но не мешают им постигать доктрины мютюэлизма. На каждого родившегося сразу открывается счет, но пока человек не сможет зарабатывать, начисление вирров идет в дебет. Ребенок не будет считаться полноправным гражданином, пока не оплатит этот счет.

— Принудительный детский труд! — Я был потрясен. — День и ночь малютки гнут спину за корку хлеба?

— Дружище Джим; что у тебя за воображение! Нет, дети, в основном, работают по дому, помогая матери и получая те же вирры, которые платит матери отец…

— Прошу тебя, довольно! У меня мало сахара в крови, и я плохо соображаю, а индивидуальный мютюэлизм — такая тонкая штука, что сразу в ней разобраться невозможно.

Он кивнул.

— Я понимаю. Не расстраивайся, Джим. Ты расскажешь обо всем, что произошло с человечеством после того, как мы уединились на Чоджеки, а мы познакомим тебя с гениальными творениями Марка Четвертого, да будут вечно бежать электроны по его проводам!

Неплохое пожелание давно исчезнувшей машине. Я никак не мог привыкнуть к тому, что туземцы боготворят какую-то жестянку с микросхемами, какой бы умной она ни была. Ну, да ладно, это их дело. А мне пора приниматься за работу.

— Ты можешь узнать, где находится мой друг Мортон?

— Буду счастлив тебя проводить, друг мой Джим.

— Ты знаешь… — Я запнулся. — Ну да, в городе всем известно, где мы прячемся.

— Совершенно верно. Ты умеешь ездить на велосипеде?

— Давненько не приходилось, но этому разучиться невозможно.

Велосипед — отличная штука, особенно когда на улицах их полным-полно, а тебе ни к чему выделяться из толпы. Я скатал форму — на всякий случай — и надел мешковатые шорты, которые предложил Кзолгосц. Эти шорты да моя майка — чем не костюм велосипедиста?

Я вышел в сад и отжался сто раз. Поднявшись на ноги, увидел человека, который стоял рядом, опираясь на руль ярко-красного велосипеда.

— Простите, если я вмешиваюсь в ваш ритуал. Мне позвонил Кзолгосц, чтобы я доставил вам велосипед. Вот, пожалуйста, самый лучший из моего запаса.

— Спасибо, велосипед — просто чудо. Но, боюсь, я не смогу за него заплатить…

Он улыбнулся.

— Вы уже заплатили. Я заехал в банк, стоимость велосипеда вычтена из вашего счета. Кстати, меня попросили передать вам вот это.

Моргая, я уставился на виррдиск, который он мне вручил. На нем было оттиснуто: «Джим ди Гриз». В маленьком окошечке виднелось: «Баланс 64.6.78».

— Служащие банка просили передать, чтобы вы с ними связались. Они не знают, сколько часов в эту ночь вы занимались общественно полезным трудом. Если вы им позвоните, они будут очень благодарны.

— Я принят в систему! — обрадовался я.

— Ну, конечно! — заулыбался незнакомец. — Вы — индивидуум, и индивидуальный мютюэлизм — для вас. Добро пожаловать. Желаю, чтобы ваш виррсчет рос, и чтобы ваша жизнь была долгой и счастливой.

Глава 26

Генералы спохватились только наутро. А всю ночь к нам поступали сообщения о фантастическом успехе дня «Д». Отпущенные в увольнение солдаты первому же встречному говорили о своей величайшей любви к свежему воздуху. Им предлагали войти через черный ход в ближайший магазин готового платья, давали там штатскую одежду и билеты на поезд. Последний поезд ушел около полуночи, затем поток дезертиров прекратился.

Ночью военные не поднимали шума. В лагере было не меньше четырех ворот, и возле них стояли знаменитые своим кретинизмом военные полицейские. Наверняка они полагали, что все солдаты, которых они выпустили, возвратились через другие ворота.

Дезертиров было так много, что даже дополнительные поезда ушли полнехоньки. Свыше сотни беглецов осталось в городе — им не хватал мест.

На свои средства я приобрел гигантский телевизор и подарил его хозяевам дома. Мы с Мортоном смотрели городской канал, когда вмешались военные. Особого восторга при этом мы не испытали, так как день был праздничный — годовщина создания первого блока Марка Четвертого, или что-то в этом роде — и по телевизору показывали парад клуба юных велосипедисток. Внезапно экран погас, а когда засветился снова, на нем появилась отвратительная физиономия генерала Зеннора.

— Выключи! — простонал Нортон. — Нам скоро завтракать!

— Пусть поговорит. Вряд ли он скажет что-нибудь приятное, но рано или поздно, нам все равно передадут.

— Внимание! — сказал Зеннор, и Мортон возмущенно фыркнул, а я махнул рукой, чтобы он замолчал. — Все вы меня знаете: я генерал Зеннор. командующий армией освободителей. Вы знаете, что я добрый, вежливый и терпеливый.

— Ему бы романы писать!

— Тихо!

— И теперь пришло время в очередной раз проявить доброту, терпеливость и вежливость. Я узнал, что в нашей доблестной армии нашлось несколько трусов, решившихся на дезертирство. Я хочу, чтобы вы знали: это серьезное преступление, и наказание за него — смертная казнь…

— Еще бы! Как иначе удержишь от развала эту гнилую армию?

— … и я знаю, что никто из вас не хочет, чтобы эта кара постигла глупых молодых людей. Поэтому довожу до вашего сведения, что я решил продлить все выданные вчера увольнительные на двадцать четыре часа Они действительны до двенадцати ночи. Ни один солдат, вернувшийся на базу до полуночи, не будет наказан. Я настоятельно советую жителям города объяснить это неразумным юнцам, которых вы прячете. Скажите им, пусть возвращаются.

С его лица исчезла фальшивая улыбка. Он приблизился к камере и прорычал:

— Скажите им, что после полуночи я уже не буду добрым, терпеливым и вежливым. Я введу чрезвычайное положение. Перекрою все дороги из города и обыщу квартал за кварталом, здание за зданием. Каждый дезертир, которого я — поймаю, получит возможность выпить кружку пива и написать одно письмо домой. После этого он будет расстрелян!

Вы все поняли? Это первое и последнее предупреждение. У вас есть время до полуночи. Больше я с вами цацкаться не стану, дезертиры! Считайте себя покойниками, если…

Я выключил телевизор.

— Как страшно! — буркнул Мортон. У него был очень испуганный вид впечатлительного человека. — Включи телик, досмотрим девочек.

Я включил. Но парад уже кончился, и показывали длинноволосого человека, который с энтузиазмом читал лекцию об индивидуальном мютюэлизме.

— Знаешь, Мортон, а ведь он имел в виду и нас.

— Не надо! Молчи! Я знаю — очередная серия космической оперы. Мне надо выпить.

— Не надо. Тебе надо посидеть спокойно, собраться с мыслями и помочь мне найти выход. Впрочем, что-нибудь слабенькое, вроде пива, не помешает.

— Извините, я невольно подслушал, — Стирнер появился в дверях с подносом, на котором стояли бутылки и кружки. — Если не возражаете, я к вам присоединюсь. Жарко сегодня.

Мы сдвинули кружки и хлебнули пива.

— Есть новости из города? — спросил я.

— Разумеется. Все поезда, покидающие город, проверяются патрулями, так что на поезде больше не выбраться.

— А шоссейные дороги?

— На них заставы. Над окраинами города летают машины на вертящихся крыльях…

— Вертолеты.

— Благодарю, я запомню это слово. Всех, кто покидает город, задерживают, заставляют прижимать пальцы к какой-то пластинке, которую помещают в машину. Потом отпускают.

— Очень мило, — пробормотал я, — Проверяют отпечатки пальцев. Значит, днем нам не выбраться — наши отпечатки заложены в память компьютера. Придется ждать темноты…

— Не хочу показаться мрачным, — мрачно произнес Мортон, — но мне это все не нравится. Вертолёты, инфракрасные детекторы, пулеметные установки, смерть с неба…

— Понял тебя, Мортон. Слишком опасно. Надо найти другой выход.

Наш диалог прервало появление на экране велосипедистов, крепких парней с волосатыми ногами. У Мортона заклокотало в горле, но он утих, как только увидел на экране улыбающихся и машущих телезрителям девушек.

— У-у-у! — закричал я, вскакивая на ноги, — О-о-о!

— Вторая дверь слева по коридору.

— Заткнись, Морт. Это вдохновение, а не запор… Ты видишь гения за работой. Перед тобой — единственный человек на планете, знающий, как нам выбраться из города целыми и невредимыми.

— Как?

— А вот как! — Я показал на экран. — Стирнер, садитесь за телефон и договаривайтесь с кем нужно. Я хочу, чтобы сегодня к вечеру этот клуб выехал из города. Можно бы и раньше, но мы не успеем собраться.

— Куда собраться! — воскликнул Мортон. — О чем ты говоришь!

— Кажется, я понимаю, — сказал Стирнер. — Вы хотите выехать на велосипедах. Но вас остановят.

— Нет, не остановят. Потому что ты угадал только наполовину. Мы загримируемся под девушек.

Как только эта идея проникла к ним в сознание, они захлопали в ладоши. Потом мы взялись за дело. Обдумывая план операции, я почти не замечал, что происходит кругом. Казалось, комната превратилась в проходной двор. Я машинально жевал бутерброд и моргая глядел на стену, когда меня окликнул Мортон:

— Джим, скоро нам выходить. Ребята уже собираются на площади. Не смейся! — воскликнул он, покраснев.

Но как было не засмеяться при виде такой красотки? Даже то, что он обрил ноги, не сделало его женственнее. Правда, пышный парик и накладные груди помогли, но за девушку его можно было бы принять только издали.

— Надо было губы подкрасить, — сказал я.

— Ну конечно. Посмотрим еще, что из тебя получится. Переодевайся!

Я переоделся. Короткая плиссированная юбка очень шла к рыжему парику. Я вздохнул, глядя на себя в зеркало, и произнес:

— Ничего, Джим. Лучше ты никогда не выглядел.

Мы выкатили велосипеды за ворота, поблагодарив радушных хозяев и выразив надежду, что встретимся после войны. Стирнер был нашим проводником. Он сразу вырвался вперед, и нам, «девушкам», пришлось попотеть, чтобы догнать его.

На площади Марка Четвертого было столпотворение — там собрался весь город. Велосипедный клуб девушек Беллегаррика выстроился там в полном составе. Во плоти они были еще привлекательнее, чем по телевизору. Правда, не все, потому что среди них были не девушки. В смысле — парни. Наши беглецы. Впалые щеки, узкие бедра, глупые смущенные улыбки… Некоторые из них годами не видели велосипеда. Они катались по площади, виляя и часто падая.

— Внимание! — крикнул я. Шум немного утих. — Во-первых, перестаньте ругаться — постыдитесь этих добрых людей, ради вас рискующих своей жизнью. Во-вторых, если кто-нибудь упадет, проезжая заставу, мы все окажемся в кагале. Поэтому тех, кто в себе не уверен, прошу пересесть на трехколесные велосипеды или на задние сиденья тандемов.

— А куда мы едем? — выкрикнул кто-то.

— Приедем — узнаешь. — Все, пора. Когда я скажу «поехали», — дружно стартуем. Кто зазевается — тот кагал. Ругаться можно только старшим по званию. Я главный, и потому буду ругаться за всех, пока мы не выберемся отсюда. По коням!

«Девушки» следом за мной сделали два-три круга по площади. Потом я дал сигнал настоящим велосипедистам. Их президент с флагом клуба понеслась по широкой гладкой дороге, а девушки дружно последовали за ней.

Ближайшая застава ждала нас на перекрестке. На углу нас отсекла колонна клуба ветеранов — все спортсмены либо седые, либо лысые. Но они резво крутили педали тощими шишковатыми ногами, громко щелкая суставами. Подъехав к барьерам, они спешились и принялись стаскивать их с дороги. Как ни орали сержанты и офицеры, они не смогли остановить наших помощников, и вскоре мы проскочили в образовавшуюся брешь.

Некоторые девушки в порыве энтузиазма бросились помогать старикам. Другие смеялись и целовали офицеров.

Мы крутили педали что было сил. Потея, виляя, ругаясь. Наконец, свернули на краю леса с дороги и горохом посыпались в кювет.

— А больше… мы… не будем так жать? — спросил Мортон. Он лежал на спине и стонал.

— Это еще что, Морг. Крепись. Тебе надо тренироваться.

Он сел и уставился в ту сторону, куда смотрел я. На дороге появился клуб девушек. Нежная кожа, вьющиеся по ветру волосы, блестящие глаза. И корзинки с едой.

Выпив по стакану пива, мои подопечные ожили. Армия казалась дурным сном; впереди их ждала свобода.

Я веселился и шутил вместе с ними, но смех мой был неестественным, а улыбка — вымученной. Мне не давали покоя мысли о Зенноре. Как поступит этот маньяк, узнав, что потерял половину армии?

Глава 27

Приказ подниматься «девушки» встретили стонами и воплями протеста.

— Тихо! — прикрикнул я на них. — У нас жесткий график. Если хотите выбраться отсюда живыми, слушайте меня. Когда я скажу «лягушка» — прыгайте. Ясно?

Я подождал, пока утихнет веселое кваканье, и добавил:

— Ехать нам еще примерно полчаса. И чем стонать, поглядите лучше на милых, нежных девушек, которые ради вас рискуют жизнью. Они не стонут, а ведь им еще возвращаться в город кружным путем. Давайте же поблагодарим их!

В многоголосом «Спасибо!», грянувшим за этим призывом, я различил звуки нескольких поцелуев. Пришлось громко свистнуть, чтобы привлечь к себе внимание.

— Скоро приедем на фабрику. От нее идет железнодорожный путь. Сразу после нашего прибытия по нему отправится на север товарный состав. На нем мы поедем в далекие края. А теперь — по коням!

Ехали мы в тишине — моих галантных попутчиков одолевала усталость. Когда над нами пролетел вертолет, они изрядно струхнули. Я приказал парням опустить головы, а девушкам — махать руками и улыбаться. Это подействовало — больше над нами не летали Подъезжая к фабрике, мы услышали гудок поезда. Состав только что вывели на путь.

— Открывайте двери вагонов! — приказал я. — И залезайте побыстрее, пока нет вертолетов. Берите с собой велосипеды — вам зачтут их стоимость в банке. Поцелуйте девушек на прощанье. Через минуту отправляемся.

Я поискал глазами Ниби — загорелую рыжеволосую красотку, президента клуба велосипедисток. Передав флаг помощнице, она подъехала ко мне с улыбкой, от которой чуть не задымились шины моего велосипеда.

— Можно мне сопровождать тебя, инопланетник Джим? Умоляю — не отказывай.

— Глуше…

— Надо думать, это означает согласие. — Она забралась в вагон, втащила свой велосипед и уселась на тюк сена. — Ты очень добр. Я еще вчера училась в школе, ко сегодня мы все покидаем Беллегаррик. Моя родина — на севере, там у моей семьи небольшая ферма в селе, которое называется Линг. Я говорила с отцом, матерью, братьями и сестрами — они будут очень рады, если ты поживешь у нас, сколько пожелаешь.

Увидев, как позеленел Мортон, я понял, что он все слышал.

— Сочту за честь. Это просто замечательная идея.

Ниби улыбнулась, но улыбку как ветром сдуло, когда она взглянула на Мортона.

— Твой друг не заболел?

— Нет. — Меня переполняла щедрость. — Просто ему некуда ехать, и он надеется, что ты и его пригласишь.

— О чем разговор.

Мортон тут же порозовел и глуповато заулыбался.

— С благодарностью принимаю твое приглашение. Но надолго я у вас остаться не смогу. Как только Шарла, моя приятельница, даст о себе знать, — сразу уеду.

— Так ты ее не забыл? — с притворным удивлением спросил я, и он вонзил в меня такой взгляд, что Ниби отвернулась.

Путь был нам не в тягость — поезд шел быстро, вагон не трясло. Уже через час мы перестали бояться вертолетов, зная, что удалились от города на приличное расстояние. Бывшие «девушки» спали на сене, подложив под головы ватные груди. В сумерках поезд сделал первую остановку. В вагоны загрузили корзины с едой и бутылки с напитками.

Наевшись и напившись, я заснул, а проснулся от прикосновения к плечу чьей-то мягкой ладони.

— Приехали, — сказала Ниби. — Буди своего друга.

Дверь вагона была открыта, снаружи медленно проплывали огни. Вскоре поезд остановился. Мы спрыгнули на перрон, взяли свои велосипеды и, попрощавшись с парнями, спустились на шоссе и поехали вслед за Ниби. Дорога была превосходная, ночь — теплая. Над головами раскинулась на полнеба величественная туманность, и мы, казалось, плыли в ее холодном, белом сиянии.

— Ни за что не вернусь на Невенкебла, — пропыхтел Мортон.

— Но у тебя там родные.

— Попав в армию, я их потерял.

— Ты прав, — кивнул я. — Ну, на этой планете нет ничего общего с тем, что мы видели в армии. Хотя, честно говоря, я не совсем понимаю, как смог индивидуальный мютюэлизм привести общество к такому благополучию Впрочем, благополучие — слишком сильно сказано. Не надо забывать о Зенноре.

— А как бы хотелось забыть!

Наутро мы добрались до фермы. Встретило нас все семейство. Видели бы вы, какой стол накрыла хозяйка к нашему приезду. И мы сделали все, чтобы ее не обидеть. Наконец, отдуваясь, встали из-за стола. Семья помаленьку разошлась на работу.

— А здесь здорово! — согласился я,

— Стоимость еды вычтена из твоего счета. — Улыбаясь, Ниби вернула мне виррдиск. — Половина будет возмещена за счет Мортона, когда у него появятся вирры.

— Непостижимая все-таки это штука — индивидуальный мютюэлизм, — сказал я. — Мне бы хотелось побольше узнать о вашей жизни.

— Буду рада ответить на любые вопросы, — заверила меня Ниби, с улыбкой, от которой у меня потеплело в груди. Но улыбка через секунду увяла. — Давай поговорим об этом позже. Я бы хотела, чтобы вы сейчас посмотрели телевизор. Мы записали утренние новости.

«Наверняка эти новости связаны с Зеннором, — мрачно подумал я. — А значит, они наверняка дурные».

Экран засветился, грянул бравурный марш. По дороге шагала пехота, ехали танки. Стреляли пушки. «Запись» — сразу понял я, узнав базу Мортстерторо. Видимо, это зрелище должно было вселить ужас в сердца непокорных туземцев. Но я уже достаточно хорошо знал жителей Чоджеки и не сомневался, что их изумляет напрасная трата средств, и только. Я выключил звук и подождал, пока уедет последний танк. Затем появился Зеннор.

— Мы могущественны, мы несокрушимы, и мы победим! — заявил он ледяным тоном. — Жители Чоджеки, до сих пор я был добр к вам. Даже готов был пощадить сбежавших солдат. Но теперь я вижу, что по хорошему с вами нельзя. Ну что ж, вы получите небольшой урок. Я научу вас уважать нашу армию.

Вы помогли скрыться дезертирам, которые заслуживают смертной казни. Это не вызывает у нас сомнений. Как иначе объяснить, что ни один из них не воспользовался амнистией? Что ни один из них не найден? Без вашей помощи они не смогли бы выбраться из города. Следовательно, население Беллегаррика виновно в измене, в содействии предателям-дезертирам, и будет сурово наказано. Я обращаюсь к населению всей планеты. Жители Беллегаррика сознают свою вину и пытаются избежать наказания. Словно трусливые черви — каковыми они и являются, — эти негодяи спешат расползтись в разные стороны. Город совершенно опустел, но не всем удалось скрыться. Мы захватили сотни и сотни предателей. Однажды мы брали заложников, и это привело к желаемым результатам. В тот раз я пожалел их и отпустил целыми и невредимыми, но на сей раз не ждите от меня пощады.

Слушайте меня, жители планеты. Во-первых, все дезертиры должны быть немедленно возвращены в город. Я обещаю помиловать их и заменить смертную казнь службой в штрафных батальонах. Я уже говорил, что у меня доброе сердце.

Во-вторых, я требую восстановить снабжение города всем необходимым и открыть рынки. Пусть те, от кого это зависит, сегодня не вернутся в город. Беллегаррик должен жить нормальной жизнью, как до нашего прибытия.

Он сделал драматическую паузу, потом ткнул пальцем прямо в объектив камеры.

— И эти требования будут выполнены, иначе через сутки я расстреляю десять заложников. Впрочем, я все равно их расстреляю, подчинитесь вы или нет. Это и будет уроком, который я вам обещал. Если вы не подчинитесь, я ежедневно буду казнить по десять человек. Как только эта мера окажет нужное воздействие, казни прекратятся. Но я прикажу их возобновить, когда сочту необходимым.

Экран потемнел, и я обнаружил, что смотрю, не мигая, на Мортона.

— Редкий случай психопатологии, — заметила Ниби. — Не услеженное врачами изменение генетического кода. Ведь он сумасшедший, правда? По-моему, он бредил. Разве нормальный человек может убивать людей?

Краснея от стыда за человеческую расу, я промолчал. Ответил Мортон, кипевший от гнева:

— Зеннор это может. Я родился и вырос в стране, где власть в руках таких, как он. Поверь, он выполнит свою угрозу.

— Надо его остановить. Как это сделать?

— Это очень сложный вопрос. Ведь вы не заставите дезертиров вернуться. Насколько я вас знаю, даже просить их об этом не станете. А они вряд ли захотят вернуться сами. Будь у вас правительство, оно бы, наверное, вступило с Зеннором в переговоры и сумело найти компромиссное решение. Но он все еще не верит, что у вас нет правительства Даже подумать страшно о том, что нас ждет в будущем.

— Но подумать надо, — с мрачной решимостью, какой прежде я за ним не замечал, сказал Мортон. — Зеннора необходимо убить. Иного выхода у нас нет.

— Убить?! — воскликнула Ниби. — Но это ужасно!

— А что ты предлагаешь?

— Увы, мне нечего предложить. Решить эту проблему мог бы только гениальный Марк Четвертый.

— Может быть, — пробормотал я. — Но мне кажется, это и ему не по плечу.

— Для Марка Четвертого нет неразрешимых задач, — тихо и твердо произнесла она.

Я разозлился — они слишком высокого мнения о своем божестве.

— Слова, слова. Извини, но это больше смахивает на слепую веру, чем на здравый смысл. Нет, Ниби, нам самим придется выкручиваться, поскольку твой Марк Четвертый давным-давно превратился в ржавчину. Нам он уже не поможет.

— Он мог бы нам помочь, — упорствовала Ниби. — Но мы, к сожалению, не должны его просить о помощи. В этом — суть индивидуального мютюэлизма.

Мы сами должны решать свои проблемы. Он дал нам свои труды — и этого достаточно.

— Можете попросить, но не станете? Нет, милая. Не станете просить, потому что не можете. Марка Четвертого давным-давно нет.

— Неправда! — воскликнула она, затем, расценив мою реплику как неудавшуюся шутку, улыбнулась. — Марк Четвертый в Беллегаррике. Он никогда не покидал города.

Я беспомощно посмотрел на Мортона. Если в тот момент у меня было такое же выражение лица, как у него, значит, я выглядел полным идиотом. Ниби нетерпеливо ждала, пока к нам вернется дар речи. Ко мне он вернулся чуть раньше.

— Марка Четвертого… Не стало… тысячи лет назад…

— Почему? Что мешает искусственному разуму существовать вечно? Ведь приходящие в негодность детали можно заменять на новые безо всякого ущерба для интеллекта. Мы надеемся, что он доволен тем, как мы строим свою жизнь. Но никто и никогда не попросит его о помощи.

— Ошибаешься. Я попрошу, — сказал я, поднимаясь. — Причем ни секунды не колеблясь. Ведь это из-за него сотням заложников грозит расстрел. Пускай этот умник как следует пошевелит своими искусственными извилинами, чтобы их спасти.

— Но тебе придется вернуться в Беллегаррик, — сказал Мортон.

Я хмуро кивнул.

— Да, Морт, да, дружище. Надо разыскать логово этого великого электронного философа Надеюсь, мои вопросы не вызовут у него короткого замыкания.

Глава 28

— Тебе известно, где находится Марк Четвертый? — обратился я к Ниби. Она отрицательно покачала головой.

— Увы! Но я точно знаю, что Марк прилетел сюда вместе с нами и помогал нам строить Беллегаррик. И с тех пор он не покидал города.

— Надеюсь, кто-нибудь мне подскажет, где его искать. — Я надолго задумался, потом щелкнул пальцами. — Наш старый друг Стирнер — вот кто! Он — крупнейший специалист по электричеству. Если даже он не знает, где Марк, то наверняка сведет меня с тем, кто знает. Не подскажешь, как с ним связаться?

— Видеофон к твоим услугам.

— Благодарю, Ниби. Но у меня нет номера Стирнера, как и представления о том, где он находится.

— Номера нет ни у кого. И где твой друг, тоже неважно. Вызови ЦС и попроси, чтобы тебя с ним соединили.

— ЦС?

— Центральную Станцию. Ладно, я сама вызову.

Она нажала несколько клавиш, и на экране высветились слова: «ПОЖАЛУЙСТА, ИМЯ». Как умно и вежливо! Я мысленно снял шляпу перед человеком, составившим эту программу.

Потом на экране появилось слово «ВЫЗОВ». Когда светящиеся буквы померкли, я увидел мрачное лицо Стирнера. Он вымученно улыбнулся, и я сразу понял, что он тоже смотрел новости.

— А, мой добрый инопланетный друг Джим. Надеюсь, ты в добром здравии. Могу я чем-нибудь помочь?

— Конечно, можешь. Мне бы хотелось потолковать с вашим полубогом, Марком Четвертым.

— Странное слово. Я никогда не считал его полу…

— Ладно, не считал — и не считай. Ты знаешь, где он?

— Разумеется.

— Сможешь меня к нему провести?

— А вот это — вопрос непростой. Помнится, я читал, что после постройки города к Марку нередко обращались за советами и консультациями. Но это было сотни лет назад. Пожалуй, я смогу тебя туда отвести, хотя сам бы ни за что не пошел.

— Я собираюсь вернуться в город.

— Советую быть осторожным. У нас тут беспокойно. Движение поездов остановлено, кто пытается выбраться, того арестовывают. Насколько мне известно, никто из арестованных еще не выпущен.

— Ничего, что-нибудь придумаю. Не отходи от видеофона, я сегодня приеду. Мне надо поговорить с Марком Четвертым, пока Зеннор не натворил беды.

— Что-нибудь посоветуешь? — спросил я у Мортона.

— Разве что вернуться под видом раскаявшегося дезертира.

— Я уже обдумал эту идею. И тоже отверг. Меня попросту расстреляют.

— А я могу дать совет? — спросила Ниби.

— Ну, разумеется.

— Поехали в город вдвоем. У нас тут театральная труппа, с превосходными гримерами и костюмерами. Загримируем тебя под старика, а я буду твоей дочерью и водителем.

— Превосходно! — и в порыве энтузиазма я вскочил на ноги, обнял Ниби и поцеловал.

— Мой брат отведет тебя в театр, а я позабочусь о транспорте. Просто нет слов, как я рада, что могу тебе помочь! Это так здорово! Гораздо интересней, чем в школе.

— А что ты там изучала?

— Вулканологию. Я без ума от магмы и шлаков. Когда спускаешься в кратер…

— Отлично. С удовольствием тебя послушаю, но позже. Ладно?

— Ладно… А вот и мой брат.

Поезд, которым я возвращался в Беллегаррик, состоял из двух вагонов и предназначался, по-видимому, специально для меня. Мортон, провожавший меня, выглядел виноватым, но не мог скрыть радости, что остается. Попрощавшись с ним, я с кряхтеньем поднялся в тамбур, опираясь на трость — ведь я был убеленным сединами старцем, а в подобный образ необходимо вжиться. Седая борода, слезящиеся красные глаза, морщины, как на пшенице старого сапога — иными словами, в лингском театре работали профессионалы. Специальная упряжь под одеждой сгибала меня в три погибели.

Поезд мчался быстро и без остановок, и довольно скоро мы прибыли к месту назначения. На платформе нас ожидал черный автомобиль. Водитель вышел и распахнул перед нами дверцу.

— Вам приходлось водить такую машину? — спросил он.

Ниби кивнула.

— Отличная модель.

— Вы правы. — Он показал, где находится электрогенератор, а где — двигатель. — Экологически чистый, — добавил водитель.

Ниби уселась за руль, и меня вдавило в спинку сиденья многократной перегрузкой. Мы пулей понеслись по пустой дороге.

— Перед заставой я приторможу. Правда, здорово? Давай выжмем предельную скорость, а?

— Н-не… не надо! — прохрипел я. — Хоть я и глубокий старик, мне еще не охота сводить счеты с жизнью.

Расхохотавшись, Ниби сбросила скорость примерно до звуковой. Она неплохо знала дорогу — наверное, благодаря велогонкам. Внезапно она нажала на тормоза. Мы потихоньку свернули за угол, где путь преграждали барьеры.

— О шалопаи! — воззвал я к военным, грозно потрясая тростью. — Зачем вы перегородили дорогу?

Ко мне неторопливо подошел толстый капитан, что-то выковыривая из зубов. Наверное, остатки саморазогревающейся колбасы.

— Не ори, старая задница. Куда прешь?

— О, неужели ты такой дурак, каким выглядишь, или ты не слышал, что приказал твой самый главный начальник? Городские служащие должны вернуться в город Я — инженер-электрик, и если тебе нужен свет в уборной и холод в холодильнике, немедленно пропусти меня’

— Побереги глотку, папаша, — проворчал офицер. Тем не менее, он отошел и жестом велел двум сержантам отодвинуть барьер. Рядовых я поблизости не заметил и мысленно пожелал сержантам, чтобы перемена деятельности пошла им на пользу.

Мы поехали дальше, и, когда застава скрылась из виду, остановились возле видеофонной будки. Я выбрался из машины и, ковыляя, как заправский ревматик, вошел в будку.

— Ты уже в городе? — спросил Стирнер.

— Только что прибыл.

— Очень хорошо. Встретимся у входа.

— У входа? А где он?

— На площади Марка Четвертого, разумеется. Где еще, по-твоему, он может находиться?

Хороший вопрос. А мне-то показалось, что там только статуя Мне и невдомек было, что Марк — это резиденция Марка.

Пока мы туда добирались, я избавился от всего, в чем уже не было нужды, — начиная с упряжи. Бороду, правда, оставил — на тот случай, если по пути нам встретятся патрульные. И они встретились.

— Притормози, — велел я Ниби. — Не стоит привлекать к себе внимание. Сержант, возглавлявший патруль, устремил на нас пылающий взгляд.

Я игнорировал его, зато с любопытством посмотрел на его подчиненных. Когда патруль сворачивал за угол, последние двое солдат отделились и метнулись в открытую дверь здания. И исчезли. Выходит, дезертиры не только не возвращаются — их число растет!

Отлично! Если так пойдет и дальше, в армии Зеннора скоро останутся только офицеры и сержанты, а с таким контингентом войну не выигрывают.

На площади я сорвал бороду и избавился от морщин, тем самым сбросив лет сорок. Стирнер уже ждал возле статуи.

— Хотел бы я пойти с тобой, — сказал он.

— И я, — подхватила Ниби. — Наверное, потолковать с Марком было бы просто здорово. Но идти к нему непрошенными нам нельзя.

— Как туда войти?

Стирнер показал на маленькую бронзовую дверцу в пьедестале.

— Сюда?

— А ключ?

Стирнер и Ниби в изумлении уставились на меня:

— Какой еще ключ? Не заперто!

— А, ну, конечно, — пробормотал я. Подумать только! Сотни, нет, тысячи лет эта дверь открыта, и никто не удосужился войти!

Я толкнул дверь, и она тихонько заскрипела. За ней оказалась лестница, ведущая вниз. Пыльные ступеньки привели меня к тускло освещенной двери в стене. На двери красовалась надпись: «Пожалуйста, вытирайте ноги». Над ней — бессмертные слова, выложенные бриллиантами: «Я СУЩЕСТВУЮ, СЛЕДОВАТЕЛЬНО, Я МЫСЛЮ». Под дверью лежал коврик. Я вытер нога, глубоко вздохнул и взялся за ручку, изготовленную из цельного рубина

Дверь бесшумно отворилась (похоже, петли были недавно смазаны), и я вошел в просторное помещение. Там было сухо, гудел кондиционер. Посреди комнаты стоял Марк Четвертый. В точности такой, как на портретах. С той лишь разницей, что от него к множеству стоящих поблизости аппаратов шли провода. В одном из аппаратов я узнал телекамеру. Встав напротив нее, я отвесил поклон. Интересно, поняла ли разумная машина, что это — жест вежливости?

Марк Четвертый молчал, и мне становилось все неуютней. Я кашлянул.

— Я полагаю, вы — Марк Четвертый?

— Разумеется. А кого еще вы ожидали здесь грррк…

Голос сменился жутким скрежетом. На передней панели отскочила крышка, и из отверстия повалил дым. Я разозлился.

— Отлично! Просто замечательно! Сотни лет этот электронный всезнайка бездельничает в склепе, храня в ячейках памяти мудрость веков, а стоит мне войти и задать один-единственный вопрос, он взрывается и издыхает…

За спиной у меня загудело, и я отскочил, повернулся и принял защитную стойку. Но это оказался всего-навсего робот-ремонтник на колесиках. Он подъехал к Марку Четвертому и сунул в отверстие клешнеобразный манипулятор. С хрустом выдрав оттуда перегоревшую деталь, робот бросил ее на пол, вставил новую и убрался восвояси.

— Нет, — глубоким, звучным голосом ответил Марк Четвертый. — Я не взорвался и не издох. Это случилось с блоком имитации голоса. Я слишком давно им не пользовался. Ты — инопланетник Джим ди Гриз.

— Совершенно верно, Марк. Для машины, давным-давно не вылезавшей из склепа, ты неплохо осведомлен.

— А зачем мне вылезать, Джим? Я же компьютер. Какая разница, где расположен мой главный процессор?

— Правильно, я об этом как-то не подумал — Я уступил место роботу-уборщику, подобравшему с пола негодную деталь. — Ладно, Марк. Если ты знаешь, кто я такой, то тебе, наверное, известно, что творится в городе.

— Разумеется, известно.

— Ты смотрел выступление Зеннора по телевизору, ты знаешь, что происходит. Этот кровожадный дебил собирается расстрелять завтра поутру десять твоих приверженцев. Что ты намерен предпринять?

— Ничего.

— Ничего?! — Придя в бешенство, я ударил ногой по панели. — Ты… Ты придумал индивидуальный мютюэлизм! Ты распространил свое учение по Галактике! Ты привел сюда верующих — и теперь, когда им грозит гибель, решил остаться в стороне?

— Пошел ты в кагал, Джим, — добродушно сказал он. — Я опубликовал политико-философский трактат. Только и всего. Люди его прочли, вдохновились и прилетели сюда, захватив меня с собой. У них своя голова на плечах. Так что остынь, детка, и не позволяй эмоциям возобладать над логикой.

Я снова уступил место роботу-уборщику. Приблизившись к Марку Четвертому, он мокрой тряпкой стер с панели отметину от моего ботинка.

— Послушай, завтра на этой самой площади погибнут люди. Неужели ты ничем им не поможешь?

— А чем я могу помочь? Советом? Так любой совет можно найти в моих книгах. Люди ровно столько знают об индивидуальном мютюэлизме, сколько и я.

— И ты будешь равнодушно смотреть, как их убивают?

— Люди и раньше умирали за убеждения.

— Чудесно. А вот я не считаю, что это правильно. И кое-что предприму, в отличие от тебя.

— Что ты предпримешь?

— Еще не знаю. Посоветуй что-нибудь.

— Что?

— Как спасти людей. Как сорвать экзекуцию и уничтожить Зеннора…

И тут меня осенило. Дискутировать с Марком не имело смысла — надо было попросту воспользоваться его разумом. Если в его ячейках хранится информация, накопленная за тысячи лет, то наверняка там имеются сведения, которые мне нужны. Ведь у меня есть птица-шпион!

— Ладно, Марк. Ты все равно поможешь мне, дружище. Мне нужна кое-какая информация.

— Ну, о чем разговор.

— Тебе известны координаты этой звездной системы и этой планеты?

— Конечно.

— Ага! Дай-ка мне распечаточку, да побыстрее! Я пошлю сигнал на ССВ, позову на помощь флот Лиги.

— Не вижу в этом смысла. Я взорвался.

— Не видишь смысла?! Ах ты, идиотская машина! Я тебя прошу поделиться информацией, а ты не видишь смысла в том, чтобы спасти людям жизнь…

— Джим, друг ты мой инопланетный! Не выходи из себя, от этого повышается кровяное давление. Дослушай до конца. Я хотел добавить, что координаты нашей планеты тебе ни к чему. Ты уже послал сигнал на ССВ, когда включил замаскированный под птицу передатчик.

Глава 29

— Я послал сигнал на ССВ? — обалдело переспросил я.

— Да.

— Но… Но… — Я умолк и, мысленно схватив себя за шиворот, хорошенько встряхнул. «Логика, Джим! Сейчас нужна логика!» — Но в своей речи, записанной на пленку, капитан Варод утверждал, что для этого необходимо знать координаты планеты.

— Это была откровенная ложь.

— Как и утверждение, что птица отправила радиопрограмму на обычных волнах?

— Конечно.

Я нервно расхаживал по комнате. Телекамера поворачивалась следом за мной. «Что происходит? Почему Варод обманул меня? А если он получил сигнал — почему молчит? Ведь если он получил сигнал и не выслал флот мне на помощь, то ответственность за гибель людей ляжет на его совесть. Но офицеры Лиги дорожат своей репутацией, не могут они пойти на такое! И все же Марк, наверное, не лжет». Я резко обернулся к нему.

— А ну-ка, старая мыслящая жестянка, ответь, где сейчас флот Лиги? Уже прибыл или еще в пути?

— Извини, Джим, но чего не знаю, того не знаю. На последнем нашем орбитальном телескопе батареи сели лет двести тому назад. Понятия не имею, где этот флот, о котором ты говоришь. Но подозреваю, что очень и очень не близко.

Внезапно на меня накатила усталость, и я остановился. Да, денек нынче выдался еще тот. Я окинул комнату взглядом.

— Тут есть старый ящик или что-нибудь в этом роде? Мне бы сесть.

— О, прошу прощения, наверное, хозяин из меня не слишком гостеприимный. Не было практики.

В комнату въехал диван на колесиках и остановился возле меня. Я с удовольствием на него плюхнулся.

— Очень мягко. Премного благодарен. — Я облизал губы, и Марк понял намек.

— Располагайся поудобнее. Выпьешь что-нибудь?

— Почему бы и нет? Хорошая выпивка разговору не повредит.

— К сожалению, бар у меня сейчас не самый изысканный… Есть вино, но ему уже лет четыреста. Как бы в голову не ударило.

Ко мне подъехал столик. Сдув пыль с бутылки, я включил электронный откупориватель, и тот снял древнюю пробку целой и невредимой. Я наполнил бокал и понюхал.

— О-о! Божественный запах!

Вкус оказался и того лучше. А вдвоем они — запах и вкус — живо прочистили мне мозги. Я почувствовал, что смогу, пожалуй, справиться со своими проблемами.

— Который час? — поинтересовался я.

— До обещанной генералом Зеннором экзекуции более шестнадцати часов.

Потягивая вино, я перебирал всевозможные варианты.

— Я послал сигнал, значит, флот идет на помощь. Но рассчитывать на его своевременное прибытие не приходится. Все-таки один плюс в этом есть — мне теперь не надо волноваться, что на этой планете я обречен жить до конца своих дней. Ладно, перейдем к делу. Что я могу предпринять для спасения людей, учитывая, что ты и твои мютюэлисты палец о палец для этого не ударите?

— Это не совсем так, Джим. Сейчас в городе проходят совещания, на которых обсуждается этот вопрос. К тому же многие жители вернулись.

— Что, решили смириться? Согласились работать на оккупантов?

— Отнюдь. Они намерены протестовать, но в какой форме выразить свой протест, еще не придумали.

— Откуда ты все это знаешь? Через шпионов?

— Не совсем. Я подключился к каналам связи и прослушиваю все виде-офонные переговоры.

— А к армейским каналам ты тоже подключился?

— Да. Очень интересно.

— Ты понимаешь язык пришельцев?

— Я понимаю все языки на свете. Четырнадцать тысяч шестьсот двенадцать языков.

— Jamen, enting er I hvert falf siker. Du taller ikke dansk.

— Og hvorfor sa ikke det? Dansk er da et smukt, melodisk sprog.

Прекрасно. Я-то думал, что кроме меня, никто на свете не владеет датским. Но я был уверен, что знаю язык, о котором Марк и слыхом не слыхивал. Древний язык под названием «латынь». На нем говорит только тайное общество — настолько тайное, что я больше ничего не стану о нем рассказывать.

— Nonne cognoscis linguam Latinan?

— Loquarne linguam Latinan? — голос Марка вдруг стал отрывистым, раздражительным. Он разразился длинной тирадой на латыни.

— Ну, как, Джим, все тонкости уловил? — спросил Марк, закончив тираду. — Понял, как я люблю Цицерона? Заметил, насколько грамотно составлены фразы?

Слушая его краем уха, я подумал, что поневоле отношусь к нему (или к ней?) как к человеку. А этого делать не следует. Марк — это не человек, а мыслящая машина с непревзойденными умственными способностями. Как бы найти им полезное применение, вот вопрос.

— Марк, скажи, ты мне поможешь?

— Всем, чем могу.

Попивая вино, я чувствовал, как его живительные токи разбегаются по телу. А главное — они здорово стимулировали мозга, пробуждали память. Мне вспомнилось одно пустяковое, казалось бы, событие, свидетелем которого я стал по пути сюда.

— Марк, сегодня я видел, как дезертировали двое солдат. А кроме них в городе сейчас есть дезертиры?

— Да, и преизрядно. Сто двадцать один… прости, сто двадцать два. Только что прибыл еще один.

— Они все вооружены?

— То есть имеют орудия убийства? Да, все. Они сбежали из патрулей, разгуливающих по городу.

Но согласятся ли они воспользоваться своим оружием? А если согласятся, что мы сможем сделать? Мысль помаленьку обретала форму. Клин клином вышибают. Ничего другого не остается.

Налив себе еще вина, я повернулся к гостеприимному электронному хозяину.

— Я хотел бы встретиться и поговорить с дезертирами. И чтобы у них было с собой оружие. Ты мог бы это организовать?

Он долго молчал — видимо, рассчитывал последствия. Но я его не торопил.

— Все готово, — сказал он вдруг. — После наступления темноты люди, у которых они прячутся, проведут их в спортивный центр. Это совсем недалеко от места, выбранного генералами для убийств.

— Ты идешь впереди меня на один шаг.

— Надо полагать. Ведь я, что ни говори, куда разумнее, чем ты. Ну, а поскольку до намеченного сбора еще не один час, не хочешь ли воспользоваться возможностью поболтать со мной? А то я уже тысячу лет, а то и больше, не имею представления о том, что творится в Галактике.

Тот день и вечер были для меня необычны. Память у Марка оказалась весьма внушительной, какой ей и полагалось быть, и я узнал от него много интересного. Но на один вопрос он так и не сумел мне толком ответить: где родилось человечество?

— Как и ты, Джим, я знаю только мифы, легенды… Будто бы человечество появилось на планете под названием не то Грязь, не то Земля. Но в моей памяти, увы, нет ее координат.

— Да я просто так спросил, не расстраивайся. Но мне кажется, пора идти. Приятно было с тобой потолковать.

— И мне. Заходи в любое время.

— Обязательно зайду. Скажи, ты можешь выключить свет, когда я буду на верху лестницы?

— Запросто. Ты даже не представляешь, как тут все автоматизировано.

— А с электричеством нет проблем?

— Смею тебя заверить, никаких. Первое чувство, которое я познал, — это тяга к выживанию. В моем распоряжении вся электроэнергия города, загородные электростанции, аварийные батареи и бензиновый генератор, который можно завести в течение десяти минут. За меня не беспокойся.

— Не буду. Пока.

Я поднялся по длинной лестнице и, как только дотронулся до двери, все лампы погасли. Притворив дверь, я осторожно выглянул и, не обнаружив патрулей, распахнул. Стирнер и Ниби сидели на скамье, дожидаясь меня.

— А вы не боитесь, что враг наткнется на вас после наступления комендантского часа?

— Не о чем беспокоиться, — ответил Стирнер. — Из армии сбежало столько солдат, что патрулирование, по всей видимости, прекращено. Военные не покидают базы и здания муниципалитета. Ну, расскажи, о чем ты говорил с Марком Четвертым?

Стирнер и Ниби даже дрожали от возбуждения.

— Да, собственно, о пустяках. Но Марк оказался очень гостеприимен. Кстати, у него там припасено два-три ящика отменнейшего вина…

— Я верю всему, что говорят о Марке Четвертом, — сказал Стирнер, в Ниби кивнула. — Но мне жаль, что он не помог тебе решить проблему казней.

Я часто заморгал.

— Откуда ты знаешь? Я ничего подобного не говорил!

— А зачем говорить? Марк Четвертый прекрасно знает, что с этой проблемой мы справимся сами. И мы с ней справимся. Решение уже принято. Завтра на место казни соберется весь город. Мы заслоним приговоренных собой.

— Благородно, но бессмысленно. Вас попросту перестреляют.

— Тогда наше место займут другие. Рано или поздно у военных кончатся заряды, и они поймут, что убийствами ничего не добьешься. Я уверен, что они не такие изверги, как их предводитель.

— Я бы не очень-то на это рассчитывал. Впрочем, у меня есть альтернативная идея. С помощью Марка я организовал сбор всех находящихся в городе дезертиров. Если вы окажете любезность и проводите меня в спортивный центр, у вас будет возможность ознакомиться с моим планом. Надеюсь, он покажется вам более разумным, чем ваш.

Мы неторопливо прогулялись до спортивного центра. Идти по вечерним улицам города было одно удовольствие — впервые я не опасался, что столкнусь с захватчиками. Нам встречались только группы горожан, идущих в том же направлении, что и мы, сопровождая вооруженных дезертиров. Те ухмылялись, не скрывая радости, что вырвались из армии. Глядя на них, я начинал волноваться — согласятся ли они пожертвовать своей едва обретенной свободой? Но у меня был только один способ выяснить это.

Спортивный центр представлял собой стадион под куполом. На нижних рядах кресел разместились дезертиры, на верхних — зрители. Я подождал, пока все усядутся и угомонятся, и взял микрофон.

— Уважаемые бывшие военнослужащие, друзья мои! Многие из вас меня не знают…

— Все тебя знают, Джим! — крикнул кто-то. — Ты — тот самый парень, который едва не задушил генерала.

— В следующий раз будь удачливей!

Улыбаясь, я подождал, пока утихнет шум.

— Спасибо, друзья, я рад, что вы одобрили мой поступок. Наш любимый генерал, этот кагал Зеннор, затеял поутру расстрелять несколько безоружных граждан. Тех самых людей, которые помогали вам и вашим товарищам бежать, которые протянули нам руку дружбы и дали приют. Теперь — наша очередь помочь, и я скажу, как мы это сделаем.

Мы нацелим это оружие, с которым нас научили обращаться, на Зеннора и его подручных, и пообещаем стереть их в порошок, если они посмеют тронуть мирных жителей. Это рискованный шаг, и нам его не простят. Но что-то ведь надо делать!

Ребята пошумели, поспорили, но в конце концов большинство проголосовало «за». Меньшинство, не сочтя возможным с достоинством удалиться, вынуждено было уступить. Горожане развели нас переулками по домам, выходящими окнами на площадь, и мы уснули в обнимку с оружием. Я не сомневался, что многие дезертиры ночью разбегутся, но надеялся, что оставшихся хватит, чтобы оказать мне мощную огневую поддержку.

В первых лучах зари я разглядел на площади движущиеся фигуры. Отодвинув в сторону плюшевого мишку, я смотрел вниз из окна магазина игрушек, который служил мне укрытием. На площади собирались войска Привезли на грузовике и десяток заложников, связанных и в наручниках. Когда стало светлей, я увидел, что на площади нет рядовых. Ну, конечно, Зеннор больше не доверяет рядовым грязную работу. Наверняка они сидят взаперти под надежной охраной.

Зеннор вышел из здания муниципалитета и остановился посреди площади. И в тот же миг до меня донеслось рычание моторов и лязганье гусениц. На площадь выехали тяжелые самоходные артиллерийские установки. Этого я не учел. Как и того, что Зеннор вытащит из кобуры пистолет и высадит одно из окон магазина игрушек.

— Выходи, ди Гриз. Все кончено, — заорал он и следующим выстрелом продырявил плюшевого мишку.

Я отворил дверь и вышел на тротуар. А что еще оставалось делать? На все окна, за которыми прятались мои друзья-повстанцы, были нацелены пушки. А на лице Зеннора сияла злобная, торжествующая улыбка.

— Ты не забыл меня? Я — генерал. Неужели ты всерьез допускал, что твой идиотский замысел увенчается успехом? Мой агент во всех подробностях рассказал мне об этой дурацкой затее. Хочешь на него посмотреть?

По сигналу Зеннора из здания муниципалитета вышел один из дезертиров. У него были темные очки и огромные усы. Когда он смял то и другое, я его узнал.

— Капрал Гоу!

— Разжалован в рядовые за то, что не сумел тебя задержать. Меня бы расстреляли, если бы я не был достаточно богат, чтобы откупиться. Но мое падение — это и твое падение. Эти вонючие свиньи, рядовые, не разговаривали со мной, потому что знали, кем я был раньше. Но я все равно заподозрил неладное, а когда они начали дезертировать, доложил генералу. По его приказу я отправился в город, и там изменники-туземцы дружно склоняли меня к дезертирству. Я пошел у них на поводу, и в результате генерал Зеннор получил исчерпывающий рапорт.

— Ты — крыса!

— Не смей оскорблять меня, шпион! Добрый генерал восстановил меня в звании капрала. А ты теперь — в кагале!

— Это точно! — подтвердил Зеннор, прицеливаясь мне в переносицу. — Ты проиграл, и пусть эта мысль будет твоей последней мыслью.

Глава 30

Признаться, тот момент в моей жизни был одним из самых неприятных. Чего уж приятного, когда рядом с тобой стоит генерал-убийца и ласкает пальцем спусковой крючок пистолета, нацеленного на тебя. За ним с оружием наизготовку стояли его головорезы, а моих обезоруженных солдат со всех сторон пинками сгоняли на площадь.

— Даром тебе это не пройдет, Зеннор, — не очень уверенно сказал я. Но ничего другого в тот миг мне в голову не пришло.

— Еще как пройдет, щенок! — Поглаживая спусковой крючок, он целился мне в переносицу. Потом опустил пистолет. — Но я не хочу, чтобы ты отделался так легко. Перед смертью ты увидишь, как я перестреляю всех мерзавцев-дезертиров. Они имели наглость выступить с оружием в руках против своего командующего. За эту ошибку они понесут суровое наказание. Потом я казню десять заложников, как и обещал. Потом, и только потом, я убью тебя.

— Если я сам тебя до того не прикончу! — зарычал я, чувствуя, как рот распяливается в зверином оскале. Терять мне было нечего. Вытянув руки перед собой, я пошел на Зеннора. И он побежал.

Но убежал он недалеко — всего лишь к ближайшей заложнице, седоволосой старушке. Он схватил ее за руку и прижал ствол пистолета к ее виску.

— Ну, смелее, ди Гриз! Еще шаг вперед, и я нажму на спуск. Или ты в этом сомневаешься?

Нет, я не сомневался. Поэтому я остановился. Вот-вот должно было случиться непоправимое — а я ничего не мог поделать. У врагов было оружие; у меня не было ничего.

И в этот тоскливейший момент сквозь мрачную пелену тягостных мыслей я услышат топот множества ног. Я оглянулся. Как и Зеннор.

Из-за угла вывалила густая толпа горожан. В первом ряду шагали Стирнер и Ниби.

— Люди, немедленно сложите оружие! Мы не причиним вам зла, потому что мы никому…

— Еще одно слово — и я тебя пристрелю! — заорал Зеннор, побледнев, и прицелился в Стирнера. Тот холодно, равнодушно смотрел на него.

— Верю, — сказал он. — До сего момента я сомневался в том, что человеческому существу под силу убить другое человеческое существо, но теперь увидел тебя воочию и убедился в этом.

— Вот и прекрасно! В таком случае…

— Замолчи! Я все равно сделаю то, что задумал. Отберу у тебя оружие. Если не получится — это сделает кто-нибудь другой. Если и он погибнет — его место займет третий. Рано или поздно у вас кончатся патроны, и вы будете обезоружены. Вам не победить.

— Ошибаешься! — крикнул Зеннор. На его губах выступила пена, а в глазах горело безумие. Он оттолкнул заложницу и прижал пистолет к груди Стирнера.

— Кишка у вас тонка, ребята. Стоит мне выстрелить и забрызгать толпу твоей кровью, как она разбежится. Стоит моим людям дать залп — и уцелевшие обратятся в паническое бегство. Сейчас мы так и сделаем, и ты меня не остановишь…

Я бросился к нему. Он толкнул на меня Стирнера, ударил меня пистолетом по голове, а затем прижал его к моему виску.

— Ди Гриз, тебе не терпится умереть? В таком случае, ты будешь первым.

В этот миг на нас упала тень — и в небесах загремел голос:

— Война окончена! Опустите оружие.

Над нами висел громаднейший крейсер, ощетиненный пушечными стволами, нацеленными на войска Зеннора.

Прибыл флот Лиги!

Но слишком поздно для меня.

— Ни за что! — закричал Зеннор. — Огонь! Уничтожить заложников! Сбить корабль!

Не забыл он и обо мне. Плотнее прижал пистолетное дуло к моему виску и нажал на спуск.

Осечка!

Я заметил, что сустав его пальца побледнел от напряжения — он изо всех сил давил на спуск. Лицо Зеннора стало пепельно-серым — он понял, что происходит. Я отскочил и выбил пистолет из его руки.

Присев на корточки, я распрямился как туго сжатая пружина и вложил все свои силы в апперкот. Глядя на распростертое на земле бесчувственное тело и глуповато улыбаясь, я потер разбитые суставы.

— Ваше оружие не действует! — громыхал с небес голос, порядочно искаженный эхом. Но я безошибочно узнал голос капитана Варода.

— Корабль распространяет вокруг себя поле энтропии, не позволяющее электронам двигаться или металлу соприкасаться с металлом. На живые существа это поле не воздействует, поэтому я прошу уважаемых жителей Чоджеки оказать нам услугу и разоружить захватчиков.

Послышался частый топот — дезертиры первыми бросились выполнять просьбу Варода. Я полюбовался на вытаращенные глаза офицеров и отвисшие челюсти сержантов. В днище корабля появилось отверстие, из него вынырнул и полетел к земле человек на тросе. На мое плечо легла чья-то рука. Я оглянулся и встретил сияющий взгляд Ниби.

— Вот и все, Джим.

— Да, все хорошо, что хорошо кончается. Захватчики улетят и никогда не вернутся. Вы снова будете хозяевами своей планеты. И мир воцарится навеки.

— Ты тоже улетишь?

Мое сердце гулко екнуло. Схватив Ниби за руку, я приготовился утонуть в омутах ее глаз.

Но вовремя вынырнул на поверхность.

— Не знаю… Здесь, конечно, замечательно, но боюсь, для меня такая жизнь была бы слишком спокойной. Ты уж меня извини. В раю, конечно, неплохо, но я к нему не привык. Во Вселенной еще столько планет, где я не бывал… К сожалению, мне придется улететь.

— Оставайся лучше здесь, Джим, — посоветовал Варод, приближаясь к нам. — Иначе снова угодишь за решетку. Не забудь — на одной из планет тебя ждут не дождутся.

— И это говорите вы, Варод! — возмутился я. — После того, как обманом заманили меня сюда и бросили на произвол судьбы, хоть я и послал вам сигнал на ССВ. Если бы вы немного опоздали, погибла бы половина населения планеты…

— Ничего подобного! Мы все время находились на орбите и следили за происходящим. И слышали каждое слово Зеннора. Мы прибыли через два дня после того, как ты отправил сигнал.

— Через два дня? Слушали Зеннора? Быть того не может! Марк Четвертый знал бы об этом.

— А он знал. Мы с ним постоянно консультировались. Эта гениальная машина очень нам помогла.

— Ты хочешь сказать, что Марк Четвертый лгал мне? Как и ты?

— Да.

Я открыл и закрыл рот. Поразмыслил. Сказал:

— Так… Какого же кагала вы заставили меня рисковать своей шкурой, если могли приземлиться давным-давно?

— Мы ждали выборов, — улыбаясь, ответил он. — Сделали все возможное, чтобы выманить Зеннора с его родной планеты. Подсовывали ему «шпионов» с радиопередатчиками, чтобы он знал, что за ним наблюдают, а стартовав, отказался от мысли поддерживать радиосвязь с Невенкебла. А здесь за него взялся ты, и причинил ему массу хлопот. Должен тебя поздравить — ты прекрасно справился со своей ролью. У него совершенно не было времени думать о контактах со своей базой. А мы тем временем осуществили у него на родине небольшой государственный переворот, отобрав у военных бразды правления и передав их гражданским. Отныне на Невенкебла будет царить мир, а у власти стоять выборное правительство из штатских. А эти обезоруженные вояки будут возвращены на родину и демобилизованы.

— Вы меня выставили на посмешище, — дружелюбно сказал я. — Заставили таскать каштаны из огня.

— Я впервые слышу это выражение, но ты, наверное, хочешь сказать, что тебе пришлось делать для нас грязную работу?

— Примерно так.

— Ты прав, но не совсем. Ведь у тебя была своя причина, по которой ты прибыл сюда. Если бы мы не следили за тобой и не пришли на помощь, ты бы погиб.

С этим трудно было спорить. Да, я прилетел сюда по своей воде. Опустив взгляд на бесчувственное тело Зеннора, я с трудом подавил желание сломать ему два-три ребра.

— Что вы с ним сделаете?

— Зеннор психически болен, и подвергнется лечению. Потом он станет совершенно иным человеком.

— А как насчет меня?

— Советую остаться здесь. Все-таки, ты совершил побег из-под стражи, да и на Кусочке Неба тебя ждут не дождутся…

— Не тычьте меня носом в старый кагал, — возмутился я. — Вы что, забыли, что я — тайный агент флота Лиги? Что я вам помог обнаружить эту планету и сделал все, чтобы обеспечить вам успех? Даже от вашего имени обещал кое-кому вознаграждение…

— Да, я знаю, птица подслушала твой разговор с тем солдатом, Аспайей. Не беспокойся, мы ему заплатим.

— И мне заплатите.

Он потер подбородок и ухмыльнулся.

— Под платой ты подразумеваешь прощение всех грехов?

— Не только. Вы ликвидируете мое досье и выплатите мне жалованье за все то время, которое я работал на вас.

— Ладно. Пока ты служишь флоту, никто не напомнит тебе о прежних проступках. Пожалуй со временем из тебя получится неплохой агент, хотя ты слишком горяч…

— Ни за что! — воскликнул я. — Никогда! Чтобы я работал на закон? Чтобы я получал мизерную зарплату и ждал жалкой пенсии? Уж лучше умереть под забором. Нет, капитан, у меня собственные планы на будущее.

— Мечтаешь о карьере преступника?

— Совсем напротив. Я клятвенно вам обещаю — больше никаких преступлений! — Я прижал одну руку к сердцу, а другую поднял над головой. — Жизнь дала мне хороший урок. Я проклинаю свое преступное прошлое и даю торжественное обещание стать добропорядочным членом общества.

