Петер Пранге

Княгиня

Серпиль, моей жене

«Время обнажает истину»

Лоренцо Бернини, незавершенная аллегория

Пролог

1667

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Дело происходило в первые утренние часы, когда ночь испускает свой недобрый дух. Торжественный перезвон часов на башне церкви Санта-Мария-делла-Витториа уже призвал прихожан воздать благодарение Господу. Однако в темной церкви пока не было ни души, лишь в тени бокового придела преклонила колено знатная дама. Сквозь тончайшую кружевную вуаль, прозрачным нимбом окутавшую ее лицо и светлые волосы, была различима некогда совершенная красота. То была леди Маккинни, урожденная Кларисса Уитенхэм, которую римляне величали княгиней.

Проведя в Риме почти всю жизнь, она до сих пор воспринимала этот крохотный храм Божий как прибежище посреди чужбины. Когда Кларисса, собравшись с силами, осенила себя крестным знамением, из груди ее вырвался вздох.

Что привело ее сюда в столь ранний час? Потребность обратиться к Богу?

Глаза Клариссы широко раскрылись. Перед ней на алтаре в неверном отблеске свечей возвышался мраморный женский лик. На каменном лице запечатлелся благоговейный восторг, поникшее же тело, казалось, было отдано на милость ангела, целившегося в женщину копьем. Из-за этого изваяния Клариссу некогда считали святой, из-за него же папа заклеймил ее как падшую. Ибо лик статуи был ее ликом, тело статуи — ее телом.

Сложив руки, леди Маккинни собралась воззвать к Богу, но тщетно. Уста ее помимо воли шептали фразы, принадлежавшие оставшейся навеки молодой, сотворенной из мрамора женщине. «Стрела пронзила сердце мое… Неисчерпаема была сладость боли той, и любовь захватила меня без остатка…»

Торопливые шаги вырвали ее из полузабытья.

— Прошу простить, княгиня, но мне сказали, что я найду вас здесь.

Перед Клариссой стоял молодой мужчина — волосы взъерошены, камзол распахнут, сорочка выбилась из штанов, будто он провел ночь, не сняв одежды. Бернардо Кастелли, племянник и помощник ее друга — единственного, кто мог считаться ее другом. Отметив тревогу на лице Бернардо, Кларисса поняла, что худшие ее опасения подтверждаются.

— Все так плохо?

— Даже еще хуже! — отозвался Бернардо, опуская руку в чашу со святой водой.

У входа в церковь Клариссу дожидался экипаж. Чуть ли не галопом помчались они по узким переулкам постепенно пробуждавшегося города. Тут и там распахивались окна, заспанные лица выглядывали на улицу через щели притворенных дверей, по своим делам торопились мальчишки-булочники. Внезапно взору Клариссы предстала огромная площадь: горной вершиной вознесся собор Святого Петра к небу, где догорали последние звезды.

Увиденное заставило ее сердце похолодеть. Именно здесь тот, кого она любила и ненавидела больше всего на свете, пережил свой триумф и свое падение. Площадь до сих пор усеивали следы празднества, привлекшего сюда две сотни тысяч человек. Кларисса попыталась уследить за тем, что говорил ей Бернардо, — а тот повествовал о вещах ужасных, о чертях и демонах, будто бы атаковавших его дядю, — но сосредоточиться не могла. В ушах непрестанно звучал один и тот же вопрос: побывал ли на этой площади ее друг?

Наконец экипаж свернул в Виколо дель Аньелло. На крыше скособоченного от ветра дома, над которой уже проступала блеклая сероватая полоса — предвестник нового дня, — рассерженно щебетала стая воробьев. Кларисса вышла из экипажа. Двери стояли раскрытые настежь. Нагнувшись и подобрав подол платья, она вошла в дом. В нос ударил резкий и пугающий смрад пожарища.

— Пресвятая Матерь Богородица!

Кухня выглядела так, будто здесь похозяйничала шайка разбойников. Стол и стулья перевернуты, по полу разбросаны манускрипты и свитки, в плите бился и гудел огонь.

— Тсс! Что это?!

Кларисса затаила дыхание. Наверху послышалось громыханье, затем последовал глухой удар, словно упало что-то тяжелое. В следующее мгновение Кларисса услышала леденящий душу вопль, визг — так кричит животное на бойне. Женщина метнула на Бернардо полный ужаса взгляд. Тот, перекрестившись, пробормотал молитву. Оттолкнув его, Кларисса бросилась наверх, в спальню.

Отодвинув засов и войдя в комнату, она услышала негромкий хрип. Чтобы разобрать, что происходит, Кларисса распахнула окошко. Спальню заполнил призрачный свет нарождавшегося дня.

Заметив своего друга и заступника, она вынуждена была ухватиться за косяк рамы, чтобы не упасть: побелевшее лицо, на котором четко выделялись темные, вопросительно смотревшие глаза. Глаза эти уставились на Клариссу как на привидение. На долю секунды ей показалось, что она вот-вот лишится чувств.

— О Боже мой! Нет!

Ее друг, этот сильный человек, лежал на полу скрючившись, беспомощный, словно новорожденное дитя, у которого еще не успели перерезать пуповину. Ночная рубашка потемнела от крови, в груди торчал меч, в который он судорожно вцепился руками. Чтобы выйти из охватившего ее оцепенения, княгине пришлось призвать на выручку всю свою выдержку.

— Сюда, Бернардо! Помоги мне! Скорее!

Дрожа всем телом, княгиня склонилась над лежащим, пытаясь разжать сцепленные на рукояти пальцы. Раненый не спускал с женщины остекленевшего взора, следя за каждым ее движением. Уголки рта безвольно опустились. Дышит? Или нет? Руки его оставались еще теплыми, как и застывавшая на них кровь. При помощи Бернардо Кларисса все же извлекла клинок из груди. Ощущение было такое, будто меч пронзил ее саму. Затем они осторожно, как только могли, приподняли мужчину с пола и перенесли на кровать. Тот никак не реагировал, будто жизнь уже рассталась с его плотью.

— Беги за лекарем! — велела Кларисса Бернардо, наскоро перевязав рану на груди попавшимися под руку тряпицами. — Пусть немедленно явится сюда! И еще, — тихо добавила она, — пусть и священник придет.

Оставшись одна, Кларисса опустилась на кровать. Неужели перед ней тот, кого она знала вот уже столько лет? С бескровной маской вместо лица.

— Почему? — прошептала она.

Искаженное болью лицо мужчины заострилось, щеки впали, а запавшие глубоко-глубоко глаза уставились в пустоту. И все же каким-то непостижимым образом от него исходила умиротворенная расслабленность. Может, он уже встречен ангелами и сейчас обращается к Богу? Кларисса готова была смириться с тем, что друг ее обрел наконец вечный покой, тот, который тщетно искал на протяжении всей своей жизни. Даже складка на лбу между бровей, и та куда-то исчезла.

— Почему? — шепотом повторила она вопрос, взяв его ладонь в свою.

Внезапно женщина почувствовала, что раненый ответил на ее пожатие, едва заметно, но все же она ощутила его движение. Блуждавший еще секунду назад взор замер на ней. Он жив, жив, он в полном сознании! И по его лицу было видно, что он силится что-то сказать. Склонившись над раненым, Кларисса приложила ухо к его губам и расслышала вымолвленные из последних сил слова:

— Я… я был там, на площади… Я видел чудо… Это… совершенно…

Кларисса закрыла глаза. Он раскрыл тайну! И снова его губы зашевелились, он пытался сказать что-то еще.

— Такое озарение… Моя идея… Он похитил ее у меня… Как… как он мог догадаться?

Широко раскрытыми глазами Кларисса посмотрела на умирающего. Ее встретил спокойный, испытующий взгляд, стремившийся заглянуть ей прямо в душу. Знал ли он ответ на свой вопрос?

Вдруг выражение его лица мгновенно стало другим — губы скривились в едва заметной улыбке, а темные глаза засветились удовлетворенностью: маленький, хрупкий, но все же триумф.

— Я… я все сжег… — прошептал он. — Все планы, все… он… больше ничего… у меня не похитит.

Кларисса припала губами к покрытой пятнами запекшейся крови руке, погладила мертвенно-бледное лицо, на котором, казалось, все еще блуждала отрешенная улыбка.

Она попыталась повернуть ход судьбы этого человека, присвоив себе полномочия, бывшие под силу лишь небу, а он решил пропороть себе грудь мечом. Разве кто-нибудь мог взвалить на свои плечи бремя большей вины? Такова правда, беспощадная и горькая. И, пытаясь улыбнуться в ответ, Кларисса вдруг расслышала звучавший откуда-то изнутри назойливый и недобрый вопрос, вопрос, подводивший черту под всей ее жизнью: разве шедевр, будь он даже величайшим в мире, стоит подобной жертвы?

Книга первая

Сладкий яд красоты

1623–1633

1

Полуденный зной свинцовой тяжестью опустился на город Рим. Он клубился в безлюдных заулках, проникая в пазы стен, раскаляя тысячелетние камни. На небе, откуда нещадно палило солнце, словно пытаясь превратить мир в пустыню, не было ни облачка. Даже величавый купол собора Святого Петра, извечного прибежища всех христиан Рима, казалось, осел под грузом зноя.

Это было в шестой день августа 1623 года. Вот уже три недели в Сикстинской капелле заседал конклав, которому предстояло избрать нового папу. Вышло так, что большинство кардиналов свалила малярия, кто-то из них находился между жизнью и смертью, так что выбор, похоже, должен был пасть не столько на самого благочестивого, сколько на самого выносливого из кандидатов.

Но судьбоносный день, судя по всему, лишь отдалялся. Даже площадь перед собором, которую в дни заседания конклава обычно заполняли толпы переполненных ожиданием верующих, и та опустела — один лишь босоногий мальчуган на палящем солнце играл с черепахой. Ведя ее на самодельном поводке по камням площади, ребенок вдруг замер. Прикрыв глаза рукой, он поднял взор на небо, и рот его невольно раскрылся — не веря себе, мальчик смотрел на поднимавшуюся свечой из трубы Сикстинской капеллы тонкую струю белого дыма.

— Habemus Papam! — Высокий детский голос прорезал знойное безмолвие. — Да здравствует папа!

Какая-то женщина, высунувшись в этот миг из окна, чтобы вытрясти одеяло, услышала крик мальчика и тоже вперила взор в синее небо. И тут же многоголосое эхо стало вторить сначала в домах по соседству, а вскоре охватило уже весь квартал до самых его отдаленных проулков.

— Habemus Papam! Да здравствует папа!

Уже несколько часов спустя улицы и площади Рима кишели народом. Паломники на коленях пробирались через город и, громко молясь, прославляли Господа, прорицатели на рынках, гадалки, астрологи второпях предсказывали будущее. Будто из ниоткуда возникали живописцы уже с готовыми изображениями наместника Божьего на холсте. Их возгласы тонули в многоголосии бродячих торговцев, предлагавших за пару медяков одежду и церковную утварь, побывавшую якобы только вчера в руках его святейшества.

Сквозь толпу, нетерпеливо расталкивая стоящих у него на пути, пробирался молодой мужчина с роскошными черными локонами и изящной формы усами: Джованни Лоренцо Бернини, который, несмотря на молодость — ему было двадцать пять лет от роду, — сумел стать одним из почетных членов цеха ваятелей из мрамора. Он был охвачен волнением, будто спешил на свое первое ночное свидание, — неудивительно, его призвал к себе не кто иной, как сам Маффео Барберини, кардинал, избранный папой и взошедший на престол понтифика как Урбан VIII.

Царившее в зале для аудиенций папского дворца напряжение достигло пика. Прелаты и епископы, князья и посланники перешептывались между собой, время от времени украдкой бросая взоры на огромные двустворчатые двери в конце зала В ожидании быть призванными к его святейшеству. Среди этого многообразия роскошных, вытканных позументом бархатных одежд Лоренцо чувствовал себя бедняком в своем скромном черном наряде рыцаря ордена иезуитов. Смахнув со лба пот, он опустился на стул неподалеку от выхода. Наверняка его очередь быть приглашенным подойдет никак не раньше полуночи.

Для чего папа вызвал его? Однако обдумать ответ на этот вопрос он так и не успел — едва Лоренцо занял место, как дворцовый лакей пригласил его последовать за ним. Лакей провел

Лоренцо через дверь, а затем они пошли длинным прохладным коридором. Шаги звучным эхом отдавались на мраморных плитах пола, но куда громче казался Лоренцо стук его сердца. Он проклинал охватившее его волнение и пытался взять себя в руки.

Вдруг распахнулась вторая дверь, и, не успев осознать, что происходит, Лоренцо оказался лицом к лицу с папой. Не мешкая, молодой человек опустился на колени и застыл в глубоком поклоне.

— Святой отец, — прошептал он, совершенно сбитый с толку происходящим.

Тем временем взявшаяся откуда-то болонка принялась обстоятельно обнюхивать его лицо. И тут Лоренцо осенило — папа принимает его в своих личных покоях! А все чванливые господа просители вынуждены дожидаться его соизволения там, в общем зале!

Припав губами к протянутой руке в белой перчатке, Лоренцо расслышал слова понтифика:

— Велико твое счастье, рыцарь, лицезреть перед собой Маффео Барберини на папском престоле. Но наше счастье сознавать, что такой славный рыцарь Бернини принадлежит к нашему понтификату, куда значительнее.

— Я всего лишь скромный слуга вашего святейшества, — произнес в ответ Лоренцо и откинул голову, поцеловав, как того требовал этикет, перстень и туфлю папы.

— О скромности твоей мы наслышаны, — продолжал Урбан с хитроватым выражением голубых глаз, пока болонка забиралась к нему на колени. И тут же сменил тон на менее официальный: — Я ведь помню, как ты во время последнего выезда попытался обойти меня на своем коне.

Лоренцо почувствовал себя гораздо менее скованно.

— Это произошло не из гордыни, святой отец, просто я не сумел вовремя справиться с лошадью.

— С лошадью или же со своим темпераментом, сын мой? Мне помнится, ты, вместо того чтобы взнуздать кобылу, напротив, поддал ей шпорами в бока. Но прошу тебя, поднимись с колен. Я надевал на тебя одеяние рыцаря не для того, чтобы ты им здесь полы вытирал.

Лоренцо поднялся. Человек, который нынче стал папой, был ровно вдвое старше его. Он терпеть не мог показной преданности, однако куда сильнее ему претило всякое неповиновение. Бернини знал его как своего покровителя. С тех пор как Лоренцо вместе со своим отцом Пьетро отреставрировали фамильный склеп Барберини в Сант-Андреа, Маффео всячески поддерживал их, а когда его посвящали в рыцари, собственноручно набросил на плечи Лоренцо плащ ордена, что должно было служить знаком особой признательности. И все же Бернини не покидало чувство тревоги в обществе этого могущественного человека — Лоренцо понимал, что отеческая доброта вмиг может перевоплотиться в безудержный гнев; и даже теперь, когда над широким, угловатым лбом Маффео Барберини вознеслась папская митра, это обстоятельство вряд ли могло серьезно изменить характер новоиспеченного понтифика.

— Тешу себя надеждой, что ваше святейшество и впредь найдут время прогуляться верхом в лесах Квиринала.

— Боюсь, пора выездов канула в прошлое, — со вздохом ответил Урбан. — Как безвозвратно миновали и часы праздности. Должность моя вынудила меня позабыть даже о завершении моих только что начатых од.

— Горе для поэзии, — заключил Лоренцо, — зато благо для всего христианского мира. — И, когда брови папы удивленно доползли вверх, поспешно добавил: — Осмелюсь утверждать, что отныне ваше святейшество сможет без остатка посвятить себя службе церкви.

— Да услышит Господь слова твои, сын мой. Но и ты должен помочь мне в этом. — Произнеся это, Урбан продолжал раздумчиво поглаживать восседающую у него на коленях болонку. — Знаешь, почему я решил пригласить тебя сюда?

— Вероятно, для того, чтобы поручить мне изготовить бюст вашего святейшества, — помедлив несколько мгновений, ответил Лоренцо.

Морщины недовольства прорезали лоб Урбана.

— Разве тебе не известно решение римского народа никогда впредь не ставить папе прижизненные памятники?

«Ах ты, старый лицемер!» — мелькнуло в голове у Лоренцо. Разумеется, он знал и помнил об этом, но что могло значить какое-то там решение? Ведь и папы, в конце концов, люди! Вслух, однако, он произнес следующее:

— Все так, но решение это не должно распространяться на такого папу, как вы, ваше святейшество. И не следует лишать народ его законного права увековечить в камне облик вашего святейшества.

— Я подумаю об этом, — отозвался Урбан, и Лоренцо уже послышался перезвон золотых монет из папской казны. — Да, возможно, ты и прав. Но не это я хотел обсудить с тобой. У меня есть кое-какие планы, великие планы… И ты не должен оставаться в стороне.

Лоренцо насторожился. Что за великие планы, если это не бюст? Что же? Уж не саркофаг ли для погребения папы, когда придет его время почить вечным сном? Лоренцо раскрыл было рот, чтобы спросить об этом, но в самый последний момент сдержался. И, памятуя о том, что Маффео Барберини, прежде чем заявить о чем-то серьезном, все как подобает взвешивал и прикидывал, безмолвно дожидался, пока папа не наговорится о всякой ерунде, прямого касания к делу не имевшей: о наглых выпадах севера Европы против Священной Римской империи, о еретиках-протестантах, подстрекаемых этим дьяволом Мартином Лютером и объявивших войну единственно праведной вере, о господствовавшем в самом Риме гнетущем настроении, о постоянно сокращавшихся поступлениях в государственную казну, о нерадивости его предшественников-пап, об упадке хозяйства, шерстяных и ткацких мануфактур, о ночных бесчинствах остающихся безнаказанными бандитов, о распутстве позабывших о своем долге прелатов, даже о смраде в переулках и утопающих в нечистотах общественных уборных не позабыл упомянуть Урбан.

— И тебя, конечно же, удивляет, — наконец перешел к заключению Урбан, — мол, какое до всего этого дело мне, скульптору, ваятелю? Не так ли?

— Безграничное почтение, питаемое мною к вашему святейшеству, не позволяет мне задать подобный вопрос.

Папа осторожно опустил собачку на пол.

— Нам предстоит подать этому миру знак.

Понтифик снова перешел к официальному Pluralis Majestatis.[1] В голосе папы звучала твердость, заставившая Лоренцо невольно вздрогнуть.

— Знак, доселе невиданный в мире. Рим обязан вернуть себе былое величие столицы мирового христианства и оплота против грозящей с Севера опасности. Нами принято решение превратить этот город во врата рая, в земной и благословленный Господом символ во славу католической веры. Камень за камнем предстоит нам сложить стены этой твердыни, и ты, сын мой, — уточнил папа, ткнув перстом в стоящего перед ним Лоренцо, — ты, будучи первым в Риме творцом и художником, Микеланджело нового времени, и станешь тем, кто ее возведет!

Переведя дух, Урбан изложил Лоренцо свои планы. И когда час спустя он наконец завершил свою речь, голова скульптора шла кругом. Лицо понтифика расплывалось перед его взором, и молодой человек уже готов был пожелать, чтобы этой аудиенции вообще не было.

Ибо речь шла не просто о парочке золотых и пустячной славе. Речь шла о вечности.

2

— Какое приключение, Уильям! И все же мы здесь! В Риме!

— Приключение, нечего сказать! Чистейшее безумие, а не приключение, вот как это называется! Боже мой, ну почему я не остался в Англии? Горе нам, если кто-то из проклятых шпионов пронюхает о том, что к нашим бумагам доверия здесь нет.

— Подумаешь! Они все равно с чтением не в ладу! Вверх ногами все бумаги читают!

Заходящее солнце золотистым цветом заливало Порта Фламиния, северные ворота в Рим, когда два жителя туманного Альбиона подъезжали к городу. Один из них — очаровательный, безусый молодой человек в широкополой шляпе, его гордая самоуверенность отпрыска знатного рода бросалась в глаза, другой, которого звали Уильям, высокий, сухощавый, с крючковатым красным носом, явно принадлежал к породе старых холостяков, был в три раза старше своего спутника и, вне всякого сомнения, являлся его слугой. Оба англичанина слезли со своих увешанных сумками и дорожными мешками коней — им преградил путь таможенник-лейтенант, чья борода по пышности успешно соперничала с плюмажем на шлеме. Напустив на себя важность и неприступность, что отразилось на его физиономии, лейтенант занялся проверкой свидетельств, без которых въезд в Рим был заказан. Два солдата начали осматривать багаж прибывших с целью обнаружения контрабанды. С нагловатой будничностью они расстегивали притороченные к седлам сумки, бесцеремонно ворошили их содержимое и даже заглядывали под хвост лошадям, будто там могли укрыться запрещенные к ввозу товары.

— Столько лет я ваш наставник и учитель, — брюзжал старший путник, пока офицер, кипя от раздражения, складывал их бумаги, — но то, на что вы осмелились и подбили меня, не сравнимо ни с чем: отправиться в папскую столицу, куда, согласно высочайшему повелению короля Британии, въезд его подданным строго-настрого запрещен! Если наши с вами земляки прослышат об этом и доложат посланнику, как нам в таком случае возвращаться домой?.. Эй ты, бандит, может, все же хватит?

Возмущенно размахивая руками, англичанин бросился к таможеннику, судя по всему, намеревавшемуся ощупать его подопечного.

— Не тревожьтесь, Уильям, я знаю, что ему нужно, — ответил молодой господин по-английски и тут же обратился к офицеру на почти безупречном итальянском: — За сколько ты готов пропустить нас?

К его вящему удивлению, офицер в ответ даже взглядом не удостоил юношу, а решил наброситься на Уильяма:

— Раздеться!

Хотя Уильям владел итальянским ничуть не хуже своего молодого спутника, в первый момент он не уразумел, о чем идет речь.

— Раздеться! — снова рявкнул офицер и тут же принялся расстегивать пуговицы и прощупывать швы на одежде Уильяма.

— Именем короля Англии протестую! — дрожащим от возмущения голосом выкрикнул Уильям.

Прохожие вовсю забавлялись при виде его жалких попыток прикрыть наготу ладонями.

— А теперь твоя очередь! — крикнул таможенник молодому господину. — Личный досмотр!

— Только попробуйте прикоснуться ко мне! — предупредил тот. Юноше бросилась кровь в лицо. — Никакой контрабанды я с собой не везу!

— А это что?

Офицер ухватился за золотой крест на груди молодого человека.

— Только посмейте! Этот крест освящен самим папой!

— Папой?

Гримаса крайнего изумления выступила на лице офицера-таможенника. Если еще мгновение назад он лютовал, будто намереваясь перебить всех на свете англичан, то теперь его лицо засияло, словно он вдруг обнаружил в этом юноше своего пропавшего сына.

— Так вы не еретики? Хвала Господу нашему Иисусу Христу!

И прежде чем оба британца сообразили, что к чему, он бросился к ним с объятиями, тыча своей бородищей им в лицо.

— Что же вы ждете, друзья мои? Садитесь на лошадей и скачите в город! Празднуйте вместе с нами! Да здравствует Урбан, новый папа!

Не успел офицер договорить, как оба уже были в седле. Едва они выехали за каменную стену, как молодой человек рассмеялся и поцеловал свой крест.

— У-ух, и на этот раз сошло с рук!

— Сошло с рук, говорите? Да мы едва избежали катастрофы! — бушевал Уильям, приводя в порядок свое платье. — Что, если бы вам пришлось обнажиться перед ними! И что же это за страна — Италия! Одни бандиты и мошенники!

— Перестаньте браниться, Уильям! Лучше посмотрите кругом! Какой прекрасный город! — Высокий голос юноши дрожал от восторга, когда он вертелся в седле и размахивал руками, будто желая показать своему слуге и наставнику враз весь Рим. — Вон туда взгляните, на этот сад! Вы когда-нибудь видели такие растения? А здания? Что ни дом, то дворец! А как одеты женщины! Куда богаче и красивее, чем наша с вами королева! Вы только вдохните воздух! Так, наверное, пахнет в раю!

— Вот-вот, сладкий яд красоты, он самый, — пробурчал в ответ Уильям. — Не зря король воспретил своим подданным показываться в этом городе. Да, поневоле голова пойдет кругом от всех этих красот, а что за ними? Гниль и распад! А римляне — да они же сплошь иезуиты! Стоит им только раскрыть рот, как они налгут вам с три короба. А если улыбнулись вам, знайте — задумали вас укокошить. Всюду сладкоголосые распевы сирен, и все для того, чтобы оторвать от мачты крепко-накрепко привязанного к ней узами истинной христианской веры благочестивого человека. Но горе тому, кто к ним прислушается и последует за ними! Определенно его ждет участь хрюкать в свинарнике Цирцеи!

— Ого! Вы только посмотрите на этих двоих!

Юный господин, пришпорив коня, уставился вслед промелькнувшим в толпе двум красавицам с ярко-красными губами и черными как смоль локонами высоких причесок.

— Ядовитые цветы, произрастающие в трясине нечестивой похотливости, — наставительно заключил Уильям.

— Зато сколько в них достоинства! А что это вон там? — Рука юноши указывала уже в другую сторону. — Вон у той будки, где тьма народу?

— Полагаю, прорицатель. — Крючковатый нос наставника презрительно сморщился. — Хотя здешние люди по три раза на дню ходят в церковь, они продолжают верить в колдовство.

— Прорицатель? — Юноша был явно заинтригован и даже остановил лошадь. — Надо с ним побеседовать!

— Вы желаете оскорбить меня? — взвился Уильям. — Что же, по-вашему, я зря потратил столько лет на то, чтобы воспитать вас в благочестивом духе, а вы тут собрались туманить свой разум разными нелепицами?

— Мне необходимо знать, какая судьба меня ждет!

— Ну вот что, хватит! — Уильям схватил под уздцы коня своего господина, на что лошадь ответила протестующим ржанием и поднялась на дыбы. — Видите, в конце площади постоялый двор? Туда мы сейчас и направимся. Там и переоденетесь. Или вам больше по душе предстать перед кузиной в подобном наряде?

В трактире постоялого двора народу за столами было немного. Уильяма это ничуть не удивило. Ведь, как все нормальные мошенники, итальянцы предпочитают обедать за полночь, когда люди достойные десятый сон видят. И когда молодой господин с портпледом в руках направился в свою каморку, Уильям велел хозяину позаботиться о лошадях. Сам же, не теряя времени, уселся за путевые заметки. Однако из этого ничего не вышло. Едва он с дорожным письменным прибором устроился за столом, как хозяин легонько дотронулся до его плеча:

— Scusi,[2] синьор, могу я узнать, откуда вы?

— Откуда я могу быть? — Сказав это, Уильям для пущей верности плюнул на покрытый опилками пол. — Оттуда, откуда прибывают все почтенные и порядочные люди, — из Англии.

— О, из Англии? — Физиономия хозяина засияла, будто сама Дева Мария поведала ему свою тайну. — Обожаю Англию! Великий и бесстрашный народ! Ваше путешествие прошло благополучно?

— Путешествие? Да это был чистейший ад, а не путешествие! — Уильям звучно вздохнул. — Вам об Альпах слышать приходилось?

— Si,[3] синьор. Это высочайшие в мире горы!

— Не спорю. Только вот люди не созданы для того, чтобы по ним карабкаться.

— Обычные люди, наверное, нет, синьор, но только не англичане! Англичанам все под силу!

Уильям был поражен: и здесь, оказывается, иногда встречаются разумные люди.

— Прошу вас, синьор, расскажите! — не отставал хозяин. — Как вам удалось перебраться через Альпы? В экипаже?

Присутствующие уже подвигались вместе со стульями поближе к диковинному чужеземцу. Уильям счел своим долгом просветить их насчет горных перевалов, а заодно и насчет того, что под силу англичанам. Что поделаешь — беднягам, наверное, просто не выпадало счастья встретиться с цивилизованными людьми.

— Нет, разумеется, — буркнул он в ответ. — Какой же экипаж с кучером проедет там, где дорог и в помине нет? Понадобилось натягивать ботинки с шипами на подошвах и взбираться самим, на четвереньках карабкаться через все эти каменья да скалы под стать горным козлам по вечному снегу и льду до самых до облаков, до которых там, на горных вершинах, просто рукой подать — как дома до сливового пудинга, если он на столе. Впрочем, обо всем этом вы скоро сможете прочесть в моем труде. — С этими словами Уильям похлопал по лежавшему на столе дневнику. — «Путешествие по Италии, с описанием и учетом всех многочисленных искусительных и манящих соблазнов и обольщений, каковые в этой стране встречаются…»

— Сливового пудинга, синьор? — переспросил слегка изумленный хозяин таким тоном, будто именно в этих незнакомых ему словах и заключалась загадка путешествия чужестранца. — Что это такое?

— Да пирог такой, отменный на вкус!

— Так вы проголодались! Эй, Анна, послушай, синьор желает макарон! — Хозяин проворно повернулся, собравшись выйти в кухню, но вдруг замер как вкопанный. — Porca miseria! Черт подери! Вот это красавица!

Уильям невольно поднял взор. Все уставились на дверь каморки, за которой несколько минут назад исчез молодой человек. Теперь в свете последних лучей вечернего солнца показалась молоденькая девушка несказанной красоты, одетая в длинное платье со сборками на рукавах и бедрах, — надушенное колышущееся облако из муслина, кружев и бантов, и посреди всего этого великолепия золотым блеском возвещал о себе крест на груди.

— Так, Уильям, теперь можно отправиться и к моей кузине.

— Ну, что я вам говорил? — спросил хозяин, невольно протирая глаза. — Англичане могут все!

Уильям обреченно развел руками:

— Боже мой! Вот теперь-то и начнутся проблемы.

Гордо откинув голову в светлых локонах, девушка прошествовала через зал трактира и, остановившись, вызывающим взглядом зеленых глаз окинула сидевших за столами.

— Кто-нибудь из синьоров разъяснит нам, как проехать к палаццо Памфили?

3

Палаццо Памфили возвышался на пьяцца Навона, одной из самых главных площадей в столице. Дворец этот был возведен на месте прежнего цирка Домициана, там, где вот уже на протяжении многих столетий располагался не только самый крупный рынок, который днем оккупировали торговцы, а по ночам — городские шлюхи, но и ставшее традиционным место проведения пышных празднеств. Здесь проходили рыцарские турниры, карнавальные шествия, игрались спектакли под открытым небом на церковные и мирские темы.

Строго говоря, дворец этот, расположившийся на западной стороне площади, и дворцом-то назвать было трудно — всего-навсего несколько выстроенных в линию домов, скупавшихся в течение многих лет не одним поколением. Связанное общим фасадом четырехэтажное здание хоть и считалось резиденцией дворян, но в сравнении с действительно роскошными постройками по соседству выглядело более чем скромно. Почти везде штукатурка фасада облупилась, а в непогоду миазмы отбросов, переполнявших помойку, добирались до покоев piano nobile — бельэтажа. Да и сама семья Памфили давно не принадлежала к действительно богатым римским фамилиям. Впечатления захудалости рода не менял даже лившийся в этот поздний час из многочисленных окон свет, будто за толстыми стенами дворца бурлило великое торжество.

— Не перестаю удивляться, — воскликнула донна Олимпия, — как родители отпустили тебя в это странствие! Через Германию, Францию, Италию… Сколько же мужества надо иметь! Ты и в Венеции побывала?

— Город, полный чудес, — подхватила Кларисса с сияющими восторгом глазами. — Один только собор Святого Марка чего стоит! На башню ведет лестница, такая широкая, что по ней можно подняться даже верхом на лошади!

— Город, полный бессмыслицы, — саркастически заметил Уильям. — Вместо улиц какие-то зловонные каналы между домами, женщины разгуливают в высоченных деревянных башмаках, чтобы не промочить ноги, а из подвалов разит гнильем.

— А во Флоренции мы были в соборе, где один ученый доказал, что Земля вращается. Представьте себе — Земля крутится и не падает! Этого ученого зовут Галилей.

— Как я тебе завидую! — воскликнула донна Олимпия. — Женщина в одиночку добралась из Англии до Италии. Мне еще ни о чем подобном слышать не приходилось.

Клариссу прямо распирало от гордости, однако девушка изо всех сил старалась не показать этого и сохранить невозмутимость светской дамы. С напускным равнодушием сидела она, сложив перед собой руки на столе, когда слуги начали подавать ужин, хотя сердце ее было готово выпрыгнуть из груди. Тридцатилетняя донна Олимпия старше ее всего на двенадцать лет — но насколько взрослее, опытнее и увереннее в себе выглядит! Изящное лицо обрамляли черные локоны, плясавшие, стоило донне Олимпии заговорить; величественная и гордая стать, так импонировавшая Клариссе, ничуть не умаляла ее женственной красоты.

— Все молодые джентльмены у нас в Англии, — рассказывала Кларисса, — совершают поездку на континент, почему бы и нам, женщинам, не попробовать? Мы ничуть не менее любопытны, чем мужчины, в том, что касается житья-бытья в мире! К тому же, сколько я себя помню, мать моя всегда грезила об Италии, о ее природе, городах, шедеврах искусства. Но больше всего о солнце Италии, которое здесь светит круглый год. Бедная мама! Она так и не смогла привыкнуть к английской погоде.

— Мы с твоей матерью были лучшими подругами, — напомнила Олимпия. — Боже, как же я ненавидела твоего отца за то, что он увез ее в Англию!

— Мне думается, и мама до сих пор его за это ненавидит, — улыбнулась Кларисса. — Зимой уж точно. Во всяком случае, именно она убедила его отпустить меня сюда. А когда Уильям, уже дважды побывавший в Италии, дал свое согласие сопровождать меня…

— …совершив непростительную ошибку, — мрачно перебил наставник, закатив глаза.

— …то отец мой в конце концов перестал упорствовать. Какой же это полезный инструмент, — резко переменила тему Кларисса, по примеру Олимпии нанизавшая на изящную серебряную вилку лежащие на тарелке кусочки жаркого, чтобы было удобнее разрезать их ножом. — Ничего подобного в Англии нет, мы вынуждены за столом призывать на выручку не всегда чистые руки, будто какие-нибудь варвары. Непременно куплю себе здесь пару дюжин перед отъездом домой.

— Нет нужды покупать, я просто подарю их тебе к свадьбе, — пообещала Олимпия. — Твоя мать писала мне, что она уже не за горами. Когда же?

Под испытующим взором Олимпии Кларисса вдруг посерьезнела.

— Свадьба? Когда я вернусь домой.

— Стало быть, как я понимаю, медлить с отъездом ты не намерена?

— Да, разумеется, донна Олимпия.

— Уже в третий раз напоминаю тебе, чтобы ты перестала меня называть донной и на вы! Но отчего ты так изменилась в лице, когда я спросила тебя насчет свадьбы? Похоже, ты не рада?

И снова этот строгий, испытующий взгляд, от которого Клариссе было явно не по себе. Может, взять да и выложить кузине правду? Хочется рассказать все как есть, вот только стоит ли? Ей явно достанется от Олимпии. Да и вообще они едва знают друг друга, собственно, это их первая встреча. Кларисса решила ограничиться полуправдой.

— Дело обстоит так, — начала она с вымученной улыбкой, — что я с удовольствием побыла бы здесь подольше. Ведь чтобы осмотреть все, что есть в Риме, понадобится не один год — древние развалины, церкви, картинные галереи, а я хочу посмотреть все-все! Кто знает, когда еще представится возможность выбраться сюда.

— А где вы собираетесь поселиться?

Впервые за вечер князь Памфилио Памфили, супруг Олимпии, вмешался в застольную беседу. Когда они переступили порог дворца, этот симпатичный и тщеславный человек едва удостоил Клариссу взглядом, а с начала ужина сидел, уткнувшись в тарелку, безмолвно поглощая еду, лишь время от времени с кислой миной вставляя скептическое замечание, будто ужин в обществе Клариссы и Уильяма был величайшим испытанием для его нервов.

— Я… я рассчитывала… — смешавшись под пронзительным взором князя, пролепетала Кларисса. Запас итальянских слов куда-то улетучился. Это что же, гостеприимство на римский манер? Если да, то от него предстояло отказаться! Откинув голову, она ответила на безупречном итальянском: — Думаю, что сниму пару комнат в городе. Вы не могли бы порекомендовать гостиницу, донна Олимпия?

— Гостиницу, мисс Уитенхэм? — недовольно переспросил Уильям. — А как же моя работа? — Крючковатый нос теперь уже смотрел на донну Олимпию. — Дело в том, синьора, что я — писатель и согласился на это обременительное путешествие исключительно ради возможности создать литературное произведение, которое с нетерпением ждут в образованных кругах Англии. «Путешествие по Италии с описанием и учетом всех многочисленных искусительных и манящих соблазнов и обольщений, каковые в этой стране встречаются».

— О том, чтобы оставаться здесь, не может быть и речи, — не дал ему договорить Памфили. — Незамужняя женщина, разъезжающая в мужском платье! — Князь неодобрительно покачал головой, метнув взгляд на Клариссу. — Надеюсь, вы умеете читать и писать, не так ли? Не сомневаюсь, что в Англии и женщин этому учат.

— А здесь разве нет? — вопросом на вопрос ответила Кларисса.

Олимпия нахмурилась:

— Ты хочешь сказать, что умеешь читать и писать?

На лице княгини отчетливо читалось изумление.

— Конечно, умею! — ответила Кларисса.

— Как мужчина? — Олимпия секунду помедлила, будто догадавшись о чем-то. — И что… по-итальянски тоже?

— А как же? Ведь я говорю по-итальянски. К тому же итальянский — это забавная перемена, произошедшая с латынью, — добавила Кларисса с торжествующим видом, повернувшись к князю, — а ей обучил меня Уильям, когда я еще была ребенком.

Лицо Олимпии осветила теплая, почти нежная улыбка.

— Ты мне так напоминаешь твою мать, — призналась она, ласково похлопывая Клариссу по руке. — И еще немножко меня саму в молодости. Мне хотелось бы стать для тебя старшей подругой, как когда-то твоя мать была для меня. Во всяком случае, ты останешься у нас. Здесь более трех десятков комнат, и хотя не в каждой из них можно жить, все же парочка для тебя сыщется.

— А паспорт? — поинтересовался Памфили. — Вы забыли, что вашей кузине воспрещено пребывание в Риме? Если английский посланник узнает, что она находится под кровом нашего дома, это может возыметь весьма неприятные последствия — в первую очередь для моего брата.

— Предоставьте заботу о вашем брате мне! — отрезала Олимпия. — Не сомневаюсь, что он ничего не будет иметь против. — Нет-нет, не перечь. — Олимпия не дала Клариссе и рта раскрыть, видя, что та уже собралась что-то возразить. — Семья — святое понятие для нас, римлян! К тому же, если мы, женщины, сами о себе не позаботимся, кто это сделает за нас? Когда я была молоденькой девушкой, меня хотели против моей воли отдать в монастырь; лишь то, что я сражалась как лев, и спасло меня — только потому Памфили и смог на мне жениться. На свое и на мое счастье, — добавила она, взяв на руки младенца, поднесенного ей кормилицей. — Не так ли, мой дорогой супруг?

Памфили снова мрачно уткнулся в тарелку с едой, а донна Олимпия принялась укачивать ребенка, что-то ласково нашептывая ему, и когда малыш заснул у нее на руках, стала покрывать его личико поцелуями.

Что за чудо эта женщина! Кларисса даже почувствовала себя виноватой, не сказав ей всей правды. Однако, отбросив в сторону мрачные мысли, девушка стала с отрадой и надеждой представлять, как будет проводить эти месяцы в Риме в обществе кузины. Они непременно подружатся! Клариссе достаточно было взглянуть на сидевшего с оскорбленным видом Памфили, чтобы окончательно поверить в это.

— Значит, решено? — еще раз обратилась к ней Олимпия. — Остаешься у нас?

— Да, досточтимая синьора, — ответил за девушку Уильям.

4

На строительной площадке собора Святого Петра — крупнейшей стройке Рима — работы замерли по случаю обеденной трапезы. Отложившие свой инструмент каменотесы и каменщики, отирая со лба пот, усаживались в боковом приделе громадного собора, чтобы там, в прохладе, закусить чем Бог послал. Среди них был и Франческо Кастелли, молодой каменотес из Ломбардии, в котомке которого вместо вина, хлеба и сыра лежали рисовальная доска и грифель.

— Эй, Микеланджело, что ты там малюешь?

— Нагих ангелов, разумеется, вон, смотрите, как глазеет, чистый святоша!

— Или Еву со змеем в обнимку?

— Нет-нет! Быть того не может — откуда ему знать, каково там, в раю!

Франческо не слышал колких фраз товарищей по работе. Пусть величают кем угодно, если им так уж хочется, пусть даже Микеланджело — он-то знает, что делает. Юноша использовал любую свободную минуту, в том числе и обеденный перерыв, для изучения архитектуры собора Святого Петра. Сосредоточенно и терпеливо выводил он колонны и арочные своды, стремясь проникнуть в тайну замысла создателя этого архитектурного шедевра — Божьего храма, Григорианской капеллы, где как раз находился сейчас Франческо, величественного купола, каменным небесным сводом возвышавшегося над средокрестием.

Франческо не собирался всю жизнь оставаться каменотесом, чтобы однажды кончить свои дни безвестным ремесленником, сраженным силикозом, как его товарищи, день за днем годами скоблившие камень для украшения созданных по чужим замыслам балюстрад. Нет, он, Франческо Кастелли, верил, что когда-нибудь станет зодчим, возводящим храмы и дворцы, и вера его была столь же непоколебима, как и твердая вера в триединого Бога. Поэтому он и расстался с родной Ломбардией; собрав однажды в непроглядную ночь свой нехитрый скарб, не обмолвившись словом с родителями, отправился сначала в Милан, а потом и в Рим постигать тайны архитектурного мастерства.

— Неслыханная наглость! Немедленно покиньте мою стройку!

— Вашу стройку? Это просто смешно! С каких это пор вы стали папой?

Громкая перебранка оторвала Франческо от его занятия. Возмущенные голоса доносились со стороны главного алтаря, с каждой секундой становясь все громче, все агрессивнее. Поспешно собрав принадлежности для рисования, молодой человек выглянул из-за колонны, отделявшей его от среднего нефа собора.

В крытом куполом помещении, святыне храма, у могилы апостола Петра Карло Мадерна, престарелый наставник Франческо, вне себя от гнева, воздел руки к небесам. Поднявшись с носилок, на которых его обычно доставляли к месту строительства, еле держась на ногах, старик нападал на разодетого точно павлин молодого человека, стоявшего, демонстративно скрестив руки на груди, с такой презрительно-высокомерной миной, будто он вот-вот сплюнет на пол.

Франческо знал этого человека, они с ним были почти ровесники; впрочем, его знал почти весь город. Джованни Лоренцо Бернини, молодой, но удачливый ваятель, успевший завоевать известность вышедшими из-под его резца мраморными фигурами. В свое время Мадерна познакомил их, однако Бернини предпочитал не замечать юношу, если им случалось столкнуться на улицах Рима.

— Я — архитектор этого собора, — дрожащим старческим голосом кричал Мадерна, — и не позволю вам здесь ни к одному камню притронуться!

— Не вам позволять или не позволять мне, — бросил в ответ Бернини. — Папа Урбан доверил мне возвести здесь главный алтарь.

Франческо закусил губу. Значит, то, что ему довелось услышать пару дней назад, правда. Ремесленники, проживавшие тут же в лачуге на территории стройки собора, поговаривали, что новый папа собирается поручить внутреннюю отделку собора Святого Петра какому-то молодому скульптору. Какое унижение для прежнего мастера!

— Вам — возводить алтарь? — недоуменно переспросил старик Мадерна. — Как же так? Вы что, вундеркинд? Для этого нужно быть архитектором, инженером! Вы вообще хоть имеете понятие, что есть статика и как пишется это слово?

— Нет, — ухмыльнулся в ответ Бернини, смерив взглядом пожилого мастера. — Зато мне известно, как пишется слово «простофиля», — так вот, оно пишется так: М-а-д-е-р-н-а! — отчеканил он по буквам имя мастера.

Седовласый мастер окаменел, лицо его мгновенно налилось кровью, челюсть отвисла. В какой-то момент Франческо испугался, что старик вот-вот упадет без чувств. Юноша понимал, что удар угодил в самую точку, и понимал почему. Но уже в следующее мгновение Мадерна, резко тряхнув седой гривой волос, повернулся, опустился на носилки и велел двум рабочим унести его прочь. Франческо заметил блеснувшие на глазах пожилого человека слезы.

— Это здание, — дрожащим голосом воскликнул он, — хотя и самый большой в мире храм Божий, но даже он слишком тесен, чтобы вместить этого человека и меня!

Франческо не сразу понял своего учителя. Как могло случиться, что Мадерна, великий мастер Мадерна покидает собственное детище поджав хвост, будто побитый пес? Как зодчий, который возвел неф собора Святого Петра, его фасад и притвор, мог спасовать перед надутым павлином, не выстроившим за свою жизнь даже простой стенки и, наверное, в глаза не видевшим мастерок каменщика?

Оцепенев от возмущения и ярости, Франческо смотрел вслед удалявшимся носилкам, где, понурив голову, сидел его старый учитель, мастер Мадерна, которому он был обязан всем своим умением.

Тут взгляд его упал на разложенный на столе эскиз. И в тот же миг у юноши перехватило дыхание, а бушевавшая в нем ярость куда-то испарилась.

Перед его глазами лежал проект главного алтаря: четыре величественно изогнутые колонны, взметнувшиеся ввысь, увенчанные балдахином с изображением только что восставшего из могилы Христа с хоругвью и крестом. Что это? Наброски гения? Франческо, познакомившийся с замыслом Мадерны еще несколько лет назад, тут же понял, что этот проект разом устранял все проблемы, так докучавшие прежнему зодчему, безрезультатно пытавшемуся разделаться с ними; на этом листе все сложности организации внутреннего пространства и пропорциональности с обманчивой легкостью преображались в истинный шедевр, образец гармонии.

Кому же принадлежит это воистину гениальное решение?

— Надивиться не можешь? — осведомился Бернини, бесцеремонно выхватив эскиз из-под носа Франческо. — Это и есть алтарь, который я возведу здесь. Скажи-ка ты мне вот что, — Бернини пригляделся к юноше, — уж не ты ли ассистент этого старого пердуна? Ты, ты, конечно, я тебя узнал! — Улыбнувшись во весь рот, Бернини положил руку на плечо Франческо. — Славно, ты мне и поможешь. Да, — спохватился он, — а ты вообще настроен мне помогать?

От клокотавшего в нем негодования молодой человек не нашелся что ответить.

— Что… что… да что вы себе вообразили? — выдохнул он, запинаясь.

И тут же, круто повернувшись, чуть ли не бегом бросился вон. Покинув стены собора, Франческо вдруг услышал, как где-то вдали заливисто прокукарекал петух.

5

Лоренцо взял яблоко — их запас в мастерской не истощался — и с удовольствием вгрызся в него.

— Неаполитанский порок, — произнес он с набитым ртом. — Мне кажется, будь я на месте Адама, я бы тоже не смог воспротивиться искушению.

Перед ним на табурете сидела Констанца Бонарелли, супруга его помощника Маттео, женщина редкой красоты, такой, что, пожалуй, даже сама Ева позеленела бы от зависти. Женщина через плечо взглянула на Лоренцо. На ней не было ничего, кроме просторной сорочки с глубоким вырезом спереди, и Лоренцо стоило невероятных усилий сосредоточиться на своей задаче — увековечить ее красоту в мраморной глыбе, над которой он колдовал сейчас, памятуя о наставлениях своего родителя Пьетро, который и вложил долото в руки сына.

— У меня такое ощущение, — сказала Констанца, — что у тебя сегодня дела не клеятся. Ни одно, ни другое, — добавила она, плутовато улыбнувшись.

— Не вертись! — буркнул он в ответ. — Мне нужен твой профиль.

Бюст был почти готов. С яблоком в руке Лоренцо, отступив на пару шагов, склонил голову набок и, прищурившись, стал сравнивать оригинал со скульптурой. Боже, до чего же она красива! Потаенная и в то же время целомудренная чувственность благоухающим облаком окутывала женщину. Полураскрытые губы, слегка наморщенный лоб — так женщина смотрит на внезапно возникшего из ниоткуда и заставшего ее врасплох мужчину. И сразу же тебя охватывало непреодолимое желание обнять и поцеловать ее. Лоренцо нетерпеливо доел яблоко и снова приставил к камню долото, чтобы запечатлеть это мимолетное выражение ее лица.

— Дьявол! — вдруг выругался он, торопливо сунув в рот пораненный палец.

— Да что с тобой сегодня? — удивилась Констанца. — Раньше за тобой такого не водилось! У тебя что, неприятности?

— Неприятности, говоришь? — Лоренцо испустил тяжкий вздох. — Неприятности — не то слово! Папа Урбан принял мудрейшее решение: вырастить в своем понтификате второго Микеланджело. Угадай, кому предназначено им стать!

— Тебе, разумеется! Какой же все-таки умница его святейшество! Вряд ли я могла бы представить себе кого-нибудь еще в этой роли, кроме тебя. Может, у тебя есть кто на примете?

— Нет, конечно, — отрезал Лоренцо, вынув палец изо рта. — Но что за вздорная идея! Словно гения можно просто назначить папским указом, как епископа или кардинала. И теперь Урбан каждый день дожидается от меня шедевров.

— Вообще-то и мне ты кое в чем иногда кажешься гениальным.

— Я говорю серьезно. Он разработал для меня план, как для школяра какого-нибудь. Я должен ваять, я должен рисовать, я должен создавать архитектурные проекты — словом, совсем как Микеланджело. Тот ведь владел в совершенстве и тем, и другим, и третьим. Как будто в сутках не двадцать четыре часа, а вдвое больше. Мало того, я теперь каждый вечер должен быть у папы. И он все талдычит и талдычит о своем новом Риме, его Риме, который мне предстоит возвести. Сначала за ужином, потом у себя в спальне часами втолковывает мне свои идеи, даже в постели не умолкает, пока веки не смежит. Только когда полог задернут, мне позволено уйти.

— Ты, значит, постельничим нашего папы заделался? Ну-ну.

Констанца шутливо погрозила Лоренцо пальцем.

— Слушай, мне сейчас не до шуток. Меня сейчас другое заботит — как я все это осилю? Ни днем ни ночью нет покоя от этого человека. Знаешь, что он потребовал от меня вчера вечером? Я должен выполнить главный алтарь в бронзе! Каждый, кто хоть капельку смыслит в архитектуре, только руками разведет. Пол никогда не выдержит такого громадного веса, проклятый алтарь рухнет вниз, прямиком в могилу святого Петра. Да и где мне взять столько бронзы?

— Почему же ты в таком случае не откажешься?

— Мне? Отказаться? — Лоренцо засопел. — Да будь я хоть трижды Микеланджело — папа есть папа…

Скульптор вновь вооружился долотом и молотком и в таком темпе замолотил по бюсту Констанцы, будто намеревался завершить его еще к нынешнему вечеру.

— Как бы то ни было, — пробормотал он немного погодя, — этот алтарь — мой шанс. Такое раз в жизни бывает. Если я его сделаю, тогда… — Не уточнив, что будет тогда, мастер умолк, продолжая обрабатывать мрамор. И тут же снова взорвался: — Черт меня побери! Как это все вообще будет выглядеть? Кто, скажите на милость, положит для меня фундамент, способный выдержать такую махину? Да один только балдахин весит столько же, сколько полкупола!

Не выдержав, Лоренцо швырнул на пол инструмент.

— Старый хрыч Мадерна прав, тысячу раз прав! Я не смогу, да и не хочу. Я скульптор, черт меня побери, а не инженер!

— Мой маленький Лоренцо! Бедняжка! — Констанца поднялась с табурета, на котором сидела. — А не лучше ли нам закончить на сегодня?

Проведя пальцами по его щеке, она подарила художнику столь проникновенный взгляд своих огромных глаз, что у Лоренцо голова закружилась. И тут его словно подменили.

— А ты не боишься, что твой благоверный обо всем догадается? — ухмыльнулся он.

— Маттео? У него только одно желание — чтобы я была счастлива!

— Ах, Констанца, Констанца, — чуть задумчиво произнес Лоренцо. — Если бы на свете не существовало греха, ты бы его изобрела.

— Тсс! — Женщина приложила палец к его губам. Потом, улыбнувшись, как, наверное, Ева улыбалась Адаму, бережно сняла с себя сорочку. Нагая, как ее сотворил Создатель, она нагнулась к вазе с фруктами, взяла яблоко и принялась вертеть им перед носом совершенно ошалевшего от ее прелестей Лоренцо. — Скажи, мой драгоценный, — прошептала она, — а тебе разве не хочется яблочка?

6

Рим, 22 сентября 1623 г. Мои дорогие родители!

Вот уже полтора месяца я в Риме, но только нынче выдалась свободная минута сесть и отписать вам. Оттого меня изводят укоры совести, однако здесь столько всего приключилось, что я уверена, вы меня простите.

Переезд через Альпы стал самым настоящим событием, которого мне не забыть до своего смертного часа. В Граубюндене мы дожидались, пока укротится снежная буря. Кроме этого, надобно было разбирать наш экипаж на части с тем, чтобы погрузить их в виде поклажи на лошаков. После проводники (простой, но сердечный крестьянский люд) укутали нас в бобровые меха: выдали нам бобровые шапки, такие же рукавицы и сапоги — вы и вообразить себе не можете, какой холодище царит в этом резком воздухе, где и дышится-то с великим трудом. Кое-как мы отправились далее на носилках.

Проворство горных проводников неимоверно. У них на ногах надеты башмаки с шипами на подошвах, дабы с уверенностью можно было передвигаться по снегу и льду. Обутые таким способом, подобно горным сернам вскарабкались они, таща на себе носилки с нами на Мон-Сени. У моего наставника Уильяма зуб на зуб не попадал, я так и не поняла, то ли от холода, то ли от страха, и бранился он премерзко, так, что я не в силах и припомнить его высказываний, не покраснев от стыда. И глаз он не раскрывал, вняв совету провожатых, — дабы уберечь себя от головокружения. Я же время от времени приоткрывала то один глаз, то другой — отвесные скалы и бездонные ущелья пугают безмерно. Дома в долине казались совсем крошечными, я даже с трудом их различала, а бывали мгновения, когда мне мерещилось, что мы вот-вот окажемся на небесах.

Что же до моей жизни здесь, в Риме, то вы можете быть спокойны, как и Уильям, который все печется о том, как бы здешний посланник не прознал про наше с ним пребывание в этом городе. Но такое исключается — Памфили держит меня взаперти, будто пленницу! По ту сторону каменных дворцовых стен неведомые мне вещи, с которыми мне не терпится ознакомиться, но нечего и думать о том, чтобы дворец этот покинуть. Только на мессу в собор, да и то укутанная с ног до головы, словно мусульманка какая-нибудь. А мне бы весьма хотелось полюбоваться на старинные красоты, на дворцы и церкви, более всего увидеть шедевры Микеланджело Буонаротти, о котором говорит весь мир!

И если я задумываюсь над тем, что недалек тот день, когда нам придется покинуть Рим, так и не увидев достопримечательных мест сего города, то хочется расплакаться. Лишь мой тюремщик не желает допустить меня в свет, чего никак не скажешь о донне Олимпии! Та, несмотря на недолгий час, успела стать мне самой настоящей подругой, хоть мне и нелегко обращаться к ней на ты, будто она мне ровня. Донна Олимпия проявляет неизменное участие, расспрашивая подробно о делах наших домашних. Теперь я поняла, как же была глупа и неопытна дома, лишь изредка давая вам разумные ответы па вопросы ваши. К примеру, на такой: отчего король так жаждет, чтобы я вышла замуж за лорда Маккинни? Уж не связано ли это, как полагает Олимпия, с тем, что мы принадлежим к дворянству, будучи вдобавок и католиками? Тем более меня радует, что имею возможность хоть в одном стать полезной Олимпии: вы только представьте себе, что кузина моя ни читать, ни писать не обучена! И при этом редкостно любознательна и внимательна. Стоит ей лишь раз что-то увидеть или услышать, как запоминает накрепко. Каждодневно мы с ней изыскиваем время для занятий, хотя это и нелегко при ее обширном домашнем хозяйстве и трогательно ничуть не меньше, поскольку младенец также требует ее материнского внимания. У Камильо, сыночка ее, чудные темные кудри и глазки точно пуговки и тоже черные.

С моим тюремщиком Памфили мы только и встречаемся, что за столом, и я солгала бы вам, если бы стала уверять, что сие обстоятельство гнетет меня. Все, что ему надобно, так это иметь под боком покорную жену. Если он и раскроет рот иногда, то лишь к тому, чтобы вновь и вновь о нас, женщинах, в презрительном тоне высказаться — что, мол, у нас недостает врожденной кротости и что мы, дескать, не в свои дела суемся, вместо того чтобы своим исконным отдаться. Будто донна Олимпия иными себя обременяет!

Раз на дню, и не реже, к Олимпии наезжает гость, ее деверь, настоящий монсеньор, настоятель одного монастыря неподалеку от Рима. Такой на вид безобразный, с лицом, изборожденным оспинами, сущий урод, зато сердцем человек предобрый. Если чопорный князь ставит ни во что супругу свою, то аббат, напротив, так ценит донну Олимпию, что ничего не станет решать, изначально с ней не обговорив суть дела, и не уедет до тех пор, пока она не присоветует, как поступить. Он и уговорил кузину отдаться с рвением обучению грамоте (за спиной у мужа, разумеется), но недавно папа назначил его своим нунцием и направил в Испанию. Они будут переписываться с донной Олимпией. И так как Олимпию ничто не заботит сильнее блага семейства Памфили, она отдает себя занятиям с великим усердием.

С сожалением вынуждена завершить на том свое послание. Как раз хлопнули двери — это семья возвращается. Сегодняшним вечером по случаю отъезда своего деверя донна Олимпия устраивает проводы. И, насколько я могу судить по раздающимся внизу звукам и шумам, первые гости уже прибыли, а я еще не переоделась. Как думаете, не надеть ли мне то самое платье с кружевной оторочкой, какое вы поднесли мне к восемнадцатилетию? С тех пор и полугода не прошло, а мне сдается, что миновала вечность.

С любовью и почтением к вам,

Ваша покорная дочь Кларисса Уитенхэм.

P.S. Не соизволите ли вы перевести в здешний английский банк небольшую сумму с тем, чтобы я смогла обосноваться во дворце? Донну Олимпию мне не хотелось бы обременять подобными просьбами. Она, как мне видится, живет скудно, вынужденная содержать многочисленную прислугу, надобную для ведения такого громадного хозяйства, как дворец.

7

Кларисса не ошиблась. Войдя в зал палаццо Памфили, — в последний момент она все же решила остановить выбор на другом платье, на темном, отделанном парчой одеянии, придававшем ей в сочетании с собранными в тугой узел волосами солидность и зрелость, — так вот, войдя в зал, она обнаружила там уже несколько десятков гостей.

— Ты как раз вовремя! — обрадованно бросила ей на ходу Олимпия. — У меня для тебя приготовлен сюрприз.

— Сюрприз? Для меня? Какой?

— Увидишь, — ответила Олимпия, загадочно улыбнувшись. — Потерпи немного, а я пока займусь моим деверем.

Интересно, что же все-таки кузина имела в виду? Клариссе не терпелось узнать. Может быть, Олимпия собралась представить ее гостям, ввести в римское общество? Как удачно, что она решила выйти именно в темном платье! Воображение девушки уже рисовало картину обступившей ее толпы местной знати, засыпающей ее вопросами насчет жизни на родине, в Англии.

Однако ничего подобного не произошло. Гости явно не спешили проявить к Клариссе повышенный интерес, окружив не ее, а монсеньора Памфили, восседавшего в кресле с Олимпией по правую руку и с капризным выражением на лице выслушивавшего пространные и туманные предсказания астролога, жирного, щекастого толстяка, к прогнозам которого, по слухам, прислушивался сам папа. Речь шла о митре епископа, чего там, о пурпурной кардинальской мантии, которая ожидает аббата в ознаменование его заслуг в период предстоящей миссии в Испанию, — так утверждали звезды. С изумлением Кларисса отметила, что и Олимпия заглядывает в рот прорицателю, будто боясь пропустить нечто весьма важное.

— Что за детское легковерие?

— Верно, Уильям, тут я вынуждена с вами согласиться, — ответила на родном языке Кларисса.

Обернувшись, девушка поняла, что лучше бы ей откусить себе язык. Перед ней стоял не ее учитель и наставник, как ожидалось, а незнакомый мужчина неопределенного возраста, седоволосый и сероглазый. Воплощение хмурой британской природы.

— Полагаю, Кларисса Уитенхэм, — проговорил он по-английски.

— Кто?.. — по-итальянски пролепетала Кларисса. — Кто вы?

— Лорд Генри Уоттон, — ответил ее земляк самым что ни на есть будничным, скучающим тоном. — Посланник его величества Якова Первого, короля Англии.

Кларисса готова была провалиться сквозь землю. Вот и произошло то, от чего ее постоянно предостерегал Уильям, — ее раскрыли! И кто — сам британский посланник! Боже праведный, и чего ради ей вздумалось перейти на английский?! Беспомощно оглядываясь, девушка искала глазами кузину, но Олимпия, судя по всему, была всецело поглощена обществом своего деверя и лишь, приветливо улыбнувшись, кивнула Клариссе. А Кларисса между тем уже ничего не понимала. Если это и есть обещанный Олимпией сюрприз, то сюрприз издевательский!

— И как вы только осмелились отправиться сюда? — произнес лорд Уоттон. — Разве в вашем разрешении на выезд не прописано черным по белому о том, что въезд и пребывание в Риме и на подвластных испанскому королю территориях подданным английской короны категорически воспрещаются?

— Но, — ответила Кларисса, — я приехала сюда навестить родственницу — кузину Олимпию.

— Только и всего? Вашу кузину? — осведомился посланник все тем же безучастным тоном, будто вел эту беседу в сотый раз. — А иезуиты, с которыми у вас состоялись здесь встречи? А британцы-католики, готовящие свержение нашего короля? Как быть с ними? Не говоря уже об обычаях папистов, которые вы успели перенять и собираетесь привезти на родину. Inglese italianato, и un diavolo incorporato! Англичанин, живущий в Италии, — воплощение дьявола. Поверьте, я знаю, что говорю, — решительным тоном подытожил лорд Уоттон. — Нет-нет, ваше пребывание в Риме, какими бы целями оно ни было оправдано, — вероломство по отношению к королю.

Внезапно Кларисса ощутила сильную слабость.

— Что будет теперь со мной? — едва слышно спросила она посланника.

Лорд Уоттон пожал плечами:

— Мне ничего не остается, как поставить в известность моего короля. Таков мой долг.

— Это означает, — Кларисса никак не могла себя заставить договорить вопрос до конца, — это означает, что меня ждет тюрьма?

Лорд Уоттон вздохнул:

— Видите ли, политика — великая неразбериха, а искусство ее состоит в том, чтобы обратить эту неразбериху во благо тем, кому служишь. Благодарите Бога за то, что кузина ваша владеет сим искусством ничуть не хуже короля Якова! — Он взглянул на нее своими серыми глазами, и в этот миг по лицу посланника пробежала тень, будто сказанное им доставляло ему невыносимую муку. — Донна Олимпия — незаурядный дипломат. Счастье, что она не мужчина, иначе быть бы ей папой. Отчего она так заинтересована в вашем пребывании в Риме?

— Я обучаю ее чтению и письму. Но боюсь, я чего-то не понимаю. Какое это вообще имеет значение?

— Большее, чем вам может показаться, — ответил Уоттон и жестом указал ей на банкетку. — Давайте-ка лучше присядем! Вы побелели как полотно.

Кларисса с благодарностью оперлась на его руку и уселась на бархатную скамеечку. Голова у нее кружилась, как на Мон-Сени при переходе через Альпы.

— Полагаю, мне надлежит вам кое-что объяснить, — начал лорд Уоттон, усаживаясь напротив. — И лучше всего начать с самого начала. Дитя мое, вы имеете представление о том, сколько конфессий существует у нас на родине, кроме англиканской церкви?

— Ни малейшего, — ответила девушка.

— Я тоже. — Он снова вздохнул. — Именно в этом и состоит проблема. Слишком уж много у нас различных верований, и каждое утверждает, что лишь оно дарует истинное избавление. И приверженцы их не находят ничего умнее, как грызться друг с другом. И называют все это обращением в свою веру, дающим преимущество убивать друг друга во имя Господа.

Посланник умолк и принялся неторопливо извлекать носовой платок из кармана камзола. Развернув его, он продолжал:

— Чтобы положить этому конец, король Яков женил своего престолонаследника Карла на католичке Генриетте Марии Французской — очаровательная особа, доложу вам, — а свою дочь Елизавету — между нами говоря, куда менее очаровательную — выдал замуж за курфюрста Фридриха Пфальцского, протестанта. Вы следите за тем, что я говорю?

Кларисса храбро кивнула.

— Прекрасно, теперь перейдем к вашей особе. Вероятно, вы предполагаете, что в недалеком будущем вы станете женой лорда Маккинни?

— Вам известно и то, что я собираюсь замуж? — искренне изумилась Кларрисса.

— Политику полагается знать обо всем, во всяком случае, куда больше, чем иногда хочется, — ответил лорд Уоттон. — Однако вернемся к нашему вопросу. Если король Яков дает согласие на то, чтобы вы, Кларисса Уитенхэм, католичка и англичанка, вышли замуж за пресвитерианца и шотландца Маккинни, он тем самым желает не только ознаменовать примирение между враждующими конфессиями, а хоть на дюйм, но все же приблизиться к своей заветной цели — объединению Англии с непокорной Шотландией, — пусть цель эта, если желаете знать мое мнение, иллюзорна ничуть не меньше, чем вечная любовь. Так что, дитя мое, — произнес он в заключение, протирая лоб носовым платком, будто разговор отнял у него все силы, — надеюсь, теперь вы уразумели, что к чему.

Клариссе потребовалась пара мгновений, чтобы переварить сказанное посланником. И вдруг в ней шевельнулась мысль, нет, не мысль, а скорее зачаток мысли, но и его было достаточно, чтобы боль сковала виски. Зачаток рос, становясь мыслью, обретавшей отчетливость.

— И если вы теперь, — осторожно, будто не до конца веря в то, что говорила, спросила Кларисса, — сообщите королю о моем пребывании в Риме — что будет тогда?

— Тогда. — лорд Генри Уоттон испустил третий по счету вздох, — тогда вам не останется ничего иного, как отложить на какое-то время ваше возвращение в Англию Скажем, до того момента, пока не улягутся поднятые вами при дворе страсти, или пока король не умрет, с чем он — все в руках божьих — вполне может и повременить.

— Это означает, что я буду вынуждена остаться в Риме?

— Лучше всего, если вы посвятите себя осмотру исторических развалин и церквей, здесь в них недостаткат нет, — ответил посланник с огорченной миной школьного учителя, заждавшегося верного ответа ученика. — Разве я не говорил, что ваша кузина — умнейшая женщина?

В этот момент, словно по незримому знаку, к ним подошла Олимпия.

— Ну и как тебе мой сюрприз? — поинтересовалась она.

— Уильям убьет меня! — воскликнула Кларисса. — Что же касается меня лично, то лучшего и желать не приходится.

От радости девушка обняла и расцеловала кузину.

— Ну-ну, где твой разум? — пыталась урезонить ее Олимпия. Однако мгновение спустя строгости на ее лице как не бывало. — Настоящая женщина, — заговорила она с обычной доброжелательностью, — никогда не должна давать волю чувствам. Что толку от строгой прически, если выказываешь свой восторг? Но постой, я же тебя еще ни с кем не познакомила. Дамы и господа, — обратилась она к гостям, — имею честь представить вам мою кузину. Нетрудно догадаться, что она прибыла к нам из далекой страны. Лишь по причинам, о которых я не имею права упоминать, — она бросила заговорщический взгляд на посланника лорда Уоттона, — я не назову вам ее имени, однако спешу заверить вас, что она — дама знатного происхождения. Если вы пожелаете обратиться к ней, называйте ее, пожалуйста, — тут Олимпия сделала паузу, — княгиня!

Новый титул — княгиня — все еще звучал в ушах Клариссы, когда она уже лежала в постели. Свалившиеся на ее голову события не давали девушке заснуть. Вновь и вновь в памяти мелькали образы минувшего вечера. Она, а не уродец Памфили стала его центральной фигурой: княгиня тут, княгиня там! С полдюжины предложений руки и сердца! Ее общества жаждали не только люди молодые, но и вполне зрелые епископы и княгини, монсеньору же пришлось киснуть остаток вечера в одиночестве, сидя в своем кресле. Всем хотелось обменяться с ней хоть парой фраз, разузнать о ее происхождении. Однако Кларисса ни словом не обмолвилась о том, кто она и откуда прибыла в Рим. Вот это великолепная игра!

Вздохнув, девушка закрыла глаза. Как знать, может, кто-нибудь из новоиспеченных поклонников именно в эту минуту лихорадочно строит планы ее похищения? Экипаж с занавешенными окнами, глубокая ночь, бешеная скачка по улицам спящего города — наверное, это и есть счастье! Рим представлялся Клариссе городом, где суждено осуществиться ее мечтаниям. И теперь ей предстоит провести в нем месяцы, а то и годы — и все благодаря Олимпии.

Чуть свет Кларисса была уже на ногах. На ее счастье, кухонная челядь хлопотала над приготовлением завтрака. Укутавшись в шлафрок, девушка поспешила по бесконечным коридорам, ступая необутыми ногами по холоду мрамора, но тут внезапно замерла. Из темной часовни палаццо доносились какие непонятные и загадочные звуки. Ну и ну — в такой час!

Изумленная, Кларисса решила подойти ближе и заглянула через неплотно притворенную дверь внутрь. В первое мгновение она ничего не могла разобрать в полумраке, а потом увидела два неясных силуэта, в обнимку сидевших на скамеечке перед исповедальней.

— Без тебя, — отчетливо произнес мужской голос, — я словно корабль без рулевого в бушующем море. Обещаю писать тебе каждый день.

— А я каждый день буду слать тебе ответные письма, — донесся женский голос. — И мы всегда и во всем будем с тобой советоваться.

Кларисса стояла затаив дыхание. Женский голос принадлежал донне Олимпии — никаких сомнений. А мужской — кто же это мог быть? Кларисса мучительно вспоминала, где могла слышать этот голос. В следующую секунду темная фигура шевельнулась, и Кларисса различила обезображенное лицо, которое прикрывал капюшон. Монсеньор Памфили!

В испуге отпрянув от двери, девушка стремглав бросилась к себе. Где-то вдалеке заплакал ребенок. Наверное, проснулся малыш Камильо.

Минуту спустя Кларисса лежала в постели. О сие нечего было и думать. Что все это значит? Прощание в часовне? Донна Олимпия и монсеньор Памфили? В такую рань? Перед глазами девушки вновь встал образ двух темных силуэтов, заключавших другу друга в объятия.

— Как тебе спалось, княгиня?

Донна Олимпия с малышом Камильо на руках за завтраком выглядела, как всегда, беззаботной. Кларисса невольно спросила себя, уж не привиделась ли ей во сне сцена прощания в часовне. Но уже во время утренней мессы в церкви Саит-Андреа на пьяцца Навона, куда она отправилась в сопровождении Уильяма, девушка твердо знала, что ей не пригрезилось, — картина увиденного с такой ясностью стояла перед глазами, что Кларисса с трудом проговаривала слова молитвы. Ее снедали томление, неизъяснимая и неотступная жажда, не испытанная до сих пор настоятельная потребность абстрактного действия, непокой, которому она не могла найти объяснения, томительная неопределенность. Амальгама этих чувств разительно отличалась от той, что девушка переживала в связи с предстоящим браком с лордом Маккинни. Может, это каким-то образом связано с теми загадочными узами, связывавшими мужей и жен, о которых предпочитали помалкивать ее родители?

Ее наставник и провожатый Уильям также пребывал в то утро в сильном волнении, правда, по причинам совершенно иного толка. По окончании мессы по пути назад к палаццо Памфили он никак не мог взять в толк, что же его возмущало сильнее: легкомыслие Клариссы или поведение донны Олимпии, явно приложившей руку к тому, чтобы их пребывание здесь стало достоянием английского посланника в Риме. Уильям проклинал лукавство женщины, по чьей милости возвращение в дорогую его сердцу Англию откладывалось на неопределенный срок, поклявшись себе сливовым пудингом матери, равно как и грядущей славой литератора, не допускать более промахов, позволивших бы Клариссе выскользнуть из-под его опеки.

А Кларисса, подчинившись все тому же обуявшему ее чувству неопределенности, точно лунатик брела в никуда сквозь лабиринт улиц города тысячи соблазнов и тысячи угроз.

8

Благодаря сноровке, приобретенной за годы строительства в Милане и Риме. Франческо проворно взбирался на высоченные леса завершить работу над херувимом, на которого потратил два дня, при первой же возможности отрываясь от однообразия вытачивания фестонов, гербов и детских головок. Из-под его резца вышел уже не один десяток этих головок и на фасаде собора, и в притворе, но эта была особенной. В то время как все остальные херувимы были неотличимы друг от друга — одни и те же начисто лишенные всякой индивидуальности ангельские личики, на которых застыло одно и то же выражение нереального благочестия, — этот, расположенный на недосягаемой для критичного взора его наставника высоте, Франческо создавал в соответствии с собственным замыслом.

Встав на колени на доски лесов, Франческо долотом коснулся камня. Если бы Мадерна позволил ему работать так, как он стремился! В голове у него громоздились планы, идеи, многие из них даже были запечатлены в эскизах, но ни один не мог быть воплощен ни здесь, ни в соборе Святого Петра, ни в палаццо Барберини, ни на каком-либо из ныне возводимых зданий. Учитель вечно ворчал на Франческо, мол, ему надо еще учиться, копируя старых мастеров, прежде всего, конечно же, его самого, и, вместо того чтобы дать ему самостоятельное задание, дотошно напоминал юноше о том, чтобы тот ни на йоту не отклонялся от его предписаний. И при всем том Мадерна не предлагал ни единой свежей идеи. Проекты его оставались серыми, однообразными, и юноше уже не было нужды изучать их — он и так знал их назубок.

Не приходилось удивляться тому, что вновь избранный папа поручил возводить главный алтарь не Мадерне, а Бернини. Стоило Франческо всего раз увидеть этот план, как он намертво засел у него в голове. В сравнении с ним все проекты Мадерны выглядели робкими попытками бредущего на ощупь ребенка. Такая легкость и в то же время элегантность! Хотя алтарь непостижимым образом оставался прозрачным, это не стирало впечатления величественности купола и средокрестия, он в них не терялся. Taйком Франческо сделал кое-какие расчеты касательно статики фундамента и балдахина проблемы, которые пока, что не удавалось разрешить даже Бернини.

Не дать ли Бернини взглянуть на них? А не будет ли это предательством по отношению к Мадерне?

Звук приближающихся шагов вывел Франческо из раздумий. Стоит только уединиться и на тебе — являются!

Когда юноша обернулся, сердце его остановилось. Будто снизошедший с небес ангел, к нему с улыбкой приближалась молодая светловолосая женщина. Такой красавицы нельзя отыскать даже на холстах самого Микельанджело. Лицо ее просто очаровывало изящными чертами и привлекательностью, в ней было воистину нечто неземное.

Франческо так и застыл, не шелохнувшись, на коленях с долотом и молотком в руках. И хотя он встретился с этой женщиной впервые, юноше показалось, что он видел это лицо много много лет назад в одну вьюжную зимнюю ночь. Неужели это она? Она тогда явилась к нему во сне, и зарождавшаяся в нем мужественность впервые заставила его изливать любовный сок, событие, повергшее Франческо в ужас и сладостие. Каждый раз когда он вспоминал ее, Франческо охватывало сладостное блаженство, но юноша, храня целомудрие, ждал ее появления. С непоколебимой уверенностью он вдруг понял она — та единственная, предназначенная ему самой судьбой.

9

Наконец Кларисса увидела его: Вот как, оказывается, выглядит этот великий и знаменитый человек. С удивлением она от метила, что он еще очень и очень молод — года двадцать четыре от силы двадцать пять. Она представляла его себе куда старше! Отряхивая осевшую на платье пыль, девушка пробиралась по лесам.

— Пресвятая Мадонна, что вас занесло на такую верхотуру?

В его голосе звучала и грубоватая мужественность, и вместе с тем участливость.

— Рабочие сказали мне, что я найду вас здесь, — ответила Кларисса.

— Вы — меня? Я… я не понимаю… Вы что же, искали меня?

— В общем, да. С тех пор как я приехала в Рим, мне хотелось с вами познакомиться, — ответила девушка, подходя к ваятелю поближе. — Вот только до сих пор не представлялось возможности.

— Осторожнее! — громко предупредил он. — А то еще свалитесь!

— Надо же, как это было бы глупо с моей стороны! — Заглядевшись вверх, Кларисса невольно отступила на шаг. — Я не заметила, что здесь и вправду высоко! Благодарю вас! Выходит, вы только что спасли мне жизнь.

— Бросьте! — отрезал он. — Насмерть вы бы не разбились. Но кости переломать здесь можно запросто.

Какое-то мгновение оба стояли почти вплотную друг к другу. Руки юноши продолжали сжимать ее запястья, черные глаза строго взирали на Клариссу. Она обратила внимание на пролегшую между бровей вертикальную складку, затем посмотрела ему в глаза, и он выпустил ее руки. Теперь молодой человек выглядел смущенным, даже виноватым.

— Доски здесь не сколочены, так что ничего не стоит провалиться, и тогда…

Он не договорил. Вдруг, в мгновение ока покраснев как рак, юноша схватил долото, молоток и, присев на колени перед незаконченной фигурой, вернулся к прерванной работе. Скульптор явно считал тему исчерпанной. Это сбило Клариссу с толку. Она столько времени угробила на поиски, взбиралась в своем длинном платье на эти жуткие леса, и все ради чего? Чтобы лицезреть его спину? Может, просто взять да уйти?

Снизу, не скрывая любопытства, на нее уставились рабочие, те самые, кто объяснял ей, как найти мастера.

— Что это за диковинная фигура? — поинтересовалась она после паузы.

— А вам что, не нравится? — не поворачивая головы, бросил скульптор.

— Я не говорю, что не нравится. Только… — Кларисса подыскивала итальянское слово, — она такая… особенная, так сильно отличается от всех виденных мной раньше. Кто же это будет?

— Разве не видно? Херувим.

Юноша продолжал ожесточенно колотить молотком по зубилу. На его лице застыло мрачное выражение, заставляющее Клариссу чувствовать себя виноватой. Она подошла ближе. Так и есть, он ваял херувима, но херувима безрадостного. Каменное лицо было отнюдь не привлекательным — рот искривлен, вместо локонов волос непонятно что, больше напоминавшее клубок змей.

— Если это ангел, — проговорила девушка, — отчего он тогда не улыбнется? Глядя на него, можно подумать, что он вот-вот возопит от боли.

Молодой человек, прервав работу, повернулся к ней:

— Вы заметили?

В его голосе звучали недоумение и гордость.

— Этого нельзя не заметить! Что-то доставляет ему страшные муки. Объясните мне, что именно.

— Боюсь нагнать на вас скуку.

— Не нагоните, обещаю. Расскажите. Почему он скорчил такую гримасу?

— Потому… — скульптор помедлил, потупил взор, — потому что он не в силах вынести выпавшую на его долю судьбу. Судьба его — муки. Отчего же тут смеяться да улыбаться? Тут впору завопить.

— Херувим, страдающий от выпавшей на его долю судьбы? Странная идея! Я считала херувимов любимцами Бога, которые всегда рядом с ним. Он не может быть несчастным!

— Вы и правда в это верите? — спросил скульптор. Теперь он уже не избегал взгляда Клариссы. — Вы действительно верите, что близость Бога делает его счастливым, а не превращает существование в муку? Да, он совершеннее других небесных созданий, но в сравнении с Богом он существо несовершенное. Каково ему в таком случае переносить Божье совершенство? И свое вечное несовершенство? Разве не это самое ужасное из наказаний: быть созданным лишь для того, чтобы вечно ощущать свое убожество и ничтожность?

Когда молодой скульптор говорил, в голосе его чувствовалась безысходная печаль, и вдруг Кларисса поняла, что на самом деле он имел в виду отнюдь не этого херувима. Возможно, изваянный им ангел был лишь слепком его собственной души? Но если так, что же мучит его самого? От чего пытается он заслониться этим кротким и в то же время отталкивающим произведением искусства?

Кларисса улыбнулась ему, однако юноша только больше смутился и сразу опустил глаза. Клариссу это раздосадовало. Почему он не улыбается ей в ответ? Впрочем, уже в следующую секунду досада исчезла. Непонятно отчего, но на нее волной накатывалось теплое чувство к этому человеку, и девушке тут же захотелось во что бы то ни стало выудить из него эту улыбку. У Клариссы созрел план: он ведь художник, а какой художник устоит перед комплиментом?

— Вам известно, что у меня на родине вы знаменитость? — спросила она.

— Я — знаменитость? — переспросил совершенно сбитый с толку молодой человек. — Вы меня явно с кем-то путаете. Я всего лишь скромный каменотес.

Скульптор схватил инструменты и снова занялся работой.

— Ну, меня-то вам не переубедить! — Кларисса засмеялась. — Каждый образованный англичанин знает ваше имя: Микеланджело Буонаротти!

Она выкрикнула это так громко, что слова отдались эхом. Ваятель, опустив долото и молоток, огорошенно посмотрел на нее.

— Вас это удивляет, разве нет? — Кларисса была явно довольна произведенным эффектом. — Отыскать вас особого труда не составило. Я просто спросила у ваших рабочих, где смогу увидеть знаменитого Микеланджело…

Разразившийся под сводами церкви хохот заставил ее умолкнуть. Бросив изумленный взор вниз, она увидела от души смеющихся рабочих, тычущих пальцами вверх. Их подслушивали!.. И в ту же секунду Кларисса поняла, какую оплошность совершила.

— О, мне жаль, что все так вышло! Мне кажется, я здорово сглупила. — Кларисса лихорадочно подыскивала нужные слова. И не могла — что вообще можно сказать в подобной ситуации? — Ваше… ваше имя… наверняка звучит куда красивее. Вы мне его откроете?

— Кастелли, — безучастно ответил мастер. — Франческо Кастелли…

Вдруг его лицо странно исказилось, и он закашлялся, да так, что согнулся пополам, будто в приступе тошноты.

— Вам помочь? — забеспокоилась Кларисса и бросилась по доскам лесов к нему.

Скульптор поднял руки вверх, словно в попытке защититься от дурного глаза.

— Оставьте… меня… в покое… прошу вас. выдавил он в перерывах между приступами кашля. — Оставьте меня… одного!

Что же она натворила? Мастер смотрел на Клариссу, словно раненое животное, широко раскрытыми от напряжения глазами, в которых были и гордость, и стыд одновременно. Теперь Кларисса знала, как поступить. Повернувшись, она стала спускаться с лесов и поспешила покинуть церковь. Вслед ей продолжал раздаваться ужасный кашель, перемежавшийся с гоготом веселившихся работяг.

По пути домой образ этого человека не покидал ее. Как мог он считать себя каким-то каменотесом? Создать произведение, подобное этому херувиму, под силу только настоящему художнику, а может, даже архитектору. Жаль, что она больше не увидит его.

Так как же все-таки его зовут?

10

— Начнутся волнения! Нет-нет, римляне такого не потерпят!

— Не лезь ко мне с. новыми проблемами. Я и старыми сыт по горло.

— Но римляне любят этот храм. Он — их святыня!

— Их святыня, говоришь? Я не ослышался? Ты кто — христианин или язычник?

Вместе со своим отцом, Пьетро, Лоренцо Бернини руководил работами по сносу Пантеона. Чтобы обеспечить количество бронзы, необходимое для сооружения главного алтаря собора Святого Петра, он пришел к мысли переплавить бронзовые балки стропильной фермы притвора, когда выяснилось, что металла, который Бернини намеревался получить от переплавки лишних несущих элементов купола, не хватит. Пo непонятным причинам, вероятно, чтобы унизить своего противника, а может, просто из-за старческого слабоумия, именно Мадерна указал папе на возможность запастись бронзой, разорив языческий храм. И хотя подобная идея пришлась явно не по вкусу Урбану, человеку образованному и культурному, будучи главой католического мира, он все же признал значимость подобного акта и дал на него благословение.

— Так что ты не докучай мне сейчас, — сказал Лоренцо Бернини, обняв за плечи своего отца — низкорослого, лысоватого человека, разменявшего седьмой десяток. — Лучше скажи, что нашел решение по фундаменту!

Пьетро лишь покачал головой:

— Нет, сынок, к сожалению, не нашел.

— Но, черт возьми, почему? — взорвался Лоренцо. — Я ведь тысячу раз говорил тебе, что мне оно позарез необходимо.

— Все очень просто: такого решения нет.

— Вздор! Чепуха! Старческий бред! — Лоренцо принялся расхаживать взад и вперед. — Оно должно быть — должно, должно, должно! Представь себе, что я разрушу захоронение Петра, — да Урбан меня изничтожит! Или еще хуже. — Бернини-младший замер на месте, осененный ужасной мыслью. — Вдруг выясняется, что и захоронения никакого нет! Что его обожаемый собор Святого Петра сооружен на пустом месте! Тогда он уж точно снесет мне голову с плеч долой, да еще вдобавок и четвертует!