— Ну что ж, малыш, ты меня радуешь. Так и быть, я позабочусь, чтобы тебе заплатили жалованье. Хорошо, что ты решил встать на правильный путь.

— Да, сэр! Отныне я — честный человек.

Да, я солгал. Солгал с легким сердцем. А что еще оставалось делать, если все кругом — в том числе капитан флота Лиги и величайший искусственный разум во Вселенной, не стеснялись обманывать бедного мальчишку, бывшего пастуха свинодикобразов?

У меня пересохло в горле, и я остро ощутил желание промочить его четырехсолетним винцом. Отчетливо представив в своей руке полный стакан, я мысленно поднял его и произнес тост — за мое будущее!

Облизав сухие губы, я повернулся к Ниби и Стирнеру.

— Друзья мои, сегодня у нас праздник. Предлагаю его отметить. Между прочим тут неподалеку есть замечательный винный погребок…

Д.Бойд

ПОСЛЕДНИЙ ЗВЕЗДОЛЕТ С ЗЕМЛИ

Отрывок из речи в Иоганесбурге:

Мы горячо жаждем и страстно молимся о том, чтобы поскорее наступил конец этой страшной войны — нам нельзя забывать об огромных возможностях лазера, так как из-за нашего несовершенства изобретение это нашло такое неудачное применение в последние годы.

Ускорение квантов света, опровергая старые границы физики, одновременно представляет собой серьезное предупреждение для общественных наук. Возможно, когда-нибудь мы освободимся от уз истории и осудим свое прошлое, став подобными богам.

Так давайте жить справедливо, сообразуясь с тем, как должно понимать справедливость, чтобы дела наши не канули в лету.

А.Линкольн

Глава первая

Человеку редко удается запомнить тот день и час, когда слепой случай круто поворачивает его судьбу, но, поскольку Халдан-IV бросил взгляд на часы за минуту до того, как увидел девушку с шикарными бедрами, он точно знал этот день, час и минуту. В Калифорнии, в Пойнт-Со, пятого сентября, в две минуты третьего, он свернул не там, где нужно, и помчался прямо по дороге в Ад.

По иронии судьбы, он следовал указаниям своего соседа по комнате, студента кибер-теологии, а за время двухлетнего пребывания в Беркли он мог убедиться, что представители этого класса не могут разобрать, где лево, а где право. Халдан намеревался осмотреть модель лазерного двигателя, а Малькольм говорил ему, что Музей науки находится справа от дороги, напротив картинной галереи. Халдан свернул направо и оказался на стоянке у художественной галереи, как раз напротив Музея науки и техники.

Уважающие себя студенты-математики редко наведывались, на художественные выставки, но здесь перед ним маняще возносилась эспланада, ведущая на галерею у самой вершины горы, в двухстах футах над Тихим океаном. «Словно чайка, взмывающая в небо», — подумалось ему.

День выдался чудесный. Легкий бриз смягчал летний зной. С террасы галереи открывалась великолепная панорама. Халдан взглянул на часы и решил, что у него еще есть время.

Он оставил машину на стоянке и направился ко входу в галерею, как вдруг увидел впереди девушку. Она шла неторопливо, и бедра ее легко колыхались в такт шагам, словно таз у нее был кулачковым механизмом, создающим очаровательный момент вращения вокруг собственной оси. Прошло несколько микросекунд, прежде чем красота ее движений развеяла физико-технические аналогии Халдана. Девушки из пролетариев используют такую походку для приманки, но на этой была юбка и блузка студентки привилегированного класса специалистов.

Он замедлил шаг, чтобы держаться позади, а тем временем девушка вошла в ротонду и остановилась возле одной из картин. Халдан, заинтригованный ее фронтальной геометрией, зашел сбоку и, пока та осматривала картину, внимательно оглядел ее. Он увидел каштановые с отливом волосы, правильный округлый подбородок, гордо изогнутые брови над светло-карими глазами, длинную шею, высокую грудь и плоский живот, переходящий в изящное Y бедер.

Внезапно она повернулась и встретила его взгляд. Изобразив на лице живой интерес к картине, он указал на нее и спросил:

— Что бы это значило?

С видом специалиста девушка посмотрела куда-то мимо него и ответила:

— Это образ движения.

Он посмотрел на картину, стараясь выглядеть истинным ценителем и произнес:

— Да, конечно, линии как будто двигаются.

— Кружатся. Это нагоняет на меня дурноту, — процедила она.

Он мельком взглянул на «Г-7», вышитое на блузке. «Г» означало, что она студентка гуманитарных наук, оставалось узнать, что означает седьмая категория — возможно, искусствоведение.

— Я слышал, что чай — прекрасное средство от тошноты. Могу я пригласить вас на чашечку этого средства?

Лицо девушки оставалось непроницаемым, но глаза смотрели теперь прямо на него.

— Вы всегда пристаете к женщинам в картинных галереях?

— Нет, обычно в церкви, но сегодня суббота. В ее глазах мелькнула искра смеха.

— Можешь угостить меня чашечкой чая, если горишь желанием потратиться на девушку из другого класса.

— Суббота у меня день знакомств.

Он проводил ее на террасу и выбрал столик у балюстрады, откуда открывалась возможность любоваться волнами, разбивающимися о подножия скал. Подвинув девушке кресло, он щелкнул пальцами, подзывая официантку, и представился:

— Халдан-IV, М-5, 138270, 3/10/46.

— Хиликс, Г-7,148361, 13/15/47.

— Я сразу догадался, что ты гуманитарий, но вот что означает семерка?

— Поэзию.

— Вы первая из этого класса, кого я вижу.

— Пас не так много, — сказала она, когда официантка подкатывала к столику тележку. — Сахар, сливки?

— Один кусочек, пожалуйста, и капельку сливок… Как печально, что вас мало, — проговорил он, любуясь грациозным движением руки девушки, когда она опускала сахар ему в чай.

— Откуда у математика забота о поэзии?

— Я не совсем это имел в виду. Просто мне жаль вас, при таком ограниченном выборе трудно найти себе настоящего мужчину. Выберешься за город с каким-нибудь длинноволосым поэтом, который тут же забудет о тебе и начнет декламировать стихи чахлому лютику.

— Гражданин, ты насквозь атавистичен, — проговорила она с пафосом, после чего понизила голос. — Но мне близки примитивные эмоции. Моя специальность — романтическая поэзия восемнадцатого столетия… Ты слышал когда-нибудь о том, что до Голода существовал культ осеменителей, называемых «влюбленными», и что величайшим среди них был поэт лорд Байрон?

— Надо будет почитать.

— Смотри, как бы мамочка не застала тебя за этим чтением.

— Не застанет. Она погибла. Случайно выпала из окна.

— О, прости. Мне судьба благоволила Правда, у меня приемные родители, но они живы, и я у них — единственный свет в окошке. Мои настоящие родители погибли при взрыве ракеты… Но меня очень удивило, что ты так мало знаешь о моей категории. Один из ваших великих математиков, тоже М-5, если не ошибаюсь, писал стихи, к которым я лично равнодушна, но некоторые интеллектуалы от них без ума. Ты слышал что-нибудь о Файрватере-I, человеке, который сконструировал Папу?

Халдан посмотрел на нее с недоумением,

— Детка, ты хочешь сказать, что Файрватер-I писал какие-то там… стишки?

— Тут нечему удивляться, Халдан. Уж лучше складывать стишки, чем раскладывать распутниц.

Вот теперь он был действительно потрясен, шокирован и обрадован. Ему было не совсем ясно значение слова «распутниц», но тут он мог выбирать на свое усмотрение, а главное — он впервые слышал, чтобы женщина сказала что-то стоящее. Более того, впервые в жизни ему довелось услышать вне дома терпимости, чтобы женщина-специалист с такой внешностью блистала остроумием.

Эта девушка была квадратным корнем из минус единицы.

— Ну нет, я имею полное право удивляться, — Халдан попытался скрыть свое замешательство под маской изумления от свалившейся на него новости. — Математика Файрватера — это как раз то, чем я занимаюсь еще со времен начальной школы. И сюда я приехал только затем, чтобы в музее напротив осмотреть модель лазерного двигателя его конструкции. Я знаю, что у него был самый изобретательный — кроме, разумеется, нас с вами — ум в мире, однако ни один из моих профессоров, наставников или знакомых студентов, никто, даже мой отец, словом не обмолвились об его стихах! До сих пор я считал, что являюсь величайшим и непревзойденным авторитетом во всем, что касается Файрватера-I. Твои слова для меня — гром среди ясного неба.

— Я уверена, что никто не собирался скрывать от тебя этого. Возможно, твои профессора просто ничего не знали. А может быть, они стыдятся упоминать об этом, и в данном случае, думаю, они правы.

— Почему?

— Твой кумир был выдающимся математиком и неплохим теологом, но скверным поэтом.

— Хиликс, ты очаровательная девушка. Не сомневаюсь, что ты разбираешься в поэзии, но Файрватер в любой области был мастером. Я не смог бы отличить анапест от антрекота, однако все, что написал Файрватер, должно быть прекрасно!

— Можно оценить целое по частям, — предложила Хиликс. — У меня отличная память, и я могу прочитать тебе фрагмент его стихотворения, все, что я помню. Мне его читал один старик, когда я была еще маленькой Это скорее занимательная байка, чем настоящие стихи.

— Прочитай мне их, — попросил он, горя от нетерпения.

— Название почти такое же длинное, как и само стихотворение, — сказала она — «Размышление с высот, дополненное». Вот послушай:

Сжатым временем распятый, ты устал от мук.

Так прими как дар богатый смерть из милых рук.

Ты слишком стар — мой юный друг.

Слова твои — безмолвный звук.

Теперь тебя не мне беречь по праву,

Я приготовлю сладкую отраву.

Сказал он нам с небес вдогонку,

Что выиграет тот, кто проиграет гонку

И параллельные сплетутся в одно безумное кольцо

А слезы льются,

льются,

льются…

На милое лицо.

Она поморщилась.

— Он обожал такие нелепые парадоксы, как «распятый сжатым временем» или «смерть как дар». Совершенная бессмыслица.

Халдан задумался.

— Создается впечатление, что он пересказывает Нагорную проповедь, дополняя ее теорией Эйнштейна. «Выиграет тот, кто проиграет гонку». Другими словами — «кроткие унаследуют землю». Это объяснило бы название. «С высот» — то же самое, что с Горы, а «размышление» «дополнил» Эйнштейн.

Она посмотрела на него с изумлением и восхищением.

— Халдан-IV, ты неандертальский гений! Наверняка ты прав! Ни я, ни старик никогда над этим не задумывались, а твоя интерпретация объяснила бы загадку живых трупов.

Теперь настала очередь удивляться ему.

— Каких еще живых трупов?

— Ну… ссыльных, обитателей Ада, официально мертвых.

Ее ответ вернул его на землю.

— А что он имеет с этим общего?

— Старик, мой родственник был знаком с одним из Серых Братьев., конвоирующих ссыльных на этапные корабли Ада. Это было еще в те дни, когда ссыльные поднимались на борт пешком. Стражник рассказывал, что на полпути к люку с одной из преступниц случилась истерика — меня, кстати, это не удивляет — бедняжка начала кричать и вырываться. Стражники с трудом ее удерживали, как вдруг мужчина, который шел впереди, обернулся и произнес: «Выигрывает тот, кто проиграет гонку, где параллельные сплетутся в одно безумное кольцо!».

Как только он проговорил это, женщина успокоилась и взошла на борт корабля, словно это был паром для прогулок по Солнечной системе. Теперь я понимаю, что мужчина передал той женщине закодированное религиозное утешение. И все же я предпочитаю Шелли. Ты слышал его «Оду западному ветру»?

Слушая, Халдан все время возвращался мыслями к опасному хобби Файрватера. Каждый волен развлекаться как ему вздумается, но по какой-то чудовищной иронии судьбы стихотворение в поддержку изгнанникам написал человек, который разработал двигательную систему ракеты, доставляющей их на обледенелую планету «Ад», обнаруженную зондами Файрватера и названную им так странно.

Хиликс была студенткой первого курса университета «Золотые Ворота» и собиралась после окончания учебы заняться преподаванием. Она с жаром говорила о поэзии, и Халдан завороженно слушал ее. Лавлейс и Геррик, Саклинг и Донн, Ките и Шелли — древние имена слетали с ее языка так легко и естественно, словно были именами ее близких друзей. То восторг, то грусть звучали в голосе девушки, перекрывая шум прибоя. Внимая им, Халдан оценил красоту древней поэзии и ощутил дыхание истории.

Только когда лучи тонущего в море солнца отпечатали тени на склонах гор, он вспомнил, что пора идти домой.

Пропустив девушку вперед и любуясь ее походкой, Халдан спросил:

— А что ты там читала о знатности рода?

— О, как высок твой знатный род,

Как строен гибкий стан.

И пылкий зной, и хладный лед

В тебе — мой талисман.

— Это о тебе, Хиликс! — воскликнул он восторженно. — Поэт имел в виду тебя!

— Тише, ты, сумасшедший! Кто-нибудь услышит!

Он проводил Хиликс до ее машины и галантно помог усесться.

— О, Халдан, ты настоящий Ланселот.

— Ты мне ничего о нем не рассказывала. Может, наберешься смелости, чтобы встретиться со мной как-нибудь вечерком, скажем, завтра — в Сан-Франциско, чтобы восполнить этот пробел? Бар сэра «Фрэнсиса Дрейка», по-моему, подходящее местечко.

— А откуда ты знаешь, что я не из полиции?

— А ты откуда знаешь, что я не полицейский?

— Я за тебя беспокоюсь, — усмехалась она. — Мне полицейские ничего не сделают.

Она махнула рукой на прощание и уехала.

Халдан медленно вернулся к своей машине, чувствуя, что с ним творится что-то странное. Он всего несколько часов разговаривал с девушкой, которую теперь навсегда поглотила безликая толпа обитателей Сан-Франциско, — и был с ней счастлив.

Ему сделалось грустно.

Он выехал на шоссе в Беркли и подключил пилота к магнитному поясу. Почувствовав резкое ускорение, свидетельствовавшее о том, что дорога на много миль вперед свободна, он включил приемник, и машину заполнила легкая музыка оркестра Беркли. Удобно откинувшись на сиденье, Халдан позволил себе немного поразмышлять, пока машина стремительно мчала его вдоль границы между серыми горами и голубым океаном.

Где-то на востоке, в популяции жен, где даже в ущельях Скалистых Гор лепятся людские поселения, живет восемнадцатилетняя девушка, которую выберут для него генетики. Скорее всего, у нее квадратная челюсть и копна волос на голове, как у большинства женщин-математиков. Вполне возможно, она добрая, умная и способна на величайшее самопожертвование, но с этого дня у нее будет один существенный недостаток — она не Хиликс из Золотых Ворот.

Машина въехала в лес. Длинные тени секвой создавали на дороге причудливую пляску узоров, а мысли Халдана все возвращались к отравленной сожаленьем сладости прощания. Ему было двадцать, вечер был чудным, а он только что навсегда расстался с девушкой, которая явилась ему, как некогда Дриада явилась древним ирландцам, такая прелестная и обворожительная, что цветы тянулись к ней, когда она шла. Она умчалась, а сентябрьский ветер, спешащий навстречу машине, напевал баллады о том времени, когда люди были истинными хозяевами земли, о времени, ушедшем три века назад… Предупредительный красный огонек вырвал его из Задумчивости.

Здесь все еще велись работы по замене магнитных поясов. Халдан взялся за руль и, переключив машину на ручное управление, утешился тем, что хоть это отвлечет его от грустных размышлений.

Когда Халдан вошел в комнату, где они жили вдвоем с Малькольмом-VI, тот сидел за письменным столом, заваленным расчетами, и вычерчивал кривую вероятности распространения синеклювых попугаев в последующих поколениях, исходя из количества самцов и самок на данный момент.

— Малькольм, ты представляешь…

— Что такое?

— Я познакомился в Пойнт-Со с такой девушкой… Настоящая красавица! Дивная походка, безумный взгляд и пламенная речь. Она поэтесса. Ты знаешь кого-нибудь из этого класса?

— Да их целая банда крутится у Золотых Ворот. Как-то раз я сидел в «Таверне Барби», когда туда ввалилась эта компания. От их болтовни мне тошно стало. Клянусь святой обратной связью, все они — странные сестры и немощные братья.

— Говорю тебе, она совсем не такая!

Халдан бросился на кровать, перевернулся на спину и закинул руки за голову.

— Вообрази себе только, святой брат, она изучает примитивную поэзию и знает такое, чего нет даже в моем справочнике по истории. Когда эта девушка читает любовную лирику, слышны звуки древних цимбал, от которых плачут снежные вершины гор, а добропорядочные матроны призывают демонических возлюбленных.

— Смахивает на то, что она проводит свои изыскания по заданию дома терпимости Белли.

— Да вовсе нет, просто эта область — ее специализация. Слушай, а ты знаешь, что наш старик Файрватер писал стихи?

— Шутишь?

— Нисколько!

— Клянусь перегретыми лампами Папы, тебе, наверное, воздержание в голову ударило! Беги скорее к Белли развеяться от опасных мыслей. Или помоги мне тут разобраться.

— Ты до сих пор корпишь над этой хромосомной диаграммой?

— Угу.

Халдан встал, подошел к письменному столу и окинул взглядом уравнения, выписанные Малькольмом на полях графика, а затем и сам график. Над ординатой поднимались разные по высоте столбцы символов, где синие иксы означали синеклювых попугаев. Некоторые иксы были обведены кружочком — ряд на них заканчивался.

В Денвере, Вашингтоне, Атланте генетики сидели над такими же таблицами, правда, с несколько иной целью, чем Малькольм. Когда-то Халдан избрал генетику своим факультативным предметом и видел графики династий специалистов. Время от времени там появлялись пустые окна, означающие нулевую рождаемость, но иногда, правда довольно редко, за этими окнами следовал красный «X» с пометкой «СГП» — Стерилизация по Государственному Приказу.

Изучая диаграмму Малькольма, Халдан был далек от этих мыслей, но родившиеся однажды аналогии нашли место где-то глубоко в подсознании. Вслух же он произнес первое, что пришло в голову:

— И ты еще насмехаешься над поэтами! Решение этой проблемы достигается определением зависимости. Здесь нельзя рассматривать каждый ряд в отдельности. Надо найти синий «X», и тогда остальные данные выводится автоматически… вот так…

— Но необходимо учитывать естественный отбор, по меньшей мере, одного на двадцать. Что если, например, орел вдруг схватит и разорвет этого попугайчика?

— Как хочешь. Орел у нас — ты. Но учти — каждое пустое место означает скомканную кучку перьев, которая никогда не будет летать в золотом сиянии солнца.

Малькольм уставился на него:

— Вернись на землю, дружище. Один день с поэтессой, и ты подсознательно стремишься к любовной связи с девчонкой из другой категории, что строго запрещено законом и свидетельствует о твоей неблагонадежности; ты пренебрегаешь собственной категорией, а это в свою очередь ставит под вопрос твое чувство профессиональной солидарности.

— Чем взывать к моим гражданским чувствам, — перебил его Халдан, — лучше помоги рассчитать, какова вероятность повторной случайной встречи двух людей в городе с восьмимиллионным населением.

— Иди ты со своими расчетами к Папе!

— В каком чудесном мире мы живем, Малькольм, если любая проблема здесь может быть решена либо римским Папой, либо проституткой.

Малькольм покрутил пальцем у виска.

Халдан вышел на балкон и облокотился о перила. С приближением ночи на том берегу залива, где находился невидимый отсюда Университетский городок Золотых Ворот, все ярче разгорались огни Сан-Франциско.

Хиликс, наверное, сидит сейчас за письменным столом в комнатке общежития, склонившись над книгой и придерживая непослушные страницы левой рукой, а свет лампы на столе играет на коже ее плеча. Может быть, она только что вернулась из душа, тогда от нее пахнет чистотой и мылом, а волосы искрятся в свете лампы.

Вдруг Халдан понял, что он мыслит образами. Несомненно, именно так мыслят поэты, потому что обычное воображение не могло создать подобной иллюзии. В какой-то момент он даже ощутил аромат волос Хиликс, и радость их встречи снова обрушилась на него.

Хиликс было бы приятно узнать, что он мыслит как поэт, но, увы, ей не суждено никогда услышать об этом.

Конечно, можно вынуть из кармана видеофон, набрать генетический код Хиликс. Он даже предлог придумал; хочет испытать десятичную систему Дьюи применительно к книге сэра Ланселота.

Ее ответ будет точным и лаконичным, с регистрационными номерами и заглавиями. И это, конечно, будет концом Халдана-IV.

У девушки не возникло бы сомнений в том, что им руководит не желание раздобыть нужную книгу, а обыкновенная атавистическая тоска — недаром она изучала примитивные чувства, как исходное условие для сочинения Лимериков.

Случайный разговор с юношей солнечным днем — всего лишь невинная встреча. Однако второй разговор, да к тому же по его инициативе, сигнализировал бы об опасности. Их следующая встреча должна выглядеть совершенно случайной, чтобы не возбудить в ней никаких подозрений.

Халдан не заметил, как размышления превратились в решение, и он принял его, невзирая на последствия. Награда оправдывала риск.

По ту сторону водной глади залива над томами древней романтической поэзии сидит прекрасная девушка. Он скроет романтизм восемнадцатого века под налетом соцреализма двадцатого столетия и встретится с нею. Возможно, придется выучить несколько стихотворений, для поддержания соответствующей атмосферы, но с его незаурядной памятью это не составит труда

Девушка даже не подозревает, что скоро в ее жизнь вторгнется любовь, а волшебная палочка Халдана-1У сделает явью разноцветную паутину ее мечтаний.

Четыре года назад в профессиональном центре Беркли один студент-математик соблазнил студентку, изучающую внутреннюю экономику. Оба были деклассированы и подвергнуты госстерилизации, а математик стал потом известным Квотербеком в сорок девятой команде. Но про Халдана никто не скажет на студенческом слэнге, что он «кандидат в сорок девятую». «Однако риск все-таки есть» — признался Халдан самому себе.

На память пришло двустишие, которое ока читала, и в несколько измененной форме он, как перчатку, бросил его в сгущающиеся сумерки:

Пусть сожрет кромешный Ад Церковь с Государством!

Я же мчусь к любимой Хиликс — вот мое богатство!

Глава вторая

Всю следующую неделю Халдан, пользуясь только переменным величинами, составлял на миллиметровой бумаге диаграмму вероятности повторной встречи с девушкой и проклинал область науки, студентки которой ходят только на лекции по литературе, концерты и в музеи, в жалкие закусочные и бары Сан-Франциско. Из трех задач, которые необходимо было решить, первая — где отыскать Хиликс — была самой легкой, но, глядя на свою схему, он признал, что люди слишком серьезно воспринимают всю эту гуманитарную чушь.

Штаб-квартиру операции следовало основать в Сан-Франциско, поскольку университет Золотые Ворота находился именно там. Халдан решил, что переберется к отцу, так как если бы он захотел снимать на выходные отдельную квартиру в городе, то должен был бы просить отца о финансовой помощи.

С отцом и так могли возникнуть непредвиденные сложности: старик был членом Министерства Математики, то есть государственным чиновником. Поэтому усыпление его бдительности потребует со стороны Халдана словесной эквилибристики, не менее изощренной, чем его математические способности.

Придется найти весомый предлог, чтобы оправдать перед отцом и приятелями связь со студентами-гуманитариями.

Приверженцы точных наук были весьма невысокого мнения о богеме. Писатели щеголяли шотландскими беретами, художники носили блузы на дюйм длиннее обычного, а музыканты почти не шевелили губами при разговоре. Все они любили длинные мундштуки с водяным охлаждением и стряхивали пепел театральным жестом. Несмотря на всеобщее признание их заслуг, в Сан-Франциско они имели право доступа только в несколько убогих баров и закусочных, а также не имели права селиться нигде, кроме Южной Калифорнии и Франции.

Ни один математик не стал бы засорять свою мысль условными символами, которыми к делу и не к делу изобиловала речь гуманитариев и которые служили не для ясности речи, а для «духовного самовыражения». Халдан почти не сталкивался с этими людьми, но до сих пор ему не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь мог столько говорить ни о чем, сколько они.

Он держался от этой братии подальше. Их длинноволосые девушки старались незаметно прошмыгнуть мимо, вместо того чтобы ходить как все нормальные люди, а бедра их были такими же узкими, как и плечи их парней. С этой точки зрения Хиликс представляла чудесное исключение.

Халдан избегал обобщений, когда дело касалось социальных групп, но некоторые обобщения напрашивались сами: у негров темная кожа, жители островов Фиджи потребляют в пищу больше моллюсков, чем эскимосы, а математики мыслят точнее, чем художники.

И все же он не осуждал само существование богемы. Присутствие гуманитариев свидетельствовало о разнообразии и всесторонности жизни на Земле и тем самым служило доказательством великодушия Создателя.

Отец Халдана, статистик, не разделял либеральных взглядов сына. Фактически он был расистом, так как считал всех нематематиков людьми низшего сорта и не признавал интеграции Эти взгляды смешили Халдана, который, будучи математиком-теоретиком, ставил статистиков на одну ступень с носильщиками. Однако его отец был не простым статистиком, а чиновником Министерства, и его приказы имели законную силу. Он был ’ бы возмущен, узнав, что сын посещает лекции по искусству. И его возмущение перейдет в бешенство, как только он начнет подозревать что Халдан хочет соблазнить девушку другого класса, и к тому же поэтессу.

Рано или поздно истинная причина приезда сына откроется. Старше был ужасно любопытен, любил поспорить и имел замашки диктатора, Но хуже всего то, что он был заядлым шахматистом. Халдан, с тех пор как ему исполнилось шестнадцать, без труда выигрывал у него девять партий из десяти, но отца спасала уверенность, что победы сына всего лишь случайность.

Халдан-III вместо радости от встречи с сыном заподозрит что-нибудь неладное. Обычно сын навещал отца один раз в месяц, а иногда вообще об этом забывал. Он любил отца, но это чувство было обратно пропорционально разделяющему их расстоянию.

Кроме того, встреча с девушкой, как только он ее найдет, должна выглядеть совершенно случайной и легко объяснимой. Если Хиликс что-нибудь покажется не так, она сбежит от него с космической скоростью. Завоевав ее доверие, ему не обойтись без уютного гнездышка, куда можно пригласить девушку под каким-нибудь невинным предлогом, чтобы она не догадалась о его намерениях. А там останется всецело полагаться на свое обаяние.

Случай помог ему найти то, что нужно.

У родителей Малькольма была квартира в Сан-Франциско. Четыре месяца назад они уехали на год в Новую Зеландию читать маорийским священникам курс лекций по кибер-теологии, необходимой для правильного прочтения папских предписаний. Халдан знал об этой квартире, потому что Малькольм забегал туда время от времени взглянуть, все ли в порядке, и смахнуть пыль с мебели. Но Халдан никогда не посвятил бы соседа в свои планы и не попросил ключ. По существу, он не доверял Малькольму. Тот не курил, пил очень мало и регулярно посещал церковь.

В четверг Малькольм ворвался в комнату, размахивая листком бумаги.

— Халдан, я сдал! Слава владыке математики!

Халдан, который лежал на спине поверх одеяла, узнал диаграмму синеклювых попугаев и даже заметил, что работа оценена на четыре с плюсом.

— А почему не пятерка? — спросил он раздраженно.

— Профессор снизил оценку за небрежность.

— Он не должен был применять субъективные оценки для объективной работы!

— Он сказал, что раз я орел — работа субъективна, и оценил ее сам, не прибегая к помощи машины. Съел птичку — ешь и перышки…

Мозг Халдана, оплодотворенный длительным размышлением, наконец родил идею — по-жеребячьи игривую, с места в карьер.

— Послушай, Малькольм, если Файрватеру удалось привести моральные законы к математическим эквивалентам и загнать их в блоки памяти, чтобы создать Папу, почему бы мне не перевести оценки в элементарные факторы, задать им математические соответствия и спроектировать компьютер для оценки письменных работ?

Малькольм задумался.

— Это было бы несложно, если бы не две вещи: ты не силен в грамматике, и ты ко Файрватер.

— Да, я ничего не смыслю в литературе, но быстро читаю.

— То, что ты задумал, — неосуществимо. У меня память не такая хорошая, как у тебя, но, насколько я помню, Файрватер-I нашел триста двенадцать значений одного слова «убийство», начиная с убийства ради обогащения и кончая нейтрализацией неблагонадежных пролетариев. Тебе пришлось бы проанализировать все допустимые фразеологические обороты.

— Файрватер вовсе не анализировал все значения, — возразил Халдан. — Он просто взял два крайних понятия, и в этом промежутке сам провел градацию.

— Этого мы не знаем.

— Послушай, а ведь неплохая идея!

Халдан встал и принялся ходить по комнате, отчасти — для создания драматического эффекта, отчасти — от нахлынувшего возбуждения.

— Я даже вижу напечатанное контрастным шрифтом Бодони название моей публикации: МАТЕМАТИЧЕСКАЯ ОЦЕНКА ЭСТЕТИЧЕСКИХ ФАКТОРОВ В ЛИТЕРАТУРЕ, и подпись Халдан-IV… Нет, лучше «Гарамонд».

Он отвернулся и ударил кулаком о ладонь.

— Ты только подумай, какие перспективы! Профессора литературы больше не будут оценивать работы, достаточно опустить сочинение в прорезь машины, и — получите причитающиеся баллы!

Малькольм, сидевший на краю кровати, посмотрел на Халдана с неподдельным беспокойством.

— Халдан, иногда ты меня пугаешь. Шальная мысль мелькнет у тебя в голове — и трах… крыша съехала! Клянусь безотказными транзисторами Папы, ты — ненормальный! Хочешь эксгумировать кости Шекспира, облечь их в плоть и заставить заново танцевать кадриль!

Эрудиция Малькольма произвела большое впечатление на Халдана.

— Я смотрю, ты кое-что смыслишь в литературе.

— Может быть. Моя мать была седьмой дочерью седьмой дочери миннезингера. Я тоже хотел стать певцом любви, но мой отец — математик.

— Если я займусь этой идеей, — проговорил Халдан, как бы размышляя вслух, — мне придется оставаться на выходные в Сан-Франциско, чтобы ходить на лекции по литературе. Отец будет донимать меня своими шахматами. Вот если бы нашелся свободный уголок, где можно было бы отдохнуть пару часиков!..

— Ты можешь воспользоваться квартирой моих предков, если будешь вытирать там пыль.

— Вытирать пыль! Я готов мыть там полы!

— Они моются автоматически. Носителей моих генов заботит прежде всего обстановка в квартире.

Он прошел к столу, достал ключ и вручил его Халдану, который взят его с притворной небрежностью.

Халдан-III, хоть никогда не сознался бы в этом, был рад, что сын приезжает к нему на выходные. Поначалу он не задавал вопросов, а сам Халдан не торопился начинать разговор. Он знал, что рано и та поздно расспросы все равно начнутся, и тогда старика легче убедят аргументы, которые наверняка заденут его за живое.

Халдан осмотрел четырехкомнатную квартиру родителей Малькольма на седьмом этаже в башенке над заливом и запомнил расположение всех легких вещей с помощью грубой мнемонической системы. Если парчовым тигр со спинки дивана прыгнет на метр вперед, то ударит по носу вытянувшегося в струнку самца косули, который служил деревянным основанием лампы.

Тяжелая мебель его не волновала: полицейский, устанавливающий в комнате микрофон, на стал бы утруждать себя ее перестановкой.

По мнению Хал дана, в квартире было тесновато из-за обилия вещей, но широкое окно, выходящее на залив, компенсировало недостаток пространства. Удостоверившись в отсутствии «жучка», он с легкой душой остановился возле окна. За стеклом мрачной глыбой высился Алькатраз, а дальше сверкали великолепием горы. Как нож ночного убийцы, в памяти мелькнул фрагмент стихотворения, которое ему читала Хиликс:

В чем юношей стремительных затея?

Что за тимпаны и шальной экстаз?

Очень хороший вопрос. Какой шальной экстаз привел его сюда? Какие тимпаны заманили своими звуками? Наконец, это просто смешно, чтобы искушенный двадцатилетний молодой человек так тщательно разрабатывал подробный план ради того, что в лучшем случае окажется лишь маленькой вариацией широко известной мелодии.

В ту же минуту перед глазами встало девичье лицо, и вновь он увидел тень печали в смеющихся глазах, услышал голос, рисующий сказочные картины иных миров и времен. Образ девушки разбудил уснувшие было чувства, и он понял, куда звали его тимпаны… Он слышал эти звуки и знал, что, легко ступая козьими копытцами, пойдет туда, куда позовет манящий рожок Пана.

В первый же уик-энд Халдан отправился на лекцию по современному искусству в городской центр культуры, а потом на студенческую постановку «Царя Эдипа» в университетский городок Золотые Ворота. То, что там присутствовало всего трое типичных представительниц Г-7, не особенно его огорчило. Он только принюхивался, чтобы взять след, и даже не надеялся форсировать теорию вероятности.

Вернувшись в Беркли, Халдан каждую свободную минуту проводил в библиотеке, перелистывая тома прозы и поэзии восемнадцатого века. Он прочитывал их с головокружительной скоростью и максимальной концентрацией. Мысли плодились в голове, как головастики в болоте, но где-то в тайных уголках этого болота блуждало опасение, что он взялся срыть гору Эверест обыкновенной лопатой.

Джон Ките умер в двадцать шесть лет, и Халдан-IV благодарил судьбу за то, что это случилось так рано. Если бы поэт прожил на пять лет дольше, его произведения и монографии о них составили бы две дополнительные библиотека, сквозь дебри которых Халдану пришлось бы продираться.

Правда, он и не искал легких путей, не делая различия между выдающимися произведениями малоизвестных поэтов и малоизвестными произведениями выдающихся поэтов. В результате он оказался не только единственным студентом в мире, который мог цитировать длинные отрывки из «Кольца и Книги» Роберта Браунинга, но и, сам того не ведая, единственным специалистом по работам Уинтропа Макворта Прайда. Разбуженный среда ночи, он мог наизусть прочитать любое стихотворение Фелисии Дороти Хеманс.

Долгие часы скуки разряжались минутами напряженного раздумья, когда он пытался постичь смысл, скрытый за туманной завесой неясных метафор.

В городе его тоже постигла неудача. Неделя проходила за неделей, а девушка оставалась недосягаемой. Отец, услышав уготованную ему версию о проекте сына, был такого невысокого мнения об этих исследованиях, что чувствовал себя задетым, когда увлечение сына препятствовало шахматным сражениям.

Через шесть недель Халдану не надо было подгонять себя образом неземной красоты Хиликс для продолжения поисков. У него вызывала азарт способность девушки опровергать теорию вероятности. Она проделывала со статистикой просто чудеса.

С упорством маньяка он продирался сквозь английскую литературу восемнадцатого века, отказавшись от тренировок, дружеских вечеринок я вояжей в публичный дом. Штабеля прочитанных книг росли, как пустые початки перед чемпионом по шелушению кукурузы. Библиотекари прониклись к нему таким благоговением, что выделили отдельную профессорскую кабинку, чтобы шелест страниц не нарушал его фантастической сосредоточенности.

Переполненный поэзией Шелли, Китса, Байрона, Вордсворта и Кольриджа, с сочащимися из всех пор стихами Фелисии Дороти Хеманс, Халдан наконец добрался до тридцать первого декабря тысяча семьсот девяносто девятого года. Он чувствовал себя как марафонец на финише Утром в пятницу он захлопнул последнюю книгу и, спотыкаясь, вышел из библиотеки на бледное ноябрьское солнце.

Его удивило, что уже ноябрь. Любимым месяцем Халдана был октябрь, незаметно промелькнувший где-то между Байроном и Кольриджем.

Смертельно уставший, он ехал домой. Тело молило об отдыхе, однако в сознании был запланирован студенческий концерт в Золотых Воротах, и тело нехотя подчинилось. Халдан окинул взглядом пятьсот шестьдесят двух студентов-гумантириев, но не заметил никого, напоминающего Хиликс. Несмотря на очередную неудачу, он решил остаться на концерте, поскольку хотел расширить свои познания в области музыки. В итоге он обнаружил, что под Баха спать лучше, чем под Моцарта.

Днем в субботу он устроил сокрушительный разгром отцу, выиграв в трех партиях краду. Во время четвертой партии, на которой старик упорно настаивал и которую Халдану пришлось спешно выигрывать, потому что он опаздывал на концерт камерной музыки, Халдан-III взглянул на сына и поинтересовался:

— Как твоя учеба?

— Как всегда — в десятке сильнейших.

— Плохо стараешься.

— А мне это и не нужно. Я унаследовал великолепный ум.

— Пора бы задуматься о том, где его применить. Область математики обширна, и чтобы в ней разобраться, надо поспешить.

Видя, что дело оборачивается долгой лекцией, Халдан решил перенести дискуссию с отцом на потом.

— Обширна? Как бы не так!

— Боже, откуда такая самоуверенность!

— Ничего подобного, папа! Файрватер совершил последний перелом, создав проход в волне времени. С этого момента математикам осталось только доводить детали. Готов биться об заклад, что следующий скачок в прогрессе человечества будет сделан психологами.

В глазах старика сверкнула молния.

— Психологи! Да ведь они имеют дело с неизмеримыми явлениями!

Не зная еще порта назначения, Халдан отважно ринулся в море теории.

— Ценностью обладает не только то, что поддается измерению. Как, следует из литературных произведений наших предков, они умели разве что воевать! И все же у них было нечто, утраченное нами — возможность защитить свою честь. Они бросали вызов, не дожидаясь директив шестнадцати различных комитетов. Эта великолепная гордость духа был задушена правлением социолога Генриха VIII — этого антипаписта, машинопоклоника, этого классового палача, попавшего под влияние Дьюи!

— Ты оскорбляешь национального героя! Думай, что говоришь, парень!

— О’кей, беру назад последнее замечание. Но взгляни правде в глаза, папа. Мы живем на лучшей из планет с самой совершенной социальной системой, и нам никуда идти, кроме как в самих себя. Следовательно, любое духовное возрождение будет взрывом, эпицентр которого — Министерство психологии.

Халдан-III бросился в атаку, забыв о шахматах.

— Я еще раз повторяю тебе, незадачливый грамматик: Министерство психологии ничего не добьется без математики! Клянусь льдами Ада, Файрватер понятия не имел о теологии, однако, посвятив себя Церкви, сконструировал истинно непогрешимого Папу, положив тем самым конец двузначным буллам и приспособленчеству!

— Вот именно, возьмем Файрватера, — ухватился Халдан за спасительное имя. — Он дал нам космические корабли — и что произошло? Часть мы потеряли во время разведывательных полетов, может быть, они и сейчас где-нибудь там плутают, несколько экипажей вернулось с космическим безумием, и триумвират запретил дальние полеты. Социология и психология восстали против нас! Где теперь эти корабли? Их осталось только два, оба с сокращенными экипажами курсируют только на Ад и обратно. Нам подарили звезды, а у нас не хватает мужества вскрыть подарок и посмотреть, что там внутри. Какой после этого вклад могут сделать математики?

Захваченный врасплох искренней самоотверженностью сына, Халдан III сменил тон и по-стариковски ворчливо проговорил:

— Если бы ты проводил в лаборатории столько же времени, сколько в картинных галереях, можно было бы сделать какое-нибудь серьезное открытие вместо той бессмысленной теории седиментации, которую вообще можно не принимать в расчет.

Халдан, приняв кроткий вид, поинтересовался:

— Папа, а за тобой была какая-нибудь теория, когда тебе было столько, сколько мне сейчас?

— Ах ты, щенок! — гордость за сына смягчила гаев, — Дай тебе Боже за всю свою жизнь познать в математике хоть десятую долю того, что знаю я! Твой ход!

Халдан взглянул на часы. Времени оставалось в обрез. Нужно было собираться на концерт, поэтому он поставил старику мат в четыре хода.

— Еще разок? — спросил Халдан-III. — Можно на пари.

Пари заключалось на джин с тоником, причем проигравший должен был приготовить этот коктейль и подать его.

— Не стоит, папа. Я не садист. Но коктейль я тебе сделаю.

Это было не просто приглашение выпить, а предложение мира, которое отец охотно принял.

Когда Халдан смешивал джин, отец, собиравший шахматы, произнес:

— Кстати, насчет Файрватера, в субботу в городской Аудитории Грей-стоун будет читать лекцию о явлении Файрватера. Пойдешь со мной?

— Звучит заманчиво, — ответил Халдан, выжимая лимон.

Это было действительно интересно. Грейстоун, министр математики, принадлежал к числу тех немногих ученых, которые разбирались в теории Одновременности, положенной в основу принципа действия космических кораблей. Кроме того, он обладал даром доступного изложения.

— Надо бы сходить.

— Это пока только конфиденциальные сведения, но вчера я звонил в Вашингтон и разговаривал с Грейстоуном. Он обещал попытаться захватить с собой второго пилота со «Стикса» или «Харона».

Халдан поставил перед отцом стакан и сказал:

— Если ему удастся выдавить хоть несколько слов из этих угрюмых молчунов, это будет истинным чудом.

— Такое по силам разве что Грейстоуну.

Выказывая общепринятое пренебрежение к космонавтам, Халдан в глубине души относился к ним с тайным уважением. Участники первых космических экипажей, сформированных более ста лет назад, и дожившие до нынешних времен, были самыми мужественными из мужчин.

По телевидению часто показывали пилотов, приземляющих свои многотонные корабли скорби на земных космодромах — людей мрачных, неразговорчивых и почти бессмертных, поскольку за целое столетие они старились по земному времени всего на несколько месяцев. У Халдана создалось впечатление, что рослые, широкоплечие космонавты, сложенные крепче, чем их тщедушные потомки, с радостью вообще не возвращались бы на Землю, если бы не требовалось обновлять запасы.

— Я с удовольствием схожу на лекцию, — пообещал Халдан, — если, конечно, не возникнет что-нибудь более важное.

— Что может быть важнее лекции Грейстоуна о Файрватере?

— Послушай, папа. — Халдан положил руку на плечо отца. — Если я нужен тебе как переводчик, так и скажи. Но могу тебя заверить: чтобы понять Файрватера, требуется не столько разум, сколько интуиция.

— Тоже мне, учитель нашелся!

Халдан шел на концерт камерной музыки, не особенно надеясь на встречу с Хиликс, и, конечно, не нашел ее там. После посещения незатейливого джаз-сейшн, он отправился в кафе «Сирена», место весьма почитаемое поэтами.

Он застал там кучку студентов с Г-7 на блузах и присоединился к ним. Его собственную блузу скрывал плащ, и б пригашенном свете настольных памп они приняли его за своего. Кто-то упомянул Браунинга, и тогда Халдан привел всех в благоговейней трепет, процитировав длинный отрывок из «Кольца и Книги».

Усиленная жестикуляция для придания большего веса своим словам, вытягивание шеи в сторону рассказчика, чтобы не проронить ни одного слова, кивки или мотание головой в знак одобрения или отрицания делали поэтов похожими на медуз, колышущихся в мутной воде. Но энтузиазм, с которым они декламировали полюбившиеся строки, часто на языке оригинала, произвел на него такое же сильное впечатление, как. тогда, когда он слушал Хиликс в Пойнт-Со.

Халдан был разоблачен, когда один из поэтов заявил, что истинной поэзией считает только стихи Марии Рильке, и спросил, каково его мнение о последнем переводе с немецкого этих стихов.

— В оригинале он меня восхищает, а вот перевод оставляет желать лучшего! — Халдан наслаждался мелодичностью своего голоса.

Студент, задавший вопрос, повернулся к соседу:

— Ты слышал, Филипп? В оригинале он его восхищает!

— Ты кто, парень? Полицейская ищейка?

— А может, он социолог, который исследует дно общества?

— Даже в шутку не смей называть меня социологом! — крикнул Халдан своим нормальным голосом.

— А ну, убирайся отсюда, пока мы тебя не вышвырнули!

Он бы мог справиться с тремя такими, как они, но ах было пятеро. Пришлось убираться. Сейчас ему не нужен был выговор от декана

Погруженный в мысли, Халдан возвращался в Беркли. За два с половиной месяца поисков Хиликс он не раз побывал в местах, где должен был ее встретить. Некоторых студентов из категории Г-7 он видел несколько раз, а девушки нигде не было. С теорией вероятностей происходили невероятные вещи.

Он не пошел на лекцию о Файрватере.

В среду, обедая в столовой, ему бросилось в глаза объявление в студенческой газете. Вечером в пятницу в университете Золотые Ворота профессор Моран будет читать доклад о романтической поэзии восемнадцатого века. Прочитав объявление, Халдан забыл об обеде. Коли Хиликс не придет и на эту лекцию, она не придет ни на какую другую лекцию в мире!

Возвращаясь домой, он понял, что при встрече с Хиликс его могут подвести нервы, расшатанные дол! им ожиданием.

Воображение тут же услужливо нарисовало подобную встречу. Вместо того, чтобы изобразить на лице приятное удивление, он падает на землю, ползет к ногам девушки и обнимает их, скуля от восторга и радости.

Хиликс надменно и презрительно смотрит на валяющегося у ее ног юнца, высвобождает ноги и уходит — теперь уже навсегда.

Поднимаясь по ступеням, он улыбнулся этой картине и вдруг понял, что в нем самом произошла разительная перемена. Связь с литературой обогатила его сознание — оно приобрело тепло и цвет. Странно, но мир казался теперь намного ярче.

Халдан-III был разочарован, узнав, что сын не пойдет на лекцию Грейстоуна. Видя печальное лицо отца, Халдан почувствовал раскаяние.

— Прости, папа, но я не могу пропустить этот доклад. В нем речь пойдет как раз о той области, которую я избрал для практического математического анализа литературных сочинений. Да и лекция о Файрватере в общем-то преждевременна для студента второго курса На шестом курсе я буду по уши сидеть в механике Файрватера, так что буду очень признателен, если ты сможешь раздобыть текст лекции. Она понадобится мне в будущем. Доклад гораздо важнее для моих сегодняшних исследований. Кроме того, новичок в литературе извлечет больше пользы для себя, слушая стихи, чем сам читая их.

Старик покачал головой:

— Не знаю, сынок. Может, то, чем ты сейчас занимаешься, и имеет какой-то смысл. Ты оставил меня с носом своей теорией седиментации, может, тебе что-нибудь удастся и на этот раз. Иди. Ты принял решение. Ты — Халдан, и что бы я ни говорил, это не изменит твоего решения.

Халдан специально пришел в лекционный зал пораньше и сел в последнем ряду, чтобы видеть лица входящих. Как он и предполагал, не меньше восьмидесяти процентов студентов были из категории Г-7, все остальные хоть и не имели на своих одеждах монограмм, тоже имели вид приверженцев богемы. Об этом говорили их мечтательные взгляды и длинные мундштуки.

Студенты группками рассаживались в зале, а когда свет погас, из фойе гурьбой ввалились еще несколько человек. Халдану, напряженно высматривающему среди них Хиликс, показалось, что в стайке промелькнувших теней была и она.

Когда дали свет на сцене и из-за кулис вышел докладчик, Халдан сконцентрировал на нем все внимание. Это был маленький лысый человечек с оттопыренными ушами, в возрасте далеко за шестьдесят. Он отступил на шаг от трибуны и представился неожиданно сильным для такого тщедушного человека голосом.

— Меня зовут Моран. Я профессор этого университета. Моей специальностью и одновременно темой сегодняшнего доклада являются английские поэты-романтики. Что — хм! — касается меня самого, то в туманном прошлом мои предки перекочевали из Ирландии. Согласно семейной легенде, ни один из Моранов не мог стать священником, потому что на земельном участке, где росла капуста Моранов, поселился эльф. Как вам эта версия?

Аудитория одобрительно засмеялась.

— Обо мне всё. Теперь о поэтах Я представлю их и позволю им самим говорить за себя.

Он читал выразительным, мелодичным голосом, передающим не только смысл стихов, но и настрой и чувства. С первых слов профессора Халдан понял, что будет слушать, затаив дыхание.

Голос Морана перескакивал через такие пропасти, края которых не могла бы связать никакая теория эстетики. Выразительность и энтузиазм Хиликс были бледным рассветом по сравнению с ослепительным солнечным полднем слов этого человека.

Халдан слышал рокот реки Алеф, впадающей в темное море, и знал, кого имел в виду Кольридж, когда писал:

Пред песнопевцем взор склоните,

И, этой грезы слыша звон,

Сомкнёмся тесным хороводом,

Затем, что он вскормлен медом

И млеком рая напоен![1]

С ним разговаривал сам лорд Байрон.

Совсем недавно Халдан считал, что ему повезло, раз Ките умер так рано. Теперь в полутемной аудитории он оплакивал смерть поэта, который мог с такой красочностью и точностью передать портрет Прекрасной Дамы.

Шелли пел для него. Вордсворт успокаивал его. Сердце Халдана пускалось в пляс под пискливые звуки шотландских волынок Бернса.

Когда в зале зажегся свет и толпа начала расходиться, он все еще пребывал во власти этого воодушевления. Не слышно было ни возбужденных голосов, ни аплодисментов. Халдан быстро вышел в вестибюль, чтобы там дождаться Хиликс.

В глазах, с которыми сталкивался его взгляд, таилась та же легкая грусть, что испытывал он сам, но глаз Хиликс он так и не встретил.

Халдан повернулся и вышел на улицу; вечер был холодным, а под ногами шелестели сухие листья. Остановившись перед фонтаном посреди университетского двора, он тихо проговорил:

Зачем, о рыцарь, бродишь ты,

Печален, бледен, одинок?

Поник тростник, не слышно птиц,

И поздний лист поблек.[2]

Юноша плотнее закутался в плащ и поднял воротник. На гранитных плитах тротуара лежала его удлиненная тень.

Тень не без основания напоминала Байрона. Халдан чувствовал духовную связь с Шелли, Китсом и Байроном. Он искал возлюбленную, а оказался один на один со своей любовью к древним поэтам.

С щемящей болью в сердце, уставший от жизни юноша брел по жухлой траве под голыми ветвями деревьев, жалующихся на холодный ноябрьский ветер. Сейчас он был не самим собой, а лишь призраком, блуждающим среди таких же призраков. Хиликс только познакомила его с бессмертными мастерами, Моран же связал его с ними навсегда. Утратившее душу тело Халдана шагало по опустевшему дворику, в то время как душа танцевала менуэт в салонах восемнадцатого века.

Он нашел свою машину и поехал к отцу.

Халдан-III еще не возвратился. Полный раскаяния оттого, что огорчил отца, Халдан достал из стола шахматы и расставил фигуры.

Грейстоун не мог читать свою лекцию бесконечно. После возвращения отца должно хватить времени на одну партию. Чувствуя себя виноватым, Халдан заранее решил, что сегодня отец выиграет.

Халдан-III вошел, потирая руки от вечернего холода. Его глаза просияли, когда он увидел шахматную доску.

— Хочешь проиграть?

— Скорее ты проиграешь.

— Посмотрим. Как доклад?

— Так себе, — ответил Халдан. — А как лекция?

— Великолепно. Теперь я отлично знаю, что такое эффект Файрватера. Налей-ка мне стаканчик, пока я раздеваюсь.

Халдан подошел к бару и налил два бокала.

Отец, сняв пальто, вернулся и пододвинул стул к шахматному столику.

— Значит, тебе доклад не особенно понравился? А вот Грейстоун был хорош, просто великолепен.

За игрой Халдан был молчалив и рассеян, пока отец не сказал:

— Не понимаю, почему вы, молодые, так легко изменяете своей специальности?

— Хм-м.

— На сегодняшней лекции была одна студентка гуманитарных наук Перед началом обо мне было объявлено, как о почетном госте; потом она подошла и представилась. Мы даже немного поговорили, и она прислушивалась ко мне, чего я не могу сказать о собственном сыне.

— Х-м. Как она выглядела?.. Тебе шах.

— Какая разница? Девушка как девушка.

— Просто мне интересно, заглядывается ли еще мой старик на молоденьких женщин.

— Как ты не раз мне любезно напоминал, я не очень наблюдателен. Не, насколько я помню, у нес были каштановые волосы, карие глаза, округлое лицо и волевой подбородок. Немного курносая. Высокие, широко расставленные груди. Она ходит покачивая бедрами, что удвоило бы ее доход, будь она проституткой.

Он посмотрел на сына со снисходительной усмешкой.

— Ты ждешь, что я буду описывать тебе родинку на ее левой груди или шрам от аппендицита в нижней части живота?

Халдан посмотрел на него без тени улыбки.

— Отец, прости! Я просто недооценивал твое чувство юмора.

— Удивительная девушка! Как будто красота только отражает ее ум. Во время нашей беседы у меня возникло ощущение, что я разговариваю с женщиной много старше. Она пишет эссе о поэзии Файрватера, и я рассказал ей о тебе.

— Она, наверное, действительно произвела на тебя огромное впечатление, если ты решился ей поведать о проклятии рода.

— Бесспорно. Я пригласит ее завтра на обед. Она живет и учится рядом — в Золотых Воротах. И я пообещал уговорить тебя пообедать с нами, если ты, конечно, снова не умчишься на какой-нибудь литературный доклад.

— Постараюсь быть дома, — вздохнул Халдан.

Глава третья

Она была прекрасна и холодна как Полярная звезда, и глаза, улыбающиеся отцу, отчужденно взирали на Халдана.

— Гражданин, если ваш Компьютер будет действовать, то достаточно поменять «вход» и «выход», чтобы получить электронного поэта. Такое изобретение делало бы нецелесообразным само существование моей специальности. По логике вещей следующим шагом должна стать машина, создающая другие машины, и тогда отпадет социальная необходимость в живых людях. Вы согласны, сэр?

— Конечно, Хиликс. Я уже говорил ему, что это абсолютная чушь.

Халдан не мог припомнить, чтобы еще когда-нибудь отец так охотно соглашался с чьим-нибудь мнением, чтобы он был таким обаятельным и оживленным, как сегодня. Блеск в глазах старика чуть ли не освещал комнату. Поверженный, Халдан погрузился в молчание и занялся десертом, в то время как его отец развивал свою мысль.

— То, о чем вы говорите, напоминает дело, которое мы рассматривали у себя в Министерстве; тогда мы признали нецелесообразным абсолютное отчуждение человека от процесса производства. Для оценки было представлено одно изобретение…

Халдан обратил внимание на фразу «у себя в Министерстве». Отец явно распускал перья. Обычно он говорил просто «в Министерстве».

Когда он представлял их друг-другу в гостиной, Хиликс сказала:

— Гражданин, ваш отец сообщил мне, что вас интересует поэзия.

— Настолько, насколько это связано с моей работой.

— А я думала, вы ходите только на лекции по математике.

В столовую он вошел с ноющим сердцем и возродившейся верой в теорию вероятностей. Девушка искала его на лекциях по математике, пока он разыскивал ее среди гуманитариев.

Сейчас, когда отец продолжал монолог, Халдан метался где-то между математикой и аналитикой. В Хиликс была какая-то эфемерная и одновременно почти материальная свежесть, напоминавшая о весенней траве, пробивающейся среди островков талого снега.

Она была логически невозможной. Он знал, что у нее точно такой же живот, легкие и грудная клетка, как у других девушек, но целое было несравненно прекрасней деталей. Он наклонился через стол, чтобы подлить отцу вина.

Халдан-III оторвался от беседы и спросил:

— Уж не собираешься ли ты споить меня и обольстить нашу гостью при помощи своего недюжинного интеллекта и остроумия, пока я буду спать?

— Может, добавить воды?

Вода была предложена только затем, чтобы оправиться от случайного близкого попадания. Его мало волновало, что пьет отец, лишь бы быт занят.

Пока старик следил, как наполняется его бокал, Хиликс обратилась к Халдану:

— Гражданин, раз вы решили заняться вивисекцией поэзии, вас должен заинтересовать процесс рождения стиха. Для практики, я пишу стихотворение о Файрватере-I, и мне потребуется помощь в переложении его математики на слова. Ваш отец говорил, что вы, как никто другой, разбираетесь в его творчестве.

— Гражданка, — ответил Халдан, — дабы не обмануть доверия своего отца, сразу после обеда я побегу в библиотеку, напишу краткое изложение теории одновременности и нарисую диаграмму, иллюстрирующую эффект Файрватера. Эффект этот действительно невероятно прост. Файрватер использовал кварки, чтобы пробиться сквозь волну времени.

Халдан-III перебил его:

— Было бы неплохо, если бы лучик славы, осеняющей психологов и социологов, упал, наконец, и на математиков, но, мне думается, Файрватер не совсем для этого подходит.

— Почему, папа?

— Да хотя бы потому, что занимался и конструированием, и разработкой топлива, и физическими явлениями. Он не был чистым теоретиком, часто ковырялся с железками, как обычный пролетарий… Для героя стихотворения это не очень-то… Извините, Хиликс, я на минуточку…

Когда отец вставал из-за стола, в голове Халдана созрел молниеносный план. Последние исследования убедили его в необходимости дальнейшей работы над математикой эстетики, однако слишком много усилий было приложено для поисков девушки, чтобы позволить мелочам перечеркнуть его планы. Еще до того, как Халдан-III покинул столовую, Халдан-IV окончательно сломил в себе внутреннее сопротивление.

— Я помогу тебе, — тихо проговорил он, наклонившись вперед.

— Я знала, что ты согласишься.

— Послушай, Хиликс, мне придется говорить быстро… Тогда в Пойнт-Со что-то со мной случилось. Я словно анод без катода, то полон счастья, то страдаю от горя. Кто я — атавистичный поэт или неандертальский математик? Объясни мне, как специалист.

На выразительном лице девушки появилось понимание и радостное удивление.

— Ты в меня влюбился!

— Да при чем тут «влюбился»? Я порхаю в вышине, как жаворонок. Мне понятны чувства Шелли, Китса, Байрона… Все они — уличные фонари в блеске моей звезды. Теперь у меня черный пояс по любви1

— О, нет, — покачала головой девушка. — Древним было знакомо твое состояние. Они называли его «щенячьей радостью». Это только зародыш настоящего чувства. Если оно будет развиваться, то перейдет в состояние, называемое ими «зрелой любовью» — это когда мужчина и женщина радуются тому, что они вместе.

— Нет, — возразил Халдан, подозревая, что девушка плохо поняла его. — Все это я знаю, но мое чувство по-настоящему сильное. Меня радует каждый твой взгляд, каждое слово… — Он через стол протянул руку и сжал ее ладонь. — Твое прикосновение наполняет меня счастьем.

— Пусти, сейчас твой отец вернется, — шепнула она сердито.

Халдан уступил, с удовлетворением отметив, что она сама легко могла отнять руку, но не сделала этого.

Юноша снова откинулся на спинку стула.

— Еще я хотел рассказать тебе, что сердце мое — точно поющая птица, но, видно, у меня плохо получилось.

Он и не подозревал, что в человеческом голосе может звучать такая нежность, пока не услышал ответ девушки:

— Не надо так терзаться. Ты и так сказал больше, чем думаешь, и отныне каждый новый день будет начинаться для меня песней шального жаворонка.

Три драгоценные секунды прошли в молчании. Хиликс нарушила тишину первой:

— Забудь, что ты начинающий поэт, и оставайся рассудительным математиком. Быстренько придумай, как помочь мне с поэмой о Файрватере, иначе я никогда не отопру тебе калитку моего сердца.

Ответ был давно готов.

— Встретимся в девять утра во дворе вашего университета около фонтана.

Она кивнула и поднесла к губам чашечку кофе как раз в тот момент, когда старший Халдан вошел в столовую.

В воскресенье Халдан проснулся в семь утра и почти целый час готовился к свиданию: дважды побрился, остриг ногти, принял ванну — дважды намылившись и дважды спуская воду, смазал подбородок пастой после бритья и пару раз мазнул ею кожу на груди. Капля бриолина придала блеск его волосам.