— Наконец-то ты начинаешь понимать, — произнес Пьетро. — Заклинаю тебя — брось все это! Все это предприятие изначально обречено на провал!

— На провал? — Лоренцо, устремив на отца взор горящих глаз, кругами ходил вокруг него. — Такого просто быть не может! Как ты себе это представляешь? Мне что же теперь, отправиться к папе и заявить ему: «Прошу прощения, сожалею, ваше святейшество, но мой папаша слишком туповат, чтобы произвести верные расчеты»? Бог мой! Да ты в своем уме? Урбан уже сочинил договор и что ни день наседает на меня, чтобы я его подписал.

— И что ты ему отвечаешь?

Лоренцо пожал плечами:

— А что я могу ответить? Разумеется, тяну время, но не разочаровываю его.

— Так возьми и разочаруй! — Пьетро схватил сына за плечи и посмотрел ему прямо в глаза. — Поверь мне, старику, я знаю жизнь. Ты должен признать, что все это — чистейшая авантюра, честно признать, прежде чем втянешь в нее весь Рим и будет слишком поздно.

— Признать? Прекратить все! Я что, похож на безумца? — Глаза Лоренцо снова полыхнули огнем. Внезапно, как меняется погода в апреле, строптивый настрой куда-то исчез. — Пойдем, отец, ты просто не можешь оставить меня в беде! До сих пор ты всегда отыскивал решение. — Лицо сына осветила ласковая улыбка. — Помнишь, как ты впервые представил меня лапе Павлу? И как гордился мною, когда я нарисовал ему голову его покровителя, святого, в честь которого его назвали, и все кардиналы от восхищения зааплодировали? А мне ведь тогда не было и десяти.

— Разве такое забудешь? — По лицу Пьетро было заметно, как приятно ему вспомнить об этом. — Да, я всегда делал все, что в моих силах, ради того, чтобы из тебя вышел толк. Все, что знаю и умею сам, я передал тебе. Даже свои произведения я выдавал за твои, чтобы слава к тебе пришла поскорее. — Вздохнув, он помолчал. — Но теперь я ничем не смогу тебе помочь. Теперь тебе предстоит овладеть наукой взросления!

— Наукой взросления? — возмущенно переспросил Лоренцо. — У меня нет на это времени! — И с той же внезапностью, с которой строптивость сменилась дорогими его сердцу воспоминаниями, голос его зазвучал тихо, вкрадчиво, почти угрожающе. — Предупреждаю тебя, отец. Если папа уничтожит меня, в этом будешь виновен ты. Ты готов взять на себя такую ответственность?

Он устремил на отца проницательный взор в ожидании спасительного ответа, однако Пьетро выдержал этот взгляд.

— Нет, сынок, — покачал головой старик и безвольно развел руками. — На сей раз помочь тебе я не смогу. Правда не смогу.

Лоренцо потребовалась пара мгновений, чтобы осознать услышанное. Резко повернувшись, он покинул стройку.

Как мог отец так разочаровать его?! Лоренцо почти ничего не соображал — настолько был взбешен и машинально забрался в седло, чтобы ехать в собор Святого Петра. Невзирая на снующих прохожих и скопление повозок между лавчонками торговцев, он проехал на другой берег реки и, как следует поддав мерину шпорами в бока, опрокинул на скаку тележку точильщика.

Лоренцо проклинал договор, подсунутый папой. Каким же дьяволом надо быть, чтобы измыслить подобные условия? Да, ему определили солидное жалованье в двести пятьдесят скудо — в месяц! Так можно разбогатеть, причем очень скоро. Но тот же договор предусматривал и жесткие сроки проведения работ — вплоть до дня. Все расходы, возникшие в связи с превышением срока сдачи работ, ложились бременем на него, архитектора. И если такое, не дай Бог, произойдет, до конца жизни он будет прозябать в нищете.

Перед порталом собора Святого Петра Лоренцо, остановив коня, спешился и отдал поводья одному из рабочих. Громко ступая по каменным плитам, он прошел через средокрестие к главному алтарю, смахнул со стола все, что там лежало, развернул эскиз и углубился в него.

Стоило ему только взглянуть на свое детище, как все тревоги и злость куда-то пропали, словно у истового верующего, который, скрывшись от шума мирского за стенами собора и преклонив колено перед алтарем, сразу же ощущает себя под защитой власти Божьей. Лоренцо в один миг сосредоточился, всеми чувствами, всей плотью вбирая в себя линии и штрихи на листе бумаги, которым предстояло увековечиться в бронзе и мраморе. Все же остальное, не имевшее касания к его творению, исчезло и растворилось в тумане небытия. Где-то в лабиринте этих конструкций, сотворенном им, таилось решение проблемы. Но где?

Лоренцо почувствовал за спиной чье-то присутствие.

— Не мешать! — буркнул он, не обернувшись, — Я занят.

И тут же вновь погрузился в размышления. Однако некоторое время спустя понял, что тот, кого он пытался прогнать, по-прежнему здесь.

— Ты что, не слышал? Я работаю!

Не вытерпев, Лоренцо обернулся. Что надо здесь этому Кастелли? Мальчику на побегушках Мадерны? И чего это ему вздумалось пялиться через плечо Лоренцо на эскиз? Выведывает? Бернини инстинктивно прикрыл бумагу эскиза ладонью.

— Мне кажется, — начал Кастелли, тут же перейдя на шепот, — что у меня есть решение.

— Что? Какое решение? О чем ты?

— О статике. В том виде, в каком вы задумали этот проект, он невыполним.

— Э, да я вижу, ты перегрелся на солнышке! — воскликнул Лоренцо, скорее недоумевая, чем возмущаясь. — Что ты понимаешь в статике, всезнайка? Убирайся вон! Мадерне ты куда нужнее, чем мне.

Однако Кастелли, похоже, сдаваться не собирался. И хотя от волнения его глаза часто-часто моргали, он не дал Лоренцо запугать себя.

— Вся сложность в венчающем элементе, — тихо, но настойчиво произнес он. — Если его убрать, все получится.

— Нет, ты и вправду перегрелся на солнце! — Лоренцо даже расхохотался. — Венчающий элемент представляет собой Иисуса Христа, Спасителя! А что еще ты надумал убрать? Может, Бога-Отца? На что только не пойдешь статики ради!

— Вы позволите?

Кастелли развернул на столе большой лист бумаги, причем действовал он настолько уверенно, что Лоренцо невольно посторонился.

— Я начертил схему. Взгляните! Теряете вы немного. Снизу ведь фигура Спасителя почти не видна. А из-за своего веса она вызывает перегрузку фундамента, и не только фундамента, но и оказывает на колонны такое давление, что они, не выдержав, обязательно переломятся и рухнут. — Юноша взглянул на Лоренцо. — Что мешает вам заменить ее фигурой поменьше и полегче? Например, крестом?

Лоренцо присвистнул.

— Недурно! — пробормотал он, не отрывая взора от схемы. — Нет-нет-нет, очень даже недурно! А ведь ты прав! Прав, черт возьми! — Бернини уважительно кивнул Франческо. — Но скажи мне, — Лоренцо усмехнулся, — с чего такая быстрая смена позиций? Я уж было начинал думать, что вы с Мадерной навек повенчаны.

— Я сам себе хозяин, — нервно моргнув, ответил Кастелли.

— Что ж, тем лучше! Тогда валяй, показывай, какие там у тебя еще приготовлены схемы и планы! У тебя их вон целая кипа под мышкой!

Оба, разложив перед собой приготовленные Франческо Кастелли эскизы и расчеты, углубились в их изучение. И по мере того как бывший мальчик на побегушках Мадерны терпеливо и вдумчиво разъяснял, какие силы воздействуют на фундамент и конструкцию балдахина, Бернини чувствовал, как мучивший его неделями непомерный груз постепенно спадает с плеч.

— Ты ниспослан мне самим небом, — подытожил Лоренцо после того, как Кастелли свернул в рулон последнюю из предложенных схем. — Если бы не ты, мне оставалось бы только одно — капитулировать. Веришь, всего полчаса назад я думал бросить все. А теперь, с тобой вместе, мне кажется… Нет, не кажется, я уверен, что справлюсь.

Распрямившись, он подал Кастелли руку.

— Ну что же, гений, ты будешь моим помощником и… — тут Лоренцо помедлил, — и моим другом?

Вечером того же дня, за столом папы Урбана VIII, в перерыве между закуской и огненной pasta diavolo[4] Лоренцо Бернини подписал договор на сооружение нового главного алтаря собора Святого Петра.

11

— Синьор Франческо Кастелли!

Возвестивший о его прибытии слуга, посторонившись, дал Франческо Кастелли войти, и тот, опустив голову, со шляпой в руке прошел в пустынный, скупо меблированный зал для приемов палаццо Памфили, где явственно ощущался запах сырости, напоминавший прелые шампиньоны. Молодой человек представления не имел, кто и зачем пригласил его сюда. Может, все это просто недоразумение?

— В этом доме кое-что требует ремонта, — толком и не поприветствовав его, объявила донна Олимпия. — Сначала я намеревалась поручить дело Пьетро да Кортоне, но позже мне рекомендовали вас.

— Меня? А кто?

— Не имеет значения, — ответила донна Олимпия. — На чьих стройках вам доводилось работать?

— Вот уже три года как я возглавляю мастерскую каменотесов моего дяди Гарово, первую в цеху, и с тех же пор работаю под началом архитектора Мадерны.

— А разве, — брови донны Олимпии недоуменно взметнулись вверх, — сами вы не архитектор?

Сердце Франческо учащенно забилось. Значит, его все же считают архитектором! Сколько лет мечтал он об этом! Но если сейчас сказать хозяйке все как есть, она, судя по ее настроению, без долгих разговоров выставит его за дверь. Что ей ответить?

— За годы учения я приобрел ряд умений, — наконец ответил Франческо, — необходимых для архитектора. Я могу чертить, выполнять необходимые расчеты и руководить мастерами.

— Вот как? А где же доказательства этих навыков?

— По моему проекту выполнен фонарь купола церкви Сант-Андреа-делла-Валле, вероятно, вы знаете ее, это неподалеку отсюда, а также окна палаццо Перетти.

Донна Олимпия пожала плечами:

— Меня интересует, есть ли уже построенные вами палаццо и церкви.

Что мог ответить Франческо? Пока что ни одной постройки по его проекту возведено не была — Мадерна не позволял. Тут скульптор почувствовал, что глаза снова предательски замигали, но сумел подавить накативший приступ кашля.

— Мои церкви и палаццо — мои будущие дети, — негромко произнес он. — Зачаты, но не рождены. И для меня было бы большой честью воплотить в жизнь свой первый замысел по заказу Памфили. Если позволите, могу показать вам проекты.

— Проекты? — Донна Олимпия так энергично тряхнула головой, что заплясали ее черные локоны. — Нет нужды. Боюсь, не смогу воспользоваться вашими услугами. Джузеппе, — обратилась она к слуге, так и остававшемуся у дверей с тех пор, как прибыл Франческо, — проводи синьора… как, вы говорите, ваша фамилия?

— Кастелли.

— Верно! Проводи синьора Кастелли! Он покидает нас.

— В таком случае готов откланяться, — сказал Франческо. — Но прежде чем я уйду, позвольте мне вам кое-что сказать, и надеюсь, что мои слова не покажутся вам бесцеремонными.

— Что там у вас еще? — Донна Олимпия уже повернулась, чтобы уйти.

— Кому бы вы ни поручили выполнение работ, не забудьте сказать ему, чтобы не использовал дерево из сухостоя. Как в этом зале.

— Дерево из сухостоя? О чем вы говорите?

— Каменные стены поражены домовым грибком. Судя по всему, в свое время не обратили должного внимания на то, из чего изготавливались деревянные элементы. Домовый грибок поражает только сухостой. Вот какими неприятными последствиями иногда оборачивается нерадивость.

— Домовый гриб? — повторила донна Олимпия, явно передумав уходить. — А как вы определили?

— Чувствуете едва уловимый запах? Похожий на запах шампиньонов? Это и есть домовый грибок. — Франческо спиной стал продвигаться к дверям, где его дожидался лакей. — Прошу прощения. — Молодой человек отвесил церемонный поклон.

— Подождите! — Шагнув к Франческо, донна Олимпия вопросительно посмотрела на него. — То есть, как я поняла, домовый грибок может разрушить всю стену?

— А заодно и все здание!

Кастелли хлопнул по стене, затем еще раз и еще, пока не отвалился порядочный кусок штукатурки.

— Что вы делаете? Зачем? Вы что, с ума сошли? — запротестовала донна Олимпия.

Франческо как ни в чем ни бывало продолжал молотить кулаком по стене.

— Вот видите!

Он показал на грязновато-серые полосы плесени, скрываемые штукатуркой.

— Боже всемогущий! — испуганно воскликнула женщина. — И как быть?

— Удалите все деревянные элементы, наполнитель и штукатурку. Иначе грибок расплодится — необходимой для роста водой он запасается сам.

— Это ужасно! — вырвалось у донны Олимпии, однако уже в следующую секунду на лице ее снова была маска патрицианской холодности. — Мне кажется, вы мастер своего дела. Думаю, что смогу поручить вам выполнение работ. Сколько это будет стоить?

— Не беспокойтесь, — спокойно, но твердо произнес Кастелли. — Меня устроит любая сумма, которую вы предложите.

Донна Олимпия на минуту задумалась.

— Знаете… все же мне хочется, чтобы именно вы занялись палаццо. Кроме того, вам предстоит создать проект небольших отдельных покоев. Микеланджело, — добавила она, едва заметно улыбнувшись, — тоже начинал не с купола собора Святого Петра. Может, придет день, когда Памфили сочтут за честь, что они когда-то стали первыми заказчиками синьора Кастелли. Пройдемте со мной, я покажу вам помещения!

Они поднялись на второй этаж, и тут донну Олимпию будто подменили. Княгиня с жаром принялась расспрашивать Франческо о его жизни, учебе, о ходе работ в соборе Святого Петра, пообещав в случае успешного выполнения заказа помочь получить другие, наиболее выгодные, в самых высоких кругах дворянства и церковной знати. Мало того, она взялась представить его членам папского рода Барберини, с которыми донна Олимпия, но ее словам, была знакома довольно близко.

— От души надеюсь, — сказала она, когда они приблизились к дверям в конце коридора, — что этот заказ не покажется вам сущим пустяком.

— Для меня не важно, какое задание, большое или маленькое, лишь бы при работе не стесняли.

— Вот и прекрасно. А сейчас вам предстоит увидеть ту, для кого вы будете строить эти покои. Ее вам нужно благодарить, именно она и порекомендовала мне вас!

Когда донна Олимпия открыла дверь, Франческо не поверил глазам. Перед ним вновь возник белокурый ангел, уже являвшийся ему в соборе Святого Петра.

12

На улицах Рима царило оживление. Старик Бернини оказался прав: римляне не желали допустить разграбления Пантеона. Храм этот оставался единственным в Риме сооружением времен Цезаря, который пощадили даже варвары во время своих завоевательных походов, но тут явился папа из рода Барберини и додумался вырвать бронзовые стропильные фермы, которые понадобились ему для украшения своего собора! На рабочих, разбиравших бронзовые балки, и на грузчиков, тащивших эти балки на повозках по узким проулкам к только что отстроенной литейной мастерской у Ватиканского холма, обрушился град из конского помета, гнилых помидоров и персиков. Повсюду раздавались полные ярости и возмущения крики: «Чего не сумели варвары, сумеют Барберини![5]»

И хотя Лоренцо Бернини мог передвигаться лишь под охраной солдат папской гвардии, он лично наблюдал за ходом всех работ, начиная от выламывания бронзовых балок и возведения плавильной печи до изготовления форм для алтарных колонн. Бернини работал так, как не работал никогда в жизни. Круглыми сутками под палящим солнцем и в проливной дождь мотался он от одной строительной площадки к другой, пытаясь оказаться сразу везде — у Пантеона, в соборе Святого Петра, в литейной мастерской. Время подстегивало неумолимо: всего лишь год спустя должна быть отлита первая из колонн — событие, которое обещал почтить своим присутствием брат папы и командующий его войском генерал Карло Барберини.

Чаще всего вконец измотанный Лоренцо добирался до постели только за полночь. Как он тосковал по тем беззаботным временам, когда мог сколько угодно упиваться женской красотой! А теперь? Теперь вместо ласковых объятий — железные тиски заключенного с Урбаном договора; вместо нежных лобзаний царственной груди — две с половиной сотни скудо, отсчитываемых в конце каждого месяца; вместо аромата бархатистой кожи — смрад горелого воска отливных форм; вместо того, чтобы покоряться зову плоти, Лоренцо вынужден был сам подчинять и держать в узде целую орду мятежных работяг.

Чем он заслужил все это? «Слава тебе, Господи, что ты ниспослал мне Франческо Кастелли!..» Лоренцо быстро нашел подход к молчаливому, вечно погруженному в себя бывшему помощнику Мадерны. Работать с Кастелли было куда легче и плодотворнее, чем с отцом. Последний отличался способностью отовсюду накликать проблемы, не говоря уже о брате Лоренцо, Луиджи, чья бесталанность могла сравниться лишь с его непомерным честолюбием, — даже по части любовных утех он неизменно старался перещеголять брата.

Франческо оказался воистину даром небес, прирожденным помощником. Он умел чертить, делать все необходимые расчеты — вот только не мог управляться с рабочими. Он был излишне строг, излишне нетерпим и крайне неуступчив. Но то, что Кастелли требовал от других, ничто в сравнении с тем, что он требовал от себя. Его самоотдача граничила с самоотречением, усердие — с самопожертвованием фанатика. Утром, еще засветло, когда Бернини спал, молодой человек уже был на стройке и чаще всего покидал ее последним, глубокой ночью. И хотя Франческо своей дотошностью и педантичностью не раз подвергал суровому испытанию терпение Лоренцо, не удовлетворяясь половинчатым решением, Бернини уже не мог представить, как бы обошелся без него. Они дополняли друг друга, как мозг и руки: он, Лоренцо, был мозгом, создателем идей и замыслов, а Франческо — руками, эти замыслы воплощавшими.

Это проявилось уже у Пантеона. Демонтаж требовал солидных умений и сноровки, аккуратности и точности — качеств, которых у Лоренцо не было, зато они в избытке присутствовали у Франческо. Но куда ценнее были его познания по части литья бронзы. Лоренцо всегда полагался на своего отца, однако для Пьетро задача сия оказалась непосильной. Колонны алтаря должны быть высотой одиннадцать метров — что за безумие!

Именно Франческо предложил отливать многометровые колоссы не целиком, а по частям — поделить каждую колонну на пять элементов: базисный элемент, три стволовых и капитель. Вместе они изготовляли модели, лепили из глины литейный стержень для каждого элемента, покрывали его слоем пчелиного воска точно по толщине стенок будущей бронзовой чушки, следя за равномерностью покрытия: жидкий металл, которому предстояло заполнить занятое воском пространство, на толстых участках застывает медленнее. В завершение снаружи наносилась футеровка из глины, внутренняя поверхность которой миллиметр за миллиметром копировала все запечатленные воском детали.

И все же каждый раз, когда Лоренцо задумывался о первой отливке, его начинал терзать страх. Именно она должна подвергнуть суровой оценке результаты труда последних месяцев — когда по его распоряжению в форму начнут заливать расплавленную бронзу. Тогда и станет ясно, выдержит ли глиняная облицовка и верны ли его расчеты при определении количества бронзы для переплавки. Если форма треснет или же бронзы окажется недостаточно, вся работа пойдет насмарку и все нужно будет начинать сначала.

Незаметно приблизился знаменательный день. Лоренцо был как в горячке, пот градом лился с него, и не от царившей в литейной жары, а от охватившего его странного чувства, складывавшегося из абсолютного самообладания и страсти, схожей с той, которая охватывала Бернини каждый раз, когда ему удавалось покорить очередную красавицу.

— Не могу я здесь больше оставаться.

Слова Франческо прозвучали для Лоренцо как гром среди ясного неба. С раннего утра они раздули высоченную, с дом, печь, в докрасна раскаленном чреве которой, будто куски сыра на августовском солнце, таяли бронзовые балки, и теперь с минуты на минуту ожидалось прибытие генерала Барберини, жаждавшего своими глазами увидеть это диковинное зрелище.

— Ты что, спятил? Ты нужен мне у лётки!

— С ней управится и твой отец или брат.

— Ты что? Отец — старик, а Луиджи довериться нельзя — у него одни бабы на уме, и, глядя на лётку, он только и будет думать о том, какой бы из них засадить сегодня вечером.

Франческо собрался было возразить, но у входа в литейную вдруг возникло оживление. Пожаловал собственной персоной генерал кардинал Барберини, при всех регалиях и в полной парадной форме. Вместе с ним прибыла свита — около десятка духовных лиц. Барберини был болезненный, субтильный человечек, о котором поговаривали, что он уступил папство своему младшему брату лишь по причине недюжинного здоровья последнего, каковым сам не отличался. С явной неохотой он подошел ближе к печи.

— Давай, Франческо, отправляйся на место! — прошипел Лоренцо. — Сию же минуту! Или можешь убираться отсюда! Навсегда!

Помощник выслушал эту тираду с каменной миной, но с места не сдвинулся.

— Ну как ты можешь сейчас подводить меня? Ты — лучший из всех!

Лоренцо видел, что в душе у Франческо идет борьба, однако, судя по его виду, свое решение он менять не собирался. Неужели и правда придется просить отца?

— Прошу тебя! Умоляю! — Помедлив пару секунд, Лоренцо отважился на последний довод: — Ты мне необходим, потому что без тебя ничего не получится.

Наконец Франческо дал себя уговорить. Взяв в руки железный прут, он вернулся к плавильной печи. Слава тебе, Господи!.. Лоренцо, спохватившись, распорядился, чтобы гостям подали освежающие напитки, и поспешил навстречу генералу, который бросал недоверчивые взоры на печь.

— Прошу вашего позволения, ваше святейшество, начать литье.

Барберини кивнул, и тут с Лоренцо мгновенно спала нервозность. Теперь он был сама сосредоточенность. Из полости матрицы слили растопленный воск, все отверстия наглухо законопатили. По его знаку двое рабочих стали вращать рукоять огромной лебедки, с помощью которой приподнималась каменная створка печи. Защищаясь от ударившего в лицо жара, Лоренцо невольно прикрыл лицо шляпой. Над раскаленными угольями вздымалось вверх зеленоватое пламя. Отлично! Значит, добавленная к бронзе медь расплавилась.

— Подбросить угля!

Человек десять рабочих проворно заработали лопатами, другая группа принялась раздувать огромные мехи, подавая в горн воздух. Лоренцо железным прутом размешал похожую на лаву расплавленную бронзу, дожидавшуюся заливки в форму. Затем прибавил к расплаву куски цинка, свинца и олова из сложенных подле печи куч, а в это время двое рабочих при помощи мехов продували сток, очищая его от пыли и грязи. Затем дверь печи закрыли, и Бернини кивком велел своему отцу и брату Луиджи убрать затычки из пакли из воздуховода и глиняные пробки из центрального литника.

Лоренцо, набрав в легкие побольше воздуха, выкрикнул:

— Франческо, давай!

Команда предназначалась Франческо, который должен был открыть лётку, — сейчас решалось все! Но Кастелли словно заснул. Застыв, будто изваяние, и глядя в одну точку, он так и продолжал стоять с железным прутом в руке. Что с ним? Оглох, что ли? Лоренцо уже бросился к нему вырвать из рук прут — как вдруг раздался резкий хлопок, от которого содрогнулась литейная, и что-то ярко вспыхнуло, словно в печь угодила молния. Присутствующих обдало струей горячего ветра. Лоренцо невольно попятился от печи, как от свирепо оскалившегося на него дикого зверя. Генерал и члены его свиты, побросав бокалы, бросились к выходу, за ними последовали Луиджи и толпа рабочих.

— Все по местам!

Рык Лоренцо заглушил поднявшийся было шум. Теперь Бернини понял, что произошло: разорвало крышку печи, и жидкий металл стал переливаться через ее край. Лоренцо, перескочив через лежавшего на полу рабочего — тому придавило ногу упавшей балкой, — бросился к лётке. Но Франческо, опомнившись, уже пробил прутом отверстие лётки. Черт побери — металл, слишком густой, еле сочился! А если он застынет у выхода из желоба, вся работа, считай, впустую!

Лоренцо, не растерявшись, стал бросать в раскаленную кашу оловянные и цинковые миски, специально сложенные для такого случая у печи, они десятками летели в желоб, а Франческо, скинув рубаху, принялся скребком подгонять расплавленную бронзу через желоб, поближе к зарытой глубоко в землю литейной форме. Разжиженная бронза пошла в форму.

Лоренцо бросился на землю и, приложив ухо к каналу воздуховода, пытался уловить, что происходило внутри литейной формы: оттуда доносился, с каждой секундой приближаясь, мерный рокот бурлящего металла.

— Bravo! Bravissimo!

Генерал Барберини и его свита ринулись сквозь дверь литейной и, не снимая перчаток, бурно зааплодировали. Лоренцо выпрямился, машинальным жестом смахнул пот со лба. Вид у него был такой, будто он только что покинул ложе возлюбленной, с честью выполнив мужской долг.

Они справились! Литейная форма выдержала! Теперь расплавленная бронза доходила уже почти до ее краев.

— Еле-еле успели, — пробормотал Лоренцо, обращаясь к Франческо, и вытащил яблоко из стоявшего тут же мешка.

Рабочие торопливо забрасывали землей с песком излишки металла, перелившиеся через край печи.

— Эй, Луиджи! — позвал Бернини, кивая на лежавшего под балкой и вопившего от боли рабочего. — Унесите раненого домой!

Только сейчас Лоренцо заметил, что это Маттео, его первый помощник и супруг его любовницы Констанцы. Раздраженно отшвырнув недоеденное яблоко, Бернини снова повернулся к Франческо:

— Что с тобой случилось? Ты едва не прозевал выпуск бронзы!

— Я тебя не расслышал.

— Я ору, ору — а он стоит будто вкопанный! Ладно, черт с ним! В конце концов, мы справились!

Положив Франческо руку на плечо, Бернини по-дружески ткнул кулаком ему в щеку.

— Знаешь что? Сейчас мы это спрыснем! Там, в сарае, стоит целая бочка вина.

— Нет у меня времени на это, — отмахнулся Франческо, снимая руку Бернини с плеча. — Мне нужно в собор.

— В собор? — Лоренцо не скрывал изумления. — Сегодня? Чего ради? Нет-нет! Ты сейчас идешь со мной, ничего не хочу слышать!

— Выпьешь с кем-нибудь еще! Я действительно не могу. Некогда мне.

— Боже милостивый! Да что на тебя нашло? В последнюю минуту перед выпуском бронзы ему вдруг приспичило смыться, потом он корчит из себя лунатика, а теперь — пожалуйте! — ему некогда отпраздновать с другом победу!

— Это очень важно для меня, пойми. Именно сегодня.

— Ты сдурел? Что может быть важнее сегодняшней победы? — И вдруг его осенило. Бернини пристально посмотрел на Франческо. Тот потупил взор и закашлялся. Лоренцо присвистнул. — Вон оно что! Ах ты, бедняжка! Влюбился! Признавайся, у тебя свидание?

— Я могу идти?

— Я так и знал! Да ты покраснел как рак! Скажи хоть, как ее зовут! Симпатичная? Я ее знаю?

— Так я могу идти?

— Понимаю, понимаю, не желаешь поделиться со мной, — разочарованно протянул Лоренцо. — Неблагодарный! Ладно уж, чего там! Давай беги! Негоже заставлять даму ждать. Но не забудь морду помыть, — весело крикнул Лоренцо вслед удалявшемуся Франческо. — А то ненароком напугаешь ее. Посмотри на себя — черный, как черт!

Когда Лоренцо покидал литейную, свита во главе с генералом уже собралась отбыть. Командующему папской гвардией явно не терпелось покинуть изрядно напугавшее его место. Уже сидя на лошади, он бросил Лоренцо мешочек. Веско звякнули монеты.

— Должен сообщить, — пришпоривая животное, изрек генерал, — что его святейшество дожидается тебя. И лучше, если ты отправишься к нему немедленно!

Лоренцо не мог сдержать вздох разочарования. Вот тебе и спрыснул! Вместо того чтобы отметить такой день как подобает, ему предстоит выслушивать речения Урбана, или — не дай Бог! — его оды. Лоренцо при этой мысли даже передернуло. Изречения из Библии в стопах Горация! Хвалебные песни старика Симеона в стихах!

Внезапно Лоренцо почувствовал пустоту, как после ночи, проведенной в публичном доме. Но стоило ему вспомнить о приятно тяготившем руку туго набитом кошеле, это ощущение улетучилось столь же внезапно, как и накатилось на него. Урбан наверняка вознаградит его за удачный выпуск бронзы. Такой возможностью бросаться нельзя: если Франческо влюблен, ему наверняка понадобятся деньги — и он, Лоренцо Бернини, поможет ему, не ровен час — его assistente возьмет да и перебежит к кому-нибудь еще.

Папу одолевали заботы явно иного толка.

— Уличные выступления весьма беспокоят нас, — недовольно произнес Урбан, величественно-одобрительным жестом дав

Лоренцо понять, что его отчет о только что завершившейся заливке формы принят к сведению. — «Чего не сумели варвары, сумеют Барберини!» Каково?

— Это всего лишь игра слов, святой отец. Римляне почитают ваше святейшество!

Урбан отрицательно покачал головой:

— Римляне почитают свой Рим и не желают разорения его святынь.

— Могу я напомнить о том, — ответил Лоренцо, которого явно не удовлетворял такой поворот беседы, — что с предложением о переплавке бронзовых балок Пантеона выступил не кто иной, как мастер-архитектор Мадерна?

— А ты с истовым рвением тут же бросился его исполнять, — парировал Урбан. — Вероятно, с моей стороны все же было ошибкой давать тебе столь ответственное поручение. Ты молод, тщеславен, безогляден. Нам доложили, что при выпуске бронзы один из рабочих погиб. Это верно?

— Нет, у него всего лишь перелом ноги, ваше святейшество.

— Подобные инциденты могут послужить поводом для новых выступлений. — Урбан вновь покачал головой. — А выступления сейчас мне ни к чему. — Последнюю фразу папа произнес с нажимом, отчего Лоренцо невольно вздрогнул. — Кардинал Ришелье во Франции наглеет с каждым днем, присваивая себе одно право за другим, не испрашивая на то нашего позволения. В Германии идет война, долго идет, конца ей не видно. И кто знает, что станет с Англией теперь, после смерти Якова. Его сын Карл, похоже, человек нерешительный, колеблющийся.

— А разве король Карл не женат на католичке? — осторожно поинтересовался Лоренцо. — На Генриетте?

— В Англии от этого мало проку. Ничто не мешает ей не сегодня-завтра перейти в протестантство.

— Надо подольститься к ней, ваше святейшество. — И, видя, что лоб Урбана прорезали морщины недовольства, Лоренцо добавил: — С вашего позволения, ваше святейшество, женщины это любят. Возможно, следовало бы одарить ее.

— Одарить, говоришь? — переспросил Урбан. — Что ты задумал?

— Предположим, что Генриетта любит своего супруга. Хорошо, если бы ваше святейшество повелело изготовить бюст короля Англии и передать его королю через Генриетту. Думаю, отыскать скульптора, которому можно было бы поручить изготовить этот бюст, труда не составит…

Впервые за время аудиенции лицо папы осветилось улыбкой.

— И если в запасниках вашего святейшества имеется портрет молодого короля, мастер мог бы приступить к работе уже нынешним вечером. Что касается уличных выступлений, — добавил Лоренцо, — то и здесь, мне кажется, есть решение. Колокольня Пантеона в плачевном состоянии, она вот-вот рухнет, можно было бы заменить ее двумя новыми башнями. Уверен, что рассчитанный на чисто внешнее впечатление шаг вполне сгладит утраты внутренние.

Теперь на лице папы читался нескрываемый восторг, его недремлющие голубые глаза поблескивали.

— Все же мы не ошиблись, остановив наш выбор на тебе, — признался он. — Да хранит Господь твою работоспособность и изобретательность и наше здоровье!

13

Собор Святого Петра наполнился звуками хвалебной песни Христу, звонкой и чистой и такой неземной красоты, что казалось, ее исполняет хор самих ангелов. Кларисса не могла усидеть на месте, пытаясь отыскать знакомое лицо среди верующих, нескончаемой чередой тянувшихся мимо изваяния святого Петра неподалеку от входа. Склоняя голову перед святым, они крестились либо припадали устами к отполированной тысячами прикосновений ноге святого.

Зачем она здесь? Не раз Кларисса порывалась уйти из собора и даже уходила, чтобы тотчас же вновь вернуться. Девушка сознавала, что поступает неверно, ибо ее визиты сюда совершались тайком даже от донны Олимпии, однако разве могла она поступать иначе? А может, она здесь лишь потому, что ее вечный цербер князь Памфили сегодня в отъезде? Будь князь в Риме, разве сумела бы она вырваться из заточения? Мучившие Клариссу вопросы так и оставались без ответа; ее целиком поглотили все то же смутное стремление, все тот же настойчивый и неопределенный позыв к действию, однажды уже приводивший ее сюда. Кларисса почти желала, чтобы здесь вдруг появился Уильям и силой утащил ее в палаццо. Но наставник ее слег в жесточайшей горячке, умудрившись простудиться в разгар римского лета.

Пение разом умолкло, и базилику заполнила почтительная тишина. Кларисса, поднявшись со скамьи, твердо решила покинуть собор. В этот миг за спиной у нее негромкий голос произнес:

— Прошу прощения, княгиня, я никак не мог прийти раньше.

Кларисса повернулась. Как всегда печально глядя на нее, перед ней стоял Франческо Кастелли. Лицо молодого человека раскраснелось, будто накануне он оттирал его песком. Ей снова захотелось во что бы то ни стало заставить его улыбнуться.

— Вы обещали показать собор, — торопливо начала она, — мне не терпится осмотреть его.

— С вашего разрешения, — ответил Кастелли, — я бы рекомендовал начать с самого важного места.

Ни сказав больше ни слова, он повернулся и повел Клариссу к средокрестию. Странный человек! Больше ни извинений за опоздание, ничего. За последние месяцы ей довелось несколько раз встретиться с ним в палаццо Памфили, и каждая встреча приносила с собой новую порцию удивления. Чему она удивлялась? Быть может, себе? Куда легче, логичнее и понятнее было бы, если бы Кларисса засыпала Франческо упреками, но ничего подобного не произошло, хотя ей пришлось дожидаться его более двух часов; чего-чего, а невоспитанности Кларисса не прощала никому. Девушка чувствовала, что его опоздания объясняются отнюдь не невоспитанностью, нет — для этого молодой человек слишком застенчив. И слишком горд — как раз гордость и не позволила бы ему вести себя столь неподобающим образом.

Франческо, остановившись перед мощной колонной, отпер дверь. Взору девушки открылась узкая и плохо освещенная винтовая лестница.

— Не угодно ли последовать за мной?

Кларисса на мгновение задумалась, однако, не уловив в приглашении Франческо никакого скрытого смысла, пошла за ним. Куда он ее ведет? Одолевая ступеньку за ступенькой, они поднимались все выше и выше и, когда позади осталась добрая сотня ступенек, оказались в скромной ризнице, где Кастелли уже другим ключом отпер еще одну дверь.

Переступив вслед за ним через порог, Кларисса обомлела.

— Невероятно! — вырвалось у девушки. — Будто на небесах! Они находились на внутренней галерее купола. Над ними и над колоссальным помещением собора необозримым каменным шатром взметнулся ввысь усеянный тысячами звезд рукотворный небосвод, с которого взирал Спаситель в окружении ангелов, и Клариссе даже почудилось, что заливавший все вокруг поток света готов растворить ее.

— Многие сотни лет, — тихо, почти благоговейно произнес Кастелли, — зодчие мира мечтали возвести на этом месте, на могиле святого Петра купол, который сравнился бы по величию с Пантеоном. Однако воплотить эту мечту в жизнь смог лишь Микеланджело.

Девушка невольно перевела взгляд на Франческо. Стоило ему заговорить, как былая строгость в голосе исчезла, черты лица смягчились, а темные глаза засияли восторгом и увлеченностью.

— В куполе этом, — продолжал он, — небеса сливаются с землей, а Бог с людьми. В нем заключено все мироздание. Здесь у всего свое место. Видите фонарь вон там, наверху? — Франческо показал на вершину купола, откуда исходило сияние, казавшееся даже ярче исходившего из высоких окон купола света. — Там запечатлен Бог-Отец, шагнувший из облаков, дабы освятить свое творение. Рядом с ним между золоченых полос восседающий на троне Иисус Христос, Пресвятая Богородица с ангелами, со всем небесным войском.

Кларисса была не в состоянии оторвать взора от того, что видела. Все страхи, все треволнения улетучились, глаза утопали в многоцветий и многообразии форм. То было настоящее празднество, триумф красоты, и красоту эту, невзирая на присущую ей пышность и изобильность, отличали завершенная строгость, простота и упорядоченность, сообщавшие творению рук человеческих свою, особую неповторимость. Может быть, как раз здесь и приютилась обитель ангелов, чье пение сегодня покорило Клариссу.

— Ведь купол это и есть небеса, правда? — спросила она.

Кастелли кивнул:

— Да, и небеса эти поддерживаются всеми четырьмя невероятно мощными опорами — видите их вон там и вон там? Они и есть непоколебимые столпы веры, на них зиждется весь божественный порядок. Веры, провозвещенной церковью и несомой ею в мир. Поэтому отовсюду, где свод опирается на колонны, на нас взирают лики творцов Священного Писания.

— Лица, заключенные в круг? — спросила Кларисса, которая понемногу стала постигать находившийся в огромной массе камня порядок.

— Марк, Лука, Матфей, Иоанн, — перечислил Франческо. — И у каждого свой знак — орел, лев…

— Но, — не дала ему договорить Кларисса, — где же мы, люди? Оторвав взгляд от купола, она взглянула вниз. Крохотные, точно муравьи, передвигались по полу собора прихожане и верующие, на такую высоту оттуда не доносилось ни звука.

— Как вы думаете, наверное, Всевышнему мы видимся такими же маленькими, как и нам эти люди внизу?

— А разве главное — мы, простые смертные? — ответил Кастелли вопросом на вопрос. — Разве милость Божья не важнее нас? Через Сына своего Он избавил нас от бремени первородного греха. И это, камень за камнем, навечно воплощено и запечатлено здесь.

Франческо произнес это таким серьезным тоном, что Клариссе стало жутковато.

— У нас в Англии столько самых различных конфессий, и каждая из них утверждает свое. Откуда… откуда исходит уверенность в том, что Бог освободил нас? Откуда нам вообще известно, что Он существует?

И тут же, напуганная тем, что высказала, Кларисса умолкла. Однако Кастелли, казалось, оставался невозмутим.

— Понимаю ваши сомнения, — ответил он, и глаза его на мгновение затуманила безграничная печаль, та самая, что пробуждала в Клариссе неумолимое желание заставить юношу улыбнуться. — Но разве сомнения наши не исчезают здесь? Разве это творение зодчего не есть свидетельство всемогущества и доброты Бога? Если люди, отмеченные печатью пороков, сквернословы и лгуны, прелюбодеи и даже убийцы, — если они способны сотворить красоту столь чистую и безупречную, запечатлеть это бессмертное величие — разве это не служит доказательством милости Божьей и Его любви? Единственным и неоспоримым доказательством Его существования и Его деяний?

— Вы правы, — прошептала в ответ Кларисса. — Творение сие — совершенство.

— Нет, — возразил Кастелли. В его голосе прозвучала знакомая ей мужественная нежность. — Оно не просто совершенство. Здесь сам Бог рукой Микеланджело повторил свое творение.

Увиденное ею и слова Франческо ошеломили и взбудоражили Клариссу, девушка долго стояла, не в силах вымолвить ни слова. Ее переполняло ощущение пронизавших это монументальное здание святости и величия. Как верно сказано — здесь у всего свое место, здесь все преисполнено смысла, ничто не случайно, каждый камень, каждый узор или лепнина создавались как часть единого замысла. И тем, что смогла постичь этот замысел, она обязана Франческо Кастелли. Каждое его слово будто рассеивало мрак неведения, скрывавший от ее взора тайны мироздания. Внезапно она увидела многое, чего прежде глаза ее не замечали. Здесь Кларисса походила на Олимпию, сначала по буквам, а потом и по словам постигавшую смысл целой фразы и воспринимавшую ее чуть ли не как откровение.

— До сих пор, — призналась Кларисса, — архитектура для меня ограничивалась постройкой крыши над головой. Теперь я понимаю: в ней все преисполнено значения. Как будто… — девушка подыскивала подходящие слова, — как будто архитектура — своего рода азбука.

Кастелли стремительно обернулся, и на долю секунды Клариссе показалось, что она видит озарившую его лицо улыбку. В груди девушки волной поднялось теплое чувство.

— Да, — проговорил он, — да, вы правы. Архитектура — азбука. Азбука великих. — На какое-то время взгляды их встретились, и Кларисса ощутила новый прилив тепла. Франческо, закашлявшись, поспешно отвернулся. — Пойдемте! Нам еще предстоит увидеть самое главное.

Он молча пошел вперед, Кларисса медленно побрела за ним. Почему он снова молчит? Говорил бы и говорил!.. Странно все это: такой замкнутый, немногословный, но стоило ему подняться с ней под купол, как этот человек преобразился. С каждым словом он обретал уверенность, мужественность, силу, его постоянная закрытость исчезала, уступая место чему-то иному и внушавшему ей симпатию.

— Вам, наверное, очень нравится Микеланджело? — спросила Кларисса Франческо, когда они вернулись к подножию опоры.

— Я пытаюсь учиться у него, — ответил Кастелли, — но делать из него кумира?.. Нет! Кумиры порабощают.

— Вот как? — поразилась Кларисса.

Вдруг ей страстно захотелось задать Франческо один вопрос, желание спросить было настолько сильным, что девушка не устояла.

— А вы, синьор Кастелли, успели создать что-то? Я имею в виду, не только херувима? Мне бы очень хотелось посмотреть.

Скульптор с нескрываемым изумлением уставился на Клариссу. У него был такой вид, будто она только что наградила его звонкой пощечиной.

— Нет! — отрезал он. — Я не архитектор, я — каменотес.

— А алтарь? — Кларисса показала на центр средокрестия, где на только что сооруженном фундаменте поднялась модель алтаря высотой в дом. — Весь город только и говорит об этом, да и я сама знаю, что вы над ним работаете.

— Алтарь — не мое детище, — ответил Франческо. — Его автор — синьор Бернини. Я всего лишь помогаю ему воплотить в жизнь свой проект. — И тут же своенравно добавил: — Вон та железная решетка у придела — моя.

— Как же так?! — Кларисса кипела от возмущения. — Они должны и вам позволить внести свой вклад!

— Нет, вклад будут вносить архитекторы Мадерна и Бернини.

— Чепуха! Это дело каждого, кто любит это место, а вы его любите больше, чем кто-либо. Нет-нет, — понимая, что он собрался возразить, девушка не дала Франческо и рта раскрыть, — не пытайтесь переубедить меня! Я только что видела, как светились ваши глаза. Папе впору устыдиться, что он оставил вас без работы. — И вдруг ее осенило. — Если вы не можете показать мне ничего из построенного по вашим проектам, то покажите хотя бы сами ваши проекты!

— С какой стати мне показывать их вам? Говорю же, я не архитектор.

— А как же тогда проект моих покоев? Башенки, спиралями поднимающиеся к небесам, украшения, создающие впечатление галерей и лоджий, где их нет и быть не может? Мне ничего подобного видеть не приходилось. — Кларисса подошла ближе к Кастелли. — У меня нет сомнений в том, что вы — архитектор, да вы сами это не хуже меня знаете. Прошу вас, — повторила она, — покажите ваши проекты! Мне на самом деле очень хочется взглянуть на них.

Кларисса смотрела молодому человеку прямо в глаза, но Франческо уставился в пол.

— Прошу вас!

Наконец он поднял взор; его лицо покрылось красными пятнами смущения.

— Ну ладно, — кивнул мастер.

Подойдя к своему рабочему столу, приставленному почти вплотную к алтарю, Франческо извлек из укромного места под столешницей бумажный свиток.

— Я еще никому это не показывал, — извиняющимся тоном сказал он, разворачивая перед Клариссой огромный лист. — И прошу вас верно понять меня: это всего лишь набросок, сделанный на досуге, чтобы не разучиться рисовать.

Кларисса, взглянув на эскиз, едва сдержала возглас радостного удивления. Перед ней раскинулся фасад собора Святого Петра. Но как же прекрасен был этот фасад! Кастелли не просто скопировал его, нет. Фасад представал здесь в совершенно новом обличье — из-за двух пристроенных по обе стороны четырехугольных башен-колоколен.

— Я так и знала, — восхищенно промолвила княгиня. — И вы еще пытаетесь утверждать, что вы не архитектор! Это действительно великолепно. Насколько же легким кажется здание с этими двумя башнями, они вносят в него гармонию. Но, — чуть испуганно добавила она, — как же вы можете прятать в столе такое произведение?! Или боитесь, что кто-нибудь его у вас стащит?

— Чего ради кто-то станет воровать мои проекты?

— Чего ради люди воруют друг у друга золото? — засмеялась Кларисса. — Вы думаете, вор спрашивает, знаменит ли владелец вещи, которую он вознамерился прикарманить? — Девушка покачала головой. — Вот что, синьор Кастелли, — уже другим, серьезным тоном обратилась к нему Кларисса. — Я горжусь тем, что знаю вас лично. И от всей души надеюсь дождаться дня, когда башни у фасада будут построены.

— В таком случае, княгиня, надеждам вашим не дано осуществиться. Эти башни никогда не будут построены.

— Можете утверждать что хотите, синьор Кастелли, мне лучше знать!

Кларисса положила лист на стол и тронула скульптора за руку. И снова эта боязливая улыбка на его лице, уже вторая за несколько минут, и снова это странное чувство в груди, тревожащее и вместе с тем приятное.

— Вы должны расстаться с вашим мастером, — заключила она, — и открыть собственную мастерскую!

— У меня уже есть собственная мастерская.

— Мастерская каменотеса — да. Но докажите папе с его кардиналами, что вы больше чем ремесленник! Вы — архитектор от Бога! В этом ваше призвание и предназначение. Лишь последовав ему, вы создадите то, что должны: церкви и здания по вашим проектам.

И, чтобы придать вес сказанному, Кларисса невольно сжала руку юноши. Внезапно все слова, которые она собралась сказать, исчезли; девушка была целиком во власти одного чувства — не отпускать эту руку, большую, сильную и в то же время такую гладкую и нежную… Наверное, приятно, когда такая рука гладит тебя.

Франческо снова улыбнулся.

— Мисс Уитенхэм! — прохрипел позади нее чей-то голос. — Боже мой, наконец-то я вас нашел!

— Уильям! — Кларисса испуганно выпустила руку Кастелли. — Как вы здесь оказались? Я думала, вы больны и лежите в постели!

Перед девушкой стоял ее наставник; огромный шарф укутывал его голову, так что снаружи оставался лишь покрасневший нос крючком, украшенный большущей каплей.

— А я и лежал в постели, — просипел он, смахнув каплю с носа. — Италия!!! — Тут он бросил взгляд на Кастелли. — Даже погоду, и ту иезуиты заказывают. Солнце на небе палит так, что до самых мозгов добирается, а человек подхватывает простуду легче, чем в самый промозглый туман. Вот, — Уильям подал Клариссе письмо, — только сегодня пришло. От ваших родителей. — Прикрыв глаза, он испустил тяжкий вздох. — Из Англии, доброй старой Англии.

14

Уитенхэм-Мэнор,

апреля 29-го числа 1625 года.

Дорогая Кларисса!

Приветствую тебя именем Отца, и Сына, и Святого Духа!

С горечью и болью сообщаю тебе, дитя мое, о кончине нашего дорогого короля Якова. Да смилуется Господь над душой его, призвав в царствие небесное.

Как ни горька для меня боль невосполнимой утраты, считаю долгом своим, осушив от печали очи, устремить взор в грядущее. Тебе известно, как разгневал Якова твой отъезд в Рим, преднамеренный и озорной? Однако нынче твоему возвращению преград более не имеется. Дядя Грэхем, которому в новом кабинете предложена должность, уверил меня в этом. Ты с радостью будешь принята при дворе короля Карла — заходила неоднократно речь и о том, что ты после свадьбы станешь придворной дамой при королеве Генриетте.

Стало быть, не медли и возвращайся к родному очагу! Твой будущий супруг лорд Маккинни, этот почтенный человек, ждет не дождется твоего прибытия, чтобы заключить тебя в объятия. С тем чтобы ты не испытывала недостатка в наличных средствах в пути, я поместил нужную сумму в одном из итальянских банков Лондона. По предъявлении приложенного к письму аккредитива тебе в любом крупном городе, не чиня препятствий, выдадут затребованную тобой сумму.

Торопись, дитя мое, и выезжай еще до наступления зимы! Да благословит тебя Господь на благополучное возвращение.

Твой любящий отец,

лорд Уитенхэм, граф Брекенхэмширский.

Когда Кларисса дочитывала письмо, у нее тряслись от волнения руки, да так, что буквы расплывались перед глазами, как чернила на мокрой бумаге.

— Теперь мне и правда не суждено будет увидеть ваши башни, — подняв глаза, тихо заключила девушка.

Но Кастелли уже не было.

— Просто взял да ушел, не сказав ни слова, — фыркнул Уильям. — Даже не соизволил попрощаться. Ну и нравы здесь, в Италии!

Впрочем, как ни тщился наставник Клариссы выглядеть недовольным, получалось это плохо. Предстоящий отъезд на родину переполнял Уильяма радостью, так что он забыл и о погоде по заказу иезуитов, и о своей хвори. Глава последняя его труда, озаглавленного «Путешествие по Италии, с описанием и учетом всех многочисленных искусительных и манящих соблазнов и обольщений, каковые в этой стране встречаются», обретала наконец зримые очертания. Бессмертная слава была ему обеспечена!

Не успели они усесться в экипаж, который должен был доставить их от собора Святого Петра на пьяцца Навона, как Уильям завел речь о приготовлениях к отъезду, сравнивая всевозможные маршруты следования в Англию. Кларисса же силилась сдержать подступившие слезы.

— На тебе лица нет, — испуганно отметила донна Олимпия, как только они прибыли в палаццо Памфили. С озабоченным видом Олимпия отдала няне малыша Камильо, которого держала на руках. — Ты, случайно, не заболела?

Прикрыв двери гостиной, она обняла Клариссу. Стоило донне Олимпии прикоснуться к ней, как Кларисса разрыдалась.

— Я должна возвращаться в Англию! — объявила она сквозь слезы, показывая письмо отца.

Девушка стала сдавленным голосом переводить на итальянский отцовские строки. Олимпия, пытаясь успокоить Клариссу, гладила ее по волосам.

— Ты же знала, что в один прекрасный день тебе придется уехать отсюда.

— Да, конечно. Но сейчас… сейчас… все так… внезапно.

— Однако это не повод, чтобы так расстраиваться! Тебе разрешили вернуться в Англию. В Лондоне готовы даже принять тебя в придворные дамы. Любая, окажись она на твоем месте, была бы безмерно счастлива. А перед этим состоится твоя свадьба!

— Я не хочу за этого человека! — вдруг выпалила Кларисса. — Я… я совсем его не знаю! Как я могу выйти за него замуж?

— Не говори глупостей, дитя мое. Родители подобрали тебе жениха, и ты им за это должна быть благодарна. Поверь мне, тебя ждет счастье, большое счастье. Замужество — природное предназначение женщины.

— Ах, Олимпия! — всхлипывала Кларисса. — Я боюсь. Жить с этим человеком, остаться с ним один на один!.. Да я в глаза его не видела. Знаю только, что он лорд, и что стар как мир — ему уже больше тридцати, — и что живет он на каких-то там шотландских болотах.

Уткнувшись лицом в грудь кузины, Кларисса дала волю слезам. Поглаживая девушку по спине, Олимпия стала нашептывать ей что-то по-итальянски. Нежные, будто шелк, мелодичные слова скоро успокоили Клариссу. Вынув из рукава платочек, она вытерла глаза.

— А что ты сегодня делала в соборе?

— Я… я осматривала купол, с галереи…

— Ты была на галерее? А как ты туда попала? Ведь для этого нужен ключ.

Взяв кузину за подбородок, Олимпия посмотрела ей прямо в глаза:

— Кто тебя провел под купол?

Кларисса медлила с ответом. Почему же так трудно выговорить это имя?

— Ты должна мне сказать, дитя мое.

— Синьор… синьор Кастелли…

— Кастелли? Тот каменотес? — поразилась Олимпия.

Кларисса судорожно сглотнула.

— Да, синьор Кастелли, — повторила она, теперь уже уверенным тоном и вполне отчетливо. — И никакой он не каменотес, а архитектор. Он показал мне купол. И купол, и алтарь, и потолочную роспись — все! — вдруг стала перечислять Кларисса. — И фонарь, и четырех евангелистов с их символами — он все мне объяснил, так чудесно объяснил, мне никто до него ничего так не объяснял. Он такой умный, образованный и при этом очень скромный, до боязливости. Но потом все равно мне улыбнулся, даже два раза улыбнулся…

Так же внезапно, как и разговорилась, девушка умолкла. Кларисса вдруг показалась себе несдержанной, глупой девчонкой. Олимпия кивнула.

— Помнишь, когда ты только приехала, я пообещала тебе, что буду твоей старшей подругой, как была подругой твоей матери? Помнишь?

— Да, Олимпия.

— Я хочу сейчас спросить тебя кое о чем. Обещай, что будешь отвечать на мои вопросы честно, без утайки. Обещаешь?

Когда Кларисса кивком подтвердила согласие, донна Олимпия взяла девушку за руку.

— Ты всегда рада видеть синьора Кастелли?

— Больше, чем кого-либо другого, — тихо произнесла Кларисса в ответ. — Мне хотелось бы видеть его каждый день.

— Бывает иногда, что, перед тем как заснуть, ты думаешь о нем?

— И сразу же, как проснусь, тоже.

— А когда он перед тобой, что ты чувствуешь? Странное покалывание в затылке? Или мурашки по спине?

Кларисса покачала головой.

— Сердце начинает биться сильнее? Во рту пересыхает? И в желудке бог знает что творится? Колени подгибаются?

— Нет-нет, — ответила Кларисса. — Ничего такого я не испытываю.

Олимпия удивленно подняла брови:

— Что же в таком случае ты испытываешь?

— Это немножко другое — приятное чувство теплоты. И… мне становится так спокойно на душе, такое умиротворение охватывает меня всякий раз, как я увижу его или он заговорит со мной. Тогда я забываю обо всем, и мне становится хорошо, только хочется, чтобы это не кончалось никогда.

Олимпия снова кивнула, и на сей раз лицо ее посерьезнело.

— Тогда все гораздо хуже, чем я могла предположить. — Кузина обняла девушку за плечи. — Бедное, неразумное дитя…

— Почему ты так говоришь, Олимпия? Ты меня пугаешь. — Кларисса высвободилась из ее объятий. — Ты говоришь, будто лекарь с тяжелобольной.

— А ты и есть тяжелобольная. Ты больна самой страшной из болезней, какие только могут свалиться на женщину.

— И что же это за болезнь? Я ничего такого не чувствую, разве что… разве что…

Девушка стала подыскивать подходящее слово, но не нашла.

— Разве что ты в него влюблена! — подытожила Олимпия. — И это все, что ты хочешь мне сказать?

Хотела ли она сказать что-то еще? Кларисса была в таком смятении, что и понять не могла. Возможно, хотела, а может, и нет. Но даже если так: разве любовь — что-то дурное? Это что же — болезнь такая? Кларисса любила Бога, все ее за это хвалили, она любила своих родителей, донну Олимпию она тоже любила, что же в том плохого? И отчего полюбить мужчину — плохо? Неужто любовь эта отличается от любви к Богу или к родителям?

— Олимпия, — со страхом спросила у своей кузины Кларисса, — а что мне теперь делать?

— Сама знаешь, — уклонилась от ответа Олимпия.

— Я? Я знаю?

— Ты должна прислушаться к тому, что велит рассудок, но не твое сердце, Кларисса! Прежде всего рассудок.

Кларисса посмотрела на озабоченное лицо донны Олимпии, и вдруг ей вспомнилась сцена: Олимпия и монсеньор Памфили, погруженная в предрассветную мглу часовня палаццо, их объятия на скамье подле исповедальни… Так вот какова тайна мужчины и женщины?

Кларисса, закрыв глаза, глубоко вздохнула.

— Да, — сказала она после паузы. — Ты права. Мы уедем сразу же, как только Уильям поправится.

15

Карло Мадерна, великий зодчий собора Святого Петра, вынужденный в последние годы передвигаться на носилках, почил вечным сном в один из мрачных январских дней. Так завершился его более чем четвертьвековой период пребывания главным архитектором крупнейшего и самого известного христианского храма мира. Царивший в Риме холод дал возможность не спешить с похоронами. Бренные останки маэстро были преданы земле лишь на седьмой день после смерти — на кладбище Сан-Джованни-деи-Фьорентини неподалеку от цепного моста на правом берегу Тибра.

Генерал Барберини, болезненный брат папы, возглавлял похоронную процессию, что медленно следовала за катафалком, запряженным четырьмя вороными. Траурный перезвон разносился в воздухе. Под набрякшими от дождя знаменами своих цехов медленно тянулись каменотесы, каменщики и плотники, ваятели и архитекторы. Престарелый, согбенный под тяжестью прожитых лет шел, опершись на руку младшего сына, Луиджи, Пьетро Бернини. Шел Франческо Кастелли, ученик и помощник Мадерны, в последние годы часто замещавший своего учителя на строительных площадках; за ним следовали молодой и честолюбивый Пьетро да Кортона, умевший обходиться с кистью ничуть не хуже, чем с долотом; Алессандро Альгарди, об изваянных им на фасаде Сан-Сильвестро-аль-Квиринале фигурах сейчас говорили все. Плечом к плечу с Алессандро шагал Мартино Лонги, завершивший начатый десять лет назад его отцом проект в Санти-Аброджио-э-Карло, за ними — Франсуа Дюкюни, фламандец, запечатлевший своей кистью лик не одного святого.

В последний путь отправлялся выдающийся зодчий, одним из первых отважившийся увековечить триединого Бога в мраморе и камне, в динамике пышных форм которых отчетливо проглядывала физическая сила сотворившего их мастера, работавшего еще с Джакомо-делла-Порта, последним из учеников великого Микеланджело.

Среди тех, кто пришел отдать дань Мадерне, отсутствовал лишь один человек: Джованни Лоренцо Бернини. Он прибыл, когда гроб уже опустили в могилу. Не заговаривая ни с отцом, ни с братом, Бернини поспешил прямо к Франческо, стоявшему в одиночестве у разверстой могилы. Молодой скульптор застыл, сложив руки в молитвенном жесте.

— Побереги слезы, тем более что особого повода для скорби нет. Скорее уж наоборот, — с места в карьер начал Бернини. — Я сейчас прямо от папы. Урбан назначил меня главным архитектором собора — пожизненно! Денег прорва! Я имею право включать в счет даже дорогу на стройку.

— Ты что, не можешь подождать, пока гроб будет зарыт? — не поворачиваясь, мрачно спросил Франческо.

— Ну-ну, не будь святошей! Мое назначение и для тебя не пустой звук. Ты хоть понимаешь, что это означает? Нет? Так вот, у нас всегда будет на хлеб с маслом, отныне и до конца дней. — Бернини кивнул на могилу: — А отчего отправился на тот свет этот старый хрыч?

— Да помолчи же ты наконец! — прошипел Франческо. — Или я тебя сейчас прикончу!

— Вот с этим, пожалуйста, повремени! Или у тебя совесть нечиста? Уж не из-за того ли, что ты в последнее время много внимания уделял моей стройке?

Франческо не удостоил его ответом. Лоренцо покосился на помощника. Что это у него на лице? Капли дождя, или он и правда плачет?

— Ну какой же ты потешный! — заговорил Лоренцо, взяв Франческо за локоть. — Мы с тобой обеспечены на вечные времена. Представь, я унаследовал от Мадерны не только собор, но и палаццо Барберини. А ты мой assistente — и на этих двух стройках, и на всех остальных, включая и те, на которых нам еще только предстоит работать. Обещаю тебе.

Наконец Франческо повернулся к нему. Глубокая складка на переносице не сулила ничего хорошего.

— Не выйдет, — объявил он. — Подыщи себе кого-нибудь другого.

— То есть? Ты что, обиделся на меня?

— Нет. Просто хочу открыть свою мастерскую — как архитектор.

— Что ты хочешь открыть? Мастерскую? Интересно, а на что ты будешь жить?

— Выполню пару заказов, завещанных мне Мадерной. Тех, что он передал мне, уже будучи при смерти.

— Сейчас разревусь от умиления! — в бешенстве воскликнул Лоренцо. — А обо мне ты подумал? Как завершить начатое без тебя? Алтарь, палаццо, новые башни Пантеона, которые предстоит выстроить из-за того, что Мадерна надумал взять бронзу из стропильных ферм? Не говоря уже о бюсте короля Англии, который мне навязал Урбан!

— Ничего, как-нибудь выкрутишься. Ты всегда доводил до конца начатое. К тому же ты не один — у тебя есть отец и брат.

— Неблагодарный! Кто обеспечивал тебе заказы для твоих каменотесов, для Пантеона и для собора? Я! Я! Я! Да без меня вы бы все подохли с голоду! Господи, что я здесь делаю? — вдруг опомнился Бернини, хлопнув себя по лбу. — Может, и я уже спятил? Нет, я даже обсуждать это не желаю. Ты — мой лучший друг.

Лоренцо снял шляпу, преклонил колено перед могилой и, перекрестившись, стал бормотать слова молитвы по усопшему. Тысячу раз повторенные слова пролились бальзамом на его душу. Он шептал их на кладбище, наверное, уже в десятый раз, после чего поднялся, взялся за воткнутую в кучу земли лопату и бросил на гроб. Затем оба снова стали на колени и, безмолвно поклонившись, в последний раз простились с усопшим.

— Конечно, он был великим архитектором, — задумчиво произнес Лоренцо, глядя на присыпанные землей цветы на крышке гроба. — Поверь, я бы пришел раньше, но, знаешь, не переношу я похорон. Как представлю себе, что однажды и меня запихнут вот в такой же деревянный ящик, зароют, а потом меня будут жрать черви… — Тряхнув головой, будто пытаясь избавиться от жутковатых мыслей, Лоренцо взглянул на Франческо. — Теперь скажи честно, почему ты не хочешь больше работать со мной? Тебя что, заставляют горбатиться без передышки? Может, я плачу тебе мало?

Казалось, Франческо не слышит своего работодателя. С непокрытой головой, с намокшими от дождя волосами он продолжал стоять над могилой Мадерны, устремив взор куда-то вдаль, словно пытаясь разглядеть что-то среди серых туч. Бернини подумалось, что Франческо — самый чудной из всех, кого ему доводилось встречать. Насколько же разными они были: Кастелли — никогда не улыбавшийся, своенравный упрямец, вечно углубленный в себя, временами даже казавшийся каким-то омертвевшим, зачерствелым, и в то же время гордый и вспыльчивый. Несмотря ни на что, Лоренцо любил его, любил даже больше, чем родных братьев, — Франческо был единственным, кто мог возразить Бернини. А почему? Может быть, потому, что Кастелли обладал качествами, отсутствовавшими у Лоренцо? Нет, дело здесь было не только в знании техники, скрупулезности, аккуратности и усердии. В их отношениях присутствовало нечто потустороннее, ниспосланное обеим свыше. Так близнецы обречены быть вдвоем на все времена.

— Есть одна женщина, — будто про себя произнес Франческо, — которую я ждал с тех пор, как ощутил себя мужчиной. И вот теперь встретил. Но она презирает меня за то, что я — каменотес. Избегает встреч со мной.

— Ах вот в чем дело! — присвистнул Лоренцо. — Это я по крайней мере еще могу понять. — И тут же очень осторожно и деликатно стал допытываться: — И ты думаешь, что она вмиг зауважает тебя, стоит тебе только доделать то, что не успел Мадерна? Стеночку пристроить? С домовым грибком расправиться? Дорогой мой, женщины обожают героев, а не мелких ремесленников. Тех, перед кем можно преклоняться.

Лоренцо ожидал, что его слова озадачат Франческо, но этого не произошло.

— Вот что, пойдем-ка! — нетерпеливо воскликнул Бернини. — Здесь, над могилой твоего учителя, мы заключим с тобой пакт! Мы должны объединиться! Чтобы возводить еще невиданные в мире церкви и дворцы!

— Пойми, Лоренцо, я очень ценю твое предложение, но…

— Никаких «но»!

— Нет-нет, — настаивал Франческо. — Я должен работать один.

— Ерунда! Ты считаешь, что наша встреча — случайность? Нет, она… воля Божья! — с жаром воскликнул Лоренцо. — Богу угодно, чтобы мы с тобой творили сообща. Каждый из нас — ноль без палочки. Вместе же мы можем создать по-настоящему великое! И алтарь — только начало. Да мы этот проклятый собор заново отстроим — его фасад, площадь перед ним.

— Оставь Бога в покое, Лоренцо! Если ты в кого и веришь, так только в папу. И он назначил ведущим архитектором собора тебя. Не меня.

— Вспомни о колокольнях для собора Святого Петра! Великолепный проект! И он имеет шансы стать реальностью.

Схватив Франческо за плечи, Лоренцо тряхнул его.

— Ты что же, готов отказаться от своих колоколен ради того, чтобы строить общественные нужники?! И похваляться тем, что, мол, ты сам себе хозяин? — Бернини протянул Кастелли руку. — Давай, не будь глупцом! Принимай предложение!

Франческо медлил. На небе вдруг прояснились тучи, выглянуло солнце, и над кладбищем во всем многоцветий протянулась огромная радуга.

— Видишь? — Лоренцо захохотал как безумный. — Да это знак! Знак нам с тобой! Чего ты ждешь? Согласись хотя бы ради той, которую ждал всю жизнь!

Но Франческо продолжал пребывать в нерешительности.

— Обещаешь мне, что колокольни на самом деле будут построены? — спросил он.

— Конечно, будут! Если хочешь, можешь хоть весь их фасад залепить своими чокнутыми херувимами.

— И ты никогда не станешь выдавать мои проекты за свои?

— Никогда, слово даю! И пусть Мадерна будет мне свидетелем.

Тут наконец Франческо протянул ему руку:

— Тогда с Божьей помощью… попробуем.

— Ну вот! — возопил Лоренцо. — Бог ты мой, как я рад! И чтобы ты знал, что мои намерения вполне серьезны: я уже обговорил все с папой. Урбан готов за твою работу над алтарем выплачивать тебе ежемесячно двадцать пять скудо. Почти на целых десять скудо больше, чем мне — ведущему архитектору!

Прижав к себе Франческо, Бернини расцеловал его в обе щеки.

— Мы с тобой горы свернем! Возведем новый Рим, Врата Рая! Сам Микеланджело покажется пигмеем по сравнению с нами!

16

Портпледы и сумки для платьев были упакованы в огромный деревянный сундук, туда же положили дюжину серебряных вилок — подарок донны Олимпии к свадьбе Клариссы. В Англию решили отправиться экипажем, а не верхом на лошадях — через Милан, мимо озера Маджоре, через Симплонский перевал, оттуда на Лион, затем на север Франции к побережью Ла-Манша, оставив в стороне Фландрию и Германию, где никак не утихали религиозные войны.

Вопреки намерению Клариссе все же пришлось провести зиму в Риме. И причиной тому стал, как ни странно, Уильям, который спал и видел, как возвратится в Англию. Его продиктованный нетерпением визит в собор обернулся воспалением легких, так что к началу зимы ни о какой поездке через Альпы и говорить не приходилось.

Монахи-капуцины в черных сутанах ставили Уильяму клистиры, делали кровопускание, усеивали его хилое тело банками и пиявками… все напрасно — англичанин хирел на глазах и не сомневался, что искусство римских эскулапов вот-вот отправит его к праотцам. Вероятно, именно так бы и случилось, если бы он в один прекрасный день, собрав в кулак еще остававшиеся силы, после кубка забористо приперченного бренди, по неосторожности прописанного ему одним профессором медицины в качестве «укрепляющего средства», не двинул бы по черепу упомянутому профессору своим произведением — переплетенным в кожу фолиантом о странствиях по Италии. Сей эпизод навсегда отпугнул от постели больного и беднягу профессора, и коллег оного.

А Кларисса? Несчастная Кларисса! Она вняла зову рассудка, но не сердца и больше не виделась с Франческо Кастелли, за всю зиму ни единого раза. Трижды в день она обращалась с благодарственной молитвой к Богу — утром, в полдень и вечером. Когда же мастер являлся в палаццо Памфили спасать здание от домового грибка, девушка в сопровождении кузины или Уильяма покидала свое римское пристанище. Благодаря этому она увидела Сикстинскую капеллу и «Страшный суд» Микеланджело, папский дворец, по святости превосходивший даже собор Святого Петра, собрание древностей Ватикана, Большой цирк и Kолизей. Она постояла у колонны, возле которой, по преданию, Брут заколол Цезаря, прошлась по тому самому мосту, где некогда римский солдат в одиночку сдерживал целую армию неприятеля, на коленях одолела Святую лестницу, по ступеням которой восходил к дворцу Понтия Пилата в Иерусалиме Иисус Христос после того, как был приговорен к смертной казни. На экипаже Кларисса объехала все семь римских холмов, откуда открывались изумительные виды на город, — девушка осмотрела и могла назвать все архитектурные памятники Рима.

Но вот радовали ее по-настоящему эти вылазки? Нет, конечно. Красоты и достопримечательности волновали девушку ничуть не больше, чем вечно кислая физиономия князя Памфили, с которой тот встречал ее по возвращении в палаццо. Каждая церковь, каждый дворец напоминали девушке о Кастелли. Кларисса готова была отдать все за то, чтобы он сопровождал ее в этих экскурсиях по городу. Слушать его объяснения, постигать скрытый смысл и упорядоченность в кажущейся неразберихе римских улиц, переулков и площадей… Как же ей недоставало Франческо! Ласкового, мелодичного говора, восхищения в глазах. Его благоговения, его серьезности, его гордости. И больше всего — его улыбки…

В те дни Кларисса возвращалась домой, лишь окончательно убедившись, что мастер Кастелли успел покинуть палаццо, хотя в душе страстно желала встречи с ним. Он был так близок ей и так далек — сможет ли она когда-нибудь вновь ощутить себя счастливой? Поскольку Олимпии, к тому времени уже освоившей науку чтения и письма, более занятий не требовалось, Кларисса коротала долгие зимние вечера за переписыванием набело путевых заметок Уильяма. Это позволяло хоть немного отвлечься от мучительных раздумий и вопросов, нередко доводивших ее до слез, и к концу зимы, за которую, как ей казалось, она на все времена разучилась смеяться, Кларисса уже с явным облегчением воспринимала близящийся день отъезда из Рима, еще совсем недавно города ее надежд.

И вот в ближайший понедельник этот отъезд должен был состояться. Но до того Клариссу ждала еще одна миссия. По инициативе кузины ей предстояло от имени королевской семьи принять участие в чествовании британским посланником одного скульптора, о котором рассказывали, что он, еще будучи ребенком, покорил Рим своими работами. Клариссе все уши прожужжали о нем, ей приходилось видеть и кое-что из его работ, однако представлены они друг другу не были. Если прислушаться к доброхотам прославленного скульптора, можно было подумать, что никто, кроме него, в Риме не может претендовать на статус истинного художника.

— Есть такая поговорка: «Где сытнее, там и искусство», — вздохнул лорд Генри Уоттон в зале приемов римского дворца английских королей, — но коли вы желаете знать, что я по этому поводу думаю, то скорее как раз наоборот. Шесть тысяч скуди! И такое сокровище вручают скульптору!

Лорд раскрыл перед Клариссой шкатулку, и девушка невольно ахнула. На устланном черным бархатом дне сверкнул смарагд величиной с крупный лесной орех.

— А вот и наш виновник торжества! — отметил английский посланник.

Головы присутствующих повернулись в сторону вошедшего. Через распахнутые двери, у которых застыли лакеи, в зал вошел молодой мужчина с гордо вскинутой головой, со шляпой в руке и развевающимися от стремительной ходьбы волосами. В сопровождении свиты, достойной любого правителя, он направился прямо к ним. Разговоры в зале смолкли, отчетливо звучали возгласы восхищения. Казалось, даже выставленные здесь по случаю торжества мраморные фигуры, и те замерли перед маэстро в почтительном поклоне. Кларисса поймала себя на мысли, что именно таким и представляла себе человека по фамилии Бернини.

— Склоняю голову перед величием английской нации. Перед ее могуществом и ее красотой.

Сначала приветствия скульптора удостоился лорд Уоттон, затем Бернини с лукавой улыбкой, подчеркиваемой его усиками, повернулся к стоявшей чуть поодаль Клариссе. Какое высокомерие! Самомнение сквозило даже в его поклоне. И это при том, что он ни на вершок не был выше ее, хотя на французский манер надел к своим штанам до колен и чулкам туфли с пряжками на высоких каблуках. Ничего подобного на мужчинах Клариссе видеть до сих пор не доводилось. Вдруг она ощутила непреодолимое желание как можно скорее покончить с этой церемонией.

— Позвольте мне от имени моей королевы выразить вам благодарность за созданный вами бюст ее супруга, короля Карла I. Поражает полнота сходства его величества с тем, как он изображен на портретах господина Ван Дейка.

— Прошу вас передать его величеству мои извинения за темные пятнышки на лбу бюста — это произошло вследствие особой структуры мрамора. Однако могу вас заверить, что они исчезнут, стоит его величеству перейти в католичество.

Что за бестактное пожелание! Кларисса решила воздержаться от дальнейших похвал в адрес маэстро и в завершение своего краткого монолога привела слова самого Карла I:

— «И пусть камень сей украсит руку, создававшую это произведение!»

— Камень этот цвета ваших глаз, княгиня, — ответил Бернини. — И он куда лучше подошел бы вам, чем мне! Но боюсь, что не смогу отказаться от такого подношения из-за опасений разобидеть его величество.

Проворным жестом карманника Бернини схватил шкатулку со смарагдом, и она тотчас же скрылась в полах его расшитого золотом сюртука. По знаку лорда Генри Уоттона расположившийся на подиуме неподалеку от входа оркестр заиграл, и гости стали выстраиваться для танца. Кларисса уже обреченно подняла руку, собираясь протянуть ее Бернини, однако скульптор, к ее удивлению, тут же пригласил на танец… нет, не ее, а донну Олимпию.

— Что за манеры! — вырвалось у Клариссы.

— К сожалению, не могу отомстить за них, — со вздохом высказался Уоттон. — Как танцор я плох настолько, что уже сама попытка пригласить вас — преступление. А сейчас прошу великодушно простить — гости.

Возмущенная и растерянная, Кларисса рассеянно потянулась за бокалом вина, предложенным лакеем. Сделав глоток, девушка заметила, что руки у нее предательски трясутся. Глядя поверх бокала, Кларисса наблюдала за тем, как Бернини в паре с ее кузиной ведет сарабанду. Что ее так взволновало? Что этот спесивый итальянец попытался высмеять ее короля? Или что не пригласил ее танцевать? Но разве можно это считать оскорблением? Напротив, она без памяти рада, что сей павлин пригласил не ее. Как он семенит ножками в своих туфлях на высоких каблуках! Манерный, будто дама. И в танце обмахивается веером, беспрерывно что-то нашептывая Олимпии! Хотя из такта все же ни разу не выбился. Да, так танцевать дано лишь итальянцам. Господи, и что они только там обсуждают?

Внезапно их взгляды встретились, но прежде чем Бернини успел кивнуть Клариссе, та демонстративно повернулась к нему спиной.

На нее полным ожидания взором смотрели огромные глаза: мраморная статуя женщины. Чуть наморщив лоб, она полураскрыла полные губы, будто в этот момент ей привиделось нечто любопытное. Выражение лица статуи и волновало, и притягивало. И хотя женщина внешне ничуть не походила на Клариссу, девушке вдруг необъяснимым образом стало казаться, что она видит свое отражение в зеркале.

— Вас заинтересовала моя работа?

Кларисса так резко повернулась, что выплеснулось вино из бокала. Это вызвало улыбку Бернини.

— Для меня было бы большой честью, — произнес он, — видеть вас у себя в мастерской.

— Я послезавтра отъезжаю — навсегда.

— Тогда у вас еще целый день в запасе — вы вполне можете успеть.

— Уверена, что не смогу.

Только сейчас Кларисса заметила, что мраморный бюст залит вином. По каменному лицу расползались красные потеки.

— О, что я наделала! — виновато воскликнула девушка. — Я готова возместить причиненный ущерб. Назовите сумму!

— Ущерб? — воскликнул Бернини. — Ей богу, мне стыдно! Именно сейчас этот бюст достиг совершенства! Вы только взгляните, как восхитительно покраснела красавица! Будто ее застигли за прегрешением. Будьте уверены, я бы никогда не додумался подкрасить ее.

И снова эта улыбка. Он что, потешается над ней? Сердце Клариссы почему-то застучало, а во рту пересохло. Что все это означает?.. Поднеся к губам бокал, она залпом опорожнила его.

— Так вы не придете ко мне в мастерскую? — не отставал Бернини, помахивая веером.

Кларисса твердо решила сменить тему:

— Все выставленные здесь скульптуры — ваши?

— Вы имеете в виду этот дворец или же Рим?

Она пропустила мимо ушей очередное свидетельство бахвальства Бернини и, призвав на помощь все свою светскую надменность, отчужденным тоном сказала:

— Представляю себе, скольких сил стоит высечь из камня подобное.

— Сил? Ровным счетом никаких! — рассмеялся Лоренцо. — Все уже и так на месте! Что бы от тебя ни потребовалось высечь, благословляющего паству кардинала или купающуюся женщину, они уже и так заключены в мраморе.

— То есть?

— То есть предстоит лишь избавиться от лишнего камня.

Кларисса против воли рассмеялась. Может, все дело в вине, не следовало его пить столько, и вдобавок залпом. Не отрывая взора от Бернини, девушка поставила бокал. Как же бесцеремонно он ее разглядывает! Впрочем, сейчас это почему-то не вызывало и тени смущения.

— А вон тот херувим? — Кларисса указала на бюст зашедшегося отчаянным криком человека. — Он тоже прятался от вас в мраморе?

— Херувим? — удивился Бернини. — С чего вы взяли, что это херувим? Херувимы — счастливейшие создания на свете. Они только и знают, что ликуют да хохочут.

— Мне казалось, близость Бога доставляет им страдания. Оттого что сами они несовершенны.

— Вздор! Нет-нет, в этом бюсте запечатлена проклятая душа, оказавшаяся в аду. Ну и пусть себе жарится там! Но покажите мне то, что вам понравилось больше всего.

Кларисса огляделась. Уж конечно, не этот бесстыдник Приап у окна! И не вскармливающая ребенка мраморная козлица. Может быть, Давид вон там, в конце зала? Нет-нет, и не он. Уж очень его физиономия напоминает того, кто его изваял.

— Что это за пара вон там, дальше?

— Вы имеете в виду Аполлона и Дафну? Готов снять перед вами шляпу! У вас неплохой вкус!

Захлопнув веер, Лоренцо спрятал его в складках сюртука и, подав Клариссе руку, провел девушку в соседний зал. Она сначала видела лишь спину Аполлона и развевавшиеся волосы и превращавшиеся в лавровые ветви руки Дафны.

— Я специально велел расположить их так, чтобы пара предстала взору зрителя не сразу, а постепенно.

Лишь выйдя на середину зала, Кларисса смогла рассмотреть лица обеих мраморных фигур. Казалось, они вот-вот сорвутся с места и умчатся в раскинувшийся за окнами дворца сад. На постаменте были высечены строки стихов.

Любящий, кто пытается поймать былую красоту,

обречен вкусить горький плод —

ему достанутся лишь засохшие листья.

— Что сие означает? — полюбопытствовала Кларисса.

— Сочинено папой Урбаном, — усмехнулся Бернини. — Чтобы не отпугнуть благочестивую публику. По словам одного из кардиналов, он ни за что не поставил бы нечто подобное у себя в доме — из боязни, что такая красавица, да еще нагая, определенно лишит его покоя.

Скульптор снова ухмыльнулся! Что за бесцеремонность! Если он рассчитывает таким образом запугать ее, то глубоко заблуждается!

— А могла я уже видеть где-нибудь лицо Аполлона? — спросила Кларисса. — Уж очень оно напоминает того, что стоит в ватиканском дворце Бельведер.

— Конечно же, это он и есть! — воскликнул явно польщенный Бернини. — Я скопировал его! К чему пытаться улучшать совершенное? А вы не замечаете различий между ними? Если в Бельведере лицо Аполлона дышит покоем и безмятежностью, то здесь мы видим лицо обессиленного погоней за любимой! И обратите внимание, как он изумлен! Изумляться есть чему — нимфа, погоня за которой вытянула из несчастного все силы, вдруг у него на глазах превращается в лавровое дерево, чтобы не достаться ему. Бедняга Аполлон! Женщины иногда так бессердечны!

— Какая странная история, — заключила Кларисса. — И это тоже скрывал мрамор?

— Да, поначалу, — кивнул мастер, и глаза его восторженно заблестели. — А идея в том, чтобы запечатлеть то краткое мгновение, когда решается все: что одержит верх — их добродетель или же их страсть. Если у меня есть идея, то я просто беру в руки долото, и лишний камень отлетает. Иногда его бывает ужасно много, но я лишен права на неверный удар. Да, идея, — повторил Лоренцо, — внезапное озарение, именно оно и есть ключ ко всему!

Показывая Клариссе скульптуру за скульптурой, Бернини пояснял, почему та или иная женщина изображена именно так, а не иначе и какая идея его вдохновляла при создании данной работы. Незаметно мысли Клариссы переключились на Франческо Кастелли и на то, как он рассказывал о своей работе. Какие же они все-таки разные! Оба художники, люди искусства, но живут в разных мирах. Кастелли воплотил волю Божью в куполе собора Святого Петра, переведя ее на язык архитектуры, такой же серьезный и возвышенный, как и сама небесная вечность. А здесь, в скульптурах, принадлежавших резцу Бернини, ключом било вполне земное жизнелюбие и стремление человека к счастью, все в них казалось простым, легким, доступным и беззаботным, будто искусство — великая игра, и ничего более.

— Искусство, — сказал Лоренцо Бернини, словно угадав мысли Клариссы, — вымысел, позволяющий нам вернее оценить действительность. Оно — единственная серьезная вещь на этом свете. Вот потому-то искусство не должно изъясняться на серьезном языке.

И снова Кларисса, не выдержав, рассмеялась. Только теперь девушка поняла, что смеется, наверное, впервые за последние месяцы. В чем же дело? Она уже готова была сожалеть о предстоящем отъезде из Рима. Может, именно потому у нее душа не на месте?

Они вернулись к женскому бюсту, с которого и начинали осмотр произведений Бернини. Кларисса достала из рукава платочек, собираясь отереть залитое вином мраморное лицо.

Встретившись взглядом с изваянной женщиной, она невольно содрогнулась.

— Что это с вами? Вы застыли, прямо как Дафна перед Аполлоном!

Только сейчас Кларисса поняла, отчего это лицо так смутило ее. В глазах женщины она прочла тот же непокой, который переживала сама, ту же неизъяснимую и неотступную жажду, настоятельную потребность абстрактного действия, не направленного никуда и одновременно направленного на все сразу. Именно оно отпечатлелось на лице из белого отполированного мрамора. Насколько же глубоко сумел проникнуть в женскую душу творец скульптуры!.. Клариссу обуревало желание задать Бернини вопрос, и она, сознавая, что этого не следует делать, все же спросила:

— Кто служил прототипом этой скульптуры?

— Жена одного моего помощника. А почему вы спросили? Кларисса не ответила. Она была взволнована настолько, что не могла говорить. Ей вдруг страстно захотелось оказаться на месте той, с которой ваяли этот мраморный бюст, но желание это тут же сменилось страхом.

Не говоря ни слова, Кларисса повернулась и оставила маэстро в одиночестве.

Когда она вечером вернулась в палаццо Памфили, ее ожидал Уильям с письмом в руке.

— Спешная депеша, — с многозначительным видом произнес наставник — Из Англии.

Кларисса взглянула на адрес отправителя: письмо было подписано рукой лорда Маккинни, ее будущего супруга. Торопливо разорвав конверт, девушка стала читать. Дочитав послание, она недоуменно подняла брови и снова вернулась к началу.

«…король Карл принял решение править без парламента. Никто сейчас не в состоянии сказать, как и чем это обернется. Участь вашей и моей семьи под вопросом. Нам грозит оказаться в изгнании, без средств к существованию. Будучи католичкой, вы считаетесь внутренним врагом, как, впрочем, и я, пресвитерианин. Умоляю вас оставаться в Риме до выяснения обстановки…»

Кларисса отказывалась верить тому, что сейчас прочла. Перед ней возник слуга с огромной корзиной фруктов.

— Только что доставили. Вместе с приглашением кавальере Бернини.