Стоя нагим перед зеркалом, он поиграл мышцами, накачанными на тренировках по дзюдо. Халдан выбрал серую блузу, отделанную серебристыми нитями, с вышитым на левой груди серебряным М-5, пальто с такой же серебристой подкладкой, серые ботинки из толстой замши и утепленные серые тиковые брюки

Одевшись и снова взглянув в зеркало, юноша вынужден был признать, что выглядит в точности как закоренелый сердцеед восемнадцатого века. Тонкое, нежное лицо делало его похожим на Джона Китса, густые белокурые, чуть волнистые волосы были байроновскими, а холодные серые и бесстрастные глаза смотрели с расчетливой развязностью прагматика, воспитанного в эмпирическом духе.

Решительно накинув пальто, он круто развернулся и пошел на кухню, там снял его и позавтракал стол, низко склонившись над столом, чтобы не запачкать великолепный наряд.

Снова облачившись в пальто, юноша покинул родное гнездо, зная, что пробудившийся ото сна патриарх рода будет убежден — сын отправился на утреннюю службу в церковь, и будет отчасти прав.

Путь к университетскому городку лежал по набережной. Слева пастельные башенки венчали Ноб Хилл и Раши Хилл. Справа на серых волнах залива нет-нет да появлялась кружевная пена: это игривый ветерок нежно хлопал по округлым попкам волн. В вышине, маленькие и белые, словно груди молоденькой девушки, облака подчеркивали синеву неба. Было ясное солнечное утро восемнадцатого века.

Оставив машину на стоянке, Халдан напрямик направился к фонтан} огибая стволы деревьев. Издалека за голыми ветвями он заметил Хиликс.

Девушка стояла у фонтана и читала книгу. Вместо плаща на ней была шаль, а чтобы юбка выглядела отглаженной, она наверняка положила ее на ночь под матрац.

Испытывая некоторую неловкость оттого, что так вырядился, Халдан вышел из-за деревьев.

Хиликс оторвала взгляд от книги, протянула руку и улыбнулась. Юноша поклонился и поцеловал руку.

— Да угомонись ты! — осадила его девушка, быстро отдернув ладонь. В городке полно доносчиков.

— Я надел лучшее, что у меня было.

— Я предвидела это и оделась так, чтобы люди не подумали, будто мы, вместе были в церкви.

— Ты не только красива, но и умна. Не холодно?

— Немного.

— Что это за книги?

— Вот эта тонкая — стихи Файрватера, а толстая — антология поэзии девятнадцатого века.

— А-а… — вздохнул Халдан, стараясь скрыть огорчение, в какое поверг его вид этих книг. Он успел забыть об официальной причине их встречи. Неожиданное напоминание было таким же отрезвляющим, как если бы она привела на свидание младшего брата.

— Я знаю, где мы можем укрыться от холода. — Юноша рассказал о квартире родителей Малькольма и о том, как ключ оказался у него. Халдан слово в слово повторил их разговор с Малькольмом, ни словом не обмолвившись о причине, которой руководствовался в тот момент.

Хиликс нашла предложение разумным.

— Бери антологию и иди на север, а я вернусь той же дорогой, которой пришла. Если за нами кто-нибудь следит, то подумает, что ты пришел за книгой. Но, пожалуйста, обращайся с нею поаккуратней, это семейная реликвия. Я подойду через несколько минут после тебя.

— Ты заметила, что папочке не понравилась тема твоей будущей поэмы?

— Я ожидала этого.

— Почему?

— Потом объясню.

— Боишься?

— Есть немного, — призналась она.

— Риск всецело зависит от нашей предусмотрительности.

— Я боюсь не доноса. Меня беспокоит нечто более важное, что я обнаружила в книгах. Ну ладно, иди и не оглядывайся.

Халдан повернулся и, насвистывая, пошел по аллее. Для стороннего наблюдателя он был студентом, позаимствовавшим книгу у другого студента и теперь отправившимся по своим делам.

Халдан насвистывал, чтобы обмануть нахлынувшее опасение На лице Хиликс он увидел настоящий страх, а не мимолетное беспокойство То, что она обнаружила в книгах, не на шутку ее испугало.

Квартира Малькольмов произвела на Хиликс впечатление.

Едва успев сбросить шаль и положить книги на диван, она воскликнула:

— Что я вижу!.. Какая прелестная статуэтка! Ты что, не мог здесь прибраться?!

Халдан не заходил сюда после первого осмотра, поэтому, пожав плечами пробормотал:

— Квартире не хватает женских рук, да и мне тоже.

Девушка смотрела в окно, когда он подошел и обнял ее. Она повернулась и запрокинула, лицо.

Их губы слились в долгом поцелуе.

Прежде Халдан не придавал значения поцелуям. Целовались супруги, братья, сестры. Поцелуй не служил основным оружием в его любовном арсенале; скорее, он порицал этот негигиеничный обычай, хоть порой и приходилось подчиняться условностям. Однако поцелуй с Хиликс был волшебным ощущением — он целовал ее, насколько хватило дыхания, пока она сама не оттолкнула его,

С огорчением и ужасом юноша наблюдал, как лицо Хиликс приобретает бездушное, бесстрастное выражение специалиста. Она произнесла монотонным голосом:

— Как гражданка, носящая на блузе знак специалиста, я должна оберегать свою чистоту для блага государства. Когда-нибудь я стану женщиной, но это произойдет только с мужем, которого изберет для меня Министерство Генетики. — В течение короткой паузы она смотрела на Халдана. — Нам нельзя рисковать деклассацией. Одному из нас придется быть сильным, и что-то говорит мне, что этим человеком будешь не ты.

Рядом с девушкой он понял, что все планы рухнули. Об этом говорили не столько ее слова, сколько его собственное чувство. Сердце больше не принадлежало ему.

В сравнении с нею красотки из дома терпимости Белли выглядели как банджо рядом с симфоническим оркестром; но инструменты оркестра имели чуткие струны, и он вызвал их трепет, который так напугал Хиликс. Халдан совершенно не стыдился этого, напротив, был горд тем, что хоть частично отблагодарил ее за ту гамму чувств, которую она пробудила в нем. Страстно желая Хиликс, он еще сильнее желал защитить девушку от обид. Теперь Халдан ни за что не позволил бы тому беспечному юнцу, каким был всего два месяца назад, осуществить свой коварный план и подвергнуть девушку опасности.

Поэтому он тоже надел маску специалиста и ответил:

— Совершенно согласен с вами, гражданка. Чистое безумие — жертвовать государственным достоянием ради удовлетворения чресел специалиста… — Он задержался на половине отлично знакомой всем фразы и как бы издалека услышал собственный голос, меняющий ее окончание — …правда, удовлетворение это тоже может быть выражением высочайших чувств человеческого сердца, чистым и возвышенным, как парение орла.

Закончил он так же сухо, как и начал:

— …Тот, кто жертвует столь многим, чтобы достичь своей низменной цели, пятнает свою честь, семейную гордость и позорит государство.

Тут Халдан улыбнулся, и голос его зазвучал необычайно сильно:

— Ты мне так нравишься, что я безропотно подчиняюсь, но если бы ты снизошла до меня и прошептала: «Приди ко мне, Халдан, сорви с меня покровы и возьми мою девственность», я подчинился бы так же охотно и не тратил бы так чертовски много слов.

Девушка рассмеялась.

— Теперь ты слышала обе версии, — продолжал он, — мою и государственную. Запомни, пожалуйста, мою, ладно? Ту, другую, ты всегда сможешь услышать от этих медуз из Золотых Ворот, когда они словно бы ненароком будут отираться возле твоих бедер.

— Ах, глупенький, да ты ревнуешь!

— Ничего я не ревную! Но во мне все клокочет, как подумаю, что некоторые из этих псевдомужчин специально пораньше приходят на занятия, чтобы полюбоваться, как ты входишь, а потом ждут, чтобы выйти следом за тобой. И профессора, наверное, тоже вожделенно таращат зенки. Держу пари, пиши ты задания хоть на санскрите, все равно получала бы одни пятерки!

Она сквозь смех повелительно указала пальцем на диван.

— Сядь! Меня страшит не похотливость поэтов, а страсть математика!

Хиликс присела на краешек дивана и продолжала:

— Нам надо разработать план действий. Отныне — никаких воскресных свиданий. Каждое воскресенье я провожу у родителей в Сосолито, и любое нарушение этой традиции вызовет подозрение. Никаких разговоров по видеофону. Можно пользоваться телефоном, но очень кратко. Необходимо ограничить наши встречи до одного часа по субботам. Время встречи будем менять каждый раз, заранее договариваясь на предыдущей неделе.

— А ты — хитрая.

— Приходится. Если кто-нибудь проведает о наших встречах, нас заподозрят в худшем, и мы будем подвергнуты психоанализу.

— Мне бы не хотелось снова испытать это, — вздохнул Халдан.

— Значит, тебя уже проверяли?

— Да. Моя мать выпала из окна, когда поливала цветы на подоконнике. Я тогда был ребенком и обвинил во всем горшки с цветами. Взял швабру и спихнул их с подоконника. Один угодил в прохожего. После этого меня подвергли психоанализу но подозрению в агрессивных наклонностях.

— Наверное, анализ проводил какой-нибудь студент, — проговорила Хиликс. — Но вернемся к действительности. Ты читал стихи Файрватера?

— Нет. Специально не брался. Я еще не совсем управился с восемнадцатым веком. Ваш старик Маран здорово мне помог, но, когда дойдет очередь до маэстро, я хотел бы досконально понять, о чем он говорит,

— Ты безусловно переоцениваешь поэтический дар нашего великого героя.

Она вручила ему тонкую книжицу.

— На вот, прочитай-ка вслух любое четверостишие, какое понравится.

Он раскрыл книгу и прочитал:

Был крепкий мороз, снег скрипел под ногами.

Лишь ветра случайный порыв

Взметал его в небо шальными вихрями,

И тут же бросал, о снежинках забыв.

— Язык совсем не сложный, правда? — спросила девушка.

— Пару раз он употребляет слова, которыми я не стал бы пользоваться в разговоре из опасения, что мои друзья не поймут меня.

— А что ты скажешь о сюжете?

— Эта снежная сцена?.. Мне нравится. Я всегда питал слабость к снегу, который скрипит под ногами. Не по мне талая хлюпающая слякоть.

— Но ведь здесь почти нет символов, — возмутилась Хиликс.

— Одни любят символы, другие — нет. Я не выношу их, когда речь идет о снеге. Снег должен быть белым, девственно чистым и без всяких примесей.

— Каждое произведение должно иметь некий глубинный смысл, — продолжала рассуждать девушка. — Взгляни теперь на страницу восемьдесят третью.

Халдан перелистал книгу и увидел знакомое название «Размышления с высот, дополненное». Но здесь было всего четыре строчки из тех, что Хиликс читала ему в Пойнт-Со. Для большей убедительности несколько видоизмененное четверостишие было заключено в два ряда декоративных звездочек.

*********************

Оттуда Он сказал вдогонку,

Что выиграет тот, кто проиграет гонку,

И там, где параллели скручены пространством,

Яд станет неплохим лекарством.

*********************

— Ты говорил, будто здесь пересказывается Нагорная проповедь, — сказала Хиликс, когда он оторвался от книги, — по-видимому, так же решил редактор. Видишь, «Он» здесь с большой буквы, и нет ничего о смерти, принесенной в дар, поскольку Иисус не мог такого сказать. И еще: звездочками обычно обозначают сокращение. Редактор поместил их так, что она выглядят как украшение; похоже, пытался скрыть отсутствие начала и конца. А в случае чьего-нибудь протеста редактор мог оправдаться дескать, обозначил сокращение звездочками. Ответственный редактор этого тома сам министр литературы. Одна его подпись придает антологии вес. Но почему министр лично редактировал книгу стихов третьесортно: поэта?

— Файрватер национальный герой, — напомнил ей Халдан.

— Но не как поэт. И самое главное: здесь написано «Полное собрании стихов Файрватера-1». Тогда получается — это ложь!

— Девочка, это уже обвинение государственной структуры власти, — цензуре и мошенничестве.

— Вот именно. Страшно, но тем не менее это гак. Возьми вторую книг Там ты найдешь стихотворение Файрватера, о котором даже не упоминается в «Полном собрании». Это не переиздаваемая больше ста лет антология поэзии девятнадцатого века, семейная реликвия и, похож единственный в мире экземпляр. Найди страницу двести восемьдесят шесть.

Халдан осторожно раскрыл книгу. Страницы рассыпались от ветхости, но прекрасный шрифт все еще был отчетливым.

Одного названия было, достаточно, чтобы узнать перо Файрватер «Плач звездного скитальца, вынужденного остаться на Земле».

Млечной дорогою стлался наш путь многотрудный,

В скорости споря с сверкающей молнией Зевса.

Но пред вратами Медведицы Малой

Нам приказали корабль повернуть свой обратно.

Так уж случилось что Сестрам Троим достославным

В руки попала Галактики пряжа тончайшая.

Волей своей веретёна судьбы взяв звенящие,

Стали они тонкорунные нити свивать.

Уран для суденышка нашего храброго

Был Геркулеса Столбами опасными,

Лишь Орион — одинокий маяк среди ночи

К пристани тихой Плеяд осветил нам дорогу.

Трауром скорбным покрывшись, рыдает Миропа,

Тщетно свой взгляд устремив к многозвездному небу.

Верят и ждет, что вернется возлюбленный скоро.

Будет напрасным ее ожиданье в разлуке.

Как мотылек легкокрылый, на пламя свечи устремившись,

Сердцем отважные, крепко штурвал мы держали.

Скольких бесстрашных героев здесь разум оставил

От пустоты, отнимающей душу, подобно Сиренам.

Но, Боги, когда было б можно

Я снова бы выбрал суровую эту бескрайность.

Пусть Сестрами свита уж пряжа из звездного неба

И из нее уже соткан мой саван могильный.

С первых же снов Халдана поразила метафора «споря с сверкающей молнией». Невозможно было точнее передать эффект лазерного космолета. И вдруг на юношу напала тоска по далеким звездным туманностям. Вместе с автором он оплакивал преданную Мирону, обреченную умереть из-за своей любви к смертному. Негодовал на несправедливость, причиненную отважному звездному скитальцу, жаждущему вернуться к звездам, пренебрегшему опасностью космического безумия и смерти. Поистине, сто лет назад по Земле ходили Титаны!

Да, но Хиликс ждала объяснений… Миропа — это, несомненно, утраченные грезы романтизма, хотя всего два месяца назад Халдан не распознал бы этого.

— Как с символикой в данном случае?

В нетерпеливом вопросе Хиликс звучала почти мольба. Она надеялась услышать речь в защиту справедливости и благородства государства, о которых ей внушали с раннего детства.

— Миропа, одна из Семи Сестер, полюбила смертного и была изгнана с Олимпа…

— А Три Сестры — это Парки, богини судьбы, — нетерпеливо перебила девушка. — Но все эти мифологические метафоры — стилизация, которая вышла из моды вместе с этим невыносимым Джоном Мильтоном. Меня беспокоит то, что по антологии был снят микрофильм, и компьютер наверняка обнаружил бы это стихотворение в архивах при составлении «Полного собрания». Нет ли здесь чего-нибудь такого, что могло бы потребовать вмешательства цензуры?

Халдан впервые слышал о Парках, богинях судьбы. Знание мифологии только затрудняло для Хиликс понимание стиха. Файрватер спокойно мог использовать мифологические сюжеты как символы. С каждой минутой смысл стихотворения становился понятней. У Халдана не осталось сомнений в том, что хотел выразить автор.

— Ты кое о чем забываешь. В обязанности редактора входит подборка. А ни один уважающий себя редактор не включит такого графоманства в поэтический сборник.

Слова Халдана принесли ей заметное облегчение.

— Скорее всего, ты прав. Да, конечно! По этой же причине сокращено и первое стихотворение. А я вообразила, что у нас существует цензура. Это значило бы, что в нашем государстве не все так гладко.

К ней вернулись вера в справедливость и хорошее настроение.

— В следующую субботу встречаемся в десять, ладно? Надо, чтобы ты помог мне выбрать схему рифмовки будущей поэмы. Я посмотрю в библиотеке официальную биографию Файрватера, чтобы иметь хоть какие-нибудь данные, а тебе придется познакомиться с историей тех лет.

А теперь, боюсь, остаток времени нам придется посвятить уборке. Ты, наверное, нарочно не выиграл здесь пыль, чтобы за один раз собрать богатую жатву.

Роясь в шкафчике в поисках веника, Халдан не мог избавиться от мрачных мыслей.

Он знал, кем были Три Сестры, знал, что представляла собой Миропа, и был убежден, что стихотворение запрещено цензурой. Символы, не замеченные Хиликс, были в стихотворении на каждом шагу и свидетельствовали о худшем: в государстве творилось зло.

Расставшись с Хиликс, Халдан не сразу отправился домой. Доехав до моста Золотые Ворота и оставив машину на стоянке, он поднялся на мост, откуда открывался вид на океан.

Там он простоял больше часа, облокотившись на перила и наблюдая как с моря надвигается похожая на молочную гору стена тумана. Под ней колыхался океан. Волны с громким чавканьем разбивались о мостовые быки.

На левом берегу туман поглотал Пресидио, а на правом завладел западным склоном Тамальпаса, но все существо Халдана было приковано океану — огромному, аморфному и грозному, продолжавшему дышать по, саваном тумана.

Некогда океан вызвал людей на поединок, и они ответили, но это был так давно… Тогда в морских безднах прятались чудовища, а на поверхности бушевали жестокие штормы, но те люди оказались бесстрашными. Они сгинули, но и силы океана были подточены в этой неравной борьбе Теперь же единственными людьми, бороздившими его просторы, были моряки грузовых субмарин, беззвучно скользящих на многофутовой глубине, недосягаемых для штормов.

Потом бросил вызов космос, и нашлись смельчаки, готовые поднять перчатку, но Три Сестры запретили полеты, и звезды, которые должны были открыть людям новые миры, стали для них саваном.

Халдан родился и жил во время расцвета человечества на лучшей из планет с лучшей государственной системой, и все-таки какая-то часть его существа требовала новых завоеваний и новых миров. Он не чувствовал себя счастливым. Необъяснимая тоска будоражила кровь.

Совсем недавно он жаждал Хиликс, а теперь ему было нужно нечто большее, потому что для его блуждающего в темноте сознания эта девушка распахнула двери к свету.

Только когда плотная пелена тумана, достигнув моста, приглушила свет уличных фонарей, Халдан повернулся и пошел назад. Шаги глухо отдавались на пустынном мосту, усиливая чувство одиночества.

На минуту ему даже почудилось, что он возвращается не в Сан-Франциско, а вступает в чужой край, где повсюду кроются враги. Из тысяч стихов, прочитанных за последние месяцы, в памяти сама собой всплыла строчка, поразительно соответствующая его состоянию, и он бросил ее точно перчатку:

«Чайлд Роланд пред Мрачною Башней стоял».[3]

Глава четвертая

В пятницу позвонила Хиликс.

Халдан только вышел из ванной и был в комнате один, когда зазвонил телефон. Решив, что звонит кто-нибудь из сокурсников, он вынул телефон из кармана халата.

— Халдан слушает.

Его сильно удивило, когда в трубке послышался ее голос:

— Гражданин, мне очень жаль, но заказанная вами книга в списке запрещенных.

— Да ведь этот человек создал Папу! — выпалил Халдан, даже не пытаясь придать своему голосу холодный, служебный тон.

Тем не менее его биография в списке. Само собой, гражданин, что послужит серьезным препятствием к выполнению нашего проекта.

Проект волновал его так же, как сосульки в Аду, но вероятность того, что Хиликс отменит свидание, не имея возможности продолжать работу над поэмой, не на шутку встревожила его.

— У меня есть другой источник информации. Вы готовы к субботе? — поинтересовался он неожиданно авторитетным тоном.

— Как было оговорено заранее, мы приступаем в субботу. Время встречи, помнится, мы тоже согласовали?

— Да.

— В таком случае, у меня тоже возникла идея. Завтра я ее вам представлю.

— Спасибо. До свидания.

Взбешенный и злой Халдан сел на краю кровати. Он чувствовал себя, как человек, околпаченный ловким жуликом.

Теперь его не удивляло, что никто не упоминал стихов Файрватера Правда, эта информация не имела отношения к его предмету, а сам он никогда этим не интересовался. Однако здесь было нечто совершенно иное.

Или История входила в сферу государственных тайн?

Теперь у него в руках крупный козырь, и было бы крайне глупо не воспользоваться им.

Халдан-III, как член Министерства, должен иметь доступ к закрытой информации. Две недели назад юноша напрямик спросил бы отца, как Церковь осмелилась стереть биографию человека, создавшего последнего представителя святого Петра на Земле, но теперь придется действовав осмотрительно. Халдан-III мог догадаться по его вопросам, что сын поддерживает нелегальное знакомстве с их недавней гостьей.

Такие подозрения могли оказаться роковыми для планов Халдана. Если в воскресенье на мосту его коснулась своим крылом истина, то место отца — во вражеском лагере.

По дороге домой Халдан зашел в спортивный магазин и вернулся позже отца. Во время обеда он предложил старику сыграть в шахматы.

— Чтобы оправдать трату времени, предлагаю удвоить ставки.

Он чуть не совершил тактическую ошибку. Отец с радостью ухватился за это предложение, и Халдан выиграл первую партию. Двойной джин оказался таким крепким, что ему с трудом удалось проиграть вторую.

Третью партию старик выиграл с таким преимуществом, что счел возможным заметить:

— За шахматами сразу видно, кто настоящий математик, а кто заурядный счетовод.

После двух очередных побед Халдан-III с воодушевлением критиковал всю систему игры сына:

— Нападай! Вся игра основана на агрессивности, а королева — ключевая фигура. Шахматы — это матриархат, опирающийся на ее власть, и тот, кто не способен справиться с королевой — шахматный кастрат, а не игрок!

Халдан от чистого сердца был благодарен отцу за его замечания и подсказки. Без этой помощи ему было намного трудней проиграть.

Тем временем юноша набирался смелости, чтобы направить разговор в нужное русло и разрешить загадку засекреченной биографии Файрватера.

Чтобы сохранить видимость сопротивления, Халдан выиграл и зачерпнул отваги из той же бутылки, из которой лилась шахматная мудрость отца. Неожиданно ему пришло в голову, что все его дипломатические подходы излишни. Утром старик не вспомнит ни единого слова из сегодняшнего разговора.

— Папа, а почему официальная биография Файрватера попала под запрет?

— Может, потому, что он проводил эксперименты с антиматерией?

— Но он умер еще до того, как проведение этих исследований было запрещено.

— Действительно. Твой ход.

Халдан передвинул короля, оставляя его без защиты. Отец уперся взглядом в доску.

— Так почему ее запретили?

— Файрватер вступил в борьбу с Папой Леоном XXXV. Леон даже пытался отлучить его от церкви, но Файрватера поддержали социологи. Не потому, конечно, что они его любили, просто опасались, что Леон захватит больше власти. Он был весьма популярен. За ним шли верующие, так что кто знает…

Халдан ждал несколько мучительно долгих минут, однако старик так и не сделал шах его королю.

— У Папы имелись серьезные причины, если он хотел отлучить от церкви национального героя?

— Дорогой мой, ты совершенно нрав. Твой ход.

Халдан поставил короля под шах от королевы отца, но тот сам защитил его, передвинув пешку по диагонали.

Халдан убрал свою ладью на одно поле назад и на две клетки в сторону.

— Тогда почему Файрватеру позволили создать Папу?

— В те времена внутри правящего Триумвирата шла борьба за власть. Социология и Психология объединились против Церкви. Они с радостью приняли изобретение Файрватера. Генрих XIII, возглавлявший социологов, прекрасно сознавал, что со стороны компьютера ему не будут угрожать политические амбиции… Шах!

Халдан в третий раз сделал рокировку.

— За что Леон хотел наказать Файрватера?

— Государственная тайна, сынок. Твой ход.

— Я только что ходил. Делал рокировку. Если это так секретно, почему его биография только запрещена?

— Для начала ее всю вычистили. Запрет — это только откупная Церкви.

Юноше пришлось призвать на помощь изрядную долю мастерства и мошенничества, чтобы в конце-концов добиться позиции, при которой любой ход отца грозил сыну матом. По мере изучения положения на доске, на лице старика рождалась язвительная усмешка, а из груди рвался торжествующий клич. Поэтому просьба Халдана гладко влилась в поток плотоядных мыслей отца:

— А ты не мог бы раздобыть для меня эту биографию? Любопытно взглянуть.

— Возьми сам. — Старик нетерпеливо махнул рукой в сторону кабинета. — Она там, на верхней по шее… Шах и мат!

Халдан пришел на квартиру Малькольмов пораньше, чтобы еще раз удостовериться в отсутствии подслушивающих устройств и поставить в вазу дюжину роз. Покончив с этим, он присел на диван и принялся листать биографию, которую закончил читать только под утро.

По звуку знакомых шагов он догадался, что Хиликс, войдя, остановилась около роз, но сделал вид, что поглощен книгой и ничего не замечает Подняв взгляд, он увидел, что Хиликс поправляет цветы в вазе.

— Их надо расставить попышнее, а эта царственная красавица должна стоять посередине.

Несколькими движениями она превратила бесформенный букет в гармоничную композицию.

Халдан приблизился и поцеловал ее в шею.

— Снова метафора, а между тем — это всего лишь обычный стилистический прием.

— Я смотрю, ты способный! На лету схватываешь!

— Способный, хитрый и коварный.

Он подвел девушку к дивану и указал на книгу. Хиликс взяла ее в руки почти с ужасом.

— Биография!

— Одолжил у папочки.

— Ты что, говорил с ним о Файрватере?

— Он ничего не помнит. Доктор посоветовал ему принимать на ночь стаканчик—другой джина. Вчера отец изрядно хлебнул этого лекарства.

На ее лице отразилось беспокойство.

— Если бы он на самом деле был так прост, его никогда не назначили бы членом Министерства.

— Старик остерегался говорить о государственных тайнах, и все равно чуть не проговорился, но вовремя опомнился.

— Он сказал, почему на биографию наложен запрет?

— Это была откупная Церкви. Папа Леон XXXV хотел отлучить Файрватера, но Социология и Психология помешали ему.

— Это ты узнал из биографии?

Халдан отвел глаза.

Неделю назад Хиликс ужаснулась при мысли, что в лучшем из миров практикуется цензура, и саму пришлось солгать, чтобы защитить ее веру в идеалы добра. Всю жизнь Хиликс убеждали в справедливости государственной политики, и теперь настала пора решать, вправе ли он развеять эти иллюзии, подвергнув девушку страшному потрясению.

И тем не менее она была специалистом, а не подопытной собакой в лаборатории Павлова, жизнь ее была посвящена поискам истины. Имел ли он право утаивать от нее этот печальный факт? Если он промолчит, то станет соучастником той преступной системы, против которой собирался бороться, и предаст волшебство, связывающее его с Хиликс.

— Этот инцидент описан в очень общих чертах, — осторожно начал Халдан. — Видишь ли, перед тем, как запретить биографию Файрватера, ее всю вычистили.

— Так ты знал, что цензура существует?

— Да, еще с прошлого воскресенья, — признался он.

Юноше показалось, что в глазах Хиликс вспыхнуло удовлетворение, но через минуту в них отражалось только беспокойство о нем.

— Тогда ты знаешь, кто эти Три Сестры? — спросила девушка равнодушным, невыразительным тоном.

— Да.

— А я боялась за тебя. Потрясение от развенчанных иллюзий бывает ужасно сильным!

Значит, девушка всерьез беспокоилась за него.

Вдруг поведение Хиликс переменилось. Откуда-то появились оживление и решительность.

— Значит, из биографии невозможно узнать, за что Папа Леон собирался отлучить Файрватера?

— Там даже не упоминается слово «отлучение». Говорится только о том, что ему грозило наказание. Семантически это верно. Отлучение — гоже наказание, причем одно из самых серьезных. Зато здесь указана причина — «за моральное разложение».

— Еще одна лживая фраза, — нетерпеливо бросила Хиликс. — А ты не помнишь, когда после расследования он создал Папу?

— Процесс был в тысяча восемьсот пятидесятом, а Папа воссел на престол в новой Апостольской Столице в тысяча восемьсот восемьдесят первом.

— Тридцать лет он гнул спину на Господних виноградниках в то время, как Папа хотел проклясть его!

— И вот еще один интересный факт. Файрватер женился на простолюдинке.

— Когда? — спросила Хиликс.

— В тысяча восемьсот двадцать втором. У них был сын. В биографии написано, что он стал специалистом и получил пост в Министерстве математики. Спорее всего, династия на нем закончилась.

— Гораздо больше меня интересуют те тридцать лет, что Файрватер провел на службе у Церкви, хотя женитьба на простолюдинке свидетельствует о большой независимости, которая могла привести к лишению гражданских прав.

— Ничего подобного, — возразил Халдан. — Социология и Психология никогда не поддержали бы ренегата в борьбе с Церковью.

— Но почему он работал именно на то Министерство, которое собиралось его раздавить?

— Папа хотел покончить с ученым, тогда ученый решил покончить с Папой. Разумеемся, с Папой — человеком.

— У ненависти не хватит сил, чтобы питать человека тридцать лет. Файрватер должен был руководствоваться любовью или милосердием. Дай-ка мне почитать биографию. Вдвоем мы скорее узнаем правду.

— Если правда окажется горькой — конец нашему проекту. По телефону ты что-то говорила о свежей идее. Что там у тебя?

— Теперь, когда у нас биография — это неважно. Собственно, я думала написать эссе о технических приемах и эмоциональных реакциях влюбленных восемнадцатого века. Раз ты в меня влюблен, из тебя получился бы идеальный подопытный кролик.

— Ты хочешь сказать, что я должен играть роль пылкого любовника?

— Что-то в этом роде… Мне хотелось проверить некоторые приемы из арсенала кокеток — они называли это «флиртом». Прекрасное средство для возбуждения поклонников.

Халдан чертыхнулся в душе. Знай он о ее проекте, ни за что не принес бы биографию!

— Твой план как нельзя кстати, — внешне спокойно возразил юноша. — Моя помощь в создании поэмы ограничилась бы сбором данных. Впрочем, может быть, вообще придется отказаться от стихов, потому что, просто переводя метафоры, мы не сможем раскрыть государственную тайну без возбуждения подозрений Триумвирата. Зато в области приемов и чувств любовников восемнадцатого века я истинный кладезь мудрости. Сведения из первых рук!

— А ну, продемонстрируй!

— Начнем с романтического поцелуя.

Халдан заключил девушку в объятия и снова увлек на диван. Заведомо отвергнув обыденный поцелуй в губы, он нежно касался губами чистой кожи от ключицы к подбородку, словно саксофонист, готовящий инструмент к выступлению. Ухватив Халдана за волосы, Хиликс отвернула его лицо и куснула за ухо.

Юношу разозлило то, с какой легкостью она вырвалась. Мгновение спустя он сам намеревался это сделать. Он встал, спокойный и бесстрастный, подошел к своей блузе, достал сигареты.

— Куришь? — Он неловко ухватил губами кончик сигареты и протянул пачку девушке.

— Вообще-то нет, а вот тебе будет непросто прикурить со стороны фильтра!

Она смеялась над ним! И, хотя сегодняшний эксперимент был для Халдана только первым шагом, он понял, что немного достигнет, если Хиликс будет продолжать в том же духе.

Чтобы обратить внимание девушки на свою невозмутимость, требующую немалых усилий, он пояснил:

— Древние романтики пользовались самоконтролем, который назывался у них «йогой». Это что-то вроде религии. Я немного обучился ей, проводя исследования.

Он глубоко затянулся, потушил сигарету и, присев рядом с Хиликс, словно бы ненароком обнял ее.

— Эта «йога» довольно любопытная религия.

— А в восемнадцатом веке влюбленные тоже обнимали свою девушку и говорили о религии?

— Конечно Это называлось «искусством беседы». Иногда темой разговора была внутренняя политика, иногда международная обстановка, не чаще всего говорили о религии.

— Твои данные не соответствуют моим.

— Выпрями, пожалуйста, ноги, чтобы я мог оценить ямочки на твоих колениях.

— Об этом я тоже не читала.

— У тебя очень красивые колени. Сбрось туфли, чтобы я мог видел твои пальчики… Прекрасно. Пять и пять, десять маленьких розовых пальчиков… То, что я сейчас говорю, называлось «делать комплименты».

Его рука легла на колено девушки.

— Надо проверить, «все ли у тебя свое…» — так тогда говорили, чтобы коснуться эрогенных зон партнерши…

— Я смотрю, ты отлично освоил искусство «вести беседу», — подытожила Хиликс.

Он осторожно погладил ее выше колена.

— Это навевает мысли о готическом своде. Перспектива твоих ножек уводит взгляд вверх…

— Ножек? — переспросила она.

— Так говорилось когда-то… Но позволь мне развить свою мысль: смыслом этой конструкции было привлечь внимание к небу.

— Это комплимент или уже начало лекции по готической архитектуре?

— Хиликс! — Он укоризненно похлопал девушку по коленке. — Ты же поэтесса! Это всего лишь метафора. В старинном стиле я пытаюсь дать тебе понять, что тазобедренный у тебя божественно прекрасен!

Она покачала головой.

— Или ты плохой поэт, или я настолько глупа, что не понимаю твоих метафор. А ну, давай попробуем еще разок.

— Прекрасно. Пока остановимся на твоих ногах. Они у тебя действительно очень стройные и сильные. Наверное, приходится много бегать.

— Это тоже следует понимать как комплимент?

— В некотором роде. Так называемый «завуалированный комплимент». Здесь подразумевается, что если девушке приходится много бегать, то за ней бегает много парней.

Напряжение руки Хиликс, лежавшей на плече Халдана, ослабло, она улыбнулась.

— Какой-то древний инстинкт говорит мне, что ты начинаешь настоящее ухаживание.

Ободренный этими словами, Халдан погладил пальцами внутреннюю сторону ее ноги, уловив мимолетную дрожь.

— Кожа твоя атласна, как шелк.

— А что, шелк бывает атласным? — не преминула она подпустить шпильку. Однако от юноши не укрылось ее учащенное дыхание, и он с воодушевлением принялся за новые импровизации.

— А ну, убери свои атласно-шелковые ручки из под моей юбки! — вскрикнула она и тут же добавила: — Нет! Подальше!

Ее последние слова привели его в замешательство. Было непонятно: требует ли она убрать руки подальше, или смелее продвигаться вперед. Между тем девушка все сильнее прижималась к нему, почти в истерике.

— О, Халдан, не надо, прошу тебя, пожалуйста, не надо!

По лицу Хиликс текли слезы, а юноша вовсе не собирался доводить ее до слез. Кроме того, она в самом деле просила его остановиться. Отпустив девушку, Халдан поднялся, достал новую сигарету, припоминая, с какой стороны надо прикуривать. Рука немного дрожала, и, отложив сигарету, он сунул руку в карман, словно в поисках носового платка. Смешно, но эта попытка древнего ухаживания наделила его новым взглядом на историю. Теперь он донимал, как возникали демографические взрывы. Наклонившись, чтобы вытереть слезы на лице девушки, он подумал, что, не останови она его вовремя, пустыми оказались бы клятвы, которые он давал себе.

Она подняла веки и зло посмотрела на него.

— Сюда ты пришел, наверное, прямо из дома свиданий?

Ошеломленный этим странным вопросом, Халдан откровенно при знался:

— После Пойнт-Со не был там ни разу.

Похоже, она поверила.

— Нас спасла йога. Я бросила ей вызов и чуть было не проиграла.

Теперь уже Халдан был близок к истерике.

— Но, Хиликс, никакой йоги не было! — Он безвольно опустился и диван. — Просто сегодня на мне борцовский пояс, а это держит в рамках.

Он сделал попытку обнять ее, но она снова взорвалась плачем и принялась бить его кулаками в грудь.

— Ты чудовище! Тупое, коварное чудовище! Я все время думала, что это моя вина, а ты знал и не говорил! А я — то все пыталась сломить эту твою йогу…

Не переставая плакать, она спрятала лицо в ладонях. Халдан нежно обнял девушку и ласково шепнул:

— Хиликс, ты совершенно разгромила ее!

Она оттолкнула его, вскочила с дивана и пересела в кресло, бросая сторону юноши свирепые взгляды.

— Больше не прикасайся ко мне, чудовище!

Халдан совершенно запутался. Хиликс была на него по-настоящему зла за то, что он послушался ее, а когда он объяснил, почему это сделал, разозлилась еще больше. Он в отчаянии развел руками.

— Хиликс, давай успокоимся и оставим в покое восемнадцатый век. Ид сюда, дай руку. Я прошу прощения за свое коварство и недостойное поведение. Есть еще некоторые тонкости в ухаживании, которые тебе необходимо знать перед написанием эссе…

Она упрямо покачала головой.

— Нет. То, что случилось однажды, может случиться и во второй раз. Не забывай, дурачок, ты же — влюбленный. На вот, — она взяла биографию Файрватера и кинула ему, — почитай лучше о своем божестве, ханжествующий математик!

— У меня нет богов. Все боги — победоносцы, а я — закоренелый неудачник. Иисус, Файрватер, Иегова — все они одержали победу. Единственна отрада для меня — «Балтиморские скворцы». Раз в жизни я осмелился взглянуть в лицо истинной красоте, но и она отвернулась от меня.

Слова падали в пустоту. Хиликс продолжала злиться и не глядела на него. Ее скромно сомкнутые колени были повернуты в сторону.

Халдан молчал, забыв о книге, которую прижимал к груди.

Наконец девушка поднялась, окинула его надменным, холодным взглядом и, пройдя мимо на безопасном расстоянии, прямая как струна вышла в прихожую. При этом ее бедра ни на полдюйма не отклонялись от вертикали. Проходя мимо вазы с розами, она нежно коснулась цветов.

Хиликс вернулась в комнату с гитарой и так же осторожно обошла диван, на котором сидел Халдан. Села в кресло, и мягкие линии ее те; словно обволокли инструмент. Тихо мурлыкая мелодию и легко пощипывая струны, девушка напомнила Халдану Мадонну с младенцем. Это ощущение рассеялось, когда она бросила взгляд в его сторону и чуть слышно произнесла:

— Чудовище!

Она настраивала гитару, а Халдан любовался стремительно бегающими по грифу пальцами и сосредоточенно прислушивался к звукам. Он упивался красотой Хиликс, а она была прекрасна даже когда обижалась и злилась,

Наконец девушка обратилась к нему:

— Я хочу спеть тебе несколько старинных английских и шотландских баллад, чтобы продемонстрировать довольно простой размер, применяемый в эпических произведениях Изначально стихи и писались для того, чтобы их петь. Мне хотелось познакомить тебя с предромантической поэзией, но теперь я делаю это для того, чтобы дать тебе остыть.

В чем Халдан сейчас меньше всего нуждался, так это в балладах, но из опасения снова вызвать гнев этой полуведьмы, полубогини он притворился сильно заинтересованным.

Скоро ему не требовалось притворяться.

Тихий голе Хиликс не имел широкого диапазона, но зато был очень выразительным и с непривычно низким тембром. Нежный, с хрипотцой, он представлял собой единство противоположностей, как и все в этой девушке.

Она неплохо играла на гитаре, а голоса вполне хватало для таких песенок. Да они и писались не для оперной сцены.

Баллады были сентиментальными и тоскливыми — даже неприлично сентиментальными, а в их тоске чувствовалась чуть ли не болезненность. Чаще других встречался сюжет о разлуке и смерти. В одной из них, «Барби Аллен», повествовалось о двух влюбленных, которые умерли от любви; и розовые кусты, росшие на их могилах, протянули свои ветви над крышей часовни и сплелись в сердечном объятии — история малоправдоподобная, но не лишенная прелести. Другая баллада рассказывала о джентльмене по имени Том Доули, который убил любимую и был приговорен к казни. Толпа, собравшаяся у виселицы, с редким чувством юмора увещевала его склонить голову и покаяться.

Глядя на Хиликс и слушая се голос, Халдан с трудом мог поверить, что эта девушка всего несколько минут назад в запале и бешенстве била его кулаками в грудь. Ее муж будет жить среди постоянных контрастов, но, измоченный волнами обаяния и блистательного ума, всегда сможет свернуть к тихой пристани ее ласковой поэтической души.

В тот же миг перед Халданом забрезжила идея, которая, как он понимал, могла стать концом для них обоих и их династий. Но, поскольку эта идея проторила дорожку в его сознание, он не мог просто так отбросить ее. Пока он размышлял, идея переросла в решение.

Он станет легальным претендентом на ее сердце, Даже если придется обмануть социологов, сбить с толку генетиков и выступить против государства. Халдан найдет способ, как законно жениться на Хиликс.

Он торжественно поднес к губам биографию Файрватера и поцеловал картонный переплет.

Глава пятая

В этом году то ли Рождество наступило раньше, то ли так показалось студенту, изыскивающему пути претворения в жизнь своего проекта. Он очень удивился, узнав, что соседи украдкой уже заготовили приличны запас спиртного, для конспирации приправленного яичным желтком. Чтобы не выделяться из общей массы Халдан время от времени рассеянно напевал себе под нос рождественские песенки, но сознание его было все цело поглощено проблемой, к которой юноша испытывал уважение осьминога, наблюдающего приближение кита-убийцы.

Преодоление генетического барьера было немыслимым подвигом. Перескочить его и приземлиться в заранее намеченной точке, единственно из пятисот миллионов на североамериканском континенте, казалось трижды невозможным. Простая попытка обмана государства в личных целя могла закончиться Стерилизацией по Государственному Указу или, в лучшем случае, ссылкой на планету Ад.

Безумство наступает незаметно, однако Халдан отдавал себе отчет, что сходит с ума. Правда кое-что говорило в его пользу: сведения отца собственная растущая уверенность, что всеведущее государство было к абстракцией, а определенным конгломератом социологов, психологов священников, уровень которых значительно ниже уровня математика-теоретика по Шкале Интеллекта Крафта и Стэнфорда.

Озарение пришло к нему во время очередной пирушки с сокурсникам в последний день сочельника

Целый день кто-то приходил и уходил: студенты шли грог, сыпал анекдотами и пускались в азартные дискуссии. Халдан, замкнувшись себе, листал «Жития Пап», только что подаренные Малькольму, в то врем как сам получил в подарок купальный халат. Его внимание привлекли строки, где говорилось, что именно Папа Леон, последний человек, занимавший этот пост, основал орден монахов-пролетариев «Серые братья» который можно было вступать без университетского теологического образования. Это был чисто человеческий поступок, трудно совместимый попыткой отлучения Файрватера от Церкви. Заинтересовавшись эти фактом, Халдан испросил:

— Старик, одолжи книжку на каникулы!

— Бери, только не забудь вернуть, все-таки рождественский подарок!

Запасы бренди кончились, и почти в тот же момент куда-то пропали все гости. Малькольм пригласил Халдана на каникулы в Сьерра-Неваду показаться на нартах.

— Отличное развлечение! Холодный ветер в лицо, скрип снега под полозьями, и вдруг хруст сломанной ноги! Мы найдем лачугу в Бишопе. А если будет скучно, слетаем в Апостольскую Столицу. Раз ты решил пребывать в воздержании, тебе легко будет найти общий язык с монахами. Может, тебе даже позволят покопаться в контурах Папы.

Халдану стало любопытно, приглашает Малькольм просто по-дружески или, памятуя антигосударственные взгляды товарища, беспокоится о его душевном состоянии.

— Спасибо за приглашение, но у меня много работы.

— Да, конечно… твоя эстетика математики… или, скорее, математика эстетики? У меня все время путается исходное и конечное.

Бреясь перед возвращением домой, Халдан вспомнил, как Хиликс еще раньше советовала поменять в его изобретении вход и выход, и понял, что работает над проектом, который переведет его в совершенно новую категорию — класс, где Хиликс будет незаменима, как шестерня в зубчатой передаче.

Он спроектирует и создаст электронного Шекспира, а это в свою очередь вызовет необходимость развития кибер-литературы.

Хиликс придется факультативно изучать кибернетику. Добриваясь, он принялся напевать под нос. Слова песенки долетали до Малькольма, и тот поинтересовался:

— Что за чушь ты поешь?

— Это песня наших предков.

— Хороши были наши предки!

Юноша пел вот такой незатейливый куплетик:

Лиза Борден, взяв топор,

Мать на сорок частей порубила,

А, увидев свой позор.

На сорок одну отца раскроила.

Его пение было неосознанным отражением внутренней тревоги. Халдан боялся субботней встречи и ответа Хиликс.

Как можно без содрогания вручить девушке топор, которым она должна убить своих духовных предков?

Вечером того же дня за шахматами Халдан, пытаясь вытянуть из отца нужную информацию, вместо притворства использовал искренность.

— В «Биографии Файрватера» меня больше всего удивило, как ему разрешили жениться на простолюдинке?

— Любое положение имеет свои привилегии.

— А ты — скольких кандидаток прослушал, когда собрался жениться?

— Шесть, Это нормально для математика моей области. Мне всегда нравились женщины с Востока, и будь у меня средства на полет до Пекина, ты был бы евроазиатом.

— А почему ты выбрал маму?

— Она сказала, что умеет играть в шахматы… Не пытайся меня бесить. Все равно получишь мат!

Суббота принесла в Сан-Франциско неистовство шторма. Рашн Хилл, Ноб Хилл и Телеграф Хилл вонзались в брюхо тяжелых туч, словно лемехи в чернозем. Резкие струи дождя секли воды залива, а Алькатраз совсем скрылся за пеленой влаги.

Хиликс вплыла в комнату как воплощение гимна красоте человеческой мысли, с книгами под мышкой и блеском в глазах.

— Судебный процесс по делу Файрватера прошел в ноябре тысяча восемьсот пятидесятого, его жена умерла в феврале того же года. Согласно гало-метрике браков, ей тогда было за сорок, так что она умерла не но причине естественной старости. Вполне возможно, и даже весьма вероятно, то, что вызвало ее смерть, явилось также и причиной процесса. Если она выбросилась из окна, Файрватер совершил нечто ужасное. Ты же не станешь отрицать, что самоубийство могло иметь место?

— Возможно, если исходить из логики. Она была женой человека, идеи которого могла не разделять, поскольку даже сейчас в мире не наберется и десятка людей, до конца понимающих его теорию.

— Отлично! Теперь остается личность Файрватера-II, их сына. Есть только справка, что он появился на свет и впоследствии стал математиком. Больше ни слова. Зато мы знаем, что до двадцати четырех лет он дожил вне всяких сомнений, потому что получил статус специалиста. К тому времени его родители состояли в браке двадцать восемь лет. Статистика утверждает, что большинство покончивших с собой женщин совершали этот шаг а возрасте от тридцати до тридцати шести лет, если причиной самоубийства являлось расторжение брака. Следовательно, маловероятно, что здесь виноваты идеи мужа. Какое это имело значение, если работы Файрватера принесли ему, а следовательно и ей, всемирную славу? Остается предположить, что она покончила с собой из-за чего-то другого.

Что мог такого совершить Файрватер, чтобы его жена выбросилась из окна, а Папа попытался отлучить от Церкви? Какой проступок мог склонить лизать ударившую его руку? Чем могло быть вызвано такое раскаяние, что Паса Леон поверил в его покорность и принял раскаявшегося грешника в лоно Церкви?

Хиляке встала с дивана, в волнении прошлась по комнате и обернул; к Халдану.

— Существует только одно логичное объяснение: убийство. Файрватер убил собственного сына. Вспомни:

«Теперь тебя не мне беречь по праву,

Я приготовлю сладкую отраву.»

— Но, Хиликс! — возмутился юноша. — Ты обвиняешь в извлечений личной сиюминутной выгоды самый беспристрастный и гениальный ум Земли!

Девушка покачала головой.

— Для тебя, он — бог. Ты считаешь его святым. Я допускаю существование у нас цензуры. Наберись и ты смелости и прислушайся к голосу разума!

— В подтверждение твоей версии могу сообщить, что Папа Леон был истинным филантропом, но именно здесь логика и подставляет ножку. Если бы Файрватер убил собственного сына, он наверняка был бы отлучен.

— Но не в случае возникновения официальных сомнений, — Хиликс сделала ударение на слове «официальных», — которые обеспечили бы Файрватеру поддержку Социологии и Психологии. Юрисдикция — их удел, так же, как мораль — дело Церкви. Вот если бы, например, он напустил в бассейн пираний, не предупредив об этом сына… Улавливаешь мысль?

— Да, — согласился юноша, — Но Социология и Психология не выступили бы против Церкви из одной защиты законности!

— Нет? Как бы не так! — вскипела девушка. — Что для них жизнь одного полукровки-работяги? Ничего! А для Церкви его смерть дело принципиальное! Теперь предположим, что Социология и Психология выступили не столько в защиту Файрватера, сколько для того, чтобы сокрушить Церковь! И что, если они выступили против осуждения, как против дела, сфабрикованного Церковью, а остальное нужно было, как предлог? Какие выгоды они из этого извлекали?

На то же самое намекал и отец, знавший значительно больше Хиликс. Любопытство Халдана достигло апогея, когда Хиликс подошла к дивану и взяла в руки книгу.

— Я отметила здесь один абзац. Вот послушай:

«Конклавом в феврале тысяча восемьсот пятьдесят второго года произведено следующее разделение власти: Церковь обретает полную духовную власть над иноверцами…» Ты, наверное, знаешь, что в первой половине девятнадцатого века еще оставалась маленькая кучка буддистов и фарисеев?.. «Полицейская власть отходит к Министерству Психологии, а судопроизводство будет в ведении Министерства Социологии.» Эта перестановка скорее всего была прямым следствием процесса Файрватера.

Юноша откинулся на спинку дивана. Хиликс все разложила по полочкам, но интуитивно, по-женски. Она сначала выдвинула версию, и только потом искала аргументы в ее защиту, вместе того чтобы собрать факты и тогда делать выводы.

— Все созданное Файрватером говорит о том, что он был величайшим гуманистом, — настаивал юноша. — Такой человек не способен убить!

— Гуманистом?!

Хиликс присела на край стола против Халдана, словно уговаривая прислушаться к смыслу ее слов.

— Когда мы были детьми, нас заставляли смотреть приземления и отлеты кораблей на Ад. Ты помнишь те серые глыбы металла, падающие с неба? Помнишь пилотов, шагающих прямо на кинокамеры, угрюмых и подавленных, похожих на доисторических ящеров? Помнишь прячущих под капюшонами лица Серых Братьев, которые, голося литургии, провожали живые трупы по длинному трапу корабля? Помнишь тот глухой стук, с которым, словно могильная плита, закрывался люк? Помнишь те счастливые минуты нашего детства? Маленькие прививки страха, телевизионные программы, которые нас заставляли смотреть, хотя потом мы с криком просыпались среди ночи. Эти корабли с их экипажами — все это придумал Файрватер. И ты называешь его гуманистом?

— Хиликс, — примирительно возразил Халдан. — Ты смотришь исключительно с точки зрения маленькой напутанной девочки. Даже ребенком я никогда не боялся смотреть на корабли, потому что для меня это были не корабли на Ад, а корабли к звездам. Файрватер создавал их не для ссылки узников. Он подарил их человечеству, как трамплин к звездам. Однако Три Сестры — Социология, Психология и Церковь — запретили полеты. Фай? ватер сделал единственно возможное: спас корабли и остатки команд. Это отвратительные для тебя астронавты — духовные братья поэтов-романтиков. Корабли «Харон» и «Стикс», проходящие сквозь волну времени между Землей и Арктуром — вот наследство Файрватера. Если когда-нибудь м отважимся на то, на что отважились наши предки, эти корабли вознесут нас к звездам!

— Халдан, ты чудесный и удивительный парень, но ты не можешь объективно судить о Файрватере.

— Предположим, пусть так… Я принимаю твою версию, что Файрватер убил сына. А ты можешь тоже быть объективной?

— Конечно.

Он медленно заманивал ее в ловушку.

— И ты способна трезво мыслить о собственной смерти?

— Не хуже любого мужчины!

— Со всем своим знанием романтической любви, ты поверишь мне, если я скажу, что люблю тебя и готов за тебя умереть?

— Это одна из доктрин любовного культа. Я, конечно, верю тебе, но не хочу, чтобы ты доказывал это.

— И ты способна на самопожертвование?

— Думаю — да, и честно призналась бы, будь это не так.

Своими ответами она сама загнала себя в ловушку софистики, и Халдан захлопнул дверцу.

— В таком случае, я прошу тебя о таком же самопожертвовании. Призови в свидетели объективность, которой так гордишься, и выслушай меня.

Холодным и бесстрастным голосом он представил ей свой план, как связать их категории и пожениться. Юноша впервые детально излагал Хиликс свою математическую теорию эстетики применительно к литературе. В самом начале, заметив беспокойство и грусть в глазах девушки, он сообразил, что Хиликс отлично понимает смысл теории. Несмотря на обилие математических терминов, девушка слушала внимательно и сосредоточенно. Только однажды, когда он объяснял математические эквиваленты частей речи, она прервала его, спросив глухим, придушенным голосом:

— Какие понятия ты отводишь для независимых знаменателей?

Халдан ответил и тут же перечислил дисциплины, необходимые ей для степени магистра, а затем и доктора, чтобы связать категории и создать принципиально новую. Его монолог длился полтора часа.

Хиликс отвернулась и глядела в окно на залив, купающийся в сиянии солнца, омытого дождем.

— «Темно, темно, хоть яркий полдень».

Она с печальной отрешенностью обернулась к Халдану.

— Я хотела распахнуть перед нами двери. Хотела подарить этой старой, измученной планете последнюю светлую любовь. Думала, что хоть ненадолго любовь зацветет в пустыне. Но в оазисе прятался тигр… Для нас, поэтов, на Земле давно слишком холодно. Ничего удивительного, что угас огонь, согревавший нас. Я сама виновата. Разожгла в тебе пламень, ища вдохновения, а теперь чувствую, как сама сгораю в нем.

Могу ли я отречься от праха моих предков и храма моих богов? Да, потому что не собираюсь ради удовлетворения гордости попирать чувства. А ты… Если твой план провалится, будешь сослан на Ад. А если удастся, машины заменят очередную группу людей.

— Но если он удастся, мы с тобой будем вместе до самой смерти.

— Я люблю тебя всем сердцем и душой и не могу руководствоваться одним холодным рассудком. Это вопрос моей жизни. Я согласна.

Обошлось без церемониального поцелуя. Халдан с облегчением откинулся на спинку дивана. Свершилось! Система сработала, однако к чувству облегчения примешивалась грусть. То же самое, вероятно, чувствовал Колумб, пройдя Геркулесовы Столбы, или Иванова, когда смотрела на уменьшающуюся родную планету — неотвратимость, приправленную страхом.

Он решительно взглянул Хиликс в глаза.

— Я должен кое-что разузнать. Имеет ли право основатель новой категории сам устанавливать генетические критерии? Теоретически так должно быть, но если это не так, нам остается только проклясть Бога и умереть.

— Как ты узнаешь?

— Спрошу отца.

— Если раскроется наш план, он запретит тебе со мной встречаться, — предупредила девушка. — И тогда последние влюбленные в мире так и не познают любовной услады.

В тот день, занятый своими мыслями, он не обратил внимания на предупреждения Хиликс. Только много позже, во время рождественской разлуки, он вспомнил все сказанное ею и обнаружил в ее словах страсть и обещание.

Хиликс прислала его отцу из Сосолито рождественскую открытку с пожеланиями всего наилучшего, тем самым давая понять юноше, что все время думает о нем. Сам Халдан подарил отцу бутылку джина, и этим закончились его рождественские приобретения. Неделю перед Рождеством и неделю перед Новым годом Халдан провел за чтением.

Он перечитал все произведения Мильтона, помня язвительное замечание Хиликс: «Этот невозможный Джон Мильтон» — и, испытывая интерес к поэту, вызвавшему ее пренебрежение. Халдану доставили удовольствие возвышенные фразы и высокопарный слог той эпохи, а образ Люцифера в «Потерянном рае» просто восхитил. Это был истинный герой!

Не вызывало сомнений, что сейчас подобное произведение было бы попросту запрещено, но Мильтон писал свой эпос задолго до того, как Линкольн добился политического приоритета Объединенных Наций. Тогда еще было преждевременно применять к поэме такие эпитеты, как «измена» или «идеологические отклонения», и она был причислена к классике, а Сатана сохранил за собой статус Князя Тьмы.

В процессе знакомства с Мильтоном, Халдан наткнулся на строку «Темно, темно, хоть яркий полдень» и вспомнил, как ее произнесла сраженная его предложением Хиликс. Захотелось позвонить и осведомиться сладким голосом:

— Зачем прибегать к помощи поэта, которого терпеть не можешь?

С отцом Халдан вел себя очень осмотрительно, был на удивление послушным и кротким, постоянно играл в шахматы и проигрывал десять процентов всех партий. Наконец в воскресный вечер после Нового года, накануне возвращения в Университет, он решил, что настала пора сполна получить по чеку за свое примерное поведение.

— Папа, бывают случаи, когда генетики смешивают категории? — спросил он за партией в шахматы.

— Если возникнет необходимость. Помню, у нас были серьезные неприятности с межпланетными космонавтами, которые подхватили космическое сумасшествие. Тогда генетики скрестили женщину-математика и бегуна на длинные дистанции, частота пульса которого была вдвое меньше, чем у нормального человека, а нервная система — как у черепахи. В результате селекции должен был получиться некий апатичный математик. Их спаривали трижды, и каждый раз рождалась нервная черепаха. Самка так привязалась к своим отпрыскам, что покончила с собой, когда последнего усыпили, а производитель гак и продолжал заниматься бегом.

Халдан на мгновение задумался и походил конем.

На доске сложилось такое положение, что он мог дать отцу мат в три хода и, несомненно, отец это видел — он попытается связать коня, когда главную угрозу несет слон, до сих пор стоящий на исходной позиции.

Как и предполагал Халдан, отец сделал ход, защищаясь от коня.

Халдан выдвинул слона.

Старик начал лихорадочно искать способ отразить атаку сына.

— А ты ничего не слышал о смешении категорий по личному желанию специалиста? — спросил Халдан, воспользовавшись замешательством отца.

— Файрватер — единственный известный мне случай.

Старик, оставив сына ни с чем своим ответом, вновь задумался над ситуацией.

Халдан подступил с другой стороны.

— А если бы два челна одной группы, но разных категорий, для пользы дела должны были быть в тесной спайке…

— Социологи знали бы об этом!

— …удовлетворили бы они просьбу этих специалистов?

Вопрос прозвучал. Халдан задал его напрямик, но как бы небрежно. Ответа пришлось ждать безумно долго, к тому же он оказался неполным:

— Возможно. Все зависит от обстоятельств.

Отец защитился от слона.

Халдан походил конем.

— Шах!

Халдан-III облизнул сухие губы и задумался над следующим ходом. У него был единственный выход. Надо было жертвовать ладью и выводить королеву, делая шах королю сына, тогда тому придется жертвовать коня.

Халдан с нетерпением ждал мимолетной полуусмешки, свидетельствующей, что отец нашел решение. Как только она появилась, он задал свой вопрос:

— А если бы антрополог наткнулся на что-нибудь из области примитивной культуры, что, по его мнению, могло бы внести существенный вклад в науку? То есть, если бы его исследования затронули область социальной антропологии, мог бы он получить разрешение на брак со специалисткой по социологии?

— Если бы! Если бы! Куда ты, черт возьми, клонишь?

Внимание Халдана-III переключилось с шахмат на сына: лицо побледнело, глаза загорелись гневом.

— Ради бога, папа, я задаю тебе чисто гипотетический вопрос, а ты сразу приходишь в бешенство!

— Ну так я дам тебе чисто гипотетический ответ. Если бы просьба вытекала из настоятельной государственной необходимости, она была бы рассмотрена. Однако, если бы возникла хоть тень сомнения, что причиной просьбы является личная заинтересованность одной из сторон, было бы произведено тщательное расследование, дабы выяснить, нет ли здесь регрессивных тенденций. Если атавизм специалистов обнаружится, они будут деклассированы и подвергнуты Стерилизации по Государственному Указу.

Любой специалист, подавший такого рода прошение, все равно что подписывает себе смертный приговор. Риск удваивается, если речь идет о связи с особой другой категории. И утраивается, когда один из них специалист по точным наукам, а другой — гуманитарий. Деклассация и Стерилизация были бы предрешены, если в игру оказались замешаны математика и поэзия!

Итак, отец знал!

Все прежние обиды на отца зашевелились в душе юноши, но осторожность взяла верх.

— Это довольно подробный ответ на гипотетический вопрос, — проговорил он как можно равнодушнее.

— Я не люблю, когда человек юлит. Твоя мать считала меня упрямым ослом, а я всего-навсего был слишком добрым. Поэтому прислушайся к моему доброму совету: забудь о Хиликс!

— При чем здесь она?

— Не строй из себя невинность! Неужели ты действительно думал, что меня не удивит твой внезапный интерес к поэзии и знаки внимания ко мне, как раз тогда, когда эта Сафо со счетами под мышкой прямо-таки вломилась в мой дом? Эпическая поэма о Файрватере — ловкий ход!

Сарказм в голосе отца сменился заботой о сыне.

— Послушай меня, сынок. Генетические законы охраняют всех нас. Если бы не они, юные соплячки, разомлевшие от нежных слов любого носителя спермы, непрерывно рожали бы дефективное потомство! Мы и так по горло сыты их внебрачными ублюдками.

Генетические законы охраняют тебя. Кустарное производство не может составлять конкуренцию автоматизированной линии, и тот, кто идет за шерстью в овчарню, втридорога платит за третьесортный товар.

Закон охраняет и меня. Я не хочу, чтобы династия Халданов заканчивалась красным иксом только потому, что мой сын никудышный купец на рынке невест.

Халдана возмутило, что человек, способный променять алмаз на пятнадцатицентовую побрякушку, судит о его покупательских способностях.

— Ты, кажется, больше беспокоишься о династии, чем обо мне!

— Конечно! И ты, и я — всего лишь частички континуума, но наша фамилия кое-что значит.

— А может, я совсем не хочу быть цифрой в числовом ряду? Может, я хочу быть их суммой?

— Боже мой, какая самонадеянность! Будь ты ребенком, меня позабавил бы твой лепет. Если у тебя нет ни капли уважения к своей династии, подумай хотя бы о своем разуме! Будет преступлением против человечества, если ты собственноручно лишишь общество его услуг!

— У меня есть серьезные сомнения в справедливости этого общества. Получается, все, что я ни сделаю для него, будет преступлением против меня самого!

— «Серьезные сомнения»! Да кто ты такой, чтобы ставить под сомнение справедливость общества? Тебе только двадцать лет. Не эта ли соплячка вбила тебе в голову подобные бредни?

Халдан, бледный как полотно, поднялся, едва владея собой.

— Не называй ее соплячкой!

— Сказать тебе, какое слово для нее больше всего подходит?

Халдан тихо отступил от стола. Без слов задвинул стул на место. Молча ушел в библиотеку, собрал свои книги и сложил их в ровную стопку. Потом крепко перевязал их, соорудив из ремня подобие ручки.

После этого он достал из шкафа свой плащ, взял книги и направился к выходу.

Отец поднялся и пошел следом.

— Ты куда?

— Надо поскорее убираться отсюда, пока я не свернул тебе шею.

Халдан-III неожиданно смягчился.

— Послушай, сынок. Прости мой гнев. Я не имею ничего против этой девушки, но то влияние, которое она на тебя оказывает… Мне самому было приятно ее общество, но она не такая, как мы. Она еще не старая, но она, я знаю это, никогда не была молодой. В своей доверчивости ты позволил ей завладеть собой, как Самсон Далиле. Я боюсь за тебя. Ты — мой сын, единственный наследник.

— Отец, мы никогда не договоримся. Да, я твой наследник. После меня придет следующий Халдан с очередным порядковым номером. Мы — детали компьютера! Гуманизм Файрватера проявился в иронии, когда он сделал богом гигантский компьютер!

Какова наша цель? Куда мы идем? Неужели мы — члены лучшего общества на лучшей из планет!

— А ты разве не веришь в это?

— Теперь нет.

Халдан-III опустился на диван. На его лице отразилась растерянность.

— Это она тебя одурманила.

— Ничего подобного. Она только задавала вопросы, а ответы я находил сам. Общество, эта счетная машина, обесчеловечила все, даже наши с тобой отношения. Но я одолею эту машину. Файрватер смог это сделать, значит, смогу и я!

— Сядь! Я должен тебе кое-что рассказать.

Несмотря на внешнее спокойствие, с каким это было сказано, в голосе отца было нечто такое, что заставило юношу подчиниться.

— Ты думаешь, последним честным человеком был Файрватер? Папа Леон-XXXV — вот последний честным человек.

Старик замолк, собираясь с мыслями. Взгляд его уткнулся в какую-то далекую точку, дыхание стало прерывистым.

— Я открою тебе государственную тайну. У Файрватера с той простолюдинкой родилось чудовище — Файрватер-II, принесший Земле больше зла, чем любое бедствие со времен Голода. Несмотря на то что Файрватер-II был подлым и злым негодяем, Папа Леон хотел отлучить от Церкви его отца за то, что тот отдал сына в руки полиции.

Какое-то время слышалось только неровное дыхание Халдана-III. Наконец старик продолжал:

— Я хочу, чтобы ты знал об этом, потому что если это не пустая бравада, и ты действительно собираешься повторить подвиги Файрватера, то должен знать, кого выбрал в кумиры.

Папа считал поступок Файрватера преступлением против морали. Он выступил против этого человека из истинно гуманных побуждений. Социологи и Психологи возражали, дескать Файрватер ставил общественный долг выше морального. И они выиграли. Папа проиграл. А Файрватер-I отправил на Ад собственного сына!

— Откуда ты знаешь?

Халдан-III внезапно преобразился; его лицо приобрело холодное надменное выражение специалиста.

— Студент, ты подвергаешь сомнению сведения члена Министерства?

— Член Министерства, я имею право сомневаться, когда в таком чудовищном злодеянии обвиняют самого Файрватера!

— Пошел вон! — взревел Халдан-III голосом, не терпящим никаких возражений.

Халдан схватил книга и бросился из гостиной, но у самых дверей обернулся. Внутри все клокотало от ярости и бешенства.

Напротив него сидел враг — несгибаемый, бескомпромиссный. Злой старик, который только лакал джин и бездарно играл в шахматы. Он ненавидел Хиликс. Ненавидел свою жену. Ненавидел сына. Ненавидел саму память о Файрватере!

Чувствуя, что мысли путаются в голове, Халдан громко спросил:

— Скажи, мать действительно случайно упала из окна, или она выбросилась?

Старик съежился на диване. Гнев сменился болью. Поверженный Халдан-III закрыл глаза и, когда сын захлопнул за собой дверь, с обреченным видом махнул рукой.

На обратном пути к Университету ярость Халдана остыла Он вдруг осознал, что сегодняшний взрыв был последней тропической бурей перед ледниковым периодом его мышления. Король умер! Халдан понимал, что все, сказанное отцом о Файрватере, правда, и Хиликс представлялась ему теперь снежной королевой, затерявшейся среди ледяного тумана Файрватер оказался не простым детоубийцей, но, что гораздо хуже, лизоблюдом, создавшим Папу, дабы снискать помилование Церкви.

Юноше захотелось молиться, но он не знал кому — среди огромной пустыни хохотали только тени ушедших богов. Он еще приспосабливался к субарктическому состоянию духа, когда внутри замерцало северное сияние и через мгновение взорвалось ослепительным блеском, от которого закипела в жилах кровь.

LV2 = /-Т/.

Если он сможет доказать это, не понадобится молиться никаким богам!

Но сияние было недолгим. Он был уверен в правильности идеи, но ни одна лаборатория Земли не располагала необходимым оборудованием, чтобы он мог доказать свою теорию на практике.

Мысли Халдана вернулись в область полярных льдов.

Глава шестая

Первая лекция после каникул, посвященная сопротивлению металлов, чрезвычайно утомила Халдана Он отвел для этого малозанимательного предмета утренние часы понедельника, так как в эти дни у него обычно болела голова. Сейчас, устав после бессонной ночи, он с трудом сосредотачивался на словах лектора.

Отец бесцеремонно выбил фундамент из-под грандиозной конструкции, втайне воздвигнутой им. Теперь Хиликс исчезнет, оставив его один на один с разбитыми надеждами, потому что это она, поэтесса, оказалась права в отношении Файрватера, а он, математик, ошибся. Перед глазами до сих пор лежали обломки низвергнутого божества, вероломно предавшего человечность.

Память услужливо воспроизвела искаженное болью лицо отца, Юноша ни минуты не верил, что мать могла совершить самоубийство, но обвинение должно было глубоко задеть отца, который наверняка и сейчас не перестал винить себя за давние семейные ссоры.

В лекторий тихо вошел посыльный.

— Халдан-IV, декан Брэк хотел бы увидеться с вами.

Халдан с облегчением собрал учебники и вышел вслед за ним.

Он был уверен, что отец не мог уведомить декана об атавистических настроениях сына Это компрометировало бы самого отца.

Скорее всего, следуя практике других членов Министерства, Халдан-III просто переводил сына в другой университет, чтобы «расширить его кругозор», Возможно, он даже переводил юношу в высшую металлургическую школу на Венере.

Однако у Халдана было кого просить о заступничестве. Декан Брэк не захочет отпускать одного из лучших студентов, отъезд которого скажется на средней успеваемости Математической Школы. А Халдан к тому же подкинет декану пару лишних аргументов, чтобы нейтрализовать замыслы отца.

Стиснув зубы, Халдан подчеркнуто официально вступил в приемную деканата. Перед дверьми приемной выстроилась длинная очередь студентов, но секретарша сделала знак рукой, чтобы он входил. Юноша обрадовался, что не придется долго ждать. Ему не терпелось кинуться в битву. Тем не менее декан не должен заметить самого ничтожного проявления гнева. Пришлось еще раз удостовериться, что на лице только бесстрастная маска специалиста.

В поведении декана не было и следа официальности.

— Садись, Халдан, — ласково пригласил он.

— Спасибо, сэр.

— Обычно разговор со студентами я начинаю вопросом об их успехах, однако могу с удовлетворением отметить, что твои оценки мне отлично известны.

— Благодарю вас.

Декан с трудом подбирал слова:

— Время от времени на меня возлагаются тяжелые обязанности… Да, хм… Я понимаю, то, что я скажу, очень горько. Сегодня ночью от нас ушел твой глубокоуважаемый отец.

— Как? Почему?!

— Кровоизлияние в мозг. Он умер во сне.

— Где он? Куда его увезли?

— Сейчас тело в морге Сутро. На завтра назначено отпевание в Соборе Святого Гауса. Разумеется, ты освобождаешься от занятий до конца недели.

После этих слов наступила сочувственная тишина. Наконец декан счел возможным прервать ее:

— А сейчас ты можешь получить утешение. Часовня открыта.

Халдан не нуждался в утешениях Церкви, но совет декана был воспринят его сознанием, как приказ. Юноша, ошеломленный, вышел из кабинета и направился в сторону университетской часовни.

Внутри было холодно и темно. Он преклонил колени, потом поднялся и занял место на скамье перед алтарем, над которым весело огромное распятие.

Ужасны были страдания Христа в последнем наступлении на Рим, и все-таки Иисус умер в момент своего высочайшего триумфа, смерть явилась ему из рук врагов Церкви, и она не была напрасной, а стрела, пронзившая Его грудь, была пущена не рукой сына.

Выйдя из часовни, Халдан почувствовал некоторое облегчение. Церковь оказалась той укромной норой, куда он мог заползти и зализать раны.

Вернувшись в свою комнату, Халдан упал на кровать и не вставал с нее много долгих часов.

Чуть позже пришел Малькольм и выразил соболезнование. Услышав сообщение о смерти его отца, переданное по всем телевизионным каналам, пришли с соболезнованиями и другие студенты. Шум их голосов не давал Халдану остаться наедине со своими мыслями. Его пугали приближающаяся ночь и одиночество. Поэтому он с благодарностью согласился, когда Малькольм предложил подвезти его утром в собор.

Явившись наутро в собор на улице Стоктона, юноши застали там толпу. В воздухе висел тяжелый запах множества цветов. Подавляющее большинство присутствующих составляли специалисты в области математики, лично знавшие Халдана-III, но было и несколько рабочих, которые пришли поглазеть на пышные похороны.

Погруженного в свои мысли и безучастного ко всему Халдана вместе с Малькольмом пропустили вперед. Он сел и вскоре почувствовал, как чья-то рука легко сжимает его ладонь. Повернувшись, он увидел Хиликс. Она не плакала, но в уголках глаз таилась печаль.

Появление девушки вернуло его к действительности: среди толпы Халдан разглядел и других женщин, некоторые вытирали слезы. До этой минуты юноша думал только о своем горе, и сейчас ему пришло в голову, что, возможно, он совсем не знал отца.

Эта мысль ошеломила его, но не принесла утешения, как и все эти цветы, приятели или голос священника, произносящего слова, которыми человечество издавна пыталось обмануть горе.

Во время прощания с усопшим, проходя мимо гроба, он заметил на лице отца знакомую усмешку. Некое подобие той язвительной улыбки, которую он видел тысячи раз. Так отец улыбался, когда поднимал голову от доски после объявления сыну шаха.

Выйдя на залитую солнцем улицу и вдохнув чистый воздух, Халдан распрямился и скрыл свою боль за бесстрастной маской специалиста.

— Хиликс, позволь представить тебе Малькольма-VI, моего однокашника. — Повернувшись к Малькольму он добавил: — Хиликс знала отца.

— Очень рад познакомиться с поэтессой, — любезно проговорил Малькольм, заметив Г-7, вышитое на блузе. — Я и сам время от времени почитываю стихи. Даже знаю, чем отличается хорей от анапеста. Так, значит, вы знали отца Халдана? Я вот не имел такой возможности.

— Это был замечательный человек, — заявила Хиликс, заполняя неловкую паузу общими фразами. — Его смерть будет невосполнимой потерей для общества.

— Давайте выпьем кофе, — предложил Халдан.

— К сожалению, не могу, — отказался Малькольм. — У меня экзамен. Я, правда, долго зубрил, но надо еще подучить, пока все не вылетело. Очень приятно было познакомиться, Хиликс.

Махнув на прощание рукой, Малькольм скрылся.

— Разве ты не с ним? — удивилась Хиликс.

— Я освобожден до конца недели.

— Это его родители — хозяева нашего гнездышка?

— Да.

— А он знает про нас?

— Скажешь тоже! Я единственный раз рассказал ему о тебе, когда мы только встретились в Пойнт-Со, и он давно забыл об этом… Послушай, Хиликс. Отец все о нас знал.

— Как же так?

— Он догадался.

На лице девушки отразился внезапный страх.

— Я возвращаюсь в университет. А ты иди домой и собери свои вещи. В квартире отца не ночуй, это будет тебя еще больше угнетать. Перебирайся в гостиницу.

— Мне надо с тобой поговорить. Опасности я не боюсь. Приходи, как обычно, ладно? — попросил он.

— Если я так нужна тебе, у меня нет другого выхода. Я приду, — понизив голос, пообещала девушка

Глядя вслед удаляющейся Хиликс, Халдан почувствовал себя странно одиноко среди одетой в траур толпы, выливающейся из собора. Люди останавливались, чтобы похлопать его по спине, пожать руку или пробормотать:

— Примите мои соболезнования…

Хиликс уже ждала его, когда юноша пришел на квартиру Малькольмов. Взяла за руку и усадила на диван.

— Хиликс, я убил своего отца, — выдавил он.

— Что ты несешь! По телевидению сообщили, что он умер от кровоизлияния в мозг.

— Это моя вина.

— Нет, невозможно, — содрогнулась она.

Сбиваясь и путаясь, а потом все вразумительнее, он рассказал о ссоре с отцом. Хиликс слушала молча.

— Мой вопрос о смерти матери стал для отца последним ударом. Это убило его.

— Вы оба разозлились. Ты не должен винить во всем только себя.

— Но я должен был сохранять спокойствие. Сын не может восставать против отца. Может, папа передумал бы и помог нам? Ведь не запретил же он нам встречаться. Ты и в нем пробудила древние чувства, он понял их силу.

Даже если бы отец столкнул маму с подоконника, он заслуживает меньшего наказания, чем я, своей рукой подавший ему яд.

— Не смей так говорить, даже думать об этом! — воскликнула Хиликс. — Все это не так! Вы поссорились, потому что оба были раздражены, но между вами не было ненависти. Из твоих слов он сделал вывод, что ты собираешься совершить преступление против государства. Ты ждал, что он запрыгает от радости? Не будь смешным. Это стало для него потрясением, а в его возрасте любое потрясение опасно. Его убило не твое презрение, а любовь к тебе. Это был обыкновенный несчастный случай.

— Я устал, — пожаловался Халдан. — Смертельно устал.

Слова Хиликс притупили чувство вины, пришло утомление, будто он не спал целую вечность.

— Приляг, Халдан, а голову положи мне на колени.

— Я любил его. И тебя люблю, — признался юноша, чувствуя, как рука девушки ерошит его волосы. — Но, если бы пришлось выбирать, я бы все оставил как есть, потому что без тебя… Говорят, он умер во сне. Я не верю в это. Кровоизлияние — это как молотком по голове… И все равно, это легкая царапина по сравнению с тем ударом, который я ему нанес…

Хиликс не прерывала этот хаотичный поток мыслей — сейчас Халдан был не взрослым мужчиной, а беззащитным, отчаявшимся ребенком.

Исповедь принесла облегчение, и он начал проваливаться в сон, как вдруг перед глазами возникло искаженное болью лицо отца. Он внутренне сжался и простонал:

— Это я должен был умереть!

Хиликс носовым платком отерла его лоб и шепнула:

— Единственный мой, единственный…

Ее голос сдерживал нарастающую волну раскаяния, которая вновь заливала сознание. Хиликс прижала к себе голову юноши, словно хотела защитить от внутренней бури.

Он почувствовал, как ее рука перестала ерошить волосы, но сквозь закрытые веки не увидеть, как эта рука быстрым движением расстегнула блузку. Всей своей кожей он ощутил шелковистость тела, прильнувшего к нему, и почувствовал на губах дыхание девушки, прошептавшей:

— Ну же, пей жизнь, мой малыш, мой дорогой!

И, увидев, как она изначально прекрасна и исполнена чистоты, он впервые взял ее — никогда прежде, даже в самых смелых, снах ему не представлялось такое блаженство.

Утром Халдан вернулся к занятиям.

Раскаяние долго преследовало его, пока не сменилось сожалением, словно поступок Хиликс оправдывал смерть отца.

До возвращения четы Малькольмов оставалось четыре месяца, и влюбленные проводили оставшиеся часы так же, как в тот памятный черно-белый вторник. Халдан был ненасытен — эти двое воскрешали и тут же опробовали древние ласки влюбленных. Она была его возлюбленной, он — ее любимым; в разговорах они пользовались только этими архаичными терминами.

Даже удовлетворив свою страсть, Халдан радовался простой возможности говорить с Хиликс, касаться ее и отыскивать все новые, доселе скрытые достоинства ее души.

Однако она не всегда была средоточием усладе.

Однажды, когда юноша в очередной раз восторгался ее искусством, она призналась:

— Любимый, одному из нас всегда приходится проявлять инициативу. Если бы я не воспользовалась случаем после смерти твоего отца и не обольстила тебя, мы до сих пор сидели бы на диване держась за руки.

Как-то Халдан спросил, почему она не любит Мильтона.

— Мне не нравится его негодующий тон защитника морали. Между тем грех необходим, и у дьявола лучшие аргументы. Мильтон был на стороне государственного режима еще до того, как сам режим начал существовать. Он апологет социологов!

Время стремительно мчалось, подводя их к последней совместной субботе.

В начале апреля, когда в запасе оставалось всего три свидания, Халдан, явившись на конспиративную квартиру, обнаружил, что Хиликс ждет его. Обычно первым приходил он — смахивал пыль, проверял, нет ли микрофонов, и ставил в вазу цветы, превратившиеся в неотъемлемую часть их встреч.

На улице моросило после очередного шторма. Печальная Хиликс стояла у окна и даже не помогла Халдану расставить цветы.

Юноша понимал ее настроение. Он и сам чувствовал себя не лучше. Со стены давно исчез календарь, было решено не упоминать оставшихся дней.

Покончив с цветами, он встал за спиной девушки, обнял ее и проговорил:

— Теперь я понимаю, что значит пытка сжатым временем из того глупого куплетика.

В ее глазах блеснули слезы. Она положила руку на плечо юноши и устало направилась с ним к дивану.

— Ты права, милая. Учитывая, что у нас впереди всего три свидания, мы не можем расточать их словно пара стариков, ищущих друг у друга поддержки перед неотвратимостью смерти.

Однако, вместо того чтобы ответить на его ласки, девушка лишь сжала его ладонь, не в силах оторвать взгляд от окна.

Неожиданно она заговорила, и ее голос был наполнен безграничной печалью:

— «Сжатым временем распятый, ты устал от мук.

Так прими же в дар богатый смерть из милых рук».

Халдан, я беременна.

— О, господи!

Рука, которой он собирался обнять ее, безвольно повисла вдоль тела.

Халдан почти физически почувствовал присутствие государства.

Битва с драконом в необозримом будущем, когда у него будет добрый конь, острое копье и доспехи, это не встреча с пышущей огнем бестией сейчас, когда он совершенно беззащитен.

Ситуация была безвыходной. Эта девушка с нежным телом и хрупкими косточками носила в себе свидетельство преступления, способное уничтожить их обоих.

— Ты уверена?

— Да.

Халдан встал и принялся ходить по комнате.

— Но ведь есть какие-то средства…

— Попробуй купить их в аптеке, и тебя арестуют на месте.

— Какой-то француз в свое время писал, что бег на четвереньках может вызвать выкидыш?

— Это был Руссо, — ответила она, — и там речь шла об облегчении родов.

— Вот если бы тебя поместить в центрифугу!

— Исключено, разве что мне надо было лететь на другую планету.

Тяжело вздохнув, юноша сел на диван.

— Может, прыжки с трамплина…

— С каких это пор специалистке пристало поступать, как обыкновенной циркачке?

Он на минуту задумался. Хиликс могла поехать в луна-парк, взять билет на «Американские горы», сесть в вагончик и откинуться назад, чтобы придать шейке матки необходимый угол…

— Мне кажется… — начал юноша, и только тут заметил, что если бы парчовый тигр со спинки дивана прыгнул вперед, он не попал бы лапой по носу самца косули, служившего подставкой лампы, а угодил бы ему в глаз.

— Ну, продолжай, что там тебе кажется?

— Мне кажется, это теперь не имеет никакого значения. Он встал, подошел к лампе и поднял ее. Вогнутое основание прикрывало маленький металлический предмет — он лежал на столе, не больше тарантула, но намного опаснее его. Все, о чем они говорили, передавалось в нужное место, вне пределов квартиры.

Где находилась приемная станция? На соседней улице? В соседнем доме? А может, за стенкой?

Где бы ни сидел оператор, он услышал, что лампа поднята. Услышал, что юноша зажал микрофон в руке и несет к одному из боковых окон, и, наконец, услышал треск, когда микрофон разбился о тротуар восемью этажами ниже.

— Зачем ты это сделал! — Теперь они обвинят тебя в преднамеренной порче государственного имущества. Уж они постараются сделать так, чтобы ты пожалел об этом!

Гнев к страх сменяли друг друга, а он стоял перед нею, внешне совершенно спокойный, и готовился сказать прощальные слова единственному любимому существу.

Он сознавал, что в теперешнем состоянии девушка запомнит немногое, и конечно все забудет, если он не облачит свои мысли в хорошо знакомую ей высокопарную форму. Тогда, возможно, она навсегда сохранит их в памяти. Поэтому, с вдохновением, порожденным отчаянием, он проговорил:

— Я пожалею о том, что сделал? Нет! Никогда я не раскаюсь в своем поступке и не сдамся, даже в руках палачей. Я буду гордиться им!

— Но что нам делать, Халдан?

— Любимая, не знаю, какую дорогу выберешь ты, но я решил бороться. Бороться на Земле, бороться в шахтах Венеры, а если понадобится, то и среди льдов Ада. И я не сдамся! Может, я не кузнец собственного счастья, но я хозяин своего разума и не отступлю, не отдохну, пока мы не построим на Земле царства свободы… — голос юноши упал — и или смерти!

С бледным от гнева лицом он сел рядом с девушкой, раз за разом ударяя кулаком о ладонь.

Живой ум Хиликс сразу уловил суть. Прижавшись к нему и гладя его по волосам, она проговорила:

— Ты такой умный и смелый! Я не в силах изменить твое решение, но если бы даже смогла поднять руку и приказать улике, которую ношу в себе: «Прочь, пятно позора» — мое сердце кричало бы: «Останься!» — потому что рука моя хотела бы не ударить, а сшить из света звезд детское приданое, красивее которого никогда не было…

О, я варила бы тебе кофе и пекла рогалики, и подавала тебе днем чай, а вечером — какао. Когда «буду далеко-далеко, вспоминай меня хоть иногда.»

Голос ее дрогнул, и больше она не смогла ничего сказать.

У Халдана в горле тоже стоял ком, но он собрал все силы и, обернувшись к Хиликс, произнес:

— Помни! И я всегда буду помнить наш апрель и смех сквозь слезы. Ты пришла ко мне во мраке, неся с собой блаженство. Из пряжи той ночи сотканы сны, и наша встреча дарит мне веру, что смерть тоже всего лишь приятный сон… Ты навсегда останешься в моем сердце, будешь идти своим легким танцующим шагом, такая же прекрасная, милая и веселая, потому что ты, Хиликс — королева всех женщин, разделившая мое ложе. Для меня ты никогда не состаришься.

Они исступленно приникли друг к другу, лепеча обычный любовный вздор, рождающий иллюзию тихого семейного счастья, навсегда разрушаемого обществом.

Для двух полицейских и женщины-инспектора, вошедших в квартиру, разговор влюбленных показался воркованием свихнувшихся голубков.

Глава седьмая

Полицейский участок в Эмбаркадеро был почти пуст, когда полицейские привели туда Халдана Было слишком рано для свозимых сюда пьяниц, но в воздухе висел их тяжелый запах. Уборщик мыл пол смоченной в дезинфицирующем растворе шваброй, запах алкоголя заглушался еще более отвратительным запахом дезинфекции. Кроме Халдана там был всего один штатский — долговязый тип в теплом полупальто, забравшийся на лавку с ногами, чтобы не мешать уборщику. Он читал томик какого-то карманного издания.

— Поймали птенчика, гражданин сержант, — доложил человеку за письменным столом один из полицейских, арестовавших Халдана.

— Имя и генетический код? — спросил сержант, окинув юношу холодным, рыбьим взглядом, каким обычно специалисты смотрят на пролетариев.

Халдан, в свою очередь спрятавшись за маской специалиста, назвал свой код.

— По какому поводу он арестован, Фроули? — спросил сержант полицейского.

— Подозрение в сожительстве и оплодотворении женщины другого класса. Девчонку мы отвезли на врачебную экспертизу. Данные поступят вечером.

— Отправьте его в камеру и составьте рапорт, — приказал сержант.

— Одну минутку, гражданин сержант. — Долговязый слез со скамьи и подошел к ним. — Могу я задать несколько вопросов арестованному?

— Конечно, Генрих, — ответил сержант, — он принадлежит обществу.

Штатский вытащил из кармана блокнот и огрызок карандаша. Под полупальто мелькнула блуза. Халдан успел разглядеть заляпанную пивом или соусом представительскую эмблему четвертого класса

На лице штатского сквозь веснушки пылал нездоровый румянец. У него была рыжая шевелюра и отвратительно торчащий кадык. В уголках тонких губ скопилась слюна, а исходящий изо рта аромат виски заглушал запах дезинфицирующего раствора Будь он собакой, за круглую форму голубых глаз его причислили бы к кокер-спаниелям. Однако он не был собакой — он был газетным репортером.

— Зовут меня Генрих, я представляю «Обсервер».

Он произнес это с таким задумчивым видом, будто его работа действительно была поводом для размышлений.

— Ну и что? — спросил Халдан.

— Я случайно услышал ваш генетический код и имя. Еще один М-5, тоже Халдан, умер в этом году второго или третьего января. Халдан-III, насколько я помню. Это что, ваш отец?

— Да.

— Ужасно жаль, что он умер. Он бы мог вам помочь. Вы не согласитесь сообщить мне имя и генетический код девушки?

— Зачем?

— Вы избавили бы меня от лишней работы. Я, конечно, могу получить информацию от сержанта, но он все узнает только поздно вечером. Бели вы не скажете, мне придется ждать. Сюда не часто заглядывают специалисты. Тем более по обвинению в оплодотворении, вот вам и тема для передовицы.

Халдан хранил молчание.

— Есть другая причина, более важная, — продолжал репортер, — Я занимаюсь не только сбором материала, но и сам пишу статьи. Ваша история попадет к читателю в том виде, в каком я ее подам. Все зависит от меня. Я могу изобразить вас этаким интеллектуалом, по рассеянности забывшем об осторожности — пролетарии будут в восторге. Для них удовольствие, если специалист сваляет дурака.

С другой стороны, я могу представить вас, как положительный типаж, который избрал риск, потому что страстно желал этой девушки и решил: «К черту, ведь даже руку не подают в перчатке!». В этом случае для черни вы будете героем.

— Какое мне дело до того, что обо мне подумает чернь?

— Сейчас никакого. Но через две недели это может иметь огромное значение. Ведь через две недели вы станете одним из них.

Откровенность и логика репортера понравились Халдану. Генрих принадлежал к К-4, категории, всего каких-нибудь десять лет назад причисленной к специалистам, и жизнь его наверняка была не сладкой. День за днем просиживать в полицейских участках, наблюдая подонков общества и пытаясь соткать для читателя многоцветное полотно, пусть не слишком красивое, но, по крайней мере — интересное.

Генрих конечно сочувствовал несчастным, с которыми сталкивался — запах виски, исходящий от репортера, лучше всего свидетельствовал о его внутренних противоречиях.

Халдан увидел, что имеет дело не с бездушным представителем журналистской братии, а с нормальным человеком, одолеваемым своими заботами, который, как щитом, прикрывается своей профессиональной гордостью. А когда гордость не спасает, прибегает к алкоголю. Впервые в жизни юноша почувствовал симпатию к почти незнакомому человеку.

— Генрих, а почему ты так торопишься домой? — дружелюбно спросил он, отбросив официальность.

— У меня жена. Она простая женщина, но очень беспокоится за меня. Говорит, что я слишком много пью. У нее сегодня день рождения, вот я и хочу сделать сюрприз, и хотя бы разок прийти к ужину вовремя.

— Генрих, я не могу позволить, чтобы жена ждала тебя в день своего рождения.

Халдан сообщил репортеру имя и генетический код Хиликс.

— Только обойдись с ней помягче в своей статье. Доброта — единственное ее преступление.

Несоблюдение принятых форм в разговоре со специалистом было бестактностью, а просьба о сострадании, даже по отношению к третьему лицу, граничила с фамильярностью и была проявлением сентиментальности. Халдан вовсе не собирался ни о чем просить, но ощутил тайную поддержку этого худого человека.

Юноша сочувствовал репортеру — и это рождало ответное сочувствие Журналист пожал руку молодого человека.

— Удачи, Халдан.

Возникшие симпатии не ограничились дружеским рукопожатием. Взглянув э сторону сержанта, Халдан обнаружил, что в его взгляде исчезла враждебность. Полицейский Фроули положил ему на плечо руку и почти ласково пригласил:

— Пойдем, сынок.

Он проводил заключенного до камеры, отпер дверь. Внутри были стул, нары и стол, на котором лежала Библия; стены оклеены обоями. Если бы не решетки на окнах, это был бы обычный гостиничный номер.

Халдан обернулся к Фроули.

— Как вы о нас узнали?

— Нам сообщил твой приятель, Малькольм. Позволив тебе воспользоваться квартирой, он испугался обвинения в пособничестве. Я не должен тебе этого говорить, но ты не такой, как другие специалисты Ведешь себя, как нормальный парень.

В ушах еще звучал сомнительный комплимент полицейского, когда Халдан, усевшись на краю нар, стаскивал ботинки.

Арест явился трагедией, но два события придали юноше сил. Одно из них произошло в полицейском участке — ему удалось перебросить шаткий мостик между собой и другими людьми.

Другое событие произошло раньше, еще в квартире, когда инспектор уводила Хиликс. В последний раз взглянув на любимую, он не увидел в ее лице следов страха или беспокойства. Лишь гордость и ликование, словно ее возлюбленный был святым, и она радовалась возможности разделить… ним мученичество.

Много месяцев юноша не спал так крепко, как этой ночью, и проснувшись поутру совершенно отдохнувшим, он с аппетитом приступил к завтраку.

Для его сознания наступил второй этап ледникового периода, но Халдан очень медленно привыкал к холоду. Чувства и заботы задевали его не больше, чем мертвеца. Отчаяние без тени надежды оказалось хорошим лекарством от боли.

Через час после завтрака дверь открылась, и в камеру, словно веселый порыв ветра, ворвался молодой улыбающийся блондин с папкой. Он тут же протянул руку и представился:

— Я — Флексон-I, ваш адвокат.

Поднявшийся с нар Халдан еще пожимал протянутую руку, а Флексон уже бросил папку на стол, одновременно придвигая ногой стул и устанавливая его напротив юноши. Он уселся на него еще до того, как Халда: успел занять свое место на нарах.

В поведении защитника не было ни одного лишнего движения. Халдан подумал, что ни у кого не встречал такой координации движений.

— Прежде чем мы приступим к делу, я хочу немного рассказать о себе. От вас этого совершенно не требуется. Я встал в четыре утра, чтобы ознакомиться с полицейским протоколом и вашим досье. Вы первый специалист, чья защита мне поручена. У нас в окружном суде не часто слушаются дела специалистов.

Итак, я — Флексон-I. Мой отец служил судебным курьером в Сан-Диего, а когда я проявил юридические способности, власти решили дать мне шанс. Я был допущен к конкурсному экзамену в Университет и занял третье место из пятисот сорока двух абитуриентов. Так что перед вами основатель династии.

Выслушав биографию Флексона, Халдан смущенно улыбнулся.

— Примите поздравления от звезды закатившейся — гнезде восходящей.

— Недопустимое легкомыслие. — Лицо Флексона стало серьезным. — Почему? Да потому, что вы не должны недооценивать серьезность ситуации. Судя по вашим словам, общественное положение вас больше не волнует. В вашем кругу специалистов второго или третьего поколения, частенько пренебрегают своими обязанностями по отношению к обществу. Мы должны все силы отдавать нашему государству. И тем не менее даже в нашем округе, некоторых судей чаще можно встретить на теннисных кортах, чем в суде.

Вот возьмем вас! Наглядный пример! Несмотря на то что государство выделило студентам столько публичных домов, вы посягнули на девушку другой категории и — клянусь льдами Ада! — даже не воспользовались противозачаточными средствами! Девушка тоже хороша! Вы оба сделали все, чтобы предстать пред судом!

— Значит, она действительно беременна?

— Да. Вы обвиняетесь в оплодотворении.

— Вы виделись с Хиликс и говорили с ней?

— Зачем? Я защищаю вас. Почему я должен беспокоиться еще о ком-то?! Возвращаюсь к нашему делу; ваша виновность не вызывает сомнения. Оплодотворение — лучшее доказательство того, что сожительство имело место. Горькая ирония вашего положения в том, что оплодотворение является только результатом, однако в данном случае, оно же — прямое доказательство совершения преступления.

Через неделю, может через десять дней, в зависимости от того, сколько дел сейчас на рассмотрении, вы предстанете перед судом. Перед процессом с вами проведут беседы четверо присяжных: социолог, психолог, священник и, конечно, математик, так как в состав присяжных всегда вводится представитель категории обвиняемого. Наша задача — настроить их приязненно по отношению к вам.

— Зачем беспокоиться о присяжных или даже о судье, если известно, что я виновен?

— Хороший вопрос. Вижу, вы начинаете думать. Моя задача — добиться для вас минимального наказания. Как говорится у нас, юристов, деклассация тоже имеет свои классы. Держу пари, вы будете приговорены к стерилизации и деклассированы в рабочие. Минимальное наказание означает теплый утолок на Земле, вместо урановой шахты на Плутоне. Ставка довольно высока. Мой план защиты имеет две фазы. Во-первых, мы представим суду все смягчающие обстоятельства, какие удастся собрать. После этого я представлю вас суду в таком выгодном свете, что присяжные сами выступят в вашу защиту.

А теперь я хотел бы задать несколько вопросов — первый, в общем-то из любопытства, однако надеюсь из вашего ответа почерпнуть что-нибудь важное. Почему, черт побери, вы не пользовались противозачаточными средствами?

Невольно подчинившись стремительному темпу адвоката, Халдан вкратце изложил то, что произошло после похорон отца.

— Мы оказались неподготовленными, — закончил он беспомощно.

— Отлично! — обрадовался Флексон. — Это важный момент. Потеряв отца, вы были подавлены горем. Искали утешения и обратились за ним к девушке. Никакого заговора против генетических законов не было.

Согласно показаниям вашего соседа по комнате Малькольма, вы встретились с девушкой на похоронах. Раз она пришла проститься с вашим отцом, значит, была сильно к нему привязана. Естественно, вы кинулись друг другу в объятия, ища утешения и успокоения в столь горестный для вас момент.

— Весьма сожалею, что приходится разрушать такую красивую версию, но все было не так. После смерти отца я был в состоянии шока, и Хиликс действительно хотела меня утешить, но сама она в утешении не нуждалась.

— Интерпретация выводов, в силу обстоятельств, всегда субъективна. По вашему мнению, девушкой руководствовало беспокойство за вас, а не скорбь после смерти вашего отца? Я вижу это несколько иначе, и моя версия более приемлема для суда. Близость, во время которой дело дошло до оплодотворения, должна выглядеть совершенно случайной, — объяснил Флексон. — Вообще — никаких упоминаний о личных симпатиях. Это только лишнее доказательство атавизма. Уж лучше чистый секс. Дальнейшие встречи можно оправдать тем, что вы отведали чего-то нового, свежего. Девушка оказалась непохожей на женщин, с которыми вы имели дело в государственных публичных домах… Минутку! — Адвокат оборвал свой стремительный монолог. — Когда умер ваш отец?

— Третьего января.

— Но девушка только на втором месяце беременности, а сейчас у нас апрель! Вот чертовщина! Кто из вас должен был предохраняться? — Вы или она?

— Она. Так это выглядело менее… нескромно…

— Не справиться с такой мелочью! Если бы не ожидающее ее наказание, готов присягнуть, она изо всех сил тащила вас на эшафот! Ну что ж, это нисколько не противоречит моей версии, просто вместо глубокой скорби у нас будет совершеннейшая глупость. Из этого ясно следует, что вы были интеллектуально неспособны составить заговор… Возможно, еще очко в нашу пользу.

Флексон, казалось, забыл о своем клиенте. Удобно откинувшись на спинку стула, он обдумывал линию защиты, которая вызывала у юноши омерзение не меньшее, чем само обвинение.

До сих пор он был убежден, что Хиликс забеременела в первый день их близости.

Неожиданно Флексон нагнулся вперед и сверлящим взглядом уставился на Халдана.

— А теперь вопрос на сто очков. Зачем вы выбросили микрофон в окно?

— Я решил, что полиция услышала достаточно. Какой смысл оглашать завещание, если все равно нет наследников.

— Вы только усугубляете свое и без того безрадостное положение, — резко произнес Флексон. — Я хочу знать правду! Зачем вы выбросили микрофон?

— Ну хорошо. Я был в бешенстве. Это случилось само собой, непроизвольно.

— Теперь уже больше похоже на правду. Возможно, сама правда окажется для нас с вами не совсем подходящей, но мы должны ее установить, чтобы придать нужную форму. Итак, прошу ответить еще раз: зачем вы выбросили микрофон?

— Из ненависти!

— Но ведь это неодушевленный предмет. Как можно испытывать ненависть к неодушевленному предмету?

— Я испытывал ненависть к тому, что он олицетворял!

— Наконец-то мы добрались до сути! Вы ненавидели микрофон как символ государственной власти. Такая правда нас не устраивает. Повреждение микрофона — тягчайшее ваше преступление. Хотя любое из них не выдвинуло бы вас на соискание премии Министерства Социологии за добропорядочное поведение.

— Это был душевный порыв, а вы ищете в нем неизвестно что, — запротестовал Халдан.

— Я ничего не ищу, меня беспокоит, что подумает присяжный психолог. Эти люди думают не так, как мы. Их мысли — цепь рассуждений, объединенных по непонятному принципу.

Если бы вам было предъявлено обвинение в изнасиловании и массовом оплодотворении сорока женщин сорока различных категорий и в придачу вы имели привычку потирать руки, психолога заинтересовало бы не само насилие, а ваша привычка. И, клянусь Богом, исходя из этой привычки, он воздвигнул бы для вас величественный эшафот! Можете мне поверить — с микрофоном дело обстоит скверно! Конечно, мы еще посмотрим, что тут можно предпринять.

Флексон хлопнул в ладоши, как будто хотел покончить с этой неприятной темой, встал и подошел к окну. Какое-то время он молча смотрел на улицу.

Внезапно он повернулся, приблизился к нарам и снова сел.

— Кое-что начинает проясняться. Думаю, мы сумеем извлечь из всего этого какую-нибудь пользу, но этого мало. Ох, как мало!

Облокотившись о стену, он какое-то время размышлял, затем обратился к Халдану:

— У меня к вам предложение. Напишите, пожалуйста, подробно обо всем, что произошло между вами и девушкой с момента знакомства. Не надо ничего оправдывать или объяснять. Предоставьте это мне. От вас требуется только одно — правда, пусть даже горькая. Мне вы можете рассказать все. Я стану вашим двойником, чтобы воспроизвести нужную версию событий.

Все, что я узнаю от вас, останется между нами. Записи будут уничтожены сразу по прочтении. Еще до того, как наше сотрудничество закончится, у вас будет возможность убедиться, что я никогда не предал бы вас, подобно этой крысе Малькольму. Если бы из-за моего предательства вас сослали бы на Плутон, я чувствовал бы себя тем самым органом, из-за которого вы сидите здесь.

Бумага у меня в папке. Можете приступать сразу после моего ухода. Я должен знать о вас как можно больше, чтобы в выгодном свете представить суду ваш характер и личность. Чем большую симпатию нам удастся возбудить в присяжных, тем менее суровым будет приговор.

Он переменил положение и оперся на локоть.

— Меньше других меня беспокоит математик. Он должен квалифицировать ваши способности — от этого будет зависеть ваша будущая профессия. Его вы должны взять на себя, потому что в этой области я совершенный профан. А вот священник…

Флексон вскочил, хлопнул в ладоши и снова подошел к окну.

— Священнику, естественно, не понравится, что вы искали утешения у светской особы. В минуту скорби должно искать утешения у Церкви. А вы Пречистую Деву заменили девушкой. Кстати, вы строго придерживаетесь церковных догм?

— Вообще-то нет.

— А, узнав о смерти отца, вы подумали о Боге?

— Я сразу пошел в университетскую часовню.

— Прекрасно! Это даже лучше, чем простое размышление о Боге. Молились?

— Я встал на колени перед алтарем, но молиться не смог.

— Отлично!

Флексон отвернулся и принялся мерить шагами камеру. Халдану бросилось в глаза, что даже случайные движения адвоката не лишены внутренней логики. Он делал пять шагов в одну сторону — ровно столько позволяла длина камеры, — разворачивался и снова делал пять шагов, на ходу не переставая говорить.

— С этой точки начнем формировать нашу правду. Вы скажете священнику, что ходили в часовню и там преклонили колена перед алтарем. Он сделает вывод, что вы молились, а мы не несем ответственности за его выводы.

Нельзя же исключить возможность, что вы действительно молились. А может, вы все-таки прочитали «Отче наш» или парочку других молитв?

— Нет. Я попробовал понять Христа, но у меня ничего не получилось. Он ведь стремился к тому, что его ожидало, а я ничего не хотел.

— Только не говорите об этом священнику! Вы относитесь к нашему Избавителю, как к своему приятелю, а Церковь любит покорность не только Богу, но и его представителям на Земле. Независимо от того, будете вы ее читать или нет, Библия пусть лежит раскрытая — только умоляю, не на Песни Соломона!

Флексон подошел к столу и вытащил из папки пачку чистой бумаги.

— Вот вам бумага До личных бесед с присяжными у нас пять дней, но, если понадобится, я добьюсь отсрочки. Отчасти нам повезло, что девушка забеременела, иначе вас наверняка подвергли бы психоанализу, и тогда каторга на Плутоне была бы вам обеспечена Поскольку ваш атавизм бесспорен, мы сможем представить собственную версию, а после анализа выводы делали бы психологи. Раз уж мы заговорили об этом, вас анализировали когда-нибудь?

— Один раз, в детстве…

— Чего они искали?

— Агрессии. Я столкнул с подоконника горшки с цветами, и один чуть не угодил в прохожего. Мама упала из окна, поливая цветы, и мне показалось, что именно они во всем виноваты.

Флексон опять хлопнул в ладоши и радостно улыбнулся.

— Микрофон можно выбросить из головы!

— Почему?

— Когда вы выбросили его в окно, это было невольным рецидивом детского поступка. В данном случае Хиликс ассоциируется с вашей матерью, а микрофон, погубивший ее — эквивалентом цветам, погубившим вашу мать. Дала себя знать старая травма.

— Ваша версия кажется мне притянутой за уши.

— В этом-то вся ее прелесть. Вот послушайте, — Флексон нагнулся вперед, требуя внимания, — когда явится психолог, скажите как бы ненароком: «Давненько мне не приходилось иметь дело с представителем вашей профессии». Он, конечно, начнет допытываться о подробностях. Тут вы ему все и выложите. Психолог сам сделает нужные выводы. Мы будем ни пря чем.

Адвокат достал носовой платок и вытер лоб.

— Уф! Больше всего меня беспокоил микрофон.

Халдан не сомневался в искренности слов Флексона, и его глубоко тронуло, что человек, с которым они знакомы не больше часа, проникся таким участием к его горю. Он знал, что адвокат должен защищать клиента, но в душе теплилась благодарность к человеку, который назвал Малькольма, исполнившего свой общественный долг, крысой.

— Теперь вот что. Социолог является главным присяжным, — продолжал Флексон. — Его функция в основном административная; другие присяжные принимают решение, а он его оглашает. Короче говоря, его принцип — меньше раздумий, больше слов. Речь его зачастую так длинна, что прежде чем он огласит постановление, никто не помнит, в чем там дело. Но не следует его недооценивать. Если вам покажется, что он хочет выглядеть остроумным, улыбайтесь. Если будете в этом совершенно уверены, громко смейтесь. Он представляет серьезное Министерство, значит, ему нужно немножко подыграть.

Но самое главное, помните: вы — специалист, и пока не вынесен приговор, к вам должны относиться соответственно вашему положению. Ведите себя естественно и непринужденно. Не замыкайтесь в себе, но по собственной инициативе не рассказывайте присяжным ничего лишнего. У них и без того будет над чем задуматься.

Подойдя к зарешеченному окну и выглянув наружу, Флексон подытожил:

— В общем, не так плохо. Вы интеллигентны, не лишены обаяния, и в момент совершения преступления переживали серьезный эмоциональный кризис. Есть шанс убедить присяжных, что ваше преступление не является следствием атавизма

Он отвернулся от окна и с укором взглянул на юношу.

— Откровенно говоря, судя по страсти, какой вы воспылали к этой девушке, в вас действительно есть что-то от пещерного человека. Но мне это нисколько не мешает. Я и сам замечаю за собой некоторые регрессивные тенденции.

Адвокат улыбнулся.

— Ну, за работу! Я зайду утром и заберу все, что вы напишете. Помните, чем больше фактов будет мне известно, тем легче будет выбрать те, которые представляют вас благородным и законопослушным юношей.

Он энергично пожал руку Халдана и секундой позже захлопнул за собой дверь камеры.

Юноша сложил листы бумаги и сел за работу. Он был немало удивлен, обнаружив способность разумно мыслить у людей, представляющих малопрестижные специальности. Как юрист, Флексон проявил блистательный ум, исключительную проницательность и человечность.

Халдану понравился этот человек. Во время разговора его лицо то улыбалось, то хмурилось, то становилось задумчивым. Однако ни разу оно не приобрело бездушного выражения специалиста.

Халдан принялся по порядку описывать все, что приключилось с ним с момента встречи в Пойнт-Со до самого ареста. Он писал, когда принесли обед, писал, когда принесли ужин, и лег спать только, когда кончилась бумага

Утром он приветствовал Флексона словами:

— Мой добрый гений, мне нужна бумага!

Адвокат оказался готов к этому. Он достал из папки новую пачку, похвалил юношу за красивый почерк, забрал исписанные листки и ушел.

Работая над воспоминаниями, Халдан снова упивался счастливыми мгновениями, проведенными рядом с Хиликс. Он отчаянно старался придерживаться только фактов, но когда дело касалось его страстной любви, чувства безудержно выплескивались на бумагу. Со временем он понял, что пишет последнюю на Земле повесть о любви, которую прочитает всего один человек.

Разбор записей, вероятно, отнимал у Флексона больше времени, чем само их написание. Выглядел адвокат таким же энергичным, но на лице появились следы усталости, а под глазами темнели круги.

— Только не говорите священнику, — наставлял он, — что вы отказались от эпической поэмы о Файрватере из-за невозможности ее опубликования. Уж лучше скажите, что отказались от проекта, когда узнали о запрете, наложенном на биографию. Ведь так и было на самом деле, а священник будет пребывать в уверенности, что вами руководили религиозные взгляды.

Своими чисто дружескими советами адвокат снискал себе еще большее расположение юноши. Например, он советовал:

— Не говорите с математиком о подробностях вашей математической теории эстетки. Возможно, эго ценная идея, над которой вы решите поработать уже будучи пролетарием. А так, этот тип похитит вашу идею, и через какие-нибудь двадцать лет теория объявится под его собственным именем.

К любой проблеме Флексон подходил с разных сторон.

— О своей теории лучше расскажите социологу. Ему понравится ваше стремление ликвидировать гуманитарную категорию.

Неплохо было бы рассказать об этом и психологу. Он решит, что сотрудничество с девушкой над таким проектом было вызвано главным образом вашим суперэго. И все случайно сорвалось из-за того, что вы не справились с собой.

Мозг Флексона непрестанно анализировал записи Халдана.

— Социолог ни в коем случае не должен заподозрить, что вы не боялись «кораблей скорби». Его Министерство затратило столько времени, средств и усилий на культивацию ужаса, что случай с вами его явно не обрадует.

Как-то раз Флексон поведал нечто, надолго распалившее воображение Халдана.

— С вашим знанием механики Файрватера из вас получился бы прекрасный судовой механик. При рассмотрении вашей кандидатуры не возникло бы ни малейших трудностей с получением работы на «Хароне» или «Стиксе».

Однако хотя отношения между ними складывались все более дружественные, адвокат отказывался узнавать что-либо о Хиликс.

— Если я буду о ней справляться, — объяснял он, — станет понятно, что я действую по вашей просьбе, а это может вам повредить. К тому же, приговор девушке всецело зависит от вашего, хотя, несомненно, будет менее суров. Согласно кодексу, вину за оплодотворение несет прежде всего мужчина, так как роль женщины здесь пассивна.

Два часа в день Флексон отводил совместному обсуждению сделанных им замечаний. Прочитав очередную порцию воспоминаний юноши, адвокат учил его, что говорить и как себя вести.

— Несколько слов о девушке: я был растроган, читая ваши признания. Не сомневаюсь, она именно такая, какой вы ее описали. Нарисованный вами портрет прекрасен, несмотря на то что он субъективен и атавистичен. Вы покорили меня ею, как я собираюсь покорить вами присяжных. Но, предупреждаю, они не должны догадаться, что между вами и девушкой было нечто большее, чем мимолетная связь. Связь понять они способны. Способны понять и более глубокие чувства, но это будет уже не в нашу пользу.

Из создаваемого Флексоном образа Халдана-IV поочередно стирались самые чистые стремления и чувства юноши.

Не меняя фактов, адвокат лепил образ, в котором священник увидел бы набожного молодого человека, математик — весьма талантливого, но ортодоксального математика, социолог — веселого, общительного юношу, планировавшего убрать неудобную категорию, а психолог — личность с весьма посредственным суперэго, сломленным исключительно сильным либидо.

По прошествии пяти дней и после нескольких проб, молодые люди решили, что главный герой готов к выходу.

— Завтра начнется собеседование, — наставлял Флексон. — Я еще сегодня сожгу вашу исповедь и загляну завтра узнать, как продвигается дело. Вы берете на себя присяжных, а я — судью. Моя задача полегче.

На прощание они обменялись рукопожатием.

Позже, лежа на нарах, Халдан впервые за много месяцев почувствовал себя уверенно. У него отличный защитник, который сделает все, что в его силах. Правда, сам подзащитный вовсе не жаждал мягкого приговора: он намеревался избрать самую тяжелую работу из того перечня, что предоставит ему суд.

Тогда, в первый ледниковый период его сознания, весь во власти ожесточения, он понял, что взгляд Файрватера на уравнение S = 2 /LV/ был односторонним. Но больше о своем открытии он не думал, все внимание поглотили текущие дела. Кроме того, он прекрасно сознавал, что никакая земная лаборатория не располагает необходимым оборудованием, чтобы экспериментально доказать теорию Халдана, LV2 = /-Т/.

И все же лаборатория, оснащенная необходимым оборудованием, существовала, правда не на Земле, и теперь она становилась доступной как никогда.

Казалось, высшие силы с какой-то неведомой целью управляют его судьбой, но юноша давно перестав верить в существование высших сил.

Своим открытием он снимет с себя бремя вины за смерть отца и смоет проклятое пятно, составляющее главное свидетельство позора, а Три Сестры будут низвержены!

Церковь охотно раскроет объятия навстречу самому кающемуся из инсеманаторов со времен возникновения Святого Израильского Царства, а университетские товарищи утратят дар речи, когда узнают, что Халдан0, бывший Халдан-IV и светский лев, по выражению Поля Баньяна, избрал воздержание судового механика в лазерном отсеке космического корабля.

Глава восьмая

Стук в дверь прервал чтение Халдана: юноша как раз с величайшим наслаждением читал Библию. После сражения с литературой восемнадцатого века, у него появился вкус к произведениям о страстной любви и насилии. Раскрыв Библию на Нагорной проповеди, он положил ее на стол и пошел встречать гостя.

На пороге стоял старик лет восьмидесяти. На его лице играла робкая улыбка.

— Халдан-IV?

— Да, сэр.

— Извини, сынок, что помешал тебе. Меня зовут Гурлик-V, М-5. Мне сказали, чтобы я с тобой побеседовал. Разреши войти?

— О, простите, конечно.

Халдан проводил старика в камеру и подвинул ему стул. Сам он расположился на нарах. Старик осторожно сел и проговорил:

— Я уже лет десять не был присяжным. Кстати, с твоим отцом мы знакомы. Три года назад проводили совместные исследования.

— Отец умер в январе, — смутился Халдан.

— Вот оно что… Жаль — он был хорошим человеком. — Старик воздел очи горе, с заметным усилием стараясь собрать разбегающиеся мысли. — Мне сказали, что-то там случилось между тобой и молодой дамой другой категории?

— Да, сэр. Она тоже знала отца.

Глядя на старика, Халдан решил, что от этого можно не скрывать своего открытия. В лучшем случае Гурлику оставалось лет десять, и его вряд ли интересует что-нибудь, кроме собственных хворей.

— Ваше имя кажется мне знакомым. Вы не преподавали в Беркли? — спросил Халдан.

— Да. Я читал курс теоретической математики.

— Тогда, вероятно, я видел ваше имя в расписании.

— Возможно. Когда мне сказали, что я буду присяжным на твоем процессе, я тут же позвонил декану Брэку. Он сообщил, что у тебя настоящий дар к математике, как теоретической, так и эмпирической. А моим самым крупным достижением в этой второй области была разработка системы выигрыша в крестики-нулики. А вот скажи-ка мне, сынок, — голос старика упал до шепота, — ты понимаешь эффект Файрватера?

Юноша едва не расплакался, услышав этот вопрос, заданный тихим, покорным голосом. Отец Халдана был слишком горд, чтобы просить о помощи. Здесь же его просил об этом человек намного старше отца. Юноша готов был обнять старика за его скромность и отвагу.

Затем Халдану пришло в голову, что старик своим вопросом проверяет глубину его знаний, чтобы убедиться, на какую работу назначить после процесса. Прекрасно, пусть попробует за этот экзамен не поставить ему высший балл.

— Да, — ответил он.

— Что вкладывал Файрватер в понятие «отрицательное время»?

— Время в сверходновременности.

— Поясните, пожалуйста! — В старом математике проснулся преподаватель: его последние слова прозвучали, как экзаменационный вопрос.

— Так называемый «временной барьер» исключает скорость, большую одновременности, поскольку одно тело не может одновременно находиться в двух разных местах. Нельзя вылететь из Нью-Йорка и оказаться часом раньше в Сан-Франциско, потому что тогда в течение шестидесяти минут вы находились бы в двух этих городах одновременно. А это невозможно.

— Когда я слушаю тебя, все кажется таким простым.

— Для понимания Файрватера интеллект не нужен, — скромно пояснил Халдан. — К его теории надо привыкнуть. Мы не приучены к такой высоте абстрактного мышления. Файрватер дает кое-какие пояснения в своем «Покорении волны времени», но многие математики до сих пор не понимают его теории.

— Но как он сумел воплотить абстрактную теорию в механических машинах? Как действуют двигатели кораблей, летающих на Ад? Объясните, юноша.

— Корабли не имеют ничего общего с его теорией, — объяснил Халдан. — В основе принципа кораблей лежит третий закон Ньютона, гласящий, что каждому действию сопутствует противодействие. Файрватер сконструировал двигатель, в котором лазерные лучи, фокусируясь в одной точке, отражаются и толкают корабль вперед. Используемые некогда реактивные двигатели основывались на том же принципе.

— Кто бы мог подумать! Значит, ничего нового. И все равно, я хотел бы пожить хоть несколько лет и посмотреть, каким будет следующее открытие.

— Если бы я был ясновидцем… — начал Халдан, но вдруг в сознании вспыхнул предупреждающий сигнал.

Он чуть не упомянул об идее, северным сиянием озарившей недавно его скованный ледяным панцирем разум, а ведь он имел дело не просто с математиком, но с одним из своих судей.

Странное дело, старик вовсе не торопил его с ответом. Вместо этого он обратил свои выцветшие, слезящиеся глаза к окну и почесался смешным старческим жестом, за который его трудно было осуждать. Худые, жилистые руки, вяло снующие где-то в области подбрюшья, возбуждали в Халдане жалость. Если уж этот старый профессор пытается надуть студента, то Халдан был собственной бабушкой!

— Последнее время меня все больше мучают почки. На этом свете я долго не задержусь, а так хотелось бы знать, каким будет следующее открытие.