17

Насколько же мудр промысел Божий! Конклав кардиналов явно не обошелся без него, принимая решение о назначении папы: если Урбан VIII даже на восьмой год понтификата по-прежнему не мог пожаловаться на здоровье, его болезненный брат Карло, уступивший ему папскую тиару и удовлетворившийся должностью генерала папской гвардии, скончался 25 февраля 1630 года в возрасте 68 лет от роду.

— Я готов позавидовать участи моего братца, — признался Урбан, поручая Бернини организацию траурной церемонии по случаю кончины генерала. — Римляне прощают папе все, что угодно, кроме затянувшегося пребывания на престоле. Мы же правим уже немало лет.

Что касалось Лоренцо, тот с великой охотой уступил бы это поручение кому-нибудь еще. Теперь ему предстояло не па одну неделю полностью посвятить себя идее о бренности человеческой — ужас, да и только! Скульптор же, будто олицетворявший саму жизнь, совершенно не желал омрачать сознание думами о смерти, мало того, не терпел никаких разговоров о костлявой в своем присутствии. Стоило ему взглянуть на крест с принимающим смертные муки Христом, как его тут же одолевал позыв к рвоте.

Слава Господу, и на этот раз ему помогал Франческо Кастелли! Время не терпело, празднества должны были состояться в августе с тем, чтобы хоть что-то предоставить народу взамен ежегодного карнавала, запрещенного нынче вследствие угрозы эпидемии холеры. И хотя Лоренцо приходилось буквально за уши тащить себя, он задумал не на шутку ошеломить римский люд. Если уж его вынудили воздать хвалу смерти, то это будет воистину грандиозный спектакль. Катафалк, куда предстояло поместить урну с прахом усопшего, увенчивал купол, на котором ликовала Смерть — ее изображал скелет со знаменем в руке. Замысел Лоренцо должен был воплотить, как всегда, Франческо, и в помощь последнему была выделена целая армия живописцев, вышивальщиц, ювелиров, портных и мастеров фресок.

3 августа в церкви Святой Марии в Аракоэли состоялась заупокойная месса. Инсценировка по замыслу Лоренцо вскоре вылилась в самое настоящее празднество, грандиозный триумф жизни над смертью. За кавалькадой Барберини, состоявшей из тысячи всадников, следовали богато убранные экипажи кардинальских фамилий, некоторые из них насчитывали до сотни членов. Колонна растянулась на многие мили, невиданное зрелище привлекло тысячи зевак, как нищих, так и представителей зажиточной прослойки Рима, заполонивших улицы вдоль пути следования процессии к церкви. Само окутанное фимиамом помещение церкви утопало в море цветов. Звучали речи, разыгрывали сценки, выступали хоры, участие принял даже кастрат Бонавентура, чей чарующий голос озвучил композицию Клаудио Монтеверди, капельмейстера собора Святого Марка в Венеции, лично прибывшего в Рим для участия в церемонии.

В то время как кое-где празднество стало переходить в массовые побоища, что было явлением почти обычным, часть гостей собралась в Капитолии — дворце и резиденции римского магистрата. Простой люд расположился буквально в двух шагах — на ступеньках чуть выше церкви. Кардинал-префект Рима, сын почившего в бозе высокопоставленного церковного служителя и племянник Урбана, пригласил сюда представителей знати по случаю вручения Лоренцо Бернини за его вклад в организацию траурной церемонии и в особенности за замысел катафалка титула почетного гражданина Рима и особой поощрительной премии в 500 скудо.

— Коль смерть — врата жизни, — сказал префект, надевая Лоренцо на шею золотую цепь — знак высокой оценки его заслуг как организатора, — то миновать сии врата с твоей помощью — одно удовольствие.

Когда Лоренцо, уже с цепью на шее, выпрямился, у него замерло сердце. Лицо удивительной красоты, такой, от которой глазам становится больно, улыбалось ему из толпы. Рассеянно пробормотав слова благодарности кардинал-префекту, он стал торопливо пробираться через толпу, мимо епископов и кардиналов, членов их семей, мимо Боргезе и Барберини, Киджи и Людовизи, Роспильози и Альдробандини, мимо воеседавшего на троне папы Урбана, окруженного присными и взмахом руки пославшего ему знак приветствия, почти в самый конец зала, где крохотной кучкой собрались представители рода Памфили.

— Примите нашу признательность за присланные вами великолепные фрукты! — поблагодарила его донна Олимпия. — Могу я вас представить своему деверю? Монсеньор Памфили только что вернулся из Испании, где побывал в качестве папского нунция.

Лоренцо машинально ответил на приветствие донны Олимпии, затем так же машинально поклонился стоявшему с ней страшилищу. Он был весь во власти смарагдового взора той, что теперь находилась почти рядом.

— Какое счастье видеть вас вновь, княгиня. Я думал, вернее, страшился того, что вы уже у себя дома, в Англии.

Кларисса раскрыла было рот, чтобы ответить Бернини, однако ее опередила кузина:

— Мои поздравления по случаю вручения вам золотой цепи, кавальере. Она прекрасно сочетается с вашим кольцом. Боги, похоже, благоволят к вам.

— Боги? — ответил Лоренцо, не отрывая взора от Клариссы. — Кто знает? Но на их земных представителей пожаловаться не могу.

— Вы имеете в виду папу и святой конклав? — переспросила донна Олимпия.

— Я имею в виду Амура, бога любви, и его посланников на земле.

Лоренцо чудилось, будто Клариссу окутывает розовый флер, нежный, как свет утренней зари. Ее красота казалась ему настолько совершенной, что лучше и представить себе было невозможно.

— Бог любви носит имя не Амура, а Иисуса Христа, — наставительно произнес нунций. — Смирение — вот чему он учит нас. И не забывайте, кавальере, что сия златая цепь в любой час может смениться пеньковой веревкой!

— Монсеньор, — не дала ему договорить донна Олимпия, — думаю, нам следует засвидетельствовать почтение папской фамилии.

Коротким и недобрым кивком распрощавшись с Лоренцо, Памфили подал ей руку. Лоренцо поклонился. Глядя им вслед, Бернини подумал о том, что не следовало бы злить монсеньора Памфили. Папскому нунцию предсказывали большое будущее, и кто знает, как высоко может еще вознестись род Памфили. Однако дурное настроение развеялось так же быстро, как и пришло. В конце концов, какое ему дело до большой политики? Главное, что он остался наедине с молодой княгиней!

Каково же было изумление Бернини, когда, обернувшись, он увидел, как ей отвешивает поклон Франческо Кастелли, его помощник. И что самое удивительное, княгиня, похоже, весьма благосклонно восприняла этот жест почтения, несмотря на явную неотесанность манер Франческо.

— Вы знакомы с моим помощником? — удивился Лоренцо.

Франческо залился краской смущения.

— Хотел тебе… сообщить, — сбивчиво заговорил он, закашлявшись, — что там, на улице, всякий сброд… Я уже сказал своим людям…

Приступ кашля не дал ему договорить.

— Мы встречались в соборе, — пояснила Кларисса. — Синьор Кастелли был так любезен, что показал мне его чудесный купол.

— О, раз вы были в соборе, то не могли не заметить и мой алтарь. Не хочу показаться вам нескромным, княгиня, но он по завершении работ явно претендует на то, чтобы стать восьмым чудом света. Я могу это утверждать еще и потому, что он не столько мой, сколько моего помощника. — Говоря это, Бернини положил руку на плечо Франческо. — Нет, серьезно, без синьора Кастелли я будто без рук. Каково бы ни было вдохновение, оно ничто без тех, кто способен воплотить его в жизнь. И катафалк, который сегодня так удивил весь Рим, без его содействия никогда бы не появился.

— Почему же в таком случае наряду с вашими не были отмечены и заслуги синьора Кастелли? — поинтересовалась княгиня, так мило наморщив лоб, что Лоренцо, не будь он уже влюблен в эту девушку, непременно влюбился бы. — Или это произошло до моего прибытия сюда?

— Мир несправедлив, — ответил Лоренцо. — Всегда замечают лишь внешний блеск, а не работу, этому блеску предшествующую. Но, — тут он повернулся к не успевшему высказаться по этому поводу Франческо, — ты что-то хотел мне сказать? Что там с этим сбродом?

— Люди устроили факельное шествие, — сообщил Франческо, — и если мы прошляпим, они подожгут катафалк. Поэтому я распорядился поставить возле него охрану.

— И правильно поступил, дорогой друг. Хотя для меня куда спокойнее было бы, если бы ты сам занялся охраной. Разве я кому-нибудь могу довериться, как тебе?

— Да, иду. — Кастелли поклонился Клариссе: — Княгиня, для меня большая честь вновь видеть вас.

— И я была рада встретиться с вами, — ответила девушка. — Вы непременно должны навестить меня, синьор Кастелли! Поскольку мне придется задержаться в Риме и, по-видимому, надолго, мы должны довести до конца ваш замысел относительно моих покоев.

— Что касается меня, то я готов, — ответил Франческо и тут же покраснел. — Это для меня и радость, и честь.

— Так я могу рассчитывать на ваш визит?

— Как только я подготовлю проект, достойный вас, княгиня. С безгранично счастливой и чуть смущенной улыбкой на лице Франческо повернулся и, откланявшись, удалился. Лоренцо продолжал стоять, замерев от удивления.

— Франческо Кастелли — ваш архитектор? — недоверчиво спросил он, когда его помощник ушел.

— Да, — ответила Кларисса таким тоном, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Я считаю его даровитым художником. Как и вас.

Как и его?.. Лоренцо вновь изумился. Что она хотела сказать? Что разделяет его точку зрения на дарования Франческо? Или что ставит его на одну ступень со своим помощником? Первое — явное преувеличение, второе — оскорбление. Девушка не переставала улыбаться, будто насмехалась над ним. Эта улыбка на этом прекрасном лице… И вдруг в голове Лоренцо зашевелилась чудовищная мысль: а может, именно ради нее Франческо…

— Восхищен вашим выбором, княгиня, — ответил Бернини Клариссе с той же улыбкой. — Но коль вы так любите искусство, то, пожалуйста, пойдите ради него на маленькую жертву.

18

Она пригласила его к себе! Она хочет его видеть! Франческо не мог поверить своему счастью. На многие месяцы княгиня исчезла из его жизни, старательно избегала встреч с ним, когда он бывал в палаццо Памфили. Боязнь, что та единственная, пригрезившаяся ему много лет назад в одну из вьюжных ночей и обретшая плоть и кровь здесь, в Риме, презирает его за то, что он не архитектор, а всего лишь каменотес, со временем стала просто мукой, отчаянной, почти физической болью, сравнимой разве что с крестными муками Спасителя.

Однако теперь, после встречи в Капитолийском дворце, где их свел случай, все стало совершенно другим. Мир преобразился. Жизнь Франческо в покосившейся хибаре в Виколо-дель-Аньелло, доме его дядюшки, где после смерти Гарово он жил с одной только служанкой, тоже изменилась, как преображается мрачный, залитый дождем серый пейзаж, когда на небе вдруг проглядывает солнышко, заливающее веселым и жизнерадостным светом поля, дороги и леса. И если раньше те немногие выдававшиеся ему свободные часы заполняло главным образом чтение Библии или произведений Сенеки при свете свечи, избавлявшее Франческо от темных атак Сатурна, отныне мастер без остатка посвятил себя созданию новых планов и эскизов. Могло ли быть случайностью, что именно благодаря этой женщине его давнишняя мечта близилась к осуществлению? Что именно благодаря ей он покончит с изматывающим ремеслом каменотеса и станет наконец архитектором? Нет, случайным совпадением это быть не могло. Сама судьба, приняв обличье женщины, окликнула его по имени.

Образ Клариссы не покидал Франческо ни днем ни ночью. Это полное достоинства сияющее лицо, как лицо Елены Прекрасной, чистое, ясное, как лик Девы Марии, умное и проницательное, как у Афины Паллады. Он думал о ней постоянно, работая, усаживаясь за стол, чтобы вкусить пищу, просыпаясь по утрам и засыпая по ночам. В мыслях он беседовал с нею, испрашивал ее совета, утешал в минуты печали, смеялся вместе с ней в минуты радости. И как только позволяла работа, он тут же принимался набрасывать грифелем эскизы и планы ее покоев — Франческо поклялся предстать перед Клариссой лишь с готовым проектом в руках. Кастелли жаждал создать для нее чудо, нечто, до сих пор невиданное, умело и нестандартно воспользовавшись законами перспективы, добиться простора там, где господствовала теснота. Поскольку все отданные в его распоряжение помещения палаццо Памфили давали ограниченные возможности, Франческо разработал уникальный метод создания мнимого простора, расположив колонны тосканским рядом в центре — чистейшую фантасмагорию, размывавшую границы реального и иллюзорного.

Франческо не раз и не два переделывал свой проект, и миновала добрая неделя, пока работа была завершена. И вот в один из вторников он собрался в палаццо. Постучав бронзовой львиной головой в ворота палаццо Памфили, Франческо вдруг с удивлением отметил, что ни капли не взволнован и даже весел. Он боялся, что от волнения не сможет говорить, но сейчас не испытывал ничего, кроме затаенной радости оттого, что увидит это сияющее лицо, когда Кларисса ознакомится с его планами.

— Напрасно трудитесь, — объявил слуга, отперев двери. — Донны Олимпии нет и раньше полуночи не будет.

— Мой визит предназначается не донне Олимпии, — ответил Франческо. — Прошу вас доложить о моем прибытии английской княгине!

Смерив Франческо пристальным взглядом из-под наморщенного лба, слуга все же впустил его в палаццо и повел вверх по лестнице на второй этаж. В конце коридора он, велев Франческо подождать, исчез за дверью.

Тянулись минуты. Когда же этот слуга наконец разыщет княгиню? Вдруг до Франческо донесся женский голос, тут же сменившийся чистым, звонким смехом. Без сомнения, голос принадлежал Клариссе и исходил из комнаты, расположенной чуть дальше. Дверь ее была приоткрыта. Слуга, по всей вероятности, искал княгиню не там, где следовало.

Решив больше не ждать, Франческо постучал.

Заглянув через приоткрытую дверь, архитектор тут же пожалел об этом, что случалось с ним нечасто. На сердце будто сомкнулся мощный кулак, лишив его животворной крови.

19

— Простите, — извинился Бернини, — к сожалению, вынужден вновь похитить часть вас.

Прищурив глаза, как выслеживающий дичь охотник, Лорен-цо поглядывал через край мольберта, уверенными, стремительными движениями нанося увиденное на лист бумаги.

— Вы имеете в виду мою внешность? — со смехом спросила Кларисса. — Надеюсь, ненадолго.

— Обещаю стараться изо всех сил, княгиня, хотя ужасно боюсь, что возвращенного мною все равно окажется слишком мало… Не двигайтесь, прошу вас!

Кларисса повернулась, и прикрывавшая голову драпировка скользнула вниз. Ей вдруг показалось, что за дверью, которую Кларисса специально оставила приоткрытой, чтобы не оставаться наедине с Бернини, на какое-то мгновение мелькнуло чье-то лицо. Кто бы это мог быть? Донна Олимпия уехала, Уильям отправился к себе дописывать очередную главу «Заметок…».

— С вашего позволения? — Не дожидаясь ответа, Бернини поправил драпировку. — Предстоит перевести без искажений слова святой на язык мрамора. Могу я попросить вас держать голову чуточку выше? — спросил скульптор, осторожно прикасаясь к ее плечам. — Представьте себя на месте Терезы! Ей является видение — ангел, пронзающий ее копьем, — она сама пишет об этом. «Стрела пронзила сердце мое… Неисчерпаема была сладость боли той, и любовь захватила меня без остатка…» Да-да, вот так, великолепно, просто идеально, так и продолжайте сидеть!

— Что за странные вещи вы мне говорите? — Слова художника смутили Клариссу. — О какой стреле идет речь?

Бернини вновь вернулся к мольберту.

— О стреле любви. Надеюсь, святая Тереза в этот миг видит нас. И наверняка будет в восторге от той, что ее замещает. Помните, что сказал ей Иисус в том видении?

— Я не читала ее трудов. Они не пользуются широкой известностью в Англии.

— Как? — недоумевал Бернини, что-то забеливая мелком на бумаге. — Вы не читали «Путь к совершенству»? А между тем вы удивительно похожи на автора этой книги! Точь-в-точь она!

— Откуда вам известно, как выглядела святая Тереза?

— Если бы я этого не знал, разве стал бы писать ее портрет с вас?

Кларисса не понимала, то ли возмутиться, то ли рассмеяться после этих слов.

— «Путь к совершенству», — повторила она после затянувшейся паузы, лишь бы хоть что-то сказать. — Так ведь озаглавлена эта книга?

— Да — и название великолепное, вам не кажется? — восхищенно воскликнул Бернини. — Будто мы, люди, находимся на этом свете ради того, чтобы стать совершенными. Эх, какой восхитительный бред! Совершенны звезды на небосводе, может быть, солнце, но люди?..

— Вы должны рассказать, что говорил Иисус Терезе.

— Верно! Спаситель понимал, что если и есть на земле совершенство, то лишь в женском обличье.

Оторвав взор от мольберта, Бернини глянул на Клариссу так, будто слова адресовались не святой, а ей самой.

— «Если бы небеса уже не были бы созданы мною, я бы создал еще одни для тебя одной».

По спине Клариссы побежали мурашки. Как Бернини мог говорить ей такое! Никто еще с ней так не разговаривал. И пусть это не его слова — все равно не следует позволять ему ничего подобного!

Лоренцо продолжал бросать на нее хитроватые взоры, будто цыган, и от них у девушки вновь побежали мурашки по спине. О чем она думала, соглашаясь позировать? И почему именно в этот день решила пригласить Бернини сюда? Уж не потому ли, что ей было известно: сегодня кузины в палаццо не будет?

— Прошу вас, — тихо произнесла Кларисса. — Прекратите говорить такие вещи.

— Как вы можете требовать от меня это? Давайте тогда запретим соловью петь! Верующему молиться!

— Разве это имеет отношение к вере?

— И это спрашиваете вы? Богиня?

— Не говорите со мной так! Я всего лишь женщина.

— Да, женщина! Что может быть величественнее, драгоценнее женщины?

Опустив мольберт, Бернини устремил на Клариссу взор своих темных глаз. Скульптор уставился на нее так, что Кларисса вдруг почувствовала себя нагой. Сердце билось где-то в горле, во рту мгновенно пересохло. И, понимая, что в этом нет ровным счетом никакого смысла, она стала прикрывать плечи тканью драпировки в наивной попытке защитить себя от этого всепроникающего взора. Но от него не спасало ничто — он был вездесущ.

— Существует два типа женщин, княгиня, — начал Бернини совершенно серьезным тоном, будто оба были в церкви, а не в ее уютной комнате. — Одни, словно античные вазы, чудесны, красивы, но стоит кому-нибудь прикоснуться к ним, как они превращаются в пыль. Других можно сравнить с граппой: сначала она обжигает горло, а потом, уже оказавшись в груди, начинает трепетать крылышками, словно бабочка.

Сделав шаг в ее сторону, Лоренцо пристально посмотрел на Клариссу и спросил:

— К какому же типу отнести вас, княгиня?

20

Лоренцо Бернини летел из палаццо Памфили будто на крыльях. И все-таки жизнь чудесна! Насвистывая разухабистую песенку, он, перейдя через пьяцца Навона, направился к палаццо Барберини — пешком, к чему спешка, если Урбан теперь оплачивал ему и путь на работу. Лоренцо шел на стройку дворца папской фамилии посмотреть, все ли там в порядке, а после собрался в собор Святого Петра проследить за установкой деревянной модели балдахина. Старый хрыч Мадерна незадолго до смерти нанял целую свору ремесленников ради того, чтобы обеспечить своим землякам долгосрочные контракты на работу. Этот миланский сброд вечно ввязывался в конфликты с нанятыми самим Лоренцо рабочими-тосканцами, и обычно конфликты выливались в потасовки. Здесь нужен глаз да глаз.

В дворовых воротах палаццо Барберини его дожидался Франческо.

— Я больше с тобой не работаю! — с ходу заявил он.

— Ты с ума сошел? Ты же клятву давал! Что на тебя снова нашло?

Франческо не отвечал, лишь упрямо мотнул головой. На его физиономии застыло хорошо знакомое Бернини упрямое выражение.

— Может, сегодня праздничный день, а я ненароком запамятовал?

— Я ухожу со стройки. Мои люди в курсе. И уже собирают инструменты.

— Но после обеда ты все же сходишь со мной на стройку в собор?

— Ты что, не слышал? Я больше у тебя не работаю! Баста! Лоренцо свалился с небес на грешную землю. Его помощник, его единственный настоящий помощник, его правая рука отказывается работать? Без предварительного уведомления, безо всего, просто так — раз, и не работаю! Лоренцо замутило, когда он задумался о возможных последствиях этого шага Кастелли.

— Ты можешь сказать мне, что заставило тебя принять такое идиотское решение? — стараясь оставаться спокойным, спросил Бернини.

— Я тебе отчитываться не намерен.

— Нет, это все не так-то просто. У нас с тобой договоры.

— Договоры — ничтожные бумажки.

— Ну-ну! Я тебя к суду привлеку за такие дела. Потеряешь все, что имеешь.

Франческо пожал плечами, будто это его не касалось. Ненормальный, упрямый идиот! Лоренцо из последних сил сдерживал себя, чтобы не схватить его за глотку.

— В чем причина? — снова задал он тот же вопрос. Франческо, не скрывая презрения, ответил:

— Ты обманщик!

— Я? Я — обманщик? — Лоренцо невольно схватился за шпагу. — Как тебе взбрело в голову предъявлять подобные обвинения?

— Разумеется, ты обманщик, — повторил Франческо. — Выдаешь чужую работу за свою. Если твой отец позволяет такое — его дело. Но со мной это не пройдет.

— Ах вот в чем загвоздка! Теперь понятно. Когда префект вручил мне титул почетного гражданина…

— Да-да, титул почетного гражданина, и золотую цепь, и пять сотен скудо!

— И что? — Лоренцо оставил шпагу в покое. — Если все дело в деньгах, сколько ты хочешь? Пятьдесят скудо? Сто?

— Речь о другом. Ты преуменьшаешь мой вклад. Будто ты один создавал этот катафалк.

— Идея была моя.

— А кто ее воплотил? Не потерплю, чтобы меня обводили вокруг пальца.

— Да это же просто смешно! Кто позаботился о том, чтобы Урбан платил тебе по-царски? Именно я, а не кто-нибудь — я, я, я!

— Да, ты и папа! Откупаешься от меня двадцатью пятью скудо, а из них я еще должен заплатить моим рабочим, а ты за алтарь кладешь в свой карман по двести пятьдесят. В месяц!

— Кто это тебе сказал? — испуганно спросил Лоренцо.

— Сорока на хвосте принесла! И еще пытаешься втемяшить мне, что я, дескать, больше тебя получаю! Ну-ну, двести пятьдесят скудо — в дополнение к твоему жалованью главного архитектора собора!

Лоренцо закусил губу. Надо же быть таким идиотом! Наверняка сам где-нибудь, будучи под мухой, язык распустил, в разговоре с каким-нибудь епископом или шлюхой не выдержал и ляпнул ради похвальбы, сколько ему Урбан отваливает за алтарь. Что же ответить сейчас?

— В том-то и состоит разница между каменотесом и архитектором, — ответил Бернини, пожимая плечами.

Франческо, вздрогнув, посмотрел на Лоренцо так, будто тот плюнул ему в лицо.

— Вот, значит, как, — произнес, почти прошептал Кастелли. — Ты ведь прекрасно понимаешь, что алтарь в одиночку тебе ни за что не довести до конца! — Франческо хлопнул себя по лбу. — Вот здесь, в этой голове родились планы фундамента и венчающего элемента. Все до одной линии, все углы, все до одного!

Лоренцо вынужден был согласиться, что Франческо прав. Но разве мог он сейчас признаться ему в этом?

— Ты меня разочаровываешь, — холодно произнес он. — Оказывается, ты такой же, как все. Стоит вас только похвалить, как вы тут же вбиваете себе в голову, что без вас и мир остановится. Не забывай, кто я и кто ты!

— Я — архитектор. Как и ты!

— Брось! Ты — жалкий каменотесишка, большой умник и педант, умеющий только аккуратно исполнять то, что ему велят.

Лоренцо понимал, что не прав, но уже не мог совладать с охватившей его яростью.

— Никогда ты ничего не задумаешь! И никогда у тебя не будет мастерской! И ты — никакой ты не архитектор! И никогда тебе им не быть! Никогда! Никогда! Никогда!

Приступ кашля Франческо прервал монолог разъяренного Бернини.

— Видишь! — торжествующе завопил Лоренцо. — Даже легкие твои, и те согласны со мной — каменотес, каменотес! Каменотес навеки!

Лицо Франческо стало иссиня-багровым, тело сотрясали судороги.

Тут Бернини не на шутку испугался.

— Боже, что я опять наделал! Франческо, прошу тебя — я не то хотел сказать! Я прекрасно понимаю, что ты архитектор. И не просто архитектор, а один из лучших, которых я знаю. Но ради всех святых, приди в себя! Ты ведь можешь умереть!

Когда приступ миновал, глаза Франческо слезились, а уголки рта подергивались, как у ребенка, который вот-вот расплачется. Лоренцо уже сожалел о каждом своем слове. Осторожно, будто боясь поранить Франческо, он дотронулся до его руки:

— Почему ты больше не хочешь со мной работать? В чем дело? Не в деньгах, я знаю, здесь что-то другое.

Франческо выдержал его взгляд. Темные глаза горели будто уголья.

— Да Боже мой, скажи хоть что-нибудь! Признание заслуг! Честь! Обещаю, что, если я сделал что не так, из кожи вон вылезу, чтобы исправить.

Бернини помедлил, и хотя ему пришлось сделать над собой огромное усилие, все-таки решился идти до конца.

— Если хочешь, могу попросить папу, чтобы он назначил второго архитектора собора. Урбан сделает все, мне он не откажет. Так скажи, чего ты хочешь?

Лоренцо дышал тяжело, надсадно, будто пытаясь сдвинуть с места валун. Разве можно устоять перед таким соблазном? Но Франческо устоял. Покачав головой, он ответил:

— Не надо мне твоей помощи — Он напустил на себя прежнее упрямое выражение, делавшее его так похожим на мула. — Не хочу я ее и в ней не нуждаюсь.

— Пресвятая Матерь Богородица! — вскричал Лоренцо. — Ну как только человек может быть таким упрямцем! Предлагаю ему место, за которое любой архитектор мать родную прибил бы, а ты строишь из себя оскорбленного! Что ты хочешь, чтобы я сделал ради твоего прощения? Чтобы стал целовать твои ноги?

— Я от тебя вообще ничего не требую, — ответил Франческо, собирая инструменты. — Мадерна был прав: хотя это и самый большой в мире храм Божий, даже он слишком тесен, чтобы вместить нас с тобой!

Этого Лоренцо уже не мог стерпеть. Пока Франческо очищал от пыли и грязи инструменты и клал их в холщовую суму, он стал спокойно и сосредоточенно расхаживать взад и вперед по двору палаццо между куч песка и камня. Он чувствовал себя потерянным, обманутым и преданным. Ремонт фасада, привязка основного здания к пристройке — как, как ему все это осилить в одиночку? К тому же и алтарь с него никто не снимал, а папа Урбан постоянно докучает ему своими «ну когда?», «ну когда?». И самое главное, в глубине души Бернини прекрасно понимал, что он не архитектор, а художник, ваятель, а посему просто не может отпустить Франческо на все четыре стороны. Как успевшую надоесть женщину.

Женщину?..

Тут Лоренцо осенило. Попробовать завлечь его этим? Если Франческо так жаждет получить от него знак его истинной дружбы, что ж… пойдем и на такую жертву.

— Ты ведь знаешь Констанцу, ну, жену Маттео… Франческо непонимающе уставился на него:

— Ну. Знаю. А что с того?

— Она тебе правится? Разве не красавица?

— Какое Констанца имеет отношение к тебе и ко мне? Лоренцо устыдился не на шутку, затея вдруг показалась ему грязной, мерзкой… Но выхода не было.

— Так вот, если тебе она нравится, она, считай, твоя… Хоть сегодня ночью… Дарю.

Франческо лишился дара речи. Раскрыв рот, он, ни слои, не говоря, смотрел на Лоренцо. В глазах застыло жуткое изумление, сменившееся отвращением и ужасом, будто он узрел перед собой самого сатану во всем его отвратительном обличье Не и силах сдерживать отхватившее его чувство омерзения, Кастелли сплюнул под ноги Бернини.

— Ты самый большой негодяй из всех, которых я видел! Перекинув суму с инструментами через плечо, Кастелли круто повернулся и стал уходить. Лоренцо, не в силах вымолвить ни слова, беспомощно смотрел ему вслед, пока тот не исчез в проеме ворот. Вот так всегда и бывает — полюбишь человека, а он тебе за это…

— Так поцелуй меня в задницу! — выкрикнул Бернини в приливе неожиданно накатившей ярости. — Убирайся ко всем чертям, идиот несчастный!

Подняв с земли камень, он швырнул его вслед Франческо.

— Провались ты пропадом! И не смей мне показываться на глаза! Слышишь? Никогда! Никогда! Никогда!

21

Кларисса, чувствуя устремленный в спину полный недовольства взгляд Уильяма, которого оставила дожидаться ее в экипаже, помедлила пару секунд, затем решительно постучала.

— Кого там несет? — вопросил раздраженный голос. Кларисса, сознавая, что Франческо ее не ждет, подобрала подол и решительно распахнула дверь. В доме пахло остывшим очагом.

— Княгиня, вы?

Кастелли смотрел па Клариссу будто на чудо. Он сидел за деревянным столом над раскрытой книгой. Стены каморки покрывала побелка — ни дать ни взять монашеская келья.

— Я искала вас в соборе. Один из каменщиков сказал мне, что вы там больше не работаете. Что произошло?

— Это никого не касается, — резко ответил молодой человек и поднялся из-за стола.

— Но я волновалась за вас. Я вам не помешала?

Кларисса огляделась. Голый пол, ни одной картины на стенах, стол да пара стульев, очаг и полки, на которых в беспорядке громоздились свернутые в рулон листы бумаги и книги. Как может ютиться здесь человек, мечтавший возводить храмы и дворцы?

— У вас дело ко мне? — осведомился архитектор, не предлагая гостье сесть.

— Вы обещали показать ваши проекты.

— Проекты?

— Да, проекты моих покоев. Только не говорите, что позабыли! Меня бы это оскорбило до глубины души.

— У меня и так дел невпроворот, — парировал он. — И вообще, почему вы меня об этом спрашиваете? Обратитесь к настоящему архитектору, лучше всего к синьору Бернини. Вы ведь с ним достаточно хорошо знакомы.

— Синьор Кастелли, чем я заслужила такое расположение? Я в жару еду через весь Рим и все ради того, чтобы увидеть вас. И встречаю такой прием!

— Мне очень жаль, княгиня, но ваши усилия оказались напрасны.

Кларисса не узнавала прежнего Франческо. Неужели перед ней тот, кто показывал ей собор? Куда подевались блеск в глазах, улыбка? Он даже сесть ей не предложил, будто впервые видит.

И внезапно Кларисса поняла, в чем дело. Он вел себя так из гордости! Он стеснялся принимать ее в убогой норе. При этой мысли Клариссе стало легче, и девушка решила просто-напросто не обращать ни на что внимания.

— Я хочу, чтобы именно вы строили покои, синьор Кастелли, — настойчиво сказала Кларисса. — А не мастер Бернини. И чтобы вы поняли, что мои намерения вполне серьезны, назовите мне сумму, которую потребовал бы за такую работу Бернини, и получите от меня вдвое больше.

Франческо взял лежавшую на столе книгу.

— Если позволите, я вернусь к моему приятелю. Так вышло, что вы помешали нашей беседе.

— Вашему приятелю? — недоуменно спросила Кларисса. — Что-то я его здесь не вижу.

Не говоря ни слова, Кастелли поднял книгу, чтобы гостья смогла прочесть название и фамилию автора.

— Сенека… Так это он — ваш друг?

— Лучший из друзей. И поэтому я не хочу больше заставлять его ждать.

Княгиня шагнула к Франческо.

— Если дружба так много для вас значит, скажите, а почему вы отвергаете мою?

Вместо ответа Кастелли повернулся к ней спиной. Что ей оставалось делать? Если бы речь шла о ком-нибудь еще, Кларисса тут же бы ушла, но сейчас решила терпеть до конца. Она сосчитала сначала до десяти, потом до тридцати, а потом и до пятидесяти. Когда она приближалась к сотне, Кастелли, нехотя подойдя к полке, извлек оттуда длинный бумажный свиток.

— Вот, возьмите! — сказал он. — И делайте с ним, что сочтете нужным!

Развернув бумагу, она едва не вскрикнула от радости. Все-таки он выполнил свое обещание! Изготовил проект! И какой! У нее перед глазами был зал для приемов палаццо Памфили, но выглядел он намного просторнее. Выходивший в сад балкон удлинялся за счет ряда колонн, каждая последующая колонна была меньше предыдущей, последовательно уменьшалось и расстояние между ними, и таким образом складывалось впечатление уходящей далеко вперед колоннады, хотя в действительности речь шла всего лишь о считанных метрах. Между колоннами помещалась статуя, воспринимавшаяся так, будто достигает в высоту человеческого роста, однако, если судить по начертанным тут же цифрам, она была намного меньше. В глазах непосвященного ансамбль представал огромным и величественным.

— Какой оригинальный и чудесный замысел! — медленно проговорила Кларисса. — Когда же вы начнете работы?

— Я попытался зрительно расширить помещение, — пояснил Франческо.

Она подняла взгляд от листа бумаги. На лице его была гордая и в то же время застенчивая улыбка. Вернулся прежний Франческо Кастелли.

— И это вам удалось, синьор Кастелли. Значит, все же не зря я ехала к вам!

Вдруг девушку охватило неизъяснимое желание сделать ему подарок. Сняв с шеи крест, тот самый, в котором прибыла сюда, в Рим, она вложила его в ладонь Франческо.

— И еще у меня к вам будет одна просьба, очень большая просьба.

Кларисса колебалась.

— Вернитесь в собор, — решительным тоном, глядя ему прямо в глаза, произнесла княгиня. Она чувствовала, что архитектор собрался ей возразить, и крепко сжала его ладонь с крестом. — Вы обязаны туда вернуться! Ведь алтарь и ваш тоже! И если сейчас вы откажетесь от него, откуда люди потом узнают, что и вы вложили в него часть своей души?

Кастелли пристально смотрел на лежавший у него на ладони крест, затем поднял взор на нее.

— Вы за этим и пришли? — спросил он. — Вас Бернини прислал?

— Бернини? Прислал меня? С чего вы взяли?

Лицо архитектора потемнело, лоб прорезала знакомая складка.

— «Стрела пронзила сердце мое… Неисчерпаема была сладость боли той, и любовь захватила меня без остатка…» — негромко произнес он.

Услышав эти строки, Кларисса вздрогнула и невольно опустила взор.

— Так… значит, это вы были тогда у дверей?

— Мне знакомы труды святой Терезы. А тогда я пришел к вам принести проект.

Кларисса лишилась дара речи. И вдруг поняла все: отчего он не приходил к ней все эти недели, откуда резкий тон, отчего он отверг ее дружбу. От охватившего ее чувства растерянности девушка не могла вымолвить ни слова.

— Разумеется, — заключил он, возвращая крест, — это он вас ко мне подослал. Прошу вас, уйдите и оставьте меня одного.

Собрав все свое мужество, Кларисса посмотрела ему в лицо. Лицо Франческо оставалось каменным, в глазах стояла безграничная печаль. Глядя на это лицо, Кларисса поняла, какую страшную ошибку совершила. Как ее теперь исправить?

22

Колокола собора Святого Петра уже призывали к вечерне, но никто из рабочих и ремесленников не выпускал из рук инструмент. Многоголосой тарантеллой звучал перестук молотков скульпторов и каменотесов, в кровь разбивавших руки ради выполнения папского заказа, а десятки чертежников, согнувшись в три погибели, корпели за столами — папа не знал устали, изобретая для них все новые и новые задания.

Лоренцо чувствовал себя ужасно одиноким. Через несколько недель после того, как Франческо ушел со стройки, внезапно умер отец. Едва его не стало, Лоренцо понял, как много тот успевал делать на стройке: преклонные годы не мешали Пьетро следить за работой чертежников, организовывать доставку мрамора, руководить каменотесами и скульпторами, украшавшими фасады палаццо Барберини и собора Святого Петра. Старик Бернини не чурался порой и сам взять в руки долото, если время поджимало. И всегда был готов помочь своему сыну Лоренцо советом и делом, и, надо сказать, всегда как нельзя кстати.

Будто проклятие обрушилось на голову Бернини. С тех пор как Лоренцо взгромоздил Смерть в обличье скелета на этот катафалк, костлявая время от времени демонстрировала свой зловещий оскал повсюду. Не стал исключением и папа римский. За короткое время на жизнь понтифика покушались дважды: первым был некий падре, отец Орзолини, попытавшийся отравить папу гостией, затем двое нищенствующих монахов, усмотревших в размахе деяний папы не благодарность Создателю, а олицетворение гордыни и высокомерия его земного наместника, изготовили восковую фигуру его святейшества и с проклятиями предали ее огню, свершив символическую казнь папы. Заговорщики вскоре были найдены монсеньором Памфили и обезглавлены уже не символически, а вполне реально, однако инцидент сей послужил напоминанием, что и он, папа, не вечен в мире этом. Что и подвигло понтифика в возрасте неполных шестидесяти лет заказать для себя склеп.

Хотя до завершения алтаря было еще далеко, Урбан пожелал осмотреть его модель в текущем месяце. На счастье Лоренцо, его ассистент Франческо успел выполнить нишу у главного алтаря, для которой Урбан даже пожертвовал свой церемониальный трон епископа Рима. Готовы были и цоколь, и фронтон, так что Лоренцо осталось дорисовать лишь надгробный памятник. Усевшись за столом чуть поодаль от чертежников, он набросал фигуру святого отца в момент благословения и в сопровождении двух аллегорических фигур — Справедливости и Милосердия. Центр композиции составлял образ Смерти, стыдливый и в то же время горделивый. Ах, если бы здесь был Франческо! С каждым днем Лоренцо все сильнее не хватало Кастелли: его добросовестности, старательности, даже упрямства — вкупе с постной физиономией мула. Потому что Франческо, не считая отца Бернини, был единственным, с которым Лоренцо связывали сердечные узы.

Внезапно стук молотков стал стихать.

— Чего вы там? За работу! — прикрикнул на рабочих Бернини. Подняв глаза, Лоренцо увидел перед собой донну Олимпию. — О, донна Олимпия! Какая честь и какая радость видеть вас здесь!

Вскочив из-за стола, Лоренцо отвесил глубокий поклон.

— Луиджи! Маттео! Кресло для синьоры! — громко велел он рабочим.

— Вы работаете над папским склепом? — поинтересовалась донна Олимпия, бросив взгляд на эскиз. — От души надеюсь, что его святейшество уже оправился от пережитого потрясения.

— Вчера лейб-доктор делал папе кровопускание, дабы изгнать злые силы, — ответил Лоренцо. — Но за столом он уже снова был бодр и разговорчив. Очень много хорошего высказал в адрес монсеньора Памфили, которому безмерно благодарен за умело и своевременно раскрытый им заговор и которому вскорости намеревается вручить мантию кардинала.

— Возможно, — пробормотала донна Олимпия, не отрывая взора от эскиза. — А что за пчелы вот здесь, над надгробием? Уж не пчелы ли это из герба Барберини? Снуют вокруг, будто в поисках заснувшего вечным сном господина. — Она повернула к Бернини лицо в обрамлении черных волос. — Вы ведь можете рисовать и голубей?

— Синьора имеет в виду Святой Дух?

— Я имею в виду голубей из герба Памфили, — с улыбкой ответила донна Олимпия, усаживаясь в предложенное ей кресло. — Но оставим это, я пришла другое обсудить.

Дождавшись, пока Маттео и Луиджи удалятся па почтительное расстояние, донна Олимпия заговорила:

— Я хотела попросить вас об одном одолжении, синьор Бернини. Речь пойдет о личной просьбе.

— Я готов выполнить любую вашу просьбу, донна Олимпия, — заверил Лоренцо, подавая ей бокал апельсинового сока, поднесенного учеником.

— Вероятно, — заговорила она, сделав глоток, — вероятно, вам приходилось слышать, что смотрители Рима подыскивают сейчас архитектора для постройки Сапьенцы, католической богословской гимназии. Науки ведь тоже требуют внимания к себе.

— Весьма достойное начинание, заслуживающее всяческой поддержки, — почтительно склонил голову Лоренцо. — Вот только я не уверен, что время позволит мне надлежащим образом…

— Нет-нет, — с улыбкой перебила его донна Олимпия, и черные локоны заплясали вокруг лица. — Я понимаю, что вы с утра до ночи заняты. Я имею в виду другого архитектора, он уже есть у меня на примете, мне просто хотелось бы слышать ваше мнение о нем.

— Пьетро да Кортона? — спросил Лоренцо, не зная, оскорбиться ему или же вздохнуть с облечением.

— Он, несомненно, человек подходящий, но ведь вам известны и другие.

Сделав непродолжительную паузу, донна Олимпия устремила на Бернини пристальный взор своих умных глаз.

— Я имею в виду вашего ассистента. Лоренцо ожидал чего угодно, только не этого.

— Вы имеете в виду… Франческо Кастелли? — с недоумением вопросил он.

— Да, — кивнула синьора Памфили. — Если бы в беседе с его святейшеством вы замолвили за него словечко, я не сомневаюсь, что папа внял бы вашей рекомендации и дал бы соответствующие указания.

— Да, но почему я должен просить за него, донна Олимпия? — довольно громко произнес Лоренцо. — Кастелли подвел меня, он отказался со мной работать.

При воспоминании о предательстве кровь бросилась ему в лицо.

— Я знаю его как весьма добросовестного и сведущего архитектора. Он выполнил в палаццо Памфили ряд заказов, которые никаких нареканий у меня не вызвали, скорее наоборот, я была в высшей степени довольна им.

— Не взыщите за мое прямодушие: Кастелли — склочник, честолюбец и завистник, безмерно себя переоценивающий…

— Одним словом, — с улыбкой перебила его донна Олимпия, — он — ваш соперник, а идея поддержать соперника вам явно не по душе. Вас понять нетрудно! И все же поразмыслите: если вы станете рекомендовать Кастелли для Сапьенцы, тем самым вы, вполне вероятно, кое-что сделаете и для себя, возможно, даже и не кое-что, а куда больше.

— Ценю ваш ум, донна Олимпия, и мне очень не хотелось бы показаться глупцом в ваших глазах, но все же я не совсем понимаю вас.

— Все весьма просто. — Жестом она позволила ему сесть напротив. — Вы рекомендуете Кастелли как архитектора Сапьенцы и принимаете его уход с палаццо Барберини! Так вы убиваете сразу двух зайцев: избавляетесь от конкурента на своем важнейшем участке как исполнитель заказов папской семьи и одновременно вынуждаете своего ассистента продолжить работу над главным алтарем собора Святого Петра. Как я наслышана, определены сроки его завершения?

Еще бы эти сроки не были определены! Неумолимое время уходило, будто песок сквозь пальцы. И Лоренцо отлично помнил об одном из пунктов договора: в случае задержки ему придется платить за все из своего кармана.

— Позвольте задать вам один вопрос, донна Олимпия? — спросил Бернини, подумав над ее словами. — Почему вы обременяете себя заботами о столь малозначительном художнике, каковым являюсь я?

Поднявшись с кресла, донна Олимпия продолжала изучать его эскиз.

— Сколько же у вас, синьор Бернини, чудесных и остроумных замыслов, — будто не слыша вопроса, сказала она. — Вы бы как-нибудь поделились ими со мной. Что это за фигуры рядом с папой?

— Справедливость и Милосердие, — ответил Лоренцо, тоже поднявшись. — Я решил добавить к ним и фигурки детей — как символ людской беспомощности.

— Великолепно! Как же безутешны они в горе своем по отцу.

И вдруг словно что-то испугало ее.

— Но здесь присутствует и Смерть. У нее в руках книга, как будто она готовится вписать в нее что-то. Уж не имя ли того, кто будет ею призван следующим? — Донна Олимпия склонилась над эскизом. — Ах, если бы мы знали, чье имя будет следующим в списке!

Она повернулась к Лоренцо.

— Я испытаю ваше лояльное ко мне отношение, — без обиняков заявила синьора Памфили. — Может случиться так, что фамилия Памфили в будущем станет серьезным заказчиком. Кроме того…

Не договорив фразу до конца, женщина заглянула в глаза Лоренцо.

— Кроме того? — спросил он.

— Кроме того, моя кузина просила меня переговорить с вами по этому вопросу. Это она хочет, чтобы Кастелли получил заказ.

23

Укрепленным на длинном штыре светильником Кларисса зажигала свечи в часовне палаццо Памфили. С каждой новой зажженной свечой резные фигуры алтаря становились отчетливее, воодушевленные светом, они, покидая царство мрака, начинали жить подлинной жизнью.

Княгиня отправилась к вечерне одна. Царившее в ее душе одиночество как нельзя лучше помогало сосредоточиться перед молитвой; девушка перекрестилась, собираясь обратиться к Отцу Небесному. Как и всегда по вечерам, слова молитвы и ее просьбы к Всевышнему были заранее тщательно продуманы Клариссой.

— Пресвятой Дух Божий, — тихо начала она, подняв взор на алтарь, — смилуйся надо мною, просвети разум мой, направь сердце мое в молитве этой во славу Твою и ради моего блага…

— Аминь! — прозвучал мужской голос.

Кларисса в смятении огляделась. У исповедальни маленькой часовни стоял улыбающийся Лоренцо Бернини. Вот так сюрприз! Кларисса уже несколько недель не видела его. Благочестивого настроя как не бывало. Кларисса поднялась поприветствовать кавальере.

— Слушая ваши молитвы, получаешь воистину божественное удовольствие, — касаясь губами ее руки, произнес Лоренцо. — Уверен, самому папе не подобрать более проникновенных слов. Да, Бог ценит наше усердие и находит отраду в смирении нашем.

От этих слов Кларисса вновь ощутила знакомое покалывание в спине и на затылке.

— Я молюсь, как учила меня мать, — с достоинством ответила девушка, поправляя вуаль на собранных в узел на затылке волосах. А затылок тем временем отзывался на близкое присутствие Лоренцо Бернини.

— В таком случае воздайте благодарность матери, ибо молитвы ваши дошли до Господа.

Кларисса почувствовала, как отчаянно заколотилось ее сердце.

— Уж не означает ли это, что мой образ в камне завершен? Не мой, конечно, а святой Терезы, — спохватившись, поправилась девушка.

— Разве только об этом вы молили Вседержителя, княгиня? — Бернини удивленно приподнял бровь. — Вы не можете вообразить себе, как я был бы рад сообщить вам это, однако, к своему величайшему разочарованию, вынужден пока что огорчить вас. Да не смотрите на меня так! У меня для вас в запасе куда более радостная весть.

— Весть? Для меня?

Приняв его руку, Кларисса выбралась из-за скамьи.

— Сегодня я виделся с его святейшеством. Смотрители города Рима готовы назначить Франческо Кастелли главным архитектором Сапьеицы.

Кларисса была вне себя от охватившего ее счастья.

— Это… это чудесно! Просто великолепно! — Девушка не могла подобрать слов, чтобы выразить свой восторг. — От души благодарна вам, кавальере! Вы… вы — ангел!

Даже не отдавая себе отчета в том, что делает, девушка приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку.

— Княгиня!.. — ахнул Лоренцо.

Только прочитав на его лице крайнее изумление и радость, Кларисса сообразила, что натворила. Как это могло произойти? Как могла она, поддавшись чувствам, позволить себе подобную несдержанность? Где был ее разум? Если бы Олимпия сейчас увидела ее!.. Девушка устыдилась, будто нашкодивший ребенок. Что проку от темного платья и строгой прически, если она способна так забываться?

— Я… я прошу прощения, — пролепетала Кларисса. Щеки ее окрасил румянец стыда.

Темные глаза участливо смотрели па нее, рот растянулся в улыбке.

— Если молитвы ваши восхитительны, то ваш способ благодарить восхитительнее во сто крат.

Не успела девушка и слова сказать, как Лоренцо привлек ее к себе и страстно поцеловал.

Клариссе показалось, что она подхвачена и унесена прочь стремительным водоворотом. Она чувствовала на губах губы Лоренцо, кожей ощущала его разгоряченное дыхание, сильное тело, прижавшееся к ней. Она была во власти неведомого ей чувства — ощущения энергии и нежного томления в груди, неизъяснимого восторга и упоения, — она словно возносилась на небеса, и ради того, чтобы продлить хоть на миг это чувство, Кларисса готова была даже принять смерть.

— Пусть мир хоть завтра рухнет в преисподнюю, — шептал Лоренцо, — я все равно не окажусь в проигрыше: теперь я понял, что есть высшее счастье.

Сколько же времени успело миновать, пока губы их расстались? Секунда? Вечность?

Когда Кларисса, открыв глаза, увидела перед собой это лицо, его лицо, ее обуял ни с чем не сравнимый, сияющий всеми цветами радуги восторг.

— Теперь я знаю, кто ты, — сказал он. — Ты — Ева, женщина, которую Бог создал первой. Клянусь небесами и всем, чем пожелаешь, Кастелли получит Сапьенцу — она его! Все дворцы, все соборы и церкви пусть будут его, лишь бы я мог вечно держать тебя в своих объятиях.

Внезапно из-за двери послышались голоса, вернувшие Клариссу на землю.

— Пресвятая Мать Богородица! — испуганно произнесла княгиня, вырываясь из объятий Лоренцо. — Уходите, пожалуйста!

В мгновение ока Лоренцо подхватил с пола упавшую вуаль Клариссы и умчался. Девушка поспешно оправила на себе платье и подошла к скамейке. Опускаясь на колени, она задыхалась, ей казалось, что корсаж не выдержит и вот-вот лопнет. Кларисса снова перекрестилась и стала смотреть на алтарь.

Несчетное число раз она видела перед собой этот рельеф над дарохранительницей, но только сейчас разобрала изображенное на нем чудо святой Агнессы. Римские солдаты толкнули женщину наземь, в пыль, намереваясь надругаться над ней, однако сила ее веры сотворила чудо: тело святой покрыл непробиваемый власяной панцирь, спасший ее от бесчестья.

Из коридора доносился голос Бернини, перемежавшийся смехом донны Олимпии. Со вдохом девушка закрыла глаза.

Куда подевалась ее вера?

24

Она его поцеловала! В каком-то опьянении, точно после целой бутылки вина, Лоренцо покинул палаццо Памфили. Переполненное воспоминаниями только что пережитого непередаваемого момента тело трепетало. Неужели все это произошло на самом деле? Любит ли он ее? К чему этот вопрос — главное, он завоевал ее сердце!

На пьяцца Навона кипела жизнь. В свете бесчисленных факелов фланировали парочки, переходя от одной раскинутой по случаю наступившего вечера палатки к другой, обращались к гадалкам, освежались прохладительными напитками. Факиры выдували в ночное небо струи огня изо рта, на натянутых высоко над площадью канатах балансировали акробаты, а разряженные в пух и прах всадники пробивали в толпе путь богато убранным каретам с одетыми в ливреи лакеями на запятках.

Что за ночь! Вообще-то Лоренцо собирался навестить мать, в одиночестве коротавшую старость в большом доме прихода Санта-Мария Маджоре, где хотел отужинать. После смерти отца он регулярно раз в неделю навещал ее. У Луиджи в голове одни только шлюхи, он почти не видит мать. Но разве можно потратить такой вечер на скучный ужин у матери?

Лоренцо вдруг замер, осененный идеей. Кровь в жилах заструилась сильнее. Да, куда лучше было бы и проводить этот счастливый день как полагается! Его душа вожделела новых ощущений. И вместо того чтобы направить стопы к Санта-Мария Маджоре, он свернул в небольшой переулок, шедший к Тибру.

Лоренцо полной грудью вдыхал насыщенный приключениями и тайнами ночной воздух. Исходивший от ветхих домишек запах сырости перемешивался с удушливо-нежным, густым ароматом летних цветов, запахом приправ, ветчины и пармезана, духов, граппы и вспотевших тел, ядреным духом людских и скотских выделений. Этот дух, густой и неподвижный, разогретый солнцем ушедшего дня, заставлявший пороки расцветать пышным цветом, не давал людям покоя и по ночам, распаляя их воображение. По мере приближения к Тибру веселый смех пьяцца Навона сменялся пьяными выкриками, доносившимися из харчевен, и шепотками в укромных уголках.

Вскоре Лоренцо миновал мост Понте Систо. Воды реки отливали серебром в свете луны. По тротуару то и дело шмыгали крысы, разило нечистотами и фекалиями. Крепко сжимая в руке рукоятку шпаги, Лоренцо ускорил шаг. Здесь, в районе Трастевере, на другом берегу Тибра блеск стали клинка вспыхивал ничуть не реже улыбки красавицы.

Наконец показался знакомый дом — цель его странствий. Над дверью в защищавшем от ветра колпачке поблескивала свеча, ставни стояли настежь. Добрый знак: стало быть, Маттео дома нет.

Словно почувствовав появление Лоренцо, Констанца открыла дверь. На женщине была лишь сорочка. Лоренцо заметил, что она кого-то дожидается, вглядываясь во тьму. «Черт побери, как же она хороша!» — промелькнуло в голове у скульптора. И он поспешил, гонимый желанием оказаться в объятиях этих нежных рук, прильнуть к роскошным, черным как смоль кудрям.

Но что это? Лоренцо, скрывшись за выступом стены, сверлил взглядом темноту. Констанца была не одна, рядом с ней возник силуэт мужчины. Дьявол, неужто Маттео вернулся? Отчего тогда Констанца озирается, точно вор?

На мгновение мужчина оказался в полосе света, падавшего из раскрытой двери, и Лоренцо убедился, что это не Маттео! После несчастного случая в литейной его помощник хромал, и довольно заметно, а этот парень шел ровно. Констанца, обхватив руками шею незнакомца, слилась с ним в страстном поцелуе.

— Ну погоди, сейчас ты у меня поплатишься! — скрипнул зубами Бернини.

Выхватив из ножен шпагу, Лоренцо выскочил из тени. В ужасе вскрикнув, Констанца скрылась в доме, а незнакомец молниеносно повернулся и тоже выхватил шпагу. В следующее мгновение клинки скрестились. Лоренцо стал теснить противника сначала вверх по переулку, затем через небольшую площадь к Тибру. Бернини, знакомый со шпагой еще с детских лет, фехтовал умело, крепко удерживая рукоятку оружия. Но и соперник его умел постоять за себя, сражаясь, как разъяренный тигр, время от времени совершая отчаянные и неожиданные для Лоренцо прыжки. Противник мощными ударами парировал атаки Бернини вопреки всем правилам фехтовального искусства, тут же дерзко контратакуя. Лоренцо стал в четвертую, затем в третью, потом перешел в первую позицию. Резким движением подняв шпагу на головой, он размахнулся, чтобы нанести незнакомцу страшный удар сверху, однако, поскользнувшись на камнях мостовой, упал. В ту же секунду его соперник развернулся и бросился наутек.

Поспешно встав на ноги, Лоренцо со шпагой в руке бросился за ним в погоню по темным улочкам и переулкам. Он гнал соперника по каким-то лестницам, перемахивал через перекрестки и площади до самой Санта-Мария Маджоре. Незнакомец в отчаянии попытался найти спасение в церкви, однако ворота ее оказались на замке.

— Ну вот ты и попался! — торжествующе крикнул Лоренцо. Незнакомец стоял, прижавшись спиной к стене в грязной, глухой улочке, куда его загнал Лоренцо. Бернини ощутил накатившую на него темной волной жажду прошить негодяя клинком, неукротимую, как похоть. В этот миг он не чувствовал ни усталости, ни боли, лишь одно только лихорадочное возбуждение. Лоренцо с криком бросился к своему пленнику, готовясь вонзить оружие в его презренное тело. Тот, увернувшись, сумел избежать рокового удара.

— Пощади, Лоренцо! Смилуйся надо мной! — выкрикну тон.

Вышедшая в этот миг из-за облака луна осветила лицо незнакомца, Лоренцо увидел расширившиеся от страха глаза… И в незнакомце, которого только что едва не заколол, Бернини с ужасом узнал своего родного брата Луиджи. Рука, в которой Лоренцо держал шпагу, вдруг отяжелев, безвольно повисла.

25

Шел 1633 год. Праздновались именины святых апостолов Петра и Павла, день в день неделю спустя после того, как еретик Галилео Галилей перед судом святой инквизиции признал ошибочность своего учения о том, что Земля имеет форму шара, вращающегося вокруг своей оси. Во главе торжественной процессии на плечах верных ему гвардейцев следовал верховный пастырь всего христианского мира, папа Урбан VIII. Под многоголосое пение высокопоставленные представители церковной знати — кардиналы в пурпурных мантиях, епископы и архиепископы в фиолетовом облачении шествовали в собор Святого Петра. Замыкали процессию прелаты в скромных черных сутанах. Весь христианский мир, верный истинной римско-католической вере, счел своим долгом выслать делегацию в Рим на торжества по случаю освящения главного алтаря, недавно сооруженного над могилой первого апостола и пока что скрытого от взоров белым полотном драпировки.

Подобно мощному океанскому приливу по залу собора прокатился гул восхищения, когда по знаку папы с алтаря спало гигантское покрывало и он предстал во всем неохватном для глаза величии — на тридцать метров вверх до самого купола вздымалось фантастическое сооружение, увенчанное балдахином из сверкающей бронзы, подобно колоннам храма царя Соломона. Несмотря на огромную массу, оно казалось легким, почти невесомым — торжество воли художника и веры христианина, хвалебная песнь Создателю, сотканная из ликующего света, свидетельство изобретательности и творческой фантазии человека, воздвигнутое в новейшие времена целой армией безвестных зодчих, художников, скульпторов, литейных дел мастеров, рисовальщиков и каменотесов, каменщиков, плотников и токарных дел мастеров за астрономическую сумму в сто восемьдесят тысяч скуди — почти равную годовому бюджету Ватиканского государства.

Пение смолкло, и офицер-гвардеец, троекратно хлопнув в ладоши, призвал присутствующих к молчанию.

— Кавальере Лоренцо Бернини!

По команде гвардейца Бернини, одетый по этому случаю в парадную форму рыцаря-иезуита, вышел из толпы гостей и сквозь строй кардиналов последовал к папскому трону. Когда он преклонил перед Урбаном колено и припал к перстню на руке его святейшества, в храме Божьем стало так тихо, что можно было разобрать шелест облачения понтифика.

— Риму приходилось быть свидетелем чудес, — папа возвысил голос, — но это чудо — одно из величайших и достойно самого Микеланджело.

Клариссу, сидевшую рядом с донной Олимпией посреди заметно прибавившей в величии и численности фамилии Памфили, распирало от гордости. Человек, создавший такое чудо, такую невиданную красоту, перед которой склонил голову весь мир и которого папа поставил вровень с гениальным Микеланджело, — этот человек целовал ее! Ей страстно хотелось криком возвестить об этом, чтобы все вокруг знали, что между ней и творцом алтаря протянулись незримые узы; девушке даже подумалось, что папа, прознав об этом, непременно вознаградил бы и ее наряду с Лоренцо Бернини. Мысль сия настолько захватила Клариссу, что она торжествующим взором обвела присутствующих, приветливо кивнула донне Олимпии, будто та обязана была понять и разделить ее гордость, и одарила улыбкой монсеньора Памфили, который с хмурым достоинством носил свою новенькую кардинальскую мантию.

Взор Клариссы рассеянно блуждал по толпе верующих и вдруг замер. Невдалеке, у подножия одной из массивных колонн, стояла на коленях женщина, лицо которой показалось Клариссе странно знакомым, хотя она не могла вспомнить, где и при каких обстоятельствах видела ее. Женщину эту отличала несомненная красота, если бы не свежие багровые шрамы, исполосовавшие лицо.

Из раздумий ее вырвал голос папы.

— В ознаменование твоих заслуг, — громко произнес Урбан, обращаясь к коленопреклоненному Бернипи, — мы даруем тебе титул uomo universale нашего понтификата и объявляем первым художником Рима.

— Это означает, — шепнула Клариссе донна Олимпия, — что его святейшество одаривает его восемью тысячами скудо — в качестве знака особого благоволения.

Названная кузиной сумма напомнила Клариссе о Кастелли. Кстати, а где же он сам? Тут переполнявшая ее гордость исчезла, уступив место возмущению. Почему здесь никто и словом не обмолвился о заслугах Франческо Кастелли? Почему он не удостоился ни наград, ни щедрых воздаяний? Вытянув шею, Кларисса стала разглядывать цеховые знамена ремесленников, участвовавших в возведении главного алтаря.

И вскоре увидела того, кого искала. Франческо Кастелли стоял у входа в Григорианскую капеллу, скрестив руки на груди, и с каменным лицом наблюдал за ходом церемонии. И хотя архитектор стоял в самой гуще людей, он казался одиноким и всеми покинутым.

Картина эта болезненным уколом отозвалась в сердце девушки. Ее вдруг охватило чувство великого стыда. В суматохе чествования Бернипи она совершенно забыла о нем, как, впрочем, и организаторы торжеств.

В этот момент Кастелли повернул голову, и взгляды их встретились. Кларисса улыбнулась ему, но Франческо опустил глаза.

26

— Восемь тысяч скудо! — повторила донна Олимпия, когда они по завершении празднества покидали собор. — Вместе с остальными премиями это составит в общей сложности более двадцати тысяч. Кавальере Бернини — богач! Пойдем поздравим его!

Лоренцо стоял в окружении папского семейства у портала базилики, купаясь в лучах солнца, — казалось, даже главное небесное светило не осталось равнодушным к его достижениям.

— Да, — согласилась Кларисса, — надо его поздравить. И напомнить о том, что не он один создавал этот алтарь.

Теперь и Бернини заметил их, глаза его радостно засветились. Сняв шляпу, он одарил обеих женщин улыбкой.

— Восхищена вашим мастерством, синьор кавальере, — сказала донна Олимпия. — Однако откройте нам свой секрет: что послужило вам мерилом для создания произведения такого размаха?

— Мой глаз, — ответствовал Бернини, гордо вскинув голову. — И ничего более.

— Только ли ваш глаз? — не поверила Кларисса. — А может, еще и чья-нибудь рука помогала вам?

В этот момент вокруг зашумели, и улыбка на лице Бернини мгновенно погасла. Из церкви выскочила женщина и, бросившись перед кавальере в пыль, стала целовать его сапоги, отчаянно вопя:

— Прости меня, пожалуйста, Лоренцо! Пощади! Прости мне позор мой! Смилуйся!

Кларисса невольно попятилась. Умалишенная? Ей до сих пор не приходилось сталкиваться с умалишенными, однако, судя по рассказам других, эта женщина вела себя именно так… И вдруг Кларисса увидела шрамы. Пресвятая Богородица! Да это ведь та самая женщина, что стояла на коленях у колонны! И снова Кларисса не могла отделаться от ощущения, что уже видела где-то это лицо. Но где же, где? Тут Кларисса вспомнила: несколько лет назад во дворце английского посланника она впервые увидела это так поразившее ее лицо, эти широко раскрытые, полные ожидания глаза. Мраморная статуя работы Бернини!

— Боже, что произошло с ней? — в страхе прошептала Кларисса.

— Ты разве не знаешь? — спросила донна Олимпия, отводя Клариссу в сторону. — Весь город лишь о том и говорит. Это Констанца Бонарелли, бывшая пассия Лоренцо Бернини и жена его первого помощника. Она изменила кавальере с его же родным братом и поплатилась за это. Он подослал к ней своего человека, и тот разукрасил бритвой ее личико. — В голосе донны Олимпии чувствовалось явное одобрение. — Ах, да брось ты печалиться, — поспешила она успокоить Клариссу. — Его святейшество простил кавальере, обвинение снято. А вот исполнитель так легко не отделался, того отправили в изгнание.

Кларисса вполуха слушала витийства донны Олимпии, когда та уводила ее прочь. Девушка то и дело оглядывалась на Бернини и лежавшую ниц у его ног женщину. Подумать только: еще какой-нибудь час назад она испытывала гордость за этого человека, а теперь Клариссу переполнял жгучий стыд: Боже, ведь она целовала этого человека, его губы, хладнокровно отдавшие бессердечный приказ изувечить женщину, навсегда лишить былой красоты.

При этих мыслях Клариссу прошиб холодный пот и обуял страх, сравнимый разве что с думами девушки о вечном проклятии.

27

— Сто восемьдесят тысяч скудо за один только алтарь! — разорялся Уильям. — Какое тщеславие! Какое безумное расточительство! Теперь мне ясно, откуда у них деньги на все эти красоты — из карманов честных людей! Мошенники! Бандиты!

Они давно миновали Порта Фламиния, северные ворота Рима, но Уильям никак не мог успокоиться. Офицер-таможенник несколько часов кряду перерывал их багаж, изобретая всевозможные способы обобрать путешественников. Только за дюжину обеденных вилок, преподнесенных Клариссе донной Олимпией, этот жулик потребовал целое состояние.

Они отправились в путь спустя десять дней после освящения нового главного алтаря собора Святого Петра. Никто не мог объяснить, чем вызван столь поспешный отъезд Клариссы, — ни Уильям, ни донна Олимпия, ни лорд Уоттон. Кларисса сослалась на слишком жаркий климат и тоску по родине. Английский посланник со вздохом подписал их проездные бумаги.

Не обращая внимания на продолжающего ворчать Уильяма, Кларисса смотрела в окно. Они ехали по дороге Виа Фламиния.

Над прорезавшими холм виноградниками ярко-синим куполом поднималось небо, тут и там поблескивала серебристая листва оливковых рощ, а на лежащей вдали реке поднимали свои белые паруса лодки. Да, здешний пейзаж был восхитителен, все здесь, в Италии, было красивым, как говаривала ее мать, и здания, и города, однако красота эта порой скрывала ужасы подобно роскошному кусту розы, скрывающему притаившуюся в его гуще ядовитую змею.

Кларисса бросила прощальный взгляд на удалявшийся город. На фоне остальных шпилей церквей выделялся лишь огромный купол собора Святого Петра, остальные здания сливались в каменное море цвета охры. Она провела в Вечном городе столько лет, едва не пав жертвой сладкого яда красоты в этом так и оставшемся ей чужим мире.

Как мог тот, кто творил красоту, которая не под силу и самому Богу, пойти на такое преступление, низкое и подлое?

Кларисса задернула шторку окна. Теперь ей хотелось лишь одного — поскорее вернуться на родину, в Англию, обрести там покой и еще в нынешнем году выйти замуж.

— Возблагодарим небеса, — пробурчал Уильям, забившись в свой угол кареты, — за то, что мы наконец вырвались из этой Гоморры!

Книга вторая

Трещины на фасаде

1641–1646

1

С открытия обелиска на площади Святого Петра в 1586 году римляне не удостаивались столь впечатляющего зрелища, поэтому даже самые отъявленные домоседы устремились сюда поглазеть на диковинные вещи. Заполнивший площадь народ затаил дыхание. Удастся ли задуманное чудо?

Не слезая с белоснежного неаполитанского жеребца, кавальере Бернини с плетью в руках гарцевал перед собором Святого Петра, отдавая распоряжения, будто полководец перед решающим сражением: у только что возведенной колокольни на северной стороне фасада базилики десятки рабочих с помощью огромных и мощных подъемников поднимали выполненную в натуральную величину деревянную модель крыши колокольни для монтажа ее на верх каменной стены.

Описываемые события происходили в день 29 июля 1641 года. К тому времени Лоренцо Бернини обрел над всеми художниками, скульпторами и зодчими Рима власть, ничуть не меньшую, чем его могущественный покровитель папа Урбан VIII над своим понтификатом. Возвеличенный народом, поощряемый благоволившими ему кардиналами и князьями, он слыл непререкаемым авторитетом и величайшим гением со времен великого Микеланджело. Из прежнего вундеркинда выпестовался самодержавный глава громадного объединения живописцев и ремесленников, творивших под его руководством новый облик Вечного города.

Папа Урбан вместе со своими племянниками, внуками, двоюродными братьями и иными представителями рода Барберини буквально заваливал Бернини заказами, так что другие фамилии, также жаждавшие, чтобы знаменитый зодчий потрудился для них, вынуждены были уходить от маэстро несолоно хлебавши, что, в свою очередь, вызывало растущее недовольство в кругах римской знати. Поскольку за годы правления папы Урбана VIII род Барберини прибрал к рукам все ключевые посты и теплые местечки в Ватикане, то поручить работу Бернини стало чуть ли не делом чести не только для самого понтифика, но и для его ставленников. Укоренившаяся за период понтификата Урбана порочная система протекционизма разъедала государственную систему, как домовой грибок точит каменные стены зданий, и, хотя бедный люд и так стонал под бременем непомерных налогов, папские поборы росли непрерывно, добираясь до каждого, принимая порой самые уродливые формы, как, например, налог на зерно, соль и дрова, — строительная лихорадка жаждавших увековечить в мраморе период своего правления Барберини требовала новых и новых финансовых вливаний.

С трудом справлявшийся с наплывом заказов кавальере Лоренцо Бернини пожинал обильные плоды славы. По мере роста славы приумножалось и его богатство. Наряду со статуями и бюстами, которые он высекал из мрамора для его святейшества, наряду с работой над склепом Урбана, затянувшейся уже более чем на десятилетие, Лоренцо Бернини пытался предвосхитить образ Рима как врат рая, о котором грезил его высокий покровитель, учиняя то там, то здесь очередную стройку. Едва успели завершиться работы по созданию главного алтаря собора Святого Петра, как кавальере начал перестройку мощных колонн, поддерживавших купол собора, пожелав превратить их в часовни для хранения четырех главнейших священных реликвий церкви: Христова креста, вуали Вероники, копья Лонгина и главы апостола Андрея. Одновременно он создавал главный алтарь Сант-Агостино, часовню Раймонди церкви Сан-Пьетро в Монторио и для разнообразия часовню Анналена в церкви Сан-Доменико в Маньянаполи. Само собой разумеется, что работы в палаццо Барберини, равно как и в палаццо Пропаганда Фиде, где он восстанавливал обветшалые фасады и возводил часовню в честь трех волхвов, любезно пожертвованную одним из папских братьев кардинальского ранга, Антонио Барберини, по настоянию самого Урбана, не должны были прерываться ни на минуту.

Однако сооружение колоколен собора Святого Петра оставляло далеко позади все перечисленные стройки и проекты. Для финансирования этого строительства понтификат повысил подушную подать и снизил процентную ставку государственных ценных бумаг. Упомянутые колокольни должны были решить проблему, возникшую вследствие слияния главного здания, возведенного самим Микеланджело, и нефа собора, автором которого был Мадерна: проблему зрительного эффекта купола. Если смотреть издали, последний доминировал над всем собором, но стоило только приблизиться к порталу, как создавалось впечатление, будто фасад и гигантский притвор затмевают купол. Из-за этой диспропорции самый знаменитый из храмов христианского мира казался туловищем без головы. Поэтому было решено добавить башни, которые в ближней перспективе подчеркивали бы величие купола, обрамляя его, а в дальней — не заглушали бы его.

Еще в период правления папы Павла V Карло Мадерна изготовил первые проекты и даже довел строительство до аттика, однако Урбан, не питавший доверия к зодчим своих предшественников-пап, всячески затягивал возобновление строительных работ вплоть до смерти Мадерны. В 1637 году ведавшая вопросами строительства конгрегация наконец приняла решение увенчать постройки Мадерны башнями, но созданными уже по проекту Бернини, сменившего покойного Мадерну. Проект Бернини предусматривал возведение не скромных башен, как намеревался Мадерна, а величественной трехэтажной постройки высотой в сотню метров. Вместо первоначально запланированной суммы в тридцать тысяч скуди потребовалось чуть ли не вдвое больше. В этой связи Урбан в 1640 году указал конгрегации бросить средства, выделенные на строительные работы в Риме — все до последнего скуди, — на постройку этих башен: папа жаждал еще при жизни лицезреть их. Под давлением возражений, выдвинутых завистниками Бернини против его планов, папа велел Лоренцо изготовить деревянную модель венчающих построек в натуральную величину, дабы воочию увидеть, как они впишутся в архитектурный ансамбль собора.

— Вот! Вот! Что за чудо!

Когда деревянная крыша башни, скрипя, заняла место на верху стены, собравшийся на площади собора Святого Петра народ стал громко выражать восторг. Люди становились на цыпочки и, вытянув шеи, глазели на высокую стену, где каменщики и плотники, стуча молотками, закрепляли башню. Кавальере Бернини скакал на белом жеребце взад и вперед по площади, стремясь оглядеть свое творение и вблизи, и издали.

Чуть поодаль от толпы зевак стоял одетый на испанский манер в черное мужчина и пристально следил за ходом работ. И хотя теперь он носил имя Борромини, это был не кто иной, как Франческо Кастелли. Перекреститься в Борромини (в честь миланского святого Борромео) его подвигло желание навсегда расстаться со своим прошлым, включая и прежнюю фамилию Кастелли, неприятно напоминавшую ему период пребывания в унизительном статусе assistente Лоренцо Бернини. Борромини пришел сюда едва ли не засветло, желая понаблюдать за установкой деревянного макета. Лоренцо в отличие от подавляющего большинства здесь присутствующих, исходя из данных собственных расчетов, прекрасно понимал, что за нагрузку вызовет эта конструкция на здание собора и каковы могут быть ее последствия.

Борромини был настолько захвачен происходящим, что почти не замечал ничего вокруг, пребывая в своего рода прострации. Даже вид спешившегося для принятия знаков почтения от разодетых в пурпур представителей церковной знати автора проекта, ненавистного ему кавальере Бернини, не вызвал у Франческо ровным счетом никаких эмоций — в эту минуту Борромини было не до него. Какое же великолепное решение! Обрамление мощного фасада собора придавало постройке величественность и равновесие. Впечатления величественности не убавляло даже отсутствие у башни сплошных стен — она была открыта взору подобно залу со стенами из колонн. Легко, почти невесомо поднимались они двумя ярусами, сужаясь на третьем, украшенном статуями и завершавшимся причудливо изгибавшимися куполами. Насколько же уравновешенным смотрелось это сооружение благодаря его соразмерности с тяжеловесным фасадом и грузным аттиком! И какая мощь исходила от купола! Его могучая выпуклость излучала величие — символ надежной защиты, символ могущества. Да, это был пример поразительного успеха. И великое преступление…

Внезапно Борромини замер. Внимание его привлекла выходившая из собора женщина. Она на мгновение приостановилась поправить вуаль, и Франческо успел разглядеть ее лицо: лицо ангела… Сердце его нырнуло куда-то вниз, в пустоту. Как? Не может быть! Она ведь покинула Рим много лет назад!.. Не обращая ни малейшего внимания на разыгрывавшееся зрелище, женщина обвела взором площадь, будто ища кого-то, затем повернулась. Ее лицо вновь скрыла вуаль. Подобрав подол платья, дама поспешила к поджидавшему экипажу с опущенным верхом.

Сцена эта заняла считанные секунды, но Борромини они показались вечностью, будто время замедлило ход.

Толпа, заполнявшая площадь, вдруг зароптала, и Борромини очнулся от грез. Не вполне сознавая, отчего так поступает, он, резко оттолкнув двух широкоплечих мужчин, загородивших ему путь, под аккомпанемент брани стал протискиваться к базилике. Не отрывая взора от фигуры, словно пытаясь таким образом остановить, задержать женщину, Франческо, отчаянно работая локтями, пробирался через людскую массу, желая рассмотреть ее вблизи.

И вот он уже в какой-то паре десятков метров от экипажа… Но тут вновь по толпе прошел ропот — на сей раз в нем слышался испуг. Борромини невольно посмотрел вверх и в следующую секунду понял, что повергло собравшихся в такой ужас: поперек фасада собора Святого Петра пролегли две изогнутые наподобие молний трещины!

На мгновение Борромини позабыл обо всем на свете. Его переполняло чувство странного и мрачного удовлетворения. Он знал, он ждал этого: фундамент был слишком слабым, чтобы вынести тяжесть огромной конструкции.

И тут, будто спохватившись, обернулся… Поздно! Не в силах пошевелиться, он с какой-то полуобморочной отстраненностью наблюдал, как загадочная женщина, прикрыв лицо вуалью, усаживается в экипаж. Кучер стегнул лошадей, и экипаж двинулся с места. Люди расступались, давая ему дорогу.

2

Вот уже не одно столетие продолжалась традиция, согласно которой папы с наступлением наиболее жаркого периода лета искали спасения от зноя на холме Квиринал в северной части старого города, где во времена Цезаря стоял храм здоровья. Однако несмотря на благотворный воздух, которым славился холм еще со времен античной древности, в этот августовский вечер папа Урбан чувствовал себя неважно. Едва притронувшись к ужину, он предпочел удалиться на отдых. Препроводить его святейшество в прохладу опочивальни было доверено лишь кавальере Бернини.

После того как слуги уложили его на мягкие подушки, понтифик, сняв с головы митру, задумчиво провел ладонью по лысой голове. Едва Лоренцо уселся на обитый бархатом стул, как к нему на колени вспрыгнул Витторио, любимый песик его святейшества.

— Кто позволил тебе сесть? — с недовольством в голосе вопросил Урбан.

— Прошу простить, ваше святейшество! — Лоренцо вскочил будто ужаленный, держа на руках собачку. — Я лишь заботился о благе Витторио.

— Лучше бы тебе позаботиться о собственном благе. Папа, откинувшись на подушки, прикрыл глаза.

— Мы сегодня распорядились приостановить работы на колокольнях.

— Ваше святейшество! — в ужасе вскричал Лоренцо. — Ни в коей мере не подвергая сомнению вашу вполне оправданную осмотрительность, мне все же хотелось бы, чтобы вы выслушали и мое скромное мнение…

— Умолкни! — отрезал Урбан.

Лоренцо замолчал и виновато опустил голову. Он слишком хорошо знал папу и понимал, когда можно говорить, а когда лучше прикусить язык.

— Нас осведомили о сложившемся положении, — утомленно произнес Урбан. — Хотя прозвучали разные мнения, нас убедили в одном: ты подверг фундамент слишком большой нагрузке, он не выдержал ее, отсюда и трещины на фасаде. Отчего ты не прислушался к тем, кто пытался предостеречь тебя?

— Я действовал исключительно в соответствии с пожеланиями вашего святейшества, — ответил Лоренцо. — Ваше святейшество, должно быть, помнит, я сам указывал на то, что придется вести строительство на слабом фундаменте. Еще при его закладке моим предшественником работы затруднялись прорывами грунтовых вод, не говоря уже о неподходящей структуре самого грунта…

— Да, да, да, — нетерпеливо перебил его Урбан. — Но мы тебе доверяли. И поэтому сегодня спрашиваем с тебя. Выходит, ты злоупотребил нашим доверием?

Урбан вперил в Лоренцо стеклянный, точно у пресмыкающегося, взор.

— Будь это так, — ответил Лоренцо, — моим единственным желанием было бы, чтобы меня освободили от занимаемой должности. Однако я действовал из самых лучших побуждений и даже теперь готов заверить вас, что никаких серьезных повреждений нет. Вы только подумайте, ваше святейшество, какой благой цели вы посвятили себя — возведению нового Рима!

— Нового Рима? — Урбан вздохнул. — У меня хлопот полон рот с тем, как уберечь старый! Столько лет нам удавалось избегать войны на севере, а теперь она грозит вспыхнуть в самом Риме. Мои верноподданные еще не забыли ландскнехтов Карла V и боятся нового разграбления города. Я вынужден заменять мраморные памятники на железные.

Лоренцо рассчитывал, что разговор пойдет именно в этом русле. Сейчас Урбан начнет плакаться но поводу своего братца Таддео, надумавшего тягаться с Одоардо Фарпезе, герцогом Кастро. Тот напал на Романью, когда Урбан лишил его права повышать налоги, и теперь Одоардо с его войском стоило лишь перебраться через Апеннины, чтобы подвергнуть Рим третьему по счету за столетне разрушению и разграблению… Все это Лоренцо знал, как «Отче наш», и срочно изобразил на лице удрученность, готовясь услышать непременные в подобных случаях причитания.

Но по-видимому, в намерения Урбана не входило доставить Лоренцо такое удовольствие.

— Теперь мы лишены права на промахи, — лаконично подытожил он. — А история с твоими башнями — не промах, а гораздо хуже! Это скандал! Трещины на фасаде собора Святого Петра стали символом уязвимости и слабости Рима.

Утомленный своим монологом, папа умолк. Однако Лоренцо, прекрасно понимая, что Урбан еще не выговорился, продолжал безмолвствовать, время от времени поглаживая прильнувшую к его руке собачонку — пока любимчик папы полизывал ладонь Бернини, кавальере чувствовал себя вне опасности.

— Чего ты ждешь? — нетерпеливо буркнул Урбан. — Раскрой же рот наконец!

Подняв глаза, Лоренцо заметил устремленный на него испытующий взор папы.

— Когда строился главный алтарь собора Святого Петра, — помедлив для проформы, заговорил он, — кое-кто тоже высказывал опасения. Ну и что? Что было бы, прислушайся мы тогда к разглагольствованиям всяких маловеров? И что имеем сейчас? Алтарь, непоколебимый, как и сам собор.

— То были другие времена, — вздохнул Урбан. — Тогда мы располагали деньгами, а ты — верными помощниками. Ты остался один, а проблемы дня нынешнего куда значительнее. Как ты собираешься решать их?

Лоренцо уже раскрыл было рот, намереваясь перечислить папе примеры и доказательства своего усердия, когда почувствовал, что собачонка принялась мочиться прямо ему на рукав. Вот же проклятие! Ему отчаянно захотелось вышвырнуть эту маленькую дрянь прямо в окно, но Урбан обожал гаденыша больше, чем апостолов Петра и Павла, вместе взятых. И Лоренцо ничего не оставалось, как продолжать делать вид, будто ничего не произошло, чувствуя, как теплая влага расползается по рукаву, подбираясь к груди.

— Рискую показаться дерзким, однако вынужден напомнить вашему святейшеству, что нынче в одиночку, без какой-либо помощи со стороны я все же сумел возвести в Риме ряд зданий, и, смею предположить, зданий полноценных и величественных. Палаццо, принадлежащий фамилии вашего святейшества, палаццо Пропаганда Фиде…

— Да, да, — уже в третий раз перебил его Урбан. — Но что с них пользы, если тебя перестанут уважать? Меня уже и так подбивают заменить главного архитектора собора. Как мне доложили, в Сан-Карло есть один хороший архитектор, который подошел бы нам, тот самый, кому предстоит строить Сапьенцу. Если мне не изменяет память, в свое время ты сам рекомендовал его мне?

Лоренцо побелел как полотно. Вот это уже угроза! И если он допустит подобное, тогда прощай репутация!

Не обращая внимания на протестующее тявканье Витторио, Бернини опустил болонку на пол.

— Король Франции Людовик прислал мне депешу, — сообщил он. — Мне не хотелось отвлекать внимание вашего святейшества, но теперь, если…

— Ну, и чего ему надо? Что пишет этот безбожник?

— Его величество, — продолжал Лоренцо, с достоинством откинув голову, — выразил мне благодарность за бюст Ришелье, изготовленный мною по настоянию вашего брата, и зовет меня в Париж. Его величество желает, чтобы я изготовил и его портрет. Если в Риме в моих услугах более нет нужды, покорнейше просил бы ваше святейшество позволить мне…

Лоренцо намеренно не стал договаривать фразу до конца и посмотрел Урбану прямо в глаза. Лицо понтифика оставалось безучастным, папа, казалось, в упор не замечал даже повизгивавшего у его ног Витторио. Миновали секунды, затем и минуты. Лоренцо сознавал, что сейчас поставил на карту все: здесь, в Риме, он — божество, а в Париже, пусть даже прибыв туда по приглашению самого короля, он так и останется никем.

Наконец Урбан нарушил тягостное молчание.

— Мы рады, что король Франции способен оценить произведения нашего первого и признанного маэстро, — раздельно произнес папа, подтверждая сказанное благосклонным кивком, хотя в глазах отчетливо читалась ирония. — Однако мы воспрещаем тебе принять это приглашение. Ты руководишь строительством собора, а потому нужен нам здесь. Сын мой, ты создан для Рима, как и Рим для тебя! Что же до колоколен, — строго добавил он, — то все работы на них приостановить и до конца сего месяца надстройку убрать. Их вид невыносим для нас.

На том аудиенция и завершилась. Лоренцо преклонил колено для принятия благословения. Поднявшись, он, не поворачиваясь к его святейшеству тылом, проследовал к распахнутым двумя лакеями дверям опочивальни и уже почти у самого выхода вдруг был остановлен грозным напоминанием своего покровителя:

— Ты забыл задернуть полог. Лоренцо испуганно вскинул брови.

— Непростительная оплошность, ваше святейшество, сию же минуту исправлю ее.

Торопливо вернувшись к постели папы, Бернини взялся за золотой бант, удерживавший тяжелый полог из красного бархата на стойке балдахина, ощущая на себе пристальный взгляд папы.

— Тебе известно, что такое одиночество? — едва слышно спросил Урбан.