Он так неуверенно балансировал на пороге вечности, что Халдан испугался за него. И все же внутри обтянутого сухой, как пергамент, кожей черепа теплилось любопытство то ли ребенка, то ли математика.

— Предсказатель из меня никудышный, сэр, но, может быть, удастся преодолеть скорость света. Нельзя оказаться в Сан-Франциско до того, как вы покинете Нью-Йорк, но прибыть туда почти одновременно можно.

— Люди всегда куда-то торопятся… Сынок, мне еще надо справиться, как ты относишься к людям и где желал бы работать — в коллективе или самостоятельно, но пора идти. Если тебе не повезет на суде, ты решил, какую работу изберешь?

— Я не имею ничего против малых групп и охотно поработал бы с лазерами.

— Ах да, ты же прагматик. Я запомню это… Ну не буду отнимать у тебя время. Пойду. — Он медленно оторвался от стула и подал Халдану руку. — Очень любезно с твоей стороны было пригласить меня. Разговор с тобой доставил мне немалое удовольствие. Не подскажешь, где здесь туалет, Сынок?

Халдан проводил старика до двери и показал туалет по другую сторону коридора. Гурлик поспешно засеменил туда, но обернулся напоследок и крикнул:

— Передай от меня привет отцу!

Юноша вернулся в камеру, опечаленный видом опустошений, которые старость производит в мозгу человека — профессор даже не вспомнил, что Халдан находится здесь в качестве узника; извинялся за то, что отнял время и просил передать привет человеку, умершему три месяца назад.

Меланхолия оставила его, когда в камеру вошел второй присяжный.

Отец Келли-XX носил неправдоподобный династический номер — результат беспощадной внутрицерковной борьбы за власть между Иудеями и Ирландцами. Некоторые представители ирландского духовенства, без всяких на то оснований, провозгласили основателями своих династий предков-монахов, живших за много лет до Голода. В ответ Иудеи объявили себя продолжателями родов, истоки которых лежали во времена Христа. Отец Келли, по-видимому, решил начать отсчет своей династии от предка-друида.

Неправдоподобный номер отца Келли прекрасно гармонировал с его внешностью. Это был мужчина невероятной красоты и стати — высокий, плечистый, длинная, черная сутана сидела на нем как влитая. Черные с отливом волосы и брови контрастировали с идеальной белизной воротничка. Тонкий с горбинкой нос выглядел таким аристократичным, что юношу не удивило бы, начни эти ноздри слегка подрагивать. У священника были тонкие губы, квадратный подбородок, надвое разделенный ямочкой, и безупречно белая кожа, которая любому другому человеку придала бы нездоровый вид, а у отца Келли прекрасно сочеталась с темными пронизывающими глазами. Эти глубоко посаженные глаза были такими черными, что терялась граница между зрачками и радужной оболочкой. Они горели, как глаза фанатика или гипнотизера, притягивая и отталкивая одновременно.

Трудно было решить, какая часть этой красоты представляет наибольшую ценность, но профиль священника воистину выглядел, как творение великого мастера, годами оттачивавшего линию губ и носа.

Халдан узнал своего гостя. Он не раз видел его по телевизору во время торжественных похорон известных артистов. Не экране тот был красив. Но в действительности его красота была просто подавляющей. Халдан даже пожалел о том, что у него такая маленькая камера.

Отец Келли представился, обаятельно улыбнулся и с несколько чрезмерной фамильярностью божьего слуги, разыгрывающего светского человека, спросил:

— Сын мой, мне сказали, что ты потерял голову из-за некой девушки?

— Да, святой отец.

— Это постигло Адама. Не спасся и ты. Может постигнуть и меня.

Он сделал Халдану знак сесть, а сам подошел к окну. Окно выходило в глухой двор. Флексон, подходя к решетке, смотрел прямо перед собой, духовник же поднял лицо, словно пил солнечный свет,

— Да, сын мой, может быть, это подстерегало и нашего Спасителя, ведь он был окружен женщинами, о которых нельзя сказать, что главным их достоинством была добродетель.

Для священника, его суждения были довольно смелыми, но духовник хотел дать понять, что он «свой парень». Халдан почувствовал себя уверенней. Он предпочитал священников, старающихся выглядеть своими парнями, хотя иногда те перегибали палку.

— Раз вы упомянули об этом, святой отец, мне кажется, Христос должен был нравиться женщинам.

Неожиданно отец Келли отвернулся от окна и уперся сверлящим взглядом в юношу, чуть не пригвоздив того к стенке.

— Сын мой, раскаиваешься ли ты в содеянном грехе?

Тон этого неожиданного сурового вопроса так сильно отличался от прежнего фамильярного тона священника, что совершенно сбил Халдана с толку, а слово «грех», словно удар хлыста, перечеркнуло зарождавшуюся симпатию.

— Святой отец, безусловно я раскаиваюсь… но…

— Что «но», сын мой?

— Но я не думал, что мой поступок является грехом. Мне казалось, это только гражданское преступление.

На лице священника появилась снисходительная улыбка.

— Конечно, ты бы и не усмотрел в этом греха. Человек даже перед собой не хочет признаться в том, что грешен.

Чуть повернув голову, он скосил глаза в сторону двери. Халдан догадался, что священнику не дает покоя собственная красота. К окну он подходил только затем, чтобы юноша мог получше рассмотреть, а теперь выставлял напоказ свой профиль.

Священник снова взглянул на Халдана, но на этот раз лицо его приобрело иное выражение. Взгляд сделался возвышенным; во время разговора он сурово сжимал губы.

— Только особа духовного сана может расценивать: грех это или нет. Твоя нива — математика, а моя — нравственность. И я говорю тебе прямо, сын мой, похоть — это грех.

— Простите, святой отец — начал Халдан, тоже решительно сжимая зубы. — Я близко познакомился с похотью в домах терпимости, финансируемых государством, и, смею вас заверить, мои отношения с Хиликс имели столько же общего с этими визитами, сколько истинная святость с безбожием.

— Ты не ведаешь, что говоришь, — гневно возвысил голос священник. — Ваша связь была похотливой, следовательно, греховной. Мы грешим, обижая того, кого обидеть вовсе не хотели. Ты причинил зло себе, этой девушке и государству. Согрешил втройне. Да, ты согрешил, сын мой! И теперь всю жизнь будешь искупать свой грех. Будешь ли ты прощен, зависит от тебя. Матерь Божья не хочет, чтобы тебя постигла кара. Она хочет простить тебя. Но о прощении не может быть и речи, пока ты не осознаешь, что грешен.

Странный огонь зажегся в глазах Келли. Страстный, то еле слышный, то поднимающийся до небес голос заполнил все углы камеры. Умолкнув, святой отец вновь повернул голову, демонстрируя профиль.

— Простите, святой отец, но меня наказывает не Церковь, а государство.

— Сын мой, девиз нашего государства: «э трибус унум», то есть — тройной союз. Церковь входит в состав государства.

— Значит, Церковь согрешит против меня, если государство меня покарает.

— Сын мой, грех совершается, когда зло причиняется тому, кто его не заслуживает. Государство же хочет, чтобы тебя постигла кара.

— Да ведь вы только что говорили, что Матерь Божья не хочет, чтобы меня постигла кара!

— Я имел в виду деву Марию, сын мой.

Софистика Келли в сочетании с его самовлюбленностью раздражали Халдана. Он помнил наставления Флексона о смирении, но Келли — это воплощенная набожность, был настолько занят собой, что его совершенно не интересовало, как себя ведет собеседник.

Халдан не мог удержаться, чтобы не поупражняться в софистике со священником. Покорным тоном и с истинным смирением он проговорил:

— Святой отец, Христос учил нас любить ближнего. Я люблю Хиликс, а Церковь собирается наказать меня за любовь?

Отец Келли вытащил из кармана сутаны плоский портсигар. Приблизившись к Халдану, он протянул ему сигареты, но тот отказался, отчасти из опасения, что опять прикурит сигарету не с той стороны. Тогда духовник закурил сам и вернулся на прежнее место.

Склонив голову, священник раздумывал над вопросом, но улыбка превосходства, игравшая на его губах, ясно свидетельствовала, что святой отец размышляет не над существом вопроса, а всего лишь подбирает слова, которыми опровергнет аргументы наивного математика.

Халдан и сам размышлял некоторое время. Его мало занимала этика этого нравственного эксперимента. Однако священник возбуждал в нем научный интерес: Юноша желал узнать, каков механизм мысленного процесса у духовника. Халдану не давала покоя мысль о том, что, возможно, Келли действительно обрел свое признание, но из-за иных даров, которыми бог так щедро наделил его, не замечает этого.

Священник поднял голову и, выпустив дым ноздрей, проговорил:

— Сын мой, когда Христос сказал: «Возлюби ближнего своего», он имел в виду следующее; мы должны любить своих ближних, уважая их гражданские права. Пытаясь увеличить численность нашей и без того перенаселенной планеты еще одним незапланированным гражданином, ты не любишь меня. Иисус сказал: «Возлюби ближнего своего», а не «Займись любовью с ближним своим».

Дальше состязаться в софистике не имело смысла. Отец Келли не имел себе равных ни на Земле, ни на небе. Дразня его, Халдан чуть было не навлек на себя неприятности: человек, способный на такие крутые повороты, мог в защиту нравственности назвать его вероотступником или даже антихристом, и тогда у Халдана на суде не оставалось никаких шансов.

Он смиренно поднял свои серые глаза и наткнулся на черные, как уголь, зрачки священника.

— Спасибо, святой отец, что вы так прекрасно указали мне на мои заблуждения.

Бич божий в одну секунду превратился в доброго пастыря и милостиво взглянул на свою овечку.

— Преклоним колени, сын мой, и помолимся.

Они опустились на колени и начали молиться. Хотя эта церемония продолжалась недолго, священник во время ее изменился неузнаваемо. Когда отец Келли-XXXX появился в камере, он был улыбающимся, симпатичным и энергичным мужчиной. Выходя, он представлял собой торжественную процессию из одного человека.

Третьим собеседником Халдана был Брандт — социолог.

— Это не отец Келли только что вышел от вас?

— Да, сэр.

— Велика мудрость нашего государства! Вы обвиняетесь в совращении девушки другой категории, и вам предоставляют лучшего эксперта по этому вопросу.

— Вы его знаете?

— Я жил в его приходе. Пришлось быстренько собираться и увозить оттуда жену. Надеюсь, я не опоздал.

Внезапно Брандт перестал шутить. Теперь он выглядел явно озабоченным положением юноши, а тот, измученный театральными приемами священника, с облегчением прислушивался к искренним словам социолога.

— Халдан, вы оказались в прескверной ситуации. Что за легкомысленность, так глупо попасться! Общество возлагало на вас столько надежд. Студент с такими способностями… Вот и дождались!

Во всем этом для меня много непонятного. Например, я совершенно не понимаю, как вы могли допустить оплодотворение. Если бы не это, при моем содействии все закончилось бы выговором… К тому же публичный дом вашего университета считается лучшим в стране!

Я конфиденциально разговаривал с Белли. Она была вне себя от ярости и совершенно растеряна. Она призналась, что вы были в ее заведении желанным гостем. Другие студенты — любители в сравнении с вами. Как вас угораздило связаться со специалисткой другой категории, да в придачу поэтессой?

— Она помогала мне в исследованиях.

— В исследованиях? Что же вы изучали — копуляционные ритмы поэтесс?

— Что вы, моя работа была куда более прозаичной. Кратко говоря, целью моего проекта было ликвидировать категорию Хиликс.

— И она вам в этом помогала?

— Она не догадывалась о последствиях моих исследований. Вначале я помогал ей в создании поэмы о Файрватере, но нам пришлось отказаться от этого, когда мы узнали, что его биография под запретом. И тогда я уговорил Хиликс помочь мне в создании электронного Шекспира.

— Нетрудно догадаться, каким образом вы ее уговаривали… Я, конечно, не против ликвидации бесполезных категорий, но вам не приходило в голову, что вы действуете без всяких полномочий? Это мое Министерство решает вопрос о ликвидации или создании категорий.

— Вы правы, но полномочия понадобились бы только по завершении проекта, а мои исследования находились в начальной стадии. — Халдан ударил кулаком о ладонь. — Вы, наверное, подумаете, что у меня мания величия, но когда я представил бы готовый проект Министерству Социологии, он наверняка был бы одобрен. Даже если бы его отвергли, вы поддались бы под натиском Департамента Просвещения! Подача проекта, несомненно, шла бы законным путем, но я лично уведомил бы о нем кого следует.

— Скорей всего, мы действительно приняли бы ваш проект, — согласился Брандт. — У нас пять категорий, подлежащих ликвидации, и первой в этом списке значится поэзия.

Брандт в задумчивости начал тереть шею. Халдан ждал. Внезапно социолог уперся ладонями в стол и нагнулся к юноше.

— У меня к вам предложение. Я — главный присяжный. Теоретически мои функции чисто административные, но в действительности от меня многое зависит. Я предлагаю вам сделку. Буду говорить без обиняков, потому что завтра вы станете обычным рабочим и не сможете против меня свидетельствовать, понятно?

Халдан кивнул головой.

— Я готов ходатайствовать перед судом, чтобы вам было назначено минимальное наказание. Это означало бы, что вы сможете избрать для себя любую специальность, разумеется, не в составе группы специалистов. Тогда вы могли бы без помех продолжить свои исследования. Вы стали бы привилегированным пролетарием, а мы обеспечили бы вас оборудованием и материалами.

— Что от меня требуется? — напрямик спросил Халдан, невольно подхватывая откровенный тон социолога.

— Только одно. Работая над своим проектом, вы будете одновременно работать над заданием, которое я вам дам.

Халдан насторожился. Брандт держался свободно, как и раньше, но пальцы, нервно барабанящие по крышке стола, выдавали внутреннее напряжение.

— И что это за задание? — настороженно поинтересовался Халдан.

— Вы подготовите ликвидацию Министерства Математики.

— Это же мое Министерство!

— Ошибаетесь. Оно было вашим.

Стараясь сохранять спокойствие, Халдан спросил:

— Почему вы думаете, что я с этим справлюсь?

— Декан Брэк отзывался о вас, как о непревзойденном гении математики. Раз уж вы справились с литературой, с математикой не должно возникнуть особых проблем. Наши компьютеры могут решить любое математическое уравнение, но нам нужно устройство, способное преобразовывать устные команды в математические символы.

Халдан содрогнулся, услышав, чего от него хочет Брандт, но внутренний голос подсказал ему, что социолог прав. Создание кибер-конвертора было реальностью. Но почему такое предложение исходило именно от Брандта? Ведь математики наверняка знали о возможности создания такого конвертора.

И не создавали его!

— Мне это не трудно, но зачем ликвидировать Министерство? Оно вам совсем не мешает.

— Грейстоун требует возобновления полетов. Если космос будет открыт, это придаст обществу динамизм. Произойдет экспансия. Научные открытия отодвинут на задний план общественные ценности. Мы должны помешать этому.

Значит, Халдан не одинок в своих мечтах о возвращении древних, славных традиций. Конфликт вокруг космоса шел на самом высоком правительственном уровне. К сожалению, ему предлагала союз не та сторона, к которой он бы охотно примкнул.

— А что будет, если я потерплю неудачу?

— Вы будете переведены на другую работу, которую тоже выберете сами.

— А в случае удачи?

— Атакуем снова.

— Кого?

— Министерство психологии.

— Но, послушайте, — Халдан попытался выдавить из себя улыбку, — если вам удастся ликвидировать все категории, некем будет управлять, и придется ликвидировать собственное Министерство!

— Это не ваши заботы! — гневно проговорил Брандт.

— А если я откажусь?

— Вам останется надеяться только на суд. На абсолютно беспристрастный суд.

Брандт предлагал ему бессмертие — бессмертие маркиза де Сада или Файрватера-I.

На протяжении последних двухсот пятидесяти лет подобные предложения наверняка делались сотням математиков, и лишь один его принял. Халдан мог либо выбрать бессмертие, либо умереть бесславно, как те, но с честью. Существовал и третий вариант, о котором Брандт не знал. В случае удачи, ликвидация ожидала бы самих социологов. Юноша готов был принести в жертву свою жизнь, но не собирался содействовать ликвидации Министерства Математики — тем более что министром был Грейстоун.

— Ничего не выйдет, сэр. Я не Файрватер-I и не буду создавать еще одного Папу.

Брандт поднялся и вышел не попрощавшись.

За ленчем Халдан оценивал и взвешивал свои беседы с присяжными.

Флексон готовил его долго и тщательно. Халдан ожидал серии молниеносных, хитро сформулированных вопросов, которые должны были вытащить на свет его безбожное., атавистические и антиобщественные взгляды. Вместо этого он провел корявую, отрывочную беседу со старым склеротичным педагогом, выслушал тираду религиозного фанатика и отверг предложение коррумпированного социолога.

Флексон ошибся только в одном. Социолог вовсе не тратил время на пустые слова: он сразу перешел к делу и предложил сделку.

Халдан пришел к выводу, что неплохо сыграл прилежного студента, который случайно сбился с пути. Правда, никто из присяжных особо им не интересовался. У них хватало собственных забот.

Сейчас он многого ожидал от психолога и действительно не ошибся.

Глэндис-VI, четвертый собеседник Халдана, происходил из династии, уходящей своими корнями в те времена, когда впервые была проведена генетическая селекция. Это был застенчивый блондин, едва ли старше самого Халдана. Он явно чувствовал себя неловко из-за своего положения и относился к Халдану с уважением.

Пожав руку заключенного, Глэндис развернул стул, сел на него верхом, сложил руки на спинке и окинул камеру взглядом.

— Психолог должен проникнуть в душу собеседника… Кажется, я понимаю, как вы здесь себя чувствуете.

— Благодарю. Мне очень тяжело. Не знаю, существенно ли это, но однажды меня уже изучал психолог.

— Вас подвергали психоанализу?

— Да, когда мне было шесть или семь лет… Халдан рассказал случай с цветами на окне.

— Это проливает свет на историю с микрофоном. Меня она беспокоила гораздо больше, чем ваша связь с Хиликс. Что касается девушки, то я вас прекрасно понимаю. Она очень мила. Выражаясь студенческим жаргоном — «легкий шприц».

Халдану, специально не изучавшему студенческий жаргон, комплимент Глэндиса показался сомнительным, но в замечании психолога его привлекло нечто иное. Флексон сообщил, что девушку не будут допрашивать.

— Вы виделись с Хиликс?

— Да. Я в присяжных первый раз и имел глупость пойти к ней, даже не поинтересовавшись, разрешено ли это. Она не сказала ничего, что могло бы повредить вам. Все время болтала о Фрейде, а я слушал развесив уши. Очень начитанная девушка. Знает больше его работ, чем я. Призналась, что черпает утешение в стихах Элизабет Браунинг. Повествование о бедах другой женщины действует на нее успокаивающе.

Халдан встрепенулся, услышав эту предназначенную ему весточку от Хиликс. Все, что девушка хотела сказать, содержалось в сонете «Как я люблю тебя» — это было ее наследство.

Он неожиданно почувствовал симпатию к не подозревающему о своей роли посланнику, который совсем разошелся:

— Откровенно говоря, полное облагораживание инстинктов — вещь невозможная. Когда мне было семнадцать, я испытывал странное, но тем не менее сильное влечение к забавно лепечущей разный вздор девушке. Ее называли Лола Пратт. Она повсюду таскала на руках китайского шпица. Никогда его не забуду. Флорит — так она его называла. Эта маленькая бестия меня укусила. Вы думаете, я ее пнул? Ничего подобного. Напротив, я даже научился дурацкому детскому лепету девчонки. Вы можете представить себе вашу Хиликс, лепечущей разный вздор?

— Хиликс — прекрасная девушка, но я до самых похорон не думал о ней, как о женщине.

— Неужели? — Глэндис скептически улыбнулся. — Если это правда, вас надо подвергнуть психоанализу.

— Ну, во всяком случае, не до такой степени, чтобы рисковать деклассацией.

— Вы знаете, — начал психолог, — иногда я задумываюсь, не слишком ли сурово наказание за преступления, подобные вашему. Общество могло бы установить опеку над ребенком, воспитать его, а родителей лишить права создать семью. Надо предоставить карапузу шанс. Может, у него выявятся неплохие задатки специалиста.

— Ваша идея не лишена смысла, — живо подхватил Халдан. — Почему бы просто не лишить родителей прав и не посмотреть, что выйдет из ребенка? Рождение индивидуума с конкретными психофизическими данными путем подборки партнеров с математической точки зрения невозможно, поскольку набор хромосом в одной оплодотворенной яйцеклетке может дать сто миллионов комбинаций.

— Возможно, вы правы, — согласился Глэндис, — Но у генетиков своя точка зрения на этот вопрос. Взгляните на старых Джуксов и Калликэков, на ныне здравствующих Мобил Блек. Наконец, взгляните на скаковых лошадей.

— Исключая внешнее сходство, некоторые черты могут формироваться не наследственностью, а негативным воздействием ближайшего окружения. Культура является немаловажным фактором. Возможно, величайший гений математики в данную минуту толкает тележку.

Глэндис хлопнул себя по коленке, выразив этим жестом полное удовлетворение.

— Вы совершенно правы. Мы недооцениваем влияние среды! Это вина Фрейда! Вот если бы мы послушались Павлова… Вы знаете, почему сторонники теории о влиянии среды на личность не имели никаких шансов? Потому что, когда грабители-магнаты пришли к власти, они отнесли генетику к области биологии и отдали генетиков в ведение Министерства Социологии. Если бы генетики подчинялись Министерству Психологии, все было бы по-другому.

— Лучше оставим эту проблему, — предостерег его Халдан. — Кто-нибудь может счесть ваши слова за критику государственной политики.

— Наш разговор сугубо конфиденциальный, — беспечно отмахнулся Глэндис, — а все государственные функции выполняет Министерство Социологии.

— Судя по вашим словам, вы недолюбливаете социологов?

— Как личности, они мне даже импонируют. Со многими я даже дружу. Но по классификации Крафта и Стэнфорда их группа стоит очень низко, всего на два места выше нашей, а мы стоим на пятом месте снизу.

Халдан улыбнулся такой непосредственности.

— Если у ваших категорий такие низкие показатели интеллекта, отчего они стоят так высоко в государственной иерархии?

— Да потому, что мы думаем об обществе в целом. Другие категории, словно овцы щиплющие травку в отведенном для них загоне, никогда не поднимут голову и не посмотрят, что творится по ту сторону изгороди. Вы, математики, вне своей области сущие дети. Вы не способны мыслить масштабно. Зато мы, психологи, способны. И поэтому занимаем второе по значимости место в обществе. На нас возложена исполнительная власть и ответственность за соблюдение общественных норм. Социологи стоят выше нас, но они всего лишь администраторы. Необходимость в нас не исчезнет никогда. Администраторы же, по завершении процесса, будут не нужны. Они отомрут за ненадобностью.

У Халдана родилось сомнение в оценке этого симпатичного молодого человека. Ему показался подозрительным блеск в глазах психолога.

— Ну получите вы власть, но власть над чем?

— Над идеально монолитным обществом!

Поскольку то, что они обсуждали, должно было случиться только через тысячу лет, Халдан почувствовал себя вправе возразить.

— Предположим, вам удастся создать идеальное общество, где овцы будут спокойно пастись под надзором добрых пастырей-психологов. Но есть маленькая загвоздка. Если общество будет монолитным, откуда возьмется разделение на пастырей и овец? Не будет социологов, но не будет и психологов. Выходит, психологи должны прежде всего заботиться о внутренней жизни личности, а не о власти.

Ударяя кулаком о ладонь, Халдан старался так подобрать слова, чтобы его мысли были как можно понятней для Глэндиса.

— Если ваша исполнительная власть заключается в том, чтобы снивелировать общество, как вам подсказали социологи, то вас облапошили. Вы сольетесь с толпой, а они, администраторы, останутся править.

Халдан заметил, что ему удалось разбудить в Глэндисе сомнение, и усилил нажим.

— Предметом ваших исследований должен стать человек, а не общество. Ваша обязанность служить личности и заботиться о ее гармоничном психическом развитии. Государству, где все одинаковы, будет не нужны ни шкала Крафта и Стэнфорда, ни сами ее создатели. Если нет разницы, то нечего сравнивать… Вы орудия в руках социологов и если вовремя не опомнитесь, уничтожите себя сами.

Глэндис напряженно слушал. Теперь он встал с озабоченным выражением лица и положил руку на плечо Халдана.

— Простите меня за поверхностные суждения о математиках. Я сказал так специально, так как понимал, что вы не станете откровенно говорить с присяжным. Видите ли… — Психолог убрал руку с плеча юноши и отошел. — Я справлялся о вашем показателе интеллекта и подумал, что вы сможете помочь мне разобраться.

Глэндис вернулся к стулу, сел на него, как раньше, и стиснул пальцы на спинке.

— Понимаете, главным источником нашего беспокойства действительно являются социологи. Они внедрили практику борделей, где мужчины расходуют свою жизненную энергию. Бесстыдное использование инстинкта удовлетворения, опиум для народа! Если бы закрыли дома терпимости, расстройства и неврозы полезли бы как грибы после дождя!

Только подумайте, сколько появилось бы пациентов с комплексом вины по поводу онанизма! Появилась бы масса интереснейших случаев. За последние пять лет профессиональной практики я лишь раз столкнулся с высыпанием на коже, которое можно было признать психосоматическим проявлением. Никаких язв желудка. Нет даже алкоголиков. Одни самоубийцы, Их много, но все они такие одинаковые. Бросаются из окна. Все, как один!

Глэндис уткнулся подбородком в скрещенные на спинке стула руки и мрачно уставился в пустоту. Халдану стало его жалко.

Наконец Глэндис очнулся.

— Однажды я исследовал одного старого экономиста, который за измену своему сословию был приговорен к ссылке на Ад. Он боялся, что государство получило возможность провести окончательный синтез высшей тезы и антитезы. У него была самая настоящая мания. Ни с кем еще я не беседовал так мило.

Психолог глубоко вздохнул.

— Теперь таких сумасшедших нет.

Он сокрушался еще какое-то время по поводу своего единственного разговора с подлинным безумцем, постепенно приходя в себя. Наконец он взглянул на часы.

— Мне пора, но, согласно процедуре, я должен задать ряд обязательных вопросов. Можно?..

— Давайте.

— За какую бейсбольную лигу вы болеете на чемпионатах?

— Ни за какую.

— Ваша любимая команда?

— «Ориолз» и «Нью-Йорк Метс».

— Победит ли команда вашего Университета в декабрьском турнире?

— Понятия не имею.

— Ваш любимый вид спорта?

— Дзюдо.

— Что бы вы предпочли: почитать книгу или пойти с товарищами в кегельбан?

Халдан легко ударил кулаком о ладонь.

— Даже не знаю. Трудный выбор. Смотря какая книга и какие товарищи.

— Вы любили отца больше, чем мать?

— Да.

Глэндис поднял брови.

— Вы произнесли это очень уверенно.

— О матери у меня очень смутные воспоминания. Я же рассказывал.

— Ах, да. Действительно. У Министерства Психологии больше вопросов нет.

Глэндис поднялся и подал Халдану руку.

— Я очень доволен нашим разговором. То, что вы сказали, дает пищу для размышлений… Кстати, надеюсь, адвокат сообщил вам, что будущая работа будет зависеть от приговора? Это, конечно, не мое дело, но мне просто интересно, чем бы вы хотели заняться?

— Трудно так сразу ответить. Откровенно говоря, я очень всем этим потрясен. Хочу избавиться от угрызений совести и взяться за самую тяжелую и неблагодарную работу. Может, сгожусь как механик на одном из кораблей скорби.

— Да, хуже придумать невозможно! Можно подумать, вы на самом деле сошли с ума. Ну что ж, я учту ваши пожелания в своих рекомендациях… Желаю удачи, Халдан! До свидания в суде.

Вечером того же дня Флексон внимательно выслушал доклад Халдана. Его не удивило предложение Брандта.

— Этого следовало ожидать, — заявил он. — Противоборство между министерствами растет. Он сделал вам предложение, но не угрожал последствиями в случае отказа. У вас был шанс избежать ответственности, но вы не воспользовались им. Дело ваше. Не исключено, что он только проверял, способны ли вы предать собственное Министерство. Если так, вы дали правильный ответ, потому что верность собственному Министерству — лучшее доказательство лояльности.

Больше других меня беспокоит Глэндис. Психологи способны где угодно отыскать преступные склонности, а то, что вы нашли общий язык, еще ни о чем не говорит. Прояви он враждебность, разговор бы не состоялся, и ему немногое удалось бы узнать о вашей личности. Возможно, вы напрасно упомянули о работе на корабле. Тут я ничего не могу сказать определенно.

Так или иначе, дело сделано. Если вам удалось справиться с присяжными, то с судьей я как-нибудь справлюсь сам… Постарайтесь хорошенько выспаться. Увидимся завтра в суде. Моя речь станет блестящим образцом защиты. Вы тоже получите право на последнее слово, но только после прокурора. На всякий случай попытайтесь взять себя в руки, хотя я понимаю, как трудно не нервничать в подобной ситуации. Что касается приговора, я оптимист.

Странно, но Халдан заснул сразу и крепко спал до самого утра. Проснулся он от неясного воспоминания, явившегося откуда-то из глубин подсознания.

Юноша вспомнил, где встречал имя Гурлика. Старик никогда не фигурировал в расписании университетских занятий. Зато его имя упоминалось в книге, посвященной механике Файрватера, как имя одного из пятнадцати мировых светил, свободно разбирающихся в теории одновременности.

Человек, которого Халдан принял за склеротичного старца, был гениальным математиком.

Глава девятая

Моросил мелкий дождь, когда полицейская машина, везшая Халдана, влилась в поток транспорта, огибавший Площадь Кивик. На скамейках вокруг площади сидели съежившиеся люди, похожие на промокших кур. Юноша позавидовал их свободе сидеть под дождем.

С площади открывался вид на стройное, воздушное здание суда с изящными колоннами из розового мрамора. Из аллеи, куда свернула машина, оно напоминало огромный мавзолей — узкая щель у самого фундамента была единственным входом для узников.

Флексон ждал в коридоре и сразу подошел к Халдану.

— Готовя речь защиты, я последовал вашему примеру и обратился за помощью к древним. Мне удалось объединить защиту Леопольда и Лоэба с защитой Уоррена Гастингса и обосновать все цитатами из речи Линкольна в Иоганёсбурге. Если вам удалось расположить к себе присяжных, моя речь наверняка расположит к вам судью.

Халдан не разделял энтузиазма адвоката, его сильно беспокоил Гурлик. Если старик действительно только разыгрывал беспомощного склеротика, он на сто очков переиграл Халдана и наверняка видел юношу насквозь.

Большинство в зале суда составляли специалисты от журналистской братии. Генрих тоже был здесь, и когда Халдан проходил между рядами, подал ему костлявую руку и пожелал удачи.

— Это ваш друг?

— Не совсем, скорей сочувствующий. Работает в «Обсервер».

— Его газета посвятила вам три статьи, и во всех трех вы выглядите наилучшим образом.

— Он хочет хоть немного подсластить мои горькие минуты. Пол зала суда спускался к судейскому столу, над которым красовался девиз: «Бог есть Справедливость». На стенах справа и слева располагались телевизионный камеры — заседание суда должно было транслироваться в прямом эфире.

Двое полицейских, охранявших Халдана, остались позади, а Флексон проводил юношу к скамье подсудимых.

— Прокурор — вон тот похожий на стервятника тип за столиком слева от нас. Его зовут Франц-III. Конечно, он сразу начнет сгущать краски, чтобы нейтрализовать статьи в «Обсервер», но это дохлый номер, поскольку прокурор лицо пристрастное. Сначала он представит обвинительный материал: показания Малькольма, магнитофонную пленку, справку о беременности и под конец, для большего эффекта, поврежденный микрофон. Я оглашу ваше признание своей вины и просьбу о снисхождении. Затем я произнесу речь, а вы должны внимательно слушать.

Обвинение в преступлении против общества не рассматривается присяжными в зале суда. Свои выводы они представляют прокурору и суду в письменном виде. После меня слово возьмет обвинитель, однако он может и не воспользоваться своим правом голоса. Если он все же выступит, последнее слово будет за вами. Вы можете выступить сами, ответить через меня или письменно. Письменно лучше отвечать только в особо запутанных случаях, подробное изложение может утомить судью и повредить делу…

Судья у нас Мэлок. Он любит вздремнуть во время заседаний. Если не заснет во время моего выступления, половина выигрыша у нас в кармане.

Не успел адвокат закончить свои наставления, Халдан заметил, как Франц вытягивает длинную шею, поднимается и направляется в их сторону. Прокурор приблизился к Флексону и, широко улыбнувшись, сказал:

— Господин защитник, я был бы вам весьма признателен, если вы ограничите свое выступление тремя минутами. Сегодня у меня важная встреча.

— Не беспокойтесь, — заверил его Флексон. — Я приложу все силы, чтобы вы не опоздали на первый заезд.

И пока оба юриста обсуждали шансы одной из лошадей, выступающих в третьем заезде на ипподроме в Бей Мидоуз, в зале суда появился Брандт и занял место на скамье присяжных. Гурлик и отец Келли уже были здесь. Математик мирно дремал в уголке, а священник сидел рядом с ним. Не хватало только Глэндиса.

— Я вижу, вас, юристов, сам процесс не очень занимает, — с раздражением заметил Халдан, как только Франц вернулся к своему столу.

— А зачем нам волноваться? Ведь не с нас здесь сдирают шкуру, — улыбнулся Флексон, однако, уловив раздражение юноши, тут же добавил:

— Мы, конечно, понимаем серьезность ситуации, но судебная процедура складывается также из ряда уступок, и расположение прокурора нам не помешает… Ого, а вот это мне совсем не нравится!

Озабоченность Флексона вызвало появление Глэндиса. Психолог вошел в зал через двери, находящиеся позади судейского стола, и кивком головы приветствовал остальных присяжных.

— Что случилось? — спросил Халдан.

— Глэндис был в комнате заседателей. Надеюсь, он ходил туда только затем, чтобы разбудить Мэлока.

— Ну а что, если он даже говорил с ним?

— Не знаю, но это уже отступление от нормы. Правда, он мог обратиться к судье за разъяснением какого-нибудь пункта…

— Ничего удивительного, — облегченно вздохнул Халдан. — Он первый раз в присяжных.

— Это он вам так сказал?

— Да.

— Вранье, — резко заявил Флексон. — Его часто назначают присяжным, как лучшего эксперта по криминальным отклонениям.

Юноша почувствовал на спине липкий холодок.

— Но специалист не должен лгать — это дело чести!

— Правда всегда относительна. Если кто-то лжет в государственных интересах, его ложь всегда будет правдой в глазах государства.

— Этому учат в юридических институтах?

— Не в таких выражениях, но дают это понять. К тому же ведь и мы с вами воспользовались подобным приемом, чтобы перетянуть на свою сторону присяжных.

«Это правда, — подумал Халдан, — но мы не опускались до вранья Просто выделили некоторые события и умолчали о некоторых выводах, но ни разу не извратили фактов. Глэндис же откровенно лгал, а Гурлик сделал это окольно».

Размышления Халдана прервал приход чиновника, на плече которого была эмблема судебного исполнителя. Он появился из комнаты заседателей, взял в руки молоток и три раза ударил им по крышке стола.

— Прошу встать. Суд идет. Именем Союза Северной Америки и Мирового Сообщества суд пятнадцатого округа префектуры Калифорния рассматривает дело граждан Планеты Земля против Халдана-IV, М-5,138270, 3\10\46, обвиняемого в незаконном преднамеренном оплодотворении Хиликс Г-7, 148361, 13\15\47. Председатель суда — Мэлок-III. Судебное заседание объявляется открытым.

Из комнаты заседателей вышел Мэлок — седой, облаченный в черную мантию. Его настороженный взгляд скользнул по залу, на секунду задержавшись на Халдане. Юноша почувствовал, что старик вряд ли заснет на сегодняшнем заседании.

Как только судья занял свое место, принялась рассаживаться и публика.

Мэлок попросил прокурора представить обвинительный материал.

Франц усталым голосом зачитал показания Малькольма, который сообщал, что подозревает об имеющем место в квартире его родителей нелегальном сожительстве. Затем Франц сообщил адрес квартиры и попросил приобщить показания к обвинительному акту, как вещественное доказательство номер один, отметив, что следствие подтвердило показания свидетеля.

Медицинское заключение о беременности Хиликс было оглашено как вещественное доказательство номер два.

Халдан отрешенно слушал до той минуты, когда Франц представил вещественное доказательство номер три: магнитофонную ленту с записью его разговора с Хиликс.

То ли прокурор сделал это умышленно, то ли виноват был разлаженный механизм магнитофона, но запись была воспроизведена в замедленном темпе, в результате чего голоса влюбленных звучали без нервного напряжения. Казалось, юноша задумывается над каждым словом, решая, как избежать последствий возникшей ситуации.

Халдана охватило бешенство, но он успокоился, услышав облегченный вздох Флексона, шепнувшего с удивлением:

— Глэндис на нашей стороне, прокурор даже не представил в качестве вещественного доказательства микрофон.

Затем до него донесся преисполненный достоинства голос судьи:

— Вещественные доказательства, представленные обвинением, приняты. Обвиняемый признает предъявленное ему обвинение?

— Да, ваша честь, — поднявшись, подтвердил Флексон.

— Защита будет представлять суду смягчающие обстоятельства?

— Да, ваша честь.

— Предоставляю слово защите.

Флексон встал в центре возвышения, повернувшись одним боком к судье, а другим — к скамье присяжных, и начал свою речь:

— Ваша честь, господа присяжные…

Поначалу речь защитника была неровной и сдержанной, как будто он с трудом подбирал слова. Флексон рассказал о первой, случайной встрече в Пойнт-Со, о стечении обстоятельств, благодаря которому Халдан вновь увидел девушку, на этот раз в доме своего отца, весьма уважаемого члена Министерства. Голос защитника набирал силу и наконец стал напоминать греческий хор в единственном лице, сплетая неотвратимость рока с жизненными нитями Хиликс и Халдана

Теперь голос звучал убежденно и сильно, рисуя перед слушателем портрет бесхитростного, невинного юноши, невольно втянутого водоворотом человеческих слабостей: юноша боролся и упирался, но, когда протянул руку, ища спасения и помощи, получил страшный удар.

— «Преднамеренно» — говорите вы? — Голос Флексона, дышащий неподдельным негодованием, прокатился по залу громовым раскатом и упал до еле слышного шепота — Не более преднамеренно, ваша честь, чем луч утреннего солнца, упавший на каплю росы, украсившую лепесток розы.

Халдану показалось, что речь защитника местами излишне восторженна, но тот добивался симпатии не слишком взыскательной публики и цели своей достиг. Разрозненные щелчки пишущих машинок слились в легкий непрерывный стрекот.

Флексон, ободренный этим звуком, вознес свою старательно приготовленную речь к высотам риторики, совершенно покорив публику. Чтобы представить Халдана в самом выгодном свете, один адвокат сделал больше, чем все Генрихи в мире.

Правда, образ мыслей юноши несколько отличался от образа мыслей толпы, и он, не переставая восторгаться адвокатом, хотел бы услышать мене красочные, но более веские аргументы. Однако времена Кларенса Дэрроу минули безвозвратно, а Флексон, несомненно, заслуживал всяческой похвалы. Какова бы ни была дальнейшая судьба основанной им династии, этот специалист первого поколения был достоин государственной награды.

Лишь одного человека во всем зале не растрогала речь Флексона — это был Франц. Он читал какой-то документ и поднял голову только тогда, когда бурные овации, успокоенные стуком председательского молотка, возвестили о конце выступления защитника.

Халдан знал, что аплодисменты ничего не решают для суда, но если реакция публики отражала хоть малую толику чувств судьи, то за приговор можно было не беспокоиться.

— Даю слово обвинению.

Франц поднялся.

— Ваша честь, на основании материала, предоставленного суду скамьей присяжных, я вношу предложение отклонить обвинение в незаконном оплодотворении.

Радость Халдана улетучилась, как только он увидел, что адвокат с явной тревогой смотрит на прокурора.

— Разве это плохо?

— Что скажет защита? — спросил Мэлок.

Защита в этот момент была занята беседой.

— Может быть, и хорошо. Но это очень необычное предложение, совершенно не в духе Франца. Это еще тот хитрец! Наверное, нашел что-нибудь в медицинском заключении.

— Но ведь он сослался на материал, предоставленный скамьей присяжных, — заметил Халдан.

— Все верно. Но Глэндис виделся с девушкой. Он мог дополнить медицинское заключение, на что, как психолог, имеет полное право. Если он обнаружил у нее неудержимое либидо, то мог приобщить его к своему сопроводительному материалу.

— Защита, проснитесь! — Мэлок начал выходить из себя.

Халдан вздрогнул, когда до него дошел смысл слов защитника, и его тревога усилилась, как только он вспомнил, что Глэндис называл Хиликс хитрой штучкой. Высказывал ли юный член Министерства только предположение, или у него уже тогда были какие-то сведения?

Флексон поднялся.

— Ваша честь, прошу дать мне пять минут для пояснения обвиняемому буквы закона.

— Что скажет обвинение? — осведомился Мэлок.

Флексон повернулся так, чтобы его знак не видел судья, и показал прокурору один палец на левой руке и четыре на правой. Халдан быстро расшифровал этот знак: если Франц согласится, он успеет на первый заезд, а если нет, Флексон нарочно будет тянуть время, и прокурор не успеет даже на четвертый.

— Обвинение не возражает, — недовольно буркнул Франц. Флексон занял свое место и принялся быстро делать заметки в блокноте.

— С юридической стороны дело обстоит так: если прокурору известно, что девушка нимфоманка, а я не заявлю протест, вы свободны. Тогда прокурор снимет обвинение против вас и возьмется за девчонку…

— Хиликс не нимфоманка!

— …но если я не заявлю протест, а девушка окажется провокатором, то вам конец. Франц предъявит обвинение в государственной измене…

— Хиликс не может быть провокатором!

— …а я не смогу ознакомиться с материалом, представленным скамьей присяжных, поскольку не заявил протест, когда прокурор в первый раз сослался на дополнительную информацию. Тогда легче найти на Аду огонь, чем доказать, что вы пали жертвой провокации. Полиция никогда добровольно не признается в тайном сговоре.

— Хиликс не нимфоманка и не провокатор!

— Еще бы! На этом и основывается хитрость Франца Он понимает, что нам известно о том, что Хиликс не может одновременно быть нимфоманкой и агентом полиции. Тогда полиция не выпустила бы ее из участка.

Но если я заявляю протест, а она нимфоманка, с вами все кончено! Вас ожидает самый суровый приговор: ссылка на Плутон, так как ваши с ней приговоры взаимосвязаны, а девушка, как нимфоманка, отправится туда первой же ракетой. Вы будете невиновны, но избежать приговора будет невозможно, раз мы заявили протест, когда Франц собирался отклонить обвинение.

— Я был бы невиновен? — спросил Халдан, совершенно запутавшись в дебрях закона.

— Обстоятельства, исключающие вину. Закон гласит: когда нимфоманка, или, как мы говорим, «закоренелая распутница», наметит себе очередную жертву, пусть даже это здоровый мужчина, способный отличить добро от зла, его участь предрешена. — Но почему Плутон? Почему государство не пошлет туда обыкновенных проституток?

— Проститутки психически ломаются в каторжных колониях. Клиенты там — озверевшие, грязные, развращенные дегенераты — как раз подходящие партнеры для нимфоманок.

— Плутон не место для восемнадцатилетней девушки!

— Вы правы, — согласился Флексон, — разве что ей нравятся озверевшие и вонючие извращенцы, но она не моя клиентка.

— Если меня сошлют на Плутон, я смогу с ней видеться?

— Раз в неделю и не больше пяти минут, но вам пришлось бы выстаивать длинную очередь… Если я не заявлю протест, а прокурор предъявит обвинение в государственной измене, мы, конечно, сможем защититься. Согласно кодексу нарушение генетических законов само по себе не свидетельствует об измене. Нельзя исключить, что вы с девушкой переступили законы в личных целях, вовсе не стремясь к свержению государственного строя. По понятным причинам вы даже не выходили вместе из квартиры, так что вообще трудно говорить о подрывной деятельности.

Халдан задумался. Он знал, что Хиликс много читает. Для девушки, отлично знакомой с работами Фрейда, юридические учебники были бы развлекательной литературой. Она могла изучить законы настолько, что из любви к Халдану симулировала нимфоманию, желая спасти его от наказания. Он не мог принять такую жертву.

— Заявляйте протест.

— Дайте закончить… Если я не заявлю протест, а вы пали жертвой провокации, нам конец. Вас даже не подвергнут стерилизации, просто отправят на Ад… Как говорят студенты-юристы, зачем стерилизовать труп… С одной стороны, я готов принять версию о нимфомании, грех не использовать такой шанс, хотя, если я ошибусь и девушка окажется полицейским агентом, можно считать — провокация ей удалась.

С другой стороны, многое говорит за то, что она действительно агент полиции, значит, надо немедленно заявлять протест, иначе я так никогда и не ознакомлюсь с материалами присяжных.

Флексон никак не мог принять решение.

— Она может оказаться и нимфоманкой, слишком уж быстро забеременела. Это свидетельствует о любовной лихорадке, бурном стремлении удовлетворить страсть. Однако, читая ваши заметки, я пришел к выводу, что вами занимался мастер своего дела, а это в свою очередь говорит о том, что вы пали жертвой полицейской провокации. Кроме того, мне известно, что она лгала вам, но это не доказывает ни наличия нимфомании, ни сотрудничества с полицией.

— Вы хотите уверить меня, что Хиликс обманщица?

— Нет. Просто пытаюсь найти истину. Даже на основании тысячи правдивых ответов я не назову никого честным человеком, а вот одного случая лжи достаточно, чтобы до конца жизни слыть обманщиком. Вы мой клиент, и скажу честно: при всех своих недостатках вы немножечко наивно честны. Поэтому я никогда не назвал бы вас лжецом.

— Я что-то не понимаю, куда вы клоните.

— Разбирая ваши записи, я сходил в библиотеку и заглянул в «Полное собрание стихотворений Файрватера-I». Девушка сказала правду о том стихотворении из четырех строчек с длинным названием, а вот «Плач звездного скитальца, вынужденного остаться на Земле» я спокойно нашел на четвертой странице этой книги.

— Может, в ее экземпляре не хватало страницы?

— Поэтесса, к тому же много читающая, должна об этом знать. «Плач…» встречается во всех антологиях, которые есть в публичной библиотеке.

Однако наше время истекает, Решение зависит от вас. Если мы заявляем протест, а Хиликс нимфоманка, нам конец. Если мы не заявляем протеста, а Хиликс провокатор, нам опять конец… Ну так что? Нимфоманка или провокатор?

Халдан, ошеломленный замысловатостью закона и пораженный аналитическим мышлением Флексона, попросил:

— Нельзя требовать, чтобы мужчина принимал подобное решение в отношении женщины, которую любит… Вы мой защитник. Киньте жребий сами!

— Лично я не прочь познакомиться с материалами присяжных, — пробурчал Флексон, поднимаясь со своего места. — Ваша честь, я заявляю протест, поскольку господин прокурор основывает свои выводы на неизвестном обвинительном материале.

— Протест принят.

— Ваша честь, снимет ли защита свой протест, если материал присяжных будет ей предоставлен?

— Что скажет защита?

— Защита снимет протест.

Халдан увидел улыбку, озарившую лицо отца Келли, сидевшего сразу за Францем. Священник чуть заметно повернул голову, и юноша догадался, что он ждет, когда на него направят камеры. Мягкий свет в глазах Келли убедил Халдана, что Хиликс не нимфоманка.

— Заявление принято… Суд удаляется на получасовой перерыв для ознакомления защиты с докладами присяжных.

— Думаю, мы сделали правильный выбор, — сказал Флексон. — Надо всегда требовать доказательств, чтобы не промахнуться. Мне еще раньше следовало догадаться, что вы распознали бы нимфоманку.

Защитник встал и направился в комнату заседателей, а по бокам юноши встали полицейские.

Халдан никак не мог поверить, что его Хиликс была полицейским провокатором. От одной этой мысли ему делалось плохо.

Однако он не должен был выказывать своих чувств. Опыт и логика научили его, что никогда нельзя знать, кто и чем занимается. Флексон занимался адвокатурой.

Халдан сконцентрировал внимание на секундной стрелке часов, висящих справа от судьи, и следил, как она лениво, круг за кругом, отмеряет время. Наконец в зале послышался шум возвращающейся публики, а из комнаты заседателей появились Франц, Флексон и Мэлок.

Полицейские шагнули назад, когда адвокат обреченным шагом приблизился к скамье подсудимых. Взгляд его был каким-то стеклянным. Он занял свое место рядом с Халданом, а Мэлок кивнул судебному исполнителю, чтобы тот подошел к столу.

— Хиликс оказалась провокатором, а я лопухом, и теперь я погиб, — догадался Халдан.

Флексон даже не взглянул на него. Он разговаривал сам с собой.

— Это я оказался лопухом, — произнес он чуть слышно, — и погибли мы оба. Мое пятое дело… Другие адвокаты никогда не вляпаются… А бедному Флексону на пятой защите… На моей ПЯТОЙ!

Халдан встряхнул его за плечо. Адвокат был в состоянии шока. Внимание Халдана отвлек судебный исполнитель, заканчивающий свою формулировку следующими словами:

— …дело по обвинению Всемирным Сообществом Халдана-IV, М-5, 138270, 3\10\46 в государственной измене.

Итак, теперь Халдан обвинялся не в заурядном преступлении против общества, а в преступлении против государства.

Над телевизионными камерами зажглись красные огоньки: Халдан по собственному опыту знал, что сейчас творилось за стенами суда. Затихали шумные споры в маленьких уютных кафе. Посетители ресторанов откладывали столовые приборы и светские беседы. Домохозяйки с интересом вглядывались в телевизионные экраны, забыв о прерванных телесериалах.

Пятьсот лет назад толпы людей также собирались на лобном месте у подножия Тайборн Хилл, чтобы с очаровательным простодушием посмотреть, как неразличимый под своим капюшоном палач распахивает люк виселицы, предавая осужденного в объятия простой, незатейливой смерти. Сегодня же они насладятся поистине острыми ощущениями — видом человека, жестокая агония которого закончится не так скоро, человека, становящегося живым трупом.

Судебный исполнитель поименно зачитывал состав присяжных, а юноша смотрел, как один за другим при звуках своего имени поднимаются его палачи.

Флексон, когда он еще мог здраво мыслить, поверил, что Хиликс сказала правду о стихотворении, четыре строчки которого были в антологии. Халдан, чувствуя, как третий ледниковый период охватывает его сознание, догадался, что «Размышления с высот, дополненное» никогда не содержало больше четырех строчек. Остальные сочинила сама Хиликс, сидя напротив него за столиком в Пойнт-Со.

Она специально разбудила его воображение, так как знала, что снова с ним встретится и использует сомнения, чтобы разрушить его лояльность к государству.

Когда полицейские уводили Халдана, он заметил в ее глазах триумф и гордость. Однако эти чувства были вызваны не мученичеством, а удовлетворением от увенчавшейся успехом операции.

Если она хотела разрушить его чувство лояльности, то ей это удалось лучше, чем можно было ожидать, потому что попутно она убила и его любовь к ней. Возможно, она и не была провокатором, но, предав Халдана, она перестала для него существовать, умерла, и теперь только ледяные ветры кружились над могилой, в которой он ее похоронил.

Хиликс умерла. Умер отец. Флексон пребывал в шоке.

А сам он должен лететь на космическом корабле, но не в качестве судового механика в лазерном отсеке, а как ссыльный на Ад.

Глава десятая

Брандт, социолог, как представитель главного Министерства и старший присяжный, первым получил слово.

Скорее всего он знал, что дело примет такой оборот, и был к этому готов. Судебный исполнитель установил за его спиной треногу, на которой Брандт повесил большой график. Социолог немного повернул треногу, чтобы судья и присяжные тоже могли видеть, но прежде всего его беспокоили телекамеры: график оказался как раз напротив одной из них.

— Ваша честь, я заранее прошу суд о снисхождении к моему краткому докладу, основанному исключительно на сексуально-общественной характеристике обвиняемого, полученной из суммы отдельных факторов на основании проверенных, эмпиричных, объективных данных, предоставляющих возможность точного анализа сексуально-общественных характеристик, чтобы вывести в вертикальной проекции облик обвиняемого на фоне группы его сокурсников. Вывести, разумеется, только поверхностно, поскольку мои уважаемые коллеги немедленно займутся этим делом более основательно и проведут сравнение других общественно-экономических формаций с группой обвиняемого горизонтальными связями. Поверьте, упрощение это не намеренное — масса срочной работы в Министерстве не позволила мне посвятить больше времени данному вопросу. Поэтому я еще раз вынужден просить Высокий Суд о снисхождении к моему выступлению, равно как и к приводимому здесь поверхностному анализу групповых факторов, а также разрешения покинуть зал суда по окончании доклада.

— Суд выражает согласие, — сказал Мэлок. — Продолжайте.

Халдан так и не понял, чему суд выражает согласие, и, кляня себя за рассеянность, решил внимательней слушать социолога.

— С общественно-сексуальной точки зрения, исключая развлекательный аспект, неженатый студент — как доказали в своем монументальном труде Мерк, Балтан и Фринг, кому я бесконечно благодарен — руководствуется стремлением обеспечить себе лидерство в группе сверстников своей категории; также имеет место соперничество между отдельными группами. Я составил схему, изображающую кривую Гроссингера для шести взятых произвольно типичных групп, начиная от студентов теологии… — Брандт повернулся к графику и показал малюсенький столбик, покрывающий лишь тридцатую часть ширины графика… и заканчивается студентами-машиностроителями.

По залу разнесся удивленный свист. Столбик будущих инженеров занимал больше девяноста сантиметров.

— Соседний столбик, который короче всего на пять сантиметров, представляет студентов-математиков.

Халдан испытал гордость за свой факультет. Математики были далеко впереди остальных, хотя и на втором месте. Знай они об этом, могли бы и поднажать в сексе.

— Исходя из этих двух крайних примеров, студентов-машиностроителей и студентов теологии, мы установили средний уровень всех студентов, исключая летние каникулы и не принимая в статистический расчет таких второстепенных отклонений, как мастурбация или групповой секс, равно как и одиночные случаи добровольного воздержания, возрастающие от будущих инженеров и математиков в сторону теологов, желающих выделиться из общей массы сверстников посредством отрицания секса. Однако представляемые мною данные сами по себе мало существенны и служат лишь вступлением к поразительным наблюдениям общественно-экономической группы сверстников обвиняемого, а также самого обвиняемого. Ваша честь, Высокий Суд, я вынужден признать, что сексуально-общественные показатели обвиняемого на тысяча девятьсот шестьдесят седьмой — шестьдесят восьмой годы, проанализированные на фоне группы сверстников, возбудили мое удивление. А сейчас я хотел бы продемонстрировать сексуально-общественные характеристики Халдана-IV!

Он театральным жестом протянул руку и сорвал верхний лист, открывая следующий график, где красная кривая Халдана-IV выглядела весьма внушительно по сравнению с голубой кривой его сокурсников математиков и бледно-фиолетовой кривой студентов-машиностроителей.

— Ваша честь, я хотел бы добавить, что, поскольку этот график основан преимущественно на статистических данных дома терпимости в Беркли, наше Министерство учло возможность общественной мобильности обвиняемого и приготовило кинофотодокументальное досье, содержащее отдельные описания его приемов и среди них особого «модус операнди», основанного на хронометрии с помощью секундомера отрезка времени между возбуждением партнерши и ее эрекцией, а также применение характерного вращательного движения, на студенческом жаргоне известного под названием «мешалки Халдана», благодаря которому обвиняемый известен на обширной территории от Побережья Орегона — на севере, до Писмо Бич — на юге.

Указав на график, Брандт продолжал:

— Ваша честь, прошу обратить внимание, что график поделен на три периода: тысяча девятьсот шестьдесят седьмой, шестьдесят восьмой и шестьдесят девятый годы. В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом — шестьдесят восьмом годах, находясь на первом и втором курсе, обвиняемому удалось одному поднять средний уровень всего факультета математики на восемь десятых процента. Прошу также обратить внимание, что если фиолетовая кривая студентов-машиностроителей и голубая кривая студентов-математиков тянутся на всю длину графика, то кривая Халдана-IV обрывается пятого сентября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, то есть именно в день случайной встречи обвиняемого с Хиликс, на тот момент являющейся представительницей другой категории, а ныне также пребывающей под стражей, беременность которой составляет вещественное доказательство номер два настоящего обвинительного материала…

— Он вас доконает… — простонал Флексон.

Халдан и сам знал, что социолог его доконает. Брандт говорил еще добрых полчаса, не щадя придаточных предложений и доказывая, что такое сильное половое влечение не могло быть поглощено работой над самым совершенным компьютером, а было удовлетворено в свиданиях с Хиликс.

Затем Франц вызвал для дачи показаний Гурлика.

Старик не нес с собой никакого реквизита, однако прошло немало времени, прежде чем он добрался до возвышения для свидетелей. Тем не менее он сделал это без посторонней помощи. Произнося речь, старик шипел и плевался в микрофон, но его детский дискант был отчетливо слышен в зале.

— Установив с юношей доверительные отношения, я спросил его об отце, с которым был немного знаком по Министерству, и прозондировал его убеждения.

Ваша честь, на странице седьмой моего доклада, строка восемьдесят третья, вы найдете следующее заявление юноши: «Никудышный из меня предсказатель, но, может быть, удастся преодолеть скорость света».

Человек, имеющий такую слабую память, что просил передать привет умершему, теперь наизусть называл номер страницы и строчки своего доклада.

— Сомневаюсь, чтобы на сто тысяч допрошенных нашелся хота бы один, пользующийся определением «скорость света». Понимание теории Файрватера встречается не часто, однако этот щенок знает, о чем в ней говорится. Обычно, когда говорят о теории одновременности, пользуются термином «временной барьер», однако, согласно механике Файрватера, теоретически следует признать, что свет и время это разные проявления одного и того же явления.

Господин судья, я могу говорить без опасения, что кто-нибудь неправильно поймет мои слова, поскольку мой язык неизвестен в ваших кругах и никто не сможет со мной спорить, но прошу мне поверить — этот юноша подразумевал отрицательный свет, а мышление на таком высоком абстрактном уровне свидетельствует о сверхчеловеческих возможностях его интеллекта Другими словами, он так же умен, как и я, а это мне совсем не нравится!

Я обращаюсь сейчас к нему, и он прекрасно понимает, о чем я говорю, так как знает, что если Файрватер не ошибался, а он не мог ошибиться, то отрицательный свет и отрицательное время — суть одно явление.

Этот юноша — грешник. Даже хуже, он — прагматический теоретик! Он высказал желание работать, в лазерном отсеке «корабля скорби». Этому молодому человеку нужна не работа, а лаборатория.

Да простит мне отец Келли то, что я скажу, но я не верю в раскаяние грешника Он жалеет лишь о том, что его поймали. Фальшивое раскаяние!

Раскаяние ему неведомо! Он намеревался исправить ошибку. Хотел попробовать еще раз. И он прекрасно понимает, о чем я говорю!

Халдан действительно понимал. Старый математик вскрыл и обнажил его самые сокровенные планы, рожденные в скованном льдом разуме, которые были его последним шансом на спасение.

— В беседе с Брандтом, страница семьдесят шесть, строка двадцать вторая, он говорит: «Я не Файрватер и не буду создавать еще одного Папу».

— Я не думал, что наши разговоры записываются, — шепнул Халдан.

— И были правы. В камере не было магнитофона. Даже сейчас математик не может заглянуть в материалы присяжных. Он цитирует по памяти.

Тем временем старик развивал свои выводы:

— Так не принято говорить о национальном герое, разве что считая себя равным ему…

— Я поставил вас в известность о его взглядах на Иисуса, — застонал Флексон. — Не могу же я помнить обо всем!

— …Электронный Шекспир, над которым он намеревался работать в свободные от других занятий минуты, имел бы более совершенный мозг, чем у Папы, на чье создание у Файрватера ушло тридцать лет. Получается, обвиняемый собирался осуществить свой проект в течение восьми лет, если хотел обойти генетические законы и жениться на этой девчонке.

И, я думаю, он бы справился! Господин судья, я не имею намерения вас оскорбить, но не совру, сказав, что этот молодчик, при его интеллекте, отсутствии моральных принципов и потенциальном долгожительстве, может запросто расправиться и с вашей, и с моей категорией. Я считаю, его место — среди льдов!

Гурлик неуверенной трусцой вернулся на скамью присяжных. Теперь уже отец Келли величественным шагом пересек зал суда, продемонстрировав перед телекамерами свой профиль, и дал показания значительно мене обличительные, чем показания социолога и математика. Он накинулся на утверждение юноши, что «Бог есть любовь».

— В своей софистике, — говорил он, — обвиняемый пытался выбить краеугольный камень Веры. Если бы мы не знали, что Бог есть справедливость, если бы не непреклонность, с какой Святой Дух поддерживает порядок, тут же воскресли бы идеи Фрейда и Дарвина, а от сторонников Дарроу просто не было бы отбоя.

Под конец своей речи священник выказал милосердие. Он обещал молиться, чтобы душе Халдана-IV была ниспослана справедливость.

Глэндис, юный член Министерства, направился через зал с решимостью гладиатора, выходящего на арену.

— Ваша честь, чтобы вникнуть в образ мышления обвиняемого, я основательно подготовился к разговору с ним. Исходя из того, что передо мной индивидуум с атавистическими признаками, я прочитал «Семнадцатилетнюю» Бата Таркингтона — классическое описание душевного расстройства, некогда называемого «влюбленностью». Предположив, что субъект душевного расстройства обвиняемого может пролить свет на его личность, я решил повидаться с девушкой. Она попросила передать обвиняемому зашифрованное сообщение, из которого следовало, что она черпает утешение в сонетах некоей Элизабет Браунинг, поэтессы, известной своей чрезмерной сентиментальностью еще в те времена, когда чрезмерная сентиментальность была в порядке вещей. Когда я передал ему это известие, глаза обвиняемого осветились счастьем, а весь вид выражал бурную радость.

И тут, благодаря своей проницательности, я пришел к выводу, что с помощью возникшей между нами симпатии раскрыл атавизм.

Потом, желая войти в доверие обвиняемого, я воспользовался приемом, почерпнутым из психологии полицейских допросов, и выразил мнение, что наказание за незаконную инсеминацию слишком сурово, так как неразумно исключать возможность использования обществом потомства, рожденного от антиобщественной связи.

Почувствовав во мне союзника, обвиняемый заявил, что теория селекционной евгеники математически необоснованна, и выдвинул гипотезу, что удачные результаты ее применения являются следствием воспитания.

Я хотел бы обратить внимание Высокого Суда на тот факт, что теория о влиянии среды на развитие личности была признана ересью!

— Заявляю протест! — автоматически отреагировал Флексон.

— Протест принят, — объявил Мэлок. — Ересь не является вещественным доказательством.

— Войдя в доверие, — продолжал Глэндис, — я применил раздражители, вызывающие злость, и оскорбительно отозвался о математиках, чтобы выявить его агрессию. Последовала немедленная реакция обвиняемого: он подверг критике мою категорию, обвиняя психологов в отсутствии заботы о целостном психическом развитии личности, высказываясь тем самым за развитие эгоизма и индивидуализма, и против настоящего положения, обусловливающего режим наибольшего благоприятствования для подавляющего большинства граждан. Здесь следует подчеркнуть, что взгляды обвиняемого противоречат доктрине Аристотеля и точке зрения Павлова. Это чистой воды фрейдизм!

В процессе беседы я установил нарушения, позволяющие классифицировать обвиняемого как социопата. Позднее, знакомясь с докладами других присяжных, я обратил внимание на его нездоровый интерес к личности нашего великого героя, Файрватера-I.

Интерес к идеям ученого вполне понятен у студента математики, но одновременно неприятие им Файрватера-1, как национального героя, свидетельствует о садомазохистской амбиваленции чувств.

Обвиняемый искал собственного бога! Он отверг общепринятый культ Иисуса только потому, что этот культ принят обществом. Он отверг Файрватера, и только потому, что тот — национальный герой. Этот человек пытался найти бога, достоинствами которого были бы эгоцентризм, нонконформизм и пассивность.

Слушая, Халдан чувствовал, как в его оледенелом сознании рождается холодное бешенство. Это было не полицейской провокацией, а коварным сговором государственных чиновников. Они заманили его в ловушку. Даже самые нейтральные выводы присяжных были старательно интерпретированы и извращены юным психологом с рыбьим ртом, с виду совершенно безопасным, но оказавшимся мастером ставить капканы.

— Как и следовало ожидать, стандартный вопрос о первенстве Национальной бейсбольной лиги тоже дал негативный результат. Обвиняемый равнодушен к командным играм, а спрошенный об отношении к товарищеской вечеринке, увильнул от ответа. Беглый анализ, проведенный Министерством Социологии, наглядно подтверждает эти выводы. Любимым спортом обвиняемого оказалось дзюдо, спорт чисто индивидуальный, опирающийся исключительно на соперничестве и возвеличивающий личность.

Антиобщественную позицию обвиняемого лучше всего отражают его профессиональные амбиции; ваша честь, Халдан-IV заявил, что хочет работать на корабле, курсирующем на Ад!

Государство затратило миллионы, чтобы вызвать в его сознании панический страх перед Адом, но все усилия по отношению к этому человеку пропали даром! — Глэндис затрясся от возмущения и обратил рыбье лицо к богу макрелей, призывая того в свидетели этого чудовищного и мерзкого поступка — Тогда я задал себе следующий вопрос: если расстройство развилось в такую тяжелую форму, каковы более легкие формы его проявления?

Это уже не просто атавизм! И я заложил собранные данные в анализатор индивидуализма.

Ваша честь, из ста пятидесяти трех симптомов комплекса Файрватера у обвиняемого подтвердился сто пятьдесят один, хотя достаточно небольшого преобладания этих симптомов, чтобы доказать сумасшествие.

Мина с часовым механизмом не взорвалась, но она и сейчас тикает. Перемены в поведении не произошло, так как еще не наступил психоз. Перед нами, — он указал сальцем на Халдана, — явный комплекс Файрватера, и за его раскрытие следует благодарить Министерство Психологии. — Глэндис повернулся и посмотрел, на судью.

— На первый взгляд обвиняемый — симпатичный, искренний, достойный доверия юноша; и если бы не профессиональная подготовка, за которую я очень благодарен своему Министерству, этот гениальный социопат безнаказанно гулял бы по Солнечной Системе. Мои подозрения возбудил один непроизвольный жест — симптом гипертрофированной агрессии, на который другие присяжные не обратили внимания: у обвиняемого есть привычка ударять сжатым кулаком по раскрытой ладони!

Ваша честь, я настаиваю, чтобы благодарность, выраженная здесь моему Министерству, была зафиксирована в протоколе.

— Секретарь, зафиксируйте, — произнес судья.

Когда Глэндис победно шествовал в сторону скамьи присяжных, Халдан обратился к Флексону:

— Один вопрос, господин защитник. Раз уж Файрватер был таким парией, почему ему разрешили создать Папу?

— Название комплекса происходит не от математика, а от его сына, Файрватера-II, — ответил Флексон.

— А кем был Файрватер-II?

— Сумасшедшим революционером, организовавшим восстание диссидентов — специалистов и пролетариев, собиравшихся свергнуть государственный строй. Сами можете судить, какой это был подвиг! А вы едва успели завербовать одну девушку и одного глупого адвоката, как вас тут же разоблачили!

— Ничего не читал об этом!

— Вы что, думаете государство будет издавать учебник для революционеров? Знают об этом только те, на кого возложена обязанность раскрывать подобные преступления — социологи, психологи, юристы… и один из этих юристов оказался начисто лишен бдительности! Этот суд — приговор Флексонам. Комплекс Файрватера не подлежит защите — им занимаются власти! — Флексон закрыл лицо руками. — Девяносто девять процентов юристов за всю жизнь даже не слыхали о подобном случае, а на меня он свалился на пятой защите!

Халдану стало жалко отчаявшегося юриста, но его любопытство оказалось сильнее беспокойства за судьбу адвоката, да и за свою собственную.

— Чем закончилось восстание?

— Оно было подавлено. Отец Файрватера узнал о планах сына и уведомил полицию. Власти успели приготовиться. Бунтовщики на неделю овладели Москвой, взорвали несколько электростанций в Америке и разграбили Буэнос-Айрес, но скоро все было кончено.

Это дало один позитивный результат. Прежде чем выслать Файрватера на Ад, произвели анализ его, индивидуальности> чтобы впредь сразу разоблачать подобные отклонения… А я вот не разоблачил!

Голос судебного исполнителя прервал размышления Халдана.

— Подсудимый, встаньте!

Халдан поднялся.

Судья Мэлок перегнулся через стол. Он уставился на Халдана и долгое время не сводил с него глаз, словно навсегда хотел запечатлеть в памяти черты человека, подверженного такому страшному комплексу.

Судья начал говорить, но было заметно, что он и сейчас занят собственными мыслями.

— Обвиняемый Халдан-IV! В свете обвинительного материала, представленного по делу, вина ваша доказана Однако суд откладывает вынесение приговора на завтра до четырнадцати часов, с тем чтобы вы могли подать прошение о помиловании. До этого времени вы предаетесь в руки Церкви. Да ниспошлет вам Бог свою справедливость!

Халдан сел. Публика начала шумно собираться к выходу. Над телевизионными камерами погасли красные огоньки, и двое полицейских подошли к скамье подсудимых.

— К какому суду мы должны апеллировать с просьбой о помиловании? — спросил Халдан, вглядываясь в безжизненное лицо Флексона.

Адвокат встал и сунул папку под мышку.

— Эту просьбу вы изложите сами, хотя, Бог мне свидетель, это и моя последняя надежда. Но представлять ее вы будете не суду, а самому Богу.

Он повернулся и тяжелой походкой направился к выходу. Халдан с грустью проводил взглядом первого и одновременно последнего представителя династии Флексонов.

В дверях мелькнул силуэт Франца, спешащего на первый заезд.

Глава одиннадцатая

Они приближались к Маунт Вайтни с юго-востока, обогнув Бишон и западную границу гор Иньо, свернули над Долиной Смерти и почти вертикально взмыли над массивом Сьерра-Невада.

Халдан сидел на переднем сиденье самолета между отцом Келли и полицейским. Он любовался гордыми потоками, бегущими со снежных вершин по гранитной стене, покрытой в этих местах растительностью. Немного ниже мореновый вал Панаминт и песчаные дюны Долины Смерти обозначили негостеприимные врата Святого Града

— Вот и Собор, — благоговейно прошептал священник.

Халдан разделял его чувства. Только летя на небольшой высоте вдоль отвесного горного склона, можно было осознать грандиозность скалы, на вершине которой высился Собор, воздвигнутый людьми для счетной машины, именуемой ими Палой.

У самой вершины, словно мотыльки с неподвижными крыльями, слетевшиеся к одинокому цветку, кружили белые самолеты паломников. Но черный самолет, в котором находился Халдан, ни на градус не изменил курса. Просители, которым грозил Ад, имели преимущество перед паломниками, жаждущими воздать почести Папе: божественный суд был недолгим.

Самолет сел на площадке, высеченной в монолитном граните к западу от Собора. По размерам она была чуть больше футбольного поля и полна самолетов паломников.

Оставив узника на попечении полицейских, отец Келли встал на колени лицом к Собору и, закрыв глаза, зашептал на латыни молитву. Когда Халдан и полицейский выбрались из самолета, священник заканчивал молитву следующими словами:

— Меа кульпа, меа кульпа; Халдан максима кульпа.[4]

Полицейский, не вставая на колени, быстро перекрестился, искоса наблюдая за Халданом. Юноша не стал даже креститься. Для него Собор был не Домом Бога, а символом отцовских угрызений совести Файрватера-I.

Отец Келли поднялся с колен.

— Ступай за мной, сын мой.

Они втроем начали подниматься по длинной лестнице. Очередь ожидающих аудиенции паломников встретила враждебными взглядами одетого в черное Халдана, так как понимала, что придется пропустить его вперед.

У входа ждал монах в серой сутане с капюшоном, скрывающим лицо по обычаю серых братьев. Он почтительно приветствовал отца Келли и принялся шепотом говорить с ним. Халдану удалось расслышать только «Деус екс машина»,[5] но он успел заметить, как отец Келли передает монаху дискету.

Монах, забрав дискету, исчез в темной утробе Собора.

Отец Келли обратился к Халдану:

— Я отдал брату Джонсу запись процесса, сын мой, чтобы он приобщил ее к твоему досье, хранящемуся в памяти Папы. Пока мы дойдем до алтаря, данные уже поступят. Пойдем.

В холодном полумраке Собора воздух был перенасыщен кислородом. Свод готического здания находился так высоко, что Халдан с трудом смог его различить.

Вслед за отцом Келли Халдан и полицейский длинным нефом прошествовали к главному алтарю, где находился Папа.

Возле алтаря священник остановился.

— По обычаю, ты сам должен представить свою просьбу, без моего посредничества. Преклони колени и говори в сторону алтаря нормальным, естественным голосом. Назови Папе свое имя и генетический код. Попроси его ознакомиться с судебным материалом. Скажи, что жаждешь только справедливости. Перечисли все обстоятельства, которые считаешь смягчающими. К Папе следует обращаться: «Ваше Преосвященство». И торопись, потому что другие тоже ждут аудиенции, — закончил он.

Опустившись коленями на коврик, Халдан испытал невыносимое любопытство. Чем бы ни руководствовался конструктор, он создал самую совершенную на сегодняшний день машину. Она не требовала ремонта, поскольку сама устраняла свои неполадки. С каждым просителем говорила на его собственном языке, до Халдана даже доходили слухи, скорей всего — сильно преувеличенные, что с ворами она общалась на блатном жаргоне.

Вердикт Папы считался окончательным. Были известны случаи оправдания им убийц, случалось, даже ренегаты покидали Собор очищенные от всех обвинений.

Халдан сделал все, как сказал отец Келли, а под конец высказал просьбу о снисхождении:

— Я не прошу справедливости, но, во имя нашего Спасителя, прошу милосердия. Моя любовь оказалась выше понимания моих братьев во Христе.

— Неожиданно со стороны алтаря раздался громкий, грохочущий голос, искусственно усиленный, но, несмотря на это, звучащий необыкновенно ласково:

— Ты говоришь о любви к Хиликс?

— Да, Ваше Преосвященство.

Наступила тишина, в которой слышалось только тихое гудение генераторов. В сознании Халдана затеплилась надежда.

Такой ласковый и мягкий голос не мог обречь юношу на гибель, не мог оторвать невинного человека от теплой и зеленой родной планеты и забросить его в ледяную пустыню Ада Халдан придвинулся ближе в ожидании слов, которые должны были смыть с него вину, вернуть Хиликс статус специалистки и реабилитировать династию Флексона.

И тут он услышал:

— Волею Божьей решение суда признается во всех отношениях правильным и справедливым.

Послышалось короткое жужжание и щелчок — последний, окончательный, бесповоротный. Для Халдана это явилось таким страшным потрясением, что юноша не смог подняться с колен, и только священник с полицейским поставили его на ноги.

В тот момент, когда Папа оглашал свою буллу, изменилась сама акустика Собора. Его слова громом прокатились под высокими сводами. Халдан, ошеломленный, позволил себя вывести священнику и полицейскому на залитый солнцем двор и вдохнул разреженный, горный воздух. Вдали от гипнотизирующего присутствия Папы юноша почувствовал себя обманутым. Им овладело бешенство. Он резко повернулся к священнику:

— Если эта куча транзисторов, слепленная новообращенным помешанным — представитель Бога, то я отрекаюсь от Бога, Венца Мироздания!

Глаза захваченного врасплох священника, в которых до этой минуты отражалось только благочестие, загорелись гневом.

— Святотатец!

— Ну и что? — признался Халдан. — И что в этой ситуации предпримет Церковь, сошлет меня на Ад?

Когда священник осознал правоту и логику язвительных слов юноши, его поднятое к небу лицо снова приобрело выражение страстной добродетели.

— Да, сын мой, отныне для тебя нет Бога. Ты будешь нуждаться в нем всю вечность Ада; в минуты — тянущиеся как часы; в часы — протекающие медленно как месяцы; в месяцы — долгие как века, и будешь страдать, страдать, страдать.

Они еще до полудня вернулись в Сан-Франциско. После обеда Халдана препроводили в суд, его удивило, что в зале царит еще большая суета, чем накануне. Над телекамерами светились красные лампочки, присяжные сидели на своих местах, а публика в нетерпении ждала развязки.

Не было одного Флексона. Юноша решил, что, скорее всего, разжалованный адвокат моет сейчас полы где-нибудь в коридоре.

Халдан не ожидал, что вынесение приговора будет представлять для толпы интерес, раз и так было общеизвестно о решении Папы, но потом вспомнил, что именно вынесение приговора и есть для них самое главное. Эта минута объединяла жителей всего мира, словно участников международного фестиваля. Она соответствовала свисту топора палача, хрусту ломающихся позвонков и являлась кульминационной точкой процесса. Жители Земли собирались вместе, чтобы полюбоваться душевными страданиями юноши, как и сам он еще совсем недавно засиживался перед телевизором, многократно просматривая процесс какого-нибудь ренегата.

Зрелище начиналось выступлением обвиняемого, который унижался и пресмыкался, демонстрируя свое раскаяние. Он хватал за руки присяжных, благодарил их за справедливый процесс и наконец, истерично скуля, тщетно молил о прощении. Спектакль достигал кульминации, когда обвиняемый падал на землю, полз в сторону судейского стола и, целуя край мантии судьи, выл, стонал и даже терял сознание. Таков был заведенный порядок, и он всегда неукоснительно соблюдался: если какой-нибудь преступник лишался чувств раньше времени, это считалось дурным тоном, и публика чувствовала себя обманутой.

Подобные судебные процессы служили самым эффективным наглядным уроком, проводимым исполнительными органами, чтобы показать ужасную судьбу ренегатов.

Внезапно Халдан вспомнил о Файрватере-II. Человек, который чуть не сверг правление Трех Сестер, наверняка не выказал страха на процессе, а ведь, по определению присяжных, у юноши были те же признаки, что у Файрватера-II. Значит, он должен поддержать традицию. Гордость разожгла его гнев, и в пламени, охватившем разум, созрело решение.

На этот раз чернь насладится совершенно иным зрелищем.

Судебный исполнитель снова огласил свою формулу, поднимая на ноги собравшихся, когда в зал входил судья, а затем отец Келли с театральной торжественностью зачитал решение Папы.

— Прошу обвиняемого встать, — произнес Мэлок.

Халдан поднялся.

— Перед оглашением приговора обвиняемому предоставляется последнее слово. — В отцовском тоне Мэлока сквозило нетерпеливое приглашение.

Сейчас следовало унижаться и пресмыкаться перед присяжными. Следовало послушно склонить голову и молить о милости. Юноша подошел к микрофону и начал говорить спокойным размеренным голосом:

— Я родился для почетной профессии математика, четвертым в династии Халданов. Если бы все шло своим чередом, я решал бы возложенные на меня задачи, женился на соответствующей женщине и умер с достоинством, как мой отец, отец моего отца и отец отца моего отца. — Он сделал паузу, так как до сих пор его речь была достаточно банальна и вполне могла сойти за покаяние. — Но я встретил девушку, на которую не имел никакого права, и она была так прекрасна, что я не могу выразить это в словах. Мы вместе путешествовали по древнему миру, который неожиданно возродился, а я, очарованный ее красотой, стал по-новому видеть и обрел мудрость. Я нашел чашу Святого Грааля и прикоснулся к философскому камню.

То, что я скажу сейчас — очень важно: по своей наивности я принял обаяние за волшебное очарование, а из-за глупости стал причиной собственной гибели.

Она познакомила меня с величайшей жертвенностью и вознесла на высший уровень сознания, называемый некоторыми «дьявольским искушение», а другими «романтической любовью».

Даже если я пригубил из кубка яд, приняв его за эликсир жизни, то я сам поднес напиток к губам. И если даже песня, которую пела мне любимая, была песней Цирцеи, я с радостью выслушал бы ее еще раз, потому что песнь эта чудесна и удивительна.

Пусть все знают: я не отказываюсь от этой девушки!

Мне стала понятна моя внутренняя сущность, и именно это понимание своей индивидуальности, а не любовь к Хиликс, привело меня на порог Ада и определило статус последователя Файрватера. Пользуясь этим статусом, я заявляю перед всеми присутствующими, что отрекаюсь от Земли и ее богов, но не отрекаюсь от Файрватера-II.

В своей мудрости и доброте Файрватер-II, последний святой на Земле, заклинал людей хранить свою индивидуальность и беречь тайники своих душ от увещеваний и железной логики улыбающихся мошенников, которые являются к нам от имени религии, психического здоровья и гражданских обязанностей. Являются со своими знаменами, библиями и деньгами, чтобы украсть у нас бессмертие…

— Замолчи, преступник! — Мэлок перегнулся через стол, — Уберите камеры! — закричал он операторам, скрытым стеной.

— Пусть говорит! — крикнул кто-то из публики; послышалось улюлюканье, свист, и прежде чем погасли красные огоньки, Халдан успел выкрикнуть свой последний бунтарский призыв:

— Долой Социологию и Психологию! Разрушим Папу!

Через боковые двери в зал ввалилась фаланга полицейских, которые начали оттеснять толпу в сторону выхода. Халдан оказался в окружении мундиров.

— Уведите его, — приказал чей-то голос.

Халдана оставили силы и жажда битвы, вдохновлявшие его до сих пор, и он позволил затолкать себя в комнату с решеткой на окне.

— Комиссар приказал запереть его здесь, пока не подойдет броневик, — сказал один из полицейских.

— Господи, ничего умнее они там придумать не могли, — пожаловался другой. — Если поехать сейчас, мы доставим его в Алькатраз до того, как толпа решится, а через двадцать минут нам будет не удержать их от линча!

Полицейский повернулся к Халдану:

— Если вы хотите быть разорванным толпой и таким образом открутиться от Ада, то выбрали правильную дорогу. Вся беда в том, что из-за вас могут погибнуть невинные люди.

Тем не менее они остались ждать, и когда наконец Халдана вывели на помост для приговоренных, внизу стояли четыре бронемашины — из прорезей в пуленепробиваемых стеклах торчали стволы автоматов. Юноша первый раз в жизни наблюдал подобную демонстрацию силы со стороны полиции

Процессия медленно выехала с аллеи. На площади к ним присоединился бронетранспортер с лазерными пушками на башне, после чего весь эскорт свернул налево по Макет-стрит. Конвой продвигался чрезвычайно медленно, расчищая путь воем сирен. Халдан заметил, что при этом звуке люди выходят из своих домов и провожают взглядами цепочку полицейских машин.

Возле полицейского участка Эмбаркадеро машины снова свернули налево. Вдоль всего пути следования конвоя стояли толпы. Все только смотрели, не выказывая ни малейшей враждебности к Халдану. Создавалось впечатление, что все они в состоянии транса.

Когда конвой приблизился к длинному охраняемому мосту на Алькатраз, Халдан увидел в толпе чуть заметное движение; какая-то женщина подняла руку и махнула ему на прощание.

Этот прощальный жест раскрыл юноше глаза.

Полицейские считали, что толпа угрожает безопасности заключенного, но это было их мнение. Может, как раз они, а не он должны были опасаться толпы?

Чем больше он думал о той женщине, тем больше понимал, что толпа не представляла для него угрозы. Женщина махнула ему, поскольку ничего другого сделать не могла. В давние времена люди швыряли бы в полицейских камни или воздвигали баррикады, чтобы остановить конвой, но современные люди были лишены подобных реакций. Они не могли собираться на баррикадах, поскольку само это понятие было давно забыто.

Уже на территории тюрьмы, когда места серых мундиров полицейских заняли малиновые мундиры охранников, юноша судорожно уцепился за одну мысль, впоследствии служившую ему талисманом в минуты отчаяния. Он поверил, что мечта Файрватера о свободном человечестве, за которую его сослали на Ад, была не напрасной, и эту надежду вселил тот единственный, прощальный жест женщины.

Талисман, спасающий от отчаяния, понадобился Халдану очень скоро, потому что отчаяние это волна за волной накатывалось на сознание, пока не затопило его полностью. В мыслях настала черная ночь. Халдан лежал на нарах дни и недели, забыв о времени, понимая только, что его кормят внутривенно.

В один из последних тяжелых дней перед отлетом с Земли юноша услышал звук, несший предзнаменование и надежду. Словно шепот Сивиллы он проник в сознание и вырвал юношу из летаргии.

Халдан находился в большой камере с высоким потолком и галереей наверху, где патрулировали охранники. Все помещение было поделено на секции с решетками вместо стен и потолка, чтобы охранники на галерее могли постоянно следить за заключенными. Халдан находился один в камере.

По другую сторону четырехметрового коридора была камера побольше, в которой содержались несколько заключенных; как догадался Халдан, пролетариев. Он не обратил бы на них внимания, если бы не пение, которое звучало в огромном помещении, как плач по душе умершего. Певец аккомпанировал себе на гитаре.

Отчаяние, чуть не убившее Халдана, подействовало на него, как шоковая терапия — теперь он воспринимал это примитивное пение с наивной чувствительностью, как ребенок, разбуженный птичьим щебетанием. Слова песенки несли надежду, с красотой которой ничто не могло сравниться.

Пусть ненастье,

Ветер воет,

Ляжет снег,

Пусть мороз.

Ветер сгонит

Злые тучи,

И погода

Будет лучше.

А в хорошую погоду[6]

Я, ребята — босс.

Не успела песня закончиться, как Халдан вскочил, вглядываясь в соседнюю камеру. Он увидел развалившегося на нарах огромного негра, который прижимал к себе гитару, выглядевшую в его огромных лапах детской игрушкой.

— Эй, черный, — позвал Халдан. — Ты знаешь, о чем поешь? Знаешь, кто такой Файрватер?

— Ты, белый, хочешь спросить, что такое хорошая погода?

— Я имею в виду, кто такой Файрватер?

— Посмотрите на этого умника! Он спрашивает у меня, кем был Файрватер.

— Зачем умнику спрашивать у работяги? — донеслось из другого угла камеры.

— Хорошая погода, белый, это когда светит солнышко.

Послышался презрительный, издевательский смех, как будто за перегородкой знали ответ, и ответ этот был настолько очевиден, что вопрос Халдана казался им нелепым.

Заключенные, от хилого бледного карлика до черного гиганта, представляли весьма разномастное сборище. Желтая кожа одних свидетельствовала, что они побывали на Венере, а бледно-синие лица других — о каторжных работах на шахтах Плутона. Если бы Халдан увидел их в кандалах на улицах Сан-Франциско, он решил бы, что перед ним типичные подонки из межпланетных рабочих команд, но в тюрьме они составляли часть его окружения, и ему пришлось воспринимать их как людей.

— Вы можете смело говорить со мной о Файрватере, — закричал он, — потому что я преступник, приговоренный к ссылке на Ад!

— Тебе не повезло, парень, — отозвался негр. — А нам вот придется всего лишь нюхнуть синильной кислоты в газовой камере.

Они не поверили ему, но это было в порядке вещей. Почему если у них вообще были какие-нибудь тайны, они должны были делиться ими с человеком, который запросто мог оказаться стукачом, а не ссыльным на Ад?

Той же ночью, когда огни пригашенных ламп наполнили тюрьму синим светом, а Халдан лежал навзничь на нарах, уставив взгляд вверх, в камеру влетел бумажный самолетик. Юноша поднял его, разгладил и придвинулся ближе к свету.

«Мы думаем, он был кем-то вроде И.Христа, А.Линкольна или И.В.Уоббли. Больше ничего не знаем. Мать говорила мне, он был хорошим человеком. Записку съешь».

Итак, контакт был установлен, но Халдан чувствовал себя обманутым.

Он разорвал записку на мелкие кусочки и, наклонившись ближе к ночнику, чтобы видели заключенные из камеры напротив, проглотил их.

Теперь у него не оставалось сомнений, что их песенка не имела ничего общего с именем Файрватера. Иначе, как эти неграмотные люди могли поставить Файрватера в один ряд с И.В.Уоббли, хотя это был даже не человек, а только аббревиатура старинного профессионального союза дегустаторов вин. Он не винил этих невежественных, полуграмотных людей за то, что они даже не могли правильно прочесть этикетку на бутылке.

В итоге мрачных размышлений наступило примирение с этим новым миром, означавшее прощание с миром прежним и всем связанным с ним. У него не было больше ни Хиликс, ни отца, специалисты оказались овцами, а пролетарии — бездумным, тупым скотом.

Бог был счетной машиной.

Халдану показалось, что все чувства в нем умерли, но за три дня до отлета переменил мнение. В тот день он услышал нечто, сильно потрясшее его.

— Эй, интеллигент!

Его звал негр, стоявший возле решетки по другую сторону коридора. На грязном ремне болталась гитара

— У меня новая песенка, нам спел ее парень, которого только что посадили. Хочешь послушать?

В поведении негра слышался откровенный вызов. Его широкая, чуть нахальная ухмылка разбудила в Халдане высокомерие потомственного специалиста.

— Когда говоришь со мной, черномазый, не разевай пасть, как. будто собираешься проглотить арбуз!

— Ты не оскорбишь меня, интеллигент. Я черный из Мобиль Бэй. Всякие там «-ологи», или как их там, и так поиздевались над нами. Хочешь ты или нет, а тебе придется выслушай, мою песенку.

Негр говорил правду. Во времена Голода, когда мясо чернокожих считалось деликатесом, только черным из Мобиль Бэй удалось избежать истребления, благодаря удаленности своего маленького островка от побережья Алабамы. Впоследствии антропологи не допустили смешения рас, и черные из Мобиль Бэй стали темой бесконечных унизительных монографий, создаваемых представителями общественных наук. Негр несколько раз ударил по струнам и запел:

Как-то парнишка влюбился в молодку,

И вот она — с брюхом, а он — за решеткой.

«Девку оставь!» — подъезжает судья.

«Я, ваша честь, человек, не свинья!»

Голову выше, бедняга Халдан.

Зря ты слезы горькие льешь!

Голову выше, бедняга Халдан.

Бедный малыш, ты не умрешь.

Не успела закончиться песня, юноша вскочил и схватился за решетку.

Он недооценил этих бедняг. Историю им заменяли песни. В одном незатейливом, грубом куплете содержалось описание судебного процесса, а в другом автор воспользовался его примером, чтобы вдохнуть надежду в людские сердца.

И песня о погоде была песней о Файрватере.

Через три дня за Халданом явились. Его облачили в серое одеяние и длинными коридорами повели к выходу, где ждал черный автомобиль, который должен был доставить узника на взлетное поле космодрома.

Халдан шел как автомат, но с высоко поднятой головой. По обе стороны коридора заключенные приникли к решеткам.

Так же как толпа, провожавшая его на Макет-стрит, люди стояли не двигаясь, провожая юношу взглядами. Губы их чуть заметно шевелились, а голоса сливались в нестройный хор, напевавший песню на мелодию древней баллады о Томе Дули, которую пела ему Хиликс.

Держать высоко голову оказалось не трудно. Куда трудней было удержать слезы.

Глава двенадцатая

Формально Халдан-IV стал трупом.

Он был без сознания, когда Серые Братья внесли его на палубу «Стикса», так как в еду ему подмешали средство, замедляющее жизненные процессы.

Поэтому он не видел монахов в сутанах с капюшонами, которые, причитая по умершему, внесли его носилки по длинному трапу корабля. Не слышал хлопанья закрываемых люков и тихого воя ракетных двигателей. Не чувствовал ни медленного подъема корабля, ни последнего рывка, выбросившего огромный корабль за пределы земной гравитации. Не чувствовал легких толчков, когда отделялись ракетные двигатели и корабль перешел в режим работы лазерных двигателей, которые бесшумно вывели его на накатанную колею космоса.

Бесшумные, бестелесные, безразличные к мчащимся навстречу метеоритам, они влились в пространство, где исчез всякий свет вне корабля, как звук, пересекающий порог слышимости, перестает существовать для человеческого уха. Они сами стали светом, мчась на волне одновременности, способной, без малейшего ущерба пронести их сквозь центр Солнца.

Халдан спал три земных месяца, и каждая минута, отмеренная палубными часами, соответствовала земному дню.

Юноша проснулся оттого, что чья-то рука трясла его за плечо. В тусклом красном свете небольшой лампочки он увидел над собой хмурое лицо с грубыми чертами.

— Поднимайся, труп. Сначала пошевели руками и ногами, как перевернутый жук… Вот так… А сейчас прими таблетку, кислородный допинг.

Юноша обнаружил, что ремни, удерживающие его на койке, отстегнуты. Он находился в маленькой каюте, но в тусклом свете лампочки, кроме лица астронавта, смог разглядеть только крутой металлический трап.

После нескольких движений, как советовал космонавт, Халдан с удивлением обнаружил, что его мышцы сохранили былую силу и упругость.

— Хватит, — сказал космонавт. — Теперь можешь сесть.

— Сколько мы летим?

— Около трех месяцев по нашему времени. Держи!

Принимая от космонавта тюбик с водой и таблетку, Халдан неожиданно вспомнил, что есть только два корабля скорби. Так что его шансы, что Файрватер летел на Ад тем же кораблем, пятьдесят на пятьдесят.

— А вы случайно не помните труп, которого звали Файрватер? — спросил он.

— Да, его знала вся команда Тогда приговоренных еще не усыпляли, и они шатались по всему кораблю. Даже ели за одним столом с командой.

Бог мне свидетель, до сих пор не понимаю, как можно было выслать такого человека! Таких добрых людей я никогда не встречал. Он и мухи бы не обидел. Сядь она к нему на тарелку, он бы сказал: «Пусть себе поест, она тоже голодная». Но, несмотря на доброту, он был сильной личностью.

— А как он выглядел?

— Худой, высокий, с каштановыми волосами. С виду — невзрачный, но когда говорил, все его слушали. Не то чтобы он был болтуном, нет! Мы одинаково любили его и за молчание, и за беседы с нами.

Астронавт на мгновение умолк.

— Странно, спроси ты меня о ком-нибудь другом, я бы мог ответить: «Старик Джо — свой парень. Правда, частенько прикладывается к бутылке и болтает невесть что, зато отдаст тебе последний доллар». И тогда понятно, какой он, старик Джо. Но для Файрватера такие объяснения не подходят.

— А может, все-таки попробуете? — попросил Халдан. — Это для меня крайне важно.

Для него это было действительно важно. Юноша чувствовал себя сейчас, как последователь Христа при встрече с апостолом, и сгорал от желания узнать неизвестные подробности.

— Попробую, но ты все равно сейчас заснешь.

— Он любил смеяться? — спросил юноша, пытаясь пробудить память рассказчика.

— Он часто улыбался, хотя я ни разу не слышал, чтобы он смеялся. Но улыбка не самое главное. Мы любили его за внимание и за то, как он говорил с нами. Прежде чем сказать, он задумывался. Поэтому его слова всегда были мудрыми.

Он и не думал поучать нас, хотя, Бог мне свидетель, имел на это полное право. Зная, историю Земли лучше, чем кто-либо другой, он нисколько не заносился.

Что-то его угнетало. Иногда он смотрел так, что у человека появлялось желание подойти и приласкать его, но никогда не жаловался.

Однако не было у него и ложной скромности, даже доводилось слышать от него соленое словцо, но то, что он говорил, не было обидным. Как-то он сказал мне: «Сэм, знаешь, в твоих высохших яйцах хранится семя лучшего поколения, чем то, которое живет на Земле».

Это звучит не совсем прилично, но, глядя на молодых людей, я понимаю, что он хотел сказать.

Помню, стоял я как-то на вахте в штурманской рубке, а он пришел со мной поговорить. Расспрашивал о приборах, как ими пользоваться, доволен ли я судьбой астронавта. Я ответил, что каждый рад быть героем. На это он, как бы мимоходом, не задумываясь сказал кое-что, навсегда засевшее у меня в памяти: «До сих пор ваш путь был усыпан розами. Боюсь, сегодняшние розы будут последними».

И ты знаешь, он оказался прав! После каждого рейса у нас три дня отдыха на Земле, и мы думаем — это ровно на два дня больше, чем нужно. Да кому приятно, когда все отсаживаются от него за три—четыре столика, в какой бы бар он ни зашел.

Да, ты спрашивал о Файрватере! Так вот, он умел слушать, говоришь с ним, а он смотрит на тебя молодыми и одновременно старыми глазами, и ты, незаметно для себя, выкладываешь ему всю свою жизнь. При нем простой механик чувствовал себя капитаном.

Он был сдержан — ведь так это называется?.. — но понимал, сочувствовал… В общем, любил ближних. Ну как…

Астронавт задумался, подыскивая слова. Халдан хотел крикнуть, чтобы он поторопился, поскольку сознание юноши обволакивал туман забытья, и голос рассказчика долетал откуда-то издалека. Юноша отчаянно боролся со сном и успел услышать последние слова космонавта:

— …как если бы это был Иисус.

Проснувшись во второй раз, Халдан услышал новый незнакомый голос:

— Эй, труп, подъем! Подъем! Живо! Подниматься наверх и ждать наготове!

Борясь со сном, Халдан медленно уселся на койке. Кто-то позаботился о ремнях, и только центробежная сила удерживала его на постели.

Подняв лицо к падающему из отверстия свету и слыша подгоняющие окрики, Халдан слез с койки и принялся взбираться по трапу.

Высокий астронавт протянул руку и помог юноше преодолеть последние ступеньки. Халдан, щурясь, встал в проходе, но закачался и чуть не упал.

Астронавт поддержал его за плечо, потом подошел к шкафчику, достал меховые сапоги и куртку, наподобие кухлянки.

— Надень это и хорошенько застегни капюшон. Мы снова в космосе, на внешней орбите Ада, высота тысяча километров. Через несколько минут доставим вас на планету. Ты в восьмой секции, и твоя буква «К». Видишь лампочку с номером восемь?

— Да.

— Когда назовут твою секцию, следуй по коридору за трупом «Джи». Буква вышита на спине. Спустишься в люк и займешь кресло с буквой «К», не забудь пристегнуть ремни. Остальное дело тех — внизу.

Космонавт оставил Халдана одного и пошел будить остальных.

Прошло несколько минут, во время которых последние паутинки сна покинули сознание, и к Халдану вернулась прежняя энергия. Долгий сон оставил после себя не больше следов, чем послеобеденная дрема Мозговой центр равновесия юноши без особого труда приспособился к отклоненной от вертикали силе тяжести, вызываемой центробежной силой. Халдан стоя одел выданное ему снаряжение.

— Внимание, внимание! — прозвучал голос по внутренней связи. — Внимание! Секция восемь, вперед марш!

Увидев «Джи», вышитое на куртке идущего впереди «трупа», Халдан, следом за ним свернул направо. Колонна, возглавляемая одним из астронавтов очень медленно двинулась вперед — ссыльные, отвыкшие от ходьбы, часто спотыкались. Через люк номер восемь они проникли в шлюзовую камеру орбитального челнока, прилепившегося к корпусу корабля-матки. Халдан шагал последним в цепочке «трупов».

Узкий люк впустил их внутрь челнока. Юноша отыскал в полумраке кресло с буквой «К», сел и пристегнул ремни.

Раздалось шипение пневматических клапанов, и через минуту люк был плотно задраен. Сквозь металлическую стенку до Халдана донесся голос из транслятора «Стикса»:

— Приготовиться к спуску восьмерки!

Затем издалека до него долетели последние слова, связывавшие его с Землей:

— Восьмой, старт!

С металлическим лязгом отошли захваты, люк ангара с шипением поднялся, и челнок, коротко разбежавшись, нырнул в космическую темноту в тысяче километров от Ада Они оказались в невесомости и провалились в темный, холодный, безвоздушный космос, притянутые огромной планетой.

Падения не чувствовалось. Халдан вытянул шею и заглянул в маленький иллюминатор.

Его глазам предстала замерзшая планета, приют земных изгнанников.

В бледном свете далекого солнца можно было разглядеть только часть планеты. Ночная сторона находилась в тени, а на освещенной Халдан увидел покрытую снегом поверхность, одной стороной упирающуюся в огромное черное пятно, на фоне которого выделялись облака. Халдан понял, что это океан. Но юноша изумился еще больше, когда сквозь облака разглядел сеть извилистых линий, пересекающих снежные поля.

Когда челнок приблизился к поверхности планеты, у юноши не оставалось сомнений. На белой поверхности континента отчетливо просматривалась система рек.

Реки Ада не были замерзшими.

Челнок слегка тряхнуло при входе в атмосферу, но приборы автоматически выровняли курс. Внутри салона заметно потеплело. Юношу слегка толкнуло вперед, когда аппарат вошел в плотные слои атмосферы. Появилась сила тяжести.

Они планировали вниз, вонзаясь в ночь Ада Солнце исчезло, но в небе неподвижно висела огромная луна.

Оказавшись далеко на теневой стороне планеты, челнок заложил крутой вираж и направился к маленькому огоньку прямо под собой, время от времени мелькавшему в разрывах туч. Аппарат сбросил скорость, описывая все меньшие круги, и, наконец, пробился сквозь густой облачный покров, под которым царила черная, безлунная ночь.

Челнок шел на посадку, сильно опустив нос. Халдан почувствовал, как полозья столкнулись со скрипнувшим снегом, и услышал металлический визг. Челнок подпрыгнул и слегка накренился, но тут же заскользил, замедляя скорость, по направлению к источнику света.

Халдан-IV прибыл на Ад.

Едва смолк скрип полозьев, юноша услышал, как кто-то взбирается на фюзеляж, и в следующую минуту дверь рядом с его креслом открылась, впустив порыв холодного воздуха и, казалось, сам густой мрак ночи.

— Выходить! Бегом! — долетел из темноты приказ.

Халдан, сидевший ближе других к двери, расстегнул ремни, встал и спрыгнул на твердый как камень наст.

Он очутился рядом с едва различимым в тусклом свете, падающем из салона, коренастым человеком. Злым охрипшим голосом он отдавал команды:

— Пошевеливайтесь! Как только двери закроются, челнок вернется на корабль!

Призрачные фигуры торопливо соскакивали вниз. Вероятно, удовлетворенный поспешностью прибывших, челнок отошел в сторону.

— У вас всегда такая темень по ночам? — спросил Халдан.

Хотя его тон был обезоруживающе дружелюбным, сам вопрос имел тайную цель. По ответу Халдан намеревался догадаться кто этот человек, тюремщик или такой же, как они, ссыльный, чей хриплый голос и грубый тон — естественная черта обитателей Ада.

— Нет, просто сегодня луну скрывают тучи, а на взлетном поле мы сделали затемнение.

Ответ прозвучал до абсурда мягко, как голос учителя, беседующего с отстающим учеником.

— А зачем затемнение? — спросил ободренный Халдан.

— Мы не хотим, чтобы на корабле знали, что у нас есть электричество. И это еще не все, чем мы располагаем. Когда-нибудь мы пошлем этим сукиным детям хороший кусок железа!

Сомнений не оставалось: встречавший тоже был ссыльным.

— Я закрою двери, а вы отойдите в сторону и закройте глаза, чтобы быстрее привыкнуть к темноте, — проговорил мужчина, обращаясь к собравшимся вокруг него неясным фигурам. — А потом идите за мной. Если отстанете от группы, идите вон на тот огонек. Здесь заблудиться — верная смерть.

Не выпуская проводника из виду, процессия медленно двинулась по заснеженному летному полю.

Минут через десять они подошли к избушке, стоявшей на краю поля.

Внутри было светло и тепло, а кофе в огромном кофейнике наполнял комнату своим ароматом. Вся мебель — столы и стулья — была деревянной. Халдан никогда в жизни не видел столько деревянной утвари.

Проводник скинул парку и бросил через плечо:

— Чашки, сливки и сахар найдете у кофейника. Угощайтесь. Через пятнадцать минут подойдут другие проводники доставят вас в город.

Он отвернулся и вышел в соседнее помещение за деревянной перегородкой. Там в углу стоял радиопередатчик, и Халдан, забыв о кофе, смотрел как проводник садится за передатчик и говорит в микрофон:

— Джо, это Чарли. Группа Мэрстона Мура прибыла. Три пары и двое одиночек.

— Высылаю пять проводников.

— Как насчет света?

— Еще три минуты.

— Ну, пока, Джо.

Когда Чарли кончил говорить, Халдан поинтересовался:

— Какое здесь атмосферное давление и содержание кислорода?

— Кислорода двадцать восемь процентов, а давление один и три на уровне моря.

— Откуда берете кофе?

— Из кофейных зерен, клянусь Христом!

— Два кусочка сахара и немного сливок, пожалуйста!

При звуке знакомого голоса, Халдан обернулся и увидел приближающуюся к нему с прежней грациозностью Хиликс. В руке она держала чашку дымящегося кофе, а лицо выражало сердечное радушие хозяйки, встречающей долгожданных гостей. Халдана удивило не столько само ее появление, сколько стройность ее фигуры. Но больше всего его поразил вид женщины, довольной тем, что удалось сделать любимому сюрприз. В этой улыбке не было и тени вины.

Он взял у нее чашку и сделал глоток. Кофе был вкусный, ароматный, не очень густой, но крепкий.

— Я немного надеялся, что встречу тебя здесь. По мнению Флексона, для тебя здесь самое подходящее место.

— Кто такой Флексон?

— Один тип, который моет сейчас пол в здании суда Сан-Франциско. Но ты должна быть…

Он обвел свой живот рукой.

— Толстая как мячик, — закончила за него она. — По моей просьбе доктор затормозил мои жизненные процессы через три дня после ареста. Я была уверена, что тебя приговорят к Аду.

Похоже, Халдан ошибся в оценке ситуации и поэтому решил сохранять осторожность. Какой-то внутренний голос подсказал ему, что сюрпризы этой планеты далеко не исчерпаны, и не следует раньше времени терять осторожность.

— Откуда ты знала, что тебя тоже, сюда отправят?

— Я читала книги по истории. Согласно папской булле от тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года — этого славного декрета о «сопричастности», сожительницы ренегатов также приговариваются к ссылке на Ад.

— А если бы суд не признал меня ренегатом и просто подверг госстерилизации?

— Они не могли пройти мимо таких явных симптомов, — ответила Хиликс. — Я еще в первую нашу встречу заметила у тебя комплекс Файрватера. По моей просьбе доктор воскресил меня в последний день твоего процесса. Мне нужно было убедиться.

Ждать восемь лет в надежде, что нам улыбнется счастье — не для меня, поэтому я решила всем заняться сама.

— Так вот чем объясняется твоя неосторожность! Но кто тебе сказал, что я женюсь на девице, утратившей, девственность?

— Согласно папскому декрету, ты уже сделал это.

— Папская власть сюда не распространяется, и ты вряд ли сможешь требовать защиты своих прав на планете беззакония.

Девушка грустно покачала головой.

— Ты никогда не отличался безупречной логикой, мой дорогой. Прежде чем что-нибудь предпринять, я ознакомилась со статистикой. Соотношение числа женщин к числу мужчин, отправленных на Ад, составляет три к пяти. И перед тем, как подойти к тебе, я хорошенько присмотрелась вон к тому седому мужчине у окна. Он выглядит очень одиноким и наверняка не погнушается моим обществом.

Медленно прихлебывая кофе, Халдан окинул взглядом двух остальных женщин. Полнота блондинки грозила перейти в ожирение, а другая была чрезмерно худой. Обоим было около тридцати.

Одолеть эту девушку было все равно что найти квадратуру круга без остатка. До сих пор на ее счету был только один глупый поступок: ненужная игра с его любовью. Так кто за кем полетел на Ад?

— Ну что ж, я возьму тебя, — вздохнул юноша, — забери эту дурацкую чашку, а я попробую справиться со стеснением и при всех поцеловать свою женщину.

Он стал от шеи подбираться к губам девушки, вызывая возрастающий вал радостного смеха. Эта неожиданная публичная демонстрация чувств вызвала замешательство среди мужчин и понимающие улыбки на губах оробевших женщин.

— Теперь, ты моя, — шепнул юноша. — Как ты чувствуешь себя в роли жены человека, который не читает до конца сборников поэзии?

Она опять засмеялась, но теперь смех возбуждали не ласки возлюбленного.

— Ты попался на критику Мильтона. Зная тебя, я не сомневалась, что ты немедленно погрузишься в его творчество и у тебя не останется времени на чтение Файрватера… Психология упрямого ребенка… Но я была горда тобой, мой Халдан, а девчонки из нашего корпуса наградили тебя овациями, когда ты не сдался… А когда ты выступил в защиту поэта, которого я так… не люблю, и в мою собственную, я не удержалась от слез.

Слезы гордости и удовлетворения заблестели в ее глазах, и чтобы не смущать присутствующих видом этой и без того чересчур теплой встречи, Халдан предложил:

— Не знаю, принято ли здесь представляться первым, но мне кажется, надо попробовать познакомиться с остальными ссыльными.

— Хорошо, — согласилась девушка.

— А ты не посягнешь на того седого мужчину или на того приятного молодого брюнета?

— Ты будешь моей единственной жертвой, — пообещала Хиликс.

Своим воркованием влюбленные помогли забыть о неприятностях наблюдающим за ними людям. Только седой мужчина все так же стоял у окна, прикрыв глаза ладонью от света и всматриваясь в темноту.

Они представились первыми, и этот шаг был с благодарностью принять другими. Остальные ссыльные по очереди называли себя и с нервной поспешностью рассказывали о преступлениях, за которые их приговорили к Аду.

Харлон-V и его жена Марта были социологами. Их приговорили за фальсификацию документов рабочих, которым грозила ликвидация, Харлон признался, что вместе с женой спас от газовой камеры около пятидесяти человек.

Хьюго-II, немец, был музыкантом. Его длинные, растрепанные волосы торчали во все стороны. Изъясняясь с сильным немецким акцентом, он вкратце рассказал, как пытался сплотить вокруг себя единомышленников, чтобы выступить против исполнения на массовых празднествах компьютерной музыки. Четвертый человек, к которому он обратился, музыкант его же оркестра, оказался тайным осведомителем.

Жена музыканта, Ева, была куда более разговорчивой.

— Они пришли за нами среди ночи. Им было известно все о моем муже. Всего три дня понадобилось для судебного процесса, и вот приговор… Через пять дней были уже в пути. Наши немецкие полицаи — мастера своего дела. Но мой Хьюго тоже парень не промах. У него под париком микрофильм со всеми произведениями Баха. Вот так я, Хьюго и Бах прилетели на Ад. Ну разве не очаровательное название для этой снежной страны?

Химан-V представлял профессию бухгалтеров, чьи предки были фарисеями до гегемонии иудеев. Он был арестован, когда, надев ермолку, читал Тору. По мнению Халдана, ермолка на голове имела не больше смысла, чем оплодотворение специалистки.

Неожиданно что-то сместилось в его сознании, он вспомнил недавние слова Хиликс: «Я еще в первую нашу встречу заметила у тебя комплекс Файрватера».

Она разглядела симптомы, мимо которых прошли юрист и трое опытных присяжных! Как это возможно? И откуда она вообще знала о существовании комплекса Файрватера?

Хиликс придется еще многое объяснить ему.

Холл-II, мужчина у окна, представился последним. Говорил он спокойно и без страха, чем снискал симпатию Халдана.

— Я натуралист. Преподавал в университете, и обществу не нравились мои взгляды, но сейчас это не имеет значения… Поверьте, я смотрел в окно и уверен, что видел деревья! Деревья — это хлорофилл, а хлорофилл — это солнце. Энергии того солнца, что мы видели, не хватило бы даже для одуванчика!

— Он прав, — поддержал его Халдан. — И реки незамерзшие.

— Солнце не могло дать такой эффект. — Холл обернулся к Халдану. — Разве что…

— Разве что планета кружится по эллипсу! — закончил за него юноша.

— Верно, сынок. Перигей — лето, а апогей — зима.

Неожиданно на лице Холла появилось замешательство.

— Но почему Земля до сих пор не в курсе того, что здесь происходит?

— Может, кто-нибудь на Земле сочувствует нам? — предположил Халдан. — А может, жители Ада сговорились с астронавтами… Нет. Ведь этот Чарли… да! Капитан, наверное, боится сообщить…

— Что нет — то нет! — горячо возразил Холл. — Астронавты — сущие бульдоги. Страх им неведом… Скорее, расписание полетов… Да, это возможно…

— Весьма вероятно. Расписание никогда не меняется. Но ведь его составляли не здесь…

Их рассуждения прервало появление Чарли, который раздал всем какие-то карточки со словами:

— Заполните, пожалуйста

«Вот оно! — подумал Халдан. — Сейчас нас разделят по категориям, классам, сделают из нас винтики механизма». С растущим возмущением он взглянул на формуляр. Следовало указать свое имя, профессию и причину ссылки на Ад. Халдан написал все, что требовалось, а в самом низу приписал: комплекс Файрватера.

Когда он закончил, за окном послышался приближающийся звон. Юноша повернулся к Хиликс:

— Похоже на звон колокольчиков.

Проводник собрал карточки, сложил их в стопку на краю стола и вышел включить прожектор. В открывшуюся на мгновение дверь Халдан увидел вереницу саней, запряженных косматыми лошадьми, напоминающими першеронов.

Когда дверь отворилась снова, в комнату вошли пятеро мужчин в парках и меховых сапогах. Откинув капюшон, они подошли к столу и разобрали карточки. Один из них с волосами серо-стального цвета и узким, выразительным лицом обернулся и позвал:

— Халдан и Хиликс!

— Это мы, — отозвался Халдан.

Мужчина подошел к ним. Ему было лет шестьдесят. В его умных глазах светилось дружелюбие. Он сердечно пожал руку юноши.

— Меня зовут Фрэнсис Хагуд. Я должен отвезти вас в город, разместить и начать программу адаптации. Хиликс, вероятно, ваша супруга?

Халдан никогда не слышал слова «супруга», но Хиликс ответила за него:

— Да, я его супруга, но мой муж еще не успел освоиться с этой мыслью.

Хагуд очень сердечно пожал руку Хиликс.

— Ну тогда я советую вам бросить его. С вашей стороны было бы преступлением ограничиться им одним… Вы, Халдан, лучше поскорее смиритесь со своим супружеством. Удачный брак — начало новой жизни. Ничто так не манит женщину, как возможность одеть кольцо на палец мужчины. Мужчина без кольца — вызов для них… Садитесь, пожалуйста, в передние сани.

Хагуд посторонился, пропуская в дверь Халдана и Хиликс. Выйдя следом, он обратился к юноше:

— Не стану утверждать наверняка, но, насколько мне известно, вы у нас первый математик с комплексом Файрватера. Так что будете желанным гостем.

Халдан помог Хиликс забраться в сани, а Хагуд тем временем обошел вокруг и старательно укрыл колени девушки толстым пледом. Наконец, он тоже уселся в сани и шевельнул поводьями.

— Лошадей привезли с Земли? — спросил Халдан.

— Нет, они местные. Флора и фауна Ада очень напоминает земную в умеренной зоне.

Лошадь мотнула головой и двинулась вперед, выпуская из ноздрей клубы пара. Под звон колокольчиков и скрип снега под полозьями сани направились в сторону далекой цепочки огней, потушенных во время приземления челнока.

Огни оказались фонарями по краям широкого шоссе, рассекающего сосновый лес. На шоссе лошадь перешла на рысь. Чувствуя на щеках дыхание морозного воздуха, а под пледом ладонь Хиликс, Халдан весь отдался радости, почти без остатка развеявшей его сомнения.

Правда, первый человек, встретивший их, оказался грубияном, а сани были всего лишь примитивным средством передвижения, зато Хагуд принял их очень радушно. И, видимо, на планете существует более-менее развитая технология, раз есть электричество и радиосвязь.

К тому же одно движение Хагуда не ускользнуло от внимания юноши.

Прочитав заполненную карточку, Хагуд просто разорвал ее и выбросил в корзину для мусора.

— Сейчас я отвезу вас в город и устрою в гостиницу, — объяснил Хагуд, — а когда вы обзаведетесь новой одеждой и немного освоитесь, поживете в доме одного из местных жителей. Потом построим вам собственный дом.

Кстати, вам повезло. На вас есть заявка от одного профессора нашего колледжа. Обычно жильцов распределяют путем жеребьевки.

— Откуда он знал, что мы прилетим? — удивился Халдан.

— Он не знал, что это будете именно вы. Просто интересовался молодым математиком-теоретиком с отклонением «Г». Он интеллигентный старик, но до сих пор очень активен. Наплодил около сотни детей, так что не оставляйте его надолго наедине с женой.

Хагуд поскреб подбородок.

— Вот чего я никак не пойму, так это откуда он знал, что прибудет математик-теоретик с отклонением «Г» или каким-нибудь другим… Вы здесь первый математик.

Глава тринадцатая

— Наш город, Марстон Мидоуз, расположен в устье реки Редстон. Население сорок пять тысяч человек. Самая развитая промышленность, университет. Поскольку ближайшее поселение — горняцкий поселок у медного карьера в двухстах милях выше по реке, сами можете судить, немногого мы добились. Но мы взяли себе за основной принцип библейскую заповедь: «Плодитесь и размножайтесь». Поскольку зимы здесь долгие, а телевидения нет, на естественный прирост населения мы не жалуемся.

Жизнь в городе здорово разнообразит университетская братия. Среди них встречаются забавные оригиналы Например, декан факультета экономии, во всем остальном нормальный человек, утверждает, что Земля и Ад сольются когда-нибудь в последнем синтезе тезы и антитезы.

У нас много чудесных пляжей… Уверен, появление вашей жены на пляже в купальном костюме вызовет большое оживление!

— А местные жители тоже называют планету Адом? — перебил его Халдан.

— Да, из уважения к Файрватеру-I. Кстати, Ад по-немецки означает свет.

— Несмотря на то что он обрек на изгнание собственного сына?

— Файрватер-II, по молодости своей, был несколько неуравновешен, вот отец и выслал его сюда, чтобы спасти ему жизнь. Потом он сконструировал Папу, чтобы тот поставлял сыну хороших партнеров для бриджа… Вы умеете плавать, Хиликс?

— Это мой любимый вид спорта

— Тогда вам понравится в Марстон Мидоуз, да и нам будет приятно видеть вас. Женщины, родившиеся на планете, в большинстве приземисты и широковаты в бедрах. Фигурой напоминают ос. Не хочу сказать, что они безобразны, просто одни женщины красивее других, и вы наверняка окажетесь в числе двух процентов самых красивых.

— Значит, создав Папу, Файрватер сыграл злую шутку с системой?

— Да… Хиликс, вам понравятся наши магазины. Здесь женщины одеваются более вызывающе, чем на Земле.

— Я мечтаю об отливающем, элегантном платье! Даже не могу…

— А я проклинал Папу!

— Как и все мы. — Хагуд снова обернулся к Хиликс. — Брак по папскому декрету вовсе не означает, что вы должны хранить друг другу верность до конца жизни…

— Орбита Ада имеет форму эллипса, не так ли? — вновь прервал его Халдан.