Бернини затаил дыхание. Лицо папы покрывала смертельная бледность, отчего оно почти сливалось с подушкой. Урбан выглядел точь-в-точь как отец Лоренцо, Пьетро Бернини, на смертном одре. Неожиданно Лоренцо почувствовал прилив теплоты к этому человеку.

— Весь христианский мир… любит вас, ваше святейшество, — заикаясь от волнения, произнес скульптор. — Вы не один. У вас есть братья и…

— Братья, говоришь? — с горькой усмешкой переспросил Урбан. — Таддео — рыцарь, не умеющий и шпаги выхватить из ножен. У Франческо, может, и отыщутся задатки святого, но звезд он с неба не хватает. Что же касается Антонио, он честный и порядочный монах, но ему недостает терпения.

Урбан на мгновение умолк. Было видно, что ему трудно говорить. Потом продолжил:

— Нет, сын мой, хотя фамилия моя и насчитывает добрую сотню человек, у меня никого нет, кроме тебя.

— Мне неловко слышать такое, ваше святейшество.

Урбан вяло махнул рукой.

— Как там дела с моим саркофагом? Продвигаются?

— Я еще раз переработал скульптуру на постаменте, — ответил Лоренцо. — В жесте бедняка — и царственное повеление, и пасторское благословение.

— А князь тьмы? Он уже заточил свой грифель?

— Хотя его книга и раскрыта, на странице пока что ни одного имени.

— Это хорошо, сын мой, — кивнул Урбан. — Пусть потерпит еще немного. А теперь оставь меня одного, я должен помолиться Вседержителю! Ступай с миром!

Немощной старческой ладонью Урбан хлопнул по шелковому покрывалу, и Витторио тотчас же вскочил на постель. Задернув полог, Лоренцо покинул папскую опочивальню. Когда лакеи бесшумно закрыли за ним двери, Бернини вдруг почувствовал странный озноб. Поеживаясь, он зашагал по мраморным плитам бесконечного коридора. Ему не терпелось выйти в тепло погожего летнего вечера.

У входа во дворец дожидался слуга, державший под уздцы жеребца. Почувствовав под собой налитые силой мышцы нетерпеливо пританцовывавшего на месте коня, Лоренцо успокоился и даже повеселел.

Ничего, Урбан пробыл сколько лет на престоле, и дай ему Бог пробыть на нем еще столько же.

3

Монсеньор Вирджилио Спада был мужчина во цвете лет, приятного нрава и низкорослый. И хотя носил сутану испанского ордена филиппинцев, где порядки отличались суровостью, он испрашивал совета у Всевышнего лишь по великой необходимости, да и то чтобы затем поступить по своей воле. Ему, монаху по званию и застройщику по призванию, был вменен в обязанность надзор за всеми строительными работами, к которым имел касание его орден. Занимая далеко не последнее место в конгрегации святого Филиппа из Нери, он знал наперечет всех выдающихся зодчих города — и тщеславного Пьетро да Кортону, и Джироламо Райнальди, «архитектора римского народа», и, естественно, самую большую знаменитость — Джованни Лоренцо Бернини. Но из всех из них особо выделял Франческо Борромини, в прошлом каменотеса, которого открыл несколько лет назад и с тех пор всячески продвигал, с тем чтобы тот стал самостоятельным архитектором, что вполне позволяло и проявляемое Борромини усердие.

Монсеньор иногда с улыбкой вспоминал, как однажды появился на строительной площадке, где его орден сооружал некое строение, чтобы обсудить ход работ с этим самым Борромини. Да, тогда — помнится, в 1637 году — поднялась великая суматоха, когда он, Спада, поручил строительство капеллы для быстро прибавлявшего в численности ордена филиппинцев архитектору, в ту пору никому не известному, хотя за право получить заказ боролся не один пользующийся признанием зодчий — конгрегация объявила но всей Италии открытый конкурс. Но Спада знал, что делает. Жизнь святого Филиппа, основателя ордена и признанного народом святого, отличало гармоничное сочетание простоты и возвышенности, а передать эту идею в камне вряд ли удалось бы кому-нибудь еще, кроме Борромини. К тому же мастер Борромини соединял в себе гениальность планировщика с бережливостью строителя, что тоже немаловажно.

Дела у Борромини шли не лучшим образом. Смотрители Рима хоть и назначили его архитектором Сапьенцы, католической гимназии, которой суждено было стать университетом с богословским, философским и медицинским факультетами, но вопреки всем заверениям о том, что стройка не будет законсервирована, начало работ из года в год отодвигалось. Тогда единственными заказчиками Борромини были лишь испанские монахи ордена избавления рабов-христиан, чья святость могла соперничать разве что с их бедностью и которые на принадлежавшем им клочке земли неподалеку от перекрестка Четырех фонтанов, поднатужившись и подсобрав денег, отважились построить монастырь Сан-Карло, включая и церковь. Заказ этот сулил сущие крохи, посему творить здесь предстояло наспех обученным каменщикам и каменотесам из числа самих же братьев, вынужденных уповать не столько на умение, сколько на волю Провидца.

С рвением, достойным святого, Борромини принялся за дело, предложенное ему монсеньором Спадой, и, надо сказать, последний не разочаровался в своем выборе. Несмотря на предостережение во всем соблюдать скромность, приличествующую братьям сего ордена, и на запрет применения мрамора, Фраическо Борромини продолжал удивлять работодателя все новыми и новыми задумками. Каждая деталь вырисовывалась на множестве эскизов и снабжалась дотошнейше исполненной восковой моделью. Согласно замыслу зодчего, фасад капеллы уподоблялся человеческому телу, как будто сам святой Филипп, приняв образ церковного здания, стремился заключить в объятия всю свою паству.

Спада был так доволен результатами работы Борромини, что вскоре поручил ему перестройку палаццо, дарованного одному из братьев Спада, где тот поселил членов своей фамилии. Когда же Борромини в 1641 году в одну ночь стал знаменит после успешного завершения работ над Сан-Карло, радости монсеньора Спады воистину не было границ. Если поначалу скептики и злопыхатели окрестили здание с его своенравно изгибавшимися арками и сводами, которое к тому же невиданным доселе образом умудрялось обходиться без прямых углов, выродком и продуктом помутившегося рассудка, то нынче все знаменитые архитекторы мира в своих проектах тщились заимствовать форму этой церкви, возведение которой обошлось всего-то в смехотворную сумму чуть более десятка тысяч скуди. Кстати сказать, упомянутая сумма оказалась вдвое меньше первоначально запланированной — это и стало чудом, закрепившим за Борромини прозвище Микеланджело бедняков.

Спада ускорил шаг. Хвала Богу, слава не ударила в голову мастеру, ничуть не убавив его усердия! Так как капелла и монастырская трапезная Саи-Филипгго вскоре были завершены, сейчас самое время приступать к строительству библиотеки. И как раз сегодня Борромини обещал ему показать готовые планы. Монсеньор Спада, пересекая площадь Монте-Джордано и глядя на покрытое строительными лесами здание капеллы, уже предвкушал радость дня, когда оно будет завершено и освящено. И если святой Филипп, взирая с небес на монастырь, испытывал хотя бы половину удовлетворения, переполнявшего его покорного слугу, можно было считать, что работа сделана не зря.

Но что это? Откуда эти вопли? Неужели из церкви?

Спада, подобрав полы сутаны, поспешил вверх по ступенькам к церкви. И от того, что там увидел, даже запамятовал опустить руку в купель со святой водой.

— Что здесь происходит? — выкрикнул он, бросаясь к алтарю.

В двух шагах от амвона двое мужчин удерживали за руки третьего — полураздетого рабочего, который, ревя от боли, точно зверь-подранок, и извиваясь, пытался вырваться, а главный архитектор церкви Борромини тем временем остервенело хлестал его плетью.

— Да вы в своем уме, синьор? Вы же забьете этого несчастного до смерти!

Несмотря на то что Спада рыкнул не хуже льва, Борромини, казалось, не слышал его — плеть продолжала неумолимо опускаться на исполосованную спину бедняги. Франческо Борромини уже занес руку для нового удара, но подскочивший к нему Спада с такой силой ухватил его за кисть, что рука Борромини невольно замерла на полпути.

— За что вы его так избиваете? В чем он перед вами провинился?

Борромини, словно очнувшись от сна, сверкнул на Спада темными глазами. Рабочий без сознания рухнул на землю.

— Этот человек отказался выполнить мои распоряжения.

— Это не дает вам права забить его до смерти, к тому же в храме Божьем!

— Да хоть в самом соборе Святого Петра! Здесь моя строительная площадка! И я не потерплю, чтобы кто-то шантажировал меня отказом работать.

— Отказом работать? — испуганно переспросил Спада. — Силы небесные, но почему?!

— Каменщики утверждают, что мой проект кардинальской ложи заведомо невыполним. Нерадивцы! У них ни на йоту изобретательности, они думают, что я к ним придираюсь. Но верхние балясины должны быть толще нижних, они должны обеспечивать кардиналам видимость. А они вместо этого надумали просто-напросто протянуть до самого верха обычную кладку! Стенку наподобие тюремной! А заводила у них — он, — тут Борромини презрительно кивнул на лежавшего у его ног человека, — этот подстрекатель, лентяй и бездарность, он уже не одну неделю каменщиков на меня натравливает, изо всех сил стараясь подорвать мой авторитет…

И тут же от волнения закашлялся так, что уже не смог договорить.

— Унесите отсюда несчастного и позаботьтесь о его ранах! — велел Спада двум рабочим, удерживавшим так и не пришедшего в сознание их собрата. — А мы, — обратился он к Борромини, — мы наконец займемся делом. Вы принесли проект библиотеки?

Спада, недовольно сморщившись, смотрел вслед архитектору, когда тот отправился за чертежами и эскизами. Может, те, кто предостерегал его от этого человека, правы?

Но, едва развернув планы на столе, Борромини преобразился. Неужели всего пять минут назад мастер мог уподобиться безумцу? Теперь Спада видел перед собой знатока своего дела, спокойно и сосредоточенно пояснявшего свой замысел, с сияющими, как у влюбленного отрока, глазами. Да, ничего не скажешь, Франческо Борромини — человек весьма своеобразный! Может, такое усердие — всего-навсего определенная ему Богом форма одержимости, а сияющие глаза — отблеск той самой вечной, божественной искры, внесенной Святым Духом? Как изумляли его замыслы! Как потрясали! В оконные ниши на галерее мастер поместил столы и скамейки, чтобы ученики, пребывая ближе к Богу и подальше от мирской суеты, имели возможность и углубиться в науки, и вместе с тем насладиться великолепием вида на холм Джаниколо. Насколько это практично и в то же время какой великой значимости преисполнено!

Спада удовлетворенно закивал головой. Да, если уж кому из архитекторов и отыскать меткое и самобытное решение для воплощения воистину уникального замысла, то только Франческо Борромини!

— Вы знаете, как высоко ценю я вас, — признался Спада, — и не только как заказчик, но и как ваш друг. Однако, — серьезным тоном добавил монсеньор, — разве можно так легко терять контроль над собой? Не забывайте, гнев — смертный грех, караемый вечным проклятием Господа!

Борромини исподлобья взглянул на него.

— Вы одобряете мой проект? — угрюмо осведомился он, не удосужившись ответить Спаде.

— Одобряю ли? Да я от него в восторге! И все же я вам вот что хочу сказать, — продолжал монсеньор. — Если уж вам безразлична ваша душа, то хотя бы задумайтесь над мирской справедливостью! Поверьте, если вас когда-нибудь засадят в тюрьму, мне этого не пережить.

— Могу я забрать чертежи? — спросил Борромини и принялся сворачивать бумаги.

Спада положил руку ему на плечо:

— Что с вами, синьор? Вас что-то лишило покоя? Устрашенный устрашает других.

Лицо Борромини еще сильнее помрачнело, на лбу прочертилась глубокая складка. И сейчас он показался монсеньору Спаде принявшим муки херувимом, одним из творений самого архитектора.

— Прошу прощения, благочестивый отец, — едва слышно произнес он, — я вот уже несколько ночей не смыкал глаз.

— Из-за работы? — спросил Спада. — Или из-за чего-нибудь еще?

Вглядываясь в лицо Борромини, священник попытался понять, что его мучает. Борромини продолжал молча сворачивать чертежи.

— Если позволите, монсеньор, — произнес он после паузы, — я все же прослежу, чтобы балясины были изготовлены в соответствии с нашими целями.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и стал подниматься в кардинальскую ложу.

По пути домой Вирджилио Спаду одолевали вопросы. Хотя он понимал, как неуступчив был зодчий, если речь шла о работе, как вспыльчив, если дело касалось чьей-то неисполнительности, тем не менее он чувствовал, что история с балясинами — всего лишь внешний предлог. За вспышкой ярости, едва не стоившей жизни рабочему, скрывалось нечто иное. Искушенный отец-исповедник, от имени Господа выслушавший на своем веку о сотнях прегрешений, Вирджилио Спада слишком хорошо понимал человеческую натуру, чтобы убедиться в правоте своих догадок в отношении Борромини.

Nulla fere causa est, in qua non femina litem moverit, пришло на память изречение из «Сатир» Ювенала, ценимых им ничуть не менее трудов теологов. «Нет в мире распри, к которой не была бы причастна женщина».

Как верно утверждение Фомы Аквинского и многих других о том, что зов плоти есть величайший вред душе и самый непростительный из смертных грехов; он куда опаснее зависти, корыстолюбия и неумеренности, гнева и душевной лености. Ведь именно от него, подобно тому как головная боль от неумеренных возлияний, и происходят иные наши тяжкие грехи, так досаждающие человеку в этом бренном мире и лишающие его права попасть в царствие небесное.

4

— Городские стены насчитывают в длину тридцать миль, — объявил Джулио, — а Рим — сто двадцать тысяч жителей.

Кларисса почти забыла, насколько огромен этот город. Если кто-то надумал здесь укрыться, ему ничего не стоило затеряться в лабиринте римских улиц и переулков. С самого раннего утра, невзирая на изнурительную жару, она в своем открытом экипаже решила объехать город. Перед Джулио, двадцатилетним жителем Вечного города, зарабатывавшим на хлеб насущный показом приезжим красот Рима, встала необычная и трудная задача: побывать у всех зданий, возведенных за годы ее отсутствия.

— Обычно люди хотят осмотреть памятники старины, — недоумевал провожатый. — Места паломничества, могилы мучеников или катакомбы, где скрывались первые христиане. Может, все же осмотрим их?

Оказывается, этот Джулио еще и рекомендации выдает! Она и сама знает, куда ей надо!

— Нет, — едва сдерживая раздражение, ответила княгиня. — Мы поедем осматривать новые постройки.

Как же изменился Рим! Теперь посреди прежнего, старого города вдруг вырос новый, как бывает в лесу или парке, когда рядом со старыми поколениями деревьев пробивается молодняк. Неужели за эти немногие годы успели столько построить? Или эти здания были уже тогда, а она просто не смогла их увидеть из-за несговорчивого Уильяма? Старый наставник Клариссы как мог старался отговорить ее и от этой поездки, он совсем одряхлел и на сей раз вынужден был остаться в Англии, где продолжал купаться в лучах литературной славы как автор нашумевшей книги «Путешествие по Италии, с описанием и учетом всех многочисленных искусительных и манящих соблазнов и обольщений, каковые в этой стране встречаются».

— Может, нам все-таки сделать перерыв, княгиня? А то мы уже седьмой час носимся по городу, — взмолился молодой человек.

— Я не устала, Джулио. К тому же мы еще далеко не все осмотрели.

Джулио знал город как свои пять замызганных пальцев. Сопровождая пояснения величественными жестами, будто замыслы всех этих зданий принадлежали не кому-нибудь, а лично ему, Джулио, юноша показывал Клариссе роскошные палаццо, великолепные церкви, чудесные памятники — но, казалось, они мало интересовали странную леди. Кларисса вполуха внимала цветистым рассуждениям гида-самоучки и тут же велела ехать дальше. Она никак не находила того, чего искала. Впрочем, знала ли она, что ей нужно?

Вдруг княгиню осенила идея.

— Покажи мне самые крупные стройки!

— Стройки? — Джулио смотрел на нее так, будто ослышался. — Что вам до них? Там одна только грязь да пыль! Давайте лучше завернем к жене моего брата, Марии. У нее тут таверна поблизости, и она готовит самые вкусные в городе макароны.

— Ты что, не слышал, что я тебе сказала? Показывай мне стройки!

Пока экипаж разворачивался, у Клариссы вырвался невольный вздох. Всегда бы ей оставаться такой решительной, какой она была с этим провожатым! Княгиню одолевали сомнения. К чему ей все это? Перед отъездом в Рим она поклялась не встречаться ни с одним, ни с другим. Ее поездка преследовала совершенно иную цель — паломничество. Кларисса намеревалась помолиться за своего супруга, лорда Маккинни, обойти все места погребения мучеников веры — именно за этим она и приехала в древний город. Но подозрение, охватившее ее вчера при виде колоколен собора Святого Петра, лишило княгиню покоя. Если произошло то, чего она опасалась, имела ли она право просто отмолчаться? И пока экипаж возил ее от стройки к стройке, Кларисса напряженно вглядывалась в недостроенные здания, пытаясь распознать в них характерный стиль, присущий лишь Франческо Кастелли. Повсюду предпочитали строить в новой манере, с которой она познакомилась еще в свой первый приезд сюда, — здания изобиловали роскошными украшениями, будто на свете враз исчезли горе и нужда, но ни в одном из них она не узнавала неповторимой манеры Франческо, своеобразия, отличавшего его от десятков других архитекторов. Неужели он давным-давно покинул Рим? Или, что еще хуже, не получал ни от кого заказов?

И вдруг — это было уже к вечеру, когда стены и башни отбрасывали длинные тени, — сердце княгини тревожно забилось.

— Стойте! — крикнула она кучеру.

Хотя фасад церкви закрывали леса, Кларисса не могла не заметить ее особой формы. Здание церкви походило на человека, с распростертыми объятиями вышедшего к своей пастве. Никому не могло прийти в голову ничего подобного!

Выйдя из экипажа, Кларисса торопливо миновала площадь и обратилась к молодому плотнику:

— Как фамилия архитектора, который руководит строительством? Случайно, не… — княгиня не решалась произнести фамилию, — не Кастелли?

— Кастелли? — переспросил плотник. Стянув головной убор, он тыльной стороной руки отер пот со лба. — Нет, с такой фамилией здесь никто не работает.

Повернувшись, рабочий исчез в церкви. Кларисса разочарованно смотрела ему вслед. Неужели она и вправду ошиблась? Она вновь взглянула на фасад: эти изгибы, арки — они, несомненно, принадлежали Кастелли! Кое-где чувствовалась неуклюжесть форм, потом они снова обретали смелость и изобретательность, полностью повторяя поиск зодчего, их создавшего.

— Прошу прощения, госпожа, — обратился к ней незнакомый голос. — Вы ищете архитектора Кастелли?

Перед Клариссой стоял бородатый каменотес.

— Да! — с надеждой в голосе воскликнула княгиня. — Вы поможете мне отыскать его?

— Может, и помогу, — ответил бородач. — Мне раньше приходилось у него работать. Насколько я знаю, он строит сейчас палаццо в Борго-Веккио, сразу же у ворот Порта-Кастелло. Спросите там.

Сунув ему пару монет, Кларисса поспешила к экипажу. И пяти минут не прошло, как они, перебравшись на другой берег Тибра, проезжали мимо крепости Сант-Анджело, которая даже в мягком вечернем солнце выглядела столь мрачно и даже угрожающе, что Клариссе стало не по себе.

Когда наконец показалась стройка, княгиня не могла поверить своим глазам. Этот палаццо был так безнадежно, даже угрожающе мрачен, что даже Сант-Анджело по сравнению с ним показался загородным замком для увеселений. Удивлению Клариссы поистине не было границ, когда она услышала от одного из каменщиков, что автор этого кошмарного проекта — не кто иной, как Кастелли.

— Почему бы вам не поговорить с ним самим? — недоуменно спросил рабочий. — Вон он стоит!

Когда Кларисса приближалась к стоявшему поодаль мужчине, у нее от волнения пересохло во рту. Человек стоял к ней спиной и давал указания нескольким рабочим.

— Синьор Кастелли?

Мужчина медленно повернулся. Кларисса онемела от удивления. Перед ней стоял совершенно незнакомый ей мужчина с удивленно поднятыми вверх бровями, сложенными в дудочку губами и глуповатой физиономией.

— Чем могу служить?

Не удостоив его ответом, княгиня резко повернулась и стала уходить. Она чувствовала и облегчение, и сожаление оттого, что одной надеждой стало меньше. Где его искать? Оставалась единственная возможность.

— К Виколо-дель-Аньелло! — скомандовала она Джулио, снова усевшись в экипаж.

Она еще издали узнала этот покосившийся дом. В памяти всплыла последняя встреча с Кастелли, его каменное лицо и бесконечная печаль в глазах. Внезапно мужество покинуло Клариссу. К чему вообще все эти поиски? Зачем они ей? Может, она — единственный в городе человек, кому доподлинно известна история с колокольнями? Нет-нет, одернула себя Кларисса, она должна, обязана выяснить все до конца. Ради правды!

Выйдя из экипажа, она решительно постучала в дверь.

Никто не отзывался. Она постучала еще раз. И снова никакой реакции.

— Вы кого-нибудь ищете, синьора? — осведомилась молодая женщина, высунувшись из окна соседнего дома.

— Да, — ответила Кларисса. — Скажите, не здесь проживает синьор Кастелли?

Женщина отрицательно покачала головой.

— Вы точно это знаете? Я помню, что он жил здесь когда-то.

— К сожалению, эта фамилия мне ни о чем не говорит А я уж, почитай, шестой год здесь живу, — ответила женщина.

— Может, все-таки отправимся к жене моего брата? — с надеждой в голосе спросил Джулио, когда Кларисса снова усаживалась в экипаж.

Княгиня обессиленно опустилась на мягкие подушки. Над Римом сгущались сумерки. Фасады старых как мир домов недружелюбно взирали на нее, будто желая преградить доступ в этот город, не допустить к тайнам, хранимым за толстыми каменными стенами. Кларисса закрыла глаза. А что, если взять да спросить донну Олимпию напрямик, куда подевался Кастелли? Возможно, она что-то слышала о нем? Нет-нет, ни в коем случае — кузина просто не поймет ее, чего доброго, еще начнет чинить препятствия, не выпустит из дома. К слову сказать, произошедшие с Олимпией перемены были разительны. После смерти мужа она не выпускала из рук четок и вела хозяйство своего деверя монсеньора Памфили со строгостью настоящей аббатисы.

Усевшись поудобнее, Кларисса поправила вуаль. Нет, в этом городе оставался лишь один человек, кто мог сообщить ей о местонахождении Кастелли.

5

Была уже почти ночь, когда экипаж Клариссы наконец остановился у дома на Виа Мерчеде в двух шагах от палаццо Пропаганда Фиде. Огромные, в рост человека факелы освещали высокий массивный портал. Кларисса взялась за тяжелый бронзовый молоток на дверях. От волнения сердце ее билось где-то у самого горла. Здесь, в этом возвышавшемся на целых четыре этажа дворце обитал согрешивший и против Бога, и против красоты человек, из-за которого она в свое время спешно покинула Рим и встречи с которым желала меньше всего на свете, однако вынуждена была обратиться к нему сейчас.

Одетый в ливрею слуга, отворив дверь, провел княгиню в ярко освещенный множеством свечей, убранный зеркалами и изукрашенный роскошными фресками зал, где резвилось с полдесятка детишек. Надзирала за ними высокая молодая особа с грудным ребенком на руках. Каштановые волосы женщины обрамляли ее правильной формы лицо. Безукоризненно, пожалуй, даже неестественно правильные черты лица женщины невольно напомнили Клариссе восковую модель для отливки. Газельи глаза излучали спокойствие и доброжелательность.

— Прошу простить меня, синьора, — начала Кларисса, — за мой столь поздний визит, тем более что мы не знакомы. Я пришла к вам, чтобы…

— Княгиня! Да вы ли это?

Кларисса не успела договорить фразу, как через распахнутую дверь в гостиную вплыл кавальере Лоренцо Бернини собственной персоной в просторном, доходившем до пят живописном одеянии. Раскрыв объятия, с лучезарной улыбкой на лице он торопливо прошествовал навстречу Клариссе.

— Какой приятный сюрприз! — воскликнул он, наклоняясь, чтобы поцеловать ей руку. — Но я всегда знал, что придет день и мы с вами встретимся вновь. Когда же вы изволили почтить наш город своим ослепительным присутствием, княгиня?

— Я приехала три недели назад.

— Как? Вы здесь уже целых три недели? И только сейчас наведались ко мне? — с наигранным возмущением произнес Бернини. — В таком случае у меня все основания рассердиться на вас, — продолжал он на одном дыхании. — Разрешите представить вам мою супругу? Катерина Терцио — дар небесный. Или, точнее, дар папы.

Женщина со снисходительной улыбкой покачала головой:

— Кавальере, вы же знаете, я не люблю, когда вы так говорите.

— А если это и на самом деле так? — протестующе вопросил Лоренцо, поцеловав супруге руку. — Папа Урбан, — продолжал он, повернувшись к Клариссе, — в свое время заставил меня расстаться с моей беспутной жизнью — и слава Богу! Вы, конечно же, помните досадный инцидент с моим братцем? Бедняга Луиджи, его отправили в Болонью, а наша мать и папа Урбан сочли необходимым, чтобы я взял в жены это очаровательное создание. Да, княгиня, сколько глупостей я натворил в молодые годы! Но вас удивят произошедшие во мне перемены. Каждое воскресенье и каждый праздник я хожу на мессу, а раз в неделю — на исповедь. Епископ, и тот вряд ли ведет более благочестивую жизнь.

Кларисса присмотрелась к нему: статный, преуспевающий, уверенный в себе мужчина. Минувшие годы, казалось, не оставили отметин на его внешности. Ни проблеска седины в черных как смоль густых кудрях, ни морщинки на лице, разве что у самых глаз, да и те наверняка оттого, что много смеется. Может, она и вправду ошиблась в нем? Может, ужасная история, которую ей поведала донна Олимпия, — лишь досужий вымысел?

— Ваш супружеский союз, синьор Бернини, — благословение Божье.

— А разве я не говорю, что Катерина — сущий дар небесный? И хотя она все время пытается сделать меня лучше, чем я есть, к счастью, прощает мне маленькие грешки, которые у меня еще остаются.

— Да не слушайте вы его! — запротестовала Катерина. — Последнее увлечение кавальере — сочинение комедий для театра, вот поэтому он, наверное, думает, что всегда должен вещать, будто комедиант со сцены.

— Может, не станешь выдавать моих секретов? Ну, Господи, как я могу сердиться на нее, княгиня? Она ведь мать моих детей, а они для меня дороже самой жизни. Вот этой, — с этими словами Бернини взял у Катерины младенца, — уже три месяца. Девочка. Ее мы назвали Кьярой. Взгляните только — вылитая мать!

— Ее зовут Карла, синьор, — ласково поправила мужа Катерина. — Ну сколько раз вам нужно повторять?

— Да, старею, ничего не поделаешь, — с улыбкой оправдывался Бернини, отдавая жене девочку. — Княгиня, мне кажется, нам лучше пройти в мой кабинет. Там мы можем поговорить без помех. Мне не терпится узнать о вашей жизни у себя на родине, in good old England,[6] — с жутким прононсом добавил он по-английски и тут же захлопал в ладоши. — Avanti, avanti, bambini! Спать, спать, спать!

Дети гурьбой, как цыплята к наседке, ринулись к матери, Кларисса простилась с женой Бернини и последовала за архитектором в соседнюю комнату. Слава Богу, они в этом доме не одни! У Клариссы было ощущение, что ее поместили в шкатулку для хранения драгоценностей: обитые бархатом и парчой стены, повсюду сверкание золота и хрусталя, ворсистый персидский ковер на полу, в котором утопали ноги. Какая вызывающая роскошь! Но Кларисса пришла сюда не затем, чтобы дивиться этому дворцу, в сравнении с которым палаццо Памфили мог показаться едва ли не бедняцкой хижиной. Не утруждая себя вступлениями, Кларисса, едва хозяин дома притворил дверь, напрямик спросила:

— Где синьор Кастелли?

— Кастелли? — удивленно переспросил Бернини, жестом указав ей на золоченое кресло. — Так вам понадобился этот каменотес?

Кларисса продолжала стоять.

— Я видела колокольни, — стараясь сохранять хладнокровие, сообщила она. — Проект принадлежит Франческо Кастелли, он мне показывал его. Вы похитили у него его идею. Башни — его.

Бернини едва заметно моргнул, и жизнерадостная улыбка вмиг исчезла с лица.

— Возможно, — ледяным тоном осведомился он, — вы незаметно для себя перешли на английский? Потому что я, боюсь, не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

Взяв из искусно выложенных на столе пирамидой фруктов румяное яблоко, Бернини с преувеличенным вниманием стал разглядывать его.

— Что же касается моего бывшего ассистента, тут я могу вам кое-что сообщить…

Повернувшись к Клариссе, Бернини посмотрел ей прямо в глаза.

— В Риме больше не существует Франческо Кастелли.

Видя, что Бернини вгрызается в сочное яблоко, Кларисса почувствовала, как кровь отхлынула у нее от лица.

— Что это значит? Он уехал из Рима?

— Кто знает…

— Или, — Кларисса сделала паузу, — с ним что-нибудь произошло? Несчастье?

— Несчастье? — Бернини пожал плечами. — Он сам этого хотел, иначе все было бы совсем по-другому. Он по своей воле пошел на это.

— Чего хотел? Боже мой, да скажите вы мне, что с ним!

— Я что, сторож ему? — парировал Бернини и снова занялся яблоком. — Бог свидетель, у меня и без него масса забот.

Кларисса ощутила смутный страх, тот же страх, который она испытала еще ребенком, заблудившись однажды в тумане в парке их имения. Что он хочет сказать этими намеками? Что Кастелли оставил архитектуру? Что перебрался в другой город? Или — она даже запретила себе и подумать о подобном — он что-то над собою сделал и теперь мертв?

— Если я его здесь не найду, — прошептала княгиня, — тогда уже ничем не поправить беды.

Положив на стол яблоко, Бернини посмотрел на Клариссу. Глаза кавальере, еще секунду назад холодные как лед, теплели, добрели. И Кларисса начинала чувствовать предательскую мягкость в коленях, совладать с которой была не в силах.

— Отчего ты меня тогда покинула? — приблизившись к ней, негромко спросил он. — Не попрощавшись, ни слова мне не сказав. Я так тебя любил.

Проглотив комок в горле, она ответила:

— Ты ведь знал, что мне предстояло замужество. — Кларисса изо всех сил старалась держать себя в руках, но помимо воли назвала Лоренцо на ты. — И я должна была возвратиться в Англию.

— Что тебе в таком случае понадобилось сейчас здесь? — спросил Бернини. — Почему ты не в Англии, с мужем?

— К тебе это отношения не имеет.

— Не имеет? — Лоренцо взял ее руки в свои и поднес их к губам. — Ты забыла, что между нами было?

— Между нами не было ничего…

Клариссу бросило в дрожь от его пронзительного взгляда.

— А тот поцелуй? — спросил он. — Я был готов жизнь за него отдать.

Кларисса попыталась высвободить руки, но силы вдруг оставили княгиню. Взяв ее за подбородок, Лоренцо заглянул ей прямо в глаза.

— Скажи мне, что забыла о том поцелуе, и я тебе поверю.

Она хотела что-то ответить, но будто онемела. Бесконечно долгое мгновение оба без слов смотрели друг на друга. Потом Кларисса почувствовала, что больше не в силах выдерживать этот взгляд. Закрыв глаза, она отвернулась.

6

— Что это значит?

Кларисса сходила по лестнице, когда ее вывел из раздумий голос донны Олимпии. Княгиня проводила вечерние часы в своей небольшой обсерватории, устроенной в мансарде палаццо Памфили, где стояла приобретенная ею по пути в Рим подзорная труба. Созерцание звездного неба помогало Клариссе обрести душевное равновесие. Свод небесный являл собой воплощение божественного порядка и вечных законов, управлявших им, и не было поступка благочиннее, чем приобщиться к этому порядку.

— Это передали для тебя от имени кавальере Бернини, — сообщила Олимпия, указав на огромную корзину с фруктами, на которую с высокомерно-глуповатым выражением лица, явно унаследованным от отца, уставился сын Олимпии Камильо, полноватый молодой человек. — Ты можешь мне объяснить почему?

— Я… я понятия не имею, — замялась Кларисса. Олимпия испытующе взглянула на нее.

— Значит, у тебя была встреча с кавальере? — спросила она, теребя неизменные четки.

Камильо в это время выудил из корзины персик и впился в него зубами так, будто не ел уже дня два.

— Я слушаю тебя, — повторила донна Олимпия. Олимпия напустила на себя такой удручающе строгий вид, что Клариссе помимо воли захотелось ответить отрицательно. Собственно, а какое право она имела подвергать ее допросам?

Кларисса — зрелая замужняя женщина, тридцати семи пет от роду, вполне самостоятельная, в отличие от той девчонки, которая приехала в Рим впервые много лет назад и которой нужно было вымаливать позволения, чтобы покинуть стены палаццо.

— Я решила расспросить кавальере о колокольнях собора Святого Петра. Ты ведь знаешь, что архитектура всегда интересовала меня.

Глаза Олимпии гневно сверкнули.

— Порядочной женщине, если она одна, не пристало вступать в разговоры с посторонними мужчинами. Может, в Англии это и позволительно, но не здесь!

— Разве кавальере посторонний? — удивилась Кларисса. — Помню, мне представил его сам британский посланник в Риме во дворце английских королей, к тому же в твоем присутствии.

— Не имеет значения! Я не желаю, чтобы ты общалась с этим человеком!

— Но почему? — недоумевала Кларисса. — Мне казалось, ты всегда ценила кавальере Бернини. Всегда говорила о нем с таким уважением.

— Он оскорбил семью Памфили, отказавшись возвести мавзолей для моего покойного супруга, хотя я лично просила его об этом. Будто запродал душу Урбану и этим Барберини.

На тонком лице Олимпии застыла гримаса негодования. И вдруг Кларисса поняла, отчего кузина так болезненно отреагировала на инцидент с Бернини. И полугода не успело миновать с тех пор, как скончался муж донны Олимпии. Боль от потери еще не унялась.

— Мне очень жаль, что так вышло. Мне не хотелось огорчать тебя, — пристыженно ответила Кларисса.

— Да свершится воля Божья! — ответила Олимпия, крестясь.

Она положила руку на плечо сыну, который с мокрым от сока ртом недоверчиво созерцал надкушенный персик, будто фрукт был отравлен.

— Моя задача в том, чтобы оберегать честь дома Памфили. Что же касается твоего пребывания здесь, — добавила Олимпия, — то цель у него одна — молиться за мужа с тем, чтобы тебя не постигла моя участь.

Олимпия подтвердила сказанное столь энергичным кивком, что вновь, как и прежде, заплясали ее некогда черные, а теперь подернувшиеся серебром локоны. Кларисса виновато опустила голову. Она понимала, что ее возвращение сюда было неразумным шагом, в особенности после стольких лет, потраченных на то, чтобы навеки позабыть и сам Рим, и все, что здесь с ней происходило. Кларисса противилась этой поездке. Инициатива исходила от ее супруга, лорда Маккинни. Заболев малоизвестной болезнью, желчной горячкой, он пожелал, чтобы она помолилась за него в Риме, и с упорством, достойным лучшего применения, настаивал на поездке.

С какой радостью Кларисса очутилась бы сейчас в Мунроке, их родовом замке, затерявшемся среди болот Шотландии, куда супруги перебрались сразу после свадьбы, — королева из соображений политического порядка не пожелала иметь среди своих придворных дам в Лондоне шотландку. Поначалу ее терзало одиночество, даже бок о бок с Маккинни было трудно с ним справиться, однако Кларисса со временем привыкла к обществу супруга, к которому впоследствии прониклась искренним уважением, еще позже оно переросло в любовь. Маккинни был неизменно учтив, доброжелателен; днем они объезжали угодья, на многие мили раскинувшиеся вокруг Мунрока, следили за ходом полевых работ, вечера коротали у камина за чтением вслух или же отправлялись в свою обсерваторию, оснащенную новейшими телескопами, привезенными Маккинни в Шотландию из Италии, где он побывал еще холостяком и где познакомился с самим Галилео Галилеем, посвятившим его в тайны астрономии.

Когда у Клариссы случился выкидыш — в наказание за нежелание вступать в брак, как она полагала, — лорд Маккинни утешал ее, пытаясь умерить горе, вызванное не только потерей ребенка, но и перспективой не иметь детей вообще. Ради жены он готов был забыть даже о закадычных друзьях: пресвитерианском пасторе из ближайшей деревни, своем управляющем и жившем по соседству баронете, с которыми встречался каждую неделю. Они вечно о чем-то спорили, что-то обсуждали, бубня на своем чудном диалекте, звучавшем для Клариссы тарабарщиной. Маккинни был человеком в высшей степени уравновешенным и никогда не выходил из себя, хотя споры порой разгорались нешуточные. Центральной темой их, как догадывалась Кларисса, была политика: борьба короля с парламентом, яблоком раздора которой стал молитвенник, навязанный королем всем своим подданным. Отправляя жену в паломничество одну, Маккинни решился на необъяснимый, с точки зрения Клариссы, шаг. Княгине даже подумалось, что молитва в его здравие явилась неким предлогом — но предлогом для чего?

Голос Камильо вернул ее к действительности.

— Если кавальере — наш враг, то не выбросить ли нам эти персики? — спросил юноша, взглянув на мать черными, напоминавшими пуговицы глазами.

Олимпия, на мгновение опешив, тут же расцвела.

— Какой же ты умница! — похвалила она сына, ласково погладив его по черным кудрям, таким же черным, как и у его матери в молодые годы. — Да, отнеси-ка эту корзинку на кухню и вели скормить ее свиньям.

Камильо схватил корзину и с раскрасневшимся от гордости лицом отправился выполнять поручение матери. Олимпия вновь повернулась к Клариссе.

— А ты, — наставительно произнесла она, — молись, дитя мое, молись! Если уж твоему мужу это не поможет, то тебе непременно.

7

На следующий день ранним утром Кларисса покинула палаццо Памфили с решительным намерением молиться! За воротами дворца она тут же накинула на лицо вуаль и направилась в церковь Сант-Андреа-делла-Валле, принадлежащую ордену теа-тинцев, неподалеку от пьяцца Навона. Еще в свой первый приезд Кларисса ходила к заутрене в эту славившуюся своим великолепным куполом церковь. Но по пути княгиня внезапно изменила решение. Посреди площади она повернулась и наняла стоявший возле палаццо Памфили экипаж, собираясь последовать в противоположном направлении, на другой берег Тибра.

У собора Святого Петра она велела кучеру остановиться. Башни колоколен притягивали ее взор будто магнит. Как мечтала княгиня когда-нибудь собственными глазами увидеть их, и какое возмущение вызывали они в ней сейчас! И все же она не могла оторвать взора от строения. Выйдя из экипажа, Кларисса направилась к базилике. Звонница, казалось, не имела стен, лишь ряды колонн и опоры, устремлявшиеся ввысь луковицей капители. Впечатление от звонницы было куда сильнее, чем на эскизе, виденном много лет назад. Невзирая на колоссальные размеры храма, все чудесно друг с другом гармонировало.

Вдруг кто-то обратился к ней, Кларисса вновь услышала ласковый и вместе с тем мужественный голос, голос из другого мира, который ей не забыть:

— Я знал, что это вы, княгиня.

Кларисса резко повернулась, настолько резко, что сбилась закрывавшая лицо вуаль. Перед ней стоял мужчина, с ног до головы одетый в черное.

— Синьор Кастелли? — вырвалось у нее. — Боже мой, вы в Риме?

— Где же еще мне быть? Я не уезжал из этого города.

— Если бы вы только знали, как я из-за вас переволновалась! Я просто глазам своим не верю.

Княгиня поправила съехавшую вуаль и старалась говорить как можно спокойнее.

— Я уже опасалась, не случилось ли с вами чего, да и вообще, живы ли вы. Господи, да что я тут говорю, вы, наверное, думаете, что я не в себе. Мне ведь сказали, что никакого Кастелли в Риме уже нет.

— Жив ли я? — На лице Франческо появилась улыбка смущения. — Жив, вот только решил сменить фамилию. Теперь я — Борромини.

— А отчего вы решились на это?

— Уж слишком много Кастелли появилось в этом городе, — пожал он плечами. — К тому же еще отец мой когда-то носил имя Борромини.

Время будто повернуло вспять. Не спрашивая о прожитых годах, перед ней стоял он, Франческо, и все это казалось княгине само собой разумеющимся, будто Кастелли был такой же неотъемлемой частью ее жизни, как и воспоминания о нем. И хотя сейчас он носил другую фамилию, хотя время оставило на его лице свой неизгладимый отпечаток, он был все тот же, что и прежде: гордый, ранимый, надменный и робкий.

Кларисса подала ему руку. С серьезным лицом Франческо пожал ее.

— Ваше сердце подсказало вам приехать сюда, верно? — проговорил он после продолжительной паузы.

В смятении Кларисса взглянула на него.

— Не ваше творение? — кивнула княгиня на башню.

Лицо Франческо помрачнело.

— Эта? Не хочу даже смотреть туда.

— Почему? — Франческо продолжал удерживать ее руку в своей, она ощущала это крепкое и вместе с тем нежное пожатие. Кларисса в ответ тоже сжала его ладонь. — У вас сердце кровью обливается при виде ее, так?

— Мое сердце? — Он презрительно рассмеялся и выпустил ее руку. — Вы хотите, чтобы у меня сердце кровью обливалось при виде такой халтуры?

— Если вам не люба ваша башня, — ответила Кларисса, не понимая, откуда взялись смелость и уверенность, — так сделайте ее такой, чтобы она нравилась вам! Отчего вы тогда пришли сюда?

— Я здесь случайно. Просто этой дорогой я хожу к себе на стройку.

— Никакая это не случайность, — возразила она. — Вы тогда показывали мне проект, синьор Борромини. Думаете, я забыла? Прекрасно помню ваши глаза. Какой в них был восторг!

Франческо закашлялся, лицо его перекосилось. Но раскрывать душу он не спешил. Кларисса знала, сколько прекрасного, чистого, возвышенного скрывается за маской закрытости и нелюдимости. Как все это вытащить на свет Божий?

— Приведите ее в соответствие со своими первоначальными замыслами! — решительно повторила Кларисса, снова взяв его за руку. — Прошу вас, синьор Борромини, обещайте мне это!

8

Что же делать? Как поступить? Назойливой мухой в ушах Лоренцо звучал этот досадный и соблазнительный вопрос, когда он стоял в литейной, наблюдая за ходом работ. С самого обеда в печи выплавлялся из руды металл для отливки пчел фамильного герба Барберини для декорирования папского склепа, и его нынешнее волнение, хоть и походило на то, что Бернини испытывал, отливая первые колонны главного алтаря собора Святого Петра, на сей раз диктовалось совершенно иными причинами. Неожиданная встреча с княгиней вывела его из равновесия. С одной стороны, что-то подталкивало Лоренцо броситься на ее поиски, с другой… Его теперешняя жизнь была отлаженной и вполне благополучной. Он спокойно работал, ваял, строил, периодически изменял дражайшей супруге. К чему ставить на карту такую беззаботную жизнь? Стоит ли идти на поводу у чувств, которые уже завтра могут измениться?

За то, что его жизнь сейчас протекала в благоприятном русле, Бернини в свое время пришлось заплатить. И довольно дорогую цену. После той злополучной дуэли с братом папа рассердился на него куда сильнее, чем виделось всем вокруг. На людях Лоренцо продолжал пребывать в статусе баловня Урбана, на самом же деле папа наложил на Бернини штраф в три тысячи скудо и вдобавок на месяц лишил его аудиенций. В те дни Лоренцо был словно парализован внутренне, ничего подобного до сих пор ему переживать не случалось; он не мог ни работать, ни отдыхать. И лишь своей матери он обязан снизошедшей на него милостью Урбана. Она обратилась за помощью к брату папы, кардиналу Франческо Барберини, с просьбой воздействовать на Урбана, чтобы тот смягчил наказание ее сыну. Урбан выдвинул условие — Лоренцо должен взять в жены Катерину Терцио, красавицу и девушку благочестивую, дочь прокуратора при папском дворе. Братца Луиджи на время спровадили с глаз долой, в Болонью, где он руководил стройкой церкви Сан-Паоло Маджоре.

— Чего ждешь, Лоренцо? Что с тобой сегодня? Ты какой-то не такой!

Стоявший у лётки Луиджи нетерпеливо дожидался знака. Лоренцо рассеянным взмахом руки велел начать выпуск металла, но не успела раскаленная лава устремиться из лётки, как прежние раздумья опять унесли его прочь. Перед глазами вновь возникла Кларисса, сцена их последней встречи с упрямым постоянством повторялась в воображении: вот она, услышав его вопрос, опускает глаза, молчит… Может, княгиня связана обетом?

А он сам? Что с ним? Просто минутный порыв влюбленности — или же настоящая любовь? В жизни Лоренцо всегда было так: если ему вдруг нравилась какая-то женщина, стоило лишь протянуть руку, как он получал желаемое, но была ли в его жизни любовь, настоящая любовь, испепеляющая сердце? Нет, ничего подобного ему не выпадало. Не являлась исключением и Констанца. Там речь шла лишь о вызове его мужскому самолюбию, Констанца не лишала его ни сна, ни аппетита. Тем в большее смятение приводили Лоренцо чувства, обуявшие его с момента встречи с Клариссой. Потребность видеть эту женщину, обладать ею — эмоции, нахлынувшие на Бернини в момент их встречи после долгой разлуки, были чем-то мимолетным, но ему казалось, что под их покровом дремлет какое-то иное, более глубокое чувство, лишь пробуждавшееся в нем сейчас. И стоило Лоренцо вспомнить княгиню, начать думать о ней, как его охватывали непокой, странное, лихорадочное возбуждение, схожее с тем, что одолевает нас с началом тяжелой болезни, — по ночам он долго лежал без сна, а за столом забывал о еде. Была ли это любовь?

Вечером, собираясь отправиться на розыски Клариссы, Лоренцо в своем роскошном одеянии обливался потом ничуть не меньше, чем днем в литейной мастерской. В римских переулках сгущался неподвижный воздух; хотя солнце давно зашло и на небе прочерчивался блеклый серпик туны, удушливая жара не отступала. Своей жене Катерине Лоренцо заявил, что отправляется на ужин в папский дворец — им, дескать, необходимо обговорить с Урбаном кое-какие детали относительно сооружения склепа. Но вместо того чтобы верхом отправиться на Квирннал, Бернини пешком последовал на пьяцца Навона. Смех его детей до сих пор стоял у него в ушах, и, чтобы до встречи с Клариссой отделаться от этих вызывавших укоры совести напоминаний о безоблачной семейной жизни, Лоренцо решил пойти длинным путем — через Санта-Мария-сопра-Минерва. Представляя себе изумрудные глаза княгини, ее неповторимую улыбку, Бернини размышлял, как начнет разговор. Ведь все решает первая фраза — в любви, как и в искусстве, многое зависит от внезапного озарения.

Лоренцо уже переходил пьяцца Колледжо Романо, как вдруг раздумья его были прерваны возмущенными криками. И тут же в неверном свете ущербной луны Лоренцо заметил группу охваченных злобой мужчин с палками в руках, устремлявшихся из боковой улочки прямиком к статуе папы Урбана — творению самого Лоренцо. Это был даже не совсем памятник, а просто глиняная копия изображения Урбана для склепа, выставленная перед зданием Коллегии. Без долгих раздумий Лоренцо выхватил шпагу и направился прямо к разъяренной своре.

— Ба! Кого вы видим? Кавальере Бернини собственной персоной! Ну что же вы? Живо тащите сюда свое долото — вас ждут новые заказы! Новые бюсты!

Этого горлопана Лоренцо узнал не сразу. Вокруг него, будто волки вокруг вожака, сгрудились остальные. То был монсеньор Чезарини, секретарь конгрегации по делам архитектуры, запомнившийся ему своими нагловатыми манерами.

— Что означает ваша вылазка, монсеньор?

— Вообще-то сейчас ему уместнее заняться не бюстами, а спасителем в приделе Святого Петра, — продолжал издевки Чезарини. — Рядышком со своим разбойником Урбаном, как и подобает! Давайте, ребята, — скомандовал он своим приятелям, — кончайте с ним!

И не успел Лоренцо сообразить, что к чему, Чезарини поднял железный прут. Бернини инстинктивно пригнулся, однако удар предназначался не ему, а скульптурному изображению папы. С обнаженной шпагой Лоренцо бросился между Чезарини и статуей, будто на карту была поставлена жизнь самого понтифика. Не обращая внимания на остальных бандитов, тоже занесших дубины, Лоренцо с криком бросился на вожака, обеими руками ухватил его оружие, и, прежде чем Чезарини успел опомниться, выбитый у него из рук железный прут со звоном покатился по брусчатке мостовой. Чезарини нагнулся за ним, но в то же мгновение нога Бернини прижала его руку, а острие шпаги ткнулось в шею.

— Посмей только тронуть скульптуру, — прошипел он, — и ты, считай, покойник!

— Пощадите, кавальере! Помилуйте меня! Именем Господа заклинаю вас!

С расширившимися от ужаса глазами Чезарини смотрел на него. Лоренцо видел, как судорожно дергается его кадык. Не выпуская противника из виду, Бернини искоса огляделся. Убедившись, что остальные злоумышленники опускают оружие и начинают пятиться, он понял, что опасность миновала. Кавальере наградил Чезарини смачным плевком в физиономию.

— Убирайся отсюда! — рявкнул он и поддал ему пинка под зад.

Монсеньор шлепнулся на мостовую и, будто запуганный бездомный пес, на четвереньках пополз к своим дружкам.

Лоренцо, дождавшись, пока банда исчезнет в переулке, из которого вынырнула, убрал шпагу в ножны. Повернувшись и глядя на глиняное лицо папы, Лоренцо вновь услышал голос Чезарини, словно голос призрака, доносившийся из окутавшего площадь мрака:

— Ха-ха-ха! Давай, спасай свою статуэтку, кавальере Бернини! Пусть Урбан тащит ее с собой в преисподнюю. Час назад дьявол забрал его душу. Ха-ха-ха!

Не успело смолкнуть эхо выкрика Чезарини, как Бернини сообразил, что произошло. Папа Урбан скончался. Его покровитель, человек, вложивший ему в руки долото, проявлявший о нем заботу, покинул этот мир.

Холодные щупальца ужаса сковали грудь Бернини, а затем и все тело; рука, только что крепко удерживавшая шпагу, вдруг затряслась, когда он невольно протянул ее к статуе.

— Отец, — прошептал он, и горячие слезы потекли по его лицу, — зачем ты покинул меня?

Обняв холодный и шершавый торс папы, Бернини гладил его, будто пытаясь вдохнуть жизнь в бездушный и мертвый материал, как делал это своим искусством; он целовал лицо Урбана, его чело, щеки.

И тут произошло необычайное: сквозь пелену слез Лоренцо вдруг увидел, что черты лица святого отца изменились, глаза сузились, рот искривился в сардонической усмешке, и в одно мгновение скульптор заметил в хорошо знакомых ему чертах, не раз воплощаемых им в бронзе и камне, не всегдашнюю благосклонную суровость, а подлую, злобную, гнусную ухмылку. Бернини почудилось, что все заботы и хлопоты папы о нем были всего лишь сплошной чередой обмана, будто папа только теперь, в свой смертный час, показал ему свое истинное лицо, продолжая насмехаться над ним уже из потустороннего мира. Постепенно охвативший Лоренцо страх сменялся холодной бешеной яростью.

— Ты что же надумал? Бросить меня в беде! Подонок! Как мог ты так поступить?

Вне себя от гнева, он схватил брошенный Чезарини железный прут.

— Так ты надумал умереть? Вот тебе за это! — вопя, ударил он изо всех сил по статуе. — Подыхай! Подыхай! Подыхай!

Лоренцо продолжал сокрушать своим импровизированным оружием скульптуру до тех пор, пока статуя понтифика не превратилась в груду черепков, пока не сбил себе в кровь руки и, обессиленный, не опустился на землю подле своего сокрушенного детища. И зарыдал, содрогаясь всем телом, как ребенок.

9

В палаццо Памфили царило нервозное оживление. И четверти часа не проходило, чтобы не раздавался стук бронзового молотка на двери. С утра и до самого вечера слуги выкрикивали имена прибывавших сюда представителей высшей римской знати: кардиналов и епископов, прелатов и аббатов, банкиров и чужеземных посланников. Все жаждали засвидетельствовать свое почтение донне Олимпии, с необыкновенной учтивостью принимавшей визитеров. Кое-кто из них удостаивался бесед в гостиной донны Олимпии, затягивавшихся иногда не на один час, после которых визитеры выходили, погруженные в многозначительное безмолвие, либо возбужденно перешептываясь. Дело в том, что семидесятилетний кардинал Памфили считался одним из наиболее вероятных претендентов на папский сан, и хозяйка этого дома предпринимала все для обеспечения его избрания папой.

Папа Урбан скончался 29 июля 1644 года. Десять дней спустя был созван конклав для завершения интерима. Кларисса вошла в вестибюль палаццо как раз в тот момент, когда донна Олимпия провожала своего деверя на закрытое заседание конклава в Сикстинской капелле для избрания преемника Урбана.

— Ступайте с Богом! — напутствовала его Олимпия. — Да свершится воля Господа, и я смогу поздравить вас с папской тиарой. Я не хочу более видеть вас кардиналом.

— Если бы все зависело только от меня, — ответил Памфили, сжав ее руки в своих, — то я без колебаний назначил бы папой вас!

Было видно, что прощание с ней стоит Памфили усилий. Однако донна Олимпия сама открыла двери и сама препроводила его на улицу. Вернувшись в вестибюль, донна Олимпия, явно не ожидавшая увидеть Клариссу, смутилась, хотя тут же овладела собой.

— Помолимся за то, — сказала она, — чтобы решение конклава оказалось верным!

— Я так надеюсь, что будет избран кардинал Памфили. Тогда твоя семья станет первой в городе.

— Речь не идет о благах семьи Памфили, — назидательно произнесла в ответ Олимпия, — а о благе всего христианского мира.

— Но подумай о своем сыне! Какие перспективы откроются для Камильо, если на папский престол взойдет его дядя!

При напоминании о сыне глаза донны Олимпии на мгновение посветлели, на губах появилась нежная улыбка.

— Урбан согрешил перед Богом и миром, причинив великий вред. Нам лишь остается уповать на то, что его преемник проявит большее благочестие и больший разум. Но тебе, Кларисса, в эти дни лучше не покидать палаццо. Период заседания конклава — опасное время.

В тот же день Олимпия велела забаррикадировать главный вход во дворец досками — на случай нападения. Тогда же были срочно упакованы все ценные вещи, находившиеся в доме — золото, серебро, фарфор, гобелены и картины, — вынесены через черный ход, погружены на мулов и перевезены в монастырь, где ее деверь служил настоятелем. Ибо, кроме сброда, мародерствующего в переулках Рима в период вакаций, массу хлопот доставляли и пьяные наемники, сражавшиеся на стороне Таддео Барберини с герцогом Кастро. После пятилетней войны был заключен неустойчивый мир, условия которого не устраивали ни одну из враждовавших сторон, и теперь оставшиеся не у дел наемники промышляли по городу в поисках легкой добычи.

Клариссе, как и в те далекие времена первого визита в Рим, пришлось провести следующий месяц, сидя взаперти в палаццо Памфили. По несколько раз в день она молилась в часовне палаццо, призывая святую Агнессу исцелить ее больного супруга от недуга, а ночами разглядывала в подзорную трубу звездное небо. Часто при этом ей вспоминался синьор Борромини. Кларисса мучилась вопросом, предпринял ли он необходимые шаги для выполнения данного ей обещания. Но еще сильнее ее терзал вопрос об исходе заседания конклава. С одной стороны, она болела за свою кузину и ее родственника, которого, откровенно говоря, терпеть не могла, с другой — каждый новый день в заточении был непереносимее предыдущего.

— Римлянке, — вбивала ей в голову донна Олимпия, — на улицах города делать нечего. В особенности в такое время.

— Хоть я и не понимаю, к чему подобные меры, — ответила ей Кларисса, — все равно рада, что знаю об их существовании. Всегда лучше знать, что позволено, а что воспрещено.

— Чтобы потом нарушать запреты? — недоверчиво допытывалась ее кузина.

— Чтобы самой выбрать, как поступить, — ответила Кларисса.

— Выбрать самой? — наморщила лоб донна Олимпия. — Это лишь порождает у женщины греховные помыслы.

— А если ее запереть в монастыре, разве она будет свободна от греховных помыслов?

— Ты думаешь, что Бог слеп и не замечает, когда мы не считаем нужным опустить на лицо вуаль? — покачала головой Олимпия. — Нет, чтобы услужить Господу, каждой женщине надобно вести себя как монахиня.

Вздохнув, Кларисса решила покориться судьбе. Тем временем нервозность Олимпии с каждым днем возрастала — сплошные страхи и надежды. Сможет ли Памфили заполучить тиару?

Конклав, казалось, никогда не кончится. Что ни день, назначались новые кандидаты, чтобы тут же вновь исчезнуть, уступив место иным. На помощь призывали провидцев и астрологов, с ними в палаццо проникали и противоречивые слухи. Влияние Урбана не уменьшилось даже с его смертью. Из всех заседавших в Сикстинской капелле кардиналов сорок восемь принадлежали к числу его креатур. Никогда еще в конклаве не было столь многочисленной оппозиции. Тем не менее им не удалось сделать папой своего человека, кардинала Сакетти, — поданные за него голоса день ото дня уменьшались, что лило воду на мельницу Памфили. Однако за Памфили закрепилась слава испанофила, что настраивало против него кардиналов-французов. Таким образом, ему отчаянно понадобилась поддержка Барберини, а как ее добиться?

— Памфили — человек честный, — с ноткой недовольства заявила донна Олимпия, расхаживая взад и вперед по гостиной. — Его прямодушие всегда мешало ему.

— Но может ли кардинал прикинуться другим ради того, чтобы быть избранным? — полюбопытствовала Кларисса.

— Иногда и на то есть воля Божья. Папа Сикст, к примеру, был человеком весьма образованным, однако еще кардиналом ему приходилось изображать из себя невежду, и все ради своего избрания на престол.

В один из сентябрьских дней — Олимпия как раз удалилась для беседы с кем-то из родни Урбана — Клариссе наконец представилась возможность на несколько часов вырваться из заточения. Когда она вышла на улицу, у нее было такое ощущение, словно после суровой, долгой и пасмурной зимы она вдруг увидела на небе солнечный луч. Как прекрасно полной грудью вдохнуть свежий воздух, а не смрад плесени, пропитавшей стены палаццо!..

Олимпия заявила, что до самого вечера будет вести переговоры с прелатами ради достижения взаимопонимания с Барберини. Таким образом, в распоряжении Клариссы оставалось полдня. На что их потратить? Ни секунды не раздумывая, она решила пойти в собор Святого Петра. Кто знает, может, ей посчастливится встретить там синьора Борромини, да и для молитвы место вполне подходящее, ничуть не хуже любой другой церкви Рима.

Кларисса пересекла пьяцца Навона и свернула в переулок, ведущий к Тибру. Как же Олимпия всегда все преувеличивает! Ну и где же мародеры и пьяные наемники? Куда бы Кларисса ни бросила взор, везде видела ремесленников да торговцев, мирно занимавшихся своими делами. Лишь на маленькой площади в конце переулка, там, где несколько крестьян торговали овощами, у портняжной лавки собралась толпа. Но и в этом не было ничего особенного, там стояла статуя паскино — острого на язык уличного артиста. Этот потемневший от времени и непогоды мраморный торс знал каждый — фигура была усеяна приклеенными к ней записочками: в них римляне выражали свое отношение к происходящему в городе, которое в открытую выразить не решались. Оттуда доносились взрывы хохота.

Заинтересовавшись, княгиня подошла поближе. Какой-то коротышка-аптекарь с очками на носу вслух читал записочки.

— А тут кое-что имеется про донну Олимпию! — выкрикнул он и стал поправлять свои очки.

«Почему ее зовут Олимпия? Потому что она «olim» была "pia"».

Кларисса прислушалась. Неужели речь идет о кузине? Пока аптекарь и его аудитория корчились от смеха, она попыталась разобрать заключавшуюся в этой коротенькой фразе игру слов. «Olim» означало «прежде», a «pia» — «благочестивая». Даже скромных познаний княгини хватило, чтобы понять соль. Да, но что хотел этим сказать автор записки? Неужели… Рассерженная Кларисса подошла к мраморному изваянию и решительным жестом сорвала записку.

— Это непозволительная дерзость! Донна Олимпия — порядочная женщина!

— Порядочная женщина? — переспросил аптекарь. — Такая же порядочная, как Клеопатра!

И снова толпа взорвалась хохотом. Кларисса уже ничего не понимала.

— Хитрая бестия, и к тому же ханжа, каких свет не видывал! — высказал свое мнение портной, высунувшись из окна. — Сначала отравила своего муженька, а потом и к деверю в постельку лезет!

— Только во славу Христа, разумеется! — добавил чей-то голос.

— Чтобы Памфили знал не понаслышке, как в раю ангелочки распевают, если станет папой!

Кларисса лишилась дара речи. Больших скабрезностей ей в жизни не доводилось слышать. Олимпия отравила своего мужа? Да как смеют эти люди заявлять такое во всеуслышание! Завидев на противоположной стороне двоих мужчин — по виду стражников, — она уже хотела позвать их, чтобы положить конец разнузданной клевете, но прежде чем раскрыла рот, высоченный детина, судя по всему, кузнец, вытянув руку, показал куда-то вверх. Вдали к небу поднимался столб белого дыма.

— Вот, вот, вот, — забормотал какой-то калека-умалишенный.

Аптекарь, упав на колени, сложил руки в молитвенном жесте.

— Habemus Papam! Deo gratiam! Хвала Господу!

В одно мгновение на маленькой площади стало тихо, словно в церкви. Все, раскрыв рты, уставились на поднимавшийся вверх столб дыма, будто не веря тому, что видят.

Первым опомнился точильщик.

— Вперед, к палаццо Памфили! — призвал он.

Схватив нож побольше, он перебросил на спину свое нехитрое устройство и устремился вперед.

Призыв точильщика был воспринят как боевой клич. Домохозяйки бросали свои корзинки, крестьяне — овощи, которыми торговали, и все толпой устремились вслед за точильщиком.

— К палаццо Памфили! К палаццо Памфили!

Казалось, весь Рим зашелся этим тысячеголосым криком. Кто-то на бегу толкнул Клариссу, отшвырнув ее к каменной стене. Мужчины, женщины, дети устремлялись из своих домов, впятером, вчетвером, десятками, целыми семьями. Клариссу обуял страх, что ее собьют с ног, растопчут… Людскую массу, обезумевшую, неуправляемую толпу, эти перекошенные злобой лица несло к пьяцца Навона. Кларисса попыталась найти убежище в каком-то тупике; протекавшая мимо толпа разбухала, росла, как узенький ручеек во время наводнения превращается в полноводную реку, сметающую все на своем пути.

Княгиня не могла сказать, сколько миновало времени, когда она покинула свое временное пристанище в переулке. На мостовой растянулся нищий, раздавленный сотней, тысячей ног; он, точно слепой, беспомощно сучил руками в поисках костылей, торчавших подле лавки зеленщика. Ватаги простонародья тянулись в прежнем направлении.

— К палаццо Памфили! К палаццо Памфили!

Что понадобилось им там? Кларисса хотела свернуть в следующий переулок, но он был забит людьми, а войти в третий не позволял стоявший поперек экипаж, притиснувшийся к углу одного из домов. Лошади, выкатив от испуга глаза, беспокойно ржали.

До пьяцца Навона княгиня добралась лишь под вечер. Площадь перед палаццо заполняла толпа в несколько сотен человек, разбившаяся на группы поменьше. Люди, отчаянно жестикулируя, что-то доказывали друг другу, гневно тыча пальцами на вход во дворец, откуда выходили совершенно незнакомые Клариссе люди. У некоторых за спиной болтались пустые мешки. Баррикада, сооруженная по распоряжению Олимпии, была снесена, разбитые в щепы доски валялись тут же подле кучи всякого хлама и старья, в которых остервенело рылись мужчины и женщины.

— Что здесь происходит? — спросила шокированная Кларисса какого-то падре в засаленной сутане и с бронзовым подсвечником в руках. — Толпа грабит палаццо?

— Именно, — ответствовал слуга Божий. — Вы же сами видите!

— Но почему никто это не прекратит? — возмутилась Кларисса.

— Каждый волен взять себе из дворца кардинала, избранного папой, что ему заблагорассудится. Однако, — добавил он с нескрываемым разочарованием, — донна Олимпия всех опередила.

Кларисса все еще не понимала, в чем дело.

— То есть это означает, — и ее смятение быстро сменялось ликованием, — это означает, что папой выбран кардинал Памфили?

Падре закивал:

— Так было угодно Господу. — Тут же его физиономия омрачилась, и он злорадно добавил: — Но горе нам, если донна Олимпия запустит и церковь так, как свой палаццо.

10

Если пророк не желает идти к горе, гора вынуждена идти к пророку…

Крайне редко Лоренцо Бернини пытался обрести утешение за чтением Библии, но мало-помалу пришел к выводу, что только в ней обретет его. Вот уже третий час мариновал его ожиданием в вестибюле Джованнибаттиста Памфили, именовавшийся после избрания на папский престол Иннокентием X. Не говоря уже о том, что добиться аудиенции у вновь избранного его святейшества Бернини смог лишь ценой двухнедельных усилий и через согласившегося на роль посредника монсеньора Спаду. Какая неслыханная наглость!

Похоже, у нового папы на уме лишь одно — спровоцировать первого художника Рима на неблагопристойное поведение. И хотя весь мир утверждал, что в государственной казне хоть шаром покати, что она якобы пуста, как закрома Египта после семи неурожайных лет, Иннокентий угрохал астрономическую сумму на организацию торжеств по поводу своего вступления на престол. Картины празднества до сих пор с поразительной отчетливостью стояли перед глазами Лоренцо. Организатором торжеств на пьяцца Навона был этот кустарь Райнальди. По его распоряжению на площади срочно навалили огромную кучу земли, которая должна была символизировать гору Арарат, на вершину кучи взгромоздили ужасающих размером Ковчег, в котором, растопырив руки, стоял Ной, готовясь встретить голубку с оливковой ветвью в клюве. Притороченную к невидимой нити птицу выпустили из окна палаццо Памфили, и она впорхнула в объятия Ноя… Господи, какая безвкусица! Под стать ярмарочному балагану! Лоренцо даже замутило, и, тряхнув головой, он отогнал от себя воспоминания.

Боже праведный, сколько ему еще торчать здесь в ожидании, пока его соблаговолят принять? В квадратном помещении с оштукатуренным потолком повисла тягостная, ничем не нарушаемая, мертвая тишина. С улицы через окна не доносилось ни звука. Папский гвардеец, застыв у двери в зал аудиенций с алебардой в руках, с великим трудом пытался изобразить каменную сосредоточенность стражника, невзирая на муху, периодически садившуюся ему на нос. Бернини с тоской поглядывал на высокие двустворчатые двери. Как же ему везло в те, ныне уже безвозвратно минувшие времена, когда он снабжал свои произведения пчелами с фамильного герба Барберини!

Может, голуби герба Памфили придут ему на подмогу? Все зависит от того, что за человек новый папа. Лоренцо мог похвастаться лишь одной встречей с ним, впрочем, ее и встречей-то не назовешь, тем не менее она оставила после себя дурной осадок на душе скульптора, хотя с той поры успело миновать немало лет…

— Монсеньор Спада поставил нас в известность, что Людовик, это дитя на французском престоле, через своего первого министра призывает тебя в Париж. Ты готов принять приглашение?

Очутившись лицом к лицу с новым папой, Лоренцо был поражен уродством Иннокентия X. Покатый лоб, крохотные глазки, нос картошкой, жидкая бороденка и огромные ступни, торчавшие из-под сутаны, — ни дать ни взять сатир, которым впору детей пугать.

Тщательно подбирая слова, Лоренцо ответил его святейшеству:

— Я сознаю, ваше святейшество, что это приглашение, хоть и направляемое уже повторно, есть незаслуженная награда. Именно по этой причине я в первый раз отказался принять его, однако, если я откажусь и во второй раз, не оскорблю ли я тем самым короля?

— О том, заслуженное это приглашение или нет, позволь судить другим, — брюзгливо отозвался Иннокентий. — Нас интересуют лишь соображения, ему предшествующие. Французские кардиналы на заседании конклава предприняли все, чтобы помешать нашему избранию. А теперь Мазарини имеет наглость, едва мы успели вступить на престол, сманивать к себе в Париж нашего первого художника! Это ничем не прикрытый вызов!

Лоренцо скромно потупил взор.

— Я человек малозначительный, ваше святейшество. И ничего не смыслю в политических делах. Деяния мои принадлежат лишь к области искусства.

— То есть тебе хочется в Париж?

— Задание, которое намерен поручить мне двор его величества, в высшей степени привлекательно для меня во всех отношениях. Мне поручено изготовить бюст его величества.

Лоренцо не без злорадства отметил раздражение на лице папы, едва тот услышал последнюю фразу. И, безукоризненно выдержав паузу, добавил:

— Лишь одно задание способно затмить предложенное…

— И это? — вопросил папа.

Лоренцо медлил, с одной стороны, чтобы хоть как-то отомстить за нервотрепку ожидания аудиенции, с другой, просто не решаясь выразить в словах свое живейшее желание, к тому же представлявшееся ему в высшей степени трудноосуществимым.

— Так что за задание ты имеешь в виду?

Лоренцо посмотрел прямо в уродливую физиономию папы. Боже, да это просто оскорбление взора! Но он обязан завоевать расположение этого человека, обязан, чего бы это ему ни стоило, — злополучные колокольни иного выбора не оставляли. И, проглотив подкативший к горлу комок, он сказал:

— Статуя вашего святейшества.

По лицу Иннокентия было видно, что ему польстило это предложение. Папа раздумчиво поскреб жиденькую бородку, скрывавшую скорее всего гнойники, затем взмахом руки подозвал к себе лакея и что-то шепнул ему на ухо.

— Нам не хотелось бы принимать такое решение в одиночку, — пояснил он, когда лакей покинул зал.

Лоренцо невольно покосился на двери. Кого же он собрался призвать в советчики? Часом, не Вирджилио Спаду? Это было бы несказанным счастьем — тот благоволил Лоренцо. Но вместо коротышки-монсеньора в зале показалась статная особа — взор, от которого ничто не ускользает, темные с проблесками седины локоны, обрамляющие надменное лицо, — донна Олимпия! И тут Лоренцо с ужасом вспомнил о своем отказе соорудить мавзолей для ее почившего вечным сном супруга. Каким же нерасчетливым ослом он был тогда!

Однако, к вящему удивлению и облегчению Бернини, лицо Олимпии осветила добрая, пожалуй, даже дружелюбная улыбка, он удостоился чести поцеловать руку — награда, в сравнении с которой меркло, ей-богу, и приглашение самого Людовика.

— Позвольте выразить мое глубокое соболезнование по поводу разграбления палаццо Памфили, — напустив на себя скорбь, произнес Лоренцо, прикасаясь губами к ее руке. — Чернь просто обезумела.

Донна Олимпия пожала плечами:

— Это старый обычай, кавальере, вполне простительный и означающий расставание папы с мирскими благами. Кроме того, — добавила она с преисполненной значимости миной, — палаццо давно нуждался в срочном ремонте.

Лоренцо насторожился. Это что же, намек на какое-то поручение? Что касалось расставания самой донны Олимпии с мирскими благами, тот тут еще можно поспорить. Весь город знал, что она на случай положительного решения конклава в пользу кардинала Памфили оставила во дворце лишь ни на что не годную рухлядь, а все ценное загодя вывезла в другое место. Кое-кто даже утверждал, что она пообещала щедро одарить самих кардиналов, в качестве награды предложив себя. Сам Лоренцо вряд ли устоял бы перед подобным искусом, хотя лучшие годы донны Олимпии давно принадлежали истории.

— Как бы то ни было, княгиня, потери ужасны. Вероятно, статуя его святейшества могла бы в какой то мере восполнить их? Для меня это была бы великая честь, и, если подобное намерение имеется или возникнет в будущем, я с радостью предпочел бы воплотить в жизнь его, чем последовать приглашению в Париж.

— Говорите, предпочли бы, кавальере?

Донна Олимпия недоверчиво наморщила лоб.

— Без каких-либо промедлений или колебаний, — принялся уверять ее Лоренцо, подняв для пущей важности правую руку. — Клянусь, что нога моя не опустится на землю Франции, если вы мне так повелите:

— А разве для этого необходимо повеление?

— Клятва дана мною безо всяческих оговорок.

Донна Олимпия испытующе посмотрела на него, затем удовлетворенно кивнула:

— Семья Памфили должным образом оценит вашу готовность.

Лоренцо с трудом удержался от самодовольной усмешки. Какой же он все-таки проныра! Страхов по поводу колоколен сильно поубавилось.

— Когда приступить к работе над статуей вашего святейшества? — осведомился Лоренцо.

— Как можно скорее, — ответил Иннокентий, безмолвствовавший с тех пор, как в зале появилась его невестка.

— Может быть, со следующей недели?

— Вполне подойдет. — Папа уже протянул Лоренцо руку с перстнем для целования. — Мой секретарь сообщит вам дату и время.

Лоренцо подступил ближе, и только он собрался преклонить колено, как донна Олимпия вновь подала голос:

— Есть один нюанс, я совершенно о нем забыла — нет, это решительно невозможно.

— Княгиня, простите, в чем дело? — растерянно спросил Бернини. — Боюсь, я не совсем понимаю…

— Если не ошибаюсь, — продолжала она без тени улыбки, — закон римского народа воспрещает возводить памятники ныне здравствующим отцам святой церкви.

Лоренцо испустил вздох облегчения. Ну, уж с этим, с позволения сказать, доводом он как-нибудь разберется! Он уже знал, что говорить в подобном случае.

— Разве может закон этот распространяться на такого папу, как вы, ваше святейшество? Посему не следует лишать народ его законного права увековечить в камне облик вашего святейшества.

К великому изумлению Бернини, донна Олимпия отрицательно покачала головой:

— Вероятно, так считал кое-кто из предшественников его святейшества, однако при новом понтификате закон и порядок вновь станут неотъемлемой частью жизни.

— Верно, — вмешался Иннокентий, — хотя можно было бы подумать об исключении…

— Ни в коем случае! — отрезала донна Олимпия. — Никаких исключений здесь быть не может! Нам предстоит обновить Рим, а сделать это можно лишь после того, как будут очищены авгиевы конюшни прошлого — раз и навсегда.

Она одарила Иннокентия таким взглядом, что тот со вздохом выдал Лоренцо окончательный ответ:

— Боюсь, донна Олимпия все же права. У нас связаны руки.

— В таком случае, насколько я понимаю, — недоверчиво переспросил Лоренцо, — народ Рима будет лишен радости созерцания памятника вашему святейшеству?

Иннокентию ничего не оставалось, кроме как угрюмо кивнуть. Лоренцо надеялся, что папа все же внесет поправку в свое решение, но тот лишь снова протянул ему руку, и Бернини вынужден был последовать давнему ритуалу.

— Как ни досадно мне, если взглянуть на это с точки зрения простой смертной, поступать так в вопросе о памятнике папе, кавальере, но ничего не попишешь — закон есть закон. И ни одному из нас не даровано право преступать его.

Тон, каким это провещала донна Олимпия, был пронизан сожалением, однако в ее глазах светился такой триумф, что все надежды Лоренцо мигом рухнули. И он еще считал себя пронырой! Дипломатом! Жалкий глупец! Нет, не могла такая женщина снести давнее оскорбление, и не чье-нибудь, а его, Лоренцо Бернини. И вот теперь настала пора расплатиться.

Кавальере в угодливом поклоне попятился к услужливо распахнутой гвардейцем двери, и казалось ему, что с каждым шагом животворное солнце тускнеет, угасает.

Не дойдя до порога, Лоренцо был вновь остановлен возгласом донны Олимпии. Чего еще хочет она от него? Неужели ей и этого наказания мало?

— Между прочим, — бросила она как бы невзначай, — его святейшество принял решение учредить комиссию по расследованию причин досадного инцидента при возведении колоколен собора Святого Петра. Речь ведь идет о том, что созданный Мадерной великолепный фасад грозит обрушиться.

И повернулась спиной к Лоренцо.

11

Папа Иннокентий и месяца не пробыл на престоле, как донна Олимпия с невиданным усердием приступила к очистке пресловутых авгиевых конюшен — наследия папы Урбана, задаче, потребовавшей от нее воистину Геракловых усилий. Ибо Рим, испокон веку служивший местом, где сходились пути мирового христианского миссионерства, где святая католическая церковь от имени Господа вершила судьбы человечества, где она по своему усмотрению приоткрывала либо затворяла врата небесные, даруя истинно верующим благословение, неверующим — геенну огненную, — этот Рим представлял собой и центр крохотного и вполне мирского княжества, самодержцы которого, руководствуясь интересами той или иной группировки, видели не далее тени, отбрасываемой ныне растрескавшимся фасадом собора Святого Петра.

Невзирая на урон от войны с Кастро, поглотившей двенадцать миллионов скудо, папа Урбан с ненасытной алчностью продолжал улещивать родню новыми и новыми щедрыми воздаяниями. И в этом, надо сказать, превзошел многих своих предшественников: на протяжении его затянувшегося на два десятилетия понтификата Урбан жертвовал огромные деньги, составившие невиданную сумму в сто пять миллионов скудо, сумму, на склоне дней поразившую даже его самого, поскольку в последние перед кончиной дни папа, пребывая в тревоге за спасение души своей, созвал кардинальский совет, которому предстояло определиться в вопросе о правомерности деяний его святейшества и который, впрочем, вынес решение о правоте, непогрешимости и, следовательно, неподсудности папы.

Вот только согласился ли судья небесный с подобным решением, так и оставалось неизвестным — его представительница на земле, во всяком случае, ничего о том не сообщила. Подобно ветхозаветному суду донна Олимпия обрушила гнев свой на неблаговидные деяния Урбана, поснимав всех присных былого папы с тепленьких местечек, на которых они долгие годы жировали. Многие кардиналы из бывших ярых сторонников почившего с миром Урбана, среди них Франческо и Антонио Барберини, вынуждены были спешно покинуть Рим и искать защиты в соседней Франции. Донна Олимпия стала некоронованной королевой Рима, удостоившись лестного прозвища «единственного в Риме мужчины».

Грядущие перемены не могли миновать и главу папской архитектурной конгрегации, также одного из представителей сонмища любимчиков Урбана, на место которого Иннокентий назначил усерднейшего и добросовестнейшего благочинного конгрегации ордена святого Филиппа монсеньора Спаду, наделив его титулом главного смотрителя строек при своем дворе. Ретивый и убежденный последователь испанской когорты кардиналов, которой Иннокентий и был обязан папской тиарой, человек этот пользовался неограниченным доверием папы; таким образом, ни у кого не вызвал ни малейших возражений факт его назначения и главой комиссии по разбирательству последствий неудачного возведения колоколен фасада собора Святого Петра.

Назначение главой упомянутой комиссии сам Спада воспринял как поручение, в высшей степени деликатное, — проверка фактов, связанных с возведением башен, предполагала поставить под сомнение авторитет их автора, знаменитого кавальере Бернини. Тем не менее Спада принял на себя выполнение поручения безо всяких оговорок или возражений, поскольку пожалованные полномочия позволяли ему достичь заветной цели. Башня эта, вместе с другой башней-близнецом, которую еще предстояло возвести на правом участке фасада, представляла собой то самое улучшение собора, которому надлежало превратить собор Святого Петра в воистину крупнейший храм христианского мира. Вопреки всем техническим недочетам пристройки, если рассматривать ее исключительно в эстетическом аспекте, она была самым настоящим шедевром, и ныне следовало уберечь и сохранить его, призвав на помощь все доступные силы и средства. И хотя Спада, как благочестивый католик и слуга Божий, полностью отдавал себе отчет в ограниченности своих возможностей, он ни на йоту не сомневался, что, невзирая на интриги и борьбу кланов, интересы которых оказались затронуты данным процессом, в Риме существует лишь один человек, кому эта задача под силу: он сам.

Кого же включить в состав комиссии? Папа поставил условие: список ее должен быть готов до наступления весны. В комиссию вошли градостроитель Райнальди, а также архитектор городских стен Рима Чиприано Артузини, математик от Бога. Как представитель иезуитов, Спада намеревался привлечь и Антонио Сасси, кроме того, репутация, авторитет, не говоря уже о солидных технических знаниях, говорили в пользу Пьетро Фонтаны, Мартино Лонги и Андреа Больджи. Эти имена сомнений не вызывали. Лишь один человек, напротив фамилии которого Спада выписал внушительный знак вопроса, стал головной болью для монсеньора, хотя и донна Олимпия, и сам папа высказались за него: Франческо Борромини.

Включать или не включать Борромини? По своей натуре Спада был не из тех, кто панически боится взять на себя ответственность, однако в данной ситуации принятие решения оказалось тяжким бременем даже для него. С одной стороны, Борромини — талантливейший зодчий, прекрасный инженер, лучший из всех, кого Спада знал, и, учитывая все это, Борромини самим Богом определен для участия в проекте спасения колоколен, с другой — человек неуживчивый, неуступчивый, непредсказуемый… Перечисленные черты его натуры могли существенно затруднить выполнение сложной и в то же время деликатной миссии. Хотя никто не мог отрицать способности Борромини к самоотдаче, его подвижничества во имя работы, за его, казалось бы, бескорыстным усердием всегда таилась superba, тот самый смертный грех, имя которому гордыня. И не сочтет ли он унижением, коль речь зайдет лишь о его вкладе, наряду с многими из тех, кому предстояло спасти шедевр Бернини от разрушения? Соперничество двух китов в зодчестве и бывших соратников уже давно стало притчей во языцех. Не воспримет ли он себя вновь оттесненным на задворки, как это уже имело место при сооружении главного алтаря собора Святого Петра, когда несправедливый мир приписал право на творческий успех одному Бернини, даже не удосужившись помянуть заслуги Борромини, в ту пору Кастелли? И не выйдет ли так, что свое участие в этой комиссии Борромини использует для сведения личных счетов с извечным соперником ради смещения того с должности главного архитектора собора?

Чтобы получить ответ на все эти непростые вопросы, Спада решил подвергнуть Борромини испытанию.

— Предположим, — спросил он у Франческо, — что сын некоего человека, вашего смертного врага, вдруг падает в бурный ручей и на ваших глазах начинает тонуть. Как бы вы поступили?

— А как бы я мог поступить? — переспросил Борромини. — Так, как подобает поступать любому порядочному человеку! Я бы попытался спасти жизнь ребенка.

— Даже в том случае, если отец его допустил в отношении вас вопиющую несправедливость? Пустил бы вас по миру с сумой? Лишил бы вас самого дорогого?

— И тогда, достопочтенный отец, я не изменил бы своего решения. Как может ребенок отвечать за греховные деяния своего отца?

— А если этот человек, — тут монсеньор Спада осенил себя крестным знамением, — похитил бы, изуродовал или иным способом надругался над вашим собственным ребенком? Как бы вы поступили тогда?

Борромини, подумав, твердо заявил:

— И в этом случае мне не остается ничего иного, как всеми средствами попытаться спасти несчастного ребенка. Его право на дарованную Богом жизнь неприкосновенно и вне влияния прегрешений его отца. Но к чему все эти странные вопросы, монсеньор?

— К тому, чтобы удостовериться, что вы — именно тот, кем я вас считаю, — удовлетворенно ответил Вирджилио Спада, положив руку на плечо Борромини.

И все же по мере приближения назначенной даты — 27 марта 1645 года — на этот день было намечено заседание конгрегации — противоречия не переставали терзать монсеньора Спаду. Вынесенный на рассмотрение конгрегации вопрос был важен настолько, что, кроме доброго десятка кардиналов — членов конгрегации, архитектора, участь которого предстояло решить, в заседании принял участие сам папа Иннокентий.

Предпочитая не ходить вокруг да около, Спада сразу же перешел к обсуждению основного вопроса: был ли осведомлен автор проекта башен кавальере Лоренцо Бернини о том, какая нагрузка ляжет на фундамент здания и сможет ли этот фундамент с ней справиться? Архитектор, как и следовало ожидать, начисто отрицал какую-либо вину. Начав свое выступление довольно нервозно, Бернини стал ссылаться на то, что, мол, сам предостерегал папу Урбана, но тот не внял его аргументам. При этих словах кавальере папа Иннокентий кивнул, и Бернини, явно приободрившись, логично и убедительно завершил выступление.

Затем настала очередь выслушать мнение экспертов. Те хоть и упрекали Бернини в халатности — были даже перечислены отдельные его ошибочные действия, — однако, к великому облегчению Спады, они сосредоточились скорее не на том, виновен Бернини или нет, а на поисках выхода из создавшегося положения. Мнения всех сходились в одном: для сохранения архитектурного шедевра необходимо усилить фундамент. О сносе речь даже не заходила.