— Да, у нас четыре месяца зимы, по три месяца весны и осени и по два месяца лета на каждые полгода… Мы не успеваем заметить, как проходит лето, а зимой сами ищем себе развлечений.

— Какова ваша специальность? — поинтересовался Халдан.

Хагуд рассмеялся.

— Назвать специалистом кого-нибудь из местных жителей все равно, что назвать его «сукиным сыном».

— А что означает «сукин сын»?

Теперь рассмеялась Хиликс.

— Это такое старинное выражение. Подразумевается, что чья-то мать была собакой.

Юноша задумался. Этот термин действительно имел некую своеобразную силу и мог больно задеть человека, испытывающего к матери нежные чувства.

— Как бы там ни было, — продолжал Хагуд, — на Земле я был гинекологом…

— Это объясняет ваш повышенный интерес к некоторым вещам, — снова перебил его Халдан.

— Однако здесь я расширил поле деятельности. Играю на виолончели в городском оркестре, состою членом городской управы и преподаю в университете.

На нашей планете никто не считает себя специалистом. У меня восемь детей от моей жены и семь от чужих, по одному этому можно судить, какой из меня специалист. Хотя по земным меркам пятнадцать — огромная цифра. — Он на минуту задумался. — Но зимы здесь действительно очень долгие!

— А как к этому относится ваша жена? — спросила Хиликс.

— У нее самой двенадцать детей.

— Почему астронавты не сообщили на Землю, что климат на планете не такой уж холодный?

— Разведывательная экспедиция прибыла сюда в средине зимы и решила, что планета мало пригодна для обитания. Файрватер-I, проверяя расчеты, нашел ошибку и составил расписание полетов кораблей скорби так, что они всегда прибывают сюда зимой.

Сани миновали первое жилье — одноэтажную избу, едва заметную в свете шоссейных фонарей. Изба была построена из бревен. Ее остроконечную крышу накрывала снежная шапка, а свет в окнах показался юноше до боли уютным.

Когда конские копыта гулко застучали по настилу моста через широкий ручей, показались еще несколько домов, а острый запах дыма приятно дразнил ноздри.

Хиликс крепко сжала руку юноши.

— Прямо как в Англии восемнадцатого века!

Позади осталась каменная церквушка: огни над притвором освещали висящий над порталом призыв «Бог есть любовь».

Халдан обратил внимание Хагуда на надпись.

— Значит, вы считаете, что бог — это любовь, а не справедливость?

— Совершенно верно, — ответил Хагуд, — хотя само понятие «любовь» мы интерпретируем довольно свободно… Если уж об этом зашла речь, наверное, Папа не без оснований связал вас супружескими узами. Когда вам понадобится гинеколог…

— Мы поговорим об этом в другой раз, — оборвал его Халдан.

— У вашей жены еще ничего не заметно.

— Я добровольно пошла на приостановку жизненных процессов, в ожидании пока моего любимого приговорят к ссылке. — Она бросила взгляд на Халдана. — В свое время, молодой человек, вам придется дать мне кое-какие объяснения.

— Мне?! — изумился Халдан, искренне убежденный, что это она должна ему многое объяснить.

— Сейчас не время и не место. Однако к месту мы уже приближаемся, а времени у нас хватит.

Похоже, он никогда не поймет, какими капризами руководствуется эта девушка. Однажды, еще на Земле, он испугался, что будет не в состоянии постичь все ее бесчисленные настроения. Теперь в нем возродились прежние опасения. И хотя сама эта мысль приводила юношу в бешенство, в одном он мог быть уверен: если он так и не сумеет понять Хиликс, добрый доктор Хагуд с удовольствием его заменит.

Однако Хагуд смотрел на Хиликс с таким неподдельным восхищением, что его трудно было подозревать в одной плотской страсти к девушке. Он отеческим тоном давал Хиликс какие-то медицинские советы.

— На этой ранней стадии беременность не будет вам помехой. Можете смело начинать свой медовый месяц.

— Что такое медовый месяц? — спросил Халдан.

— Период, когда молодожены знакомятся ближе. Это старинный земной обычай, который мы возродили.

— Мне казалось, наш медовый месяц позади, — призналась Хиликс, — но потом убедилась, что совершенно не знаю своего мужа… Посмотрите, магазины еще открыты!

— Вот мы и в городе. Извините за отсутствие небоскребов, но нам они просто не нужны.

Лишь несколько стоявших в куче зданий с ярко освещенными витринами были выше двух этажей. Редкие тепло одетые прохожие делали поздние покупки. На Халдана большое впечатление произвел вид огней и товаров в витринах, но больше всего ему пришлась по душе непринужденность людей, гуляющих без видимой цели. Здесь никто не ходил деловитым, размеренным шагом, характерным для обитателей Сан-Франциско.

Хагуд направил лошадь в узкий тупичок, упиравшийся во двор одноэтажного здания. Увидев множество освещенных окон, юноша догадался, что это гостиница. В ту же минуту тучи разошлись, и лунный свет залил дома по обе стороны тупичка и заснеженный двор, придавая сцене почти средневековый вид.

— Кажется, проясняется. — Хагуд подогнал сани к дверям гостиницы.

Из дома выскочил мальчишка лет четырнадцати и поймал поводья, брошенные ему Хагудом.

— Добрый вечер, доктор! — приветствовал он.

— Привет, Томми. Если у тебя есть время, почисти лошадь, ладно?

— Но, док, я вычистил эту бестию до самых костей еще утром!

— Ну хорошо, Томми, — покорно согласился Хагуд, — отложим до завтра.

Мальчишка за узду повел лошадь в конюшню, а гости направились к дверям гостиницы.

— А здесь что, даже простой конюх может отказаться выполнять распоряжение специалиста? — удивился Халдан.

— Этого конюха зовут Томми Файрватер. А специалистов, как класс, у нас вообще не существует.

— Файрватер перевернулся бы в гробу, узнай, что его внук работает на конюшне.

— Весь университет был бы удивлен, случись такое, потому что никто не слышал о смерти Файрватера… Ну а теперь, дорогие мои, отдадим дань последней традиции. Повернитесь!

Они стояли в пустом вестибюле гостиницы. Просьба Хагуда подействовала на Халдана, как приказ. Он без слов повернулся.

Юноша почувствовал, как проводник срывает со спины нашитую букву, о которой он совсем забыл.

— Вот и покончено с вашей земной классификацией, — сообщил Хагуд. — Мы не пользуемся динамическими номерами. Только имена и фамилии, как в старину. Вашу жену теперь зовут Хиликс Халдан. А вам придется подыскать имя.

— Дон Жуан, — предложила Хиликс.

Халдану было не до имени. Он обернулся к Хагуду:

— Вы хотите сказать, что Файрватер-II до сих пор жив?

— Конечно. Ему всего сто восемьдесят лет.

— Сколько же живут люди на этой планете?

— Сколько пожелают. Мы располагаем возможностью останавливать старение клеток. На Земле тоже могут это делать, но из-за перенаселения не пользуются. Зато у нас продолжение жизни чуть ли не обязанность.

Хагуд помог девушке снять куртку. Халдан снял свою сам и отдал доктору, который отнес одежду в гардероб.

— Скоро четырнадцать часов, и Хильду — администратора мы скорей всего найдем за стойкой.

Через открытые двери Халдан увидел большой обеденный зал, а на противоположном краю — ярко полыхающий камин. Он обернулся к Хиликс:

— Ты слышала? Файрватер жив!

— Да нет. Он давно умер… Но до чего прекрасен живой огонь! Хиликс стояла как загипнотизированная, мечтательным взглядом уставившись на огонь.

— Хагуд сказал, он жив!

— Жив Файрватер-II.

— Да я его и имею в виду! Ведь за мое сходство с ним меня вышвырнули с Земли!

Хиликс очнулась от транса.

— Конечно, дорогой. Но мы с тобой занимались Файрватером-I. Я думала, ты говоришь о нем.

Вернулся Хагуд и повел их в ресторан. Справа от входа был бар, а слева — лестница на галерею, тянущуюся вдоль стен вокруг зала. Источниками света служили небольшие лампы под абажурами на каждом столике. Рядом с камином находился второй бар, по-видимому не используемый, и свободное от столиков пространство.

Хагуд проводил гостей к стойке.

— Хильда, позвольте представить вам чету Халданов, — обратился он к барменше. — Дон и Хиликс только что прибыли с Земли. Дай им номер для молодоженов.

— Добро пожаловать на Ад. — Барменша улыбнулась и сняла с таблички один из ключей.

Это была высокая худая женщина с запавшими щеками. Бедра и талия находились у нее почти на одной линии, но она так смотрела на Халдана, будто хотела проглотить его живьем. Хотя груди у нее висели полупустыми мешками, а две тощие косицы припорошила седина, ее голодный взгляд возбудил в Халдане желание. Юноша понял, что если бы с ним не было Хиликс, он весь вечер не отходил бы от стойки.

Хильда небрежно, но без наглости бросила ключ на стойку.

— Комната двести четыре, наверху. — Она повернулась к Хагуду:

— Да, сегодня вы привезли мужчину что надо! Да еще такого молоденького!

Следующие ее слова были адресованы Хиликс:

— Большинству изгнанников далеко за сорок, когда они сюда попадают. Вы отхватили лакомый кусочек. Он, правда, не такой здоровенный, как местные мужчины, но для землянина не маленький. И скроен ладно. Если он надоест вам сегодня ночью, пришлите его ко мне… Забавно, — барменша перегнулась через стойку и, понизив голос, доверительно обратилась к Хиликс, — но иногда как раз мелкие, застенчивые мужчины оказываются в постели на высоте. Видимость часто обманчива.

Она немного отодвинулась и, обращаясь ко всем троим, спросила:

— Что закажете? Сегодня можете заказывать бесплатно.

— Три пива, — ответил за всех Хагуд, — и не подумайте, что Хильда делает широкий жест. Ссыльные не платят.

— Вечно вы все испортите. Мне так хотелось выглядеть филантропкой!

— Я нарочно заказал пива, — объяснил Хагуд. — Хочу, чтобы вы убедились, какое оно вкусное. У нас все лучше, чем на Земле.

Хагуд пустился в рассуждения по поводу качества напитков и блюд на планете, утверждая, что все это благодаря почве. Поскольку он направил весь свой пыл на Хиликс, у Халдана появилась возможность присмотреться к окружающим.

Ближе всех сидел темноволосый худой мужчина, который сосредоточенно потягивал из стакана какой-то напиток, украдкой бросая взгляды на зеркальное отражение Хиликс. Несколько поодаль развалился гигант в моряцком берете и высоких ботинках. Рот его был широко открыт, а рыжая борода торчала во все стороны, словно наэлектризованная вожделением. Юноша убедился в этом, когда увидел глаза мужчины — самые выразительные глаза, какие ему доводилось видеть. Эти глаза откровенно раздевали Хиликс, и Халдан насчитал в них тридцать шесть вариаций одного и того же мотива.

Юноша резко повернулся к Хагуду:

— Сядем за столик.

— Одну минуту. — Проводник, опершись о стойку, позвал темноволосого мужчину, не перестававшего строить глазки Хиликс:

— Галанов, будьте добры приготовить ужин на восемь персон, хорошо?

— Нет проблем, доктор! Когда будут остальные гости?

— Сейчас появятся.

Хагуд, Халдан и Хиликс взяли свои бокалы и направились к одному из столиков. В ресторане находилось несколько пар, и, хотя мужчины сидели в обществе женщин, когда Хиликс проходила через зал, раздались негромкие свистки одобрения.

Халдана охватил гнев, который почему-то сконцентрировался на Хиликс. Девушка догадывалась и его чувствах, покраснела и, забыв о своей дивной походке, засеменила мелкими шажками, Она явно кокетничала.

Его любимая, молодая, беременная жена радовалась этим свисткам!

Однако его гнев тут же рассеялся.

Проходя мимо одного из столиков, юноша увидел необыкновенной, красоты рыжеволосую женщину, чьи высокие скулы и безупречная осанка придавали ей царственное великолепие, подчеркнутое двадцатью сантиметрами обнаженного бюста над глубоким декольте платья. От красоты этой женщины перехватывало дыхание, ее бюст был произведением природы, а ее природное обаяние создавало такое сильное магнетическое поле, что Халдан непроизвольно направился в ее сторону.

Женщина прервала беседу со своим спутником, подняла, голову и, поймав взгляд Халдана, одарила его лучезарной улыбкой.

Эта опасная перемена не ускользнула от внимания Хиликс, и она послала сопернице такой испепеляющий взгляд, что магнетическое поле окружающее женщину, куда-то исчезло, а к юноше вернулась способность соображать. Хиликс остановилась, схватила его за руку и потянула за собой.

— Она тебе понравилась! — зашипела девушка.

— Ты тоже не жалуешься на отсутствие внимания!

Хагуд выбрал столик поближе к камину.

Юноша поинтересовался, для чего служит пустое пространство в центре зала.

— В основном для танцев. Но, к сожалению, не всегда. Мы воскресили массовые танцы, они действуют возбуждающе.

— Неужели здесь нужно кого-нибудь возбуждать?! — не удержался Халдан.

Хагуд рассмеялся.

— Пришельцам с Земли это кажется неправдоподобным. Ад на самом деле может стать адом для некоторых мужчин, но несчастная женщина здесь редкость. Каждая чувствует, что ее здесь любят и ценят — именно ценят. Ибо все женщины привлекательны, только некоторые привлекательнее других.

Он бросил взгляд на Хиликс.

Халдан сидел над своим пивом, погрузившись в размышления. Он не замечал за собой ложной скромности, но и не горел желанием охранять свою жену всякий раз, когда она отправится за покупками. Юноша собирался быстро подняться по служебной лестнице местной иерархии, и в его планы не входило забивать себе голову защитой собственных тылов, скорее… тыла своей жены.

— Каков уровень развития местной технологии?

— Она удовлетворяет наши потребности, а природные ресурсы у нас огромные.

— Реально здесь создать космический корабль?

— Я плохо в этом разбираюсь, но мне кажется — да. У нас лучшие умы Земли. А почему вы спрашиваете?

— Я хочу создать корабль, который будет способен преодолеть одновременность… Он будет лететь намного быстрее кораблей скорби. У вас есть с собой карандаш?

— Хочешь вернуться на Землю? — спросила Хиликс.

— Да, но не на ту, с которой мы прилетели.

Он взял у Хагуда карандаш и принялся чертить на салфетке эскиз.

— Вот так выглядит лазерный двигатель. Свет фокусируется в этой точке, а вот тут происходит усиление пучка. Как видите, здесь скорость многократно превышает скорость света, точнее, скорость, которую мы так называем, но толщина луча, как вам известно, зависит от расстояния между источником и выходом.

— Послушайте, Дон, я же гинеколог!

— В свою очередь этот знак — символ одновремености, идеальная величина сохранения параллельности. В действительности она недостижима. Например, полет до созвездия Лебедя, которое находится от нас на расстоянии четырех миллионов световых лет, продолжался бы полгода по палубному времени, когда максимальная величина функции приближена к 0,987643, при пяти к одному.

— Но я гинеколог!

— У меня родилась идея; вот тут, по периметру, разместить вогнутые зеркала, которые усилят начальный импульс потока, который в свою очередь усилит уже усиленный лазерный пучок. Цепная реакция… Понимаете?

— Нет.

— Ну, в любом случае я убежден, что все правильно, и некоторые свидетельства на моем процессе утвердили меня в этой мысли.

— Я совсем запутался в ваших объяснениях, Дон. Слишком заумно для меня.

— Извините, доктор. Я должен был помнить, что ваши интересы лежат в иной области… Но скажите, какая здесь форма государственного управления?

— Мы называем это «демократией». Само слово греческое, но для меня это все равно китайская грамота. Я не способен мыслить настолько абстрактно. Чтобы что-нибудь понять, я должен это пощупать. Каждые шесть лет мы выбираем президента, а он набирает себе штат помощников.

— А как кандидат добивается популярности?

— Вонг Ли получил пост, обещая избирателям сократить число полицейских. У нас слишком много людей арестовывают за нарушение общественного порядка… Хиликс, при проектировании дома следует непременно позаботиться о дополнительных спальнях…

Халдан снова выключился из разговора и погрузился в мысли.

Если на этой планете ключом к государственной власти были обещания, ему придется подробнее узнать о чаяниях местных жителей. Юноше пришла в голову мысль открыть здесь публичные дома с гарантированным профессиональным обслуживанием, но он тут же отбросил этот проект. Такие стерильные удовольствия никогда не найдут признания среди людей, для которых естественный прирост населения имел жизненно важное значение.

— Доктор, — донесся до него голос Хиликс, — в данную минуту меня больше всего мучает вопрос одежды. Я ничего с собой не захватила.

— Завтра отправимся за покупками.

— Но ни мне, ни мужу не в чем спать!

— Но у вас же брачная ночь!

«Можно было бы обещать государственную премию за рождение детей. Неплохая мысль! Единственная сложность при этом — установление отцовства».

Стали появляться и остальные ссыльные со своими проводниками. Они входили в ресторан и, угостившись у стойки, занимали свободные столики. На их лицах уже не было страха. Харлан-V и Марта на минуту задержались возле столика Халдана, чтобы поделиться первыми впечатлениями.

Мужское общество в ресторане устроило Марте тот же прием, что и Хиликс, правда чуть менее восторженный. Спокойная сдержанность Марты сменилась радостью и оживлением, чего нельзя было сказать о ее муже. Его лицо выражало оскорбленное достоинство. Халдан пришел к выводу, что, скорее всего, Харлан не выдержит здешней конкуренции.

Галанова, взявшегося за дело, не надо было подгонять. Должно быть, среди его предков затесался какой-нибудь веселый хохол, потому что галушки удались на славу. Лицо Галанова расплылось от удовольствия, когда Хиликс похвалила его стряпню.

— А на аккордеоне он играет еще лучше, — принялся нахваливать Галанова Хагуд, но его слова заглушил внезапный шум.

Халдан оглянулся и увидел бородатого гиганта, который минуту назад спокойно сидел за столиком, а теперь вышел на середину зала и, задрав голову, словно по барабану бил себя в грудь громадными кулачищами, извлекая глухие звуки.

— Я — Джон Вайтвотер, полуконь, полуаллигатор! Я могу босиком ходить по колючей проволоке и высекать пятками искры. Здесь родились мои деды, и, едва появившись на свет, я выцарапал у рыси глаза и отгрыз хвост. Я стремительный, как молния, и сильный, как полярный медведь! От Марстоун Мидоуз до Пойнт оф Портэйдж передо мной не устояла ни одна баба, а перед моими кулаками ни один мужик! Все мои стрелы остры, и я никогда не бью мимо цели!

— Что это на него нашло? — спросил Халдан, даже не пытаясь перекричать рев бородача.

— Мы народ индивидуалистов, — ответил Хагуд, — но увы, некоторые из нас заходят слишком далеко. Этот человек любит тиранить тех, кто слабее, и сейчас поет свою брачную песню. Он целый месяц гоняет пароход между Марстоун Мидоуз и Пойнт оф Портэйдж, и только три дня проводит в городе. Вот он и торопится спустить пар: устроить какую-нибудь драку и найти себе женщину.

— И как на это смотрит полиция?

— На весь город у нас только девять полицейских. Если бы они попытались его задержать, он порядком бы их потрепал. Все равно пришлось бы его отпустить. Он у нас единственный штурман на реке.

Рычание бородача сильно мешало беседе, к тому же некоторые его бахвальства были небезынтересными. Сейчас он как раз хвастался тем, что на собственных плечах перенес пароход через песчаную отмель. Хагуд тронул юношу за рукав:

— В папский свадебный подарок входит бесплатное двухнедельное проживание в гостинице… и не забудьте, по обычаю, жених должен на руках перенести невесту через порог.

Халдан старался слушать внимательно, но этому мешал рев Джона Вайтвотера.

— Галанов, а ну бегом за аккордеоном. Сыграй нам что-нибудь, а то так врежу, что все веснушки поотлетают! Эти земные кобылки не умеют танцевать, но Джон Вайтвотер преподаст им урок! Ну, пошевеливайся!

Галанов бросился через зал в сторону бара и забрал у Хильды аккордеон. Халдана изумило, что угроза применения силы может принести такие быстрые плоды. Галанов выглядел не на шутку напуганным.

Хагуд тоже и пальцем не пошевелил, чтобы призвать бородача к порядку, когда тот, похотливо вытаращив глаза, принялся обходить всех женщин в зале, надолго задерживаясь перед только что прибывшими с Земли.

— Джон Вайтвотер желает танцевать, а когда он танцует, женщина тает в его руках! Те, кто еще не танцевал со мной, даже не представляют, какое это удовольствие!

Его развязная походка и наглые взгляды совершенно не гармонировали с народной украинской музыкой, которую дрожащими пальцами мастерски извлекал из инструмента перепуганный Галанов и красоту которой не могла бы передать ни одна фонограмма.

Моряк приблизился к столику, за которым сидел Хагуд со своими гостями, и, увидев Хиликс, зарычал:

— Доктор, зачем ты прячешь эту гнедую кобылку?! Пора выпускать ее из загона!

— Ты слишком много выпил, — попытался урезонить моряка Хагуд.

— Что, ты смеешь утверждать, что я пьян? Я могу одним глотком опорожнить целую бочку водки, закусить тобой, а рукой землянина выковырять из зубов твои остатки!

Он остановился и положил тяжелую лапу на плечо Хиликс. Его оглушительный рев перешел в глухой рокот:

— Мадам, я знаю, земные женщины не умеют танцевать, но вальс — это совсем не трудно. Разрешите дать вам первый урок…

Халдан, даже не замечаемый напыжившимся моряком, поднялся и вышел на танцевальную площадку, услышав конец фразы Джона:

— Я всего лишь провинциальный моряк и редко бываю в городе. Но я с удовольствием преподам вам урок… — Он повысил голос и рявкнул Галанову: — Играй вальс!

В наступившей тишине отчетливо прозвучал голос Халдана:

— Потанцуй со мной, ты, сукин сын!

Под влиянием неожиданного вдохновения, причину которого юноша никогда не смог бы объяснить, Халдану пришло в голову, что рыжий гигант, должно быть, горячо и искренне любит свою мамочку.

— Что ты сказал, заморыш?

По обиженному, недоверчивому тону вопроса Халдан догадался, что его выстрел удался. Юноша повторил свое предложение, выделив последние слова.

Выстрел был не просто удачным, он угодил в самую десятку. Неправдоподобная скорость, с какой пьяный моряк ринулся в атаку, лучше всего свидетельствовала, что со времени царя Эдипа ни один сын не любил свою мамочку так сильно, как Джон Вайтвотер.

Глава четырнадцатая

Внешне слабый и беззащитный, как газель перед разъяренным носорогам, Халдан приготовился к защите. Из аккордеона Галанова неслась синкопированная версия «Танца скелетов».

Когда стремительно мчащийся Вайтвотер готов был нанести удар, Халдан отскочил в сторону и подставил противнику ножку. Моряк проехал на животе через всю танцевальную площадку, врезался головой в пустые столики у стойки бара и разметал их, словно кегли. Сходство было столь очевидным, что кто-то из гостей крикнул:

— Браво! Вот это удар!

Послышались хлопки зрителей.

Вайтвотер поднялся, потрогал рассеченную губу и взглянул на окровавленные пальцы. Вид собственной крови привел его в бешенство. Все же он перевернул только три столика вместе с сидящими за ними гостями, когда, ловко направленный Халданом, полетел в другой конец зала.

На этот раз аплодисменты были более шумными.

Но, самое главное, юноше удалось завлечь противника в выгодную для себя позицию. Когда моряк в третий раз бросился на него, он поймал его вытянутую руку и провел бросок через плечо. Моряк перевернулся в воздухе, грохнулся об пол с такой силой, что его подбросило, и ногами вперед въехал в полыхающий камин.

Вопли боли, раздавшиеся из огня, были встречены публикой продолжительными овациями, а Галанов заиграл «Вилли, потанцуй со мной еще разок».

По-видимому, Вайтвотер все-таки извлек урок из этой краткой лекции. Теперь он не лез очертя голову, а медленно заковылял в сторону Халдана на подпаленных ногах, не делая необдуманных движений. Он приблизился, расставив руки, как клешни, и обхватил ими Халдана.

Халдан сунул голову в пасть льва. Все, кто сидел в зале и чьи симпатии были на стороне юноши, громко вздохнули, заметив эту ошибку.

Моряк широко расставил ноги для большей устойчивости и начал притягивать юношу к огромной груди, чтобы раздавить в железном объятии. Но в планы Халдана не входило быть раздавленным.

Он с силой ударил коленом вверх.

Вайтвотер рявкнул на несколько децибел громче прежнего, отпустил Халдана и схватился за пах. Юноша ребром ладони врезал ему по шее, и Вайтвотер как подкошенный рухнул на пол, задрожавший под его тяжестью.

Моряк скорчился и, держась за ушибленное место, застонал:

— Бросай платок… платок…

Халдан никогда прежде не встречал такого выражения.

Он обошел поверженного противника, который упал на правый бок, предоставив юноше возможность для удара ногой в подбородок. Халдан аккуратно нацелился носком сапога, готовясь нанести смертельный удар, в то время как Галанов играл «Добрые старые времена», а толпа в зале скандировала: «Оле! Оле!».

— Остановитесь, Халдан!

Это был властный приказ специалиста. Годами воспитываемая привычка к дисциплине заставила юношу замереть.

На залитую кровью площадку для танцев вышел Хагуд.

— Когда кто-нибудь просит платок, он признает свое поражение.

— Простите, — сказал Халдан. — Я не знал здешних обычаев.

— Вставай, Джонс. Мне надо осмотреть твой рот.

Моряк медленно встал на одно колено и с трудом поднялся, безропотно открывая рот.

— У тебя рассечена губа, а этот зуб едва держится. Иди домой и проспись. Завтра в десять я загляну к тебе.

Мотая головой и что-то бормоча себе под нос, полуконь, полуаллигатор неуверенно заковылял к задним дверям, ведущим на улицу.

— Похоже, вы быстро адаптируетесь у нас.

Хагуд взял юношу под руку и проводил обратно к столику.

Халдана немного трясло, но ни от напряжения, вызванного дракой.

Значит, присяжные на Земле не ошиблись в своей оценке. Под тонкой оболочкой цивилизованности дремал необузданный дикарь, который сегодня вырвался наружу. Он испытал радость оттого, что освободился от тормозов и мог дать выход скопившейся ярости. Он был готов убить Вайтвотера и сделал бы это с удовольствием.

Как только юноша сел за столик, Хиликс спросила ледяным трном:

— Это было так необходимо?

— После сна я очень раздражителен.

— Бедняга только хотел потанцевать со мной. Согласна, его поведение выглядело несколько грубоватым, но в том, что он говорил, была какая-то поэзия.

— Только хотел потанцевать с тобой?! — Халдан взглянул на девушку с недоверием. — Не будь наивной! Если тебя так захватила его поэзия, я готов хоть сейчас приволочь тебе этого мерзавца. Можешь провести брачную ночь с ним!

— Да, вы наверняка быстро приспособитесь к нашим условиям, — с непонятной грустью проговорил Хагуд.

— Что-то ты слишком агрессивный!

В голосе Хиликс звучал упрек, но в гладах светилось удивление и блеск, напоминающий его собственный дикий взгляд. Это она, а не он приспособилась к Аду так быстро, словно родилась здесь.

— Доктор Хагуд, вы, наверное, устали и хотите вернуться к жене и двенадцати детям, из которых к тому же восемь ваших. Так что мы с Хиликс просим извинить нас и отправляемся спать.

— Я еще не знаю, пойду ли вообще с тобой, — возразила Хиликс. — Я тебя боюсь!

— Как мне сообщил наш добрый доктор, здесь существует обычай, когда жених на руках переносит невесту через порог. Хочу напомнить тебе еще более древний обычай, согласно которому мужчина хватает свою женщину за волосы и тащит в свою пещеру.

— Я буду послушной, мой господин, — поднимаясь, смиренно сказала Хиликс.

На Халдана опять снизошло вдохновение.

— Я тебя отнесу, — заявил он. — Чтобы ты не сбежала.

Она визжала и вырывалась в притворном гневе, хотя на самом деле была счастлива, когда Халдан перебросил ее через плечо и понес по залу. Захваченные зрелищем гости встали со своих мест и устроили бурные овации, когда юноша тащил свою чудесную ношу вверх по лестнице. На верхней площадке Халдан остановился, помахал рукой собравшимся людям и похлопал Хиликс по круглому заду.

Публика восторженно затопала ногами, принялась кричать и свистеть.

Халдан толкнул дверь и внес кипящую гневом супругу в номер, где потрескивающий в камине огонь освещал роскошную постель под балдахином с аккуратными занавесками.

— Ты, грубое животное, — шипела Хиликс, — я знаю, что ты там вытворял. Теперь я до конца жизни не смогу никому посмотреть в глаза!

— У меня и в мыслях не было делать что-нибудь обидное. — Халдан отодвинул занавески, чтобы бросить Хиликс на постель. — Я начинаю предвыборную кампанию, и это был мой первый шаг к посту президента… Что касается глаз, тут никто не обращает на них внимания. Три пятых населения, похоже, вообще не смотрят так высоко… Однако в этих простофилях скрыта огромная нерастраченная энергия, которую я намерен использовать. Я буду проводить политику сильной руки и подчиню их. Тогда у меня появится возможность создать здесь высокую технологию, необходимую для осуществления моего проекта.

Хиликс откинулась назад, облокотилась на локти и с изумлением взглянула на юношу.

— «Политику сильной руки!» Да ведь именно против нее мы боролись на Земле… Папа был прав! Ты погубил бы всю планету, если бы я не забрала тебя.

— Послушай, Хиликс, — горячо заговорил юноша, усаживаясь рядом с ней. — Именно в этом случае цель оправдывает средства. Я хочу освободить Землю от оков социологов.

Световая цепная реакция, приводимая в действие лазерным лучом, позволяет достигнуть неограниченной скорости. Понимаешь, это похоже на световую иглу, создающую такую гигантскую силу, что сопла дюз могут быть вот такого крохотного диаметра!

— Прекрати! Что за непристойные жесты!

— И хотя сам поток энергии будет не толще булавочной головки, его мощь позволит отказаться при старте от вспомогательных ракетных двигателей… Зачем ты снимаешь блузку?

— Мне жарко.

— Огонь скоро погаснет… То, о чем я говорю, в действительности машина времени. Общеизвестно, что, превысив скорость света, вы превышаете скорость течения времени, а между тем время имеет лишь одно направление. Поэтому, если бы в течение пяти ближайших минут я вернулся на десять минут назад, то оказался бы здесь же. Но если бы вернулся на пятнадцать минут назад, то тащил бы тебя по лестнице…

Станут ненужными огромные запасы, какие вынуждены брать астронавты, поскольку, располагая неограниченной скоростью, можно так рассчитать полетное время, чтобы достигнуть места назначения раньше, чем кончится кислород в кабине машины времени… Зачем ты снимаешь юбку?

— Становится холодней.

— Но это совершенно противоположные действия, которые напоминают мне третий закон динамики Ньютона, гласящий, что каждому действию соответствует противодействие. Вес всего аппарата можно будет сократить так, что для двигателя хватит обыкновенного аккумулятора…

Так что, дорогая, именно на этом основывается классическая красота теории Халдана. Она объединяет квантовую теорию, механику Ньютона, уравнение Эйнштейна и теорию одновременности Файрватера. Я вместе со своими предшественниками станцую на гробе Генриха-VIII и буду танцевать в ритме LV2 = /-Т/… Куда ты?

— На кухню, попрошу у Галанова пару рецептов.

— Тебе объясняют суть самой гениальной формулы со времени открытия Е = МС2, а ты уходишь к повару… Но… на тебе ведь одни туфли!

— Вот именно.

Только тут он понял, что происходит. Это не имело ничего общего с математикой.

— Ну, иди ко мне, моя дорогая.

Хиликс, подбоченясь, небрежно облокотилась на дверь и спросила:

— Уж не ревнуешь ли ты?

— Ужасно ревную, особенно к некоему Флексону, хитроумнейшему человеку из всех, кого я знаю.

— Я вернусь, — сказала Хиликс, — если ты обещаешь мне…

— Хорошо! Хорошо! Больше ни слова о теории Халдана… Мне следовало стать гинекологом!

— Нет, ты должен обещать мне другое, — не двигаясь с места, ответила Хиликс.

Юноша поднял с пола юбку и блузку и бросил их в угол. Потом молитвенно сложил руки и сказал:

— Ну же, говори!

— Объясни мне, что такое «мешалка Халдана».

Халдан закрыл глаза и в притворном отчаянии схватился за голову.

— Из пяти тысяч трехсот восьмидесяти строк протокола тебя угораздило выбрать эти два слова! Приди ко мне, моя детка, я продемонстрирую тебе, на чем основывается мой принцип, и объясню, почему не хотел применять его к молоденькой, невинной девочке в многолюдном Сан-Франциско.

Когда юноша вновь открыл глаза, она стояла перед ним и смотрела с любовью и восхищением. Пришлось обнять девушку, чтобы она не сбежала к Галанову.

— Когда мы впервые встретились, — признался он, — твоя красота и грация показались мне неземными, а в твоем аналитическом, рациональном, неженском уме я увидел неразрешимую тайну. Отец предупреждал меня, что ты из другого мира. Мой адвокат намекал, что ты не что иное, как воплощение Сатаны в женском обличье. И только теперь твое любопытство к вещам ничтожным и мелким, вроде этой пикантной сплетни, окончательно убедило меня, что ты обыкновенная женщина. Прощайте мечты о романе с бессмертным демоном!

— Не изворачивайся, Дон! Ты должен мне объяснить, что такое…

— Почему все называют меня Доном?

— Потому что это я назвала тебя так — Дон Жуан!

— А, в честь романтического героя Байрона?

— Не совсем. Я скорее имела в виду персонажа Бернарда Шоу…

— Какого еще Шоу?

— Ты не слышал о нем. Это девятнадцатый век.

— Тогда конечно. Я начал с восемнадцатого и продвигался назад.

— Но мы здесь не за тем, чтобы говорить о литературе…

В дверь постучали, и Халдан броском через плечо препроводил свою голую, но обутую невесту на середину кровати.

— Не выходи из-за занавески, пока я не отделаюсь от этого назойливого коридорного!

— Дай одежду, — шепнула она. — Это не коридорный, и тебе не удастся так легко избавиться от него.

— В твоей интуиции я уже не сомневаюсь, но о твоих способностях предвидения я не догадывался, — улыбнулся юноша, задергивая занавески.

Раздосадованный вторжением, он рывком распахнул дверь.

Стоявший на пороге высокий мужчина с каштановыми волосами тихо, но довольно отчетливо спросил:

— Могу я на минуту зайти к вам, Халдан-IV? Меня зовут Файрватер-II.

Халдан от неожиданности отпрянул назад и поймал себя на мысли, что со стороны, наверное, выглядит как баскетболист, приготовившийся к штрафному броску.,

— Безусловно, сэр. Сочту за честь.

— Я хотел успеть до начала брачной ночи, но меня несколько задержал Хагуд. Он сообщил, что ты совершенно случайно прошел испытание на физическую выносливость и смелость. Сынок, я горжусь тобой!

Прости мою фамильярность, но ты и сам, наверное, согласишься, что у нас с тобой гораздо больше общего, чем у многих старых друзей. Хагуд еще говорил, что ты напал на след моей теории отрицательного времени.

— LV2 = /-Т/?

— Да-да, именно.

Улыбка согласия на лице Файрватера с лихвой вознаградила Халдана за разочарование из-за утраты авторства теории.

— Может, вы присядете? Моя жена немного не в форме.

Серые глаза Файрватера обежали комнату. Поблагодарив за приглашение, он придвинул кресло к камину и, усаживаясь, сказал:

— Все те же туфли… — Затем он крикнул в сторону занавешенной постели: — Выходи и одевайся! Твоя нагота не представляет для меня интереса.

— Сэр, она, наверное, стесняется. Я подам ей одежду.

— Не беспокойся, Халдан. Я видел ее попку чаще, чем лицо. Ее мать — одна из моих самых ленивых жен, так что мне частенько приходилось менять ей пеленки.

— Так вы ее отец?

— Ты уж не вини меня за это, сынок. Я был уже старым и усталым, когда она появилась на свет. К тому же одно неудавшееся дитя из восьмидесяти одного, это не так плохо.

— Папа! — негодующе пискнула из-за занавески Хиликс. — Я сама хотела ему все рассказать!

— Сэр, для меня большая честь быть вашим зятем, и должен признаться, что у вас очень необычная дочь, но…

Краем глаза Халдан заметил, как Хиликс выскочила из-за занавески и схватила одежду.

— …но у меня возникают серьезные сомнения по поводу себя самого. Во всей Галактике не найдется другого такого осла, как я. Я любил вашу дочь, а она меня обманывала. Она преднамеренно злоупотребила моим чувством, заманила мелкими пустяками и предала в самый ответственный момент.

— Ничего себе мелкие пустяки! — взвилась на дыбы девушка из угла комнаты. — Папа, он смешал с грязью доброе имя Файрватера! Лишил меня чести! Погубил! Мало того, он — отец моего еще не рожденного ребенка. И он смеет называть это мелкими пустяками!

Заправляя блузку под юбку, Хиликс направилась к камину.

— Отец, это он меня предал. Мне пришлось выйти за него замуж, чтобы сделать из него человека.

— Вот этого не было в нашем уговоре, малышка, — упрекнул дочку Файрватер, — Дочь должна спросить разрешения у отца, прежде чем принять предложение.

Он обернулся к Халдану.

— Ваш брак не входил в мои планы, но, может, все и к лучшему, ведь если бы она не полетела на Землю, то наверняка осталась бы старой девой…

— Да ну тебя, папа! — возмутилась Хиликс. — Ты прекрасно знаешь, что я отказала четыреста двадцати претендентам! А что касается тебя, Халдан, то я выбрала тебя из шестидесяти тысяч математиков пятой подгруппы всей планеты, так что если ты и осел, то очень редкого вида!

— Я всегда мог рассчитывать на свою дочь, — подтвердил Файрватер, — при условии, если мои планы не противоречат ее собственным. Когда она согласилась лететь на Землю, то отчасти в надежде найти там кого-нибудь вроде тебя. Не станешь же ты это отрицать, моя дорогая?

— Может, и не стану, только прекрати выдавать семейные тайны!

Как только Халдан осознал смысл услышанного, его мысли пришли в неописуемый хаос. Он почувствовал себя так, словно в центре Сэлсбери Плэйнс увидел вершину Аннапурны.

— Простите, сэр, если ваша дочь отвергла четыреста двадцать соискателей ее руки, она, должно быть, очень опытная женщина?

— Конечно, — кивнул головой Файрватер, — но для уроженки Ада она слишком привередлива. Кроме того, ей было только двадцать два, когда мы вернули ее в шестилетний возраст перед отправкой на Землю. Учитывая двенадцать проведенных на Земле лет, ей сейчас всего тридцать четыре. Органически же ей, конечно, восемнадцать.

Халдан, набычившись, повернулся к Хиликс.

— И ты еще спрашивала о моей опытности! Выходит, когда я бегал в коротких штанишках, ты уже выбирала подходящего кандидата! Ну и посмеялась ты, наверное, глядя, как умело я берусь за дело! Сигареты, прикуренные со стороны фильтра… Упражнения в йоге…

Юноша был не на шутку разъярен. Хиликс нежно обняла его и ласковым, сочувственным тоном попросила:

— Прошу тебя, любимый, плюнь ты на свой комплекс неполноценности и не считай себя ниже, чем ты есть. Мы, женщины с опытом, гораздо выше ценим юношеский энтузиазм, чем опыт. К тому же, на всем Аду не найдется человека, способного в одиночку поднять средний уровень сексуальности на восемь десятых процента.

Смягченный ее раскаянием, Халдан широко улыбнулся.

— Ты Адская женщина! Но, сэр, — он обернулся к Файрватеру, — как вам удалось переправить ее на Землю?

— Пример практического применения отрицательного времени. Нет, не космический корабль. Скорее, это можно назвать космическим катером. Ты, наверное, понимаешь, что я имею в виду.

— А как вам удалось логично объяснить неожиданное появление Хиликс на Земле?

— Трансконтинентальная ракета потерпела крушение над южной частью Тихого океана. Все погибли, в том числе чета поэтов. Когда, казалось, никого в живых найти не удастся, неподалеку от места катастрофы обнаружили ребенка на спасательном плотике… Нам пришлось специально ждать пару Г-7, потому что, как ты сам знаешь, в Хиликс есть что-то от поэтессы.

— Но откуда вы знали, что ракета разобьется… — Халдан оборвал себя на половине фразы; машина времени могла путешествовать не только назад, но и вперед. — Снимаю свой вопрос.

— Теперь, юная леди, поцелуй родного отца и посиди минуточку спокойно. Я ненадолго задержу вашу брачную ночь, тем более она несколько запоздала…

Поцеловав отца, Хиликс тихонько присела в уголке, а Файрватер обратился к юноше:

— Уповая на твой комплекс Файрватера, я полагаю, ты не откажешься помочь нам свергнуть власть социологии и освободить человечество.

— Я как раз составлял собственный план, чтобы сломать хребет государственной машине, когда ваша дочь заявила, что бросает меня. Ей вдруг срочно понадобилось что-то на кухне.

— Сломать хребет не так просто, надо знать — куда нанести удар, — ответил Файрватер. — В истории человечества существует только несколько временных отрезков на самой заре существования, когда один человек мог изменить ход истории. Чтобы свергнуть социологов, надо уничтожить само зерно их власти, во времена, когда они еще не существовали. Это под силу только математику-теоретику, поскольку в последней фазе путешествия придется вводить необычайно точные поправки. С возвращением проблем не будет. Щелкаешь тумблером — и ты на месте.

Среди ссыльных не попадалось ни одного математика-теоретика, вот почему нам пришлось послать на Землю Хиликс. Представители твоей профессии обычно так заняты работой, что их совершенно не интересует, кто ими правит. Честно говоря, они даже не имеют понятия, что власть вообще существует. Хиликс должна была заронить зерно сомнения. Твой комплекс Файрватера — счастливый случай, на который никто не надеялся.

Для выполнения задания в избранном нашими экспертами отрезке времени тебе придется провести на Земле самое большее восемь лет. Если ты останешься на больший срок, могут возникнуть непредвиденные осложнения, потому что ты не будешь стареть. Мы подвергнем стабилизации клеточную структуру твоего организма, чтобы обезопасить его от болезней. Мы научим тебя самовнушению, чтобы ты мог справиться с болью, и йоге, чтобы ты останавливал кровотечение при переломах или порезах. Естественно, ты должен научиться оказывать себе помощь и в других более тяжелых случаях.

Радиокомпас, спрятанный в зубе, позволит тебе даже ночью, в непогоду, разыскать спасательный аппарат, который будет непрерывно подавать сигналы. Так что ты будешь в относительной безопасности.

Как только кончится ваш медовый месяц, ты пройдешь интенсивный четырнадцатинедельный тренинг, чтобы быть готовым к своей миссии.

— Но, сэр, Хиликс… Я хотел бы быть рядом, когда родится ребенок.

— По нашему времени твоя миссия продлится всего три дня. Полет будет запрограммирован так, чтобы наверстать затраченное время на обратном пути.

— Ну конечно, — вздохнул Халдан, — ведь достаточно увеличить V2.

— Капсула, в которой ты отправишься, совсем небольшая и снаружи имеет вид обыкновенного валуна. Но она достаточно тяжелая, сдвинуть ее с места невозможно. Ни открыть, ни разбить ее при той технологии нельзя.

— Я получу информацию о времени и месте, куда полечу?

— Ты пройдешь интенсивный курс, узнаешь все, что мы знаем сами. Обучение во сне, под гипнозом.

С языком тоже не будет сложностей. Свободно владеющие им ученые есть почти в каждой ссыльной партии…

После приземления ты приспособишься к новым условиям так же легко, как после переезда из Сан-Франциско в Чикаго.

Файрватер сделал короткую паузу и посмотрел на огонь.

— Одна мысль не дает мне покоя, и я не могу решить ее сам, а ты — почти мой двойник.

Он посмотрел на Халдана, его тон заставил юношу обратиться в слух.

— Как сломать хребет триумвирату, ты решишь сам, потому что на месте лучше сможешь оценить ситуацию. В университете мы представим тебе несколько возможных вариантов, однако окончательное решение зависит от тебя.

Весьма вероятно, тебе придется пойти на покушение. Как ты думаешь, на основании своего жизненного опыта, смог бы ты ради идеи совершить убийство?

Халдан вспомнил смертельный удар, который должен был оборвать жизнь Вайтвотера Джонса

— Да, — твердо ответил он.

— Мой следующий вопрос не очень деликатный, но я должен его задать, потому что хорошо знаю себя самого. Любишь ли ты Хиликс настолько, что выполнишь свою миссию, даже если найдутся женщины, которые сделают все, чтобы отвратить тебя от цели?

— Теперь-то я знаком с их штучками. Благодаря Хиликс я вижу их насквозь.

— И последний, очень важный вопрос: изменится ли твое решение, если ты узнаешь, что язык, который ты должен изучить — еврейский?

Халдан с трудом сдержал изумление.

До сих пор у него не возникала сама мысль о богоубийстве.

Сидя здесь, на этой далекой планете, все это было не так трудно представить. Другое дело, в нужный момент вскинуть арбалет и взять на мушку Его!

«Вот черт, — внезапно вспомнил он. — Даже арбалет изобрели, только когда Ему было около шестидесяти пяти, перед самой смертью. Убить Его придется где-то около сорока, значит, остаются нож или копье. Да, но покушение не единственное решение, — напомнил он себе. — Попробуем избежать кровопролития».

Юноша бросил взгляд на Файрватера.

— Вы меня здорово озадачили, но мое решение не изменилось. — Внезапно Халдан улыбнулся. — Сэр, если бы тренинг был позади, через каких-нибудь два-три часа я готов был бы лететь в Палестину!

— Хвастун! — прошипела из угла Хиликс.

— Теперь ты понимаешь, почему я решился вас побеспокоить.

Файрватер поднялся, пожал Халдану руку и поцеловал Хиликс. У дверей он задержался.

— Когда ваш медовый месяц закончится, приходи в университет. Мы реконструировали там иудейское селение, утварь, еду и все такое.

Твоими учителями преимущественно будут настоящие фарисеи; они смогут участвовать в битве при Иерусалиме, но тебе лучше сохранять нейтралитет, потому что на Земле ты скорей всего окажешься в лагере их противников.

Среди них ты будешь пользоваться именем «Иуда». В те времена в Палестине это было довольно распространенное имя, хотя никого с таким именем в Его Хрониках нет. Полный псевдоним, насколько я помню, «Иуда Искариот».

Эпилог: снова на Земле

Он терпеть не мог студенческих митингов, толп длинноволосых девиц и бородатых парней. Уважающий себя студент факультета машиностроения никогда не отправился бы на подобное сборище. Тем не менее ему пришлось пройти через весь университетский двор, чтобы попасть в Союз студентов, и девушку он увидел лишь когда обходил толпу.

Она стояла в стороне от других студентов, а карие глаза смотрели на оратора с насмешливым презрением. Оливковая кожа, зачесанные назад волнистые волосы и мягкие линии тела выдавали в ней ливанку.

Он вспомнил слова давно умершего друга:

— В одном теле сочетаются тайна востока, пышность и аромат юга, свежесть и сияние севера, дерзость запада. Готов поклясться, Хал, лучшее вино любви течет из ливанских чанов!

На слова Вильяма Шекспира обычно можно было положиться, но, насколько помнилось Халу, как раз в этот вечер у Вилли случился роман с одной девушкой из Алеппо.

Тем не менее Хал остановился рядом с темнокожей студенткой, делая вид, что слушает оратора, и обратился к ней:

— Что на этот раз?

— Опять плата за обучение, — ответила она. — Этот тип пытается организовать бойкот Университета

— Как-то то же самое пробовал устроить один римский студент по имени Юниус, но по приказу Домициана Флавия его четвертовали на Форуме.

— Несмотря на искренний пыл, наш сегодняшний оратор мог с таким же успехом оказаться Юниусом. Порой мне хочется научить всех студентов основным принципам организации!

— В таком случае научи меня, а я угощу тебя кофе. Пойдем в кафе, я угощаю.

Она повернулась и внимательно посмотрела на него.

— Хочешь покорить меня широким жестом?

— Нет. Просто круто выиграл во вчерашнем пари, и теперь вот думаю, как избавиться от мелких денег.

— Обычно за частные уроки я беру не меньше тридцати центов, но по пятницам делаю скидку.

Поскольку было время занятий, в кафе самообслуживания почти не было посетителей, и девушка могла без спешки выбрать пирожные. Любуясь ее профилем, оливковой кожей и изящным семитским лицом, он пришел к выводу, что она прелестна. Ее сосредоточенный, придирчивый взгляд, когда она выбирала угощение, напоминал ожившую сценку восточного базара.

— Ты ливанка? — спросил Хал, когда они направлялись к столику.

— Нет, гречанка. Меня зовут Елена Патроклос.

Не так далеко на юг, как Алеппо, но и не так далеко на восток, как Багдад. Ровно столько, сколько нужно.

— А ты, судя по твоей расточительности, шотландец? — в свою очередь спросила она.

— Нет. Я иудей. Хал Дан.

— Дан? Но вроде это не еврейское имя?

— Совсем недавно меня звали по-другому — Искариот.

— О, конечно! Иуда Искариот, — сказала она, усаживаясь. — И, конечно, ты опвть ловишь меня на удочку.

— Никогда бы не позволил себе что-нибудь подобное!

— Чудак, это только так говорится!.

— Однако точно и образно. Мне нравится ваш современный слэнг.

— Современный? Это выражение — ровесник мамонтов!

— Знаю, — ответил он. — Впервые я услышал его от моей любимой, которая интересовалась подобными архаизмами.

— А где сейчас твоя любимая?

По голосу девушки можно было судить, что вопрос ей не безразличен. «Влюбилась», — решил Хал.

— Затерялась в дебрях времени, — успокоил он девушку, — где-то за Арктуром.

— Какой ты все-таки чудак! Ничего, если я буду макать пончик в кофе?

— Сколько угодно!

С начала Христианской Эры он впервые видел девушку, которая макала пончик в кофе, причем делала это премило.

— Вынужден признать, грация твоего жеста меня очаровывает.

Она вздернула брови и бросила на него взгляд поверх поднятой чашки.

— Ты на литературном?

— Нет, на машиностроительном.

— А я было решила, что ты поэт и историк в одном лице.

Что-то в тоне сегодняшнего разговора напомнило ему другой разговор, имевший место много раньше на том же самом месте и в то же самое время, когда он приехал сюда в первый раз. тогда он сильно недооценил силу женщин.

— К поэзии у меня отбил охоту этот неблагодарный Милтон, — ответил он, — который так превознес Сатану, что его вообще невозможно узнать. На самом деле Сатана слишком мудр, чтобы претендовать на титул Князя Тьмы. Из него получился бы заурядный тесть с несколько странным чувством юмора

— Ты сумасшедший, но нравишься мне.

Он так и не смог понять, искренне она говорит или только шутит. Вероятно, это искусство должно навсегда остаться непостижимым для человека, которого однажды назвали немножко наивно честным.

— Что ты изучаешь? — спросил он.

— Социологию.

— Мне следовало догадаться. Наверное, бываешь на всех митингах?

— Ничего подобного, — ответила она — Организацию не создашь телевизионным шоу, демонстрацией или бойкотом. Это не так просто. Надо с каждым поговорить лично и убеждать, убеждать…

— Ты этим и занимаешься?

— Да. Я представляю молодежную организацию, объединившую студентов всего мира. Поддерживаю связь с заграничными студентами, обучающимися в нашем Университете, списываюсь со студентами из Англии, России, Аргентины. Один парень из Хайфы горит желанием втянуть в организацию израильских студентов. И неважно, что он пишет на иврите, а я на английском… Хал, ты знаешь древнееврейский?

— Конечно. Несколько диалектов.

— Серьезно?

— Абсолютно. Еще я знаю арабский, греческий, итальянский, французский, немецкий, испанский и русский.

— А ну, скажи что-нибудь по-гречески, — ее глаза загорелись.

— На оригинале или на критском диалекте?

— На оригинале, — попросила она, — но говори помедленнее.

Он был уверен, что девушка блефует, но не стая говорить медленно, а заговорил в своем обычном темпе, и все, что он сказал, было отражением его настоящих чувств:

— Ты одна из самых красивых девушек, которых я встречал в жизни, и, хотя известно, что красота и целомудрие — две вещи несовместимые, у тебя я наблюдаю и то, и другое. Поверь, я мог бы любить тебя неустанно сотню лет, если бы ты только могла жить так долго.

Она смущенно опустила глаза

— Я видела, как ты двигаешь губами, но не поняла ни слова.

Значит, она поняла все. Что ж, в его словах была одна правда.

Неожиданно она склонилась к нему и принялась горячо убеждать:

— Твое знание языков очень пригодилось бы нашей организации. Пет, буду откровенной. Ты нужен мне. Взамен могу обещать только мою глубокую благодарность и удовлетворение от жертвенности в деле намного более важном, чем мы с тобой.

Она так темпераментно жестикулировала, как это делают греки или евреи, что ее темные глаза, движения рук и семитские черты лица разбудили в нем давнюю тоску, с которой он все эти годы тщетно боролся. Он снова оказался в древнем Иерусалиме, а девушка, сидевшая напротив, была Марией Магдалиной. Ливанка сделала свое предложение таким же искренним, бескорыстным тоном и воспользовалась теми же аргументами, что и Мария Магдалина, когда уговаривала его уступить Иешуа, которого теперь называют Иисусом, свое место на последнем звездолете с Земли.

История всегда повторяется. Волны времени отхлынули, и его единственная земная любовь — Мария Магдалина вернулась опять. Сейчас она сидела перед ним, только внешне немного изменившись, а ее острый ум и манера изъясняться были теми же, что и у его единственной неземной возлюбленной, Хиликс. Он склонил голову, делая вид, что почесывает переносицу, она даже называла его так же, как Хиликс: «чудак» и «сумасшедший».

Снова подняв голову, он увидел, что она сидит в молчании, но в глазах по-прежнему светилась мольба.

— Знаешь что, Елена, я заскочу к тебе завтра вечером, хорошо? Мы обсудим это и посмотрим, что получится.

— Я буду ждать, — ответила она, записывая на листке бумаги свой адрес. — Ты нравишься мне, и я уверена, ты мог бы здорово пригодиться нашей организации. Скорее всего, как и все технари, ты политически неразвит, зато инженеры — люди действия.

— Да, — признался он, забирая листок с адресом. — Что касается активности, здесь мы в числе трех процентов, особенно при общении с глазу на глаз.

— Какой ты все-таки странный! — Она поднялась. — Спасибо за кофе и беседу, но я должна спешить на лекцию. Не забудь о субботе. Приходи к шести. Я что-нибудь приготовлю.

Провожая девушку взглядом, когда та шла между столиков, слегка покачивая бедрами, он знал, что о субботе-то уж наверняка не забудет. В последнее время в памяти все чаще возникала Хиликс. Всего через несколько секунд, по времени Ада, Хиликс и ее отца ожидает величайший сюрприз, когда двери машины времени откроются, и в них появится израильский пророк. А может, это не будет для них неожиданностью?

Ну что ж, у него не было другого выхода: покидая Ад, он оставил слишком много нерешенных вопросов. Как сказал когда-то Флексон, правда зависит от точки зрения, а Халдан сейчас находился в совершенно иной точке космоса, чем они. Нет, он не обвинял их в преднамеренном обмане, но Файрватер и его дочь всегда смотрели на все слишком субъективно. Зато притчи Иешуа были прозрачны, как кристалл, принимая во внимание свойство кристаллов преломлять свет. К тому же ни Халдан-IV, ни Иуда Искариот, ни Хал Дан никогда не отличались блестящей способностью к спектральному анализу.

Откровенно говоря, когда сразу после распятия он запихивал бесчувственное от наркотиков тело Иисуса в одноместную кабину, его мало интересовало, направляет ли он историю по новой колее, или пускает ее под откос. Точнее, ему было все равно. Если бы в минуту старта наступил конец света, он сам перестал бы существовать, но охотно принял бы даже такую развязку.

Вмонтированный в зуб приемник раздражал его все больше, но избавиться от зуба было невозможно. Любой дантист, увидевший под пломбой такое устройство, сразу примет его за шпиона и вызовет ФБР.

Как только агенты ФБР выяснят, что он уже триста лет является гражданином штата Джорджия, они станут долго раздумывать и тотчас уведомят ЦРУ. ЦРУ свяжется с Интерполом, а Интерпол наведет справки в Стамбуле, Дамаске, Риме, Париже и Москве (Не приведи Господи, они свяжутся с Тбилиси и найдут потомков Аллы Головиной). И, наконец, кто-нибудь сориентируется, что здесь что-то не так.

Можно было представить себе огромные заголовки в газетах, набранные отчетливым контрастным шрифтом:

ВЕЧНЫЙ ЖИД ОБНАРУЖЕН: «ЭТО ИУДА ИСКАРИОТ!!!»

Но у них волосы встали бы дыбом, узнай они, что Иуда Искариот — христианин!

Зуб опять начал подавать сигналы.

Как раз, когда Елена Патроклос задержалась на выходе, чтобы махнуть ему на прощание. Вечный Жид помахал ей в ответ и едва успел положить руку на стол, как ковбойский голос из зуба запричитал прямо в мозг:

«Как тяжело с тобою расставаться…»

Вызови он окончательное слияние высшей тезы с высочайшей антитезой, настал бы Великий День Очищения, и, возможно, только один профессор экономики из университета в Марстоун Мидоуз имел бы причины для недовольства.

Зуб меньше действовал бы на нервы, если бы хоть изредка передавал популярную или классическую музыку.

Он ничего не теряет, помогая Елене. Если благодаря ее организации в мире наступит покой, то, возможно, в мирных условиях наступит скорейшее техническое развитие? Даже если они ничего не добьются, само общество Елены не так уж плохо, тем более, что надо хоть как-то скрасить себе жизнь, ведь при нынешнем темпе развития науки пройдет по меньшей мере две тысячи лет, прежде чем он сможет сесть в космический корабль и улететь с этой нудной планеты.

Существовала, правда, еще одна возможность, которой он опасался больше всего. Может, придется ждать до самого Его возвращения и — пройдя настоящее чистилище — скитаться по Земле в образе вечного студента все следующие десять тысяч лет. Жизнь станет тогда совершенно невыносимой, тем более если его зуб будет постоянно передавать эти проклятые ковбойские песенки.

РАССКАЗЫ

Джек Вэнс

ШУМ

I

Капитан Хесс положил тетрадку на письменный стол и уселся на скрипнувший под его крепким задом стул.

— Это принадлежало одному из ваших людей, Эвансу, — капитан указал на потрепанную тетрадку. — Он оставил ее на борту.

— И больше ничего? Никакой записки? — с легким удивлением спросил Гэлиспел.

— Нет, сэр, ничего. При осмотре мы обнаружили только этот дневник. Гэлиспел провел пальцем по шероховатой обложке.

— Хмм… Непонятно.

— А что вы думаете об Эвансе? — осторожно поинтересовался Хесс. — На мой взгляд, довольно странный парень.

— Ховард Эванс? Вовсе нет. Он был грамотным специалистом. А почему вы спросили?

Пожав плечами, Хесс попытался точнее передать свое впечатление от Эванса: — Я считал его немного странным, вернее, излишне впечатлительным.

— Кого Эванса?.. — искренне изумился Гэлиспел, взглянув на дневник.

— Я позволил себе просмотреть его записи и…

— И у вас сложилось впечатление, что он был… немножко не в себе?