Лишь один из специалистов за все заседание не проронил ни слова: Франческо Борромини. Одетый, как повелось, в черное, он сидел в конце стола и, казалось, безучастно выслушивал мнения своих коллег. Когда речь зашла о переносе заседания комиссии, все взгляды устремились на него.

Именно ему предстояло на следующем заседании конгрегации представить свое заключение. Каким же оно будет?

12

Четвертый год тянулось паломничество Клариссы. Годы эти прошли в молитвах за здравие ее супруга. Она побывала в пяти базиликах: в соборе Святого Петра молилась у могилы апостола, в Латеране, во дворце папы — у папского алтаря, в Санта-Мария Маджоре — у колыбели Христа, в Санта-Кроче в Джеру-залемме — взывала к Спасителю у его креста, в Сан-Паоло — у места мученической смерти святого Павла. Кларисса совершала молитвенные обряды в семи паломнических церквах, в катакомбах на Виа Аппиа, на Святой лестнице, которую одолела на коленях. Кларисса даже отважилась на поездку в отдаленный Лорето, где находился Святой Дом, куда в пору, когда он еще стоял в Галилее, ангел принес Марии добрую весть. Тщетно — нездоровье продолжало донимать лорда Маккинни.

Как же так? Был ли он на самом деле болен? Княгиню продолжали грызть сомнения. Нет, она ни на мгновение не усомнилась ни в чудодейственной силе креста Спасителя, ни Святого Дома в Лорето, где одна лишь надпись — Non est impossible apud Deum — «Пред Богом нет ничего невозможного» — говорила сама за себя, объясняя чудо перемещения жилища Марии из Святой Земли в Рим. Маккинни с регулярностью появления созвездий на ночном небе раз в месяц слал супруге из Англии письма, однако в них не было ни слова об исцелении, как, впрочем, и призывов вернуться на родину, хотя в письмах Клариссы все настойчивее звучал вопрос о возвращении, в то время как в потаенных уголках ее души тлела надежда оставаться в Риме до тех пор, пока проблема колоколен собора Святого Петра не разрешится окончательно.

Но разве подобное желание не греховно? Разве эти ее потаенные надежды не ставят под сомнение здравие ее супруга? Разве не продляет она тем самым его муки? Ведь ей всего-то и нужно, чтобы Борромини удостоился заслуженной похвалы, только не в ущерб Бернини.

В душе Клариссы царил разлад, вынудивший ее искать утешения у святой Агнессы. Пред алтарем часовни — барельеф благополучно пережил разграбление палаццо Памфили — она преклоняла колена и складывала руки для молитвы ради обретения внутреннего покоя и ясности. Но каждый раз, даже не успев взглянуть на образ святой, чье тело обрело защиту от гнусных посягательств солдатни, Кларисса чувствовала закрадывающийся в душу страх. Оба мужчины в свое время были благополучно изгнаны из жизни княгини, теперь же они вновь стремились стать ее частью. Это и пугало Клариссу.

— Что с тобой?

Кларисса, вздрогнув, повернулась и увидела перед собой донну Олимпию. Лоб кузины прорезали морщины озабоченности.

— Тебя что-то мучит, и уже довольно давно. Что у тебя на душе?

— Ах, Олимпия, если бы я только знала!

Кларисса не торопилась изливать Олимпии душу. Да, кузина была женщиной искушенной и, вполне вероятно, могла бы помочь ей советом и делом. С другой стороны, Клариссу отпугивали непоколебимые принципы и прямолинейные суждения Олимпии.

К счастью, донна Олимпия облегчила Клариссе задачу.

— Ваш английский обычай все решать самой и с Господом явно не идет тебе впрок. Мне кажется, я знаю, кто тебе действительно нужен — хороший исповедник.

— Исповедник? — Кларисса удивилась. — Я… я вот уже много лет не была на исповеди. Маккинни полагает, что исповедь — не более чем попытка переложить ответственность за свои поступки на кого-то другого.

— Вот как! — Олимпия покачала головой. — Мы здесь, в Риме, так не считаем. В конце концов, жизнь есть жизнь, и иногда бывают моменты, когда без помощи другого человека ясности не обрести.

Кузина просто читала мысли княгини! Именно ясности Клариссе и недоставало сейчас. И уже сама возможность поведать кому-то о том, что накипело у тебя на душе, вызвала у Клариссы облегчение.

— Наверное, ты права, — согласилась Кларисса. — Можешь порекомендовать мне священника?

— Разумеется! — Олимпия даже невольно рассмеялась. — Если уж невестка папы не сможет, стало быть, плохи ее дела!

Уже на следующее утро Кларисса отправилась к исповеднику, которого ей указала донна Олимпия. Буквально через несколько минут езды от палаццо Памфили экипаж остановился перед большим и только что отремонтированным зданием с фасадом, обильно украшенным лепниной.

Когда Кларисса стучала в ворота, на сердце у нее было неспокойно. Что за человек ее исповедник? В молодые годы она без раздумий доверялась любому вкрадчивому голосу, нашептывавшему из-за решетки исповедальни в полумраке церкви, ничуть не сомневаясь, что он принадлежит не реально существующему человеку, а доброму духу небес. Но теперь-то она зрелая женщина!

Слуга провел ее через залитый светом внутренний двор, затем через странную колоннаду, которая вела в следующий внутренний двор с фигурой воина в натуральную величину. Но что это? Идя вдоль галереи, Кларисса не могла поверить своим глазам: пол, казавшийся ей еще у входа абсолютно ровным, внезапно стал подниматься, колонны укорачивались, а сам проход сужался — вся эта колоннада была лишь иллюзией, обманом зрения, сооружение оказалось куда меньшим, чем на самом деле. Сердце забилось в радостном предчувствии. Эта колоннада была ей знакома! Она — та самая, которую синьор Борромини, тогда еще Франческо Кастелли, замыслил для ее покоев в палаццо Памфили.

Княгиню встретил одетый в черную шелковую сутану низкорослый падре. Он улыбался. Кларисса внезапно почувствовала прилив симпатии к этим внимательным глазам, кустистым бровям и энергичной, пружинящей походке.

— Монсеньор Спада? — осведомилась княгиня, подавая ему руку.

— А вы, по-видимому, леди Маккинни, — ответил священник на беглом английском. — Рад приветствовать вас, княгиня!

— Какое дивное гостеприимство, — заметила Кларисса, указывая на колонны. — Все потом оказывается не так, как в первое мгновение.

— Вы заметили? — Спада энергично закивал. — Колоннада сия — любимое мое место здесь. Она приводит в смятение чувства и поучительна для разума. При виде ее невольно начинаешь задумываться, насколько призрачен порой этот мир. Кроме того, — добавил он, глядя на фигуру воина, и теперь Кларисса поняла, что на самом деле этот воин изображен не в натуральную величину, а едва ли доходит священнику до пояса, — она служит нам напоминанием, насколько ничтожен и малозначителен человек. Но что привело вас ко мне, княгиня? Донна Олимпия говорила мне о смятении вашей души…

Коротышка монсеньор был так приветлив с ней, в его тоне звучало такое участие, что Кларисса буквально в первые секунды почувствовала расположение к нему, будто знала его не один год. И затем, уже в разговоре с княгиней, Спада задавал вопросы с непосредственностью лекаря, желающего как можно детальнее установить симптомы недуга. К своему удивлению, княгиня отметила, что ей даже не приходится преодолевать себя, хотя откровенный разговор происходил не в полумраке исповедальни через разделявшую их решетку, а при свете дня и глаза в глаза. Час спустя Спада знал о Клариссе все.

— Познакомившись с этими двумя Богом установленными для создания нового Рима зодчими, — заключила Кларисса свою исповедь, — я разлучила их, оттолкнула друг от друга. Неужели я перечеркнула планы Господа?

— Пути Господни хоть и неисповедимы, княгиня, — раздумчиво отозвался Спада, — тем не менее нам надлежит в них разбираться. Как говорил святой Августин, «Credo quia absurdum» — «Верую, поскольку это непостижимо». Вероятно, все в мире есть проявление воли Божьей, и ваш непокой — всего лишь его знак.

— Но на что этот знак указует? Вправе ли я оставаться в Риме, в то время как мой супруг в Шотландии мучим болезнью?

— Если Богу было угодно повторно отправить вас в — этот город, то наверняка у него были для того причины.

После продолжительной паузы Спада заговорил вновь

— Возможно, недуг вашего супруга и есть ключ ко всему. Возможно, вы лишь тогда добьетесь для него заступничества у Господа, если ускорите дело, им начатое.

— Я не совсем понимаю вас, монсеньор.

— Разве мы всегда действуем, ясно осознавая, что творим? — ответил он вопросом на вопрос. — Может быть, Господь послал вас в Рим во второй раз, дабы вы исправили все ваши прежние ошибки.

— И каким же образом мне их исправить? — желала знать Кларисса.

— Попытавшись вновь соединить их, я имею в виду Борромини и Бернини, — понимаю ваше смущение, княгиня, но уж давайте назовем их по именам, — примирить друг с другом с тем, чтобы они вместе приступили к выполнению своей главной задачи. Вероятно, это и будет платой Богу, чтобы он внял мольбам об исцелении вашего мужа.

— Вы действительно так считаете?

Кларисса была изумлена подобной трактовкой событии.

— «Credo quia absurdum», — с улыбкой повторил Спала. — Но, княгиня, разве не стоит попытаться?

13

На своем первом заседании папская архитектурная конгрегация приняла два решения: кавальере Бернини тщательно изучить и проверить фундамент колокольни на устойчивость при условии сохранности здания. Вторым решением стал объявленный по указанию Иннокентия открытый конкурс на лучшее техническое решение проблемы колоколен собора Святого Петра.

После официального объявления конкурса в июне 1645 года Франческо Борромини с мрачным удовлетворением приступил к работе. Он стремился воспользоваться благоприятной возможностью подвергнуть критическому рассмотрению не только проект Бернини, но и свой собственный — ведь разве можно создать нечто, раз и навсегда совершенное?

Большей частью Франческо работал по ночам при неверном свете свечи, в тишине, когда ничто не отвлекало от размышлений. От руки, без линеек, без лекал вносил он поправки в проект Бернини, где самым бессовестным образом повторялись его, Борромини, идеи, хоть и поданные Бернини эффектно и со свойственной ему непринужденностью.

Борромини намеревался избавить постройку от избыточной мишуры. И подобно тому, как некогда на руинах языческих храмов вставали храмы христианские, в росчерках грифеля Франческо поверх сангины Бернини проступали очертания новой колокольни, постройки куда более легкой, чем прежняя. Несмотря на то что, согласно замыслу Франческо, колокольня существенно укорачивалась, поскольку освобождалась от громоздкой крыши башни, она производила впечатление стройной и легкой, устремлявшейся к небесам почти невесомо, будто дым из трубы Сикстинской капеллы.

Ничего, он еще покажет этому сброду, что такое настоящая архитектура! Оторвавшись от разложенного на столе эскиза, Борромини оросил пересохшее горло глотком вина. Нет, он не забыл, как они измывались над ним все эти годы, как потешались, — и все лишь оттого, что ему, видите ли, недостает воображения! Издевательские шепотки до сих пор стояли у него в ушах. Тогда они нарекли его полоумным, зато теперь, когда его постройки наконец обрели в камне плоть, насмотреться на них не могут — сколько раз из ложи Сан-Карло Франческо наблюдал, как чужеземные архитекторы, разинув рты и выпучив глаза, до ломоты в шее вертя головами, пытались уследить за причудливыми изгибами и поворотами линий здания, в котором один архитектурный элемент будто предопределял целесообразность другого, подвергая взор суровому испытанию проследить за всем до конца, а разум — еще более суровому до конца все додумать. Незабываемое зрелище — свора застывших в почтительном безмолвии идиотов, будто взирающих на самого Бога, которого застали за сотворением мира. И все, все они жаждали теперь заполучить от него чертежи или хотя бы эскизы — немцы, фламандцы, французы; даже пришелец из далекой Индии. Франческо мог бы сколотить себе состояние на одних только эскизах и чертежах, но не снизошел до такого. Он знал этих тварей — они гонялись за его планами не ради того, чтобы извлечь из них что-то стоящее для себя, позаимствовать новые тенденции, нет, они просто-напросто желали стащить его идеи, чтобы потом бездарно тиражировать их.

Борромини без устали продолжал вносить коррективы в чертежи зданий, обдумывая каждую мелочь: убирал завиток в одном месте, чтобы добавить его в другом, стремясь в то же время не обеднить, не выхолостить воплощаемый в проекте замысел. Все в голос вопили, дескать, башня Бернини — верх совершенства! Нищие духом, откуда им знать, что есть совершенство?! Одним махом расправлялся Франческо с претенциозными нагромождениями колонн третьего верхнего яруса, заменяя их скромным фронтоном. Прочь помпезную пышность! Зодчество — служение Богу, оно есть отражение извечных законов творчества. Это, и только это, суть важно, остальное чепуха, погоня за сиюминутным эффектом, пустозвонство.

С тем же тщанием, с каким продумывал общие контуры здания, его композицию, Франческо перешел непосредственно к чертежу. В нем и заключалось решение проблемы фундамента… Верхние ярусы следует распределить по меньшей площади, дабы избежать нагрузки на поперечную стену притвора. Вот об этом наш гений Бернини понятия не имеет. Как же он изворачивался на заседании конгрегации! Все вокруг оказались виноваты: Мадерна, папа Урбан, даже старик Калармено, работавший над фундаментом еще во времена папы Павла, — все, кроме него! А кто же в таком случае разработал проект башни, которая оказалась в три раза выше и в шесть тяжелее допустимого, даже не задумавшись о том, какая нагрузка ляжет на фундамент? Кем себя вообразил этот величавый, надутый индюк? Властителем мира? Что он себе думает? Что боги надели ему на перст чудо-колечко, благодаря которому мрамор и камень вдруг обретают невесомость? Что стоит лишь родить в голове замысел, как он в мгновение ока сам воплотится в виде очередного шедевра, а автору останется лишь самодовольно взирать на него, не затратив ни крохи труда? Он что же, позабыл, что Бог изгнал людей из рая именно ради того, чтобы они в поте лица зарабатывали себе хлеб насущный? Какое самомнение! Какое кощунство и непростительное легкомыслие!

Тут Борромини зашелся в приступе сильнейшего кашля и вынужден был прервать работу. Изувеченные каменной пылью легкие боролись за глоток свежего воздуха, вероятно, решив лишний раз напомнить ему, кем он был в прежние времена и с чего начинал. Причем как раз сейчас, когда впереди забрезжило признание, о котором он грезил точно томимый жаждой путник в пустыне. Боже, как завидовал Франческо своему сопернику, которому все давалось так легко! Борромини прекрасно понимал, что за чувство его сейчас одолевало. Зависть! Она, она не давала ему покоя, продолжая глодать его, не давая передышки истерзанному разуму, проникая в душу, разъедая ее ядом злобы — да, да! Отдавая себе отчет в том, какова природа его чувств, Франческо ненавидел себя за это. Но — и Бог тому свидетель — разве он был не прав? Тысячу, миллион раз прав!

— Ну погоди! — прохрипел Борромини, когда дыхание его успокоилось.

Как бы то ни было, именно ему, Франческо Борромини, а не кому-нибудь еще, папа поручил уберечь собор Святого Петра от разрушения. Тем самым Иннокентий, как наместник Бога на земле, уравнял его в правах с главным архитектором собора. Глотнув еще вина, Франческо отер рот рукавом. Кто знает, может, ему еще удастся подвинуть Бернини с насиженного места? Во всяком случае, козыри на руках у него, у Франческо Борромини. Оставалось лишь, дождавшись намеченного заседания конгрегации, перечислить все огрехи Бернини и тут же предложить свои идеи, а уже на их основе разоблачить кавальере, развенчать его как шарлатана и неуча. Он, Франческо, знает, как снизить нагрузку и на фундамент, и на само здание собора. И пусть весь мир уяснит себе, что именно он, Франческо Борромини, и никто больше, знает, как сохранить башни.

Интересно, а что по этому поводу скажет княгиня? Выступит в его поддержку? И, как это всегда бывало, стоило Франческо представить себе ее лицо, губы, ее улыбку, голос и манеру говорить, как на душе становилось легко-легко. И немного грустно. Будто невидимая рука проливала чудодейственный бальзам, способный умерить страсти. Он поражался власти, которую имела над ним эта женщина, даже оставаясь в его воображении. Откуда исходило это влияние? В чем состоял его секрет? Франческо твердо усвоил: общаясь с ней, нельзя выставлять напоказ ни ненависти, ни зависти. Лишь искусству позволено доминировать в ее присутствии.

А как же любовь? Франческо запретил себе даже думать об этом. Леди Маккинни — замужняя женщина.

Борромини невольно закрыл глаза. Что за счастье просто знать княгиню… И этот дар судьбы уготован именно ему! Она была единственным человеком, кому он мог довериться, к кому испытывал привязанность. Ей одной показал он тогда свой проект колокольни. Как же давно это было! Неужели с той поры минуло более двух десятков лет? Как она тогда обрадовалась! Как мечтала воочию увидеть когда-нибудь башни! Поразительно, но во всем, что касалось архитектуры, эта женщина проявляла редкостное чутье. Какое же, должно быть, наслаждение делиться с ней новыми замыслами, прежде чем выставить их на конкурс ради исполнения данной ей недавно у фасада собора клятвы…

Стоило Франческо вспомнить об условиях конкурса, как раздумья его вмиг омрачились, едва обретенный покой сменился страхом. Борромини мучил вопрос: а есть ли смысл выставлять свой замысел на всеобщее обозрение, когда никто не может гарантировать, что он не станет легкой добычей соперников? Франческо боязливо огляделся по сторонам, будто выискивая затаившихся по углам каморки невидимок, и даже невольно прикрыл чертежи рукой, как бы желая защитить их от пронырливых взоров. Ведь его замыслы — они были для Франческо как дети, а разве можно доверить своих детей кому-то еще? Исход подобных состязаний чаще всего определялся наличием у автора не таланта, а связей, способностей к подкупу и иным махинациям. А что, если вдруг конкурс выиграет не он, а кто-нибудь еще? Что помешает победителю просто украсть его проект?

Эти размышления повергли Борромини в панику. Однажды его идеи уже похитили — кто мог с уверенностью обещать, что такого не произойдет и сейчас?

14

У фундамента собора Святого Петра срочно начали рыть шурфы, сотня рабочих занималась только этим. Все глубже и глубже вгрызались землекопы в грунт, а кавальере Бериини, первый зодчий и скульптор Рима, не погнушался лично возглавить работы. Слой за слоем освобождались от щебня и камня шахты, на возведение которых Мадерна затратил полжизни, чтобы защитить фундамент фасада от прорыва бесчисленных водоносных жил.

Нетерпеливо сорвав с себя сюртук и рубашку, Лоренцо спустился в яму и схватил кирку, желая подать пример землекопам. Иной раз не мешает подумать об укреплении пошатнувшегося авторитета. Выдержат подпочвенные слон надстройку новой башни или нет? Лоренцо рискнул заверить архитектурную конгрегацию на ее первом заседании в том, что выдержат. Ради снижения нагрузки он пошел на замену громоздкой надстройки третьего верхнего яруса легкой аркадой, которую увенчивала причудливой формы крыша. При этом Бернини и пришлось попотеть, пытаясь представить громоздкое сооружение легким, воздушным, однако он лучше других понимал, что на бумаге все может чуть ли не воспарить в воздухе, а вот в реальности…

Лоренцо работал киркой до седьмого пота, до волдырей на ладонях. На глубине семидесяти футов они наткнулись на сток, присыпанный слоем рыхлого грунта; под ним оказались шурфы, отрытые до способного нести нагрузку суглинка, затем снова пошли щебенка и известняк. Уверенность Лоренцо росла. Мадерна сработал как полагается! Но когда восемью футами глубже они наткнулись на деревянные подпорки, при помощи которых предшественник Бернини пытался усилить фундамент фасада и снизить нагрузку на изобиловавший водами грунт, Лоренцо понял, что надежды его тщетны — бачки и подкосы свайного основания сгнили, превратились в труху и рассыпались при малейшем прикосновении кирки.

Отбросив инструмент, Лоренцо выбрался из ямы. Все, конец! Если он не сумеет справиться с возникшей ситуацией, он обречен. Эта колокольня и так столкнула его с худшими последствиями, грозившими уничтожить его, разрушить его жизнь. Иннокентий без обиняков высказал свое недовольство, поставив Лоренцо на одну доску с остальными ставленниками Барберини, пообещал навеки похоронить его репутацию, подвергнув публичному осмеянию.

Хотя вновь избранный папа явно не принадлежал к числу обожателей искусства, он, как и все его предшественники, желал при помощи зодчества оставить о себе память, наложив и свой отпечаток на архитектурный облик Рима. И при этом не ограничивался лишь церквами и монастырями. Вдохновляемый тщеславной невесткой, он намеревался перестроить полуразвалившийся палаццо Памфили на пьяцца Навона: палаццо и площади была уготована роль стать резиденцией главного церковного управителя и его родственников, его мирским teatro. Все ведущие архитекторы города были призваны внести свою лепту в осуществление перестройки дворца и площади и в качестве центральной фигуры на ней собирались возвести фонтан невиданной красоты. Лишь один из архитекторов не участвовал в этом грандиозном проекте — Лоренцо Бернини по настоятельному желанию папы был отстранен от участия в конкурсе, хотя еще со времен незабвенного Урбана считался главным специалистом по городским фонтанам. Какое унижение!

Лоренцо знал, кому обязан этим, — тут приложила руку донна Олимпия! На ее счет у Бернини уже не оставалось иллюзий. До тех пор, пока эта особа будет принадлежать к стану его недругов, ни одни кардинал, ни один дворянин не пожалует его мало-мальски серьезным заказом, хоть умри! Может, просто нарушить данную им клятву да принять приглашение короля Франции? Первый министр Мазарини лично заверил его в своем письме, что гарантирует Бернини воистину королевский прием.

— Ну что ты на меня уставился? — рявкнул Лоренцо на стоящего перед ним брата. — Лучше бы подумал, что тут сделать! Если мы не отыщем решения, то тебе конец, как и мне.

— Может, тебе все же принять гостью? А не разоряться на меня? — спокойным тоном осведомился брат.

— Гостью? — Лоренцо завертел головой. — Княгиня… — Бернини даже онемел от неожиданности. Потом, спохватившись, стал натягивать одежду. — Прошу простить меня, неотложная работа…

— Я все понимаю, — перебила его Кларисса. — Потому я и здесь. Хочу вам кое-что предложить. Может, и есть решение.

— Ах так? — удивился он, второпях застегивая последнюю пуговицу. — До тех пор пока Иннокентий будет изо дня в день созерцать в зеркале свое изображение, трудно рассчитывать, что однажды он воспылает любовью к высокому искусству.

— Понимаю ваши чувства, — ответила княгиня, усаживаясь на предложенный Луиджи стул. — Вы и сейчас надеетесь, что цинизм спасет вас?

— А у вас есть лучшая идея?

— Не исключено, — кивнула Кларисса. — Кавальере, вы ведь скульптор, художник. И там, где возникают проблемы технические, вы чувствуете себя не на своем месте. Вам в помощь необходим инженер.

— В ком, в ком, а уж в них недостатка нет. У меня их целый десяток — и все до единого умники по части сложения и вычитания. Но и они, увы, не чародеи.

Кларисса покачала головой:

— Я имею в виду не первого попавшегося инженера, синьор Бернини. Я имею в виду человека, тоже занимавшегося этой башней с давних пор. Именно поэтому он и смог бы оказать вам помощь, которой вы не дождетесь ни от кого другого.

Лоренцо догадывался, кого имела в виду княгиня, но все же, рассчитывая, что ошибся, дожидался, когда имя будет произнесено вслух.

— И кто же, по-вашему, этот избавитель?

— Франческо Борромини, — не раздумывая, ответила Кларисса. — Ваш бывший ассистент.

— Он? Поможет мне? — Лоренцо расхохотался. — Этот завистник скорее душу дьяволу запродаст, чем станет мне помогать! Он спит и видит себя главным архитектором собора!

— Синьор Борромини — порядочный человек.

— Лишь до тех пор, пока порядочность идет ему на пользу. Порядочных людей нет в природе. И он ничуть не лучше остальных.

— И все же, если это действительно так?

— Тогда он раскроет карты раньше, чем вы думаете. Вот увидите, он ждет не дождется, чтобы отомстить мне.

— Вам — возможно, — не стала спорить Кларисса. — Но если речь зайдет о его творении, он сделает все, чтобы поддержать вас.

— Его творении, княгиня? — недоуменно спросил Лоренцо. — Что вы хотите этим сказать?

— Сами знаете что, кавальере.

Поднявшись со стула, Кларисса подошла к Бернини.

— Заявите во всеуслышание, что колокольня — плод совместных усилий, его и ваших, и я уверяю вас, что синьор Борромини не замедлит оказать вам всяческую помощь при спасении башни.

Лоренцо набрал в легкие побольше воздуха.

— С какой стати мне делать подобные заявления? Проект мой! И создавался в моей мастерской!

— Никто с этим не спорит, но разве идея принадлежала не Борромини?

— Ну и что с того? Каждый архитектор имеет право использовать в своей работе эскизы помощников, это уж целиком на его усмотрение.

— Невзирая на последствия? — Кларисса посмотрела ему прямо в глаза. — Синьор Борромини — единственный, кто действительно способен вам помочь. По-вашему, лучше довести дело до сноса башни, нежели разделить с ним плоды славы?

Лоренцо потупил взор. Все в нем протестовало против идеи княгини. Однако доказательство, только что обнаруженное им в котловане, сметало остальные доводы. Боже правый, что делать? Как быть?

— Ну так что же, кавальере?

И тут их взгляды снова встретились. «Пресвятая Мадонна, что за женщина!» — мелькнуло в голове у Бернини. В следующую секунду решение было принято.

— Если вы этого желаете, княгиня, за мной дело не станет.

— Вы даже представить себе не можете, как я рада! — Кларисса с сияющим лицом протянула кавальере руку. — Тогда я иду. Необходимо сегодня обговорить все с синьором Бернини.

И, подобрав подол, дама поспешила к поджидавшему ее экипажу.

Глядя ей вслед, Лоренцо задумался. Интересно, ради кого она взвалила на свои плечи все эти хлопоты? Ради него или же — тут его разум отказывался верить — ради Франческо Борромини?

В последний момент княгиня повернулась:

— Да, кстати, кавальере, донна Олимпия ломает себе голову над тем, какое увеселение изобрести для карнавала. Может, у вас есть какие-нибудь идеи на сей счет?

15

— Нельзя голосовать против него! Это повредит вам самому. Вам как раз необходимо предпринять все ради спасения колокольни! Это ведь и ваше детище!

Вот уже добрую четверть часа Кларисса пыталась втолковать Франческо Борромини свою идею, но у нее складывалось впечатление, что она говорит с каменной кладкой. Архитектор демонстративно повернулся к ней спиной и стоял, скрестив руки на груди. Ему даже не пришло в голову предложить гостье сесть.

— Мое детище? — пробурчал он. — Весь Рим свято верует в то, что это произведение великого Бернини и очередное подтверждение его гениальности. А теперь, когда весь фасад собора в трещинах и все напропалую дивятся, как подобное могло произойти, вы хотите, чтобы я бросился ему на выручку, заслонил имя Бернини своим! К чему мне это? Чтобы меня высмеивали на каждом углу?

— Вас никто не собирается высмеивать. Напротив, римляне будут вам благодарны.

— Я знаю, что такое благодарность римлян.

Повисла тягучая пауза. Кларисса понимала, к чему клонит Франческо, она понимала и то, что он имел все основания так судить.

На улице сгущались сумерки, крохотное окошко пропускало так мало света, что книжные полки темным рельефом выделялись на фоне побелки стены. Кларисса взяла со стола подсвечник и с ним в руке направилась к плите на другом конце комнаты.

— Именно поэтому вам теперь и стоит расставить все точки над i, синьор Борромини, — убеждала его Кларисса, зажигая свечу от лучины. — Второго такого раза, как с алтарем, быть не должно. Кто знает, сколько труда вы вложили в его создание? Никто. Вы что же, хотите, чтобы вновь пели хвалу несправедливости?

Когда Лоренцо повернулся, Кларисса в мерцающем свете свечи разглядела прежнюю печаль.

— Зачем вам все это нужно? — спросил он. — Он снова послал вас ко мне?

Вокруг его темных глаз кожа подергивалась, и создавалось впечатление, что Франческо желал задеть княгиню побольнее не только словами, но и взглядом. Откуда такая непримиримость? Кларисса всем своим существом чувствовала, что нынешнее положение отнюдь не удовлетворяет его, но в этом человеке будто сидел демон, подстрекавший его на поступки, которые были наперекор и самому Франческо. И что же ей предпринять, чтобы умиротворить этого демона?

— Я видела вашу колоннаду в палаццо Спада, — сообщила Кларисса. — И представляете, попалась на удочку вашего приема, хотя и видела проект. Вы создали настоящее чудо. Верно говорит монсеньор: она приводит в смятение чувства и поучительна для разума.

— Вы и до палаццо Спада добрались? — В голосе Франческо отчетливо звучала неприязнь. — Что вам там понадобилось?

— Мы с монсеньором говорили о вас. О вас и о синьоре Бернини. Монсеньор полагает, что вам и кавальере Бернини следует…

— С какой стати вы вмешиваетесь в мои дела?! — взорвался Борромини. — Думаете, мне без вашей помощи не обойтись?

— Разумеется, не обойтись, — спокойно ответила Кларисса, ставя подсвечник на стол, — и, если я действительно вмешиваюсь в ваши дела, как вы изволили выразиться, так исключительно ради вашего произведения. Не надо выплескивать ребенка вместе с водой. Необходимо отыскать компромисс с Бернини! Иначе римляне, глядя на вашу башню, будут испытывать чувства, схожие с теми, которые они испытали бы, попав в вашу колоннаду: ага, все, оказывается, не так, как представляется сначала.

— И ради этого мне предстоит наняться в подручные к шарлатану?

Кларисса покачала головой:

— Понимаю, что ждет вас. Люди ведь терпеть не могут таких, как вы, тех, кто не желает подделываться под чужое мнение, тех, кого может удовлетворить лишь совершенство.

— Мне нет дела до людей!

— Вы столького достигли, синьор Борромини, вы же начинали каменотесом, а теперь вы — человек известный. Но если вы сейчас не уступите, однажды снова окажетесь каменотесом.

— С чего это вам пришло в голову? Абсурд!

— Хотелось бы мне, чтобы это было так, но, поверьте, вы ошибаетесь. Вы считаете, что эскиз колоколен — ваш великий шанс? Отнюдь, синьор Борромини, он станет вашим смертным приговором. Вас возненавидят, вас уничтожат — а мне совершенно не хочется становиться свидетельницей этого. Но что это? — невольно вырвалось у Клариссы, стоило ее взору упасть на разложенный рядом с подсвечником на столе план. — Это ведь… да это ведь башня!

— Это не для посторонних, — объявил Борромини, демонстративно положив поверх эскиза толстенный переплетенный в кожу фолиант.

— Мне кажется, вы поступаете вопреки утверждениям вашего друга, — сказала Кларисса, отложив в сторону книгу. — И нечего смотреть на меня таким недобрым взглядом — между прочим, я прочла книги вашего Сенеки и теперь знаю, чему он учит: кто хочет оставаться верным себе, не может позволить чувствам властвовать над собой, а должен следовать зову рассудка. Да что я здесь рассуждаю? Вы сами все уже сделали, так что мне вас просить не о чем.

Придвинув к себе подсвечник, княгиня склонилась над рисунком. Да, сомнений быть не могло, перед ней лежал план перестройки колокольни — на сангине были тщательно отмечены графитом необходимые изменения.

— Я так рассчитывала на это. Отчего вы сразу не сказали?

— Это всего лишь эскиз, и он еще ничего не означает.

Не скрывая недовольства, Франческо взял лист со стола, свернул его в рулон и водрузил на полку.

— На самом деле ничего не означает? Не верю. — Кларисса посмотрела на Борромини. — Предположим, папа Иннокентий официально объявит, что в проекте колокольни ваши заслуги и заслуги кавальере Бернини равноценны. Тогда вы готовы предпринять все возможное для ее сохранения?

— С чего бы это папе заявлять такое?

— Я могу переговорить с донной Олимпией. Не сомневаюсь, что, если я попрошу ее…

— Вы намерены просить за меня донну Олимпию? Я запрещаю вам! Я никогда в жизни еще ни о чем и ни у кого не просил. Тем более о том, что принадлежит мне по праву.

— Боже милостивый, синьор Борромини, неужели вы не в силах хоть на миг расстаться с гордыней?

— Мне не нужны подачки, мне нужна справедливость.

— А как же ваша мечта? — повысила голос Кларисса. — Когда я впервые встретилась с вами, у вас было столько планов, у вас и у синьора Бернини. Нет-нет, и не думайте мне перечить! Вы вместе с ним мечтали возвести новый Рим, врата рая, затмить самого Микеланджело. А теперь у вас есть все, чтобы воплотить свою мечту. Вы оба — величайшие архитекторы этого города, возможно, и мира. И если вы станете сотрудничать, а не нападать друг на друга, нет ничего, чего бы вы не сумели сделать. Башня колокольни — знак Божий! Не медлите больше — сделайте то, что вам предначертано судьбой!

Франческо с каменным лицом взирал на княгиню, будто та говорила с ним по-английски. Лишь неизменная складка на лбу свидетельствовала о том, что ее слова доходят до архитектора. Если бы не проклятая гордыня, размышляла Кларисса, худшая из его черт, из-за которой она, возможно, и уважала его. Решительно взяв Борромини за руку, княгиня сказала:

— Помиритесь с Бернини! Если не ради вашей мечты, то по крайней мере ради меня! Прошу вас! Вы не представляете себе, что все это для меня значит…

16

9 октября 1645 года состоялось второе по счету заседание архитектурной конгрегации. Иннокентий приветствовал присутствующих кардиналов, а также членов экспертной комиссии, затем в наступившей тишине собравшиеся услышали щебетание птиц за наглухо закрытыми окнами. Взоры всех были прикованы к Франческо Борромини — в этот день ему предстояло огласить свое заключение. С серьезным лицом он разложил перед собой бумаги. Сейчас все зависело именно от его мнения.

— Прошу вас, начинайте, — предоставил ему слово Вирджилио Спада.

Формально такой же, как и остальные, собравшиеся здесь, участник заседания, а фактически отделенный от них незримым барьером, если встает вопрос об обвинении и ответственности, под бдительным взором кардиналов и папы на дальнем углу стола сидел Лоренцо Бернини. Нервы его были натянуты как струна. Ему грозил штраф в размере десяти тысяч скуди, и если папа наложит его, сюда следует приплюсовать и покрытие расходов на возведение башни, а эта сумма составит уже сто двадцать пять тысяч скудо. Это означало бы, что он навеки разорен.

Лоренцо предпринял все, что было в его силах. Артузини и Райнальди, представившие свое заключение еще на прошлом заседании, были на его стороне. Фонтана, Лонги и Больджи — те художники, для них главное — эстетические критерии, таким образом, и в них сомневаться не приходилось. Но были и колеблющиеся, к примеру, Марицелло, Мола и Моцетти. На счастье Бернини, Мола и Моцетти пребывали в хроническом безденежье, посему Лоренцо еще до заседания одарил каждого пятьюстами скуди. Но хватит ли им этого? Он обратился с молитвой к Всевышнему, в такие моменты Лоренцо не сомневался в его существовании, прося решить его судьбу ему во благо.

— Начнем с вопроса о строительном грунте, — приступил к докладу Борромини. — Грунт под фундаментом состоит из плотного суглинка, осадка на него не больше, чем на других участках. Хотя на одном участке фундамента известь вымыло из раствора, самый нижний слой в относительно хорошем состоянии…

У Лоренцо вырвался вздох облегчения. Борромини говорил спокойно и по существу дела, не позволяя никаких личных выпадов. Разумеется, на критику он не скупился, смело перечислял и вскрывал ошибки в проектировании, допущенные Лоренцо, не пощадил Борромини и небрежность при проведении отдельных строительных работ, но — и это было самое главное — он тут же предлагал и способы уберечь башню колокольни от разрушения.

— Колокольня соединена с фасадом железными крючьями и каменной кладкой. Вследствие оседания фундамента возникло напряжение, которое через анкеровку передалось фасаду. Что и вызвало появление трещин. Как же устранить воздействие этих сил? Прежде всего усилением и постановкой дополнительных опор южного участка фундамента…

Неужели Господь внял его мольбам? На Лоренцо накатила волна теплого чувства. Тот, кто излагал свое мнение на другом конце стола, не был ему соперником — это его былой спутник! Речь Франческо каждой новой фразой переносила Бернини в прошлое: все очень напоминало тот день, когда он зашел в тупик с возведением главного алтаря собора и Франческо объяснил ему, как именно изменить конструкцию балдахина, чтобы не дать колоннам переломиться. Бернини отчетливо помнил, какой непомерный груз мигом свалился с его плеч. Сейчас на глаза Бернини невольно наворачивались слезы, и несколько раз кряду он судорожно глотнул. Он всегда знал: в их встрече с Франческо было что-то судьбоносное. Они как двое близнецов, связанных провидением на вечные времена.

— Таким образом, подведем итог, — объявил сидевший на троне папа после того, как Франческо завершил доклад.

На лице Иннокентия отчетливо читалось облегчение. Не вдаваясь в технические тонкости, его святейшество указал монсеньору Спаде взять на себя руководство и контроль за всеми предстоящими работами.

Лоренцо во второй раз за это утро обратился к Вседержителю, пообещав заодно до скончания века за свой счет поливать покрытую струпьями физиономию папы отваром из подорожника, как тут его святейшество совершенно неожиданно и весьма строгим тоном вопросил Лоренцо Бернини:

— Следовательно, не существует более причин для твоего отъезда из Рима, кавальере Бернини?

Преисполненный самого искреннего раскаяния, Лоренцо преклонил голову.

— Я приложу все свои силы, ваше святейшество, ради устранения допущенных мною огрехов.

— Отъезд из Рима? — недоуменно спросил Борромини. — Честно говоря, я ничего не пойму.

— Французский королевский двор, — пояснил Вирджилио Спада, — приглашает кавальере в Париж.

— Для выполнения заказа по изготовлению скульптурного портрета короля, — не удержался Лоренцо, горделиво тряхнув локонами, — и по личному приглашению первого министра Мазарини.

По выражению лица Франческо Бернини мгновенно понял, что лучше бы ему промолчать. Франческо стоял бледный, часто-часто помаргивая от охватившего его гнева.

— Об этом и речи быть не может, — решительно произнес он с так хорошо знакомой миной, делавшей его похожим на мула. — Во всяком случае, пока не будет оглашен окончательный результат расследования. Иначе есть опасения, что обвиняемый попытается уйти от ответственности.

— Я? — воскликнул до глубины души задетый Лоренцо. — Уйти от ответственности? От какой ответственности? Вы же сами утверждали только что, представляя ваше заключение…

— Как бы то ни было, — перебил его Франческо таким тоном, будто перед ним сидел не Бернини, а кто-нибудь из его учеников, — французский двор подождет!

— Кому-кому решать, но уж не моему бывшему помощнику! — взъярился Лоренцо, тут же во второй раз проклиная свой слишком скорый язык.

Боже, что на него нашло? Да не собирался он ни в какой Париж, напротив, он был безмерно рад остаться в Риме. Но ему меньше всего хотелось, чтобы здесь за него решали, что ему нужно, а что нет.

— Я волен ехать куда пожелаю!

— Французский двор подождет! — упрямо повторял Борромини. — Или найдет себе другого скульптора! В конце концов, кавальере Бернини не один на свете мастер.

А вот это уже был открытый вызов. И тут Лоренцо вдруг стал спокойным и хладнокровным.

— Может, у вас есть какие-нибудь предложения, синьор Борромини? Если, по вашему мнению, первый художник Рима не волен покинуть Рим, кого же тогда мы пошлем к королю Франции? Может, — тут он сделал краткую, но достаточно значимую паузу, — каменотеса?

— Мне кажется, — вмешался монсеньор Спада, — мы несколько отклонились от обсуждаемой темы.

— Разумеется, — согласился с ним Франческо. — И, если позволите, мне хотелось бы все же завершить мое заключение.

— Завершить? — изумился Спада. — Как мне показалось, вы его завершили.

— Отнюдь, — ответил Франческо. — Самое главное еще предстоит сделать.

Лоренцо обмяк. Какой же он все-таки идиот! Знал ведь, что сейчас произойдет, — и произошло! Краткими, сжатыми фразами, каждая из которых кинжалом впивалась в сердце Бернини, Борромини продолжил изложение своих доводов: башня втрое выше и вшестеро тяжелее допустимого предела — и это на прежнем фундаменте! Без усиления последнего! Словно не насытившись, Борромини продолжал: да, существует еще одна проблема, основная, суть ее в том, что все надстройки никак не согласованы с базовыми постройками Мадерны — колокольня стоит не только на горизонтальных соединительных балках башни, но и создает нагрузку на южный угол фасада и внутреннюю поперечную стену притвора. Для наглядности Франческо передал сидящим эскиз, где была представлена горизонтальная проекция южной башни на северный нижний ярус. Даже самому несведущему в строительстве становилось ясно, что речь идет о чрезмерной нагрузке.

— Одним словом, — закончил Борромини свой доклад, — в любое время может начаться обрушение башни. Колокольню надо сносить! Только это спасет собор Святого Петра и убережет его фасад от разрушения.

— Ах ты, лицемер несчастный! — Лоренцо вскочил с места. — Меня-то тебе не провести! Я знаю, почему ты затеял все это: тебе не терпится выстроить свои башенки и стать главным архитектором собора!

С почти безучастным лицом Франческо выдержал переполненный яростью взгляд Лоренцо Бернини.

— Заблуждаетесь, — сухо ответил он, — как, впрочем, и раньше заблуждались во всем, что касается строительства, кавальере. У меня нет ни малейшего желания выставлять свой проект на конкурс. Меня пригласили сюда в качестве эксперта, никаких собственных интересов я здесь не преследую.

Наступила пауза, никто из сидящих в зале не проронил ни слова. Кардиналы многозначительно, до самых своих плоских головных уборов поднимали брови, эксперты смущенно переглядывались, косясь на соперников; Чиприано Артузини покашливал в кулачок, Андреа Больджи выписывал закорючки на листке бумаги.

— Что мы решим теперь? — прорезал тишину скрипучий голос Иннокентия.

— Предлагаю, — со вздохом произнес монсеньор Спада, — перенести принятие решения на следующее заседание комиссии.

17

Нынешняя зима стала суровым испытанием для жителей Рима; чем сильнее укорачивались дни и становились длиннее ночи, тем крепче в домах простых римлян утверждалась нужда. Прошлогодний урожай был настолько низок, что закрома опустели еще в ноябре; его святейшество в связи с опустошительными для государственной казны войнами и размахом строительства в период понтификата Урбана не видел возможности вновь поднять налоги на основные виды продовольствия, такие как мука и масло. К Рождеству каждая римская семья столкнулась с проблемой, что подать на стол. Из-за голода зимний карнавал был скромен, как никогда. По распоряжению папы Иннокентия отменили все помпезные шествия, кавалькады и тому подобные дорогостоящие зрелища, в прошлые годы составлявшие кульминацию празднеств. Было решено ограничиться лишь теми увеселительными мероприятиями, которые стоили немного или же вовсе ничего. И карнавал 1646 года начался, как обычно, с публичных казней преступников, затем, как и в прежние годы, ради забавы горожан по Корсо прогнали раздетых догола калек, стариков и евреев — зрелище, пользовавшееся у римлян куда большей любовью, чем какие-то там скачки или турниры. Однако театрализованные представления были отменены — везде, кроме одного места: палаццо Памфили, дома донны Олимпии.

Там в карнавальный вторник давали спектакль, сочиненный и поставленный самим кавальере Бернини. У зрителей глаза разбегались. Сцена, расположенная в большом зале палаццо, становилась как бы центром двух театров: настоящего, где играли лицедеи, и рисованного, расположенного тут же, включавшего и видимую через раскрытые окна празднично освещенную пьяцца Навона. Действие комедии «Фонтан Треви» было настолько запутанным, что зрители вскоре потеряли его нить, однако вовсю потешались над фантастическими эффектами, изобретенными Бернини: волны, каскадами обрушивавшиеся из фонтанов, выглядели настолько реально, что люди невольно подбирали под себя ноги, чтобы не замочить их. Над уставленной десятками повозок и будок рыночной площадью полыхали молнии, и не успели стихнуть громовые раскаты, как с небес вдруг излился огонь, к великому ужасу публики, воспламенивший площадь, но уже в следующую секунду ужас сменился восхищением, и под восторженные охи и ахи площадь преобразилась в сад с мирно плещущим в лучах солнца фонтаном.

Только одной из зрительниц было не до праздничных эффектов: Клариссе Маккинни, кузине владелицы палаццо. Княгиня безучастно взирала на разыгрывавшиеся перед ней сцены, в то время как мысли ее неотвязно вертелись вокруг одного: как мог синьор Борромини выступить за снос колокольни? Неужели она что-то упустила в своем стремлении убедить его?

Кларисса попыталась сосредоточиться на зрелище, однако не смогла. Ко всем заботам княгини добавлялась еще одна: с каждым месяцем зимы вести из ее родной Шотландии поступали все реже и реже, а в немногих дошедших письмах содержались туманные намеки, упоминались разного рода «особые обстоятельства», из чего Кларисса могла заключить, что дома ее ничего хорошего не ждет и что ей и далее следует оставаться в Риме.

Как объяснить подобное поведение мужа? В его болезнь Кларисса уже не верила. Что же могло служить причиной столь явного нежелания видеть ее? Может, он разлюбил ее? Может, у него есть другая женщина, моложе, которая в состоянии подарить ему наследника?

— Смотрю, вы даже не аплодируете, княгиня. Вам не понравилась моя комедия?

Кларисса с трудом очнулась от охвативших ее тягостных дум. Перед ней возник Бернини, лицо кавальере сияло.

— Простите, что вы сказали?

Тут княгине пришла на выручку донна Олимпия.

— Ваша комедия чудесна! — похвалила она, поднимаясь со своего места в первом ряду. — Вот не знала, что вы еще и комедиограф.

— В редкие свободные минуты, да и то исключительно разнообразия ради, — ответил явно польщенный Бернини. — До сей поры никто, кроме моей жены, не знал об этом, я никогда не предлагал свои комедии на суд публики, да и не стал бы, если бы княгиня не сообщила мне, что у вас возникли затруднения.

— Какое счастье, что вы не цепляетесь слепо за свои принципы, — констатировала Олимпия, беря кавальере под руку. — Мне кажется, ужин уже подан. Не будете ли вы так любезны проводить меня к столу?

Ужин на самом деле был подан. Длинный стол в столовой ломился от обилия блюд на серебре. Телячьи котлеты, куриные, тушеные окунь и семга, жареные вальдшнепы и перепела, чирки и павлины, карбонад, запеченные в тесте мозги, говяжий язык, ко всему этому еще и горы овощей и салаты замысловатых рецептов. Камильо Памфили, пару недель назад ставший самым молодым кардиналом коллегии на том основании, что, будучи бесплодным, может быть причислен к Божьим избранникам и, следовательно, готов целиком посвятить себя жизни духовной, восседал во главе стола в новеньком, с иголочки пурпуре в обществе своей матери и Клариссы. Камильо Памфили представлял здесь папу Иннокентия и с неумеренной прожорливостью поглощал выставленные на стол яства, будто и ему в эту зиму вместе с беднотой пришлось страдать от недоедания.

— Честно говоря, я сначала принял все эти кушанья за муляжи, — признался Бернини, усаженный бок о бок с донной Олимпией, когда оба добрались до десерта в виде варенья из айвы и марципана. — Такая роскошь и изобилие в нынешние времена!

— Поскольку я в отличие от вас, — с очаровательной улыбкой ответила на это хозяйка дома, — не горазда на сценические волшебства, мне ничего не оставалось, как раздобыть то немногое, что еще можно купить на рынке, и предложить гостям.

— Но это наверняка обошлось вам в целое состояние. — Бернини поднял в честь донны Олимпии бокал с вином. — Ваше здоровье, донна Олимпия!

— Не будем об этом, кавальере! — вздохнула синьора Памфили, и лицо ее враз омрачилось. — Если бы вы только знали, сколько пожирает дом! Скромных средств, поступающих его святейшеству, явно недостаточно для покрытия расходов. А тут еще ремонт палаццо и перестройка площади! Одни фонтаны встанут нам в целую уйму денег. Я часами лежу без сна в постели по ночам. Лишь то, что все это происходит по воле Божьей, и утешает меня.

— И недосыпаете вы тоже согласно воле Божьей? — с деланным возмущением произнес Бернини. — Тяжкий грех с моей стороны не проявить участия.

— Кавальере, как мне понимать подобные заявления? — вполне серьезным тоном ответила донна Олимпия, заглянув Бернини прямо в глаза. — Что же вы намерены сделать для того, дабы исцелить меня от бессонницы?

Улыбнувшись, Лоренцо выдержал взгляд хозяйки вечера.

— Меньше, чем мне бы хотелось, — ответил Бернини, — но наверняка больше, чем вам может показаться.

— Вы будите во мне любопытство. Ваши слова так же загадочны, как и ваши сценические эффекты.

— В таком случае поясню, — ответил Бернини, отставив бокал. — Если его святейшество позволит мне соорудить фонтан на пьяцца Навона, я готов сам покрыть все расходы. И за фонтан, и за прокладку водопровода.

Брови донны Олимпии удивленно поползли вверх.

— Вот как! Вы действительно готовы пойти на такое?

— Да, и пусть это будет моим скромным вкладом во славу папской фамилии, — подтвердил Бернини. — И в особенности ее очаровательной представительницы, — нагловато усмехаясь, добавил он.

Кларисса со смешанными чувствами слушала разговор Бернини и донны Олимпии. С одной стороны, она была рада, что ее кузина простила кавальере; в том, что примирение наконец свершилось, заслуга в первую очередь ее, Клариссы. Необходимо было заручиться поддержкой донны Олимпии в деле примирения Бернини и Борромини, что, в свою очередь, было невозможно без восстановления добрых отношений кузины и кавальере. Но с другой стороны… Что-то смущало княгиню в поведении обоих, а что именно, понять она не могла. Их беседа за ужином вдруг напомнила ей двух собачонок, которые играют на улице, сначала обнюхиваются, потом даже покусывают друг другу, но не больно, а скорее ради взаимного удовольствия. Взгляды, которыми обменивались кавальере Бернини с Олимпией, сидя за столом вдвоем, смех, прикосновения как бы невзначай — тысяча булавочных уколов.

Княгиню вырвал из размышлений голос Бернини.

— А вы, донна Олимпия, — спросил он, — вы готовы замолвить за меня слово перед его святейшеством? Чтобы конгрегация не стерла меня в порошок раньше времени?

Подняв бокал за здоровье хозяйки дома, Лоренцо отхлебнул тягучего вина.

— Кто знает, кавальере, — многозначительно ответила Олимпия, — кто знает.

18

Каково будет решение конгрегации? В эти дни в Риме не было другой темы для пересудов. Паскино был весь обклеен листочками бумаги с предсказаниями, в переулках старого и нового пригорода циркулировали противоречивые слухи, в тавернах на берегу Тибра то и дело вспыхивали ожесточенные перепалки между сторонниками обеих партий, и римляне, невзирая на нужду и голод, заключали между собой пари: будет или не будет снесена колокольня собора Святого Петра, последний шедевр кавальере Бернини?

В 11 часов утра 23 февраля 1646 года кардиналы собрались в Ватиканском дворце на заседание архитектурной конгрегации, здесь также присутствовали и архитекторы из комитета по расследованию. Начиналось третье и решающее заседание. За столом экспертов все места были заняты, кроме одного: пустовал стул Франческо Борромини. Решили подождать еще четверть часа, а когда Борромини так и не появился, папа потребовал от главы конгрегации начать заседание.

— Прежде чем подвести итог наших заседаний, — заговорил монсеньер Спада, — мне бы хотелось отметить позицию, занятую кавальере Бернини, которую отличают сдержанность и понимание обстановки, как и своей роли. Думаю, что выражу общее мнение, сказав и о том, что подобное поведение Бернини было достойным образом оценено присутствующими, в то время как голоса других отличались резкостью, помешавшей даже поверить в достоверность приводимых ими доводов…

Все присутствовавшие на заседании мгновенно поняли, в чей огород полетел камешек. Лоренцо Бернини, выслушав фразу Спады до конца, вежливым поклоном оценил ее значимость и с явным облегчением откинулся на спинку стула, продолжая внимать излагаемому главой архитектурной конгрегации. И надо признаться, уверенность Бернини отнюдь не была безосновательной. С ясностью, тщательно подбирая слова, сопровождая свою взвешенную речь округлыми движения маленьких изящных ручек, монсеньор Спада обрисовал различные способы поставить точку в этом деле к обоюдному удовлетворению сторон, попытался отвратить опасность катастрофы, но так, чтобы виновный в ней не терял лица, и чтобы работы не оказались слишком уж дорогими для папской казны, хотя находились и такие, кто опрометчиво утверждал, что, дескать, в опасности не только притвор и часовня для крещения, но и реликвии Святого престола, и мозаика «Навичелла», символ католической церкви. При этих словах Лоренцо Бернини слегка вздрогнул и украдкой бросил взгляд на папу Иннокентия, который с обычным недовольством на лице слушал выступление Спады. Заметив, что его святейшество, заслышав очередное предостережение монсеньора об опасности непродуманных действий, энергично закивал, Лоренцо с облегчением вздохнул.

— Причину повреждений здания, — Спада понемногу приближался к концу своего затянувшегося более чем на полчаса доклада, — вне всяких сомнений, следует искать в фундаменте южного угла фасада, а также в поперечной стене. А ответственность за них полностью и безо всяких оговорок несет главный архитектор собора Мадерна. Факт отсутствия необходимых для обеспечения устойчивости цоколя ступенчатых элементов ушел от внимания кавальере Бернини, равно как и факт того, что и сам фундамент отнюдь не свободен от недостатков, часть из которых довольно серьезны. И все же повторяю: вероятность обрушения фасада я считаю даже с учетом всех приведенных выше доводов крайне низкой. В этой связи предлагаю выждать время и до тех пор не выделять дополнительные средства, с тем чтобы впоследствии уже на основе переработанного проекта кавальере Бернини мог бы приступить к завершению строительства и…

Спада еще не успел договорить последнюю фразу, как распахнулась дверь и в зал буквально влетел запыхавшийся и раскрасневшийся Франческо Борромини.

— Прощу прощения за опоздание, — кашляя, сообщил он, припав, как полагалось, устами к папскому перстню и поклонившись кардиналам. — Вынужден был задержаться вследствие срочных, вернее сказать, не терпящих отлагательства обстоятельств.

— Тем не менее подобное поведение не укладывается ни в какие рамки, — резко ответил Вирджилио Спада. — Мы ждем объяснений.

Не садясь, Борромини обвел взором присутствующих и мало-помалу отдышался.

— Я прямо из собора Святого Петра, — наконец проговорил он.

— Ну и что? — переспросил Спада.

— В здании появились новые трещины, возникла непосредственная угроза обрушения.

По залу прошел ропот недоумения. Борромини, дождавшись, пока сидящие успокоятся, повторил:

— Да, угроза обрушения. — Подтвердив сказанное кивком, он с печатью озабоченности на лице добавил: — Обрушение грозит не только фасаду Мадерны, но и куполу.

Секунду или две в зале висела гробовая тишина. Все отказывались верить в то, что только что услышали от Борромини. Первым опомнился Спада.

— Угроза обрушения? — переспросил он. И вдруг заговорили все сразу.

— Какому куполу?

— Не главному же куполу собора? Такого быть не может!

— Боже, купол Микеланджело?

Все вскочили с мест. Райнальди и Больджи, Моцетти и Мола, Фонтана, Лонги, Сасси и даже отличавшийся поразительным самообладанием Артузини — все бросились к Франческо Борромини и принялись засыпать его вопросами. В зале поднялся дикий шум, возникла неразбериха и толчея, грозившая перерасти в хаос, если бы не властный голос папы.

— Спокойствие! — поднял руку Иннокентии.

Шум тут же стих. Головы повернулись к понтифику.

— Повелеваем на месте убедиться в верности утверждений синьора Борромини.

Распоряжение папы застало Лоренцо врасплох, и на мгновение у него закружилась голова, да так, что он вынужден был вцепиться в спинку стула, чтобы не грохнуться па пол. В полуобморочном состоянии он видел, как папа взмахом руки подзывает к себе лакеев и велит им унести себя из зала, а Спада вместе с остальными членами экспертной комиссии собираются в собор Святого Петра. Когда зал покинули и кардиналы, Лоренцо вдруг показалось, что все это — кошмарный сон: он пытается бежать, однако налившиеся свинцом ноги отказываются ему повиноваться.

Но что такое сон, пусть даже кошмарный, в сравнении с тем, что произошло наяву?

Три дня спустя Иннокентий официально объявил о своем решении, подтвердив его подписью и папской печатью. Понтифик повелел немедленно снести башню колокольни. Одновременно он обязал Лоренцо Бернини выплатить штраф размером в тридцать тысяч скудо и, кроме того, частично покрыть стоимость строительных работ. Для исполнения своего распоряжения Иннокентий наложил арест на банковский счет и собственность виновного.

19

— Мы приняли решение доверить тебе перестройку Сан-Джованни в Латеране.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы оправдать доверие вашего святейшества.

То была первая аудиенция у папы, на которую был допущен Франческо Борромини, и продлилась она не более пяти минут — Иннокентий наделил Борромини полномочиями, едва ли сильно отличавшимися от таковых главного архитектора. Базилика Ватикана после собора Святого Петра считалась самым значимым храмом христианского мира и, будучи резиденцией епископа Рима, превосходила по своей важности даже собор Святого Петра, в том числе и в теологическом аспекте.

— Недостатка в архитекторах, — продолжал Иннокентий, — в этом городе нет, однако, делая выбор, мы руководствовались исключительно уровнем технических знаний и умений. Поручая тебе завершить работы к Священному году, мы тем самым выражаем наше доверие.

— Но до юбилея всего неполных четыре года, ваше святейшество. Времени не так много.

— Мы сознаем это. Именно потому наш выбор пал на тебя. Высоко подняв голову, Франческо принял награду из рук папы. Сколько же он ждал этого мгновения? Наконец и он удостоился признания, на борьбу за которое истратил столько лет. Наконец он вышел из тени своего знаменитого соперника.

— При этом мы не можем умолчать, — добавил Иннокентий, — что упорство и настойчивость, с какими ты отвратил беду от собора Святого Петра, не остались незамеченными.

Франческо был у цели. Но что странно — теперь, когда желанный миг, ради которого он трудился всю свою жизнь, наступил, Борромини воспринял его так, будто речь шла о выплате предусмотренной договором суммы. Куда подевались все прекрасные, высокие чувства, которые охватывают человека в подобные минуты? Гордость, ликование, ощущение счастья — чувства, из-за которых очень многие становились объектом его зависти? Франческо чувствовал лишь удовлетворение. И еще пресную, бесцветную пустоту. Это открытие переполнило его гневом. Почему, черт возьми, ему в час триумфа не суждено испытать чистую, незамутненную радость? Хотя бы сейчас?

— Приложу все усилия для оправдания ваших ожиданий.

— Прежде всего мы ждем от тебя, чтобы ты всегда и во всем соблюдал меру.

Когда Иннокентий предостерегал его никогда не забывать о расходах на строительство, Франческо невольно приложил руку к груди, чтобы вновь убедиться в наличии под сюртуком конверта. Письмо жгло его, как соль свежую рану. Он получил еготь утром, уже переодеваясь, чтобы отправиться на аудиенцию к папе. Письмо было от княгини. В двух строках она просила его о встрече для обсуждения весьма важного вопроса прибыть в палаццо Памфили в удобное для него время.

Последовать приглашению? Франческо ломал голову над тем, для чего она пожелала видеть его. Вероятно, чтобы потребовать объяснений. Но разве его вина, что принято решение о сносе колокольни? Нет, он предпринял все, что требовалось, он исполнял свой распроклятый долг, сообразуясь лишь с интересами дела и следуя призыву совести. И никому в мире, включая княгиню, не в чем его упрекнуть. Почему она не может понять этого? Франческо почувствовал, что задыхается, и лишь с великим трудом смог подавить приступ. Не хватало только раскашляться в присутствии понтифика.

— Мы надеемся, — продолжал Иннокентий, — что ты полностью сознаешь всю важность порученного тебе. Епископальная церковь папы — мать и глава всех остальных церквей, их непререкаемый авторитет. Нет на свете места священнее Латерана, и тебе, сын мой, предстоит обновлять его.

Разумом Франческо понимал всю важность сказанного Иннокентием, но не сердцем. На мгновение он даже усомнился в том, папа ли перед ним. А может, все это снится? Могло ли быть, что он, вдруг удостоившись такой чести, не ощущал ничего, кроме проклятой, мучившей его вот уже столько лет одышки из-за забитых каменной пылью легких? И снова вспомнилось письмо. Франческо проклинал силу своего воображения, благодаря которой на протяжении десятков лет создавал в собственном сознании образ княгини. Чистое безумие — вбить себе в голову, что женщина эта уготована ему судьбой!

Упрямо поджав губы, Франческо решил навсегда стереть из памяти образ княгини. Он явился в мир сей не для счастья. Его предназначение — возводить храмы и дворцы. Именно затем Господь даровал Франческо жизнь, а Его земной посланник напомнил ему сейчас об этом.

— Чтобы ты мог спокойно работать, не был снедаем заботами и хлопотами, мы жалуем тебе доход в сумме шестисот восьмидесяти пяти скудо в год. А теперь можешь идти. — Иннокентий протянул ему руку для прощального поцелуя, и, когда Франческо припал на колено, готовясь прикоснуться устами к перстню понтифика, тот добавил: — Между прочим, донна Олимпия желает видеть тебя. Она ждет твоих идей касательно перестройки пьяцца Навона. Явись в палаццо Памфили!

20

Миновали дни, недели, а Борромини так и не появлялся в палаццо Памфили. Кларисса была охвачена чувством горестного разочарования. Может, вместе с именем изменилась и внутренняя суть этого человека? Франческо Кастелли на его месте никогда не поступил бы подобным образом, как Борромини в спорах вокруг колокольни собора Святого Петра. И теперь, будто не внять ее просьбе и позволить снос башен было мало, Борромини уклонялся от встречи с ней, хотя Кларисса лично в письме просила его прийти. Похоже, в этого человека вселился демон противоречия и все се попытки совладать с демоном обречены на провал.

А Бернини? Как же тот сумел пережить позор по милости своего соперника? Кавальере Бернини будто в воду канул, вот уже несколько недель никто его не видел и не слышал. Как водится, тут же поползли слухи, один другого хлеще. Мол, скандал так задел его, что кавальере повредился в уме и сейчас от злости великой у него желчь разлилась; позже толковали, что он якобы захворал и лежит при смерти в своем палаццо, что он сам и его семья лишились крова, поскольку дом свой Бернини вынужден был отдать за долги; кое-кто доказывал даже, что, не выдержав отчаяния, он наложил на себя руки.

Кларисса приходила в ужас при мысли, что с кавальере может случиться нечто подобное, и каждый раз, взывая к Создателю в часовне палаццо Памфили, поминала его в своих молитвах. Ее снедало чувство вины. Неужели он и правда что-то над собой сделал? Может, следовало отыскать его, чтобы самой во всем убедиться, а не довольствоваться сплетнями да домыслами? Княгиня медлила, не решалась. Так миновала неделя. Две. Месяц. Отчего бы ей так печься об этом человеке? Если не считать тех немногих встреч, он, по сути дела, ей никто. Верно, конечно, но не совсем. В отчаянии Кларисса думала и о весточке из Антлии. Когда же Маккинни наконец призовет ее вернуться? Вот уж скоро полгода как княгиня не получала писем из дома Если и в следующем месяце она не дождется письма, придется собираться в дорогу.

Лакей, открывший на ее стук двери дома на Виа Мерчеде, вышел с подсвечником в руке. Вестибюль, когда-то залитый ярким светом и наполненный радостными детскими криками, теперь тонул во мраке. Когда Кларисса шла за лакеем, ей казалось, что из тьмы вот-вот выскочат чудища и набросятся на нее. Откуда-то из глубины дома доносилось равномерное постукивание молотка, с каждым ее шагом приближавшееся.

У Клариссы вырвался вздох облегчения — Слава тебе, Господи, жив!

Мастерская была ярко освещена. Бернини стоял спиной к двери и работал молотком и долотом над фигурой сидящей женщины. В ответ на покашливания лакея он повернулся, и Кларисса успела разглядеть, что кавальере бледен. Вместо прежнего роскошного одеяния сейчас на нем был обычный рабочий халат, но при всем при том впечатления больного человека он не производил.

— Княгиня! — ошеломленно, почти с испугом выговорил оп.

— Вы одни в доме, кавальере? Где же ваша семья?

— Жена с детьми уехала в деревню. Мне необходимо побыть одному.

— В таком случае я совсем ненадолго. Просто хотела убедиться, что с вами все в порядке.

— Пожалуйста, останьтесь, прошу вас! — воскликнул Лоренцо. — Вы даже представить не можете, как я рад. И как тяжело, оказывается, быть одному.

Улыбнувшись и отложив молоток и долото, Бернини подошел к ней. «Как же он изменился! — мелькнуло в голове у Клариссы. — Где позерство? Где высокомерие и насмешливость?» Когда он взглянул на княгиню своими темными глазами, в них светились теплота и участие. Создавалось впечатление, что над лицом кавальере поработал художник, удаливший из него все дурное, наносное.

— Я тоже рада, что все-таки вырвалась к вам, — едва слышно произнесла Кларисса.

Внезапно ее охватили смутная тревога и желание отвести глаза, не видеть этого темного взора. Кивнув на женскую фигуру, она спросила:

— Что олицетворяет эта женщина?

— Самую прекрасную из земных добродетелей, которую, как хочется надеяться, в конце концов проясняет время.

Кларисса не сразу поняла, что он имел в виду. Какую именно добродетель? Справедливость? Бесстрашие? Или — тут она от души пожелала себе ошибиться — месть? Княгиня чувствовала, что замысел Бернини наверняка продиктован пережитым им поражением, сокрушительным ударом по его гордости. Женщина, которую отличала изысканная, полная достоинства красота, сидела на земном шаре с солнцем в руке, а над ней уносилось прочь легкое, будто призрачная пелена, покрывало. Покрывало — время, но вот — женщина?

И внезапно Кларисса поняла.

— Это ведь… Истина! Я не ошиблась? Истина, на которую должен пролиться свет?

— Вы правы, — ответил Лоренцо, и у Клариссы упал камень с души. — Время обнажает Истину. Забавная аллегория. Ради собственного утешения, — добавил он, и Клариссу поразила эта откровенность. — И вероятно, ради того, чтобы вновь обрести путеводную звезду.

— Поверьте, я очень тяжело переживаю то, что произошло.

— Может, и к лучшему, когда вдруг смолкают овации. Поневоле смотрншь на вещи иначе, задумываешься над тем, что очень многое из того, к чему стремишься, вовсе не стоит твоих усилий. В результате осознаёшь, что стремиться нужно лишь к очень немногим вещам.

— К ним относится и колокольня, — ответила Кларисса. — Я просто попыталась спасти ее от уничтожения. Но мне не суждено было помочь — я проиграла.

Лоренцо задумчиво покачал головой:

— Нет, княгиня. Такие женщины, как вы, не проигрывают никогда. Бог, при условии, что Он действительно существует, — это художник, и, поверьте, создавая вас, руководствовался особым замыслом. Все, что бы вы ни предприняли, — часть успеха. Нет-нет, и не спорьте, — произнес Бернини, видя, что Кларисса собралась возразить. — Даже если временами вы и сами не сознаете, каков будет итог.

Бернини раскрыл дверцу стенного шкафчика и извлек оттуда что-то.

— Это я хочу подарить вам, — сказал он, вручая ей шкатулку. — В благодарность за то, что вы есть.

Подняв крышку ларца, Кларисса закусила губу.

— Я не могу этого принять! — запротестовала она.

На черном бархате сверкал смарагд размером с грецкий орех — тот самый перстень, который она вручила Бернини много лет назад от имени короля Англии.

— Примите, прошу вас, достаньте мне радость. Я еще тогда сказал, что украшение это куда больше вам к лицу. Оно будто создано для вас, у него цвет ваших глаз.

— Я ценю ваше великодушие, кавальере, но — нет, не могу. — Закрыв крышку шкатулки, она поставила ее на стол. — Поймите, это не совсем уместно по отношению к нам обоим: вы женатый мужчина, я замужняя женщина.

Княгиня отвернулась, чтобы не видеть его взгляда. И тут она невольно вздрогнула. В мраморном изображении святой Терезы, вытянувшейся на ложе из облаков, проступали ее черты.

— Узнали себя?

Кларисса почувствовала, как руки ее охватывает дрожь. Сходство было поразительным, причем не только внешних черт, но и тех недоступных взору черт, в то же время определяющих уникальность как человека, так и произведения искусства: нечто незримое по ту сторону зримых линий и форм. То была тайна, лик ее души, запечатлевшиеся в лице из полированного мрамора, ее собственная, ничем не прикрытая Истина.

«Стрела пронзила сердце мое… — шептали ее губы, казалось, давно позабытые слова. — Неисчерпаема была сладость боли той, и любовь захватила меня без остатка…»

Изумленная и испуганная Кларисса смотрела, на свое скульптурное подобие. Что в сравнении с ним этот смарагд? Ни одно сокровище мира не могло даже отдаленно уподобиться такому чуду. Воссоздав ее по-новому, Бернини раскрыл ее, обнажил душу, осветил самые ее потаенные закоулки. Он узнал, изучил ее, как ни один человек на этом свете, иначе как бы он смог проникнуть в такие глубины?

— Я люблю вас, — произнес Лоренцо, крепко сжав ее руку. — Люблю вас, как не любил до сих пор ни одну женщину. Я не хотел себе в этом признаваться, даже уповал на то, что все преходяще, но стоило вам переступить порог мастерской, как я понял — все бессмысленно.

Будто обнаженная стояла Кларисса перед ним. Она ведь хотела уйти — почему, почему же не уходила? Хотела заставить его замолчать, а вместо этого продолжала стоять, дрожа всем телом, и, объятая страхом, слушала его. Она была настолько растеряна, настолько поражена, что едва улавливала слова, и вместе с тем понимала каждый нюанс его речи, когда он раскрывал перед ней душу. Лоренцо говорил нескончаемо долго, и в его словах не было желания подавить, растоптать, унизить ее; в голосе звучали теплота, нежность и страсть, но и безропотное смирение и великая скорбь. Кларисса протянула руки, и Лоренцо взял их в свои и крепко сжал. Словно в сне, он пал пред пей на колени.

— Да, княгиня, я люблю вас, люблю всем сердцем, всей душой. И даже если вы меня возненавидите за это, даже если убьете, никогда, никогда не перестану вас любить.

Он привлек ее к себе и поцеловал. Кларисса готова была кричать, сопротивляться, оттолкнуть его… но вдруг увидела глаза Лоренцо, а в них — слезы. И в ней заговорило то же самое чувство, когда-то гнавшее ее на улицы Рима: томление, неизъяснимая и неотступная жажда, не испытанная до сих пор настоятельная потребность абстрактного действия, непокой, которому она не могла найти объяснения, томительная неопределенность. Кларисса поняла — здесь, в этой мастерской, ей и суждено отыскать ответ на то, чем были вызваны чувства, любая попытка противостоять которым оставалась тщетной. И, из последних сил пытаясь прокричать «Нет! Нет! Нет!», Кларисса раскрывала объятия, прижималась к нему, губы обоих сливались в поцелуе, бесконечном и ненасытном.

— Где ты? — шептал он.

— Я здесь, здесь, здесь…

Очнувшись, оба слышали, будто в стенах мастерской испепелявшая их страсть отдается эхом, уподобившимся гласу Божьему, которым Он взывал к детям своим в райских кущах. И, взглянув на себя глазами первых людей на земле, они узрели себя нагими.

21

Улицы были пустынны, большой город еще пе пробудился ото сна. Лишь порывы свежего ветерка время от времени проносились через пригороды Рима, будто день решил запастись впрок воздухом. Скоро здешние улочки и переулки вновь наполнит людской шум.

— Езжай куда пожелаешь!

Изумленный кучер повернулся к Клариссе, когда та садилась в экипаж у огромного дома Бернини. Когда княгиня повторила фразу, он, пожав плечами, хлестнул кнутом вороных, и экипаж тронулся с места.

Захлопнув дверцу, Кларисса опустилась на сиденье и закрыла лицо руками. Остаться одной — вот чего ей хотелось сейчас. Необходимо собраться, обдумать произошедшее, разложить его по полочкам, дать оценку своим чувствам. Кучер медленно проезжал по улицам и переулкам, где в воздухе висела прохладная дымка летнего утра — предвестник нового жаркого дня. Они ехали от Виа Мерчеде мимо Сант-Андреа-делла-Фратте, затем дальше к Квириналу… Кларисса едва следила за маршрутом. Она не ощущала ни грохота по камням мостовой обитых железом колес, ни толчков подпрыгивавшей на рессорах кареты. Княгиня сидела, устремив невидящий взор в пространство, а мимо про плывали бесконечные ряды домов. Будто одурманенная, застыла она в неподвижности, в голове вертелась неотвязная мысль, того, что произошло, уже не изменить. И хотя она собиралась обдумать сложившееся положение, Кларисса предпочла не размышлять, наоборот, теперь она всеми силами старалась подавить готовый вот-вот сформироваться главный вопрос. Она страшилась углубиться в него, стремилась отсрочить ответ, поскольку ей чудилось, что, как только он будет дан, произошедшее обретет зримые и необратимые черты.

— Что я наделала?!

Никогда в жизни Кларисса не была взбудоражена до такой степени. Все, что еще вчера казалось ей незыблемым и само собой разумеющимся, утратило прежнюю ясность и постоянство. Господи, ну почему она не умерла? Какое право она имеет продолжать жить после всего, что произошло? Она согрешила, отяготила душу самой страшной виной, на которую только способна женщина.

Когда экипаж пересекал площадь перед папским дворцом, внешний мир постепенно начинал обретать для нее контуры. Но чем отчетливее проступали перед Клариссой улицы и площади Рима, чем яснее она видела людей, спешивших к заутрене или на работу, тем более отчужденным казался ей этот мир. Как мог заниматься этот новый день сейчас, будто в душе ее ничего не произошло?

— Что я наделала?!

Экипаж, оставив позади Квиринал и сделав изрядный крюк, приближался теперь к Тибру, они ехали мимо Канчеллерии, палаццо деи Филиппи и Кьеза-Нуова. Кларисса увидела вдали Сант-Анджело. Постепенно к ней возвращалась ясность мысли, она стала упрекать себя. Как она могла быть настолько легкомысленной и начать разыскивать этого человека? Одна, к тому же вечером! Она ведь знала его, понимала, на что он способен, — однажды он уже целовал ее. В Клариссе поднимался гнев. Гнев на собственную слепоту и слабость. Теперь она падшая женщина и ничего, кроме всеобщего презрения, не заслуживает. Перед Клариссой одним за другим возникали видения минувшей ночи, казалось, она потонет в накативших на нее волнах стыда. Но неужели, кроме стыда, эти воспоминания ничего не вызывали?

— Что я наделала…

Закрыв глаза, она прислушалась к себе. Сердце медленно и монотонно отсчитывало удары, будто ему дела не было до ее переживаний и самообвинений. Сколько времени она провела в объятиях Лоренцо? Секунду? Вечность? Никогда в жизни Кларисса не испытывала столь абсолютной близости, как с этим человеком в тот миг безвременья. Все чувства, которые ей довелось испытать, страсть и боль, радость и скорбь, высшее счастье и невыразимые страдания — все чувства вобрало в себя то мгновение, подобно тому, как духи вбирают в себя ароматы сотен трав и цветов, чтобы потом объединить их в себе.

Эта мысль вызвала облегчение. Все было именно так и не иначе: в тот миг, когда Клариссе казалось, что пламя страсти готово испепелить ее, она прожила целую жизнь, в тот миг она, как никогда прежде и, вероятно, уже никогда в грядущем, смогла постичь бессмертие своей души; еще никогда с такой поразителыюй ясностью она не ощущала своей отъединенности от мира и в то же время своей к нему причастности. Может, святая Тереза получила от нее не только ее лицо? Ей припомнились слова Лоренцо: «Бог — художник, и, поверьте, создавал вас, руководствовался особым замыслом… Даже если временами вы и сами не сознаете, каков будет итог». Может, Тереза стала теперь ее сестрой? Разве они с ней не разделили общую дли обеих участь, участь пережить вобравшее в себя все мгновение?.. При этой мысли Кларисса вдруг ощутила спокойствие ответ на мучивший ее вопрос был найден. И когда экипаж проезжал через мост Сант-Анджело, лицо ее озарилось улыбкой. Решение принято: она будет хранить это мгновение в своем сердце, как хранят драгоценные духи в наглухо закрытом изящном флакончике, с которым задумали не расставаться до конца жизни, невзирая ни на что.

У собора Святого Петра Кларисса приоткрыла занавеску и выглянула наружу. Колокольня еще возвышалась на фасаде, но работы по подготовке ее к сносу шли полным ходом. Десятки рабочих образовали живую цепь, передавая камень за камнем вниз — жалкие остатки разобранного по частям чуда. Весь в черном за ними надзирал Франческо Борромини, выкрикивал распоряжения, подтверждая сказанное решительными, нетерпеливыми жестами.

Повозка перегородила путь экипажу Клариссы, возницы стали громко препираться.

На голоса обернулся Борромини. На долю секунды взгляды их встретились. Кларисса смотрела ему прямо в глаза. Почему, почему он не отозвался на ее приглашение? Кивнув ему и не дожидаясь, пока он ответит, княгиня отвернулась. Выждав некоторое время, она высунулась в окно кареты и громко приказала кучеру:

— К палаццо Памфили!

Увидев по прибытии во дворец свою кузину, Кларисса поразилась, насколько легко и непринужденно получилось у нее держаться с донной Олимпией. Едва она успела прилечь, собираясь побыть в одиночестве до обеда, Олимпия заглянула к ней.

— Снова всю ночь посвятила своим звездам? — поинтересовалась она.

— Да, — ответила Кларисса, поднимаясь с дивана. — Сегодня их было очень хорошо наблюдать, они были такие яркие и отчетливые.

Как легко она солгала! А может, она и вовсе не лгала?

Донна Олимпия подала ей конверт.

— Тебе письмо, только что принесли. Из Англии. Кларисса, поспешно разорвав конверт, вытащила листок и стала читать. Слава Богу, письмо написано рукой отца. Однако почерк выдавал беспокойство пожилого человека — выведенные дрожащей рукой буквы плясали. Отец действительно сильно сдал за последние годы.

Развернув лист, Кларисса стала читать:

Моя возлюбленная дочь!

Приветствую тебя именем Отца, и Сына, и Святого Духа!

Рука отказывается повиноваться, когда я в эти нелегкие времена вынужден писать тебе. Но невзирая на то что сердце мое протестует и руке моей лучше бы отсохнуть, чем писать о таком, мой нелегкий долг оповестить тебя об ужасном событии, новом испытании, ниспосланном Богом — да святится имя Его! — для проверки твоей души с тем, чтобы, выдержав его, тебе было уготовано место в царствии небесном: супруг твой, лорд Маккинни, достойный человек и наш добрый зять, ушел от нас навеки…

Голова у Клариссы закружилась, и она уже не смогла дочитать письмо. Оторвав взор от строчек, она увидела, как донна Олимпия, наморщив лоб, качает головой. Лицо кузины вдруг стало расплываться перед ней, будто прикрытое тонкой кисеей, а тонкие темные локоны с каждой секундой все убыстряли свой пляс.

У Клариссы потемнело в глазах, и она без чувств рухнула на пол.

Книга третья

Феникс

1647–1651

1

Едва папа Иннокентий X взошел на Святой престол, как его невестка донна Олимпия приступила к скупке всех соседних с бывшим кардинальским дворцом зданий с целью включения их в состав старой и куда менее импозантной резиденции Памфили. И как некогда Иисус изгнал торговцев из храма Иерусалима, чтобы храм мог служить своему истинному назначению, донна Олимпия убрала с пьяцца Навона всех жриц любви и лоточников, чтобы там, вне дурных поветрий жития мирского, мог вознестись Форум Памфили, каменное свидетельство величия и значимости нового поколения правителей.

Хотя донна Олимпия назначила личным архитектором папы престарелого Джироламо Райнальди, Франческо Борромини не питал ни малейших иллюзий, что и его привлекут возводить этот колосс. Опыта у Франческо было предостаточно, и последние заказы свидетельствовали о том, что в высоких сферах ему готовы доверить руководство даже самыми крупными стройками. Незадолго до этого он был назначен главным архитектором Пропаганда Фиде, семинарии, где тысячи миссионеров постигали теологические премудрости, расположившейся напротив палаццо его соперника Бернини, лишенного на нашумевшем заседании архитектурной конгрегации должности главного архитектора собора Святого Петра. Перед этим Франческо капитально отремонтировал один из великолепнейших дворцов Рима, принадлежавший князю Карпенья, а также начал строительство Сапьенцы, будущего университета.

Но наибольшее впечатление на понтифика произвели успехи Борромини при перестройке базилики Латерана. Франческо предложил несколько проектов обновления Сан-Джованни, в которых, руководствуясь требованием сохранить первоначальное здание, сумел осуществить фундаментальную перестройку корабля.[7] Проекты после долгих раздумий были одобрены его святейшеством. Иннокентий в отличие от своего импульсивного предшественника был человеком серьезным, вдумчивым, принимавшим решения исходя в первую очередь из соображений экономии. Франческо он понравился, он чувствовал родство душ с ним: оба понимали, что они — лишь орудие воли Божьей, в земные задачи которых входило пресуществлять намерения Всевышнего добросовестно и по лучшему разумению. И когда Иннокентий вызвал Борромини к себе, Франческо, на сей раз не медля, отправился в палаццо Памфили.

Старые стены до сих пор источали едва уловимый запах шампиньонов. Следуя за лакеем к залу для приемов, Франческо почувствовал, что его ладони взмокли от пота. Сколько раз ему приходилось с тревожно бьющимся сердцем миновать эти коридоры в надежде вновь увидеть ее лицо, вновь услышать ее голос. Сейчас его назойливо сверлил лишь один вопрос — но имел ли он право задать его папе?

— Как там с делами в Сан-Джованни? Тебе и далее сопутствует успех, сын мой? — поинтересовался Иннокентий, допустив Франческо к туфле.

— Монсеньор Спада доволен, сам же я — нет, — ответил Франческо, поднимаясь. — Быть может, ваше святейшество изъявит желание своими глазами взглянуть на работы. Это было бы большой честью для меня.

— Боюсь, в данный момент у нас недостает времени, — ответила за Иннокентия донна Олимпия. Она сидела в кресле подле деверя, причем ничуть не ниже трона папы, — ни дать ни взять королева рядом с королем. — Сейчас нас занимают вещи куда более важные.

— Разве что-то может быть важнее епископального храма? — не выдержал Франческо.

— Разумеется, ничего. — Вопрос Борромини явно задел за живое донну Олимпию. — Несмотря на это, мы вынуждены сейчас все силы отдавать палаццо Памфили. Что его святейшеству епископальный храм, пусть даже распрекраснейший, если его мирская обитель загорожена домами, заселенными простонародьем? Разве подобное унижение не есть оскорбление Божьего наместника на земле и его святой церкви?

— Насколько я могу понять из ваших слов, проект Райнальди разочаровал вас?

— Если принимать в расчет искусство, и только его, — пожала плечами донна Олимпия, — то мы бы остановили наш выбор на кавальере Бернини. Лишь эта досадная история с колокольнями, которой, как нам стало известно, воспользовался кое-кто из его соперников в своих интересах, удерживает нас от того, чтобы пожаловать ему должность архитектора семьи Памфили, поскольку это явно окажется ей во вред.

Бернини, Бернини, — ворчливо вмешался Иннокентий. — Мы не желаем более слышать это имя! Я не переношу этого человека. Он тщеславен и ненадежен.

Как бы то ни было, — продолжала донна Олимпия, — мы вознамерились превратить пьяцца Навона в место, которое соответствовало бы своему новому предназначению. В этих целях его святейшество высказал пожелание, чтобы на площади был сооружен чудесный фонтан, самый великолепный фонтан Рима, краше фонтанов на площади собора Святого Петра.

Я слышал, — сказал Франческо, — что объявлен конкурс на проект этого фонтана.

Ах, — ответила донна Олимпия, — тогда Сан-Джованни не так уж и важен для вас в отличие от базилики, которая требует столько внимания и…

Короче говоря, — не дал ей закончить Иннокентий и повернулся к Франческо, — мы желаем, чтобы и ты принял участие в конкурсе. Мы ценим тебя и готовы рассмотреть твой проекте особым вниманием.

Кивок Иннокентия недвусмысленно свидетельствовал в пользу серьезности его намерений, а взгляд говорил куда больше. Нет, в откровенности понтифика сомневаться не приходилось. Франческо чувствовал, что от волнения у него пересохло во рту. Даже если речь шла просто о сооружении фонтана — здесь открывалась уникальная возможность коренным образом изменить его будущее. Фонтану суждено стать символом победы Иннокентия. Его великолепие — и донна Олимпия не скрывала этого — поднимало мирскую резиденцию папы над официальной. Зодчий, сумевший достойно воплотить эту идею в камне, до конца дней своих завоевал бы уважение папы и его могущественной родственницы. С другой стороны, прозрачно намекнув на то, что ее фаворит — Бернини, и никто другой, донна Олимпия вполне сознательно унижала его. Франческо Борромини в ее глазах — лишь второсортный или даже третьесортный мастер — ведь существовал еще и Райнальди…

— Ну так что, сын мой? — потребовал ответа Иннокентий.

Франческо откашлялся.

Покорнейше прошу вашего прощения, ваше святейшество, но мое участие в конкурсе невозможно. Я больше не выставляю свои проекты на всеобщее обозрение.

— Как изволите вас понимать? — повысила голос донна Олимпия. — В конкурсе примут участие самые видные скульпторы и зодчие нашего города — Райнальди, Пьетро да Кортона, Альгарди. Не уверена, что они в чем-то вам уступят. Скорее напротив.

— Мое решение носит принципиальный характер, — не сдавался Франческо, нисколько не смущенный доводами донны Олимпии. — Я готов создать фонтан лишь в том случае, если заказ на него поступит вне конкурса.

— Опасаетесь, что проиграете? Или же вами руководит гордыня? Если так, то это неслыханная самонадеянность. Не забывайтесь! Насколько мне известно, вы до сих пор выполнили всего-то пару мало-мальски значимых заказов. Вероятно, вы все же понимаете, какая честь для вас быть допущенным к участию в конкурсе, объявленном его святейшеством.

— Ты на самом деле требуешь слишком многого, — счел своим долгом поддержать невестку Иннокентий. — Выходит, мы должны слепо довериться твоим способностям?

— Если я не заслуживаю такого доверия, ваше святейшество, то, поверьте, вполне могу остаться в стороне.

— Вы что же, вознамерились поставить себя выше папы, синьор Борромини? — гневно вопросила донна Олимпия. — Его святейшество уже объявил конкуре. Как он может раздавать заказы вне его рамок? Любой упрекнет его в необъективность!

— Один вопрос, — поднял руку Иннокентий и с посуровевшим лицом повернулся к Франческо. — Предположим, мы в знак признания твоих заслуг в работе над Латераном поручим тебе проект. У тебя уже есть какие-либо идеи, замыслы насчет фонтана? Как он будет выглядеть?

Именно на этот вопрос и рассчитывал Франческо.

— Не соблаговолит ли ваше святейшество лично взглянуть на мой эскиз?

Пока Иннокентий поднимался с трона и в сопровождении Олимпии следовал к столу, Франческо успел развернуть на нем большой лист бумаги: предусмотрительно прихваченный с собой проект фонтана на площади пьяцца Навопа. Еще бы у него не было идей или замыслов! Борромини разволновался так, что голос его дрожал, когда он пояснял план.

— Идея весьма проста, — сказал он, указав пальцем на чертеж. — Обелиск, символ креста, с четырьмя попарно расположенными аллегорическими фигурами, каждая из которых представляет четыре страны света. Таким образом фонтан перед резиденцией папы символизирует господство христианской веры на целой земле.

Франческо умолк в надежде, что остальное доскажет его проект. И если Иннокентий задумчиво почесывал подбородок, бормоча вполголоса «ага» и «ну-ну», его невестка, казалось, ничем не выдавала своего отношения к тому, что было изображено на листе бумаги. Молча склонившись над столом, она некоторое время вертела лист то вправо, то влево, затем, отойдя на пару шагов, присмотрелась к эскизу издали, после чего снова вернулась к столу.

Франческо вглядывался в лицо донны Олимпии, пытаясь разгадать ее намерения. Как она восприняла его проект? Удовлетворял ли он ее запросам? Поразил, удивил ее? Или же, напротив, не произвел ровным счетом никакого впечатления? В конце концов, в Риме уже имелись обелиски, например, на пьяцца Сан-Джованни в Латеране. Разгадала ли она то, что он намеревался сказать этим удвоением? Оба обелиска как бы смотрели друг на друга: епископальный храм папы — на его мирскую резиденцию, и наоборот; этим Франческо пытался подчеркнуть, выделить символическое слияние религиозного и светского могущества понтифика. Борромини понимал: каково бы ни было отношение Иннокентия к его проекту, без согласия донны Олимпии он ни за что не поручит ему выполнение столь дорогостоящего заказа.

— Это нечто совсем иное и, надо сказать, неожиданное для нас, синьор Борромини, — наконец раздельно произнесла она. — Мы и сами задумывались над тем, чтобы ансамбль фонтана включал и обелиск, рассматривали идею и о четырех странах света, но уж никак не о том, как объединить то и другое. — После многозначительной паузы она продолжила: — Действительно блестящая, просто фантастическая идея! Подобный замысел сделал бы честь самому кавальере Бернини. Поздравляю вас!

— И в самом деле, — пробормотал Иннокентий, — нам также сей проект представляется вполне удачным. Нет, вполне, вполне…

У Франческо было ощущение, будто огромный кулачище, сжимавший его сердце, ослабил свою железную хватку.

— Замысел вам понравился? Вы принимаете мою идею? — слегка растерявшись, осведомился он, будто желая еще раз убедиться в том, что оба на самом деле удовлетворены. — Если здесь и могут присутствовать недоработки, прошу учесть, это всего лишь набросок. Что же касается расходов, — поспешно добавил Франческо, хотя о них никто не заикался, — то позвольте осведомить вас, что на Виа Аппиа в цирке Максенция лежит прекрасно сохранившийся обелиск. И хотя он разбит на четыре куска…

— Чем больше мы над этим раздумываем, — продолжал Иннокентий, словно не слыша Борромини, — тем более нравятся нам твои взгляды. Нет-нет, ты на самом деле не разочаровал нас.

— …однако не составит труда так скомбинировать отдельные элементы, что их вновь можно будет соединить, — пытался договорить Франческо.

— Куда важнее другой вопрос, — вмешалась донна Олимпия, все еще изучая эскиз. — Чем вы намерены увенчать обелиски?

— Подошел бы крест, — ответил Франческо, — но я думал и о земном шаре.

— Нет, — покачала головой донна Олимпия. — Пусть будет голубь, голубь с оливковой ветвью в клюве, символ фамильного герба Памфили и одновременно символ мира. Чтобы и Рим, и весь мир не забывали, кто из пап покончил с войной, три десятилетия бушевавшей на земле Германии, как и с войной у себя в доме, никчемной войной, которую вел Урбан с Кастро.

— Аминь! — ворчливо провозгласил Иннокентий и протянул Франческо руку для прощального поцелуя. — Да будет так! Да, сын мой, фонтан сей должен возвести ты!

— Ваше святейшество, — прошептал преисполненный чувства благодарности и гордости Франческо, упав на колени перед понтификом.

Все-таки он добился своего! Иннокентий поручил ему строительство фонтана, причем без участия в конкурсе. Но что особенно радовало Борромини — главным в его проекте было на сей раз не блестящее техническое решение, а его творческое содержание, оригинальный замысел. Всё, теперь времена, когда его презрительно величали каменотесом, навеки позади. Оказывается, есть на свете радость, чистая и незамутненная!

— Вы помните нашу первую встречу с вами? — поинтересовалась у Франческо донна Олимпия, провожая его до дверей.

Хотя эту встречу отделяли десятилетия, Франческо помнил каждую прозвучавшую тогда фразу.

— Вы, донна Олимпия, поручили мне избавить стены палаццо Памфили от домового грибка.

— В самом деле, — кивнула Олимпия. — Подобно тому, как мы в свое время избавили государство от губительных наростов Барберини. Но я сказала вам одну вещь, которую вы, я уверена, и сейчас помните.

Едва заметно улыбнувшись, она посмотрела ему в лицо.

— Я тогда сказала: «Микеланджело тоже начинал не с купола собора Святого Петра. Кто знает, может, придет день, когда Памфили сочтут за честь, что когда-то они стали вашими первыми заказчиками». И, как видите, я не ошиблась.

— Мы с вами еще обсуждали покои леди Уитенхэм, вашей кузины из Англии, — добавил Франческо, когда донна Олимпия протянула ему руку для прощания.

Откашливаясь, он раздумывал, спросить ли то, о чем хотел, еще только придя сюда.

Донна Олимпия, улыбаясь, смотрела на него, и Франческо решился:

— Могу я полюбопытствовать, донна Олимпия, где в настоящий момент пребывает княгиня? До сих пор в Риме или же снова вернулась на родину?

2

В огромном палаццо на Виа Мерчеде царил ночной покой. Дети давно посапывали в постели, удалилась к себе и Катерина. Лоренцо, открыв окно мастерской, глядел на темную, опустевшую улицу. Казалось, весь мир погрузился в сладкий, без сновидений сон, чтобы наутро проснуться обновленным. Как часто прежде он бесцельно бродил по освещенным луной притихшим переулкам наедине со своими мыслями! Но в последние недели ничего подобного не пришло бы ему в голову. Лоренцо не мог заставить себя покинуть стены дворца, ставшего для него не столько последним прибежищем, сколько казематом. Нехотя прикрыв окно, он снова принялся расхаживать взад и вперед по мастерской, не находя себе места.

Что с ним происходит? Он не мог объяснить своего нынешнего состояния, совершенно чуждого его натуре. Тогда, сразу же после оглашения заключения, скорее его приговора, Лоренцо целыми днями бушевал, проклиная все на свете, круша все, что попадало под руку, разрывая в клочки или бросая в огонь свои проекты. А потом на него вдруг накатила апатия, подавленность, избавление от которой не пришло и по сей день. Казалось, стены дома вот-вот рухнут и раздавят его, как червяка. Эти комнаты вобрали в себя всю его жизнь и художника, и человека. Разбросанные по столам эскизы, расставленные по углам глиняные модели — все здесь служило Лоренцо напоминанием о былых великих делах. Здесь рождались самые смелые его замыслы, проекты великолепных зданий, прекрасных скульптур, здесь он потел с долотом в руках, высекая их. И здесь, в объятиях княгини, познал то, для чего Бог создал человека.

Бернини уселся на табурет и закрыл лицо руками. Почему на его долю все же выпало побыть счастливым? Чтобы сейчас еще острее ощутить свое несчастье? Теперь, вспоминая прожитую жизнь, Лоренцо понимал всю ее бессмысленность и пустоту. Куда подевались пьянившие его до одури победы, успехи Теперь они принадлежали прошлому, из которого торчали одни их косые обрубки наподобие античных колонн. Он утерял чудо действенное кольцо, надетое ему на палец богами; звезда ого померкла навсегда, слава отгремела. И навеки угасла радость полной и совершенной любви, испытанная им в ту незабвенную ночь, когда княгиня нежной рукой распахнула его сердце, недоступное для остальных женщин, а затворить его теперь никак нe удавалось. Выпадало ли кому-нибудь на этом свете большее несчастье? Мог ли человек пасть ниже? Смерть, так страшившая его в молодые годы, теперь казалась Лоренцо чуть ли не желанным избавлением от мук.

А что, если написать княгине?

Решительно вскочив, он схватил перо и бумагу и стал торопливо, строчку за строчкой выписывать пламенные признания. Раскрасневшись от охватившего его жара, Лоренцо исписывал страницу за страницей, но вдруг бушевавший в нем огонь угас, и рука, только что стремительно носившаяся по бумаге, опережая мысли, бессильно поникла. Отчего он не мел больше писать? Из боязни себя? Из стыда показаться ей на глаза в нынешнем своем состоянии и положении? Нет, все куда хуже. Они не могли, не имели права больше встречаться! Его любовь — свершившийся факт, она пережила начало, развитие и финал, уподобившись сказочному цветку, расцветавшему всего на одну ночь, чтобы уже на рассвете безвозвратно увянуть. Это было игрой в догонялки — Кларисса убегала, он силился ее догнать, оба торжествующе штурмовали гору, стремясь оказаться на ее вершине, обогнав друг друга, а потом вдруг будто из ничего перед ними разверзлась пропасть, про пасть совершеннейшего и полнейшего счастья. Он позвал ее. и они вместе бросились вниз, в эту пропасть без дна, падая все глубже и глубже…

Лоренцо тряхнул головой. Нет, моменты, подобные этому, случаются лишь раз в жизни. Новая встреча ничего, кроме горького разочарования, им не сулит. Разочарование путника, завидевшего оазис и тут же уразумевшего, что это всего лишь мираж. Лоренцо разорвал свое неоконченное послание на клочки, как и все предшествующие, написанные им за последние дни и недели.

Каменный взор был прикован к нему, Бернини ощущал его как палящее солнце на коже. Святая Тереза. Что же было в этом взоре? Вопрос? Упрек? Чувствуя, что больше не в силах выносить охватившую его боль, Лоренцо поднялся из-за письменного стола и неуверенно, колеблясь, притягиваемый этим взглядом, прошел через мастерскую. Впервые с той самой ночи он ощутил потребность снова видеть ее лицо — может быть, оно хоть ненамного умерит боль, пусть даже принадлежащую миру воспоминаний. Однако самого беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться в несовершенстве своего творения. Не отдавая себе отчета в том, почему так поступает, Бернини набросил на себя рабочий халат, схватил молоток и долото и снова принялся за камень, хотя считал скульптуру давным-давно завершенной.

Лишь в ту памятную ночь Лоренцо со всей очевидностью понял, что обрел в ней первообраз, в котором и стремился сейчас поймать то безвозвратное мгновение. Тогда ему выпало узреть самую глубь ее души, прочувствовать все, что чувствовала она, ибо в тот миг души их и плоть слились воедино.

Лоренцо работал, не замечая ничего вокруг, — сейчас для него существовал один лишь белый камень, обретавший под равномерными ударами второе рождение. Бернини словно губка впитал в себя всю ее без остатка, и теперь образ княгини разворачивался перед ним подобно диковинному ковру, сотканному из ощущений и представлений. Долото скульптора скользило по мрамору, ласкало его, и камень, как податливый воск, с филигранной точностью воспроизводил хранимое памятью. По мере того как любимые черты сильнее и сильнее уподоблялись его воспоминаниям, Лоренцо все отчетливее предчувствовал приближавшееся избавление, как умирающий, долго изнуряемый тяжкой хворью, чувствует приближение смерти в чае, когда воля его начинает угасать.

На минуту сделав паузу, чтобы сдуть осевшую на глаза Терезы пыль, Лоренцо внезапно услышал шаги. Боязливо он невольно опустил долото и молоток, будто в страхе, что его застанут за чем-то предосудительным, затем поспешно бросился к другой мраморной фигуре. Не успел он и пару раз стукнуть молотком, как двери мастерской распахнулись и он увидел свою супругу, Катерину. Катерина стояла в ночной сорочке.

— Когда ты наконец ляжешь? — спросила она.

— Ты же видишь, мне необходимо кое-что доделать, — ответил он ей, опуская глаза.

— Днем нужно работать, а по ночам спать.

Лоренцо лишь покачал головой в ответ.

— Ты считаешь, что так сумеешь одолеть свои проблемы? — продолжала Катерина.

Вместо ответа Бернини безмолвно продолжал молотить но камню.

— Может, все же соблаговолишь прекратить этот стук, когда я с тобой разговариваю?

Лоренцо нехотя опустил инструменты и посмотрел на нее. В карих глазах Катерины стояли слезы.

— Я не понимаю, — сказала она, — на что ты надеешься. Как быть дальше? Ты запираешься в мастерской, не спишь, мечешься целыми днями, будто тигр в клетке, со мной не разговариваешь, детей видеть отказываешься, и денег у тебя не допросишься. Откуда нам брать на пропитание? У Карлы жар, необходимо пригласить врача, а я не знаю, где взять денег, чтобы ему заплатить. Единственная ценная вещь, которая у нас еще осталась, — тот перстень со смарагдом, дар английского короля. Но его ты наотрез отказался продавать, хотя за него мы спокойно могли бы получить шесть тысяч скудо.

— Время обнажает истину, — упрямо ответил Лоренцо. И снова принялся ударять по камню.

Взбешенная Катерина вырвала инструмент из рук Лоренцо и швырнула его на пол.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — выкрикнула она. — Если надумал свести себя в могилу — милости просим! Но ты и семью за собой тянешь! Пока ты здесь сидишь, парализованный жалостью к себе, Борромини оттяпал заказ на Пропаганда Фиде, прямо у нас под носом, в двух шагах от этого дома! А соседи судачат, что, дескать, он собрался снести наш с тобой палаццо — он, видите ли, мешает Борромини развернуться. Если ты и дальше не предпримешь ничего, в один прекрасный день нас просто вышвырнут отсюда на улицу!

Закрыв лицо руками, Катерина отвернулась и зарыдала. Лоренцо почувствовал, что не в силах вынести это зрелище. Подойдя к жене, он обнял ее.

— Не бойся, все еще будет хорошо.

— Ах, Лоренцо, Лоренцо, это лишь слова, — сдавленным от рыданий голосом ответила она. — Никогда больше не будет хорошо, по крайней мере до тех пор, пока ты ничего не станешь предпринимать.

— А что мне делать, Катерина? — недоумевал он, гладя ее по волосам, — Я готов на что угодно, лишь бы эти слезы прекратились.

Жена, успокоившись, посмотрела на Бернини. И хотя слезы еще не обсохли, глаза вновь обрели неизменный живой блеск, голос зазвучал решительно.

— Важно помнить о двух вещах. Первое: тебе необходим новый покровитель, кто-то из влиятельных лиц, который обеспечил бы тебя заказами. И второе: ты должен вновь напомнить о себе, чтобы люди не забыли, кто ты.

— И что, по-твоему, мне делать? Ты с таким же успехом могла мне посоветовать, не замочив ног, пройтись по воде или освоить язык птиц. Папа Иннокентий Слепец решил лишить меня заказов — и ни один человек мне этих заказов не даст! А значит, все очень скоро забудут, кто я есть!

Катерина энергично тряхнула головой:

— Чушь! Чушь, Лоренцо! Весь дом забит скульптурами, которые без дела здесь стоят, только пыль собирают. И среди них немало красивых, по-настоящему красивых. Тебе необходимо выставить их, показать людям, что ты был и остаешься первым скульптором Рима.

Она еще раз обвела взором мастерскую.

— Вот эта скульптура, например. Не сомневаюсь, если подыскать для нее подходящее место, о тебе вновь заговорят и станут осыпать похвалами.

3

— Княгиня, вас желают видеть.

— Меня? — Кларисса изумленно посмотрела на лакея, застывшего у дверей в ее обсерваторию в ожидании дальнейших распоряжений. Она покачала головой: — Я никого не принимаю.

— Этот синьор утверждает, что дело важное.

— Важное дело? Нет-нет, я никого не хочу видеть.

Лакей, церемонно поклонившись, неслышно притворил за собой дверь, а Кларисса вернулась к подзорной трубе продолжить прерванное наблюдение за зимним небом. На нее смотрели мириады звезд, ясных, сверкающих, тысячелетие за тысячелетием стоявших в вышине. Казалось, нет такой силы, которая могла бы заставить их сменить определенное каждой на вечные времена положение. Она видела Большую и Малую Медведицу, Кассиопею и Андромеду, Дракона и Возничего с его сияющей Капеллой… За многие вечера и ночи все они успели стать добрыми знакомыми Клариссы. И в то же время воспринимались ею по-новому, стоило лишь в очередной раз взглянуть на них.

Княгиня настроила окуляр. Разве не божественная воля расположила звезды так, а не иначе, избавив их от хаоса? Существовал ли некий небесный божественный порядок? Галилей утверждал, что все вообще не так, как представлялось: не Земля центр Вселенной, в чем пытались убедить нас наши ощущения, а Солнце, и Земля вращается вокруг него и вокруг своей оси. Но если нет должного порядка на небесах, то откуда ему быть в человеческих душах?

Неужели ее супруг действительно умер? А может, никакого Маккинни и вовсе не было на свете? Временами Клариссе чудилось, что он ей просто привиделся, настолько далекими и нереальными казались ей теперь годы, проведенные в Мунроке; а потом приходило чувство, что жизнь без него — всего лишь обман, фата-моргана, насланная недобрым магом, услаждающимся ее бедами. Кларисса никогда не испытывала глубокого, страстного чувства к Маккинни, никогда сердце ее не колотилось в радостном предчувствии встречи с ним после долгой разлуки, этот человек не похитил ни минуты сна княгини. Однако, оказываясь с ним рядом, она ощущала неизменное чувство уверенности, позволявшее без страха смотреть в будущее. Маккинни был в ее жизни Полярной звездой, не самой яркой на небосводе и не самой крупной, зато всегда пребывавшей на своем месте, той, которая служила для нее надежным ориентиром. И теперь, когда ориентир этот угас навеки, Кларисса оказалась в открытом море, и туман, ее окружавший, застил гармоничную картину небосвода.

С того момента как она получила известие о смерти Маккинни, у Клариссы было единственное желание: хотелось назад, в Англию, уехать прочь из места, где ей пришлось вкусить сладкий яд красоты, лишь усугубивший ее недуг. Но желание это оставалось невыполнимым. К письму отца, оповещавшего ее о кончине супруга, было приложено послание самого Маккинни, в котором он разъяснял, почему ей надлежит оставаться в Риме.

Княгиня убедилась, что все, чего она подсознательно остерегалась, все, что ее беспокоило, к сожалению, правда: он не был болен, он лишь искал благовидный предлог отослать ее в Рим. И не оттого, что нашел себе другую, как думалось Клариссе, нет, напротив, Маккинни был движим одной лишь любовью к ней, стремился охранить жену от бушевавших в Англии междуусобиц, жертвой которой в конце концов и стал. Будучи шотландцем и пресвитерианином, Маккинни выступал не только против распроклятого молитвенника, навязываемого королем народу, но с началом гражданской войны встал на сторону пуритан, боровшихся с монархом под знаменем своей веры — веры в то, что первейшая власть, которой христиане обязаны подчиняться, — власть Бога, а не человека. За свои убеждения Маккинни заплатил жизнью. В последнем письме он заклинал Клариссу не возвращаться в Англию до тех пор, пока положение там полностью не выправится. Дело в том, что ей, как его супруге, грозила тюрьма и смертная казнь.

Письмо было зачитано Клариссой буквально до дыр, она выучила его чуть ли не наизусть, однако ей никак не удавалось вникнуть в его суть. Маккинни солгал ей, желая уберечь от смертельной опасности. А как она его за это отблагодарила!.. Кларисса жаждала наказания, расплаты, она была готова на все, чтобы исправить допущенное ею прегрешение. Но каким образом? Платить было некому и нечем. Не смог помочь даже монсеньор Спада, выслушавший ее нелегкую исповедь.

Оставались лишь молитвы. Миновали дни, недели, Кларисса жила отрешенной от мира, от его суеты и шума, отыскивая новые и новые церкви для паломничества, те, которые не успела посетить за время долгой разлуки с мужем. Как же изменились теперь ее молитвы! Изнемогая от стыда, она вынуждена была признаваться, что прежде молилась бездумно, не вникая в содержание слов, обращенных к Господу, не из любви к нему, а руководимая лишь чувством долга, как солдат, охраняющий покой своего генерала, пока тот спит. Теперь же, когда никакими молитвами нельзя было поднять из могилы мужа, Кларисса взывала к Богу лишь ради себя самой, отчаянно, как смертельно больной призывает лекаря помочь ему.

— Прошу прощения, княгиня, господин не желает уходить.

Кларисса отошла от подзорной трубы, и в это время лакей, посторонившись, пропустил в дверь настойчивого гостя.

Узнав, кто это, Кларисса ощутила прилив теплоты.

— Синьор Борромини!

— Прошу простить мою навязчивость, княгиня, однако я должен был выразить вам мое участие.

Франческо пожал ее руку.

— Донна Олимпия известила меня о вашем тяжком горе.

— Я рада, что вы пришли, — ответила Кларисса.

Это были те же руки — большие, сильные и вместе с тем гладкие и нежные, в них было столько сочувствия ее горю, что княгиня благодарно сжала их.

— Ах, если бы вы только смогли прийти раньше, синьор Борромини!

— У меня дел просто невпроворот, и все же, княгиня, вы правы. Это непростительная ошибка.

Виновато отводя взор, Франческо выпустил ее руку из своей. Заметив подзорную трубу, он сменил тему:

— Вы наблюдаете за звездами?

— Да. Муж научил меня этому. Астрономия была его увлечением. В молодые годы он побывал в Италии, в Падуе, где познакомился с доктором Галилеем, но все это было, повторяю, задолго до знакомства со мной…

— Мне кажется, я понимаю, что вы испытываете, — мягко произнес он, чувствуя, что Клариссе нелегко дается эта тема. — Эти чувства… Они ведь и мне знакомы…

И, не пускаясь в дальнейшие объяснения, умолк. Возникла пауза. На лице Франческо проступила прежняя скорбь. Может, именно в ней следовало искать объяснение его непонятной склонности носить черное? До сих пор Клариссе казалось, что Борромини лишь следует поветрию испанской моды, чтобы подчеркнуть таким образом свою связь с работодателями, чей заказ он выполнял постройкой Сан-Карло. Однако теперь усомнилась. Да, вероятно, он прав — их обоих одолевают те же чувства. По какой-то необъяснимой пока причине княгине вдруг захотелось поведать этому человеку о себе.

— Вам приходилось когда-нибудь смотреть в подзорную трубу? — поинтересовалась она.

— В подзорную трубу? — Франческо был искренне изумлен. — Нет, еще никогда.

— Мне кажется, вам бы понравилось. Не хотите попробовать? Борромини кивнул, и ее лицо осветилось улыбкой.

— Тогда идемте!

Чтобы заглянуть в окуляр, Франческо вынужден был стать на колени. Опасливо, боясь испортить прибор своими сильными руками, прикоснулся он к подзорной трубе.

— Ну, что, видите там что-нибудь?

— Боже мой! — вырвался у него возглас восхищения. — Словно на небесах!

Кларисса вздрогнула от неожиданности. Не те ли слова произнесла она сама, когда много лет назад Борромини показал ей купол собора Святого Петра?

— Какое великолепие! — благоговейно, будто перед алтарем, произнес он. — Никогда и представить себе не мог, что на небе столько звезд. Их, должно быть, сотни.

— Их куда больше, синьор Борромини, их наверняка многие тысячи. И даже в телескоп далеко не все разглядишь. Скажите, а может, вам хотелось бы увидеть какую-то определенную звезду?

— Да. Сатурн, — не раздумывая отозвался он. Снова припав к окуляру, Франческо пояснил: — Я рожден под его знаком.

— Мне вспомнилось, что римляне когда-то устраивали развеселые празднества в его честь.

— Да, устраивали, — кивнул Франческо, выпрямляясь. — Целыми днями обжирались и опивались. Это было своего рода возвращение в «золотой век», в эпоху Сатурна, когда в мире царили лишь радость и покой. Но люди склонны забывать об одном: если и были времена, названные эпохой Сатурна, то они неизбежно имели свою темную сторону, которая с лихвой перевесит солнечную. Помните, как греки называли Сатурн?

— Хронос, по-моему?

— Да, Хронос, — подтвердил Франческо, и лицо его вновь омрачила прежняя скорбь. — Бог времени. Ему мы обязаны каждым мгновением жизни. Но он дарует нам время лишь для того, чтобы потом вновь отнять его у нас, к своей радости и к нашему отчаянию. Знаете, как поступил Хронос, когда ему предсказали, что он будет лишен власти одним из своих детей? Он проглатывал сразу же всех, едва они появлялись на свет. Точно так же, — добавил Франческо, — он заглатывает и нас. Мним себе что-то, радуемся бытию, словно ему конца не будет, а тем временем всех нас Хронос постепенно втягивает в свою бездну.

Внезапно Борромини смущенно замолчал.

— Простите, — виновато произнес он, — глупо и бестактно с моей стороны рассуждать сейчас на подобные темы.

Кларисса покачала головой:

— Все, о чем вы говорите, — жизнь, а она не спрашивает у нас, что нам нравится, а что нет. Кроме того, мне интересно беседовать с вами. Но вы просили, — продолжала Кларисса, заметив его смущение, — показать вам Сатурн?

— Да, хотелось бы взглянуть на него.

Подойдя к телескопу, княгиня быстро отыскала планету на черном небе и уступила место Борромини.

— Его легко отличить от других звезд. Он единственный окружен кольцом. Вы нашли его?

— Да, да, вот он! — радостно воскликнул Франческо. — Матово-желтый кружок, и кольцо прекрасно видно. Напоминает чашку с двумя ручками. Пресвятая Мать Богородица…

— После Юпитера Сатурн — вторая по величине планета. У него даже есть своя Луна. Жаль, в эту трубу ее не разглядеть.

Франческо, не отрываясь от телескопа, внимательно прислушивался к тому, что говорила княгиня. Она объяснила ему место Сатурна в космосе, описала его значение, величину в сравнении с другими планетами и показала созвездия. Демонстрируя ему усеянное звездами небо, как прежде он показывал ей небосвод веры, Кларисса, к своему изумлению, убедилась, что, объясняя Франческо все эти загадки, постепенно заново открывает тот завершенный порядок небесного свода, который считала почти утраченным для себя.

— И оттуда Он взирает на детей своих, — в благоговейном восхищении прошептал Борромини. — А каково расстояние до Сатурна?

— Точно пока неизвестно, но, по расчетам астрономов, примерно семьсот пятьдесят миллионов миль, а то и больше.

— Так далеко — и в то же время совсем рядом, — поразился Борромини. — Разве не чудо, что оттуда Он заставляет наши души страдать?

— Вы говорите о меланхолии? — переспросила. Кларисса, внезапно осознав, что имел в виду Борромини. — Болезнь, которой страдают Его дети?

— Да, меланхолию, — согласился он. — Охватывающую душу печаль, скорбь по невозвратному, размышления о бренности плоти…

Вдруг он резко поднялся, будто не в силах выносить это зрелище.

— Не знаю, можно ли мне вообще пользоваться подобными инструментами. Это означает вмешательство простого смертного в самые сокровенные деяния Бога без Его позволения.

— Возможно, вы и правы, — согласилась Кларисса. — Однако разве вы не пытаетесь проникнуть в эти тайны? Вы же сами когда-то сказали мне — я хорошо помню, это было, когда вы мне показывали купол Микеланджело, — что архитектура воспроизводит творения Божьи, что в азбуке архитектуры можно ощутить божественный порядок.

— Вы помните? Так давно!.. — Франческо улыбнулся, и в его улыбке были и смущение, и гордость, а глаза вспыхнули радостью, словно две звезды. — Чем вообще должно заниматься искусство? Бог дозволяет нам его не ради нашего самоуспокоения и возвышения себя над другими, а для утешения души нашей. Он наделил нас, смертных, способностью творить ради преодоления нашего непостоянства на земле. И это великое утешение, обретаемое в искусстве, а потому любое произведение искусства намного ценнее его создателя.

— Что за мысли, синьор Борромини! Разве можно столько требовать от человека? Готовности целиком и полностью посвятить себя служению искусству?

— Человек искусства иного выбора не имеет — он обязан служить искусству! — с жаром воскликнул Франческо. — Отчего в таком случае Юпитер сияет ярче Сатурна? Или, вы считаете, звезды лгут и все это — лишь случайность?

В голосе Борромини была такая страсть, что Кларисса не решалась возразить.

— Над этим необходимо поразмыслить, — лишь сказала она. — Да, кстати, — вспомнила княгиня. — Я слышала от донны Олимпии, что вы будете строить фонтан на площади. Описать не могу, как я обрадовалась. Вы уже представляете, как он будет выглядеть?

— Готового проекта пока нет, — ответил Франческо, — хотя кое-какие идеи имеются.

О, тогда вы должны поделиться ими со мной!

— Стоит ли? Это всего лишь первое озарение.

— Прошу вас!

Кларисса повела Франческо к столу, на котором лежал листок бумаги, и подала ему оправленный в серебро грифель.

— Хотя бы набросок. Мне очень хочется увидеть его.

Как бы нехотя Франческо взял в руки грифель, но стоило ему провести несколько штрихов, как он уже был в своей стихии. Спокойно и сосредоточенно он расчертил контуры фонтана, обелиска, пояснил, как обелиск соотносится с каждой страной света. В его голосе звучали теплота и уверенность, будто сейчас и здесь, поясняя свой замысел, с каждой добавленной линией он обретал себя. Внезапно остановившись, он с сияющими глазами посмотрел на княгиню:

— Позвольте сделать вам подарок, княгиня?

— Подарок? — удивленно переспросила Кларисса.

— Надпись на фонтане я посвящу вам.

— Но, — воскликнула Кларисса, — это самое ценное из того, что вы имеете!

— Именно потому я и хочу сделать вам такой подарок. Прошу — на память об этом вечере.

Он произнес эти слова так обыденно, как нечто само собой разумеющееся, и Кларисса не смогла воспротивиться.

— Я охотно приму ваш подарок, синьор Борромини. И поверьте, я способна оценить его по достоинству.

Теперь взор его темных глаз уже сиял. Видя, как искренне тронут Франческо, сама Кларисса вынуждена была сглотнуть подкативший к горлу комок. Волна теплого чувства, ощущение естественной, никем не навязанной близости к этому человеку охватили ее. У нее никогда не было брата — может, она только что обрела его во Франческо Борромини? И вдруг ей показалось, что она снова дома, в Англии, хотя целый континент отделял ее от родины. На миг перед ней промелькнуло лицо Маккинни, но укора в нем не было. И Кларисса невольно улыбнулась, впервые за многие, многие недели.

— Вы действительно полагаете, синьор Борромини, что лишь искусство способно даровать нам утешение? — негромко спросила она. — Разве не бывает других моментов, когда мы ощущаем, что у нас есть душа?

— Кроме искусства, мне ничего не знакомо. — Кашлянув, он вернул ей грифель. — А что еще может нас утешить? Религия?

— Пожалуйста, оставьте себе этот грифель, — вместо ответа попросила Кларисса. — Мне тоже хочется сделать вам подарок.

И Франческо не стал отказываться.

— Благодарю вас, княгиня, — ответил он, па мгновение коснувшись ее руки. — Все чертежи и эскизы этого фонтана обещаю выполнять только им.

Борромини поклонился.

— Вероятно, уже поздний час. Думаю, мне пора.

— Да, вы правы, уже почти девять.

Кларисса тоже встала и проводила мастера к двери. Там подала ему руку.

— Благодарю вас за то, что вы пришли ко мне, дорогой друг. Пожалуйста, заходите еще, если у вас появится желание! Я всегда рада видеть вас!

4

На улице царил ад, будто с цепи спустили целую тьму дьяволов. Хотя донна Олимпия предприняла все, чтобы карнавальные шествия проходили поодаль от дворца папской фамилии, тем не менее шум на освещенной факелами пьяцца Навона стоял неимоверный — римляне пили, пели, танцевали. Напялив карнавальные маски, люди отдыхали, наверстывали упущенное, сбрасывая с себя бремя воздержанности и благочиния, выпуская на волю сдерживаемые целый год плотские инстинкты. Бурлил карнавал, ежегодная увертюра к продолжительному посту, предшествующему Воскресению Христову.

Не замечая маскарадной суеты, Франческо Борромини шествовал по улицам и переулкам, весь во власти клокотавших внутри чувств. И все-таки есть на свете чистая, светлая радость, счастье, о котором он до сего вечера знал лишь понаслышке, то самое безоблачное счастье, когда миг уподобляется вечности. И он пережил этот миг! Франческо прикидывал, кто из его знакомых сейчас мог быть счастливее его, и ни одно имя не приходило в голову. Да, княгиня раскрыла ему глаза! Юпитер сияет ярче Сатурна! Как же она права!

Сейчас он готов был расцеловать каждого встречного, так охватило его чувство невыразимой, неописуемой любви к миру. Как он жил до этого вечера, недоумевал Франческо. Да и жил ли вообще? Слова княгини пронизали его душу блаженством, и, уйдя из палаццо Памфили, Франческо понял, что не может просто так отправиться домой — его обиталище слишком тесно, чтобы вместить свалившееся на него счастье. Остановившись он огляделся вокруг. Ликующая толпа в домино сорвала у одного из веселившихся, судя по всему, юнца, маску с лица. И внезапно перед публикой предстала изборожденная морщинами физиономия старика. Брызжа слюной, беззубый рот старикана исторгал на обидчиков проклятия.

Франческо раздумывал — куда пойти? Ведущие к Тибру переулки заполонила людская масса. Он выбрал обходной путь на Квиринал. Вопли радости и пение утомили его, он жаждал побыть наедине со своим счастьем.

Она назвала его другом, дорогим другом. Какая невиданная награда — вероятно, высшая из всех, которые княгиня могла присудить. Что же скрывала эта фраза? Быть может, она любит его? Но не успела эта мысль сформироваться в голове Франческо. как он тут же прогнал ее. Как он мог думать о таком? Княгиня только что потеряла супруга! И то, что сейчас, еще не сняв траура, предложила ему дружбу, означало очень многое, наверное, в тысячу раз больше, чем он мог рассчитывать. Франческо за это был так благодарен княгине, что его надеждам и томлениям не требовалось иного источника. Он был готов навеки довольствоваться ее дружбой. Кто знает, возможно, именно она, эта дружба, была и ее истинным предопределением, быть может, именно в ней и следовало искать корни их сердечной близости, исключавшей всякий намек на телесную страсть.

Но до конца ли он искренен в своих чувствах? Если да, то откуда испепеляющая ревность, объектом которой становился любой предмет или явление, удостоившееся ее внимания? Откуда крохотные, но болезненные уколы, донимавшие его всякий раз, когда она что-то замечала, кого-то выделяла или хвалила? Сколько же ему пришлось выстрадать за все эти годы, да еще без права признаться даже самому себе! Он готов был ревновать княгиню ко всему на земле, к вещам, к которым она прикоснулась, и даже к комнатам и гостиным, куда ступала ее нога, и к годам и месяцам, проведенным врозь.

Нет, то было нечто большее, чем просто дружба, вероятно, и она со временем испытает к нему иное чувство, более глубокое, нежели дружеская привязанность. Как она засияла, когда он показал ей проект фонтана, и какой восторг ждет ее, когда он представит ей свой замысел пьяцца Навона, очертания которого рождались в его голове уже нынче! Никто, кроме него, Франческо, не знает и никогда не узнает, какая чудесная женщина княгиня, никому еще не удавалось заглянуть ей в душу так глубоко. Разве мог обмануть образ, пригрезившийся ему тогда, в пору мужания, в одну из зимних ночей в его родной горной деревушке?

На улице, ведущей к Порта Пиа, Франческо остановился возле неприметной церквушки. Улица была почти пуста, добравшихся сюда гуляк в масках можно было по пальцам перечесть. Тем более Франческо удивился непонятному скоплению народа у входа в эту крохотную церковь. Работы? Какие могут быть работы в предпоследний день карнавала? К тому же на ночь глядя? Не задумываясь, Борромини вошел в храм.

Потребовалось несколько мгновений, чтобы его глаза привыкли к полумраку, царившему в церкви, скупо освещенной немногими свечами. У стены левого придела мерцали блики отражавшегося от полированной поверхности мрамора света. Франческо разглядел очертания ложи, над парапетом которой склонились изваянные из камня фигуры, будто желая присмотреться к происходящему в приделе, откуда доносились грубые мужские голоса и мерные удары металла о камень. Нет, сомнений быть не могло, здесь действительно шли работы.

— Эй, поторопитесь! Я не желаю торчать здесь всю ночь! Услышав голос, Франческо невольно вздрогнул. Его он не мог спутать с ничьим другим, и голос этот принадлежал Лоренцо Бернини. Франческо отступил в тень. Значит, верно то, о чем судачили на строительных площадках: кавальере Берниии снова начал работать. Прищурившись, Франческо вглядывался в сумрак. Под ложей несколько человек устанавливали скульптурную группу.

— Осторожно! Смотрите не угробьте ангела!

На секунду Борромини почувствовал зависть. Хотя он много лет назад и сумел создать из камня своего херувима, но скульптура как ремесло и как творчество, с которым так легко завоевать души властей предержащих, так и оставалась ему недоступна. И тут же Франческо испытал еще большую гордость: зато сам он сумел заручиться расположением папы Иннокентия и без создания скульптур понтифика, лишь благодаря силе своих идей и замыслов.

— Зажги-ка факел, Луиджи! Темно, хоть глаз выколи! Дрожащее пламя осветило внутренность церкви, и взору Франческо предстал весь левый придел: сплошной поток красок и движения, увенчанный ореолом, лучи которого сквозь просветы в облаках изливались па алтарь.

— Ну разве она не прекрасна! — во весь голос восторгался Бернини, стоявший спиной к Франческо и загораживавший алтарь. — Мне кажется, я никогда еще не создавал большей красоты. Да, да, так и есть, — убеждал он своих помощников. — Вот так и говорите везде, именно в этих словах: ничего лучшего Бернини еще не создавал! На каждом углу говорите! Везде! Пусть весь Рим узнает — ничего более совершенного кавальере Бернини еще не создавал.

Франческо невольно покачал головой. Как мог тот, кто считался первым художником Рима, унижать себя, пуская лестные самому себе слухи? Неужели у него не осталось ни капли гордости?

Переполненный отвращения, Франческо уже хотел выйти на улицу, но посторонился, пропуская кого-то из рабочих, и взгляд его упал на алтарь.

Разглядев алтарную скульптуру, он окаменел, как жена Лота, нарушившая запрет оборачиваться и узревшая Содом и Гоморру.

5

Донна Олимпия, стоя у окна палаццо Памфили, обозревала площадь внизу, где римляне вот уже третий день праздновали карнавал. Подобно волне прибоя по толпе прокатился восторженный гул — это сорвал овации палач, в очередной раз продемонстрировавший недюжинную сноровку. И если первые казни свершались простейшим способом — через повешение, то теперь публика вовсю забавлялась более замысловатым зрелищем — приговоренных четвертовали, рубили им головы, что впечатляло куда сильнее.

Донна Олимпия закрыла окно — сейчас ей не до зрелищ. Нынче ее одолевали заботы куда более серьезные. Ее сын Камильо, которого его святейшество приблизил к себе, сделав первым кардиналом и тем самым вторым по властным полномочиям в Ватикане человеком, чуть ли не демонстративно закрутил любовную интрижку с вдовой князя Россано. Все бы ничего, но начиная с минувшего четверга вдовушка удостоилась и его ночных визитов. А это уже попахивало скандалом! Камильо во всеуслышание объявили страдавшим бесплодием, что, собственно, и открыло ему путь в Священный Совет, — было решено приравнять его физический изъян к рукоположению. Если уж дело дойдет до венчания, то неизбежно возникнут расходы — а они будут огромны! Впрочем, не перспектива лишний раз раскошелиться страшила донну Олимпию, а нечто иное: если Камильо не устоял перед чарами молоденькой и весьма привлекательной княгини Россано, ко всему иному и прочему еще и тезки невестки папы — вдова Россано также носила имя Олимпия, — то можно спокойно поставить крест на его былой привязанности к матери. На сей счет у донны Олимпии никаких иллюзий исоставалось. А Камильо был для нес всем на свете. Если единственный сын ускользнет из-под ее опеки, жизнь потеряет смысл.

Может, отправиться на Корсо? Там есть над чем посмеяться — раздетые донага уроды в компании с евреями бегают наперегонки, победителю же даруют жизнь, то есть зрелище обещало быть весьма любопытным. Первые из забегов были назначены на полдень, так что она вполне успевала к началу. Или же лучше поехать в церковь Санта-Мария-делла-Витториа? По словам ее поварихи, Бернини выставил там на обозрение одну из своих новых скульптур, работу просто восхитительную, нечто до сих пор невиданное. Все только и болтают о ней, говорят даже, что это якобы самая значительная из работ кавальере. И на Корсо только об этом и речь.

— Мне на самом деле не терпится взглянуть на нее, — заявила донна Олимпия Клариссе, которая сидела у камина, погрузившись в вышивку гладью. — Поедешь со мной?

— Скульптура Бернини? — спросила ее кузина, не поднимая головы от пялец. Думаю, вряд ли это меня заинтересует. Мне недостает умения понимать шедевры искусства.

— Странно, было время, когда ты ими насытиться не могла. А теперь, когда именно искусство пошло бы тебе на пользу, не желаешь больше о нем слышать. Поехали, хоть рассеешься! Нельзя так отдаваться своему горю!

— Верю, что ты желаешь мне хорошего, Олимпия, но я, с твоего позволения, воздам благодарственную молитву.

Отложив в сторону работу, Кларисса собралась выйти.

— Куда ты? — спросила Олимпия. — Еще рано для молитвы!

— Я уколола палец, — пояснила Кларисса, — и кровь никак не остановить.

Хотя кузина наотрез отказывалась ее сопровождать, допнна Олимпия все же собралась ехать на Корсо. Надо как-то решать накопившиеся проблемы, от них все равно не уйти. Кто знает, может, как раз там, на Корсо, ей попадется на глаза парочка нужных людей. Например, кардинал Барберини, накануне вернувшийся из французского изгнания, тот наверняка будет в ложе для почетных гостей. Сейчас самое время искать пути замирения Памфили с Барберини — если Камильо продолжит свои ночные эскапады к княгине Россано, не исключено, что помощь Барберини понадобится донне Олимпии куда скорее, чем представляется.

Хотя на улицах было полно народу, экипаж невестки папы пробирался по ним довольно бойко — карету с гербом папы на дверце сопровождал эскорт в два десятка всадников, так что при виде процессии прохожие спешили уступить дорогу. Лишь на подъезде к Корсо экипаж чуть замедлил ход. А когда показалась ложа для почетных гостей, кучер и вовсе вынужден был остановить лошадей.

На улице бушевала самая настоящая битва. Раззадоренные криками женщин и детей, мужчины что было силы дубасили друг друга. Донна Олимпия понимала, что скоро это не кончится. Взявшись за четки, она, дабы убить время, стала нашептывать «Аве Мария». Вероятно, все из-за того, что кто-то опять не оказал кому-то знак почтительности — не уступил дорогу. Такие свары на римских улицах происходили чуть ли не ежечасно. В свое время подобный инцидент послужил поводом к войне Барберини с Кастро.

Когда ожидание затянулось больше чем на четверть часа, донна Олимпия не выдержала. Высунувшись из окна кареты, она крикнула:

— Почему мы не едем? Что там происходит?

— Прошу прощения, княгиня, — отозвался кучер. — На Корсо схватили Чекку Буффону, к тому же в маске. Вот ее почитатели и сцепились между собой.

Донна Олимпия сердито затеребила четки в поисках затерявшегося среди бусин крестика. Чекка Буффона была известной в городе куртизанкой, которая, по словам Камильо, пару недель назад пробилась в фаворитки кардинала Барберини. Арест ее у всех на глазах, да еще в маске, да еще на Корсо — и то и другое куртизанкам на период карнавала воспрещалось — явно вывел старика из себя. Донна Олимпия раздумывала, что в такой ситуации предпринять. Стоит ли в сложившихся обстоятельствах вызвать главу рода Барберини на серьезный разговор? Или лучше убраться подобру-поздорову? Она выбрала последнее.

Еще раз высунувшись из окошка кареты, она распорядилась:

— В церковь Санта-Мария-делла-Витториа!

* * *

Небольшой храм на улице, ведущей к Порта-Пиа, был переполнен. Сюда устремились все желающие своими глазами взглянуть на последнюю работу маэстро Бернини. Большинство их даже не потрудились снять карнавальное убранство: тут присутствовали лекари и адвокаты, китайские мандарины и испанские гранды, арабские калифы и индийские махараджи. Сняв маски и головные уборы, все в почтительном молчании, разинув рты, сгрудились у левого придела. Давка была такая, что донна Олимпия с трудом пробиралась через толпу.

Люди, узнавая ее, расступались, давая пройти, по толпе пронесся ропот. Минуя образовавшийся коридор, Олимпия поглядывала на лица римлян, стоявших по обе стороны. Если судить но их выражениям, горожане готовы были простить кавальере Бернини досадный промах с колокольнями. Может, Памфили все же поторопились, поручив возведение фонтана Борромини?

Стоило донне Олимпии взглянуть на алтарь, как она остолбенела. Устремлявшиеся с обеих сторон потоки света высвечивали скульптурное изображение Терезы. Святая возлежала на ложе из облаков, вперив экстатический взор в ангела, собравшегося пронзить ее копьем. И уже в следующее мгновение у донны Олимпии не оставалось сомнений, кто позировал Бернини.

— Ах ты, дрянь! — прошептала она, опускаясь на колени. — Ах ты, двуличная стерва…

Рука ее невольно стиснула четки. И проблемы с Камильо, и необходимость примирения с Барберини, и присутствие большого количества людей — все было вмиг позабыто. Она продолжала неотрывно смотреть на алтарь. Какая же отвратительная самодельщина! Триумф порока! Увековеченное в камне мгновение омерзительной похоти под личиной божественного мистического откровения… Обезумевшая от испепелявшей страсти, готовая отдаться ниспосланному небом жениху, этому глумливо ухмылявшемуся купидону, похабная груда плоти молила уестествить ее копьем… К чему этот ворох одеяний? Он никак не скрадывает бесстыжую наготу, скорее подчеркивает ее. А вожделенно полуоткрытый рот? Кажется, из него вот-вот исторгнется сладострастный стон.

— «Стрела пронзила сердце мое… — бормотала про себя донна Олимпия слова святой. Она знала их наизусть, без устали повторяя их снова и снова, стоило ей впервые прочесть эти строки. — Неисчерпаема была сладость боли той, и любовь захватила меня без остатка…»

Допна Олимпия не могла оторваться от созерцания порчи, подобно утопающему, который с мольбой и ужасом взирает на недосягаемый берег. Откинутая в порыве страсти голова, лицо, на котором отпечаталось блаженное упоение… Жгучая, неистребимая ревность волной поднималась в ней. Разве мог скульптор, пусть даже мастер масштаба Бернини, нафантазировать подобное? Эта страсть, это невыразимое блаженство — Кларисса не могла не изведать их в объятиях кавальере! А ей, донне Олимпии, самой могущественной из всех женщин Рима, приходилось проводить ночи подле урода, брюзгливого старца, услаждая его распадающуюся плоть. Клокотавшая в ней ярость вызвала головокружение.

Пытаясь овладеть собой, она притиснула четки к груди. Мысль Олимпии лихорадочно работала, не давая ей опомниться, она даже не ощущала боли от креста, впившегося в ладонь острыми краями. Что предпринять? Как поступить? Ответ был только один: вышвырнуть потаскуху из дому! Плеткой отхлестать, как приблудившуюся сучку! Но разве это что-нибудь решало? Что происходит с выгнанной из дому сучкой? Она тут же находит себе очередного кобеля для спаривания. Донна Олимпия сжала в ладони крест, будто силясь раздавить его. Нет, если желаешь проучить отщепенку как подобает, надлежит держать ее при себе. В стенах своего дома. Только тогда обретешь власть над ней, только тогда ей не уйти от расплаты.

Внезапно донна Олимпия ощутила боль от укола. Оторвав взор от алтаря, она взглянула на ладонь. Из раны сочилась темная кровь, каплями падала на мраморный пол, где в черном круге застыло изображение черепа, зазывно скалившегося ей, будто из преисподней.

6

Лишь груды мусора па улицах напоминали о недавнем карнавале, на три дня и три ночи устранившем все границы приличий с тем, чтобы позволить людям раскрепостить чувства и выпустить наружу агрессию и похоть, накопившиеся в душах за целый год. А в среду первой недели Великого поста в городе и в сердцах его жителей снова поселился покой — сорок дней отводилось на покаяние и самоуглубление. И пасторы, смазав персты освященным пеплом пальмовых ветвей ушедшего года, осеняли ими прихожан, дабы вновь напомнить им, что они ничто, пыль на ветру и в пыль обратятся.

Ранним утром побывала на мессе и Кларисса, однако прикосновение ко лбу покрытых освященным пеплом перстов так и не избавило княгиню от непокоя и тревоги, охвативших ее минувшим днем. На коленях сиротливо лежали позабытые пяльцы — Кларисса не могла сосредоточиться на вышивании. еe не переставал донимать один и тот же вопрос, ставший злым духом мучения: что же представляет собой скульптура Бернини, которую кавальере решил выставить на обозрение римлян? Ведь речь шла о святой Терезе. Неужели Лоренцо, позабыв о приличиях, воспользовался ее внешностью ради привлечения внимания к своей персоне? После всего, что было между ними?

Почему бы просто и без обиняков не спросить о скульптуре Олимпию? Что-то удерживало Клариссу от этого, к тому же она со вчерашнего утра еще не видела кузину. И хотя никто не мог поставить ей в вину то, что она служила моделью для изображения святой, при мысли о том, что и Олимпия, и другие узнали ее в святой Терезе, Клариссе становилось не по себе. Чтобы хоть как-то отвлечься, княгиня попыталась сосредоточиться на вышивке. Может быть, причиной всех тяжких дум пустой желудок? После переедания последних дней поститься всегда не привычно.

— Княгиня, к вам гость.

Кларисса недоуменно взглянула на лакея. Гость? Кто бы это мог быть? Неужели?.. Неужели ее друг все же почувствовал, что ей сейчас нужно с кем-то поговорить?

— Пожалуйста, просите! — обрадовалась Кларисса и поднялась со стула.

К ее великому удивлению, в гостиную вошел не Борромини, а Бернини. Сопровождавший его лакей нес в руках огромных размеров цветочный горшок. Кларисса, еще не совсем придя в себя, невольно отступила на шаг — это ведь была их первая встреча с той незабываемой ночи.

— Кавальере, — пролепетала она, — я… я не думала, что это вы… Кавальере, склонив голову набок, с маской меланхолии и боли на лице, в растерянности разведя руки, шел прямо к ней.

— Мне следовало уже давно нанести вам визит, — проговорил он, — но я все не решался и не знал, что сказать. Вот, примите в подарок.

Жестом Лоренцо указал пришедшему вместе с ним лакею поставить горшок.

— Это датура, или бругмансия, — пояснил он, заметив ее недоуменный взгляд на торчавшие из грунта голые шершавые стебли. — Сие растение зацветает всего лишь на одну ночь. Это символ совершенной красоты и одновременно скоротечности и безвозвратности нашего счастья.

— Какая же ты умница, Кларисса, что решила занять моего гостя!

Вперив в княгиню пристальный взор, в дверях стояла донна Олимпия.

— Твоего гостя? — изумилась Кларисса.

— Да, это я пригласила кавальере, нам необходимо обсудить с ним нечто важное.

Кларисса вопросительно посмотрела на Лоренцо. По тому, как старательно Бернини избегал ее взгляда, она поняла все. Следовательно, синьор Лоренцо Бернини изволили нынче пожаловать не к ней, во всяком случае, не только к ней…

— В таком случае мне не хотелось бы мешать…

— Нет-нет, дитя мое! — стала уверять ее кузина и взяла за руку. — Что подумает кавальере, если ты уйдешь? Еще ненароком оскорбится. Не так ли, синьор Бернини?

— Донна Олимпия! — замахал руками Лоренцо. — Да вы и впрямь читаете мои мысли!

— Вот видишь, — с преувеличенной укоризной проговорила донна Олимпия. — Останешься с нами!

Убедившись, что ее слова возымели действие, она наконец отпустила руку Клариссы. Донна Олимпия подвела гостя к стоящему в центре гостиной столику, за который они и уселись.

Кларисса не торопилась присоединяться к ним. Происходящее смутило ее, и мысли княгини неслись наперегонки. Повинуясь скорее инстинкту, чем рассудку, она вернулась к камину и вновь уселась за прерванное вышивание. Что должно означать это странное подношение? И эта фраза — «…зацветает всего лишь на одну ночь». Руки у нее тряслись так, что нечего было и пытаться брать в руки иглу.

Притворяясь, будто целиком поглощена выбором узора для вышивки, Кларисса услышала, как ее кузина сказала:

— Вчера я побывала в Санта-Мария-делла-Витториа. Специально заходила взглянуть на вашу Терезу. Пусть даже кое-кто из кардиналов выражает недовольство, это, вне сомнения, великое произведение, кавальере! Вы уже не раз удивляли публику своими идеями, по сейчас, не побоюсь сказать, превзошли самого себя. Моему восхищению и изумлению нет границ.

— Похвалы заслуживаю не я, — скромно ответил Бернини. — Я читал труды святой Терезы, и это существенно по облегчило мне работу. Из них я черпал вдохновение. Полагаю, вам знаком «Путь к совершенству»?

— Не могу с уверенностью сказать — возможно, мне и попадалась эта книга. И все же меня поражает ваша неисчерпаемая фантазия. Откуда вы только берете все новые и новые идеи?

Не успел Бернини ответить, как донна Олимпия обратилась к Клариссе:

— Жаль, что ты не поехала со мной. Ты даже не понимаешь, что пропустила. Но что с тобой? Ты побелела как мел! Снова уколола палец?

— Нет-нет, ничего.

Кларисса склонилась над вышивкой, чтобы скрыть смущение. Если еще минуту назад она сомневалась, то теперь все сомнения отпали: Бернини действительно использовал ее как натурщицу, чтобы напомнить публике о себе. По мере продолжения беседы страх Клариссы усиливался: сейчас Олимпия даст понять, что ей все известно. И будто в подтверждение кузина спросила Бернини:

— Могу я полюбопытствовать, кавальере, кто служил вам моделью?

Кларисса невольно подняла голову. Донна Олимпия в упор глядела на нее: строго, испытующе, без тени приязни.

— Нужно быть очень смелой женщиной, чтобы отважиться на такое.

— Мне… мне казалось, вы знаете, — смущенно ответил Бернини, бросив умоляющий взгляд на Клариссу.

Когда взгляды их встретились, она, почувствовав, что краснеет, опустила голову.

— Мне очень жаль, донна Олимпия, — ответил он. — Однако мой долг художника велит мне хранить молчание.

— Да-да, конечно, — сделанным пониманием ответила Олимпия, — это я так, из чистого любопытства. Вы совершенно правы, подобные вопросы лишь отвлекают от главного. Главное ведь не то, кто вам позировал, она не в счет, главное — само произведение, а оно — ваш бесспорный успех! Но мне хотелось бы переговорить с вами сейчас совершенно о другом.

— С удовольствием готов вас выслушать, — заявил Бернини, с явным облегчением восприняв перемену темы разговора.

— В этом-то я как раз и не уверена, кавальере, — рассмеялась Олимпия. — Тема не из приятных. Как я понимаю, вы на грани банкротства? До меня даже доходят слухи, что вас намерены изгнать из вашего палаццо. Это правда?

— Всего лишь домыслы, распространяемые синьором Борромини. Он утверждает, что мой дом якобы препятствует расширению Пропаганда Фиде, и всеми средствами пытается добиться сноса. Но я не думаю, что есть серьезные основания для беспокойства.

— Разумеется, их нет и быть не может, если вспомнить о куда более серьезных вещах, о которых вам нынче приходится задумываться. Нет, — повторила Олимпия, покачав головой, — прискорбная история с колокольнями явно пошла вам во вред. Небось, все заказчики, как один, позабыли дорогу к вам? Не могу и не желаю поверить в такое. Во времена Урбана вы ведь были не кто-нибудь, а первый художник Рима.

— Как вам, наверное, известно, папа Иннокентий не проявляет ко мне подобной благосклонности. Однако я не собираюсь по этому поводу корить судьбу. Придет время, и истина восторжествует.

— Да, время, время… Но разве можно уповать только на него? Иногда, знаете, время не очень торопится раскрыть нам истину. Не забывайте — мир несправедлив, он склонен замечать лишь внешний лоск.

— Потому я и намерен продолжать работать.

— Отлично, кавальере. Ах, если бы я только знала, кто смог бы вам помочь!

И с искренним сочувствием она посмотрела Бернини прямо в глаза.

Тот выдержал достаточную паузу, затем осторожно, будто на ощупь, чтобы невзначай не сморозить лишнего, спросил:

— Не хочу показаться вам слишком назойливым и даже дерзким, но все же могу ли я просить вас, донна Олимпия, ходатайствовать обо мне перед его святейшеством папой Иннокентием?

— Меня, кавальере? — На сей раз Олимпия с прежней убедительностью разыгрывала изумление. — Я? Кем вы меня считаете? Боюсь, вы преувеличиваете мои способности — я всего лишь слабая и незаметная женщина.

— То же самое говорила о себе Агриппина, и все же Нерону без нее ни за что бы не стать императором.

— Да-да, — согласилась донна Олимпия. Было видно, что она польщена. — У меня на самом деле сердце кровью обливается, когда я вижу, как художник, создавший такие произведения, страдает из-за, вероятно, поспешного решения. Стыд и срам для всего города.

Выразив таким образом соболезнование Бернини, донна Олимпия умолкла и, напустив на себя сосредоточенный вид, принялась лихорадочно размышлять.

— Ничего не стану вам обещать, но попытаюсь, — проговорила она после паузы. — Выберу удобное время, когда его святейшество будет готов прислушаться ко мне, и…

Она не договорила фразу. Кларисса боковым зрением заметила, как Бернини силится ответить улыбкой на улыбку донны Олимпии, и даже сумела разглядеть неподдельную мольбу в его темных глазах. Что же он должен был испытывать в эту минуту?

— Хотя, — продолжила Олимпия, — чтобы вступиться за вас, я должна быть уверена, на что могу рассчитывать, кавальере. Как мне знать, достойны ли вы моей помощи?

Кларисса видела, что Лоренцо отчаянно пытается преодолеть себя, время от времени бросая на нее полные мольбы взоры, будто она сейчас могла ему чем-то помочь.

— Всего один жест, кавальере, — вкрадчиво требовала донна Олимпия, — одно доказательство вашей надежности. Бывают моменты, когда жизнь требует от нас решимости. Помните слова Откровения? «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих».[8] Между прочим, — непринужденным тоном продолжала она, — что за диковинное растение вы принесли с собой? Если не ошибаюсь, датура? Это ваш подарок мне?

Внезапно Кларисса поняла, какой подарок имеется в виду. Красноречивый подарок. И проявление необычайной чуткости… В этот миг лицо Бернини точно окаменело. Судя по всему, он принял решение, и когда Кларисса отвернулась, чтобы невзначай не встретиться с ним взглядом, извлек из кармана своего парчового одеяния продолговатый предмет. Клариссе в это мгновение показалось, что стены вот-вот раздавят ее, — ну какая же тесная эта гостиная, разве ей вместить всех их троих? Отложив пяльцы, она поднялась.

— Донна Олимпия, — слова Бернини доносились до Клариссы словно издалека, — к сожалению, я не обладаю ничем из того, что оказалось бы достойным женщины вашей красоты и вашего ума. Но сочту за счастье, если вы соблаговолите принять от вашего покорного слуги сей скромный дар.

Воссиявшая Олимпия приняла из рук Бернини шкатулку и тут же приподняла крышку.

— Кавальере! — ахнула она, мгновенно оценив содержимое. — Как-кой сюрприз! — От волнения ее голос срывался. — Это же просто чудо! Я в восторге! Чем я заслужила такую честь? Ты только посмотри! — Заикаясь от охватившей ее радости, Олимпия повернулась к Клариссе. — Нет, ты только взгляни, что преподнес мне синьор Бернини!

И выставила на обозрение Клариссы раскрытую шкатулку, где на бархате покоился сверкающий смарагд размером с грецкий орех.

— Не тот ли, который ты от имени английского короля вручила кавальере много лет назад?

— Я… я не помню. — Кларисса с огромным трудом подавляла желание опрометью броситься вон из гостиной. Кинув на Бернини полный недоверия взгляд, она отметила, что он тщится встать к ней спиной. — Возможно, не припомню…

— Ах да, понимаю тебя. Ты ведь всегда была далека от этого, камни и золото наводили на тебя скуку.

— У меня разболелась голова, — объявила Кларисса. Княгиня внезапно почувствовала жуткую усталость, как после многих часов, проведенных в сильном напряжении. — Если позволишь, пойду, пожалуй, к себе.

— Бедняжка! — ответила кузина и провела ладонью по волосам Клариссы. — Тогда не смеем тебя задерживать. Иди к себе и отдохни! И ни о чем не беспокойся! Это все карнавал. Столько сил отнимают увеселения.

Бернини хоть теперь и повернулся к княгине, по-прежнему старательно избегал встретиться с ней взглядом. Без единого слова они обменялись кивками.

Помедлив несколько мгновении, Кларисса произнесла:

— Вы уж заберите этот цветок с собой, синьор Бернини. Мне… мне как-то недосуг им заниматься.

Подходя к двери, Кларисса услышала голос Олимпии:

— Пожалуй, у меня есть кое-какие соображения, как убедить его святейшество насчет вас, кавальере. Вы не задумывались над созданием, скажем, модели фонтана на пьяцца Навона? Я, например, представляю себе его так: обелиск в центре, вокруг него четыре страны света в аллегорическом исполнении… За обедом мы еще побеседуем об этом. Надеюсь, вы не так уж строго блюдете пост…

Начиная с этого дня в палаццо Памфили стали регулярно прибывать корзины с фруктами. Адресовались они не Клариссе Маккинни, а исключительно донне Олимпии, хозяйке дома.

7

Колокола римских церквей смолкли. В убранных в черное храмах Божьих гимны сменились погребальным пением. Страстная неделя проходила в размышлениях, и римляне не замечали голода, поскольку это был уже не просто голод, а средство достижения вечного избавления.

В Страстную пятницу, называемую также и Доброй пятницей, начиная с полудня в Риме замерло все. Большинство римлян поспешили на молебны в бесчисленные церкви Вечного города преклонить колена перед задрапированными в черное алтарями, или же отправляли молитвы дома, отметив таким образом священный для всех христиан час принятия Иисусом Христом мученической смерти. Лишь Франческо Борромини был весь в работе и, как всегда, в одиночестве. Он не считал свой труд грехом, ибо, по его мнению, нет молитвы чище и благочестивее, чем служение искусству.

Тишину нарушил гулкий удар колокола церкви Сан-Джованни деи Фьорентини, приходской церкви поблизости скособочившегося от ветра дома на Виколо-дель-Аньелло. Вздохнув, Франческо оторвал взор от стола: наступил час, когда в Старом храме было сорвано покрывало, час гибели Вседержителя. Перекрестившись, Борромини прочел про себя «Отче наш», но пока уста его в тысячный раз старательно твердили слова молитвы, глаза беспокойно блуждали по остававшемуся нетронутым листу бумаги, разложенному перед ним на столе, а мысли его, коим надлежало быть сейчас на Голгофе, где Сын Божий совершил свой искупительный подвиг, пребывали на крестном пути, свершавшемся в его собственной душе, который он вот уже многие часы тщетно пытался одолеть.

Нет, Франческо при всем желании не назвал бы эту пятницу доброй. Снова и снова брал он в руки оправленный в серебро грифель — подарок княгини — и пытался что-то изобразить на бумаге. Его разум, мозг, его силу воображения будто омертвили. Франческо не ощущал и следа вдохновения; ухватившись за идею, которой покорил папу Иннокентия, он, однако, был не в силах ни дополнить, ни обогатить ее ничем новым, так и не продвинувшись ни на шаг.

Что же это? Слепота? Беспомощность? Куда подевались великолепные замыслы, которыми он так и сыпал в присутствии княгини? Чем дольше Франческо вглядывался в девственно чистый лист, тем сильнее охватывало его отчаяние: обелиск, вокруг него четыре фигуры — символы четырех стран света, и все. Тупик. Ни шагу дальше. Все образы, все формы, столько раз виденные им в воображении, уподоблялись уже созданным другими авторами. Тот самый доступ к неизведанному, незримому нечто, которое всегда отличает искусство от ремесла, зловеще блистал своим отсутствием. Теперь Франческо видел лишь то, что видели все, рисовал то, что мог нарисовать любой архитектор, окажись он на его месте, — это была та самая убогая правильность, та похожесть, которой так дорожат посредственности, и никакого полета фантазии, ни намека на загадочность.

В ярости он схватил лист бумаги и, скомкав его, швырнул в огонь. Ну почему, почему ему ничего не приходит в голову? Нет, должно прийти! Если Иннокентий Форумом Памфили вознамерился возвысить свою мирскую резиденцию над церковными постройками Рима, то и ему, Франческо, своим проектом фонтана на пьяцца Навона суждено возвыситься над остальными зодчими Вечного города. Перестройка этой площади предоставляла уникальную возможность воплотить свою концепцию идеального места без оглядки на расходы и затраты. Франческо приводила в восхищение мысль о том, что он сможет показать свои проекты княгине.

Образ княгини не покидал его, он видел перед собой эту женщину постоянно, лицо ее намертво впечаталось в разум таким, каким его запечатлел в мраморе Бернини. Лоренцо сумел так глубоко заглянуть в ее душу, как никто до него не заглядывал. Вновь и вновь вызывая в памяти мраморный лик, Франческо приходил в восторг, экстатическое восхищение, в котором, как он чувствовал, навеки пресуществлялась страстная потребность исканий. Ему казалось, что силы покидают его, как и Сына Человеческого в последний час, когда он напрасно взывал к небесному Отцу, и сердце Борромини переполнял гнев, объектом которого был тот, другой, его соперник. Неужели Лоренцо так и не положили на лопатки? Не уничтожили? Не раздавили? Отнюдь, даже теперь, впав в немилость наместника Божьего на земле, он не утратил величия и мощи, сумев похитить женщину, предопределенную самой судьбой ему, Франческо Борромини. Мысль сия переполняла его гневом, и сам Франческо не в состоянии был уразуметь, что это за гнев — праведный или слепой или же и тот и другой. В одном он не сомневался — подобный гнев способен толкнуть и на убийство.

Франческо отбросил грифель, будто серебро обжигало ему пальцы. Нет, он больше не в силах выносить этого! Поднявшись из-за стола, Франческо решил отправиться на Латеран. Работы там невпроворот, и Бот свидетель — на перестройку церкви отвели каких-то два года. В надежде застать в Сан-Джованни монсеньора Спаду, Франческо торопливо спустился по узкой лестнице. С главой конгрегации предстоял серьезный разговор. В последнее время он взял в привычку раздавать указания рабочим. Так дальше продолжаться не может — большего урона авторитету архитектора и придумать трудно. Кроме того, сейчас самое время пригласить Иннокентия осмотреть стройку. В конце концов Сан-Джованни — епископальная церковь папы! Именно об этом предстояло монсеньору Спаде напомнить его святейшеству, а не вмешиваться в его, Франческо, дела на стройке!

Когда Франческо Борромини вышел на улицу, над городом уже сгущалась синева весенних сумерек. Зябко поеживаясь, он поднял воротник. Если бы хоть что-то пришло в голову насчет фонтана! Может, для начала изготовить уменьшенную глиняную модель? Или лучше из лакированного дерева? Модель всегда нагляднее плоского чертежа на бумаге, к тому же на ней куда менее заметны и возможные огрехи проекта. Все так, но разве не обман — подсовывать заказчикам подобные игрушки? Нет, лучше уж подождать до тех пор, пока у него не появится готовый и выверенный проект, вот когда он будет, отпадет и нужда пускать пыль в глаза.

В окне дома напротив зажегся свет. Франческо даже показалось, что он чувствует тепло и уют комнаты, где сейчас, наверное, семья усаживается за стол или же муж с женой готовятся отпраздновать Пасху. Франческо продолжал жить бобылем — не было никого, с кем скрасить монотонность бытия, даже Бернардо, его племянник, полгода назад поступивший к нему в ученики, не желал обитать под одним кровом с Франческо, отдав предпочтение комнатенке, снятой где-то в старом пригороде.

Внезапно на Франческо накатила тоска. Ему страстно захотелось, чтобы рядом был кто-то, кто мог бы слушать его, говорить с ним, понимать и разделять его заботы, — иными словами, ему захотелось ощутить ту защищенность и надежность, даровать которую человеку способен лишь другой человек. Охватившая Франческо тоска была настолько сильной, что он изменил планы и отправился не в Латеран, а к Тибру, где в комнатах над тавернами проживали одинокие женщины, принимавшие таких же одиноких, как и он, мужчин, и готовые за пару грошей выслушать и утешить их. Они принадлежали к числу тех немногих, кто работал в Страстную пятницу, — и это тоже объединяло его с ними.

Когда Франческо миновал один из переулков, где-го прокукарекал петух. Борромини невольно ускорил шаг, будто пытаясь сбежать от самого себя.

8

— Аллилуйя! Христос воскрес! Аллилуйя! Аллилуйя!

Был вечер Пасхи 1648 года, суббота. Рим переполняли колокольный перезвон и заздравное пение — верующие восторженно приветствовали Воскресение Христово, наступавшее в эту первую после весеннего полнолуния ночь с субботы на воскресенье. Ночные дозорные освещали факелами улицы, неся свет Божий в мир. Люди, на протяжении последних недель не покидавшие жилищ, что было частью покаяния, теперь, смеясь, в обнимку шли по улицам. Юдоль печали оставалась позади, уступая место ликованию. Начиналось самое веселое празднество года: суды прекращали расследования уголовных дел, преступников миловали, а все, что до сих пор заботливо хранилось в кладовках, выставлялось на стол — время поститься миновало.

Папскую карету сопровождала сотня всадников Иннокентий вместе с ближайшими родственниками возвращался из собора Святого Петра, где на время перестройки базилики Латерана проходило главное пасхальное богослужение, к себе в палаццо Памфили. Кларисса, ехавшая в закрытой карете вместе с его святейшеством, кузиной донной Олимпией, а также первым кардиналом Камильо Памфили, видела в отсветах факелов лицо папы, с которого после мессы, казалось, еще не успела сойти маска сурового благочестия. Иннокентий, сменив незадолго до начала службы фиолетовую мантию — символ искупления — на белое праздничное одеяние, высоко воздев троесвечие, во главе нескончаемой колонны верующих восшествовал в собор для проведения пасхальной мессы.

В ушах Клариссы продолжал звучать чарующий голос оскопленного певца, когда лошади остановились во дворе палаццо Памфили. Изрядно утомленная затянувшейся на целых четыре часа службой, княгиня последней вышла из экипажа и последовала за Иннокентием и остальными в дом. В вестибюле уже собрались десятки близких и дальних родственников папы — все они по случаю Пасхи были приглашены на трапезу во дворце.

И тут будто из ниоткуда возник какой-то незнакомый Клариссе босоногий монах с пронырливым, колючим взором и с таинственным видом обратился к донне Олимпии:

— На два слова, донна Олимпия!

От Клариссы не укрылось, как вздрогнула кузина при словах монаха. Не сводя с Олимпии пытливого взора своих лукавых глазенок, тот непрерывно озирался, будто желая убедиться, что никто за ним не следит, и постоянно скреб себя грязными пальцами, словно его донимали скопища блох. Но еще сильнее Клариссу удивило то, что донна Олимпия покорно последовала призыву этого типа, торопливо проведя его в небольшой боковой кабинет, словно опасаясь, что кто-то может заметить ее в компании такого оборванца.

Кларисса, недоуменно покачав головой, направилась в составе папской свиты в обеденный зал, куда слуги уже вносили скоромные яства. При избытке пищи духовной на лицах кардиналов отчетливо читалось крайнее нетерпение позаботиться и о благодати собственного чрева.

Донна Олимпия вошла в зал почти сразу же за ней и заняла место обок своего ближайшего родственника, так что никаких затяжек начала пиршества не предвиделось. Кларисса, в шелковом наряде сидевшая неподалеку от нее, тоже во главе стола в окружении ближайшей родни Иннокентия, отметила, что кузина, отдавая распоряжение приступить к трапезе, слегка раскраснелась и вообще выглядела довольно взвинченной. Даже, пожалуй, слишком взвинченной, когда после минестроне стали убирать опустевшие суповые тарелки и подавать жаркое из поросенка и курятины.

— Сначала, значит, минестроне, потом курятина и свинина? — угрюмо констатировал Иннокентий. — И это в самый главный праздник? Вы что же, надумали оскорбить наших гостей?

— Вы только взгляните, что на тарелках, — довольно раздраженно ответствовала Олимпия. — А за расходами приходится следить, между прочим, мне. Как, позвольте вас спросить, обойтись теми мизерными средствами, выделяемыми вами на ведение хозяйства? Как насытить всю эту ораву?

— На одно только хозяйство вы получаете от меня ежемесячно тридцать тысяч скудо!

— Да, а необходимо пятьдесят, наше святейшество. И вместо того чтобы порицать меня, вам следовало бы воздать мне хвалу, что мы вообще не умираем с голоду.

— Просто не совсем понятно, куда девается такая уйма денег.

— И мне тоже, представьте, — подал голос Камильо, обгладывая куриную ножку и громко чавкая. Струйки жира стекали мимо рта. — Только вчера мне не позволили заменить карету на новую, хотя я уже не одну неделю прошу об этом. По-моему, моя любезная мамочка болезненно экономна.

— Помолчи! — прошипела Олимпия. — Женщина, умеющая экономить, все равно что кардинал. Отчего вы перестали есть, ваше святейшество?

Иннокентий действительно встал из-за стола и подошел к причудливо инкрустированному столику, стоявшему между окон.

— Что это? — вопросил он, и его еще секунду назад брюзгливая мина исчезла, уступив место изумлению.

Кларисса подняла взгляд, желая увидеть, что же повергло папу в такое удивление. На столике в свете стоявшего подсвечника красовалась модель фонтана, выполненная из полированного серебра: обелиск, и у его подножия четыре аллегорические фигуры.

— Что за великолепная работа! — восхитился Иннокентий, не отрывая взора от серебряной поделки. — Мы не припоминаем, когда в последний раз нам доводилось лицезреть подобную красоту.

— Так вам нравится? В самом деле нравится? — удовлетворенно закудахтала Олимпия, тоже подошедшая к столику. — Я специально поставила сюда эту модель, желая порадовать вас, ваше святейшество.

Ответом Иннокентия был преисполненный значимости кивок.

— Разве я не говорил, что синьор Борромини — настоящий архитектор? Самый добросовестный из всех, кого мы знаем?

Он поднял вверх палец и, придирчиво оглядев представителей своей ближайшей родни, которая по примеру папы тоже поднялась, с едва заметной улыбкой на обычно строгом лице добавил:

— И архитектор, который следит за расходами! Монсеньер Спада известил нас, что в Сан-Джованни уже почти готовы новые стены и завершены кровельные работы и расходы не превышены ни на одно скудо.

— До меня дошли слухи, — бросил через плечо продолжавший сидеть в одиночестве за столом Кампльо, — что недавно ему вручен орден короля Испании.

— Это нас весьма радует, — с удовлетворением произнес Иннокентий. — Синьор Борромини получил награду вполне заслуженно.

Кардиналы единодушно закивали в знак согласия, по залу прошел ропот удовлетворения. Кларисса почувствовала, как забилось ее сердце, — она была искренне рада признанию ее друга. Однако радость эта была недолгой. Стоило ей вспомнить Борромини, как тут же ее охватило непонятное чувство вины. Ведь с той встречи в обсерватории он так и не нанес ей визита, хотя она настойчиво приглашала его. Может быть, и он, увидев изображение святой Терезы, сумел разгадать заключавшийся в скульптуре смысл?

Недобрые предчувствия сделали свое — Кларисса отправилась в церковь Санта-Мария, чтобы своими глазами узреть скульптуру. И, надо сказать, работа Бернини повергла ее в ужас. Хотя ей уже приходилось видеть скульптуру в мастерской кавальере, Кларисса заметила произошедшие с ней изменения! В глазах святой, в ее лике, в каждой из пор ее мраморной кожи, в каждой складке одежды присутствовала экстатическая восторженность, пережитая самой Клариссой. С той поры как она увидела эту скульптуру, княгиня уже не могла ни с кем ее обсуждать. Любой, кто видел ее такой и кто, не вдаваясь в суть и истинное содержание мгновения, запечатленного Бернини в камне, предпочитал довольствоваться чисто внешними впечатлениями, имел полное право предать ее проклятию. Но разве право этого мира единственно верное и справедливое? К боязни Клариссы, что Борромини видел скульптуру святой Терезы, примешивался страх навсегда потерять во Франческо друга.

— Значит, вам нравится этот фонтан? — решила окончательно убедиться донна Олимпия.

— Вне всяческих сомнений, — ответил папа Иннокентий. — Вы действительно доставили нам большую радость. Но давайте все же вернемся за стол! Еда стынет, грешно пренебречь дарами Божьими.

Папа уже повернулся, однако невестка удержала его.

— Еще одна деталь, ваше святейшество. — Да?

— Эта модель, — донна Олимпия помедлила, — она… она выполнена не Борромини.

— Не Борромини?

На лице Иннокентия проступило удивление и разочарование.

— Нет, ваше святейшество. Ее отлил для вас кавальере Бернини.

— Бернини? — Папа произнес это таким топом, как будто речь шла об Антихристе. — Но мы же безо всяких оговорок отстранили его от участия в конкурсе! — Разочарование на лице быстро сменялось гневом. — Что вообразил себе этот человек? Постоянно творит такое, за что его давно пора отлучить от церкви. Совсем недавно он нагрешил тем, что представил святую Терезу самой настоящей шлюхой, а теперь набрался наглости…

— Прошу простить, ваше святейшество, я все же позволю не согласиться с вами, — не дала ему договорить донна Олимпия. — В случае с изображением Терезы следует винить не художника, который лишь отражает действительность, а ту самую порочную шлюху, которая служила ему моделью.

Кларисса в ужасе съежилась, уже готовая к тому, что донна Олимпия ткнет в нее обличающим перстом.

Но кузину, похоже, интересовал лишь папа. Она продолжила свою мысль:

— Если вы не желаете, чтобы Бернини взялся за фонтан, тогда пусть и эта модель не оскорбляет вашего взора.

Олимпия хлопнула в ладоши, и к ней, бесшумно ступая, тут же приблизились два лакея.

— Уберите это отсюда!

— Постойте! — выкрикнул Иннокентий. — Оставьте все, как есть! Откуда нам знать, отчего Господь наделил этого жалкого грешника талантом создавать подобные произведения.

Полуобернувшись, будто собравшись отойти, понтифик неотрывно смотрел на серебряную модель, сверкавшую в свете свечей, как только что отполированная дароносица на алтаре.

— Видите богов воды, ваше святейшество? — едва слышно спросила донна Олимпия. — Преисполненные почтения к вашему святейшеству, они взирают на герб папского рода.

— Разумеется, вижу, — нехотя отозвался папа. — Вы что же, думаете, я слепец?

— Четыре потока — не только главные реки четырех стран света, — продолжала донна Олимпия, — они напоминают нами о четырех райских реках. И это потому, что вы, ваше святейшество, приблизили верующих к Раю.

— Вот как? Вы полагаете?

— Да, — с серьезным видом кивнула Олимпия, — после трех десятилетий войны вы вновь даровали людям мир. И символ этого — голубка на вершине обелиска, птица из родового герба Памфили и одновременно символ мира. Подобно голубке Ноя, она песет в клюве оливковую ветвь. Триумф христианства под знаком вашего понтификата.

Донна Олимпия замолчала, и в зале повисла тишина. Все взоры были устремлены сейчас на папу: каким же будет его решение? И Кларисса взирала на понтифика в тревожном ожидании.

После бесконечно долгой паузы Иннокентий, откашлявшись, с выражением крайнего недовольства на лице, будто решение это стоило ему нечеловеческих усилий, наконец провещал:

— Тем, у кого Бернини не в чести, лучше бы не видеть его произведений. Передайте кавальере, пусть займется возведением фонтана — согласно повелению Божьему!

9

— Отказываюсь верить в подобное! Его святейшество никогда не нарушит данного им слова!

Франческо просто онемел от изумления и возмущения. Он так и застыл с молотком и долотом в руке, при помощи которых пытался объяснить своему племяннику Бернардо и остальным каменотесам, каким должен быть херувим на продольной части здания базилики. Сейчас, стоя у голых стен епископального храма Латерана, Борромини пытался осмыслить, что произошло. Только что монсеньор Спада и кардинал Камильо Памфили сообщили Франческо решение папы отстранить его от сооружения фонтана на пьяцца Навона.

Каменотесы, побросав работу, сгрудились около пришедших. Тут же с кислой физиономией стоял и Бернардо.

— Бог ты мой! Вам что же, нечего делать? — рявкнул на них Франческо. — Чего уставились? А ну-ка работать! Быстро!

Франческо трясся от охватившего его гнева. Какие великолепные планы возникли у него, когда Иннокентий поручил ему перестраивать епископальную церковь Латерана. Правда, затем все сильно переменилось, потянулась череда разочаровании и унижений. Вместо капитальной перестройки базилики, как было запланировано вначале, Франческо под давлением обстоятельств вынужден был раз за разом менять проект, пока он не был окончательно выхолощен — от замысла Борромини не осталось и следа. А теперь папе вздумалось отобрать у него и фонтан, перепоручив работу над ним Бернини. Господи, ну почему именно Бернини, а не кому-нибудь другому?

— Ни о каком нарушении обещания и речи быть не может, — умиротворяюще произнес Вирджилио Спада. — Его святейшество лишь стремится к тому, чтобы вы все силы отдавали сейчас работам над его епископальной церковью. Не забывайте, до юбилейных торжеств остается совсем немного.