— Может, все, о чем он пишет, правда, — неуверенно проговорил Хесс, — но в каких глухих уголках космоса я ни побывал, а ни с чем подобным не сталкивался.

— Интересная ситуация, — задумчиво произнес Гэлиспел и снова взглянул на тетрадку.

II

Дневник Ховарда Чарльза Эванса.

Я начинаю этот дневник, не рассчитывая на скорое спасение. Я чувствую себя так, словно заново родился. Время, проведенное мною в спасательной шлюпке, было лишь подготовкой к смерти. Я плыву все дальше сквозь тьму пространства, и вряд ли смерть покажется мне страшнее, чем эта бездна. Звезды сверху, снизу, впереди и сзади. Часы остановились, и я не могу определить, сколько времени это продолжается.

Нет, не то.

Слишком много про шлюпку, тьму и звезды. В тетради не так много страниц. Они мне понадобятся, чтобы не утратить ощущение времени в этом безграничном мире. Чтобы выжить.

У меня есть свое, субъективное, представление о той драматической ситуации, в которую я угодил. Но, несмотря на слабость человеческой психики, я попытаюсь подробно описывать происходящее.

Я посадил спасательную шлюпку в самом привлекательном месте, какое только смог отыскать на этой планете. Определил состав атмосферы, ее температуру и давление, состав биосферы, затем выдвинул антенну и послал первые сигналы СОС.

Все шло как нельзя лучше. Проблемы с жильем не возникло — шлюпка послужит мне спальней, а при необходимости и надежным убежищем. Может, со временем я от скуки срублю несколько деревьев и построю хижину. Но с этим можно подождать.

Рядом со шлюпкой струится прозрачный ручеек; в запасе у меня достаточно пищевых концентратов, а когда заработают гидропонные резервуары, появятся свежие фрукты, овощи и дрожжевые белки.

Казалось, выжить очень легко.

Придя к такой мысли, я совершил первую вылазку. Местное солнце было похоже на малиновый мячик и давало света не намного больше, чем полная луна на земле. Шлюпка покоилась на лугу с темной травой, по которой было очень приятно ступать. В направлении, которое я счел южным, луг плавно спускался к озеру с водой чернильного цвета, игравшей рубиновыми отблесками. С другой стороны луг окаймляли высокие стебли бледно-розовой растительности — с некоторой натяжкой их можно было назвать деревьями.

За «деревьями» темнели холмы, которые, возможно, переходили в горный хребет. Рассеянный красноватый свет позволял отчетливо видеть только в радиусе нескольких сот ярдов.

Казалось, покой и уединенность безраздельно царят в этом краю. Легкий ветерок, шелестевший над лугом, доносил неведомые ароматы и шепот волн. Только неуверенность в завтрашнем дне омрачала мое существование.

Я собрал гидропонные резервуары и высадил рассаду. Отныне мне не грозят голод и жажда. Озеро, с виду спокойное и мирное, так и манило искупаться, но рисковать не стоило; неизвестно, кто скрывается в его глубине. Может быть, со временем я построю небольшую лодку.

Хотя причин для опасений пока не было — я не заметил никакой живности: ни рыб, ни птиц, ни даже насекомых. Мир абсолютной тишины и покоя, нарушаемых лишь шепотом волн.

Малиновое солнце застыло в небе. Я несколько раз засыпал и просыпался, пока не заметил, что оно медленно клонится к западу. После такого долгого дня какой непроглядной и бесконечной покажется ночь!

Я послал четыре серии сигналов СОС: их непременно примет какая-нибудь станция.

Моим единственным оружием было мачете, и я не рисковал отходить далеко от шлюпки, но сегодня — если можно так выразиться — я призвал всю свою отвагу и обошел озеро. Деревья походили на высокие гибкие побеги бамбука Они выстроились вдоль озера, словно много лет назад были посажены рукой неведомого садовника Я решил, что в привычном освещении листья и почки покажутся серебристыми. Тонкие стволы клонились под ветром, отливая малиновым с пурпурными отсветами, — чарующая и восхитительная картина, единственным зрителем которой был я.

Говорят, красота воспринимается ярче в присутствии других людей: между ними возникает некая связь, обостряющая восприятие. О, да, когда я шел по аллее багряных деревьев у озера, и за моей спиной сияло малиновое солнце, компания бы мне не помешала Но тогда, как мне показалось, исчезли бы покой и радость прогулки по заброшенному парку.

Озеро имело форму бокала, и там, где оно сужалось, на противоположном берегу стояла моя спасательная шлюпка. Я присел под кустом, который не переставая кивал черными и красными цветами.

Озере покрывала легкая рябь, и ветер напевал тихую мелодию.

Я поднялся и продолжил свой путь.

Миновав лес и поляну, я вернулся к шлюпке.

У гидропонных резервуаров я с удовлетворением отметил, что дрожжевая культура подросла.

Темно-красное солнце стояло по-прежнему высоко. Но с каждым днем — для ясности поясню, что «днем» я называю промежуток между периодами сна — оно все больше склонялось к западу. Близилась ночь. Долгая ночь. Что буду я делать в темноте?

Мне не с кем сверять мои ощущения, но ветерок, как будто, стал холоднее. Он принес большие темные тучи, густые и тяжелые. Заморосил дождик.

В разрывах туч появились первые звезды — бледные, равнодушные огоньки.

Я подумал о новом путешествии. Завтра, пожалуй, попытаюсь.

Я зарисовал положение всех предметов в шлюпке. Если кто-нибудь позарится на мое имущество, я легко это обнаружу.

Солнце висит совсем низко; холодный воздух покалывает лицо, нужно поторопиться, если я не хочу заблудиться в потемках и остаться один на один с незнакомым миром — без спасательной шлюпки и резервуаров, без своего луга

Подстегиваемый любопытством, беспокойством и опасениями я почти перешел на бег, но быстро запыхался и замедлил шаг. Гладь озера исчезла из виду. Я карабкался по каменистым, поросшим лишайником холмам. Далеко позади остался лоскуток луга с темным пятнышком спасательной шлюпки.

Наконец я достиг вершины ближайшей горы. Внизу простиралась долина. За ней устремлялись в темное небо горные пики. Рубиновый свет заката заливал вершины и обращенные к солнцу склоны, но долина оставалась в глубокой тени; впереди на всем обозримом пространстве чередовались красные и черные полосы.

Я оглянулся на свой луг и едва разглядел его в гаснущем свете заката. Вот он, а вот озеро — бокал темно-красного вина. За ним — темная полоса леса, еще дальше — блекло-розовая саванна, затем снова лес и мазки всех оттенков красного до самого горизонта.

Солнце коснулось гор, резко стемнело. Я поспешил в обратный путь; что может быть неприятнее в моем положении, чем заблудиться в темноте?

Внезапно в сотне ярдов впереди я увидел светлое пятно. По мере моего приближения пятно превратилось в конус, затем в правильную пирамиду.

Конечно, пирамида из камней. Я уставился на нее. А когда опомнился, быстро огляделся. Никого. Я взглянул на луг. Кажется, мелькнула какая-то тень. Тщетно я всматривался в сгущавшийся сумрак. Никого.

Я быстро раскидал пирамиду. Что было под ней? Ничего.

На земле остался едва заметный прямоугольный след со стороной три фута. Я отступил в замешательстве. Никакая сила не заставила бы меня заняться раскопками.

На юге и севере сгущались тени. Солнце опускалось все быстрее, оно почти зашло. Что же это за солнце, сутками висящее в зените и потом так стремительно убегающее за горизонт?

Я поспешил вниз по склону, но темнота надвигалась быстрее. Малиновое солнце исчезло, лишь на западе догорали яркие полосы. Я споткнулся и упал, а поднявшись, увидел, что на востоке разгорается таинственный голубой свет.

Я смотрел на него, стоя на четвереньках. В небо ударили голубые лучи. Мгновение спустя местность озарилась сапфировым светом. Взошло новое солнце цвета густого индиго.

Мир остался прежним, и все же казался новым, незнакомым для моих глаз, привыкших ко всевозможным оттенкам красного.

Когда я вернулся на луг, ветерок с озера принес новые звуки: отчетливо различимые аккорды, которые в моем мозгу почти сложились в мелодию. Я замер, наслаждаясь музыкой. В дымке, которая окутывала луг, мне чудились фигуры танцоров.

С таким вот странно возбужденным мозгом, я забрался в шлюпку и уснул.

Проснулся я в голубом, словно наэлектризованном мире.

Я прислушался и вновь явственно услышал музыку — ее принесло ласковое перешептывание ароматного ветра.

Я спустился к озеру, голубому, как кобальтовая чаша, как сама голубизна.

Музыка зазвучала громче; я уже улавливал мелодию — стремительную, ритмичную. Я зажал ладонями уши: если у меня галлюцинации, музыка останется. Звук ослабел, но не исчез совсем. Значит, мне не чудится. А там, где есть музыка, должны быть и музыканты… Я бросился вперед с криком: «Эй! Кто вы?! Привет!».

«Привет!» — откликнулось эхо на том берегу.

Музыка на секунду смолкла, как замолкает сбившийся хор, затем зазвучала вновь — далекая, неясная, «рогов земли эльфийской трепетные звуки…»

Я перестал что-либо понимать. И остался на своем лугу под голубым солнцем.

Опомнившись, я умылся, вернулся к шлюпке и послал очередной СОС.

Вероятно, голубой день короче красного, хотя это трудно определить без часов. Но для меня, увлеченного музыкой в поисками ее источника, он пролетел быстро. Я не обнаружил никаких следов музыкантов. Возможно, звуки издавали деревья или невидимые глазу прозрачные насекомые.

Однажды я поглядел на другой берег и — о чудо! — там стоял город. Стряхнув оцепенение, я сбежал к кромке воды и стал всматриваться в него.

Город колебался и переливался словно нарисованный на бледном шелке: беседки, аркады, фантастические здания… Кто жил в этих дворцах? Пытаясь получше рассмотреть город, я зашел по колено в воду, затем сломя голову помчался вдоль берега. Цветы с бледно-голубыми бутонами ломались под ногами, я казался себе слоном в посудной лавке.

Что я увидел, добравшись до противоположного берега?

Ничего.

Таинственный город исчез. Я устало присел на камень. На мгновение музыка стала громче, будто кто-то приоткрыл дверь.

Я вскочил как ужаленный. Но вокруг ничто не изменилось. Я оглянулся на озеро. Там, на моем лугу, двигалась процессия призрачных просвечивающих фигур, точно майские жуки, скользящие по глади пруда.

Когда я вернулся, луг был пуст. Противоположный берег тоже.

Так проходит голубой день. Теперь мое существование наполнилось смыслом. Откуда звучит музыка? Что такое эти порхающие призраки и волшебные города? Иногда я чувствовал, что схожу с ума… Если в этом чужом мире действительно существует музыка, если она реальна и вызвана колебаниями воздуха, почему она так похожа на земную? Почему кажется столь привычной? Ее исполняют на земных инструментах. И мелодии почти знакомы… А эти расплывчатые тени, которые я едва успеваю поймать краешком глаза, похожа на веселых луговых человечков. Они двигаются в такт музыке.

Так и проходит голубей день. Синее небо, темно-синяя земля, ультрамариновая вода и ярко-синяя звезда на западе… Как долго я живу на этой планете? Я регулярно шлю сигналы СОС. Скоро сядут батареи. Пища и вода у меня в изобилии, но какой смысл влачить существование в этом мире красного и голубого?

Голубой день подходит к концу. Захотелось взобраться на вершину и посмотреть на заход голубого солнца, но воспоминание о красном закате, вызывает у меня спазмы в желудке. Поэтому я встречу закат на лугу, а потом, когда стемнеет, залягу в шлюпку, как медведь в берлогу, и буду дожидаться рассвета

Голубой день еще продолжается. Сапфировое солнце опускается к лесу, небо темнеет на глазах, звезды положи на далекие окна чужих домов.

Музыка больше не слышна; возможно, я настолько привык, что перестал ее замечать.

Голубая звезда погасла, резко похолодало. Думаю, на этот раз действительно наступает глубокая ночь… Я слышу трубный звук и оборачиваюсь. Восток разгорается бледно-жемчужным. В ночи всплывает огромный серебряный шар, раз в шесть больше земной луны. Солнце это, спутник или остывшая звезда? С какими чудесами природы столкнула меня судьба!..

Серебряное солнце — придется называть его солнцем, хотя оно излучает холодный свет — как жемчужина в раковине окружено перламутровым ореолом. Вновь сменились краски планеты. Озеро блестит словно ртуть, а деревья кажутся выкованными из металла Серебряное солнце разгорается над грядой облаков, и музыка взрывается громкими аккордами…

На противоположном берегу озера вновь возник город. Он кажется более реальным. Я различаю подробности, которых не видел раньше, — спускающуюся к озеру широкую лестницу, спиральные колонны, ряды усыпальниц. Но очертания города, похоже, не изменились: мерцающие отраженным светом роскошные беседки, колонны из полированного камня, просвечивающие, как молочно-белое стекло, непонятные удивительные сооружения… По серебряному озеру скользят барки с огромными парусами, с оснасткой, похожей на паутину. На мачтах горят огни… Внезапно, повинуясь какому-то импульсу, я оглянулся на свой луг, Я увидел ряд шатров, как на старинных ярмарках, круг, выложенный из камней и мелькание туманных теней.

Я осторожно двинулся к шлюпке. Музыка становилась все громче. Я сосредоточился на движениях одной из теней. Это она танцевала в такт музыке или музыка возникала от ее движений?

Продолжая эксперимент, я с криком бросился вперед. Видение не исчезло. Одна из теней оказалась рядом, и я попытался разглядеть ее лицо. Внезапно я обо что-то запнулся. Моя нога стояла ка мраморном круге, он оказался реальным. Я направился к шатрам. Они ломились от всевозможных одежд и украшений, но как только я начал их рассматривать, слезы застили мне глаза.

Музыка отдалилась… Луг лежал предо мной тихий и пустынный. Под ногами была темно-серебристая почва, в небе висел темно-серебристый шар.

Я сижу спиной к спасательной шлюпке и всматриваюсь в другой берег озера, которое по-прежнему блестит как зеркало. Голова пухнет от догадок.

Моим исходным предположением является то, что я в здравом уме — это необходимая предпосылка; почему следует думать иначе? Тогда то, что я вижу и слышу — реально. Но — заметьте! — эти видения и звуки не подчиняются известным законам природы, они во многом субъективны. Я убеждаю себя, что так и должно быть, на мое восприятие влияют как объективные, так и субъективные факторы. Мозг получает непривычные впечатления и загоняет их в привычные рамки. То есть, обитатели этого мира все время находятся рядом, танцуют вокруг меня, а я и не подозреваю об этом, прохожу сквозь них, сквозь их дворцы и аркады. Когда чувствительность мозга повышается, я начинаю видеть их мир и даже осязать его. Точнее, зрительный отдел моего мозга в состоянии воспринять эти изображения. Их переживания, сцены их жизни порождают вибрации, которые мозг трансформирует в музыку… Наверное, я никогда не смогу понять, насколько реальны эти существа. Они призрачны, а я — из плоти и крови; они живут в мире духа, я топчу землю тяжелыми сапогами.

В последние дни я не посылал сигналов бедствия — батареи почти разрядились.

Серебряное солнце по-прежнему высоко и движется к западу. Что будет дальше? Снова красное солнце? Или тьма? Безусловно, этот уголок космоса уникален, орбита планеты должна напоминать докоперниковы эпициклы.

Похоже, чувствительность моего мозга повышается, он постепенно настраивается на волну этого мира. Если моя теория верна, природная жизненная сила воздействует на мой разум посредством музыки. На Земле для обозначения этой энергии использовали бы слово «телепатия». В последнее время я тренировался, сосредотачиваясь и открывая сознание новым ощущениям. Опытные моряки никогда не смотрят прямо на яркий свет, он может ослепить. Я использую тот же прием — никогда не смотрю прямо на призрачных существ. Я позволяю им появиться и оформиться, тогда они становятся очень похожи на людей. Порой мне кажется, что я различаю черты лиц женщин: они очень красивы и похожи на сильфид. Мужчины — ни одного я не разглядел, но телосложение, манера держаться не оставляют сомнений в их принадлежности к сильному полу.

Музыка всегда служит частью представления, как шелест листьев — неотъемлемая часть леса. Настроение этих созданий меняется с каждым новым солнцем. Соответственно меняется музыка. Красное солнце ввергает их в глубокую печаль, голубое — в веселье. Под серебряной звездой они учтивы, мечтательны и задумчивы.

Серебряный день подходит к концу. Я сижу у озера, окруженный филигранными деревьями, и наблюдаю за скользящими мотыльками барок. Кто эти создания? В чем смысл их существования? Может ли жизнь, подобная этой, быть разумной в нашем понимании? Сомневаюсь. Опыт нашего мира здесь совершенно не применим. Разве человеческие особенности не присущи исключительно человеку, и разве интеллект не является свойством только человеческого мозга?.. Вблизи проплыла величественная барка с горящими фонарями на такелаже, и все гипотезы вылетали у меня из головы. Я никогда не узнаю правду, и, вероятнее всего, эти создания подозревают о моем существовании не более, чем я поначалу подозревал об их.

Время идет; я вернулся к спасательной шлюпке. Призрачная молодая женщина скользила мимо. Я остановился, ее взгляд встретился с моим, она кивнула и скользнула дальше…

Скорее по привычке — батареи наверняка сели — я послал очередной СОС.

Батареи и вправду сели.

Серебряная звезда похожа на рождественскую елочную игрушку, круглую и блестящую. Она садится в лес. Небо темнеет, наступает ночь.

Я смотрел на восток, прижавшись спиной к шершавому борту шлюпки, и ждал.

Ничего.

Темнота, безвременье. Где-то проходят секунды, минуты, часы — я стою неподвижный, как каменное изваяние, и всматриваюсь в ночь, охваченный лихорадочным жаром, словно огнепоклонник в ожидании чуда.

В темноте музыка почти смолкла. Последний одинокий стон, затихающие аккорды…

Восток вспыхнул зеленым. В небо поднимается великолепный зеленый шар — средоточие изумрудных оттенков, густых и глубоких, как море.

Всплеск звуков — громкая ритмичная музыка, стремительная, вибрирующая.

Зеленый свет заливает планету, и я готовлюсь к встрече нового дня.

Я вновь среди этих эфемерных созданий. Вреду мимо беседок, останавливаюсь у шатров, разглядываю одежду и украшения: блестящие медальоны, ожерелья и серьги из витого металла, кубки из легких переливчатых сплавов, сверкающие разноцветными бликами — смесь цветов, ароматов, ярких отблесков, мимолетных ощущений. Есть тут цепочки из зеленого стекла, драгоценные заколки в виде бабочек, зеркальные шары, кажется, вобравшие в себя небеса, облака и звезды.

Со всех сторон меня окружают призраки: женщины кокетливо улыбаются мне, мужчины — по-прежнему смутно различимы. Но я сведу себя с ума подозрением, что все это — плод моего больного воображения, его попытка объяснить незнакомые ощущения… И это непереносимо, ибо нет создания более прекрасного, чем та, что я встретил. У меня сжалось сердце, я кинулся вперед, чтобы поймать ее взгляд, увидеть ее глаза, которые, возможно, не были глазами…

Сегодня я заключил ее в объятия, ожидая поймать пустоту… и с удивлением почувствовал плоть. Тогда я стал целовать ее: щеку, подбородок, рот… Никогда, ни у кого на свете я не видел такого удивленного лица; бог знает, что подумала она о моем поступке.

Она пошла своей дорогой, но музыка зазвучала громче и торжественнее: голоса корнет-а-пистонов с затихающими низкими басами.

Рядом прошел мужчина. Что-то в его походке и фигуре показалось мне странно знакомым. Я шагнул вперед, пытаясь рассмотреть его.

Он отпрянул, словно Карусельная лошадка. Одет он был в развевающиеся шелковые ленты с Помпонами из блестящей ткани. Я встал на его пути. Он отступил, отвел взгляд, и я увидел его лицо.

Это было мое лицо!

У него были мое лицо, моя походка. Он был мною!..

Похоже, зеленый день кончается.

Зеленое солнце двигается по небосклону, и музыка ширится, становясь все торжественнее. Теперь она не стихает ни на секунду, в ней слышится напряженное ожидание…

Врывается далекий судорожный стон, подобный скрежету заевшей коробки передач, нарастает, грохочет…

…И обрывается.

Зеленое солнце исчезает, оставляя на небе след, похожий на петушиный хвост. Звучит медленная величественная музыка.

Запад гаснет, восток разгорается. Музыка переносится к востоку, к полосам розового, желтого, оранжевого, бледно-лилового. Перистые облака вспыхивают отблесками пламени. Небо охватывает золотое сияние.

Музыка набирает силу. Восходит новое солнце — великолепный золотой шар. Музыка превращается в победный гимн света, возрождения, воплощения…

Что это?! Вновь музыку заглушил неприятный скрежет.

Диск солнца медленна пересек силуэт космического корабля. Корабль завис над моим лугом, из брюха выдвинулись посадочные опоры, напоминающие султан из перьев.

Корабль сел.

Я уловил глухое бормотание голосов — человеческих голосов.

Музыка оборвалась; мраморная резьба, расписные шатры, чудесные блистающие города пропали.

III

Гэлиспел потер подбородок.

— И что вы об этом думаете? — обеспокоенно спросил капитан Хесс.

Гэлиспел долго смотрел в окно.

— Что случилось потом, когда вы его обнаружили? Вы видели какие-нибудь необычные явления?

— Никаких, — капитан Хесс отрицательно покачал большой круглой головой. — Несомненно, скопление битком набито звездами, крупными планетами и сгоревшими солнцами. Возможно, они сыграли шутку с его мозгом. Парень был не слишком-то рад нас увидеть, это точно. Он уставился на корабль так, словно мы вторглись в его частные владения. «Мы поймали ваш СОС, — крикнул я ему. — Залезайте на борт и приготовьтесь как следует закусить!» Он очень медленно приблизился к кораблю, будто у него ноги не в порядке.

Ну, в конце концов он все-таки взобрался на борт. Мы погрузили его шлюпку и стартовали.

В пути он ни с кем не общался — замкнулся в себе и только расхаживал взад-вперед.

У него была привычка сжимать ладонями виски. Однажды я спросил, не болен ли он и не нужен ли ему врач. Он ответил, что нет, с ним все в порядке. Вот, пожалуй, и все, что я знаю об этом человеке.

Мы обогнули Солнце и приближались к Земле. Сам я не видел, как это случилось, потому что был в рубке, но мне все рассказали.

Когда Земля показалась на экранах, Эванс забеспокоился, стал вскакивать, без конца мотать головой. А когда мы были в тысяче миль от поверхности, он внезапно затрясся и закричал: «Шум! Какой чудовищный шум!» — с этими словами он кинулся на корму, залез в свою шлюпку, отстрелился от корабля и, как рассказывают, исчез в направлении, откуда мы летели.

Это все, что я могу доложить, сэр. Ужасно, конечно, что Эванс решил отдать концы и все наши труды пошли насмарку, но так уж получилось.

— Он улетел обратно по вашему курсу?

— Так точно. И если хотите знать, сможет ли он отыскать ту планету, я отвечу, что вряд ли.

— Но надежда есть?

— Конечно, — ответил капитан Хесс — Надежда всегда есть.

Роберт Шекли

ЧУДОВИЩА

Кордовир и Хум стояли на скалистом гребне и наблюдали за странным предметом — раньше также штуковины здесь не появлялись.

— От него отражается солнечный свет, наверно, он сделан из металла, — предложил Хум.

— Возможно, — неопределенно ответил Кордовир, — но что удерживает его в воздухе?

Заостренный предмет парил в долине, на субстанции, напоминавшей огонь.

— Он держится на огне, — сказал Хум, — даже твои старые глаза должны это разглядеть.

Кордовир приподнялся на толстом хвосте, чтобы лучше видеть. Предмет тем временем опустился на землю, огонь исчез.

— Посмотрим поближе? — предложил Хум.

— Постой! Какой сегодня день?

Хум прикинул в уме:

— Пятый день луггата.

— Проклятье! — воскликнул Кордовир. — Мне пора домой — убивать жену.

— Успеешь. До захода еще несколько часов.

Но Кордовира терзали сомнения:

— Я терпеть не могу опаздывать!

— Ну, ты же знаешь, какой я быстрый. Если мы задержимся, я поспешу и сам убью твою жену.

— Это очень любезно с твоей стороны, — поблагодарил Кордовир юношу, и они заскользили вниз по крутому склону.

***

У металлического предмета они уселись на хвосты. Кордовир прикинул на глаз размеры предмета

— Несколько больше, чем я ожидал.

Предмет был чуть длиннее их деревни, а шириной почти с ее половину. Они оползли предмет кругом и решили, что, возможно, металл обработан человеческими щупальцами.

Зашло меньшее солнце,

— Думаю, нам лучше вернуться, — сказал Кордовир, заметив приближение ночи.

— Ерунда, у нас масса времени. — Хум самодовольно поиграл мускулами.

— Да, но убивать жен лучше все-таки лично.

— Как хочешь.

Они поспешили в деревню.

***

Жена Кордовира готовила ужин. Она повернулась спиной к двери, как требовал обычай. Кордовир убил ее резким ударом хвоста, оттащил тело за дверь и сел за еду.

Поразмыслив за ужином над случившимся, он пошел на собрание.

Хум уже был там и с юношеской горячностью рассказывал о металлическом предмете.

«Опять он успел сюда раньше меня», — недовольно подумал Кордовир.

Когда юноша закончил, Кордовир высказал предположение, что в металлическом предмете могут находиться разумные существа.

— С чего ты это взял? — спросил Мишилл, который, как и Кордовир, был старейшиной.

— Когда предмет садился, из него извергался огонь, — ответил Кордовир. — Когда он сел, огонь исчез, значит, пламя кто-то выключил.

— Необязательно, — возразил Мишилл, — оно могло погаснуть само. Начался вечерний спор.

Жители деревни обсуждали вопрос о предмете до поздней ночи. Затем, как обычно, похоронили убитых жен и разошлись по домам.

***

Ночью Кордовир долго ворочался — все думал о металлическом предмете и о существах в нем. Нравственны ли они? Есть ли у них понятия добра и зла?

Так ничего и не решив, он заснул.

Утром все мужчины пошли к металлическому предмету. Это было в порядке вещей, поскольку в их обязанности входило изучение нового и ограничение женского населения.

Они окружили предмет, строя различные догадки,

— Я полагаю, те, кто внутри, похожи на нас, — сказал старший брат Хума Экстелл.

Кордовир затрясся всем телом, выражая свое несогласие.

— Вероятнее всего, там чудовища, — сказал он. — Если принять во внимание…

— Необязательно, — возразил Экстелл. — Подумай о совершенстве нашего организма! Один фасеточный глаз…

— Внешний мир огромен и многолик, — сказал Кордовир. Там могут жить странные существа, совсем не похожие, на нас.

— И все же логика…

— Шанс, что они похожи на нас, — продолжал Кордовир, — бесконечно мал. Могут ля существа, похожие на нас, построить такую штуку?

— Если рассуждать логически, — возразил Экстелл, — ты увидишь…

В третий раз он перебил Кордовира, и тот одним ударом хвоста расшиб Экстелла о металлический предмет.

— Я всегда считал своего брата грубияном — сказал Хум. — Продолжай, пожалуйста.

Но в это время часть стены опустилась, и оттуда вышло существо.

Кордовир понял, что был прав. Существо, вышедшее из дыры, имело два хвоста. Оно было полностью покрыто металлом и кожей. А его цвет!.. Кордовир содрогнулся.

Существо было цвета только что ободранной туши.

Все отпрянули.

Существо стояло на металлической плите. Округлый предмет, венчавший существо, поворачивался туда-сюда, но тело не двигалось, чтобы придать смысл этому жесту. Наконец, существо подняло два щупальца и издало странные звуки.

— Ты думаешь, оно обладает даром речи? — тихо спросил Мишилл.

Из дыры в стене предмета вылезло еще три существа, держа в щупальцах металлические палки. Они издавали звуки, видимо переговариваясь между собой.

— Нет, они не люди, — твердо заявил Кордовир. — Следующий вопрос: нравственны ли они?

Одно существо сползло по металлическому боку предмета и ступило на землю. Остальные опустили металлические палки. Это походило на какую-то непонятную церемонию.

— Могут ли такие уроды быть нравственными? — вновь вопросил Кордовир.

Его шкуру передернуло от отвращения. При ближайшем рассмотрении существа оказались еще безобразнее; такое не могло присниться даже в самом страшном сне. Округлый предмет наверху вполне мог сойти за голову, но посредине этой головы вместо привычного ровного места торчал нарост с двумя круглыми впадинами. Слева и справа от него виднелись две черные выпуклые шишки, а нижнюю половину головы — если это была голова — пересекал бледно-красный разрез. Кордовир слегка напряг воображение и предположил, что это рот.

Движения существ больше походили на обламывание веток, чем на плавные, волнообразные движения людей. Когда они двигались, были заметны кости!

— Видит бог, — вздохнул Гилриг, мужчина средних лет, — нам, следует убить их, избавив от мучений.

Остальные, похоже, испытывали те же чувства и двинулись было вперед, но кто- то из молодых крикнул:

— Подождите! Давайте попробуем поговорить с ними! Мир огромен и многолик, говорил Кордовир! Может они все-таки нравственные существа?

Кордовир призвал к немедленному истреблению, но его не послушались. Жители остановились и принялись обсуждать этот непростой вопрос.

Между, тем, Хум с обычной беспечностью приблизился к существу, стоявшему на земле.

— Привет, — сказал он.

Существо что-то ответило.

— Не понимаю. — Хум отступил назад.

Существо взмахнуло щупальцами — если это были щупальца — и показало на ближнее солнце. Затем вновь издало звук.

— Да, оно теплое, не правда ли? — весело воскликнул Хум.

Существо показало на землю и снова что-то сказало.

— У нас в этом году не особенно хороший урожай, — продолжал разговор Хум.

Существо указало на себя и издало новые звуки.

— Да, — согласился Хум. — Ты безобразно, как смертный грех.

Вскоре мужчины проголодались и уползли в деревню. Хум все стоял и слушал звуки, издаваемые для него существами. Кордовир ждал его невдалеке.

— Ты знаешь, — сказал Хум, присоединившись к приятелю, — я думаю, они хотят выучить наш язык. Или научить меня своему.

— Не делай этого! — предостерег его Кордовир, чувствуя туманный край Великого Зла

— Я все-таки попробую, — не согласился Хум. Они поднялись по склону в деревню.

В этот вечер Кордовир пришел в загон к лишним женщинам и предложил, как того требовал закон нравственности и обычай, приглянувшейся молодой женщине царить двадцать пять дней в его доме. Она с благодарностью приняла приглашение.

По дороге домой он повстречал Хума, идущего в загон.

— Только что убил жену, — сообщил Хум без всякой надобности, иначе зачем бы он шел к женскому излишку?

— Ты собираешься вернуться к существам? — спросил Кордовир.

— Наверно, — неопределенно ответил Хум. — Если не подвернется что-нибудь новенькое.

— Главное, выясни — нравственны ли они?

— Ладно! — бросил Хум и заскользил дальше.

***

После ужина мужчины собрались у Гатеринга.

Все старики согласились, что пришельцы — нелюди. Кордовир горячо убеждал, что сам их внешний вид не допускает никакой человечности. Такие чудовища вряд ли могут иметь чувство добра и зла, а, главное, представления об истине и моральных принципах.

Молодежь возражала, возможно, потому, что в последнее время не происходило ничего достойного внимания. Они указывали на то, что металлический предмет был продуктом разума, разум предполагает наличие логики, а логика подразумевает деление на черное и белое, на добро и зло.

Спор вышел бурный. Алголел не согласился с Арастом и пал от его хвоста. Всегда спокойный Маверт внезапно пришел в ярость и убил трех братьев Халианов, но тут же был убит Хумом, жаждавшим схватки.

Даже женский излишек спорил об этом в своем загоне.

Усталая, но довольная новой, интересной темой деревня отошла ко сну.

Последующие недели споры не утихали. Однако жизнь шла своим чередом. Утром женщины выходили собирать и готовить пищу, откладывали яйца. Яйца высиживали лишние женщины. Как обычно, на восемь женщин вылуплялось по одному мужчине. Через двадцать пять дней или чуть раньше каждый мужчина убивал свою старую жену и брал новую.

Изредка мужчины спускались к кораблю, послушать, как Хум учится языку пришельцев, затем возвращались к обычным занятиям: бродили по окрестным холмам и лесам в поисках нового.

Чудовища выходили из металлического предмета только тогда, когда появлялся Хум.

Через двадцать четыре дня после появления нелюдей, Хум сообщил, что может немного общаться с ними.

— Они говорят, что прилетели издалека, — рассказывал он вечером на собрании, — говорят, что двуполы, как и мы, и что они — люди, как и мы. Еще они сказали, что есть причины для их внешнего отличия от нас, но этой части объяснений я не понял.

— Если мы будем считать их людьми, — сказал Мишилл, — то должны поверить им.

Все затряслись, соглашаясь с Мишиллом.

Хум продолжал:

— Они говорят, что не хотят вмешиваться в нашу жизнь, но им было бы интересно понаблюдать за ней. Они хотят прийти в деревню.

— Пусть приходят, не вижу в этом ничего плохого, — воскликнул один из молодых.

— Нет, — вмешался Кордовир. — Вы впускаете Зло. Эти чудовища коварны. Думаю, они способны лгать.

Другие старики согласились с ним, но когда от Кордовира потребовали доказательств его обвинений, он не смог их предъявить.

— В конце концов, мы не можем считать их аморальными чудовищами только потому, что они не похожи на нас, — сказал Сил.

— Можем! — заявил Кордовир, но с ним не согласились.

Хум продолжал:

— Они предложили мне или нам — я не понял — пищу и всякие металлические предметы, которые, по их словам, могут делать различные вещи. Я оставил без внимания это нарушение наших обычаев, поскольку решил, что они его не знают.

Кордовир кивнул. Юноша взрослел на глазах. Он показал, насколько он воспитан.

— Завтра они хотят прийти в деревню.

— Нет! — воскликнул Кордовир, но большинство было «за».

— Да, кстати, сказал Хум, когда собрание начало расходиться, — среди них есть женщины. Это те, у которых ярко красные рты. Интересно будет посмотреть, как мужчины их убивают. Ведь завтра двадцать пятый день, как они появились.

***

На следующий день существа с трудом вскарабкались в деревню. Жители наблюдали, как медленно и неуклюже лезли они по утесам, удивлялись хрупкости их конечностей.

— Ни капли ловкости, — пробормотал Кордовир. — И выглядят все одинаково.

В деревне существа вели себя крайне непристойно. Они заползали в хижины, болтали у загона с женским излишком, брали и разглядывали яйца, осматривали жителей с помощью черных блестящих штук.

В полдень старейшина Рантан решил, что пришло время убить жену. Он отстранил существо, которое в тот момент осматривало его женщину и убил ее. Тотчас же два существа поспешно вышли из хижины.

У одного был красный рот женщины, второй был мужчина.

— Сейчас он должен вспомнить, что пора убивать свою женщину, заметил Хум.

Жители деревни ждали, но ничего не происходило.

— Наверно, он хочет, чтобы кто-нибудь убил ее за него. Возможно, это обычай их страны, — предположил Рантан и хлестнул женщину хвостом.

Существо мужского пола издало страшный шум и направило на Ран-тана металлическую палку. Тот рухнул замертво.

— Странно, — сказал Мишилл. — Не означает ли это неодобрение?

Существа — их было восемь — образовали плотный круг, один держал мертвую женщину, остальные выставили металлические палки. Хум подошел и спросил, чем их обидели?

— Я не понял, — сказал он после разговора. — Они использовали слова, которых я не знаю, но в их тоне я уловил упрек.

Чудовища отступали. Другой мужчина решил, что пришло время, и убил свою жену, стоявшую в дверях хижины.

Чудовища остановились, жестами подозвали Хума. Во время беседы тело его выражало недоумение и недоверчивость.

— Если я правильно понял, — сказал Хум. — Они просят нас не убивать женщин.

— Что?! — в один голос воскликнули Кордовир и десяток других мужчин.

— Я спрошу снова. — Хум возобновил переговоры с чудовищами, которые размахивали металлическими палками.

— Это точно, — подтвердил он и без дальнейших слов щелкнул хвостом, отшвырнув одно из чудовищ через площадь.

Чудовища направили на толпу палки и быстро отступили.

Когда они ушли, жители деревни обнаружили, что. семнадцать мужчин погибли, но Хума даже не задели.

— Теперь вы поняли! — крикнул Кордовир. — Эти существа лгали! Они сказали, что не будут вмешиваться в нашу жизнь, а смотрите — убили семнадцать из нас. Это не просто аморальный поступок, а ПОПЫТКА МАССОВОГО УБИЙСТВА!

Да, это находилось почти вне человеческого понимания.

— Умышленная ложь! — с ненавистью выкрикнул Кордовир.

Мужчины редко затрагивали эту кощунственную тему. Все были вне себя от гнева и отвращения, поняв что столкнулись с лживыми существами. И вдобавок — страшно подумать — чудовища совершили попытку массового убийства

Это был кошмар наяву. Существа не убивали женщин, а позволяли им беспрепятственно размножаться! Мысль об этом вызывала тошноту у самых мужественных.

Женский излишек, вырвавшись из загона и, соединившись с женами, потребовал рассказать о случившемся. Когда им объяснили, они рассвирепели куда сильнее мужчин, ибо такова природа женщин.

— Убейте их! — рычал излишек. — Не дадим изменить нашу жизнь! Положим конец безнравственности!

— Мне следовало догадаться об этом раньше, — печально молвил Хум,

— Их надо убить немедленно! — закричала одна из женщин излишка. Она не имела веса в обществе, но компенсировала этот недостаток яркостью темперамента.

— Мы, женщины, хотим жить прилично и по обычаю, высиживать яйца, пока не придет время женитьбы. А потом — двадцать пять дней наслажденья! Это ли не счастье? Чудовища изуродуют нашу жизнь! Мы станем такими же страшными, как они!..

— Я предупреждал! — воскликнул Кордовир. — Но вы не вняли мне. В трудные времена молодежь обязана повиноваться старшим!

В ярости ударом хвоста он убил двух юношей. Собрание зааплодировало.

— Истребим чудовищ, пока они не уничтожили нас! — вскричал Кордовир.

Женщины бросились в погоню за чудовищами.

— У них есть убивающие палки, — заметил Хум, — женщины знают об этом?

— Наверно, нет, — ответил Кордовир. Он уже успокоился, — пойди предупреди их.

— Я устал, — мрачно объявил Хум. — Я был переводчиком. Почему бы не сходить тебе?

— А, ладно, пошли вместе, — сказал Кордовир, которому надоели капризы юноши.

Сопровождаемые мужчинами деревни, они поспешили за женщинами.

Женщин они догнали на гребне скалы, обращенном к металлическому предмету. Пока Хум рассказывал о палках смерти, Кордовир прикидывал, как лучше расправиться с чужаками.

— Скатывайте камни с горы, — приказал он женщинам.

Те энергично взялись за дело. Некоторые камни попадали в металлический предмет и со звоном отскакивали.

Красный луч вырвался из предмета и поразил нескольких женщин. Земля содрогнулась.

— Давайте отойдем, — предложил Кордовир, — женщины прекрасно управятся и без нас, а то у меня от этой тряски голова кругом идет.

Мужчины отошли на безопасное расстояние, продолжая следить за ходом событий.

Женщины гибли одна за другой, но к ним подоспели женщины других деревень, прослышавшие об угрозе их благополучию. Они сражались за свои дома и права с женским неистовством, превосходившим самую сильную ярость мужчин. Предмет метал огонь по всей скале, но это только помогало выбивать камни, которые дождем сыпались вниз. Наконец, из нижнего конца предмета вырвалось пламя, он поднялся в воздух. И во время — начался оползень. Предмет поднимался все выше, пока не превратился в точку на фоне большого солнца, а затем исчез.

В этот вечер погибли пятьдесят три женщины. Это было весьма кстати. Сократился женский излишек после потери семнадцати мужчин.

Кордовир был чрезвычайно горд собой: его жена доблестно пала в сражении. Он тотчас взял себе другую.

— Пока жизнь не войдет в норму, нам следует почаще менять жен, — сказал он на вечернем собрании.

Уцелевшие женщины в загоне дружно зааплодировали.

— Интересно, куда направились эти существа? — спросил Хум, предлагая новую тему спора.

— Вероятно, порабощать какую-нибудь беззащитную расу, — предположил Кордовир.

— Необязательно, — возразил Мишилл.

Начался вечерний спор.

КОСМИЧЕСКАЯ ОПЕРА

Произведения, включенные в этот сборник весьма различны. Однако, у них есть и нечто общее. Одна из таких общих черт — принадлежность к разновидности научной фантастики, именуемой «космической оперой».

Но что такое «космическая опера»? Не пытаясь дать точное определение, от чего отказался даже такой известный писатель и историк научной фантастики, как Брайан Элдисс во введении к тематическому сборнику «Космическая опера», попробуем разобраться в вопросе по существу.

Научная фантастика, как жанр, чрезвычайно разнообразна. Она объединяет в себе «техническую фантастику», антиутопию (и, конечно, утопию, хотя этот вид фантастики становится все менее популярным), сатиру (Уильям Тени даже заметил по поводу одного своего сборника:«большинство этих рассказов представляет социальные сатиры, слегка загримированные под научную фантастику»), «прогностическую фантастику», «приключенческую фантастику», и, наконец, «космическую оперу». Конечно, в чистом виде каждый из этих видов встречается редко; обычно в том или ином произведении присутствует несколько элементов.

Начнем с происхождения термина. Когда в жизнь вошло радиовещание, то для получения прибыли владельцы радиостанций стали широко использовать рекламу. Чтобы рекламу слушали, ею перемежали развлекательные передачи, обычно популярные оперы. По каким-то причинам среди рекламы оказалось много рекламных объявлений мыла и стирального порошка, поэтому такие передачи получили шутливое прозвище «мыльные оперы» («soap opera»). При появлении телевидения от передач опер перешли к демонстрации ковбойских фильмов — вестернов, также перемежаемых рекламой. Поскольку, как известно, в ковбойских фильмах большую роль играют лошади, новые передачи стали именовать «лошадиными опарами» («horse opera»). Наконец, на телевидение пришла фантастика, причем в начале о самом примитивном виде — лошадей в качестве средства передвижения заменили космические корабли, револьверы сменились бластерами, а вместо бравого ковбоя появился не менее бравый супермен в скафандре. Все это представляло научную фантастику в карикатурном вида. Рассерженный такой, по его выражению, «ремесленной, дурно пахнущей, изношенной космической нелепицей», английский фантаст Уильсон Такер дал этому виду псевдо-фантастики уничижительное прозвище «космической оперы» («space opera»), по аналогии с уже осужденной за вульгарность «лошадиной оперой».

Однако, как это часто бывает, действительность не совпала с намерениями автора. Термин «космическая опера» стал обретать все более широкий смысл, и в конце концов был перенесен на все произведения, в которых значительное место занимают приключения на других планетах и в космосе. Обычно, хотя и не всегда, они связанны с войнами, захватами и вообще с насилием. Так что с этой точки зрения «Война миров» Уэллса — космическая опера, а уж Азимовская серия «Основание» — тем более. Впрочем, до сих пор многие, все-таки, стараются использовать термин для более «легковесных» вещей, избегая применять его к произведениям, в которых основной смысл заключен не в приключениях, а в идеях автора.

Так или иначе, в современном понимании, «космические оперы» возникли задолго до того, как в 1941-ом году был предложен сам термин. На будем уходить в глубь времен и даже в Х! X век, поскольку такое толкование связано с натяжками. Например, к космическим операм можно было бы отнести «Историю империй Луны и Солнца» Сирано-де-Бержерака. Поэтому первым назовем роман Р.У.Коула «Битва за империю. Рассказ о 2336 годе», вышедший в 1900 году и рассказывающий о войне между федерацией, владеющей солнечной системой, и более могущественной цивилизацией из системы Сириуса. Можно было бы отнести к «космической опере» и хорошо известную теперь у нас «Марсианскую серию» Э.Р.Берроуза, а также «Венерианскую серию» и некоторые другие произведения, поскольку в них земляне сражаются с обитателями других планет. Однако, романам Берроуза, достаточно характерным с точки зрения жанра, не хватает «масштабности». Только в одном из своих последних произведений «За самой дальней звездой» (1942 г. — переиздана с продолжением в 1965 году) Берроуз «вышел» за пределы солнечной системы. Вероятно поэтому, хотя Берроуза иногда и называют «отцом космической оперы», но обычно основателем этой ветви фантастики считается Эдвард Элмер Смит — обычно именуемый «Док» Смит (поскольку он один из первых научных фантастов имел ученую степень доктора философии). Его серия «Жаворонки», начатая романом «Жаворонки пространства» (1923) и закончившаяся посмертно опубликованным романом «Жаворонок Дюксис» (1966), перенесла конфликт в «межзвездные» сферы. А его вторая, еще более знаменитая серия «Ленсман» совершенно изменила масштаб действия, перенеся его на межгалактический уровень. «Появились» галактические империи, конфликт между «доброй» и «злой» цивилизацией, охватывающий миллиарды лет (маленьким эпизодом которого является и вся земная история), и супергерои (а также суперзлодеи), решающие чуть ли не всю судьбу Вселенной. Если первый роман серии «Трехпланетное» (1934) вместе со следующим представляли только введение, то четыре дальнейших даже объединялись в общий цикл под названием «История цивилизации». Произведения Э.Э.Смита читаются и сейчас, хотя больше из любопытства, поскольку они довольно сильно растянуты и литературный стиль оставляет желать лучшего. Зато их изучают литературоведы и историки фантастики, и был даже выпущен капитальный труд «Миры Э.Э.Смита».

Значительный шаг в литературном отношении сделал следующий известный автор «космических опер» — Эдмонд Гамильтон. В его романах значительно больше действия, они более разнообразны, и много лучше написаны. Однако, и Гамильтон описывал гигантские сражения, уничтожение планет и целых солнечных систем, за что и получил прозвище «истребителя миров», Такие названия как «Сокрушенные звезды» или «Разрушитель солнц» говорят сами за себя. Однако лучшие его «космические оперы» (а Гамильтон много писал и в других направлениях), например, широко известный роман «Звездные короли» (1949) легко читаются и сейчас. Из авторов, стоявших у истоков «космической оперы» упомянем еще Р.Кэммингса, который более известен своими романами о микромире («Девушка в золотом атоме» и другие), а также Дж. Уильямсона — создателя тройки «космических мушкетеров», где роль Д’Артаньяна играет Джайлс Хабибулла (похожий на космического Фальстафа, даже «брата Жана» из «Гаргантюа и Пантагрюэля»). Полк мушкетеров заменен «Космическим легионом», наводящим порядок в космосе. Первый роман серии, так и назывался «Космический легион» (1934), за ним последовали другие с теми же героями.

Интересно отметить, что реформатор научной фантастики Дж. Кэмпбелл, выпестовавший впоследствии, как редактор журнала «Эстоундинг», целую плеяду фантастов «новой школы» (в том числе Хайнлайна, Азимова, Старджона и многих других), сам начинал с «космической оперы». Это серия романов «Арко, Уэйд и Морей» о гениальном ученом, его друге и «перевоспитанным» ими преступнике. Первый роман «Прохождение черной звезды» (1930) рассказывает о попытке агрессивной расы захватить Землю. В том же духе и следующие произведения серии.

Вслед за упомянутыми выше пионерами «космической оперы» последовали многие другие. Мало кто из известных и неизвестных научных фантастов не отдал дани этой области. Разумеется, в зависимости от таланта, убеждений и задач, которые себе ставили авторы, получались весьма отличающиеся друг от друга вещи — от чисто развлекательных и приключенческих (часто последние были ориентированы на юношескую аудиторию) до содержащих в себе глубокие философские и социальные идеи. Особенно часто в серьезной «космической опере» содержатся элементы антиутопии, ибо изображение враждебного мира содержит в себе объяснение его агрессивности — а оно, по мнению авторов, обычно лежит в общественном строе.

Как было сказано выше, примеров «космической оперы» можно приводить сколько угодно. Например, включенный в данный сборник роман Г.Гаррисона — хороший пример приключенческой «космической оперы» (как и все другие произведения серии о Джимми Де Гризе) с почти обязательным в таких случаях «хэппи эндом».

Более сложный случай — премированный роман «первого фантаста США» Р.Хайнлайна «Звездные солдаты» (1959), навлекший на автора абсолютно несправедливое обвинение в пропаганде милитаризма, ибо основная идея романа совершенно иная — чтобы не потерять свободу ее нужно защищать. Роман этот даже вдохновил Гаррисона на написанные пародии «Билл — Герой Галактики» (1965), впрочем, здесь Гаррисон пародирует и собственные произведения. О серии «Основание» Азимова упомянуто выше, но это, скорее, не «космическая опера», а социологически-историческая фантастика, размышления о судьбе человеческой цивилизации. Значительное внимание «космической опере» уделил А.Э.Ван Вогт — особенно в серии «Нуль-А», но здесь основная идея лежит в накладывающихся друг на друга пластах реальности («колесики внутри колесиков»), чем в прямых столкновениях. В некоторых случаях элементы «космической оперы» включаются в произведения другого типа. Например, в четырехтомном цикле «Оки» Джеймса Блиша о завоевании космоса летающими городами с Земли. Изобретено некое «поле», позволяющее поднимать в космос целый город и превращать его в космический корабль. В одном из романов «Земляне, возвращайтесь домой» (1956), описываются конфликты между «летающими городами», а также между ними и планетами разных звездных систем, но эти события не играют главной роли в повествовании.

Произведения типа «космической оперы» все больше усложнялись, уходя от примитивного противостояния «черное—белое». Примером может служить роман К.Л.Мур «Судная ночь» (1952), где в чем-то правы и виноваты обе конфликтующие стороны, а в результате гибнут обе цивилизации, унося с собой жизнь и любовь главных героев-антогонистов. Вообще, новое поколение фантастов склонно уходить от «простых решений», хотя «классические космические оперы» пишутся и теперь — например, романы Ли Бреккет «Звездолетчики с Лурдиса» или Дж. Вэнса «Космический пират». Одним из примеров такого нового подхода является включенный в данный сборник роман Дж. Бойда, где сам конфликт играет не основную роль, и сильны элементы антиутопии.

Авторы так называемой «новой волны» в научной фантастике, относящиеся весьма критически к «старым подходам» и к самому жанру, в котором работают, строят «космические оперы» совершенно по новому. Хорошим примером может служить роман М.Дж. Харрисона «Устройство, названное Кентавр» (1974), в котором борьба государств (как Земли, так и других планет) за обладание «абсолютным оружием» не приводят ни к чему, кроме гибели людей, и вообще абсолютно бессмысленна, поскольку все так переплетено, что победа по существу невозможна. Нужно отметить, что, примыкая к «левым либералам», автор сделал в книге несколько сомнительных прогнозов. Основными противниками в отдаленном будущем оказались «Всемирное израильское правительство» и «Союз арабских социалистических республик». При чтении это вызывает улыбку, но не снижает интереса к роману, и мало затемняет основную идею.

Такого рода эволюция приводила к тому, что несмотря на неоднократные заявления о конце «космической оперы», она живет и, видимо, будет жить, пока есть любители такого рода произведений.

Интерес к «космической опере» вызвал публикацию ряда тематических сборников. Одним из них (возможно даже первым) был сборник, составленный Б.Элдисом и упоминавшийся ранее. В книге около двух десятков произведений, причем среди авторов уже называвшиеся Ван Вогт, Вэнс, Гамильтон, Бреккет, Азимов и многие другие, в том числе Р.Бредбери, Ф.Дик, Р.Шекли. К сожалению, часть произведений представлена отрывками, но все-таки антология дает представление о многообразии «космической оперы». Тем более, что Элдисс, примыкавший к «новой волне», очень широко трактует само это понятие. Из сказанного выше видно, что «космические оперы» были и будут интересны читателю.

В.Кан

ОБ АВТОРАХ

ГАРРИ ГАРРИСОН — писатель, издатель, антологист, художник, «путешествующий» фантаст. Жизнерадостный, даже буйный, с громовым голосом, но очень симпатичный человек. Неудивительно, что таковы и его герои — межзвездный авантюрист, игрок, но и рыцарь Ясон дин Альт и «Крыса из Нержавеющей Стали» — Джеймс Боливар ди Гриз, вор, ставший на сторону правопорядка. Ну а кто же сам Гаррисон? Если коротко — космополит, гражданин мира. Родился в городе Стамфорде, штат Коннектикут в 1925 году. То есть, по происхождению он американец, но долго жил в Мексике, Италии, Испании, Великобритании (даже был там редактором журнала), поселился в Дании, вернулся в США, потом переехал в Ирландию, где и живет по сей день с женой, сыном и дочерью.

Гаррисон сменил много профессий, был призван в 1943 году в армию. «Армейские» воспоминания оказали влияние на его известную антимилитаристскую пародию «Билл — герой Галактики». После демобилизации закончил «Высшую школу изобразительных искусств». Работал заведующим бюро по трудоустройству, художником, редактором журналов, в том числе семи (!) научно-фантастических. В течение десяти лет он поставлял тексты для одного из наиболее популярных в Америке комиксов «Флэш Гордон». Научной фантастикой он интересовался с детства, но первый его научно-фантастический рассказ «Проникший в скалы» был опубликован только в феврале 1945 года в журнале «Запредельные миры». После этого Гаррисон, которому, по его словам, надоела нью-йоркская оседлость и постоянная работа, полностью переключился на писательскую деятельность и составление антологий.

Гаррисоном опубликовано около пятидесяти книг, включая сборники рассказов. Число его рассказов приближается к сотне, это немного по сравнению с другими фантастами, но Гаррисон предпочитает писать сравнительно большие по объему вещи. Творчество Гаррисона, в основном, относится к приключенческому жанру, так называемой, «космической опере», хотя у него есть и серьезные произведения. Например, мрачный роман «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» (1966) о проблемах перенаселения на примере Нью-Йорка будущего принес Гаррисону значительный коммерческий успех и наибольшую известность у широкого круга читателей. Роман послужил основой для фильма «Зеленый соевый бифштекс», за сценарий которого автор получил свою единственную премию Небьюла.

Однако любители научной фантастики ценили и ценят в творчестве Гаррисона его более «легкую» сторону, юмор и иронию, стремительный темп действия. Наибольшей популярностью среди любителей фантастики пользуются две серии его романов.

Трилогия «Мир смерти». Несмотря на общее заглавие, только действие первого романа происходит на «негостеприимной планете» — «Мире смерти», а остальные связаны только главным героем — Ясоном дин Альтом и его друзьями.

Серия «Крыса Из Нержавеющей Стали» пока состоит из шести романов (в некоторых русских переводах названия произвольно изменялись):

1. «Крыса Из Нержавеющей Стали».

2. «Месть Крысы Из Нержавеющей Стали».

3. «Крыса Из Нержавеющей Стали спасает вселенную».

4. «Крыса Из Нержавеющей Стали требует Вас».

5. «Крысу Из Нержавеющей Стали — в президенты».

6. «Крыса Из Нержавеющей Стали идет в армию».

Первые три романа объединены в сборник «Приключения Крысы Из Нержавеющей Стали».

Начало карьеры «Крысы Из Нержавеющей Стали» — Джемса Боливара ди Гриза, было положено в рассказе под тем же названием в журнале «Удивительные научные истории» в августе 1957 года, где рассказывается, как после весьма удачной «операции» (кражи фургона с деньгами) межпланетный вор Джим ди Гриз попадает в руки «космической полиции», и ее начальник уговаривает ди Гриза перейти на сторону закона. Рассказ понравился и стал первым эпизодом книги, а затем и всей серии.

Кроме указанных двух серий и многих других романов Гаррисон выпустил еще две трилогии — серию «Миров» и серию «Рай».

Из рассказов Гаррисона самым известим, по-видимому, является «Улицы Ашкалона», опубликованный в журнале «Новые миры» в сентябре 1962 года.

Произведения Гаррисона довольно часто переводились на русский, но все же большая часть их остается неизвестной нашему читателю.

Поэтому появление еще одного романа из знаменитой серии о Стальной Крысе несомненно заинтересует любителей фантастики.

ДЖОН БОЙД — это псевдоним американского писателя Бойда Бредфилда Арчарча, родившегося в Атланте, штат Джорджия в 1919 году. Его родители были англичане, незадолго до этого перебравшиеся в США и сохранившие связь с родиной. Поэтому во время войны Бойд служил в английском флоте. Тогда же он побывал в Англии, Японии, на севере России и на Филипинах. Его военные заслуги оценены очень высоко — он единственный младший офицер, упоминаемый в официальной американской истории морских операций второй мировой войны.

В 1944 г. Бойд женился и переехал в Калифорнию, где закончил Университет Южной Калифорнии.

Литературную деятельность Бойд начал довольно поздно — его первый научно-фантастический роман «Последний звездолет с Земли» вышел, когда автору было около 50 лет. Правда незадолго до этого был опубликован его первый бытовой роман, ставший бестселлером и экранизированный.

После выхода первого романа Бойд целиком посвятил себя литературному творчеству и выпустил больше десяти только научно-фантастических книг (он продолжал работать и в других жанрах). Не останавливаясь на «Последнем звездолете с Земли», который предлагается вниманию читателя, отметим, что роман сразу завоевал всеобщее признание, многократно переиздавался и был включен Американской ассоциацией библиотекарей в список «Лучших книг года». Ведущий американский фантаст Р.Хайнлайн, весьма скупой на похвалы и принципиально не дававший отзывы на книги своих коллег, заявил, что «Последний звездолет» — «самая лучшая антиутопия и самая сильная сатира на тенденции развития нашего общества со времен „1984“ Оруэлла». Таково же мнение и многих других критиков.

К сожалению, Войду не удалось удержаться на уровне своей первой книги. Следующий роман «Опылители Эдема» (1969) оказался менее интересным, хотя также неоднократно переиздавался.

Из других романов Бойда упомянем «Мерзавцев неба» (1968), где космонавты сталкиваются с безнравственно-анархической цивилизацией, и «Секс и главное командование» (1970), в котором женщины отказываются иметь дело с мужчинами, заменяя их некой эротической пилюлей, тогда руководство США и СССР разрабатывают план обмена армиями с последующим изнасилованием оккупантами женского населения.

Произведения Бойда вращались вокруг одних и тех же тем и стали несколько однообразными. Один из его последних романов «Планета Барнарда» (1975) представляет определенный интерес, но повторить успех первой книги ему не удалось.

1

С.Т.Кольридж. «Кубла-Хан», пер. К.Д.Бальмонта.

2

Дж. Китс. «La belle dame sans merci», пер. В.В.Левика.

3

В нашем мире «Чайлд Гарольд пред Мрачною Башней стоял»: Строка из поэмы Д.Байрона «Чайлд Гарольд». (прим. перев.)

4

Моя вина, моя вина; великая вина Халдана (лат.).

5

Бог из машины (лат.).

6

Fair-weather — по-английски хорошая погода (прим. перев.).

Content

КЛУБ ЛЮБИТЕЛЕЙ ФАНТАСТИКИ

Г. Гаррисон СТАЛЬНАЯ КРЫСА ИДЕТ В АРМИЮ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Д.Бойд ПОСЛЕДНИЙ ЗВЕЗДОЛЕТ С ЗЕМЛИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

РАССКАЗЫ

Джек Вэнс ШУМ

Роберт Шекли ЧУДОВИЩА

КОСМИЧЕСКАЯ ОПЕРА

ОБ АВТОРАХ

1