— Если хотите знать, — вмешался Камильо, ухватив толстенькими пальчиками кусок торта с подноса, который предусмотрительно держал наготове стоявший тут же лакей, — это решение принимал не мой дядя, а моя мать. Она всегда и во все вмешивается, считает, что без нее никому не обойтись. Вот и мне надумала запретить жениться на княгине Россано.

— Какое мне дело до вашей женитьбы! — взорвался Франческо, бросив неприязненный взгляд на жирную, молочно-белую физиономию молодого кардинала, который в ответ на дерзкую фразу Борромини лишь пожал плечами, продолжая как ни в чем ни бывало уписывать торт.

— Пойдемте! — Франческо ухватил Спаду за рукав. — Пойдемте со мной! Я хочу вам кое-что показать.

Едва сдерживаясь, Франческо потащил монсеньера к столу, на котором лежал развернутый лист бумаги с нанесенными на него чертежами, испещренный пометками и значками.

— Но ведь это проект фонтана Бернини! — вырвалось у Спады. — Откуда он у вас?

— Пару дней назад мне принес их Луиджи Бернини. Они с братом давно на ножах.

Франческо не смог удержаться от злорадной улыбки.

— До сих пор я не придавал ровным счетом никакого значения этому — в конце концов, он был отлучен от участия в конкурсе, — но теперь…

— Почему вы решили показать мне этот проект?

— Потому что, если к нему приглядеться, то становится ясно: фонтан обречен. Так его нельзя строить на этой площади. Вот, смотрите сами! — Франческо постучал пальцем по чертежу. — Боги воды сгрудились у обелиска, будто у печи, желая обогреться. Вероятно, потому что Бернини сам понимает, но не может себе признаться, что фигуры явно велики. Речь ведь идет о пьяцца Навона, Боже мой, а не о фонтане! Фонтан всего лишь монумент, и задача его — выделить центр площади. Что и говорить, этот надменный индюк никогда не признавал взаимосвязи, никогда не имел чутья ни на пропорциональность, ни на размеры, главное для него — возможность лишний раз похвалиться своим детищем. Вместо того чтобы приспособить фонтан к площади и палаццо, получается наоборот — над всем будет царить его фонтан. Отсюда скученность, перегруженность деталями, неестественные, театральные жесты фигур, мешанина дельфинов, рук, ног, голов…

Произнося этот монолог, Франческо говорил громче и громче, но внезапно умолк на середине фразы. Потому что чем громче он говорил, тем никудышнее казались ему приводимые им доводы. Его критика была не чем иным, как выражением безграничной зависти. Сейчас он видел перед собой проект, который безуспешно пытался создать сам, — и в общей композиции, и в мельчайших деталях проект Бернини содержал в себе как раз то самое, неуловимое нечто, которое и отличает истинное искусство от ремесла.

— Я… я считаю, вы все увидели.

Франческо хотел было свернуть свиток, однако руки его дрожали так, что он оставил попытку. И тут же взял в руки молоток, чтобы унять дрожь.

— Его святейшество обещал мне возместить ваши потери, — тихо и сочувственно проговорил Спада, намеренно игнорируя вспышку раздражения Борромини. — Он намерен поручить вам расширение своего фамильного палаццо и возведение новой церкви Санта-Агнезе. Потерпите немного, вас ждет статус главного архитектора Форума Памфили.

Франческо продолжал упрямо смотреть в сторону, время от времени постукивая молотком по сжатой в кулак ладони левой руки. Разве может понять этот коротышка монсеньор, что творится сейчас у него в душе!

Дело в том, что Спада стал свидетелем его краха, его унижения, и осознание этого мучило сейчас Франческо едва ли не больше, чем отказ папы в пользу его извечного соперника Лоренцо Бернини, представившего к тому же вполне пристойный проект.

— Я не верю ни одному вашему слову, — резко произнес Борромини.

— Я готов поручиться за то, что говорю. Самое главное, чтобы вы в этой истории проявили терпимость и сговорчивость.

— Я тоже готов поддержать вас, — с полным ртом подал голос Камильо. — Моя мать назначила меня главным застройщиком Форума, и я использую все свое влияние, если вы пожелаете. Донна Олимпия захотела устроить галерею между залами для приемов и личными апартаментами. Разве это не шанс для вас?

Франческо не слушал кардинала, он наблюдал за своими каменотесами. И те, в свою очередь, чувствовали, что назревают неприятности. С преувеличенным усердием они ваяли херувима. Неужели они все-таки подслушали разговор? Если да, то на его авторитете можно поставить крест.

— Черт побери! — вдруг закричал Борроминн. — Да вы в своем уме?! Молотите по камню так, будто собрались истолочь его в пыль! Сколько раз вам говорить, что камень требует осторожности?

И, яростно топая ногами, направился к рабочим показать, как нужно обходиться с херувимом. Франческо самолично заготовил каждую фигуру, вложил в нее душу. Может, они думают, что если не Бернини, а он заготовил их, то и работать можно спустя рукава?

Спада попытался удержать его.

— Тут есть еще одна деталь, синьор Борромини.

— Что там у вас? — обернулся Франческо.

— Подача воды на пьяцца Навона.

— Да, ну и что? Что с этой водой?

— Воду возможно подавать в очень небольших количествах-давление Аква Венджине никудышное.

— Да-да, это мне хорошо известно.

— Если исходить из проекта, фонтан потребует очень большого количества воды, а ее просто неоткуда взять. И похоже, кавальере Бернини упустил это из виду и понятия не имеет, как справиться с проблемой.

— Представьте себе, вот как раз это меня и не удивляет! — иронически усмехнулся Франческо. — Помнится, наш кавальере — смотритель городских фонтанов и водопровода? Этим титулом он в свое время похвалялся на каждом шагу.

Спада не спешил заговорить, но взгляд Борромини выдержал. Франческо понимал, какой вопрос вертится сейчас на языке монсеньора. Неужели у него хватит совести задать и его?

У Спады на лице были написаны все тридцать три несчастья, он стеснительно переминался с ноги на ногу.

— Насколько мне известно, — начал он, — вы уже сделали расчеты нового водопровода. И с вашей стороны было бы весьма любезно передать их в наше распоряжение.

Вот уж воистину ни стыда, ни совести!

— Их… их… — пробормотал Франческо, — вы не имеете права требовать их от меня.

— Не мы их требуем, — вмешался Камильо, доев тем временем торт и подходя к ним. — Их требует моя мать.

— Пусть это станет проявлением доброй воли, — добавил Спада. — Подумайте, какую важную роль предстоит сыграть Форуму Памфили!

— Я полгода убил на расчеты… — От кипевшей в нем ярости Франческо не мог подобрать подходящих слов, язык с трудом повиновался ему. — А теперь… теперь я должен просто отдать их, так, по-вашему? Тому, кто стащил мной проект, вероломно, предательски похитил его у меня, чтобы навредить мне…

Франческо не договорил. Он чувствовал, что задыхается, и вынужден был призвать на выручку все свое самообладание, чтобы одолеть накатывавшийся приступ кашля.

— Прошу извинить, — коротко сказал он, — меня ждет работа.

И повернулся к ним спиной. Не мог он больше выносить присутствия здесь двух этих типов. Значит, все начинается сызнова, значит, в нем вновь предпочли видеть ремесленника, поднаторевшего в технических вопросах, а Борромини-художник, дескать, обождет. А ведь Бернини воспользовался именно его Борромини, проектом, и ничьим другим. Нет, надо убраться отсюда подальше, иначе сегодня он точно кому-нибудь глотку перегрызет! Франческо повернулся и стал уходить, сам не зная куда.

Не успел он сделать и десятка шагов, как у него за спиной раздался грохот, будто раскололся огромный камень. Франческо резко повернулся. Маркантонио, один из каменотесов, напарник Бернардо, до слабоумия смущенно ухмылялся. У его ног лежала расколотая надвое голова херувима, сорвавшаяся с высокого цоколя, на котором мастер работал над ней.

— Ты рехнулся, что ли?

Парень продолжал дурацки ухмыляться. Франческо пристально смотрел на рабочего, и глаза его ничего, кроме этой отвратительной ухмылки, не видели: маленькие глазки, узкие, словно щели, поджатые губы, ямочки на щеках. Нет-нет, он ошибся, в ухмылке этой не было и следа смущения. То была улыбка наглеца, дерзкого и самодовольного нахала, спесивой твари, добившейся своего. И Франческо будто озарило. Эта ухмылка была ему знакома, и еще как! Точь-в-точь ухмылка Лоренцо! Торжествующая ухмылка его соперника!

— Ну погоди! — взревел он. — Ты за это поплатишься!

С молотком в руке Франческо бросился на Маркантонио.

— Остановитесь! — завопил Спада. — Ради всех святых! Опомнитесь! Мы ведь в храме Божьем!

Монсеньор попытался помешать Борромини, но поздно — тот был уже рядом с каменотесом. Рабочий неуклюже пытался заслониться от удара, в его широко раскрытых глазах застыл ужас.

Размахнувшись, Франческо с силой опустил молоток на голову несчастного. Раздался ужасный звук, будто треснула сухая доска, и металл вошел в череп. Сероватая масса брызнула прямо в глаза Франческо, и он словно сквозь пелену увидел, как Маркантонио медленно оседает на землю.

Некоторое время были слышны хрипы умиравшего каменотеса, потом все стихло. Окровавленный молоток выпал из руки Франческо. Тыльной стороной ладони он вытер залившую лицо тошнотворную массу, отер глаза и повернулся.

Камильо улыбнулся:

— Горю желанием узнать, как на все это посмотрит моя мамочка.

10

Трагический инцидент на строительной площадке епископальной церкви Латерана вызвал в палаццо Памфили переполох. После того как Камильо, вернувшись вечером в мирскую резиденцию папы, ввел всех в курс дела, об этом только и говорили.

— На то, что Борромини насмерть забил рабочего, — произнесла допна Олимпия, — еще можно закрыть глаза, подобное не редкость. Куда хуже, что он прекратил работать над базиликой.

— Как? Он отказывается работать? — недоверчиво спросит Иннокентий. — Откуда это известно?

— Он сам сказал, — ответил Камильо за мать, пока лакей ставил перед ним вот уже третью порцию жаркого. — Он покинул строительную площадку и не желает больше притрагиваться к камню.

— Этот человек имеет дерзость отказываться от работы? — Иннокентий был вне себя. — Выходит, архиепископу Рима придется проводить юбилейные торжества в недостроенной церкви?

— По-моему, он оскорблен тем, что вы так и не появились на стройке, — с полным ртом попытался объяснить Камильо. — Он, как женщина, падок на похвалы.

— И что нам предпринять сейчас? — гадал Иннокентий.

— Если ты… вернее, вы, — спохватилась Олимпия, — спрашиваете меня, ваше святейшество, я знаю простейшее решение.

— Вот как? Что за решение?

— Отдать Борромини под суд. Пусть суд приговорит его за умышленное убийство. И мы отделаемся от этого интригана.

— Так не пойдет! Кто же будет завершать работы в Сан-Джованни?

— Бернини, кто еще? Кавальере — человек испытанный и благонадежный.

Иннокентий с кислой миной возразил:

— Хотя я ему решил поручить строительство фонтана, ваше мнение об этом человеке я разделяю лишь отчасти. Это скульптор, художник, но никак не архитектор. Забыли, что он натворил с колокольней собора Святого Петра?

— Если вы желаете, чтобы все работы в церкви были завершены в срок, иного выхода нет. А кого еще назначить вместо него? — Донна Олимпия принялась загибать пальцы. — Райнальди состарился, его сын, напротив, слишком молод, а вместе они работать не могут, поскольку постоянно спорят друг с другом. Альгарди не архитектор, он куда слабее Бернини. Пьетро да Кортоне недостает характера руководить такой важной и крупной стройкой. Таким образом, остается один лишь кавальере. — Она покачала головой. — Нет, иного быть не может, тем более что нет и времени на поиски. Или, возможно, вы готовы что-нибудь предложить?

Кларисса, которая так и не вымолвила ни слова за всю беседу, была удручена настолько, что едва притронулась к еде. Франческо Борромини, тот, которого она считала своим другом, поднял руку на человека! Как могло произойти такое? Как он мог совершить столь ужасное преступление? Руки княгини дрожали, и ей пришлось отложить вилку. Отчаянно пытаясь сохранить самообладание, Кларисса задавалась еще одним коварным вопросом, таившимся где-то глубоко-глубоко: была ли и ее вина в катастрофе, разразившейся в храме Латерана?

— А что, если, — предложила она, — синьор Борромини возобновит работы на Сан-Джованни?

На следующий день княгиня отправилась в палаццо Пропаганда Фиде. Она не сомневалась, что найдет там Борромини, так как строительство семинарии, которой предстояло готовить миссионеров Рима, считалось вторым по значению после епископальной церкви Латерана. Проезжая через пьяцца Спанья, у которой возвышался этот мрачноватый, мощный фасад, Кларисса ощутила беспокойство — буквально в двух шагах отсюда располагался палаццо Бернини.

Выйдя из кареты, Кларисса старалась не смотреть в сторону Виа Мерчеде. Воспоминания о том, как она однажды пасмурным утром шла по этой улице, были невыносимы. Впрочем, отделаться от воспоминаний о человеке, которого сейчас она считала воплощением всех зол, было непросто — рядом возвышался фасад палаццо Ферратини, автором которого был тоже Бернини. Лоренцо Бернини возвел и часовню Трех волхвов, которую пришлось миновать княгине, чтобы попасть туда, где возводилась жилая секция семинаристов. И она действительно застала здесь Борромини, рассуждавшего о чем-то с каменщиком.

— Кельи воспитанников должны быть отделены от лавчонок коридором. Иначе любая явившаяся сюда за покупками домохозяйка будет глазеть, как они молятся в саду, — объяснял Франческо. Заметив Клариссу, мастер посуровел. — Что вам здесь понадобилось? — резко спросил он. — Здесь не высекают мраморные скульптуры.

Кларисса мгновенно поняла намек.

— Вы были в Санта-Мария-делла-Витториа? — спросила она.

Борромини продолжал неприязненно смотреть на нее.

— Если вы ждете, что я сейчас примусь отрицать очевидное; в таком случае вы ошибаетесь, синьор Борромини. Но я пришла сюда не затем, чтобы обсуждать с вами тему святой Терезы.

— А для чего? Я как раз был бы вам весьма благодарен за краткую справку по этой теме. А сейчас, простите, у меня мало времени.

Франческо повернулся, собираясь уйти, а Кларисса лихорадочно прикидывала, как начать разговор. Угрожать ему ни в коем случае нельзя — ни папским гневом, ни другими последствиями, которыми чреват отказ от проведения работ. Если действовать подобным образом, можно добиться как раз противоположного — о чем, о чем, а уж о его гордыне Кларисса имела представление. И княгиня решила действовать напрямик.

— Нельзя ставить под удар то, чего вы сумели добиться за все эти годы.

— Понятия не имею, о чем вы тут рассуждаете. Извольте выражаться яснее!

— Я имею в виду ваш отказ от работ в Сан-Джованни. Прошу вас, возобновите их! Папа доверил вам самую главную свою церковь, мне кажется, он не только высоко ценит, но и любит вас. И если вы сейчас после всего, что произошло… вы ведь сделаете его своим врагом…

— Весьма признателен за совет. Но усилия ваши напрасны. Я сам хозяин своему слову.

Кларисса молча смотрела на Франческо. И это ее добрый друг? Княгине приходилось делать над собой усилие, чтобы не принять навязываемого ей тона.

— Могу себе представить, — сказала она, стараясь говорить как можно мягче и искреннее, — что вы испытали, когда вас лишили права строить фонтан. Но вы не должны опускать руки. Я видела ваш проект, поняла ваши блестящие замыслы. Я собираюсь обратиться к донне Олимпии, она уговорит его святейшество вернуть вам фонтан. Он обязан пересмотреть свое решение. Не сомневаюсь, что, если вы представите на его суд ваш проект, у вас будет куда больше шансов оказаться принятым папой Иннокентием. Однако никто не в состоянии ничего для вас сделать, если вы и впредь будете игнорировать работу в Латеране.

Клариссе казалось, что она уперлась в глухую стену. Скрестив руки на груди, Борромини смотрел куда-то вдаль, сквозь нее.

— Вы убили человека, синьор Борромини, — прошептала она. — А сейчас стремитесь разрушить и свою жизнь? Для чего?

Наконец он удостоил ее взглядом. Опустил руки. Глаза его наполнились слезами. На лице Франческо были такое страдание, такая боль, что Клариссе показалось, будто и она ощущает ее.

— «Стрела пронзила сердце мое… Неисчерпаема была сладость боли той, и любовь захватила меня без остатка…»

Проговорив это, он повернулся и оставил ее одну. Княгиня, не пытаясь остановить Франческо, смотрела ему вслед, видела, как он исчез за дверью. Да, теперь Кларисса поняла, что и она несет на себе часть греха, который Борромини взвалил на свои плечи. Насланное на него проклятие было и ее проклятием. Теперь оставался лишь один человек, способный помочь.

11

— На карту поставлена его жизнь!

— И жизнь, и спасение души, — кивнув, добавил Вирджилио Спада. — И нам предстоит сделать все, чтобы спасти хотя бы его самого. Если удастся уберечь от эшафота тело, можно будет позаботиться и о спасении души.

— Поговорите с ним, святой отец! Он должен понять, какая опасность ему грозит. Меня он больше не слушает.

Монсеньер Спада принял княгиню в своем любимом месте — у памятника воителю в небольшом садике в конце ряда колонн-обманщиц, созданных Борромини для фамильного палаццо Спада.

Жестом пригласив княгиню присесть на скамейку рядом, монсеньор со вздохом ответил ей:

— И вы полагаете, у меня больше возможностей воздействовать на него, чем у вас? С сожалением вынужден признать, что грозящая синьору Борромини опасность вряд ли произведет на него впечатление, и не важно, кто будет с ним разбираться. Если уж этот человек что-то вбил себе в голову, очень трудно заставить его переменить мнение. Поверьте, я знаю, с кем имею дело.

— В палаццо Памфили уже поговаривают о суде.

— Тем не менее ради спасения себя самого он ни за что не возобновит работ. Он горд настолько, что даже деньги за работу ему не нужны, он берет только то, что ему дают на добровольных началах. Помочь может лишь страх вечного проклятия. В конце концов, на его руках кровь.

— То есть, при условии, что он закончит церковь Латерана, ему можно пообещать отпущение грехов?

— Попытаться, во всяком случае, стоит, княгиня. Коли людям выпало преступить Божьи законы, они, призвав на помощь все земные средства, стараются достичь спасения души — обычай сей полезный и добрый. Хотя, — Спада развел руками, — принадлежит ли к таким людям синьор Борромини? Тут меня одолевают сомнения. Иногда мне кажется, что в него слишком глубоко въелось еретическое учение Мартина Лютера. К тому же при любой возможности он читает труды этого опасного Сенеки.

— Ах, если бы он послушался Сенеку, ничего подобного не произошло бы!

Спада удивленно поднял брови:

— Не понял, простите?

— Разве не Сенека утверждает, что мы не должны поддаваться чувствам? А вот синьор Борромини как раз и идет на погоду у чувств. Будто ему ничто в этом случае не грозит — ни земная кара, ни небесная.

— Так вот о чем проповедует Сенека! Точнее не скажешь! — взволнованно воскликнул Спада, вскочил на ноги и принялся расхаживать по саду. — Что нам нет нужды бояться смерти. И наш приятель Борромини усердно подражает ему в этом. Знаете, что говорит Сенека о смерти?

Монсеньор Спада остановился. Кларисса кивнула:

— «Нас страшит не сама смерть, а мысли о ней…»

— Мне больно слышать весь этот кощунственный вздор из ваших уст, княгиня! возопил Спада с гневно пылающим взором и снова забегал взад и вперед по саду. — Если мы такие храбрые, что не боимся смерти, то есть еще и Страшный суд! Однако он, похоже, мало заботит философов. Как говорит Сенека? «В жизни надлежит равняться на других, но не в смерти…» Тут только умереть и остается! Потому что дарованная нам Господом жизнь со всеми обязанностями перед Ним и ниспосланными Им испытаниями, с необходимостью готовить себя к вступлению в царство небесное представляется ужасной докукой, и пусть ей поскорее придет конец. Вседержитель небесный! Раз уж смерть неспособна устрашить человека, что в таком случае способно? Удивляться ли нам тому, что друг наш не внемлет угрозам и предупреждениям?

Спада, вновь остановившись перед Клариссой, сокрушенно покачал головой:

— Сколько раз я советовал Борромини оставить своего Сенеку, но он и слушать меня не желает.

Княгиня с трудом узнавала в Вирджилио Спаде прежнего исповедника, всегда рассудительного и спокойного, а сейчас… И тут поняла, что неожиданная в священнике буря эмоций коренится именно в тревоге за участь ее друга. Мысль эта вызвала новую боль.

— Значит, у нас не остается никакого выхода? — едва слышно спросила Кларисса. — Донна Олимпия уже уговаривает его святейшество перепоручить работы на церкви Латерана кавальере Бернини. И думать не хочется, что будет, если такое произойдет! Мне кажется, это окончательно добьет синьора Борромини. Вот, пожалуй, единственное, чего он по-настоящему страшится

— Да, мне тоже так кажется, — согласился Спада. — Нет-нет, этого ему уже не выдержать, тут никаких сомнений быть не может, это означало бы его конец.

Монсеньор продолжал кивать, будто стараясь найти все новые подтверждения трагедии Борромини. Внезапно Спада замер и взглянул на Клариссу:

— Что вы сказали? Единственное, чего он по-настоящему страшится?

— Да, — ответила Кларисса. — Если, кроме фонтана, Бернини достанется еще и Сан-Джованни, это уж слишком!

Лицо Спады просияло.

— Возможно, — с едва заметной улыбкой произнес он после краткой паузы, — возможно, дочь моя, мы еще сумеем что-то предпринять.

— На самом деле? — спросила Кларисса. В голосе ее звучала надежда, крохотная и зыбкая. — У вас появилось решение?

— Решением это назвать пока что трудно, однако это по крайней мере один из путей к нему. Как ни рассматривай вещи, все равно возвратишься к перспективе — доказано самим Борромини. — Спада сделал жест в сторону колоннады. — Ничто не бывает таким, каким видится. И то, что нам представляется сейчас концом синьора Борромини, вполне вероятно, станет его избавлением.

— Да, но что может быть хорошего в том, что папа передаст выполнение работ на Латеране Бернини?

— Нас страшит не сам конец, а мысли о нем, — ответил Спада, чуть переиначив высказывание Клариссы. — Нет, Сенека кто угодно, только не глупец. И если наш друг ежедневно глотает страницу за страницей, то не потому, что разделяет взгляды этого философа, а скорее оттого, что смутно предполагает необходимость внять его предостережениям. Мы же оба знаем, княгиня, что как синьор Борромини ни старается сохранить стоическое спокойствие и разум, проповедуемые Сенекой, все равно постоянно срывается в пропасть своих чувств. И как мне кажется, если гнев был и остается смертным грехом, то нам надлежит обратить сие обстоятельство себе на пользу.

— Должна вам признаться, святой отец, что я чего-то недопоняла.

— Вы сами подсказали мне путь, дочь моя! — воскликнул Спада, теперь его лицо выражало уже плутоватую радость. — Сам Бог ниспослал мне вас, чтобы вы раскрыли мне, слепцу, очи и помогли отыскать способ помочь другу.

— Значит, у вас все же есть надежда? — спросила Кларисса.

— Всегда остается вера, надежда и любовь, — изрек Вирджилио Спада и взял ее ладонь в свою. — Дорогая моя княгиня, я верю, я надеюсь, я люблю. И рассчитываю отыскать средство заставить синьора внять доводам рассудка. Спасем ли мы его душу, такое я не осмелился бы утверждать безоговорочно, но вот что касается его жизни — определенно. Могу даже сказать, что в этом я уверен.

12

— И вы, начиная портрет, просто следуете первой идее? — желала знать донна Олимпия, усевшись так, чтобы профиль ее смотрелся лучше. — Независимо от того, какова эта идея?

— Гений, — ответил Лоренцо Бернини, не поднимая головы от пюпитра, — доверяется прежде всего своей первой идее, в противном случае какой же он гений?

Давно Бернини не пребывал в столь приподнятом настроении. Не он ли утверждал, что время обнажает истину? И теперь оно, судя по всему, торопилось ее обнажить, если уж сам Иннокептий Слепец прозрел и по части искусства, и по части того, кто все же первый в Риме художник. Сначала папа поручил ему строительство фонтана, а Спада даже пообещал доверить руководство стройкой епископальной церкви Латерана, правда, на время. Вот это триумф! И Лоренцо сумеет воспользоваться случаем, уж он постарается, чтобы эти сведения стали достоянием всего Рима.

Мысли сии, какими бы радостными ни были, не давали ему сосредоточиться на работе. А между тем именно она сейчас выдвигалась на первый план. С трудом отогнав тягостные мысли о том, как отреагирует на его «ренессанс» Борромини, Лоренцо сравнивал профиль донны Олимпии с наброском на бумаге. Эта женщина была негласной владычицей города: именно она решала, как поступать папе. И если ему, Лоренцо Бернини, удастся завоевать ее расположение, дела его очень скоро снова пойдут в гору. Поскольку Лоренцо был осведомлен об алчности этой женщины, он ради пользы дела всучил ей смарагд и вдобавок серебряную модель фонтана. Все было, разумеется, принято, но с условием, что резец Бернини увековечит в мраморе ее облик. Да с превеликим удовольствием! Однажды он на своей шкуре почувствовал, что означает гнев этой женщины, и навеки запомнил урок.

— Не сомневаюсь, — известила его донна Олимпия, — что у вас все получится куда пристойнее, чем у Альгарди. Откровенно говоря, бюст, изготовленный вашим коллегой, никогда мне по-настоящему не правился.

— Не принижая таланта и мастерства Альгарди, донна, должен сказать, что он ограничился тем, что подчеркнул в своей работе лишь ваше достоинство, не взяв в труд отметить и ваше обаяние. И это его необъяснимая и непростительная ошибка.

— Ах, кавальере! — Донна Олимпия вздохнула. — Где вы углядели обаяние?

— Признаюсь честно, это было нелегко., — ответил он. И после обдуманной паузы добавил: — Нелегко из-за того, что взор мой был не в состоянии охватить это обилие обаяния.

Если первая часть высказывания вызвала недоумение на лице донны Олимпии, то от второй она воссияла.

— Мне кажется, синьор Бернини, только такой художник, как вы, способен столь глубоко заглянуть в душу женщины. — И тут же радостно защебетала: — Прелесть ваших слов ничуть не уступает мастерству ваших произведений.

Не в силах устоять перед лестью, она, совсем как маленькая девочка, откинула голову, и скользкий шелк платья сполз вниз, обнажив плечо и часть груди.

— Изумительно, донна, превосходно! Вот так оставайтесь! Впрочем, просьба было совершенно излишней: донна Олимпия и не думала оправлять роскошное одеяние. При этом улыбка ее была настолько прельстительна, что у Бернини пересохло во рту от охватившего его приятною волнения Лоренцо прочел в ее взгляде единственное желание — обнажиться перед ним здесь и сейчас. И маэстро не собирался препятствовать этому желанию.

— Если вот только вырез чуть глубже…

— А не слишком ли это будет откровенно? — Вопрос прозвучал исключительно проформы ради, потому что донна Олимпия с поразительной быстротой выполнила указание. — Его святейшество подумывает о том, чтобы запретить женщинам носить декольте.

— Уверен, он допустит и исключения. Сам Бог сотворил эти несравненные плечи. Разве не грех скрывать их от взоров людских?

Набрасывая очертания ее фигуры, Лоренцо пользовался возможностью получше рассмотреть донну Олимпию. Сколько же ей? Наверняка сильно за пятьдесят. Волосы основательно поседели, да и морщинки па лице — отнюдь не следы улыбок. И все же она еще хороша, чертовски хороша, и ей есть чем одарить мужчину. Неудивительно, что папа пляшет под ее дудку. Единственное, что поражало Бернини: как такая роскошная женщина всю жизнь провела рядом с брюзгливым старцем? То, что Олимпия с Иннокентием жили как муж и жена, ни для кого в Риме секретом не было, людям даже надоело забавляться этим обстоятельством. Может, все дело во власти и могуществе? Может, они каким-то образом придают особую привлекательность человеку?

— Так хорошо, синьор Бернини? Или еще немного обнажить плечи?

— Великолепно, донна, — пробормотал скульптор в ответ, продолжая рисовать, — просто великолепно.

— Как волнительно, кавальере! Вот вы рисуете меня, и мне кажется, что вы заново меня создаете. Нет-нет, никому бы этого не позволила, кроме вас.

Лоренцо, улыбнувшись, уже собрался надлежащим образом откликнуться на комплимент, но, взглянув на донну Олимпию, слегка оторопел. Она, обнажив грудь до всех мыслимых и немыслимых пределов, в кокетливой позе возлежала на оттоманке, изящно и красноречиво вытянув вдоль бедер руки. Голова ее была откинута, на лице отчетливо проступало желание отдаться некоему незримому партнеру. Медленно повернув голову к художнику, Олимпия, полураскрыв рот, хитровато подмигнула ему: гротескная картина святой Терезы.

— Донна…

— Что это с вами, кавальере? Вы сейчас какой-то сам не свой. Голова закружилась?

Она стала подниматься с кушетки, и Лоренцо видел, как стремительно меняется выражение ее лица. Настолько стремительно, что его охватили сомнения — а может, все это игра его распаленного воображения? Бернини будто язык проглотил.

— Как… как вы внимательны, донна Олимпия, — наконец смог пробормотать он. — Нет, на самом деле вы правы, все верно… Тут мне в голову пришла одна не очень приятная мысль…

— Так поделитесь ею со мной. Чего вы мешкаете? — Встав с оттоманки, она подошла к нему почти вплотную. — Или не решаетесь?

— Нет, конечно, нет. Только это вопрос, скажем, чисто технический, — смущенно пробормотал Лоренцо, будучи безумно рад, что сумел выкрутиться. — Все дело в фонтане, вернее, не в нем самом, а в подаче воды к нему, — продолжал он, с облегчением отметив, что к нему возвращается утраченный было дар речи. Тему подачи воды к фонтану он затронул не случайно, в последние дни она не давала ему покоя. — Водопровод не в силах обеспечить нужное количество воды для бесперебойной работы фонтана, а я понятия не имею, как выйти из положения.

— Это так сложно для вас? — удивилась донна Олимпия. — Для вас, первого художника Рима?

С явным облегчением Лоренцо отметил, что женщина снова перешла на деловой тон — теперь это была знакомая ему по аудиенциям, вполне привычная донна Олимпия. Нет-нет, все это просто чушь и фантазии! И как подобное только могло взбрести ему на ум?

— Ну да, — вздохнул он, — фонтаны, как правило, работают на воде.

— Насколько мне помнится, синьор Борромини давным-давно справился с этой проблемой.

— Возможно. Но что с того? Планы заперты у него в столе И мне ничего не остается, как самому изыскивать решение.

— Ну не всерьез же вы так убиваетесь, кавальере! Не к чему вам забивать голову всеми этими техническими тонкостями! Если планы, как вы утверждаете, лежат в столе у синьора Борромини, следует забрать их оттуда.

— Я и сам, как вы понимаете, не против, донна, но, боюсь, он мне их не отдаст. Не забывайте — когда монсеньор Спада попросил их у него, так он пришел в такую ярость, что под горячую руку прикончил рабочего.

— Вероятно, было неосмотрительно и просто требовать их у него. Видимо, разумнее было бы на время… одолжить их у него. — Донна Олимпия заговорщически подмигнула Бернини. Понимаете, ему вовсе не обязательно знать об этом, — добавила она, решив поставить точки над i.

— То есть? — глуповато спросил Бернини.

— Ах, должно быть, вы и вправду художник до мозга костей! — Донна Олимпия от души рассмеялась. — Самый тупоголовый секретарь Ватикана знал бы, как поступить в данном случае. Я слышала, у синьора Борромини есть соседка, которая ведет его хозяйство, не так ли?

Теперь Лоренцо понял, к чему клонит допна Олимпия.

— Но ей же уже за шестьдесят! — невольно вырвалось у него.

— И поэтому вы считаете ее невосприимчивой к комплиментам? Ошибаетесь, кавальере. И разочаровываете меня. Мне казалось, вы лучше знаете женщин.

— Нет-нет, вы не так меня поняли! — запротестовал Бернини. Вот черт, лучше бы язык откусить! — Я имею в виду, что женщина, которая прислуживает Борромини столько времени, вряд ли осмелится обворовать своего хозяина.

— А кто здесь говорит о воровстве? — удивленно подняла брови донна Олимпия. — Если бы речь зашла, ну, скажем, о какой-то уникальной идее, творческом замысле — тогда да. Тогда не составило бы труда обвинить вас в этом. Нет, речь идет о чисто техническом вопросе, деталями которого один не совсем разумный человек из простого упрямства отказывается поделиться, даже несмотря на требование его святейшества Бог ты мой, да что здесь такого, если кто-нибудь из ваших людей на пару часиков заглянет к той самой синьоре, соседке Борромини?

В ее темных глазах было такое откровенное и неприкрытое желание, что Лорепцо уже начинало казаться, будто он тает, точно выставленный на солнце кусок масла. Строго говоря, она совершенно права: никакое это не воровство, а стремление поскорее исполнить волю папы. Перспектива, что его проблема может быть решена столь несложным способом, выглядела в высшей степени заманчиво. Тут же Лоренцо припомнил и человечка, который бы взял на себя наиболее пикантную часть задания, того, который и родную мать за понюшку табаку продал бы.

— Так вы действительно считаете, что мне следует так поступить? Я думаю, мой брат Луиджи…

Донна Олимпия пожала плечами:

— Решать вам, кавальере. А теперь, пожалуйста, признайтесь мне, — она резко переменила тему, — в чем заключается главный замысел моего портрета. Или нет, лучше ничего мне не говорите, я хочу угадать сама.

Взяв эскиз у него из рук, она сосредоточенно стала вглядываться в черные линии, потом покачала головой — черные с серебром локоны исполнили хорошо знакомый Лорепцо танец и подвела итог:

— Чудесно, на самом деле чудесно! Сочетание достоинства и очарования. И каждый это заметит. Я не права?

— Если что в вашем характере и восхищает меня сильнее, помимо двух составивших замысел моего портрета качеств, разумеется, так это ваш ум! Ум, способный проникать в самую суть вещей.

— Да, ничего не скажешь, вы умеете подобрать нужное слово, кавальере! — воскликнула донна Олимпия, как бы невзначай приблизившись к нему. — Кстати, хотела поблагодарить вас за корзины с фруктами. Они прибывают каждый день и доставляют мне массу радости.

— Я счастлив сознавать, что способен доставить вам радость. Распоряжусь, чтобы отныне присылали вам две корзины.

— И все это только мне одной? — спросила донна Олимпия. Нежное щебетание сменилось воркованием. Она была настолько близко, что Лоренцо ощущал на лице ее разгоряченное дыхание. — Вы ведь совсем позабыли мою кузину, не так ли?

И прежде чем Лоренцо успел опомниться, ее ладонь уже ласкала его щеку, взяв его за подбородок, Олимпия устремила на художника полный ожидания взгляд. Лоренцо почувствовал, как отчаянно заколотилось его сердце. Нет, он не ошибся! Слишком много женщин смотрели на него так, чтобы он ошибался. В эту минуту донна Олимпия жаждала лишь одного — его поцелуя.

— А что, если сейчас войдет княгиня? едва слышно спросил он.

Вместо ответа она закрыла глаза и чуть приоткрыла губы. Бернини был близок к панике. Ему отчаянно захотелось освободиться из ее объятий! Но как? Если он ей не уступит то погиб! Такого оскорбления донна Олимпия ему не простит и возненавидит его до скончания века! Пресвятая Мать Богородица, что же делать?

Вдруг его осенила идея, и хотя идея эта была спонтанной, Лоренцо все же решил не упускать случая.

— Я… У меня к вам одна просьба, донна Олимпия. Вот только не знаю, могу ли я к вам обратиться без опасения показаться бестактным…

— Тсс! — прошипела она. Губы ее были у самых губ Лоренцо — Не сомневаюсь, что мне будет приятно выполнить ее. И не важно, о чем вы собрались меня просить, — пролепетала она.

— Я хотел бы просить вас надевать для меня этот перстень со смарагдом.

— Перстень?

Тут, к великому облесению Лоренцо, донна Олимпия отстранилась от него, округлив глаза.

— Вы имеете в виду перстень короля Англии?

Задав этот вопрос, она отшатнулась от него, будто от прокаженного, и принялась нервно оправлять на себе платье и сбившееся декольте. Вмиг куда-то исчезли, улетучились и ее страсть, и ее всегдашняя уверенность в себе.

— Да, — повторил Бернини, поражаясь странной реакции. — Мне кажется, камень этот придаст портрету завершенность, поскольку столь же безупречно сочетает в себе очарование и достоинство. Как и вы.

— Вероятно… вероятно, вы правы, — пробормотала она. — Но… сейчас у меня его просто нет под рукой. Боюсь, моя горничная куда-то переложила его…

Не успела она договорить, как дверь распахнулась. Лоренцо вздрогнул, но это была не княгиня. Это был лакей. Поклонившись, он обратился к донне Олимпии, которая, судя по всему, также восприняла его появление с радостью.

— Какой-то монах, он не назвал своего имени, желает говорить с вами, донна. Он еще сказал, что вы должны помнить, по какому поводу.

13

Уитенхэм — Мэнор,

Сочельник года 1648 от Рождества Христова. Моя возлюбленная дочь!

Приветствую тебя именем Отца, и Сына, и Святого Духа!

Глаза мои почти что незрячи и уши глухи, дитя мое, но я благодарен Господу нашему за то, что он лишил меня, человека, стоящего одной ногой в могиле, сих чувств с тем, чтобы в эти ужасные времена я не мог ни слышать, ни видеть того, что творится в дорогой нашему сердцу Англии. Кромвель вместе со своей бандой захватил всю власть в стране и казнил короля за то, что тот якобы развязал войну против своего народа. И кто не воспоследует ересям этого не знающего милосердия человека, тому не будет покойной жизни. Наши собратья по вере, католики, не решаются нынче выйти за ворота своих домов, и мне, старику немощному, следует возблагодарить Всевышнего за то, что я до сей поры цел и невредим.

Если бы не мое горячее желание вновь заключить тебя в объятия, моя несравненная дочь, я бы ни мгновения не медлил и принялся бы молить Вседержителя призвать меня в его царствие. Исходя из этого горестного положения вещей, я вынужден воспретить тебе возвращаться на родину, хоть сердце мое ничего так страстно не желает, как встречи с тобой после долгой разлуки…

Кларисса опустила письмо. Неужели ее родине больше не знать мира и покоя? Нет, судя по всему, никогда ни в Англии, ни здесь, в Риме, покоя уже не найти. Повсюду в этом мире люди враждуют друг с другом ради славы и почестей, неизменно ставя во главу угла веру, будто она способна оправдать любые, даже самые низменные деяния и в спорах об истинном Боге и об истинном искусстве.

Единственное, что утешало ее сейчас, — то, что Франческо Борромини в конце концов все же приступил к работе над перестройкой Латерана. План монсеньора Спады сработал: угроза того, что ненавистный соперник отпихнет его и от епископальной церкви, привела Франческо сначала в неистовство, а вскоре вынудила внять доводам рассудка и позабыть о своем бессмысленном отказе.

Вдруг внимание Клариссы привлекли доносившиеся из соседней комнаты голоса: женский и мужской. Женский голос принадлежал донне Олимпии, но с кем из мужчин она могла разговаривать? Вообще-то угадать труда не составляло. Наверняка это был Бернини, в последнее время зачастивший к ее кузине.

Кларисса вновь стала перечитывать письмо из Англии, но не могла сосредоточиться. Как все-таки ужасно и необратимо изменил ее жизнь человек, который в эту минуту находился в соседней комнате, отделенный от нее лишь неплотно прикрытой дверью! При воспоминании о его объятиях, как ни противилась им княгиня, она вновь ощутила то сильное и в то же время болезненное желание, которое тогда нашло удовлетворение. Но какой ценой? Память о незабываемом, чудесном мгновении она хранила в сердце в запечатанном виде, подобно тому как хранят драгоценные духи во флаконе с притертой пробкой, желая уберечь их чудный аромат. Кларисса не осмеливалась приоткрывать этот потайной уголок своего сердца из боязни, что аромат сей со временем обратится в смрад, гибельный и ядовитый.

Голоса в соседней комнате теперь звучали отчетливее. Кларисса бросила невольный взгляд на дверь. Неужели он сейчас говорит Олимпии те же слова, какие тогда говорил ей? Неужели готов делать с ней то, что делал с ней? Кларисса запретила себе подобные мысли — ее это не касается! Но отчего Олимпия вдруг надумала заказать у Бернини бюст? Алессандро Альгарди уже увековечил кузину в мраморе, кроме того, в палаццо имелась буквально прорва портретов донны Олимпии, один великолепнее другого. И отчего Лоренцо потребовался чуть ли не год для изготовления одного-единственного бюста? В свое время он высекал их по дюжине в месяц. Может, работа — лишь предлог, чтобы почаще видеться с донной Олимпией? Внутреннему взору Клариссы предстала давняя, нынче уже полузабытая сцена: раннее утро, окутанная предрассветной мглой часовня палаццо Памфили, две фигуры, мужская и женская, объятия, нежные слова расставания…

Голоса за стеной звучали настолько громко и, если судить по тону, агрессивно, что Кларисса разбирала даже обрывки фраз.

— Это должно оставаться тайной — обязательно!

— Естественно! Можете на меня положиться, донна… Это будет нашей маленькой, уютненькой тайной, и никто не будет о ней знать — только вы да я… При одном условии… Но оно ведь известно вам…

Кларисса поднялась, чтобы прикрыть дверь плотнее. Она терпеть не могла становиться невольной свидетельницей чьих-либо тайн.

Однако, случайно заглянув в дверную щель, она остолбенела. Оказывается, донна Олимпия принимала вовсе не Лоренцо Бернини. Перед ней стоял тот самый босоногий, вертлявый монах, которого ей уже довелось видеть в обществе Олимпии в пасхальную ночь. Несомненно, он: крохотные глазки, припухлые губы. Не прикрывая дверь, Кларисса отступила в глубь комнаты. Что же связывает его с кузиной Олимпией?

— В последний раз, — прошипела донна Олимпия, — в последний!

— Вы бы не расстраивали меня, донна, — вполголоса ответил монах. — Не то опять сызнова придется начинать.

Через узкую щель в двери Кларисса наблюдала за происходящим. Что же это за тип? Что понадобилось ему от Олимпии? Кузина выглядела побледневшей, растерянной, нет, даже не растерянной, а до смерти перепуганной! Такой донну Олимпию Клариссе еще видеть не приходилось. Олимпия беспрестанно мерила шагами комнату, а монах тем временем, склонившись над столом, тщательно пересчитывал лежавшие на нем золотые монеты, кладя их одну за другой в кожаный мешочек.

— Пять тысяч восемьсот, пять тысяч девятьсот, шесть тысяч. Бросив последнюю монету в кошель, он повернулся к донне Олимпии:

— А может, все-таки прибавите? За такой-то бесценный камешек, а?

— Предупреждаю вас: не испытывайте мое терпение!

— Вы — меня? Вы меня предупреждаете? — Монах сочувственно улыбнулся донне Олимпии. — Если я готов довольствоваться жалкими шестью тысячами скудо, то лишь по добросердечию и великодушию. С моей стороны это акт благотворительности. Но если вы надумали угрожать мне, мне ничего не стоит изменить свое решение.

И тут улыбка внезапно исчезла с его мясистых губ, взгляд крохотных глаз подобно пике вонзился в донну Олимпию, а пальцы монаха тем временем бесстыдно скребли в паху, будто его донимали блохи.

— Не забывайте — вы у меня в руках!

— Это вы не забывайте, что я в любую минуту могу упрятать вас за решетку!

— Чего-чего, вот этого-то вы и не можете, — невозмутимо, почти лениво ответствовал монах, тщательно зашнуровывая кошель. — У кардинала Барберини хранится запечатанное письмо, которое, случись со мной что-нибудь, его святейшество непременно вскроет. А в нем во всех подробностях изложена наша с вами маленькая тайна. Черным по белому. Поучительная, знаете ли, история. Весьма поучительная, смею вас уверить.

— Что за история?

Кларисса видела, что ее кузина вот-вот потеряет самообладание. Олимпия была мертвенно-бледной, в глазах застыл неприкрытый ужас. Кларисса готова была броситься ей на помощь, так она сочувствовала кузине сейчас, но разве можно выдать себя? И прежде чем она решилась, монах продолжил:

— Вы что же, всерьез полагаете, что я отправился бы к вам, не удосужившись защитить тылы? На съедение женщине, отравившей законного мужа, чтобы забраться в постель к папе?

— Вы… вы… — заикаясь, лепетала донна Олимпия. — Вы добьетесь, что вас вздернут на виселице. Вы, а не кто-нибудь снабдили меня ядом!

— Именно, — ответил монах, запихивая кошель куда-то в складки сутаны. — Вот потому-то я и знаю, насколько вы хитры и коварны.

Затаив дыхание, Кларисса в ужасе застыла. Ничего не соображая от охватившего ее отчаяния, княгиня тщетно пыталась осознать произошедшее, но мысли путались, она была не в силах ничего понять.

— Думаю, мне пора, — объявил босоногий монах и, едва заметно улыбнувшись донне Олимпии, в полушутливо-торжественном жесте поднял руку. — Так что склони голову, дочь моя, для принятия благословения моего!

Не веря своим глазам, Кларисса видела, как та последовала требованию шантажиста в сутане. «Почему ее зовут Олимпия? Потому что «olim» она была "pia"», — вспомнились Клариссе присловья, услышанные ею в день избрания Памфили папой у статуи паскино. Как она еще тогда возмутилась этими жуткими, отвратительными слухами, распространяемыми о ее кузине! Теперь же босоногий монах подтвердил их…

Кларисса не смогла додумать мысль. Внезапно ее охватила дрожь, точно в лихорадке, зубы выбивали дробь, руки тряслись так, что письмо отца упало на пол.

Круто повернувшись, Кларисса поспешила прочь, в спешке не заметив даже, как широким рукавом платья задела вазу, и та со звоном грохнулась на пол. Прочь! Прочь отсюда! Торопливо поднимаясь по лестнице, она бросила лакею, чтобы ее не ждали к ужину, ей нездоровится, пусть так и передаст донне Олимпии.

14

Оказавшись в обсерватории, Кларисса упала на диван. Неужели услышанное — правда? Мысль была настолько чудовищной, настолько необозримой и неохватной сознанием, что превышала все пределы воображения. Клариссе казалось, ее голова слишком мала, чтобы вместить, осмыслить это событие. Донна Олимпия — отравительница? Женщина, в чьем ломе она провела столько лет? Помогавшая ей словом и делом, когда могла и как могла? Та, которая была ей и подругой, и сестрой, и матерью? Ближайшая советница папы? Нет, такого просто быть не может! Клариссе чудилось, что ее голова вот-вот расколется, точно орех под ударом молотка. Да, ее кузина неравнодушна к власти, ей нравится повелевать, судить да рядить — и это с каждым годом, проведенным в палаццо Памфили, становилось Клариссе все яснее. Но извести родного мужа? Немыслимо! Исключено!

Сделав над собой огромное усилие, будто все ее члены налились свинцом, Кларисса уселась на диване. Из водопада мыслей в сознании все отчетливее зазвучала одна, подлая и беспощадная, вызывавшая у Клариссы ненависть к себе и все же простая и ясная настолько, что не внять ей было нельзя: если все это неправда, ужасающее недоразумение, заблуждение, ошибочность доводов — чем в таком случае угрожал монах? Что за тайна связывает его с донной Олимпией? И с какой стати кузина одаривает его деньгами? Отчего так боится его?

Когда стемнело, Кларисса поднялась, чтобы понаблюдать звезды. Может, это хоть отчасти успокоит ее, вернет каплю рассудительности и хладнокровия. Но мириады светил на черном небе выплясывали перед глазами княгини разухабистую тарантеллу. И будто из давным-давно минувших, канувших в небытие лет, словно из противолежащего мира вдруг зазвучал голос ее покойного супруга: «Без тебя я как корабль без рулевого в бушующем море. Я буду каждый день писать тебе». Те же слова говорил и синьор Памфили ее кузине там, в маленькой часовне палаццо, ранним утром в день своего отъезда в Испанию… Оба были тогда так нежны друг с другом, так ласковы, как возлюбленные.

Вдруг Кларисса вспомнила о разбитой по неосмотрительности вазе. Страх удавкой стянул горло. Если все услышанное ею правда, если все, что говорил проклятущий монах, верно и если Олимпия поняла, что их разговор кем-то подслушан, — что тогда?

Повинуясь импульсу, Кларисса подошла к двери и заперла ее на задвижку. Ибо приведшее ее в ужас подозрение настолько завладело ею, что породило еще один страх — за собственную жизнь.

Кларисса не могла сказать с определенностью, сколько часов провела она наедине с мучительными вопросами, но уже поздним вечером — от свечи в подсвечнике остался жалкий огарок — поняла, что больше ей не вынести. Необходима определенность. Хотя бы в одном.

Взяв со стола подсвечник, она тихо, чтобы никто не услышал, отодвинула задвижку и ступила в сумрак коридора.

Когда Кларисса кралась по уснувшему дому, сердце билось где-то у самого горла. Одна из ступенек громко скрипнула, Кларисса замерла, вслушиваясь в ночную тишину. Вроде все тихо. Только откуда-то доносилось отчетливое тиканье часов.

Наконец она приблизилась к цели. Открыв дверь в кабинет, где она подслушала злополучную беседу своей кузины, княгиня подняла подсвечник, чтобы лучше видеть. Кларисса надеялась обнаружить осколки разбитой ею вазы, но мраморный пол был чисто подметен, а дверь в соседнюю комнату, через щель которой княгиня наблюдала сегодняшнюю сцену, оказалась запертой.

— Что ты здесь делаешь?

Кларисса, перепугавшись, обернулась. Перед ней возникла Олимпия, тоже с подсвечником в руках. Ни смятения, ни расстроенности на лице не было и в помине — она выглядела, как всегда, спокойной и собранной, разве что лоб прорезали морщины то ли удивления, то ли недовольства.

— Я думала, ты захворала. Мне передали, что тебе нехорошо и что ты легла в постель. Что с тобой?

— Я… я не знаю, по-моему, что-то с желудком.

— Но ты же ничего не ела! Нет, тут дело в другом, меня не проведешь. — Покачав головой, Олимпия подошла ближе. — К чему тебе меня обманывать? Мы же столько знаем друг друга! Я понимаю, в чем причина.

Поставив подсвечник на стол, она вдруг взяла Клариссу за руку и поцеловала в лоб.

— Это из-за дурных известий в письме из Англии?

— Откуда ты знаешь? — спросила Кларисса, ей казалось, что рука Олимпии точно удав сжимает ее собственную, хотя в глазах кузины были сострадание и даже ласка.

— Вот, держи. — С этими словами донна Олимпия извлекла из рукава платья смятое письмо отца Клариссы. — Ты уж прости, что я прочла его. Я не нарочно, я даже не знала, что оно тебе, когда нашла его на полу у дверей. Ты не заметила, что потеряла его?

Олимпия смотрела на княгиню долгим, изучающим взглядом. Что он означал? Кларисса не смогла выдержать его и опустила глаза.

— Пожалуйста, прости меня, — из последних сил вымолвила она, высвобождая руку. — Наверное, я лучше пойду к себе.

15

13 мая 1649 года, в день Вознесения Господня, папа Иннокентий X, отслужив в присутствии кардиналов, представителей дворянства и зарубежных посланников праздничную мессу, зачитал, стоя перед замурованными воротами собора Святого Петра, буллу, в которой официально провозгласил следующий, 1650 год Священным годом. Однако не все из жителей огромного Рима имели повод для ликования. В то время как сотни и тысячи христиан со всего мира готовились к юбилейному торжеству, собираясь отправиться в Рим за отпущением грехов, Клариссу продолжало снедать тоскливое чувство неопределенности. Неужели кузина на самом деле совершила то, в чем обвинял ее тот монах? И если так, догадывается ли она, что Кларисса посвящена в страшную тайну?

Все лето Олимпия ни шаг не отпускала от себя Клариссу, посвящая ей столько времени, что даже Иннокентий иной раз бурчал, что, мол, невестка совсем забросила его. Словно вдруг вернулись далекие годы первого визита Клариссы в Рим: кузина была сама предупредительность, она постоянно справлялась о ее самочувствии, о том, какие мысли ее тревожат, стараясь угодить всем ее желаниям, — и все якобы ради душевного спокойствия Клариссы. Это еще можно было объяснить. Куда труднее было объяснить то, что донна Олимпия не позволяла Клариссе ни секунды побыть одной. За столом усаживала рядом с собой, составляла компанию при шитье и чтении; отныне кузина проторила дорогу даже в святая святых Клариссы — в ее обсерваторию, где с увлечением разглядывала звезды, хотя прежде отнюдь не питала повышенного интереса к астрономии. И так было не только в стенах палаццо; всякий раз, покидая дворец, Кларисса могла с уверенностью сказать, что с ней отправится и донна Олимпия, желавшая видеть каждый ее шаг, отмечать каждое сказанное ею слово.

Постепенно привычку кузины тенью следовать за ней княгиня стала воспринимать как некую скрытую угрозу. Но еще хуже было тогда, когда неотложные дела вдруг вынуждали Олимпию покидать Клариссу. Эти часы оборачивались для княгини самой настоящей мукой — за каждой дверью, за каждой шторой ей чудилась неведомая опасность. Нервы Клариссы были напряжены так, что она вздрагивала при малейшем шуме или шорохе, а стоило кому-нибудь обратиться к ней сзади с самым невинным вопросом, как несчастная буквально готова была умереть со страху.

Как ей хотелось, чтобы рядом был кто-то, кому она могла бы довериться! Никого… Лоренцо Бернини после своего знаменательного визита с изумрудом для Олимпии и цветком для княгини, казалось, забыл дорогу в палаццо, Франческо Борромини также избегал ее. Может, стыдился трагического инцидента с рабочим? Хорошо зная этого человека, Кларисса понимала, что он тяжко переживал свое деяние, пусть даже римляне и предпочитали о нем помалкивать. Или же он избегает ее из-за того, что она каким-то жестом или невзначай брошенной фразой задела его?

Все это так и оставалось для княгини загадкой. Она внушила себе, что работы в церкви Сан-Джованни съедают все его время. Из застольных бесед Кларисса регулярно узнавала о ходе перестройки епископальной церкви Латерана — уже в августе были завершены штукатурные работы, — однако в душе понимала, что отсутствие Борромини продиктовано иными причинами. Кларисса чувствовала себя одной-одинешенькой в целом свете, будто выпавший из гнезда птенец. Она не могла открыться даже своему исповеднику, регулярно навещавшему ее; монсеньор Спада был ближайшим доверенным лицом папы после Олимпии, и кто знает, что стало бы, если бы ее худшие подозрения подтвердились? Разве можно исключать, что и сам Иннокентий приложил руку к смерти брата?

Таким образом, Клариссе оставались созерцание ночного небосвода и молитвы. Жизнь ее протекала между обсерваторией и часовней палаццо, и эта жизнь была по душе княгине, ей стало казаться, что это и есть ее истинная жизнь, пусть даже она пуста и бессмысленна. И хотя княгиня готова была выносить ее годы и годы, тем не менее без сожаления в любой момент покончила бы с этим бессмысленным времяпрепровождением. Но не было рядом того, кому она смогла бы открыть очарование звездного неба, того, кому бы Бог определил ее в спутницы.

В пору ненастья, осеннего листопада случилось событие, на некоторое время отвлекшее внимание донны Олимпии от Клариссы. Другая Олимпия, красавица княгиня Россано, забеременела — ее основательно раздавшийся живот послужил неоспоримым доводом в пользу развенчания мифа о бесплодии молодого кардинала Памфили. Донна Олимпия была настолько разгневана этим актом явного предательства интересов семьи ее сыном, что заставила Иннокентия принять решение об изгнании Камильо и его наложницы из Рима, строго-настрого воспретив всем даже произносить имя кардинала в стенах палаццо Памфили. Однако когда во второе предрождественское воскресенье до нее дошла весть о появлении на свет здоровенького внука, Олимпия внезапно смирилась. Она выхлопотала для Камильо разрешение вернуться в Рим и расстаться с мантией. Более того, чтобы ее внучок впоследствии получил статус признанного и полноправного главы рода Памфили, Олимпия даже одобрила заключение брака, отпразднованное в четвертую предрождественскую неделю со столь неподобающей пышностью, что гости ломали себе голову над тем, каким же образом донне Олимпии удалось наскрести деньжонок на помпезное торжество.

Ответ не заставил себя ждать. Во всяком случае, Кларисса узнала его уже очень скоро.

— Жду не дождусь сюрприза, — с горящими от возбуждения глазами призналась ей Олимпия во второй половине дня 24 декабря. — Поскорее бы наступил вечер.

— Сюрприза? Какого? — не поняла Кларисса, стараясь придать интонации беззаботный оттенок. В последнее время главным ее занятием стало разыгрывать в обществе Олимпии непринужденность. — Что ты имеешь в виду?

— Сама, сама увидишь.

В канун Рождества Христова папа Иннокентий на портшезе во главе многолюдной процессии под пение паломников и верующих направился из Ватикана к епископальной церкви Латерана. После шестикратного удара колоколов пение смолкло. Иннокентий, покинув носилки, поднялся по ступеням к порталу церкви. С торжественно-серьезным лицом он пал на колени и посохом пастыря постучал в замурованные врата храма, домогаясь доступа в него. Одновременно шестеро кардиналов направились в шесть других главных римских храмов, чтобы от его имени провести подобный ритуал и там. Тотчас же после первого удара посохом каменщики стали выламывать каменную кладку, и вот понтифик вступил во владение величественной базиликой. Так был открыт год 1650-й — Священный год!

Последовавшую за этим полуночную мессу Кларисса просидела рядом с кузиной. Едва прелат успел прочесть из Евангелия от Луки и донести до верующих благую весть о прибытии Избавителя на землю, как к креслу в алтарной части, на котором восседала донна Олимпия, подошел один из каменщиков и отвесил церемонный поклон.

— Донна, как было велено, передаю вам это! — прошептал он, подавая ей покрытый пылью и перемазанный остатками засохшего раствора ларец.

Кларисса бросила на кузину непонимающий взгляд, но той было явно не до княгини. Позабыв обо всем на свете, Олимпия поспешно приняла ларец. Кларисса заметила, что он довольно тяжел, однако это не помешало кузине спокойно водрузить его к себе на колени и не расставаться с ним до самого завершения мессы. Вполуха слушая проповедника, донна Олимпия время от времени довольно поглядывала на ларец, ласково поглаживая крышку. Она выпустила его из рук лишь далеко за полночь, вернувшись в палаццо Памфили.

— Здесь хранились монеты в честь предыдущего Священного года, — пояснила донна Олимпия, захлебываясь от восторга. — Они были замурованы в Священные врата. Теперь я смогу оплатить свадебные расходы Камильо, а кроме того, останется достаточно и для других благих дел.

Откинув крышку, она стала любовно пересыпать золотые монеты.

— Но, — недоумевающе спросила Кларисса, — разве это не для бедняков?

— А у меня что, по-твоему, денег куры не клюют? — грубовато переспросила кузина. — Провидению было угодно, чтобы сокровища достались мне, и никто не вправе меня ни в чем упрекнуть — это было бы грехом по отношению к Духу Святому.

Захлопнув крышку ларца, Олимпия отнесла его в шкаф. Кларисса растерянно смотрела, как она старается запрятать его поглубже.

— Как ты можешь так поступать?

— Я могу поступать так, как пожелаю, — отрезала Олимпия, повернувшись к княгине. — Тема исчерпана! Я — повелительница этого города!

Кларисса поразилась самодовольно-торжествующему виду донны Олимпии. К чему кузине похваляться перед ней? Почему она даже не считает нужным скрывать от нее свои вульгарные мотивы? Может, из желания запугать ее столь откровенной демонстрацией безграничного могущества? Будучи почти уверенной, что это именно так, Кларисса спросила себя, а не обрушится ли однажды эта безграничная власть на нее.

16

Дни и недели проходили в церемониях, посвященных Священному году, а страх тем временем незримой тенью следовал за Клариссой. В соответствии с ритуалом Иннокентий обмыл и поцеловал ноги семи паломников, перенес чудодейственное распятие из Сан-Марчелло в собор Святого Петра и одарил Братство Троицы, заботившееся о благе паломников в Вечном городе, пятью сотнями золотых скудо из своих личных фондов. Все это, несомненно, способствовало укреплению авторитета понтифика, однако, кого римляне считали папой на самом деле, черным по белому стояло на записках, прилепленных к паскино, — «Olympia — Pontifex Maximus».

И это ни на йоту не было преувеличением. Донна Олимпия подобно королеве при монархе, не только присутствовала на всех официальных церемониях, но и под предлогом заботы о здоровье его святейшества мало-помалу урезала сферу его компетенции в свою пользу. Ею принимались решения о помиловании, отпущении грехов, она раздавала пенсии и дотации, объявляла действительными или недействительными браки. Ни одна должность в Риме, будь то пост епископа или префекта, не могла быть дарована без ее санкции и, разумеется, не бесплатно. Таким образом, эта беззастенчивая особа сколотила себе баснословное богатство, не снившееся даже Барберини. В Рота Романа, папском суде, она внедрила столь совершенную систему давления и шантажа, что понятие закона и законности, по сути, отмерло, уступив место воле донны Олимпии.

Так, например, расследование по делу Франческо Борромини не прервалось ни на день — донна Олимпия и слышать не желала о каких-то там приостановлениях на период поста. И хотя все любые другие судебные слушания в Риме были прерваны, это продолжалось, причем не в зале суда, а за обеденным столом в резиденции папы. Обвиняемый был главным архитектором епископальной церкви Латерана, его ходатаем — монсеньор Спада. А кто же выступал в роли обвинителя? А в роли судьи? Догадаться было нетрудно…

— Я считаю, — утверждал Вирджилио Спада, — если синьор Борромини открыто признает свою вину и на коленях просит прощения у его святейшества, этого нельзя не принять во внимание. Кроме того, стоит вспомнить и о его неоценимом вкладе в перестройку епископальной церкви, в связи с чем возникает вопрос: вправе ли церковь отказываться от человека такого масштаба дарований?

Иннокентий раздумчиво наклонил голову и уже собрался что-то ответить, но, как повелось, его опередила донна Олимпия:

— Горе церкви, если глава ее мало внимания уделяет земным законам! Синьор Борромини совершил тяжко наказуемое деяние, его преступление вопиет о наказании. Как же в таком случае быть народу? Как ему отличить дурное от доброго, если у него на глазах столь чудовищное преступление останется безнаказанным?

— Прошу простить меня, донна, но я смею возразить, — отозвался Спада, отерев платком рот. — Разве не учил нас Иисус Христос прощать заблудших? Именно сейчас, в этот священный для нас год? Смею вас заверить, синьор Борромини принял участие во всех торжествах, посвященных отпущению грехов.

— «Мне отмщение и аз воздам…» — так говорил Иисус, — невозмутимо ответила донна Олимпия. — А вы как считаете, святой отец?

Его святейшество отозвался невнятным бормотанием. Кларисса, решив отхлебнуть из бокала, расплескала вино — сказывалось волнение. Донна Олимпия схватила ее за руку:

— Понимаю тебя, дитя мое, понимаю, что сейчас творится у тебя в душе.

Во взоре кузины не было ни следа строгости, напротив, сплошное участие и сострадание.

— Ты любишь этого каменотеса, и это говорит о твоем добросердечии. Но ты должна понять — закон есть закон.

Кларисса чувствовала, как пальцы кузины все сильнее впиваются в ее локоть, и в ней пробуждалось страшное подозрение. Почему Олимпия так заинтересована отправить на эшафот Борромини? Ведь сотни убийц, отпетых преступников, головорезов и насильников получают в этот год помилование, их отпускают на свободу. Может, она стремится, предав казни Франческо, побольнее уколоть ее? Кларисса закрыла глаза. Нет, даже представить трудно, что будет, если его казнят… Но что она может сделать?

Оставшиеся до Пасхи дни Кларисса прожила в каком-то странном возбуждении, и в то же время ее не покидало чувство страшной физической усталости. Во второй по значимости в Священном году день папа по завершении мессы в епископальной церкви объявит приговор. Это произойдет во время большого празднества на пьяцца Навона.

17

Еще спозаранку на площади было черным-черно от сбежавшегося туда народа, такое случалось только в дни публичных казней. Крики толпы проникали даже через затворенные окна палаццо Памфили.

— Римляне жаждут видеть его святейшество, — заключила Олимпия, обсуждая с Иннокентием расписание дня. — И вы не должны их разочаровать.

— У меня нет времени, — угрюмо произнес в ответ Иннокентий. — Я должен сосредоточиться перед мессой. Можете сами выйти к народу вместо меня!

Олимпия открыла дверь на балкон, а Иннокентий опустился на колени для молитвы. Сердце Клариссы учащенно забилось — они остались с папой наедине. Может, это и есть послание небесное? Еще никогда княгиня не отваживалась обращаться к этому человеку через голову донны Олимпии, к тому же в ее отсутствие, но сегодня иного выбора не было. Она, сама того не понимая, указала Спаде способ спасти ее друга, а теперь, когда доводы монсеньора, похоже, разбились о твердокаменное упрямство донны Олимпии, княгине предстояло добиться определенности в этом вопросе. И не только в отношении Франческо, но и себя. В Клариссе затеплилась надежда. Она собралась привести Иннокентию аргумент, не внять которому он просто не сможет.

— На коленях призываю ваше святейшество, — робко заговорила Кларисса, чувствуя, как сердце выскакивает из груди, — извинить меня, однако меня снедает тяжкая душевная боль. Вынуждена просить у вас совета.

Некоторое время Иннокентий продолжал шептать слова молитвы, затем изуродованное оспой лицо повернулось к ней.

— Кого Бог наказывает, того любит, — изрек он, и, к облегчению Клариссы, лицо урода вдруг преобразилось, смягчившись. Понтифик поднялся. — Что гнетет сердце твое?

— Мне не дает покоя мысль о помиловании, ваше святейшество. Верно ли, что участие в торжествах смягчает наказание за грехи наши и растворяет перед нами врата царствия небесного?

— Несомненно, дочь моя. Кто в этот священный для нас год, ведомый искренним желанием покаяться в грехах своих с открытым сердцем отправляется в паломничество, может быть уверен в спасении души.

— Если это так, ваше святейшество, то не заслуживают ли помилования и те, кто внес важный вклад в благие дела, способствующие достойной встрече Священного года? Дела, которые помогают многим верующим освободить души от бремени греха?

— Ты имеешь в виду синьора Борромини, главного архитектора моей церкви? — Папа покачал головой, и лицо его помрачнело. — Небесная справедливость в силах простить, земной, однако, надлежит проявить строгость.

— И она неумолима?

Иннокентий поднял руку для благословения.

— Милость Господня не покинет его и на эшафоте, оборонит его, как щитом. — Со вздохом он вновь опустился на колени. — Вопрос решен окончательно. Грешник должен понести кару. Борромини умрет. И не отвлекай меня от молитвы.

С площади доносились торжествующие крики. Борромини умрет… Борромини умрет… Эти два слова беспрестанно звучали в голове у Клариссы, а на балконе тем временем ее кузина общалась с народом. Охвативший княгиню страх уподобился отчаянию. Неужели донна Олимпия и впрямь самая могущественная на земле? Неужели ей, и только ей, решать, кому жить, а кому погибнуть?

Понтифик, покончив с молитвой, повернулся, и взгляд его упал на балкон. Клариссе захотелось броситься папе в ноги, — умолять его о пощаде, рыдать. И тут она заметила выражение его лица: понтифик смотрел на свою невестку с нескрываемой неприязнью. Губы Иннокентия продолжали шептать слова молитвы. Кларисса задала себе один вопрос: а как бы повела себя на ее месте сама донна Олимпия, окажись она в подобной ситуации?

В следующее мгновение она уже знала, как действовать. Разумеется, надежда была крохотной, но все же… Разве в ее положении можно пренебречь даже ничтожным шансом?

— Народ любит донну Олимпию, — громко произнесла Кларисса, игнорируя недовольство на физиономии папы. — Люди приветствуют ее, будто собрались здесь ради нее.

— Людям пристало любить Бога и его земного наместника, — раздраженно бросил в ответ Иннокентий. — И чем больше радости они уделят обычному смертному, тем меньше ее останется для Бога.

— Но донна Олимпия не простая смертная, — собрав все свое мужество, возразила Кларисса. — Она может поступать, как пожелает. Она может все! Она — владычица Рима!

Папа вскочил на ноги. Налившееся кровью лицо Иннокентия теперь выражало уже не просто неодобрение, а гнев. Он вдруг напомнил Клариссе большого разъяренного старого цепного пса, которого раздразнили и выманили из будки.

— Кто осмеливается, — скрипучим голосом осведомился он, — утверждать подобное?

18

Вечером пьяцца Навона сияла тысячами фонарей, в воздухе стояли зубовный скрежет и стоны флагеллантов, в напоминание о муках Христовых полосующих свои оголенные торсы плетьми-многохвостками.

На подгибавшихся от волнения ногах Кларисса взошла на трибуну, сооруженную в самом центре площади, и уселась рядом с кузиной. Дню этому, казалось, не будет конца, будто секунды обратились в минуты, а те — в часы. Возымела ли действие ее отчаянная попытка уговорить папу? Или всем ее усилиям суждено пойти прахом?

Проводить торжества по случаю воздания пасхальной хвалы Господу выпало испанцам. Такой чести они удостоились в благодарность за поддержку, оказанную ими Иннокентию при выборе его папой, в пику кардиналам-французам. Следуя их идее, архитектор Карло Райнальди, сын папского архитектора, переоборудовал площадь под средневековую крепость — по обеим сторонам площади возвышались две мощные сторожевые башни, из-под куполов которых смотрели друг на друга Иисус Христос и Дева Мария. «Вот здесь, — обреченно думала Кларисса, — вероятно, уже несколько минут спустя Франческо Борромини и суждено расстаться с жизнью».

Ряды кресел для приглашенных представителей знати, церковной и светской, расположились вокруг подиума с троном папы, напротив пока что незавершенного фонтана Бернини, каменного свидетельства превосходства кавальере над своим поверженным соперником. И хотя фигуры, украшающие фонтан, пока что не установили, обелиск уже возвышался над мраморным бассейном. Указующим перстом вздымаясь в небо, он казался Клариссе грозным предупреждением.

— Как великолепно будет выглядеть фонтан, когда в него устремится вода и будет окроплять богов воды, — фантазировала донна Олимпия.

В этот день она и сама выглядела великолепно — роскошное платье с золотым шитьем, замысловатыми украшениями из шелка, расшитое бриллиантами. Под стать наряду было и ее настроение.

— Наверняка будет очень красиво, — рассеянно согласилась Кларисса.

— Твоему Борромини такое никогда не создать. Между прочим, — повернулась Олимпия к кому-то из сидящих позади Клариссы, — не пришло ли время сегодня вечером послать вашего братца на Виколо-дель-Аньелло?

— Думаете, сегодня вечером?

Услышав у себя за спиной этот голос, Кларисса стремительно повернулась. Как раз за ней расположился кавальере Лоренцо Бернини. Бернини приветствовал ее смущенной улыбкой. Кларисса без единого слова кивнула в ответ. С чего это он надумал усесться именно здесь, у нее за спиной?

Повернувшись, Кларисса стала глядеть перед собой.

— Кавальере, не будьте столь наивны. Сегодняшний вечер — самое удобное время, — принялась убеждать донна Олимпия. — Сегодня его соседка одна-одинешенька, и кто знает, когда еще объявят приговор, и вообще, отыщутся ли эти планы? Вполне может статься, что этот безбожник дал указания на случай, если с ним что-то произойдет, просто уничтожить все его чертежи и расчеты.

Кларисса не уловила смысла их беседы. Пару минут спустя Луиджи Бернини, брат кавальере, приблизился по знаку Олимпии сначала к ней, затем склонился к Лоренцо, который быстро прошептал ему какие-то наставления, и тут же, пробравшись сквозь толпу флагеллантов, торопливо исчез в неизвестном направлении. На физиономии Луиджи было написано такое недовольство, будто сейчас его заставили снова повторить пост.

Что все это значит? Времени на раздумья не оставалось — заглушая вопли флагеллантов, торжественно зазвучали фанфары, потом они смолкли, и на площади наступила тишина. Доносился лишь тихий перезвон колокольчика. На площадь верхом на белом лошаке, как некогда Иисус в Вербное воскресенье, въехал папа Иннокентий. Спешившись у самого возвышения, он прошествовал к трибуне. Едва папа занял место на троне, как многоголосый хор затянул заздравную в честь Христова Воскресения. Хору аккомпанировали оркестры, разместившиеся в двух сторожевых башнях. Торжественно и мощно звучало пение, будто стараясь охватить весь мир. Кларисса, сгорая от нетерпения, ждала завершения хорала и в то же время страшилась этого момента.

Когда смолк последний аккорд оркестра, гвардеец, выступив вперед, трижды стукнул древком алебарды о камни мостовой.

— Его святейшество призывает к трону Франческо Борромини!

Кларисса вздрогнула, будто понтифик вызвал ее саму, — нервы княгини были на пределе. Утром на пасхальной мессе, которую Иннокентий проводил в деревянной трапезной своей битком набитой прихожанами и паломниками епископальной церкви, Клариссе удавалось сохранять выдержку.

Несмотря на немыслимую спешку, с самого начала определившую ход работ по перестройке базилики, и все связанные с ней трудности, церковь все же сумели достойно подготовить к юбилейным торжествам. Франческо Борромини безупречно справился с поставленными перед ним задачами. Шестипролетная базилика на колоннах — первый и самый значимый храм христианского мира, в свое время украшенный императором Константином золотом, серебром и мозаикой, — при сохранении вида основного здания стала светлой, современной церковью, через огромные окна которой подобно божественному свечению в храм вливалось солнце. Верующие, принимавшие участие в евхаристии, были едины во мнении: Франческо превратил Латеран в величественное здание, истинное произведение искусства. Но избавит ли оно его от казни?

Взгляды всех были прикованы сейчас к зодчему, пробиравшемуся через людскую массу, заполнившую пьяцца Навона, к папской трибуне. Франческо Борромини, как обычно, одетый в черное, с серьезным, непроницаемым лицом степенно приближался к понтифику. Проходя мимо зрителей, он едва заметным кивком приветствовал княгиню. Ни один мускул не дрогнул на его волевом лице, ни одной черточкой оно не выдало того, что происходило у Франческо в этот миг на душе, когда он опускался на колени перед Иннокентием. Чувствовал ли он грозившую ему опасность? Размышлял ли о том, что день триумфа может стать последним в его жизни? В четверг накануне Пасхи Борромини обратился к папе с просьбой о помиловании: как и каким образом это удалось Вирджилио Спаде, ведомо лишь последнему да Господу Богу. Над площадью повисла тишина, было слышно лишь воркование голубей на крыше палаццо Памфили.

— Ты свершил великое, сын мой, — начал Иннокентий, — в этот день ты удостоишься нашей похвалы за свое деяние. В знак признательности заслуг твоих во благо католической церкви и города Рима и в особенности за обновление нашей базилики с этого часа мы принимаем тебя в состав ордена братьев Иисуса.

Кларисса взмолилась к небесам, чтобы папа на этом и закончил свое обращение. Однако призыв ее, по-видимому, не дошел до Всевышнего.

Пока церемониймейстер ордена принимал от Иннокентия рыцарский меч для вручения его Франческо в знак принадлежности к рыцарям Иисуса, понтифик скрипучим голосом продолжил:

— Но нами же и установлено, что ты, дав волю гневу своему, совершил убийство человека, коим взял на душу тягчайший грех. Вина твоя безмерна, она заслуживает смертной казни.

Толпа собравшихся зароптала, грозно блеснула на солнце сталь врученного Франческо клинка. Иннокентий, сделав паузу, пристально посмотрел на свою невестку. Та отчаянными кивками выражала свое согласие. Кларисса в ужасе застыла с прижатой ко рту ладонью.

— Однако в ознаменование того, — папа, возвысив голос, снова повернулся к Борромини, — что деяниями своими ты предоставил нам возможность достойным образом отметить Священный год, мы отпускаем тебе грехи твои и даруем тебе жизнь.

Иннокентий поднял руку, благословляя Франческо Борромини.

— Ступай с миром!

— Слава Господу, Вседержителю нашему! — ответил Франческо, и тут же слова его подхватили сотни и сотни голосов собравшихся на площади.

Когда папа протянул Франческо руку с перстнем для целования, у княгини вырвался вздох облегчения. Тяжелый груз страшного нервного напряжения последних часов, дней и месяцев свалился с плеч, и Клариссу переполнила отчаянная, безграничная радость. Ей захотелось петь, танцевать, смеяться. И тут она заметила донну Олимпию — на лице кузины отпечатался гнев, заставивший Клариссу вновь похолодеть от ужаса.

Вдруг она увидела идущего от трибуны опоясанного мечом Франческо. Он шел прямо к ней. Кларисса, вскочив, радостно протянула ему обе руки.

— Поздравляю вас от всей души, синьор Борромини. Я столько молилась за вас, так надеялась на благополучный исход!

Борромини не торопился ответить на ее жест. Веки его подергивались, прежде чем заговорить, он обстоятельно откашлялся. Взгляд темных глаз был прикован к княгине, его слова звучали холодно и отчужденно. И очень страшно. Уже позже, вдумавшись в их смысл, Кларисса поняла, что предпочла бы вовсе не слышать их.

— Слишком благородно с вашей стороны, княгиня. Мне не хотелось бы злоупотреблять ни вашим благородством, ни вашей добротой. Однажды я уже просил вас не вмешиваться в мои дела. И потому буду вам весьма признателен, если впредь вы не забудете о моей просьбе.

Отвесив ей официальный поклон, он повернулся уходить, но на прощание добавил:

— Прошу вас именем святой Терезы.

Франческо ушел, а Кларисса так и осталась стоять, будто он наградил ее пощечиной. Повернувшись, она встретилась взглядом с Лоренцо Бернини — удивленно поднятые брови, искривленный улыбкой рот.

Следовало ли это считать наказанием ей за все?

19

В ту ночь сон к ней не шел — слишком многое пришлось Клариссе пережить за минувший день. Встав с постели, она направилась к себе в обсерваторию, пытаясь там обрести успокоение и душевное равновесие. Было слышно, как народ за стенами палаццо веселится и распевает песни. Шум толпы перемежался хлопками фейерверка, начавшегося в полночь.

Как смел Борромини так оскорбить ее?! После всего, что она для него сделала! Клариссу переполнял гнев, смешанный с чувством унижения. Сейчас Борромини вызывал в ней такую злость, что она с удовольствием схватила бы его за черное одеяние и трясла бы до тех пор, пока с него не слетел проклятый панцирь замкнутости и нелюдимости. И тут ей пришло в голову, что Франческо мог на самом деле и не знать о том, что было предпринято ею и монсеньером Вирджилио Спадой ради его спасения.

Эта мысль принесла успокоение, но ненадолго. Впрочем, как бы то ни было, ее друг остался в живых. Подойдя к подзорной трубе и посмотрев в окуляр, Кларисса взглянула на бархатисто-черный кружок Вселенной. Она видела Юпитер, видела и матово-желтый Сатурн. Под знаком этой планеты появился на свет Франческо Борромини. «Словно чашка с двумя ручками…»

В небо взлетали яркие цветные ракеты и тут же гасли, как будто люди в бессильной злобе с их помощью пытались добраться до звезд, вершащих их земные судьбы и плывущих по своим упорядоченным небесным путям. Эта мысль действовала странным образом умиротворяюще. Да, оказывается, есть еще силы во Вселенной, неподвластные людям, даже столь всемогущим, как донна Олимпия.

Неужели они и вправду существуют, эти силы? Княгиня вспомнила лицо кузины в момент ее поражения: ярость, гнев, злоба в глазах. Как поступит Олимпия, узнав о том, что это она, Кларисса, склонила папу даровать Борромини помилование? Как та будет действовать, если Иннокентий все же откроет ей, что именно Кларисса и стала главной виновницей ее фиаско?

Княгиня отошла от своего импровизированного телескопа. Что ожидает ее, если правда обо всем станет достоянием Олимпии? Разве на этот счет могут быть сомнения?

Нет, больше в этой тюрьме нельзя оставаться ни дня! Торопливо, но стараясь ступать как можно тише, чтобы никто, не дай Бог, не расслышал, Кларисса направилась к себе в гардеробную. Она уйдет из этого дома сегодня, сейчас, едва начнется рассвет.

20

Известие, так потрясшее Клариссу, пришло из Англии: Уильям, ее престарелый наставник, сообщил ей о смерти ее родителей. Нет, они не пали жертвой новой власти, чего так страшился отец, они погибли от тифа, эпидемия которого охватила их графство. Было ли случайностью или же благоволением Божьим, что они заснули вечным сном вместе? В постскриптуме Уильям сообщал, что его книга о поездках по Италии выдержала целых семь изданий и что теперь он — знаменитость в литературном мире.

Когда донна Олимпия выражала ей соболезнование, Клариссе показалось, что на отмеченном скорбью лице кузины все же пробежала едва заметная злорадная улыбка. Что же радовало Олимпию? То, что теперь Клариссе некуда бежать? Похоже на правду, потому что с этого дня контроль над ней заметно ослабел. Княгиня вновь пользовалась правом на свободное передвижение, даже за стены палаццо она могла выходить уже без сопровождения своей вечной дуэньи — кузины.

Но что толку от вновь обретенной свободы? На свой день рождения — Священный год давно завершился, со дня торжеств на пьяцца Навона и во вновь отстроенной базилике миновал без малого год — княгиня утром выехала из палаццо Памфили в церковь Санта-Мария-делла-Витториа якобы к заутрене. Клариссе показалось, что только там, у образа святой Терезы — и памятника ей самой, — в душе ее воцарится желанная упорядоченность.

Преклонив колено у бокового придела, она стала вглядываться в каменный лик. Кем была эта женщина? Кем была она сама? В очередной раз Кларисса подивилась тому, как изменились черты лица Терезы с тех пор, как она увидела ее впервые в мастерской Лоренцо Бернини. Незаметно и вместе с тем явственно на каменном лике запечатлелись изменения, подобные тем, которые с годами переживает в горе и радости, в муках и наслаждениях человек в соответствии с предначертанным ему Господом в незапамятные времена обликом.

Кларисса опустила веки. Перед ее внутренним взором потянулись картины безвозвратно ушедшего детства. Как же баловала ее жизнь, хотя бы уже тем, что даровала таких чудесных родителей, которых теперь не поднять из могилы. Кларисса была любимицей отца, чему не приходилось удивляться — он мечтал иметь сына и троих дочерей: одну красавицу, другую — работящую и хозяйственную, а третью — умницу; поскольку Кларисса была единственным в семье ребенком, отцу ничего не оставалось, как объединить в ее лице всех четверых. Так она стала и красавицей, и рачительной хозяйкой, и самой большой умницей. И вдобавок еще и продолжательницей рода. От матери Кларисса унаследовала любознательность, интерес решительно ко всему в жизни, страстность натуры, ощущение сопричастности с миром. Сласти, букетики, неожиданные подарки — все эти столь желанные для девочек ее возраста и статуса пустяки оставляли Клариссу равнодушной. Если ее подружки были в той или иной степени поглощены мечтаниями о будущем супруге, которому предстояло взять на себя все их заботы, Кларисса, напротив, чуть ли не с младенчества была уверена, что ей, и никому другому надлежит стать творцом собственной судьбы. Было ли это заблуждением? Ошибкой всей ее жизни?

Внезапно она почувствовала, как на плечи легла чья-то рука. Открыв глаза, Кларисса узнала Лоренцо Бернини.

— Что вас гнетет, княгиня? — осведомился он. — Я чувствую, вас что-то тяготит — что-то дурное.

— Как вы здесь очутились? — Кларисса поднялась. — Вы что же, следили за мной?

— В палаццо Памфили мне передали, что вы направились сюда. Я хотел увидеться с вами. Мне давно хотелось видеть вас, но все как-то недоставало мужества.

— Мужества, кавальере? — переспросила она.

— Понимаю вас, княгиня, — ответил Бернини. — Я, хоть и принадлежу к рыцарскому племени, на самом деле не из героев. Я слабый человек, пару моих достоинств с лихвой перевешивают недостатки, вот поэтому я нередко принимаю важные решения, о которых мне впоследствии приходится горько сожалеть. Но разве вольны мы в своих поступках? Разве жизнь порой не толкает нас на деяния, которые по прошествии времени кажутся нам отвратительными? Прошу тебя, Кларисса, — внезапно сменил он тон, заключив ее ладонь в свою, — дай мне возможность исправить свои ошибки. Позволь мне помочь!

Княгиня нерешительно посмотрела на него. Как хорошо иметь рядом друга, ощущать его заботу, его близость. Как же ей этого не хватало! Но вправе ли она довериться ему? Ведь он на глазах у нее открыто волочился за донной Олимпией, стремясь заручиться расположением той! А ее саму оболгал, оскорбил, унизил! Да, он сумел добиться того, что даже папа изменил к нему отношение. И с донной Олимпией теперь их водой не разольешь. Но что это значит? Что у них с Олимпией какие-то совместные делишки? Кларисса чувствовала нежное пожатие его ладони, видела перед собой теплую улыбку, ощущала, как он ласкает ее взором своих темных глаз. Если не верить ему, кому тогда верить на этом свете?

— Я боюсь, Лоренцо, — прошептала она. — Донну Олимпию шантажируют, ее шантажирует какой-то монах, она, чтобы откупиться от него, вынуждена была продать смарагд.

— Шантажируют? Боже праведный, да разве такое возможно? Она ведь самый могущественный человек в этом городе, могущественнее самого папы.

— Она отравила мужа с помощью этого монаха. Поэтому теперь она у него в руках.

Лоренцо тихонько присвистнул.

— Вот это да!.. В общем-то я не особенно удивлен, — кивнул он. — Вполне в ее духе, такая на что угодно способна. Откуда тебе это известно?

— Я случайно подслушала разговор Олимпии с этим монахом. Дверь была неплотно закрыта.

— Так ты сама слышала? — в ужасе переспросил он. — А донна Олимпия знает об этом? Она тебя не заметила?

— В том-то и дело, — продолжала Кларисса. — Я понятия не имею. Когда я позже вернулась туда, дверь уже была на запоре, я там потеряла письмо, а Олимпия его нашла. С тех пор она глаз с меня не спускает, повсюду ходит по пятам — временами я даже не знаю, что делать.

— И все это время ты была одна. — Лоренцо нежно привлек ее к себе и обнял. Все произошло настолько естественно, что Клариссе не пришло в голову воспротивиться его объятиям. — То, что тебе выпало пережить, ужасно, стоит только представить! Но поверь мне, теперь все позади, я помогу.

Говоря это, Лоренцо гладил ее по волосам. Кларисса не спрашивала себя, позволительно ли нечто подобное. Она просто была благодарна этому человеку. Из украшавших алтарь лож, протянувшихся по обеим стенам, на нее взирали основатели часовни, и Клариссе почудилось, что они одобрительно кивают.

— Ты думаешь, что в состоянии мне помочь? Куда мне сейчас деться?

— Теперь самое главное не наделать ошибок.

Лоренцо схватил ее за плечи и посмотрел княгине прямо в глаза.

— У тебя хватит мужества вытерпеть в палаццо Памфили еще две недели? Донна Олимпия ни сном ни духом не должна знать о наших с тобой приготовлениях, у нее длинные руки — и не только в Риме. Все предстоит тщательно распланировать.

— Не знаю, на сколько еще меня хватит. — Кларисса провела рукой по лбу. — Но обещаю, что постараюсь вытерпеть все — в последнее время стало немного легче. Когда Олимпия узнала, что пути назад, в Англию, для меня нет, она ослабила контроль за мной.

— Терпеть придется не очень долго, только до того дня, пока не будет завершен фонтан. Раньше я исчезнуть не смогу, это было бы слишком демонстративно. Но как только я с ним разделаюсь, сразу увезу тебя отсюда в Париж. Я пошлю экипаж сюда, к церкви, он тебя и заберет, и лучше после заутрени — так тебе легче будет уйти из палаццо Памфили. Кардинал Мазарини — поклонник моего творчества, он позаботится о тебе в Париже.

Не успел Бернини договорить фразу, как вдруг за спиной Клариссы раздался шепот. Оба отскочили друг от друга и повернулись. Перед ними стоял какой-то человек. Лоренцо был ошарашен его появлением ничуть не меньше Клариссы.

— Луиджи? Ты? Что… что тебе от меня понадобилось?

Улыбаясь до ушей, Луиджи смотрел на обоих — сначала оглядел Клариссу, потом своего брата.

— Я думал, нам неплохо бы еще разок обсудить вопрос о водопроводе. Чтобы во время пробного пуска ничего не стряслось.

21

Князь Камильо Памфили, бывший первый кардинал, а ныне супруг красавицы Олимпии Россано, во второй раз в жизни воспротивился воле матери ради того, чтобы сдержать слово главного застройщика Форума Памфили, данное им однажды Франческо Борромини. И хотя он официально не назначил бывшего архитектора базилики Латерана, как тот втайне надеялся, первым архитектором Форума, однако продолжал наделять его все большими полномочиями при проектировании и возведении этого значимого ансамбля.

Теперь Франческо предстояло перестроить фамильную церковь Санта-Агнезе, чему Борромини был рад безмерно. Фасад церковного здания с обеих сторон имел выполненные в виде балдахинов раздельно стоящие колокольни — подобное решение он намеревался в свое время использовать на соборе Святого Петра, однако в ту пору проект по причине некомпетентности его соперника осуществить не удалось. Здесь же, на пьяцца Навона, замысел наконец обретал зримый облик — неоспоримое и ясное свидетельство того, кто все-таки самый выдающийся зодчий в Риме.

Впрочем, как бы благоприятно ни складывались для него дела, Франческо в то утро пребывал отнюдь не в лучшем настроении. Несмотря на настоятельный запрет не прикасаться к его рабочим бумагам, соседка его, вытирая пыль с рабочего стола, превратила содержимое в самый настоящий бедлам. Справедливости ради следовало отметить, что ничего подобного за этой пожилой женщиной за два десятка лет не замечалось. Но отнюдь не эта бытовая неурядица была причиной его дурного настроя. Неделя оставалась до того дня, когда Лоренцо Бернини будет представлять свой фонтан, а уже нынешним утром папа лично собрался осмотреть устройство в действии. И сознавать это было Франческо безмерно тошно.

Распроклятый фонтан! Двенадцать тысяч пришлось ухлопать только на транспортировку и установку обелиска — неудивительно, что недоставало средств на куда более важные вещи. Народ ворчал по поводу очередного растранжиривания казны, выражая неодобрение в посланиях паскино. «Нам нужен не фонтан, а хлеб, хлеб, хлеб!» — вот что писали римляне на листочках. Франческо горько усмехнулся. Какие все же недоумки эти римляне! Хоть и строчат свои протестные писульки, но уже начинают вопить на каждом углу, что фонтан, мол, гениальное творение, шедевр, будто бы его соорудил не кто-нибудь, а собственной персоной Микеланджело. А фонтан между тем до сих пор не выплюнул ни капли воды.

Занимаясь установкой опалубки у церкви Санта-Агнезе, ему волей-неволей приходилось постоянно взирать и на расположенный тут же фонтан Бернини. Это стало тяжким испытанием — Франческо никак не мог одолеть сжигавшую его зависть. Как великолепно вписывалось сооружение в площадь! Как выгодно смотрелось на ней! Разумеется, лежащие фигуры богов воды не являются в Риме чем-то уникальным. В городе полным-полно фонтанов, украшенных подобным образом. Но как величаво смотрятся они здесь, у обелиска! Они воспринимались как живые, казалось, возьмут сейчас да поднимутся из бассейна, чтобы зашагать куда-нибудь по своим делам! Фигура, символизирующая Нил, в ужасе прикрыла рукой глаза, будто не желая видеть фасад церкви напротив, а фигура реки Рио-де-ла-Плата выставила вперед руку, словно пытаясь оборониться от падающего на нее здания церкви. Случайностью такое быть не могло, скорее всего это утонченное издевательство было частью замысла Бернини — дело в том, что еще задолго до начала строительных работ приняли решение, что фасадом церкви будет заниматься не кто-нибудь, а он, Франческо Борромини. Подумать только, какая расчетливая подлость и низость!

Вдруг люди зашумели. Вытянутая в длину площадь пришла в движение. На другом конце ее Франческо узрел кавалькаду в полсотни всадников — это непременно папа со свитой! И пока кавалькада, вздыбив облако пыли, огибала фонтан, Франческо увидел, как из палаццо Памфили вышли донна Олимпия и Лоренцо Бернини и с ними еще кто-то. Когда Франческо пригляделся, у него тоскливо и обреченно сжалось сердце. Женщина, которой так естественно и привычно подал руку Лоренцо, будто речь шла о его супруге, судьбой и Богом определенной ему, так вот, женщина эта была княгиня!

Франческо ощутил неудержимое желание защитить, уберечь ее от этого человека. Ему захотелось броситься к ней, как люди бросаются, чтобы выхватить из-под копыт коня беспомощного ребенка, схватить за руку, утащить прочь от того, кто изуродовал ее жизнь, плугом по ней прошелся, разрушив все, что мог, в ее судьбе. Но когда на секунду-другую взгляды Франческо и княгини встретились, женщина потупила взор и прошла мимо Франческо, будто они не знакомы.

Жест ее вызвал почти физическую боль, ощущение саднящей раны, которую вдобавок припорошили солью. Сколько раз за эти недели он проклинал себя, сколько раз бичевал свое высокомерие и гордыню! Разве стоит теперь удивляться тому, что княгиня, столько для него сделавшая, не желает его больше видеть? «Прошу вас именем святой Терезы». Эта злобная и оскорбительная фраза перечеркнула все. Почему он тогда не сдержался, не промолчал? Вместо того чтобы радоваться, что эта женщина проявила к нему сострадание, даже называла своим другом, он пожелал, чтобы княгиня стала его личным достоянием. Какое право имел он на это? Что его так возмущало? То, что она позировала Бернини? Разве ее вина в том, что он, Франческо Борромини, не способен столь виртуозно обращаться с молотком и долотом, как его соперник? Ах, как же он корил себя, как ненавидел за все эти мелочные, злобные фразы, которыми силился заглушить, отравить, изничтожить свою любовь к ней! Он готов был снести любое унижение, любое оскорбление, пусть даже самое тяжелое, только бы не потерять ее. Ибо в том, что он ее любит, любит больше жизни, больше самого себя, Франческо не сомневался.

— Какая несправедливость! — воскликнул первый помощник Борромини и его племянник Бернардо Кастелли, выходя из мрака церкви, чтобы взглянуть на папскую процессию. — Спорить могу, что не пройдет и пяти минут, как кавальере разбогатеет еще на парочку-другую тысяч скудо.

— Вздор! — отрезал Франческо, замерев в почтительном поклоне перед Иннокентием, который как раз выбирался из носилок. — Бернини за эту работу получит три тысячи скудо, ровно столько, сколько получил я за проект фонтана. И ни одним скудо больше!

Вдруг на площади стало тихо, как в церкви. Все взоры были направлены на папу, который, заложив руки за спину, медленно, с непроницаемым лицом обходил фонтан. Конечно, эта груда мраморных фигур представала его взору уже не впервые — палаццо его семьи располагался как раз напротив, но лишь сегодня, нынешним утром ему предстояло дать окончательную оценку сооружению. Какова же она будет?

Наконец Иннокентий остановился и, повернувшись к Бернини, изрек своим скрипучим голосом достаточно громко, чтобы и Франческо смог разобрать:

— Очень красиво, очень красиво, кавальере. Однако мы явились сюда, чтобы обозреть действующий фонтан, но никак не безводный.

В папской свите стали озабоченно переглядываться. Да, а вода-то где? Где потоки, омывающие божества и морских животных? Бернини, только что со спесивым видом вышагивающий по площади, вдруг переменился в лице. Скривился так, будто съел лимон. Пробормотав что-то вроде «чуточку терпения», он беспомощно озирался по сторонам — явное признание собственного поражения.

Франческо отчаянно захотелось захлопать в ладоши. Воистину уж точнее не скажешь — безводный фонтан! Какой позор! Судя по всему, Бернини так и не удосужился отыскать решение по водопроводу. А между прочим, ничего сложного оно не представляло! Франческо только сегодня утром еще раз взглянул на схему, приводя в порядок раскиданные соседкой как попало бумаги.

Иннокентий с разочарованным видом отвернулся от фонтана, явно собираясь присоединиться к своей свите, а брат Лоренцо, Луиджи Бернини, что-то взволнованно обсуждал с донной Олимпией. Будто она чем-то могла помочь! Папская невестка, судя по всему, не хуже других понимала безвыходность положения, к тому же сегодня она выглядела бледнее обычного.

— Ничего, пусть это станет ему наукой, — сказал Бернардо.

— Хочется надеяться, — согласился с племянником Франческо. — А сейчас давай-ка пойдем, наша работа не должна страдать из-за какого-то шарлатана!

Круто повернувшись, Борромини направился в церковь, но когда он уже открывал дверь, до него вдруг донеслись шипение и плеск, будто на пьяцца Навона обрушились воды Всемирного потопа.

Франческо нехотя повернулся. Мощные струи воды извергались в мраморную чашу бассейна, переливаясь на солнце всеми цветами радуги. Каменные рыбы и дельфины словно ожили, весело поблескивая у подножия обелиска, сопровождаемые взорами богов воды. Бернини со счастливым лицом, отчаянно жестикулируя, призывал всех убедиться, что его детище жизнеспособно. Любому присутствующему на площади стало ясно, что уловка с отсутствием воды была частью комедии, специально разыгранной для усиления эффекта.

Невольно застонав, Франческо закрыл глаза. Кто же все-таки снабдил Бернини решением? Своим умом ему ни за что не дойти — его технических знаний не хватило бы даже для создания простенького колодца с журавлем. Когда Франческо снова открыл глаза, он увидел у края фонтана Луиджи, тот явно запускал механическое устройство подачи воды. И в этот момент Борромини осенило: ну конечно же, его соседка! Так вот почему она покраснела как рак, когда он стал ее отчитывать за непорядок на столе, и принялась лепетать какую-то несуразицу! Может, как раз в невесть как возникшем беспорядке на его рабочем столе и следовало искать ключ к отгадке нынешнего успеха Бернини?

«Хоть бы папа удалился и не увидел бы всего этого», — мелькнуло в голове у Франческо. Но нет! Иннокентий повернулся на шум воды, и его изборожденная оспинами физиономия воссияла.

— Кавальере, доставленная тобою радость подарила нам десяток лет жизни, — признался его святейшество, обращаясь к Бернини, когда беспорядочное бульканье превратилось в равномерный, умиротворяющий шум. — За это мы снимаем с тебя штраф в тридцать тысяч скудо, наложенный на тебя за аварию с колокольнями собора Святого Петра, и, кроме того, поручаем тебе изготовить памятник нам. — Безумно довольный, Иннокентий повернулся к невестке: — Донна Олимпия, возьмите тысячу серебряных монет из нашей личной шкатулки и раздайте всем здесь собравшимся — пусть они разделят с нами нашу радость.

Ответом было ликование толпы. Пока папа усаживался на свои носилки, Бернини раскланивался перед толпой, как тщеславный оперный певец после заливистой арии.

Франческо трясло от переживаемых чувств. Они возносят этого самовлюбленного дилетанта, обожествляют жалкого хвастуна и паяца, а он упивается восторгом от осознания успеха, которому настоящий художник нередко приносит в жертву целую жизнь. Вот она, справедливость мирская!.. Видя, как люди все громче аплодируют и кричат, будто ополоумев от радости, Борромини едва не корчился от точившей сердце черной зависти, и отчаяние его сменялось яростью.

Взгляд Франческо случайно упал на княгиню. И она, как все здесь, тоже хлопала в ладоши, и ее глаза светились счастьем. Желая завоевать сердце этой женщины, он мечтал подарить ей этот фонтан, но ему не дали его построить. Перестав хлопать в ладоши, княгиня протянула обе руки Бернини. Их рукопожатие было настолько интимным, улыбка, его сопровождавшая, настолько искренней, что Франческо показалось, как его задубелые руки каменотеса ощущают его, а это лишь усилило и без того невыносимую боль от осознания того, что не он, а его соперник удостоился такого счастья.

— Какого дьявола ты торчишь здесь да глазеешь? — накинулся он на своего помощника. — Отправляйся работать!

Рявкнув на молодого человека, Франческо отвернулся, не в силах больше выносить происходящее на пьяцца Навона. Уж лучше выколоть себе глаза! Да, победа Бернини была столь же абсолютной, как его фиаско. Феникс возродился из пепла, и ему, Франческо Борромини, выпало быть свидетелем воскрешения.

22

Часы на башне церкви Санта-Агнезе пробили двенадцать ударов. Наступила полночь, время, когда безвозвратно уходит день, чтобы со следующим утром вновь возродиться в очередной своей новой ипостаси.

Свечи в папской опочивальне были погашены, стоявшая на ночном столике митра отражала призрачно-белый свет луны, но из-за тяжелого бархатного полога доносились едва слышные недвусмысленные шорохи. Призвав на помощь все свои умения по части интимных ласк, донна Олимпия пыталась пробудить к жизни вялую плоть понтифика. Однако надеждам на то, что она поведет себя подобно фонтану Бернини, сбыться, судя по всему, было не суждено.

Повернувшись на спину, Олимпия уставилась на золотистый балдахин. Грудь лежавшего рядом Иннокентия ритмично вздымалась и опускалась.

— Надо избавляться от этой шлюхи! — не терпящим возражений тоном объявила она.

— О ком ты?

— О Клариссе Маккинни. Ты ведь сам ее так назвал.

— Твоя кузина — шлюха? Мне что-то не совсем ясен смысл твоих слов.

— Готова просветить тебя на сей счет.

Усевшись на постели, Олимпия повернулась к деверю.

— Это с нее Бернини ваял святую Терезу. Неужели тебе не бросилось в глаза сходство?

— Сейчас, когда ты об это рассказала, — да, Боже мой, конечно! — Иннокентий, разволновавшись, тоже уселся повыше на подушке. — Иногда, когда я преклоняю колено в церкви Санта-Мария-делла-Витториа у алтаря, невольно спрашиваю себя, кого же мне напоминает мраморный лик. Теперь я прозрел!

— От нее надо отделаться, выгнать, пока сама не сбежала! Луиджи Бернини мне сегодня рассказал о том, что она готовит побег, а помогает ей в этом кавальере.

— Она намерена бежать? С Бернини? — изумленно вопросил Иннокентий. — А почему она надумала бежать?

— А что, разве так сложно понять почему? — вопросом на вопрос ответила Олимпия. — Чтобы уйти от заслуженной ответственности! Ей ведь каждую минуту приходится опасаться, что ее разоблачат как шлюшку кавальере. Ведь этот разгул похоти своими глазами видела не одна тысяча людей.

— Да смилостивится Господь над ее грешной душой! — крестясь, воскликнул Иннокентий.

— Душой — возможно, но не над телом!

Слова Олимпии эхом повисли в полумраке опочивальни. Оба молчали. Почему Иннокентий никак не отреагировал на ее слова? Почему хотя бы кивком не подтвердил свое согласие? По его тяжелому дыханию Олимпия заключила, что Иннокентий что-то обдумывает. Наконец он повернул к ней свой уродливый лик и опасливо, будто страшась ответа, спросил:

— Стало быть, она солгала мне, говоря о тебе?

Олимпия невольно вздрогнула.

— Она говорила с тобой обо мне? А что именно?

— Ты, дескать, распускаешь по Риму слухи о том, что ты, мол, его единственная владычица. И посему можешь себе позволить все, что тебе заблагорассудится. Что ты поставила себя над всеми в этом городе и даже над папой.

— Грязная, мерзкая, лживая тварь! — прошипела разъяренная Олимпия. — Вот какова ее благодарность! Как я могла приветить ее под своим кровом? — Впрочем, уже в следующее мгновение самообладание вернулось к ней. — Надеюсь, ваше святейшество, вы понимаете, что подобного я никогда не высказывала.

— На самом деле не высказывала?

Чувствуя в темноте его испытующий взор, Олимпия невольно сжала кулаки. Как же досадно и отвратительно постоянно направлять это ничтожество, которое без нее и шагу ступить не решалось! Но сколько бы Олимпия ни презирала его, он — папа, а она всего лишь женщина и без его могущества станет никем, несмотря на все свои тщеславные планы. Вот потому-то она и прикована к этому старику, как некогда Петр к двум римским наемникам. Она не могла обойтись без того, кто, в свою очередь, не мог обойтись без нее.

— Да как бы я осмелилась на подобное, ваше святейшество? Сказать такое о вас — наместнике Бога на земле?

— Поклянись! — скрипучим голосом велел папа, возложив свою тяжелую руку ей на голову. — Поклянись, чтобы я мог верить твоим словам!

— Да, вы — верховный правитель Рима, — повторила Олимпия, уступая давлению руки и склоняясь над его коленями, чтобы дать клятву, которую он требовал от нее. — Вы — папа Иннокентий X, верховный правитель Рима.

Задрав ночную рубашку папы, она припала губами к его животу.

— Hoc ets corpus! — простонал Иннокентий, выпячивая живот.

Как же омерзительная была для нее эта процедура! Почувствовав, как Иннокентий силится прижать ее голову ниже, Олимпия закрыла глаза.

— Аминь! — произнесла она, готовая принять в себя плоть своего повелителя.

* * *

На следующее утро, выйдя из церкви Санта-Мария-делла-Витториа, Кларисса заметила поджидавший ее экипаж. У нее заколотилось сердце. Именно так она и представляла себе счастье: карета с занавешенными окнами, бешеная скачка по незнакомым улицам.

И вот этот экипаж перед ней! Но где же Лоренцо? Оглядевшись, она никого не заметила, и тут отворилась дверца кареты и высунувшаяся рука махнула ей.

Слава Богу!

Подобрав подол платья, Кларисса бросилась вниз по ступенькам паперти.

Книга четвертая

У врат рая

1655–1667

1

На улицах и площадях Рима неистовствовала толпа. Жители забаррикадировали двери и ворота, князья, кардиналы и епископы выставляли посты у своих палаццо, покидая стены жилищ, люди вооружались чем могли. Повсюду в городе грабили дома, штурмом брали церкви, оскверняли памятники. Над полыхавшими амбарами с зерном и складами с провизией раздавались вопли: «Папа умер! Папа умер!»

Отстранившись от хаоса, Франческо Борромини прощался с Иннокентием X, отдавая почившему вечным сном понтифику дань уважения и признательности. Теперь он остался совершенно один в Риме. Сначала из его жизни исчезла та единственная, хоть что-то значившая для него, и вот теперь в возрасте пятидесяти шести лет от роду он лишился того, кого мог по праву считать своим отцом.

Но в каком же убогом и недостойном усопшего месте происходило это прощание! Останки папы покоились в сарае, где рабочие хранили инструменты, позади ризницы собора Святого Петра. При них сидел один из рабочих, в задачу которого входило отгонять лопатой полчища крыс, атаковавших тело покойного. После того как в соборе отслужили девять заупокойных месс, на десятый после кончины папы Иннокентия день его бренные останки надлежало предать земле, однако состоятельная семья Памфили наотрез отказалась оплатить простой деревянный гроб, в каких, согласно давнему обычаю, хоронили глав святой церкви, хотя испокон веку повелось, что эту статью расходов брали на себя ближайшие родственники понтифика. Ни донна Олимпия, ссылавшаяся на то, что она, дескать, «бедная вдова», ни ее сын Камильо не изъявили желания дать хотя бы грош на погребение папы. В результате так и не преданное земле тело усопшего продолжало разлагаться в сарае.

В мерцающем свете сальной свечи Франческо проговаривал слова молитв. Он сознавал, что смерть папы — не только конец целой эпохи; смерть этого истового католика и наместника Бога на земле означала коренной поворот и в его, Франческо, жизни. Всеми крупными заказами последних лет Борромини был обязан его святейшеству. И провал с возведением фонтана оставался, собственно, недоразумением, но отнюдь не катастрофой и даже не неприятностью. Папа до последнего вздоха благоволил к нему, и лучшее тому доказательство — поручение возвести Форум Памфили.

Франческо отпихнул ногой крысу. Что же теперь будет? Иннокентий был по натуре своей близок Борромини, являясь человеком не слова, а дела. Тщеславие, имевшееся в избытке и у одного, и у другого, помогало им вопреки всем трудностям доводить начатое до конца и, не останавливаясь на достигнутом, тотчас же браться за новое дело. В образе обновленной пьяцца Навона и Санта-Агнезе рождался противовес собору Святого Петра и Ватикану, превосходивший первоначальный образец: то был образ некоего идеального места — при виде этих сооружений у людей должны были разбегаться глаза. А какую превосходную идею он предложил папе! Иннокентий был поражен, он клятвенно обещал, что мир затаит дыхание, увидев такое. Франческо решил посвятить свой замысел увековечению и прославлению этого человека, и обновленная пьяцца Навона стала памятником на вечные времена — памятником папе, но не княгине.

И все же несколько минут спустя по пути домой в свое скромное жилище Франческо завернул в Санта-Мария-делла-Витториа — как всегда, если ему случалось проходить мимо этой церкви. Не зайти туда он просто не мог: будто ведомый чьим-то повелением, Борромини непременно должен был побывать там. Может, все оттого, что и великолепный замысел ансамбля площади возник в присутствии княгини? Франческо не сумел бы сказать с определенностью, так ли это, твердо зная одно — только здесь выпадала возможность вновь и вновь беседовать с ней.

Приглушаемый толстыми каменными стенами гул толпы, доносившийся снаружи, здесь, в полумраке храма, казался нереальным, почти потусторонним. Франческо зажег сорок шесть свечей — по одной за каждый месяц ее отсутствия и преклонил колено у бокового придела перед постепенно вырисовывавшимся в свете разгоравшихся свечей мраморным ликом. Значит, княгиня вернулась в Англию и там повторно вышла замуж. Так, во всяком случае, поведала Франческо донна Олимпия.

С отъезда леди Маккинни миновало почти четыре года. Уехала она внезапно, не попрощавшись с ним, и из Англии от нее не поступало никаких известий. А Франческо с тех пор с головой ушел в искусство. Не оттого ли, что не во что было больше верить? Работы над сооружением Сапьенцы да и в палаццо Памфили продвигались полным ходом, к завершению близилась и перестройка Пропаганда Фиде. Лишь без остатка отдавая себя делу, Франческо в состоянии был заполнить пустоту, вызванную отъездом княгини. И, понимая, что она своим исчезновением, по сути, предала его, бросив на произвол судьбы, Франческо ощутил одиночество, страшное, безысходное одиночество; даже июльское солнце не в силах было растопить сковавший его душу лед. Улицы были полны чужих, незнакомых лиц. Утратив всякую надежду когда-либо вновь увидеть ее, слышать ее голос, Франческо представлял свое будущее безжизненной пустыней без конца и края: он был обречен день за днем рисовать в своем воображении картины ее счастья, любви, возможно, любви взаимной.

Помимо воли губы его нашептывали слова, будто в попытке втолковать детали своих замыслов бессловесному мраморному образу. Истерзанный одиночеством, Франческо складывал из слов фразы любви, непрерывным потоком изливавшиеся из него, иногда перемежая их проклятиями в адрес своего извечного соперника, создавшего этот образ, да приступами надсадного кашля.

2

Едва голубь Памфили впорхнул в потусторонний мир, неизведанный и лучший, как над холмами Рима засняла новая звезда — из фамильного герба Киджи. С поразительным единодушием Священной Коллегии кардинал Фабио Киджи был избран очередным наследником святого Петра. Но 18 апреля 1655 года, вдень торжественной коронации папы, на Рим и его окрестности обрушился небывалый град, от которого сильно пострадали виноградники. Насмерть перепуганные римляне мучились вопросом, уж не дурное ли это предзнаменование. Одним словом, новый понтификат начинался не лучшим образом.

Не успели на Рим опуститься сумерки, завершавшие этот богатый событиями день, как Лоренцо Бернини в парадном облачении ордена иезуитов снова привычно вышагивал по бесконечным коридорам Ватикана в сопровождении офицера швейцарской гвардии мимо ожидавших аудиенции прелатов и иностранных посланников, направляясь в зал для аудиенций. В этом смысле Александр VII мало чем отличался от Урбана VIII — тот в свое время тоже пожелал встретиться с первым художником Рима в день своей коронации. Но чего потребует от Лоренцо новый папа?

Бернини знал Фабио Киджи довольно давно, знакомство их восходило к последним годам понтификата Иннокентия. Случайно встретившись в папском дворце, оба сразу же почувствовали взаимную симпатию. Монсеньор Киджи только что вернулся из Кёльна, куда был направлен папским нунцием, и поведал Лоренцо о славе выдающегося скульптора, коей Бернини удостоился во всех без исключения землях Германии. Новость эта пришлась Лоренцо очень по душе. С тех пор кардинал Киджи регулярно снабжал его заказами, и со временем Лоренцо убедился, что кардинал был не просто влюблен в архитектуру, но и неплохо в ней разбирался, даже весьма неплохо для дилетанта. Кроме того, у Киджи была, что называется, твердая рука — кардинал обладал способностью чуть ли не единым росчерком изобразить любую, даже сложнейшую геометрическую фигуру. И объяснить Киджи тот или иной замысел не составляло для Лоренцо труда — кардинал схватывал буквально на лету.

— Ваше святейшество!

Едва офицер папской гвардии успел распахнуть двери, как Бернини почтительно преклонил колени, готовясь припасть устами к туфле новоиспеченного понтифика, — его щедрый покровитель и заказчик отныне перешел в иной и могущественный статус наместника Божьего на земле. Уже собравшись подняться, Лоренцо невольно вздрогнул: в двух шагах от трона понтифика красовался роскошный гроб из полированного благородного дерева с откинутой крышкой, обитый изнутри белоснежным атласом.

— Вижу, тебя приводит в смущение это зрелище, кавальере? — спросил Александр, едва заметно улыбнувшись. — Тебя, кто столь остроумно лишил фигуру Смерти на надгробье Урбана ее главного козыря — ужаса?

— Должен признаться, ваше святейшество, никак не ожидал увидеть напоминание о смерти здесь, тем более в такой день.

— Именно здесь и именно в такой день оно как нельзя более уместно, — ответил Александр. — Первое, о чем я распорядился, — доставить сюда этот гроб. Пусть себе стоит как напоминание о скоротечности жизни нашей. А между тем нам столько еще предстоит сделать ради исполнения завещанного нам Господом. Поэтому, — продолжил он, тут же сменив возвышенный тон на деловой, — мы не намерены тратить драгоценное время на разные разности, а перейдем непосредственно к сути дела. В мою бытность кардиналом ты получал от меня заказы, которые затем служили во славу моей фамилии. Теперь мы намерены дать тебе поручение, которое послужит во славу всей христианской церкви, — задача, величайшая по значимости и огромной трудности, самая трудная из всех, которые знавал Рим. Полагаю, ты догадываешься, о чем идет речь.

— Вероятно, ваше святейшество имеет в виду, — осторожно высказал догадку Лоренцо, — завершение базилики Латерана? Епископальной церкви вашего святейшества?

— Мы имеем в виду перестройку площади перед собором Святого Петра, — наставительно произнес папа. — Перед собором должна раскинуться удивительная по красоте и величию площадь, невиданная в мире, которой суждено будет стать достойным преддверием величайшего христианского храма мира, монументом величия папы и главной достопримечательностью Рима.

Лоренцо чувствовал, как его охватывает радостное волнение и вместе с тем замешательство. С тех пор как были снесены колокольни, базилика уподобилась туловищу, торчавшему из груды развалин — остатков прежнего собора Святого Петра. Фасад, созданный Мадерной и рассчитанный как раз на то, что высокие башни ограничат его, ныне этих башен лишился и, судя по всему, надолго — после угрозы обрушения никто более не отваживался ни на какие надстройки из опасений перегрузить непрочный фундамент. Нынешнее поручение папы Александра открывало возможность не только, обойдясь без башен, вернуть былую степенность фасаду Мадерны, величием заглушавшему даже огромный импозантный купол, но и извлечь пользу из их отсутствия, придав площади совершенно иной вид. Насколько же дерзким был этот замысел! И какую титаническую работу предполагал!

— Я восхищен замыслом вашего святейшества, — помедлив, чтобы скрыть замешательство первых секунд, ответил Лоренцо. — Широкие улицы и просторные площади не только удобны для горожан, но и привлекают гостей из разных стран.

— Нам известно твое умение сразу же вникать в суть, кавальере.

— Для расширения площади в соответствии с замыслом вашего святейшества потребуется спрямить прилежащие улицы и снести очень много мелких, старых построек — величественным зданиям необходимо много места для обозрения…

— Совершенно верно, — во второй раз перебил его Александр, — именно поэтому тебе будет предоставлена неограниченная свобода действий. Сноси все, что сочтешь необходимым, чтобы в полной мере развернуть дарованный тебе Богом талант.

Поглаживая бородку, папа поглядывал на Бернини глубоко посаженными темными глазами, горевшими от волнения. Его орлиный нос, казалось, еще больше заострился.

— Может, у тебя уже родилась идея на сей счет, кавальере?

Лоренцо не торопился с ответом. Что себе думает этот папа? Послушать его, так у тебя в голове должен быть некий механизм для производства идей и замыслов? Тем более что предложенный Александром план отличался небывалым размахом. Необходимо время, чтобы все как следует обдумать и рассчитать. Уповая на то, что Александр не заметил его смущения, Лоренцо решил испросить у его святейшества неделю-две на обдумывание.

— С милостивого разрешения вашего святейшества… — начал он и тут же умолк на полуслове.

Вот оно, озарение!

Раскрыв от удивления рот, он уставился на Александра. Понтифик возвышался над ним на троне подобно монументу — величественно спадающие складки мантии, гордо возлегавшие на подлокотниках холеные руки, будто стремившиеся объять весь просторный зал для аудиенций… И тут Лоренцо понял: этот человек и есть олицетворение истинной католической веры и святой римской церкви, они воплощались в нем!

Не раздумывая более над смыслом того, что сейчас скажет, Лоренцо заговорил:

— Я вижу в вас, ваше святейшество, воплощение святой церкви. Тиара на голове вашей — это купол, ширина ваших плеч — фасад, руки — аркады, расходящиеся от центра ноги можно сравнить с устремляющимися к площади улицами. Да-да, ваше святейшество, — добавил он, внезапно осознав всю логичность и завершенность своей концепции, — так, и только так я представляю себе новую площадь.

Брови Александра удивленно взлетели кверху.

— По-твоему, церковь наша — фигура человека?

— Да, ваше святейшество, — ответил Лоренцо, гордо вскинув голову. Теперь он уже ни на минуту не сомневался, что избранный им замысел верен до конца. — Символ Богочеловека и одновременно величественный символ Его наместника на земле.

— Вижу, мы сделали верный выбор, назначив тебя для выполнения этой задачи, — благосклонно кивнул Александр, протягивая Бернини руку, будто собираясь благословить зодчего. — Милостью нашей ты назначаешься архитектором Апостольской палаты с жалованьем в двести шестьдесят скуди. А теперь ступай и принимайся за работу. Я с нетерпением буду ждать, когда ты явишься ко мне с планами — не только в голове, но и на чертежах.

Шагнув вперед, Лоренцо склонился, чтобы почтительно припасть к руке понтифика, и стоило его устам прикоснуться к перстню папы, как он ощутил снизошедшее на него волной благостное удовлетворение. Придворный архитектор папы — такого титула за все эти годы Лоренцо Бернини не удостаивался. Иннокентий не даровал бы ему этого титула, затянись его понтификат и на сотню лет. Теперь один-единственный вопрос не давал покоя Лоренцо.

— Ты желаешь что-то спросить?

Замешательство Бернини, похоже, не укрылось от Александра.

— Да, ваше святейшество, — ответил Лоренцо. — И вот о чем: донна Олимпия — она и на период вашего понтификата будет надзирать за ходом всех строительных работ в Ватикане?

3

— Я требую встречи с папой!

— Сожалею, ваше высочество, но их святейшество предаются размышлениям.

— Как, опять? — переспросила донна Олимпия, кипя от бешенства. — Он предавался размышлениям вчера, позавчера — всю эту неделю он только и знал, что размышлял! Если его святейшество и далее продолжит в том же духе, то, не ровен час, небеса призовут его к себе гораздо скорее, чем он рассчитывает.

Да, папа Александр оказался не только знатоком и тонким ценителем архитектуры и искусства, он ко всему иному и прочему был человеком глубоко и по-настоящему верующим, отличался чистотой и строгостью нравов. Поэтому римляне вздохнули с облегчением, узнав о его избрании папой. Издавна кардинал Киджи, человек с гордой осанкой, аккуратно подстриженной черной бородой и живыми, проницательными темными глазами, своей порядочностью завоевал расположение римлян и, оказавшись у кормила верховной власти, не собирался разочаровывать сограждан. Теперь, когда над Римом воцарился его фамильный герб — звезда над холмом, — он сделает все для укрепления пошатнувшегося авторитета власти. Без оглядки на даруемые сословной принадлежностью привилегии он принялся быстро избавляться от ставленников своего предшественника, и длинный список их, ко всеобщему удовлетворению, возглавила донна Олимпия.

Три дня спустя после погребения папы Иннокентия — расходы на похороны в конце концов взял на себя настоятель собора Святого Петра — невестка почившего в бозе папы, а также все его ближайшие родственники получили извещения с печатью Рота Романа — высшего суда Ватикана. Скупым канцелярским языком их ставили в известность о том, что начато расследование их деятельности в период понтификата Иннокентия. Далее перечислялись восемь пунктов, по которым им предъявлялось обвинение в совершении тяжких преступлений: от клятвопреступлений до мздоимства и незаконного использования государственной казны. С тех пор донна Олимпия и повадилась по утрам в Ватикан испрашивать аудиенции у папы. Тщетно — камергер Александра, лакей, которого ей еще совсем недавно ничего не стоило стереть в порошок, нынче взирал на нее с высокомерием дворцового повара, у которого нищенка пытается выклянчить остатки вчерашнего супа. И донна Олимпия была вынуждена собрать в кулак все свое мужество и самообладание, чтобы не наградить его пощечиной.

— Извольте передать его святейшеству, что завтра утром я приду снова!

— Думаю, в этом нет смысла, донна. Его святейшество просил передать вам, что вы в свое время имели возможность постоянно лицезреть папу, так что в будущем, вероятно, вам лучше воздержаться от этого удовольствия.

— Я все равно приду и буду пытаться добиться аудиенции у его святейшества.

— Не рекомендовал бы. — Теперь перед ней стоял уже не просто высокомерный камергер, а наделенный немалыми полномочиями чиновник. — Его святейшество велит вам переехать для проживания на вашу родину в Витербо и там дожидаться исхода начатого против вас процесса.

Смысл сказанного не сразу дошел до донны Олимпии. В явном замешательстве она повернулась и поспешила вниз по ступенькам папского дворца к поджидавшему ее экипажу, рассчитывая по пути домой собраться с мыслями и трезво оценить происходящее, однако пьяцца Навона располагалась неподалеку, и даже по прибытии в палаццо Памфили она так и не смогла осознать чудовищность случившегося: Фабпо Киджи изгоняет ее из города, ее, донну Олимпию, властительницу Рима!

— Куда это ты собралась? — недоумевал Камильо, когда донна Олимпия с помощью дюжины слуг спешно упаковывала самое необходимое для отъезда. — Неужели тебя чума напугала? Так она свирепствует в Сицилии, и нет ни малейших опасений, что переберется через море, поэтому…

— Какое мне дело до чумы! — огрызнулась на него мать. — Александр отправляет меня в ссылку!

— В ссылку? Александр? Тебя? Мне всегда казалось, что Фабпо Киджи — наш друг. Ты ведь сама содействовала его и избранию! Как же так? — Он тут же схватил кусочек своего излюбленного торта, как обычно, услужливо поднесенного лакеем. — Если бы ты не дала взятку кардиналу Сакетти, чтобы он снял свою кандидатуру, сегодня на папском троне сидел бы этот старый безвредный хрыч, но уж никак не Александр.

— Да-да, верно, тут я просчиталась, и не на шутку, — со вздохом произнесла Олимпия.

— Какая чудовищная неблагодарность! И он еще называет себя святейшеством! Отвратительно! Аппетит, и тот пропадает! — Сказав это, Камильо потянулся за новой порцией торта. — Ты считаешь, что тебе все же лучше уехать из Рима?

— Можешь хоть на секунду перестать есть? — вместо ответа прошипела Олимпия. — Сколько тебе раз говорить? Посмотри на себя — разнесло, как борова!

Голос Олимпии срывался на крик. Слуги испуганно переглядывались, будто ожидая порки. Но уже в следующее мгновение злоба сменилась сочувствием. Боже, ну разве ее Камильо виноват в том, что Александр ополчился на нее? Ласково потрепав сына по щеке, она поцеловала его в лоб.

— Ах, прости, у меня голова кругом идет от всех этих забот. В том числе и о тебе.

— Ты хочешь сказать, что… и мне необходимо… уехать из города? — заикаясь, пролепетал Камильо.

— Боже избави! Твое место здесь. Ты должен следить за тем, чтобы нас не ограбили, пока я буду в Витербо. Находясь там, я постараюсь, чтобы все было решено по справедливости.

Вот в ней, — она кивнула на толстенную кожаную папку, — все необходимые бумаги, кроме того, я отдельно перечислила, что тебе предстоит предпринять, а еще там имеется доверенность на распоряжение финансами семьи. Кто знает, пройдет неделя-другая, и вся эта суматоха уляжется, может, и процесс не начнется. А пока что нам лучше быть подальше от любопытных взоров и вести себя так, словно мы решили покориться воле папы.

И тут донна Олимпия поняла, что Камильо просто не потянуть эту гору забот и хлопот. Боже, да ему едва успело перевалить за тридцать — он же совсем ребенок! Взяв сына за руки, она участливо спросила:

— Ну как? Справишься?

Камильо ответил с ухмылкой:

— Если у меня будут твои полномочия, это означает, что я буду иметь право и распоряжаться всеми финансами семьи Памфили?

Глаза ее сына заблестели, будто при виде жареного гуся на столе.

— И это единственное, что тебя волнует? — ответила она, стараясь подавить вновь накатившую ярость.

Лоб Камильо прорезали морщины.

— Нет, тут есть и еще кое-что, — ответил он. — Как быть с княгиней на период твоего отсутствия?

— Вот это умный вопрос! — воскликнула донна Олимпия. — Хорошо, что ты его не упустил, а то я совершенно забыла о ней. — И жестко посмотрела на сына. — Позаботься о том, чтобы эта тварь и впредь оставалась там! А я после возвращения уж позабочусь о ней как полагается. Однако мне надо спешить. Перед отъездом необходимо уладить еще один важный вопрос.

4

— О Боже, помоги мне!

Подавляя зевок, одна из сестер затянула начало молитвы, и община отозвалась жиденьким хором: «Господь, поторопись помочь мне!»

Как всегда, по вечерам в час девятый монахини собирались в церкви для завершения дня полуночной, последней из семи ежечасных молитв, освящавших заведенный в этом монастыре порядок. Однако одна из достойных женщин вот уже неделю как была исключена из сообщества воздающих хвалу Господу: сестра Кьяра. В миру — леди Маккинни. Подобно прокаженной, вынуждена она была стоять отдельно от всех в темноте, превозмогая холод в сандалиях на босу ногу, вполголоса вторя доносящейся из-за дверей храма хвале триединому Господу. «Славим Отца, и Сына, и Святого Духа!»

Постепенно обретая душевное спокойствие в молитве, Кларисса, однако, не могла обрести спокойствия внешнего, поскольку в храме этом, по-видимому, давным-давно забыли о благоговейном трепете, даруемом молитвой, как, впрочем, и о благочестии. Вместо того чтобы отдаться ходу часов службы, дабы побороть в себе искушение соблазнами дня, монахини, казалось, только сейчас и оживали. Протирая глаза от сна, в котором пребывало большинство из них с самой вечерней трапезы, они рассеянно и невпопад подпевали звучащему канону, хихикали, перешептывались во время чтения псалма проповедником. О благоговейном настрое и душевной умиротворенности по завершении молитвы и говорить не приходилось — монахиням явно не терпелось поскорее принять благословение, дабы воспользоваться — по своему, разумеется, усмотрению и вполне на мирской манер — немногими часами между полунощной и хвалитнами, когда слово Божье умолкало.

— Benedicat vos omnipotens Deus: Pater et Filius et Spiritus sanctus!

— Аминь!

С громким скрежетом отворились врата церкви. Как требовала того суровая епитимья, наложенная на Клариссу аббатом Анджело, она сразу же пала ниц. Через нее второпях переступали остальные монахини, разбегавшиеся по своим кельям, даже не соизволив произнести Benedicte в ответ на приветствие Клариссы.

Лишь после того как храм покинула последняя из сестер, Клариссе дозволялось подняться. Отряхнув пыль с одежды, она под неусыпным взором сестры Летиции, пожилой монахини, которой строжайше воспрещалось даже перемолвиться словом с Клариссой, вернулась к себе в келью, кою надзирательница, молчаливым кивком распрощавшись с ней, заперла на остаток ночи.

Кларисса опустилась на грубо сколоченный табурет для ног, вместе со столом и узкой лежанкой, поверх которой был постелен набитый соломой тюфяк, составлявший обстановку кельи. Подперев руками подбородок, она стала смотреть через зарешеченное окошко на поблескивающий в лунном свете изгиб лесной речушки, на раскачиваемые ночным ветром кроны деревьев. Местность эта на многие мили вокруг казалась необитаемой. Лишь в рыбацкой хижине по ту сторону реки трепетал еле различимый свет. Кларисса представления не имела, где располагался этот монастырь. В нем пребывали многие из представительниц ордена босоногих, но едва ли среди них нашлась бы хоть одна, решившая всецело посвятить жизнь служению Богу. Большинство очутились в этом захудалом, отдаленном месте лишь потому, что стали в тягость своим римским семьям — по различным причинам.

В раздумье Кларисса зажгла свечу. Княгиня тоже оказалась здесь, поскольку стала кому-то в тягость. Четыре года миновали с тех пор, как по распоряжению донны Олимпии ее похитили у церкви Санта-Мария-делла-Витториа. В самый первый день, сразу же по прибытии в монастырь у нее отобрали одежду, заставив натянуть подпоясанный грубой вервью серый балахон монашеского ордена. Прикрыв лицо до самых глаз покрывалом, чтобы ни один волос не был доступен чужому взору, она дала обет вечной бедности, послушания и, разумеется, воздержания. И хотя уровень знаний и умений Клариссы вполне позволял ей претендовать на должность служки, приглядывающей за кладовой, или даже счетовода, ей решили доверить библиотеку, и с тех пор она не покидала пределы монастыря. За ней надзирал сам аббат, человек, верный донне Олимпии, который в свое время помог той избавиться от законного супруга. Раз в месяц донна Олимпия лично появлялась в монастыре, дабы справиться у него о судьбе Клариссы и убедиться, что княгиня по-прежнему под надежным присмотром. Пару раз Кларисса видела издали свою кузину, но та не удостоила ее даже взглядом.

Свет в хижине на другом берегу реки погас. Наверняка сейчас рыбак и его женушка желают друг другу приятных сновидений. Кларисса по-человечески завидовала этим людям — у нее самой запас сновидений иссяк уже давно, тем более приятных. Так же как и иллюзий. Какие у нее могли оставаться иллюзии? Кто она теперь? Женщина, которой за пятьдесят и которой до конца дней своих предстоит оставаться в заточении, позабытой всеми.

Кларисса со вздохом раскрыла книгу, чтению она посвящала себя ежевечерне. Оно было и оставалось ее единственным развлечением, именно книги помогали ей выжить здесь, коротать дни, проводимые в монастырской библиотеке. Вечерами, по завершении последней молитвы, сидя одна в келье, Кларисса начала писать, по примеру той, которую она давным-давно, еще в прошлой своей жизни, наделила своей внешностью. Вызывая в памяти архитектурные проекты, также относившиеся к прошлой жизни, Кларисса зарисовывала их, чтобы таким образом не дать умереть разуму.

Перелистывая свои зарисовки, она слышала, как в коридорах шумит ночная жизнь монастыря: там тихо поскрипывали двери, раздавались чьи-то торопливые шажки, кто-то перешептывался, втихомолку смеялся, до нее доносились и шелест одежд, и хрипловатое дыхание, и блаженные стоны, и вскрики. То был час греха, когда к сестрам наведывались закутанные с ног до головы незнакомцы, тайно проникавшие в монастырь под видом паломников. На самом деле это были авантюристы, прибывшие сюда верхом на лошадях из города, дабы вкусить плотских утех в монастырских стенах.

Сколько же еще продлится ее заточение? Дон Анджело наказал ее запретом на общение с остальными монахинями лишь за то, что она надумала воспротивиться его решению не допускать в библиотеку послушниц. С тех пор Клариссе надлежало передвигаться, не отрывая потупленного взора от пола, и она лишилась права разговаривать с кем бы то ни было. Еду она получала позднее всех, на отдельном столе, причем ее было столько, сколько счел необходимым выдать дон Анджело. Но странным образом по мере того как ее лишали свободы внешней, Кларисса обретала свободу внутреннюю. По мере того как желание, столь часто донимавшее ее в прежние годы, вследствие самоистязания иссякало, Кларисса ощущала в себе прилив силы и бодрости. И побороть этот подъем не могло ни одно требование или принуждение, исходившее извне. Лишь временами, когда проникавшие в келью греховные шумы слишком уж донимали ее, Кларисса ощущала позывы плоти, пробуждавшие в ней тайный вопрос: будь она свободна от усекновения чувств — как бы она воспользовалась этой свободой?

Кларисса пыталась затыкать уши пробками, которые лепила из огарков сальных свечей, — страшное прегрешение, если бы оно вдруг обнаружилось, аббат на кары не поскупился бы. Но без этих средств самозащиты она никак не могла сосредоточиться. Взяв в руки грифель, Кларисса пыталась набросать контуры фонтана: поднимавшийся из бассейна обелиск и рядом с ним четверка аллегорических фигур. Затем грифель выводил еще один фонтан, на сей раз в нем присутствовали четыре божества воды, лениво потягивавшиеся, омываемые потоками воды у подножия колонны. Одна и та же идея — но два совершенно различных способа ее отображения, столь же разных, как и те двое, кому эти замыслы принадлежали.

Неужели их война все еще продолжается?

Внезапно доносящиеся снаружи голоса стали отчетливее. Кларисса прислушалась. Похоже, громкий говор и крики раздаются в лечебнице. Что же там могло случиться? Может, кто-нибудь из сестер умирает? В подобных случаях к смертному одру сбегался чуть ли не весь монастырь.

Нагнувшись к окошку, Кларисса глянула через решетку — нет, лечебница давно погружена в сон. Вытащив пробки из ушей, она услышала в коридоре мужские голоса. Один из них показался ей знакомым. Этот человек возмущенно кричал:

— Я запрещаю! Уходите прочь! Покиньте монастырь!

— Не вам здесь раздавать приказы! — гаркнул другой мужской голос. — Кто вы вообще такой?

— Я князь Памфили. Этот монастырь находится под покровительством моей матери — донны Олимпии.

Несколько мужчин отозвались громким хохотом:

— Донны Олимпии, говоришь? Ну-ну!

По спине Клариссы побежали мурашки. Что это должно было означать? Погасив свечу, она бросилась к лежанке, но, не сделав и пары шагов, услышала призыв:

— Именем его святейшества!

Раздался скрежет, и дверь кельи распахнулась. Кларисса окаменела. У дверей в коридоре стоял освещенный факелами Камильо Памфили. На нем была лишь сорочка. Греховодник, застигнутый на месте преступления, рядом с которым застыли два солдата с саблями наголо.

5

— Да благословит Господь трапезу нашу!

— Аминь!

Наступил вечер, дневные труды завершились. Вирджилио Спада довольным взором обвел сидевших за столом и принялся за суп. За длинным столом сидело два десятка женщин, каждую из которых он знал очень хорошо, как если бы она была членом его собственной семьи: два десятка судеб, повествование о которых способно было растрогать даже человека с каменным сердцем.

«Для женщин — жертв несчастного замужества!» — красовалась надпись снаружи над входом в этот дом. Приют был основан Спадой в общине Марии Магдалины два года назад на собственные средства и с тех пор снискал славу истинно богоугодного заведения. Здесь обретали прибежище те, кто — то ли из-за отсутствия должного контроля со стороны родителей, то ли вследствие собственной недальновидности или же по наивности — сделал неверный выбор, выйдя за мужчин, которые поколачивали их либо и того хуже — толкали на улицу торговать собой за пару медяков, чтобы впоследствии эти же гроши из своих жен и вытрясти.

— Может, еще ложечку съедите, монсеньер? — заботливо осведомилась семнадцатилетняя Габриэла, розовощекая и темноволосая красавица, которая сегодня вечером дежурила на кухне.

— С величайшим удовольствием, — ответил Спада, подавая ей тарелку, хотя уже успел отужинать за папским столом. — Разве устоишь перед таким соблазном? Чем таким ты приправляла суп? Воистину язык проглотить можно!

С гордостью и смущением Габриэла стала перечислять приправы, что очень растрогало Вирджилио Спаду. Какое счастье видеть, как несчастные, живущие здесь, понемногу вновь обретали потерянное в миру достоинство! Разве могут быть сомнения в том, что затеянное им проходило под знаком благословения Божьего? Достаточно вспомнить, кем еще совсем недавно были эти женщины — жалкими и забитыми существами, утратившими всякую надежду на обретение похищенной у них радости, а нередко и вынашивающие страшные планы по своей доброй воле расстаться с дарованной Господом жизнью. А кем они стали здесь? Да, вероятно, не могло быть случайностью и то, что в свое время Спада, тогда еще двенадцатилетний мальчуган, играя с черепахой на площади перед собором Святого Петра, первым заметил подымавшийся в небо столб белого дыма, возвещавший об избрании папы Урбана. Усмехнувшись про себя, он вспомнил, как в тот день удрал из дому, обменял у какого-то уличного озорника свои дорогие платья на его лохмотья и игрушку — черепашку на поводке. Мать чуть не умерла от ужаса, когда он заявился домой вечером в таком виде, а отец велел его домашнему учителю — добрейшей души человеку — выпороть сына. Вирджилио получил семь ударов розгами по мягкому месту. Эта боль навеки запечатлелась в памяти.

Громкий стук вернул монсеньора Спаду к действительности. Женщины невольно повернули головы к двери.

— Ты уж пойди и отопри, Габриэла, — попросил Спада. — Интересно, кого Бог направит нам в этот вечер.

И, зачерпывая последнюю ложку вкуснейшей похлебки, Спада вновь склонился над тарелкой. Габриэла, как было велено, отперла дверь, впустив босоногую монахиню в грязном и мятом-перемятом одеянии ордена. Судя по всему, эта сестра пришла сюда издалека.

— Подойди ближе, дочь моя! — пригласил ее Спада, но, еще не договорив фразы, понял, кто перед ним. — Княгиня! — Ложка упала в суп, а монсеньор вскочил на ноги. — Уж не обманывают ли меня мои натруженные очи? И вправду вы?

6

— Это были солдаты швейцарской гвардии, — рассказывала Кларисса, — прибывшие по распоряжению папы. Монастырь был распущен, а его аббат изгнан. Если бы не они, то осуществлению плана донны Олимпии уже ничто не смогло бы воспрепятствовать — меня заживо погребли бы в тех стенах. Да простит их Бог — я не в силах.

— Да, эти люди заслуживают самого сурового наказания, — кивнул Спада. — Незаконным образом лишить вас свободы ради спасения собственной шкуры, превратить Божье место в трясину порока!.. Меня ужас охватывает при мысли о том, что вам пришлось вынести! — Взяв княгиню за руку, Спада пожал ее. — Но скажите, как вы все-таки отыскали меня?

— Добравшись до Рима, я первым делом пошла в больницу, основанную англичанами. Доктор Моррис, тамошний лекарь, сообщил мне, что вы организовали приют в Сайта-Магдалене. Он от души расхваливал вас и ваше начинание, считая, что вы наверстываете упущенное небесами на земле.

Монсеньер не сумел удержаться от гордой улыбки.

— Иногда необходимо помочь любимому нами Господу, дабы воля Его свершилась. Как же этим несчастным женщинам, заботу о которых Он мне доверил, иначе обрести достойное место в жизни?

Кларисса благодарно улыбнулась ему в ответ. Она провела ночь в палаццо Спада, проспав десять часов кряду. И теперь, приняв ванну, подкрепившись обильным завтраком, переодевшись в новую, чистую одежду, сидела в любимом месте Спады — небольшом саду в конце залитой утренним солнцем призрачной колоннады. Как прекрасна иногда жизнь! Мягкий, словно шелковистый воздух, ласковые лучи солнца — все такое новенькое, чистое, будто в первый день мироздания.

— Раз уж мы заговорили на эту тему, — продолжал монсеньор, — каковы ваши планы на будущее, княгиня?

— Вероятнее всего, — со вздохом ответила Кларисса, — мне придется возвращаться в Англию.

— И хотя мне очень будет недоставать вас, княгиня, полагаю, это все же лучший для вас выход. Обстановка у вас в стране, если судить по доходящим оттуда сведениям, постепенно улучшилась. Кромвель и его правительство ведут войну с Испанией, на другом конце света; этим господам, слава Богу, есть чем заняться. Если позволите, могу дать вам в дорогу парочку верных и смелых людей. Может, вам удастся сесть на какой-нибудь корабль в порту Марселя? Тогда не придется перебираться через Альпы.

Внезапно заметив, что продолжает держать княгиню за руку, Спада хотел выпустить ее из своей, однако княгиня удержала его.

— Как же вы добры, монсеньор. Только поэтому я могу осмелиться обратиться к вам еще с одной просьбой. — Прежде чем продолжить, Кларисса сделала паузу. — У меня нет денег на путешествие. У меня вообще нет ничего, кроме одежды, да и этим я обязана исключительно вашей доброте. Могу я попросить вас ссудить мне небольшую сумму? Как только я окажусь в Англии, я…

Монсеньор снова улыбнулся.

— Взгляните на птиц на небе! — перебил он, и улыбка его стала плутоватой. — Они не сеют, не жнут — и все же Творец Небесный обеспечивает их пропитанием.

— Могу усмотреть некое подобие, — ответила явно смущенная Кларисса, — однако никак не пойму, что вы хотите этим сказать.

— Все весьма просто, — с сияющим лицом ответил Спада, — вы — богатая женщина, по-настоящему богатая.

— Я? Богатая женщина? Как же так? Меня ведь обобрали до нитки!

— До нитки, да не совсем. Это происходило из месяца в месяц, из года в год. Английский посланник срочно разыскал меня и разыскивал каждый раз, когда после вашего таинственного исчезновения из Англии на ваше имя поступала очередная сумма денег. Нас сей факт озадачивал — мы ведь не сомневались, что вы давно на родине. Хвала Богу, банкир оказался человеком осторожным и не выдал ни единого скудо из этих денег донне Олимпии. Хотя та настоятельно просила его об этом, причем не раз и не два.

— То есть вы хотите сказать, что стоит мне прийти в банк, и я смогу получить там деньги?

— В любое время! Когда пожелаете! Если желаете, можем сделать это сейчас.

Спада живо поднялся.

— С удовольствием, монсеньор, помощь с вашей стороны просто неоценима. Хотя есть еще один вопрос к вам, который тоже волнует меня.

— Смею предположить, я предполагаю, о чем вы сейчас спросите, — посерьезнев, ответил Спада. — Вы желаете знать, как идут дела у наших обоих друзей, не так ли?

Кларисса кивнула.

— Как утверждает пророк Михей, «Враги человеку — домашние его». Они и сейчас ненавидят друг друга, даже еще сильнее, чем прежде. Вспомните хотя бы то, что синьор Борромини замышлял снести палаццо кавальере Бернини. Сейчас он от этого отказался. Однако на сей раз ему мешает часовня Трех волхвов в Пропаганда Фиде — первая храмовая постройка Бернини! И одно из самых прекрасных его творений!

Спада разволновался так, что не смог усидеть на месте. Поднявшись, он принялся расхаживать взад и вперед по садику. Срывающимся от волнения голосом он поведал княгине о предпринятой им попытке замирения обоих, включив и Бернини, и Борромини в качестве экспертов в состав комитета, которому предстояло заниматься повреждениями здания иезуитской церкви. И оба превратили заседания этого комитета в трибуну для сведения личных счетов.

— По примеру Каина и Авеля. Двоих братьев, не выносивших друг друга.

Слушая Спаду, Кларисса наблюдала причудливо-обманчивую колоннаду со статуей воина, казавшейся со стороны входа огромной, а на самом деле не выше мальчишки. Ничто не было таким, как казалось, и ничто не казалось таким, каким было на самом деле… Может, и Кларисса поддавалась иллюзии? Была ли Англия ее истинной родиной? А может, ее дом — Рим, и уже давно? Вспомнилась фраза, брошенная Спадой в начале беседы: «Как же этим несчастным женщинам, заботу о которых Он мне доверил, иначе обрести достойное место в жизни?» Может, она относилась и к ней? Что за место отведено ей Богом? Какова ее жизненная задача? Внезапно отъезд в Англию показался Клариссе бегством — будто она стремилась таким образом избежать ответственности, взятой на себя много-много лет назад в здравом уме и по доброй воле.

— Простите меня, монсеньор, возможно, вам приходилось слышать, что на мое имя в посольство приходили какие-нибудь письма? От моих родственников или еще кого-нибудь?

— Что вы сказали? — Спада явно не услышал ее, так захватил его собственный монолог. — Письма, говорите? Нет-нет, о них мне ничего не известно, точно, в противном случае посланник непременно меня известил бы. Но хорошо, что вы остановили меня, — добавил он, виновато улыбнувшись, — а то я так увлекся, что, признаться, запамятовал, куда мы собрались. Пойдемте, пока еще не наступил полдень и ваш банкир не сел обедать.

Кларисса покачала головой:

— Нет, монсеньер, все-таки, мне кажется, это может и подождать. — Взяв Спаду за рукав, княгиня усадила его. — Давайте лучше еще немного побеседуем с вами. У меня появилась одна идея, и хотелось бы услышать ваше мнение. Может получиться так, что мне понадобится ваша помощь.

— Боюсь, — ответил Спада, подсаживаясь к ней, — что теперь настала моя очередь недоумевать.

— А разве, совершая те или иные поступки, нам необходимо руководствоваться пониманием? — спросила она его. — Не лучше ли порой просто следовать указующему персту Божьему, предпочтя его собственному рассудку? Если мне не изменяет память, много лет назад я эту мысль впервые услышала именно от вас.

— Верую, поскольку это непостижимо, — кивнул Спада.

7

Палаццо Бернини уподобился растревоженному улью. Десятки каменотесов, ваятелей и живописцев, среди них и старшие сыновья владельца палаццо, были заняты по горло с утра до вечера. Рабочие и мастера бесчисленных строек Рима постоянно вертелись в резиденции кавальере Бернини — не проходило и пяти минут, чтобы кто-нибудь не постучал в массивную дверь палаццо. Ибо с тех пор как Лоренцо Бернини снова заручился благоволением Ватикана, на него обрушился целый водопад заказов, с которыми кавальере едва справлялся. Теперь их было куда больше, чем даже в пик его популярности, пришедшийся на понтификат Урбана, так что студия Бернини превратилась в самую настоящую фабрику, мало чем уступавшую стройке собора Святого Петра.

Сам Лоренцо сидел чуть поодаль от царившего здесь гвалта за массивным мраморным рабочим столом, потея над разработкой самого крупного и важного проекта, когда-либо порученного ему: площади перед собором Святого Петра. Время поджимало. Ежевечерне он обязан был появиться в Ватикане и отчитаться перед его святейшеством о сделанном. Завоевать расположение папы Александра оказалась просто детской игрой, для этого хватило минутного порыва, теперь же предстояло день за днем выковывать и оттачивать проект.

Первым зодчим, отважившимся исполнить данный проект, был не кто-нибудь, а великий Микеланджело. Лоренцо не раз видел его проект и всегда приходил в изумление и все же не сомневался, что должен, невзирая ни на какие авторитеты, довериться собственному чутью. Здесь открывалась возможность превзойти величайшего архитектора.

В отличие от Микеланджело Лоренцо избрал для будущей площади форму овала. Таким образом можно было приблизить к дворцу апостола аркады, которыми кавальере намеревался отгородить площадь — святое место — от остального, светского мира. Александр нажимал на возможность обзора площади из дворца. Первый вариант проекта был им отклонен, поскольку паломники, собирающиеся на площади для получения благословения понтифика, оказывались слишком далеко от окна, в котором появлялся папа.

Лоренцо раздумывал. В чем состоит основное назначение площади? Александр дал краткое и исчерпывающееся объяснение, уложившееся всего в одну фразу: отсюда представитель Бога будет утверждать и провозглашать веру, истинную и неоспоримую. Именно поэтому главным критерием становилась ее величина — величина отдельных элементов, размеры пропорций. Суть проекта Лоренцо сводилась к тому, что фасад собора доминировал над всем остальным, и к незамысловатым формам, воздействовавшим именно своими колоссальными размерами. Он продолжал помнить об исполинской человеческой фигуре, у которой базилика — голова, ступени — шея и плечи, а продолжение портиков — всеохватывающие руки. Да, но каким должно быть исполнение аркад? Их расположение? Как их сгруппировать? Какую идею положить в основу? Все эти вопросы пока что заставляли Лоренцо блуждать в потемках.

Вдруг он услышал вежливое покашливание. Подняв голову, Бернини увидел Доменико, своего первенца, молодого симпатичного парня, наделенного несомненным талантом ваятеля.

— Что такое?

— К вам пришли, отец. Вас ожидают в вашей мастерской.

— У меня нет времени на приемы, — буркнул в ответ Лоренцо, снова склонившись над эскизами и чертежами. — Кто?

Когда Доменико назвал гостью по имени, кавальере невольно вздрогнул.

— И ты сказал, что я здесь?

— Конечно! А что, не надо было?

— Глупец!

Лоренцо, раздраженно швырнув карандаш на стол, поднялся. Ничего не оставалось, как покориться судьбе.

— Донна! — воскликнул он, входя в свою мастерскую. — Чем обязан такой чести?

Донна Олимпия стояла к нему спиной у окна, созерцая улицу. Услышав Лоренцо, она повернулась и произнесла:

— Кавальере, мы слишком давно и слишком хорошо знаем друг друга, чтобы тратить время на вежливые жесты. Папа Александр пожелал купить себе расположение толпы ценой уничтожения семьи Памфили. Поэтому я покидаю Рим. Но прежде хочу задать вам один вопрос.

— Прошу, прошу, я весь внимание. — Особой уверенности в голосе Лоренцо не было. — Что я могу для вас сделать?

Донна Олимпия устремила на него немигающий взор.

— Вопрос прост до крайности: вы готовы поехать со мной?

— Я? С вами? А куда?

— В Париж, в Лондон — да куда пожелаете!

— Прошу прощения, ваше высочество, — пролепетал он в ответ, — то есть вы предлагаете мне уехать из Рима? Да… того быть не может! Вы что, серьезно? Зачем мне покидать Рим?

— Затем, что я богата, кавальере, — чуть устало промолвила Олимпия. — И даже очень. У меня два миллиона скудо. И деньги эти уже за пределами Рима.

— Два миллиона? Но ведь… ведь это же больше, чем… Сумма показалась ему настолько чудовищной, что Лоренцо даже не мог подобрать подходящего сравнения.

— Больше, чем годовой бюджет Ватикана, — закончила она за него фразу. — Никогда и ни у кого в Риме не было таких денег. И вы, кавальере, имеете все шансы распорядиться ими.

Подойдя к Бернини, донна Олимпия сжала его ладони в своих.

— Поедемте со мной как мой супруг, и я брошу к вашим ногам все это богатство.

Лоренцо был настолько потрясен, что невольно обратился к библейской цитате.

— «Ибо корень всех зол, — пробормотал он, — есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям».

Олимпия от души расхохоталась.

— Да разве вы сами в это верите, кавальере? Живя так? Донна Олимпия обвела взглядом мастерскую, но имея в виду, разумеется, весь палаццо Бернини.

— Вы только посмотрите! Золото, серебро, персидские и китайские ковры, зеркала из хрустального стекла! — Тут она снова посерьезнела. — Нет, вы прекрасно знаете цену деньгам, ничуть не хуже меня. Деньги — власть. Деньги — счастье. Деньги — вот что правит миром! Два миллиона скудо! С ними вы любой дворец возведете, такой, который до сих пор ни один смертный и вообразить себе не мог.

— Я… Но мне поручено руководить крупнейшей стройкой мира!

— Вы имеете в виду площадь перед собором Святого Петра? И вы готовы этим довольствоваться? Пустой площадью и парочкой колонн вокруг? Вы — крупнейший архитектор всех времен?! Да на два миллиона скуди можно город построить, и не один! Если хотите, давайте отправимся в Неаполь. Это ведь ваша родина, я не ошибаюсь?

— Да, верно, но там свирепствует чума. К тому же я человек семейный…

— Если уж вы взялись цитировать Библию, то вспомните слова Господа: «Если кто и приходит ко Мне и не возненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником».

Она погладила Лоренцо по щеке.

— Два миллиона скудо! С ними вы превратите Неаполь в метрополию красоты, единственную в мире. Вы возведете вторую Атлантиду, целиком по вашему усмотрению! И тысячу лет спустя о вас будут говорить: Бернини, демиург, архитектор мира, зодчий новых времен!

Донна Олимпия вплотную приблизилась к нему — губы ее почти касались его. Эта женщина парализовала его волю, но Лоренцо еще пытался обороняться.

— Ты и я, — продолжала шептать она, — мы ведь созданы друг для друга. И любим друг в друге то, что ощущаем в себе: величие, силу, могущество. Не нам растранжиривать жизнь по мелочам!

Внезапно Лоренцо ощутил, как в нем просыпается мужчина. Два миллиона скудо! Да и сама Олимпия еще весьма привлекательная женщина! Страсть в ее голосе, срывающееся дыхание, вздымающаяся в порыве чувств грудь — ни с чем не сравнимая амальгама привлекательности и достоинства. Лоренцо будто ощущал исходивший от этого взволнованного тела жар. Прижавшись к нему, Олимпия трепетала от охватившего ее желания. Лоренцо, закрыв глаза, поцеловал ее.

— Кавальере! Вам письмо! Только что велели передать!

Лоренцо резко повернулся. В дверях стоял Рустико, его слуга. С кривоватой улыбкой он протянул Бернини конверт.

— Вон отсюда! Чего ты врываешься без стука? — накинулась на него Олимпия. И тут же серьезным тоном бросила Лоренцо: — Оставьте это пока! Нам следует поторопиться!

Но Лоренцо уже разорвал конверт — он с первого взгляда узнал почерк. В письме было всего несколько строк. Пробежав их глазами, кавальере вдруг затрясся так, что едва не выронил письмо. Слуга, заметив это, осторожно ретировался, бесшумно прикрыв за собой дверь.

— Что там такое? — недовольно спросила Олимпия. — Дурные вести?

Лоренцо молча посмотрел на нее. Да, она права: он любил в других лишь то, что любил в себе. Но и в противном случае тезис этот соответствовал истине: что кавальере ненавидел в себе, то в тысячу крат сильнее ненавидел в других. Как ни парадоксально, не кто-нибудь, а сама Олимпия прояснила ему эту истину.

— Вон из моего дома! — дрожащим от возмущения голосом произнес он. — Сию же минуту! Вон!

— Что ты? Что с тобой? Ты что, шутить надумал? — Донна Олимпия попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. — Уж не сцена ли это из твоего очередного комедийного опуса?

— Вон отсюда! — ледяным тоном повторил Лоренцо. Было видно, что он еле сдерживает себя. — Или мне позвать людей, чтобы они вышвырнули вас на улицу?!

— Так ты, оказывается, серьезно!.. — Донна Олимпия побледнела. — Но в чем дело? Что на тебя нашло?

— Вы мне отвратительны! Вы дрянь, мерзкая дрянь!

— И ты отваживаешься говорить такое мне? — прошипела она. — Мне? В глаза? Ах ты, несчастный комедиант! Ярмарочный лицедей!

От охватившей ее злобы Олимпия задыхалась. И вдруг голос ее стал тихим, едва слышным, глаза сузились, превратившись в две узкие щелочки, а взгляд их уподобился острейшим стрелам.

— Вам не следовало так поступать, кавальере. Не забывайте, у меня пока что остаются возможности уничтожить вас! Раздавить, как червяка! И поверьте, я сделаю это!

— Вы уничтожите меня? — Лоренцо потряс письмом. — Леди Маккинни написала мне. Ваша кузина не в Англии, в чем вы пытались убедить всех, она в Риме! И приглашает меня к себе!

— Кларисса… Значит, она все-таки вырвалась оттуда?

Донна Олимпия говорила еле слышно, Лоренцо с трудом разбирал слова. Увидев ее посеревшее лицо, он все понял. Где же былое очарование? Где неукротимая страсть? Они враз исчезли, оставив после себя отвратительную опухшую харю, охваченную ужасом, некогда очаровательные, пляшущие девичьи локоны казались теперь чем-то гротескным, несопоставимым с обликом омерзительной стареющей бабы.

Но все это длилось лишь несколько мгновений. Донна Олимпия вновь овладела собой. Неторопливо оправив платье, будто по завершении спокойного делового обсуждения, она подвела итог:

— Значит, вы не желаете принять мое предложение? Ладно, кавальере, дело ваше. Addio!

Она уже собралась уйти, когда Лоренцо ухватил ее за рукав.

— Мне известна ваша тайна, ваше высочество, — сообщил он. — Вы отравили своего мужа — и княгиня в любую минуту может подтвердить это. Предупреждаю: одно лишнее слово, и я заявлю на вас папе!

8

Какое торжество истинной веры! Какой удар по ереси!.. Королева Швеции Кристина, дочь Густава Адольфа, величайшего полководца-протестанта, развязавшего затянувшуюся на три десятилетия жесточайшую войну, победителя сражения при Лютцене, унизившего Вестфальским миром Священную Римскую империю германской нации, — так вот, его дочь, отринув конфессию могущественного родителя, обратилась в истинную и дарующую сущее избавление веру!

Переход Кристины в католичество взбудоражил весь мир, и ликованию Ватикана не было предела. Рим всегда принимал в свои объятия искренне стремившихся к доброму, возвышенному и благостному. Но никогда и никому еще в этом городе не оказывали столь торжественный прием, как королеве Швеции Кристине. Еще в Мантуе, первом из итальянских княжеств, куда ступила нога королевы, в ее честь гремели орудийные залпы и церковные колокола, а ночью, в момент переправы Кристины через реку По, вода в ней озарилась отсветами великолепного фейерверка, затмившего собой звезды на небосводе.

День прибытия королевы в Рим был официально объявлен государственным праздником, и огромное количество народа устремилось к пьяцца дель Пополо, чтобы воочию видеть ее кортеж. Украсить ворота, через которые предстояло проследовать королеве и ее многочисленной свите, доверили кавальере Бернини. Там гостью должны были приветствовать кардиналы Барберини и Сакетти, стоявшие во главе Священной Коллегии. К великому изумлению римлян, королева предстала перед ними в высокой шапке, восседая верхом на мужской манер и с плетью в руках, — именно в таком виде она возглавляла свой кортеж.

С крепости Сант-Анджело гремели залпы салюта, и, пробираясь в направлении собора Святого Петра мимо ликующих толп народа и украшенных флагами домов, кавалькада непрерывно росла: фанфаристы, герольды и кирасиры следовали за солдатами королевской лейб-гвардии с эмблемой правящего дома Ваза, за ними — дюжина лошаков, груженных королевским скарбом и подарками папы. Далее шествовали барабанщики и носители жезла, капитан швейцарской гвардии и церемониймейстер папского двора, а уже за ними — представители римской знати, среди которых был и князь Камильо Памфили.

Хотя после смерти Иннокентия миновал год, князь по-прежнему не снимал траура, однако его одеяние из черного бархата украшали бриллианты на сто тысяч скуди и драгоценные камни, которые скорее пришлись бы к месту на выходном туалете его супруги. Впрочем, и той не приходилось жаловаться — праздничный туалет Олимпии Россано раз в семь превосходил по стоимости траурный ансамбль ее супруга. Под руку с ним она прошествовала в собор Святого Петра, чтобы присутствовать на первом святом причастии Кристины.

— Прошу простить, ваше величество, но мы были в силах оказать вам лишь скромный прием! — Такими словами приветствовал папа Кристину в соборе. — И пусть небеса возрадуются и отпразднуют когда-нибудь торжественную дату вашего обращения в истинную веру с пышностью, недоступной миру земному.

Франческо Борромини присутствовал на мессе бок о бок со своим старым другом Вирджилио Спадой. В один голос повторяли они слова литургии, осеняли себя крестным знамением и преклоняли колена, но если монсеньор целиком был охвачен благоговейным трепетом таинства, то Франческо никак не мог отделаться от накопившейся в его душе горечи.

Когда папа, самолично проводивший торжественную мессу, поднял бокал для обращения вина в кровь Христову, Франческо, нагнувшись к Спаде, спросил:

— Вы не объясните мне, отчего этот человек так ненавидит меня? Будто я у Бога теленка съел.

Спада, наморщив лоб, посмотрел на него.

— Он стал придираться ко мне, едва взойдя на папский престол, — прошептал Франческо. — Все мои проекты по Сан-Джованни в пух и прах раскритикованы, а теперь он даже грозится перепоручить работы над главным алтарем его епископальной церкви другому мастеру.

— Вероятно, — прошептал Спада в ответ, — вам следовало бы еще раз обдумать вопрос о сносе часовни Трех волхвов. Уверен, это смягчило бы сердце его святейшества.

— И это цена, которую требуют для того, чтобы оставить меня в покое в Латеране? Часовню придется сносить, причем по милости Бернини, но уж никак не по моей.

— Разве не вы сами когда-то говорили, что готовы пойти на все ради спасения сына своего врага, независимо от того, что сделал вам его отец?

Франческо покачал головой:

— Часовня будет снесена. Даже если мне придется поступиться за это работой над Сан-Джованни!

Служки троекратно повторили перезвон — обращение свершилось. Тысячеголовая толпа молящихся поднялась с колен. Склонив голову, Кристина шагнула к алтарю для первого принятия из рук Александра тела Христова. На ней была одежда, никак не соответствовавшая ни ее рангу, ни торжественности момента: простой, безо всяких украшений кафтан, доходивший до колен.

— Поражаюсь этой женщине, — негромко произнес Франческо, — последовать голосу своей совести — вот это и есть истинное мужество.

— Да, Кристина — женщина незаурядная. Сам Бог ниспослал нам ее. — Сделав, паузу, Спада взглянул на Борромини: — Между прочим, в городе появилась еще одна незаурядная женщина, знакомая вам, — леди Маккинни.

— Княгиня! — ахнул Франческо настолько громко, что кое-кто из прихожан повернул к ним головы.

— Тсс! — запротестовал Спада. — Вот, возьмите, она велела передать вам.

С этими словами он вручил Франческо письмо, и пока прихожане поднимались со скамей, чтобы направиться к причастию, Франческо лихорадочно читал строки, с которыми княгиня столь внезапно вновь вошла в его жизнь после многих лет отсутствия. Ему казалось, что он слышит ее голос, убеждающий его в ее признательности и теплоте. Прикрыв глаза, Франческо увидел перед собой лицо Клариссы, ее ласковый, нежный взгляд, ее незабываемую улыбку и почувствовал, как его охватила волна страстного влечения к этой женщине. Он готов был сейчас броситься к ней.

— Hoc est corpus!

— Аминь!

Когда Франческо снова открыл глаза, он увидел, как Лоренцо Бернини, преклонив колено подле алтаря, будто на балу в каком-нибудь из римских палаццо, обцеловывает руку королевы Кристины. У Франческо мелькнула подленькая мыслишка: наверняка княгиня осчастливила подобным письмом и Бернини, вполне вероятно, совершенно одинаковым по содержанию!

— Я не могу принять приглашения! — мрачно объявил он. — Это невозможно! Я не в силах находиться рядом с этим человеком!

— «Не враждуй на брата твоего в сердце своем», — ответил Спада. — Третья книга Моисея. Но почему вы все время говорите о нем? Княгиня пригласила вас — синьора Франческо Борромини, кавалера ордена иезуитов! — И показал на конверт. — Здесь же все ясно написано, черным по белому. — Он положил руку на плечо Франческо. — Не забывайте — она спасла вам жизнь!

9

В тот день Лоренцо Бернини был взволнован ничуть не меньше, чем перед своей первой аудиенцией у папы Урбана VIII. Ему предстояло вновь увидеться с княгиней — впервые за пять лет! Вирджилио Спада поведал ему ужасную историю о ее заточении в монастыре, и история эта так тронула сердце кавальере, что он даже слег на день в постель. А еще Бернини докучал вопрос: как же выглядит теперь княгиня?

С раннего утра Лоренцо был занят выбором туалета. Перемерив добрых два десятка сорочек, штанов и камзолов, он так и не смог ни на чем остановить свой выбор. А в какой обуви показаться ей на глаза? В сапогах или в бархатных туфлях? Напомаживая волосы перед зеркалом, он размышлял над тем, что преподнести княгине: датуру в горшке или же корзину с фруктами? И предусмотрительно поручил своему слуге Рустико заготовить и то и другое.

Лоренцо с трудом представлял себе, что ждет его в ее доме. Княгиня писала о том, что желает основать некое сообщество, в которое мог бы войти любой, независимо от состояния, кто разделил бы проповедуемые духовные ценности — философские, эстетические воззрения, религиозные убеждения. Для этого кружка княгиня даже выбрала имя — Paradiso.

— Очаг просвещения и культуры! — восторженно заключил Вирджилио Спада. — Такого не было со времен Изабеллы д'Эсте!

Что она имела в виду, решив создать Paradiso — рай? Лоренцо решил не ломать себе голову. Самое главное — произвести на княгиню впечатление. Хотя отважиться на подобное начинание было проявлением немалого мужества… В римском обществе, где тон задавали одряхлевшие эминенции, не было ни одной женщины, за исключением донны Олимпии да еще парочки дам полусвета, кто смог бы решиться на столь смелый шаг. Иннокентий дошел даже до того, что запретил декольте, отдав одновременно распоряжение о конфискации всех находившихся в стирке у прачек и попавших в проскрипционный список папы платьев римлянок. Может, княгиню вдохновил пример королевы Швеции?

Лоренцо вновь переоделся — в подчеркнуто скромный ансамбль: зеленый бархатный сюртук с белыми лацканами и желтые шелковые штаны, к ним — коричневые, мягкой оленьей кожи сапоги с гамашами. Проворно напудрив лицо, слегка мазнул по щекам румянами, смочил кожу за ушами парой капель духов, а на голову водрузил широкополую шляпу с перьями. Может, он и на самом деле поступил чуточку недальновидно в отношении донны Олимпии? Угрозы в ее адрес ничего хорошего, разумеется, принести не могли. Впрочем, стоило кавальере бросить взгляд в зеркало, как все его тревоги и сомнения разом улетучились.

— Живее, живее, Рустико! — подгонял он слугу. — Бери корзину! Едем!

Княгиня снимала квартиру на Кампо-деи-Фьори, по соседству с Вирджилио Спадой. И хотя от Виа Мерчеде до этого места было от силы двадцать минут езды, Лоренцо распорядился запрячь роскошную коляску шестеркой неаполитанских жеребцов: ни дать ни взять королевская карета с фамильным гербом Бернини на дверце — она была даже больше папского экипажа. Кого же он обнаружит в Paradiso? Хотелось надеяться, что не этого типа с физиономией лошака — уж его присутствия Бернини не вынести! Впрочем, такое крайне маловероятно. С какой стати княгине тащить в круг избранных каменотеса?

Прибыв на Кампо-деи-Фьори, Лоренцо с великим разочарованием отметил присутствие на входе одного-единственного, простенько одетого лакея — падать в обморок от вида его экипажа было явно некому. Лакей препроводил их с Рустико внутрь палаццо. Со стороны аркад доносились звуки лютни, которые по мере следования через выдержанный в золотых с голубым тонах зал для приемов становились все отчетливее.

— Кавальере Лоренцо Бернини, главный архитектор собора Святого Петра и придворный архитектор его святейшества, папы Александра VII!

Дверь распахнулась, пение разом смолкло, и несколько десятков пар глаз уставились на прибывшего Лоренцо, со шляпой под мышкой входившего в гостиную. С видом оскорбленного Аполлона прерванный на полуноте певец опустил лютню — Лоренцо не без злорадства отметил это. Но где же сама княгиня?

— Милости прошу в мой дом, кавальере!

Кларисса направлялась к нему, раскинув руки в приветственном жесте, рядом семенила парочка борзых. Лоренцо был восхищен и поражен. На княгине было открытое платье, подчеркивавшее горделивую грациозность ее лебединой шеи. Впечатление усиливалось собранными в узел волосами с вплетенными в них разноцветными лентами. На лице женщины торжествовала зрелость познавшего и беды, и радости человека. Она по-прежнему была неотразима, такая, какой оставалась в его воспоминаниях, даже прекраснее. Княгиня походила на розу благородной и редкой породы, которая, будучи устойчивой к воздействию времени, из года в год расцветает новыми и каждый раз более роскошными цветами.

— Счастлив вновь видеть вас, княгиня! — Бернини, поклонившись, поцеловал руку Клариссы. — Если бы я только мог предполагать, что выпало на вашу долю…

— Об этом мы сегодня не будем говорить! О, корзина с фруктами? Для меня?

— Вы же знаете: фрукты — извечный порок уроженцев Неаполя. Ну-ка отойдите прочь!

Лоренцо принялся отгонять собак, проявивших живейший интерес к содержимому только что поднесенной им княгине корзины.

— По-моему, они разделяют ваш порок, кавальере. Может, и они — неаполитанцы?

Княгиня одарила Бернини очаровательной улыбкой, и он даже не нашелся, как ответить на шутку.

— Прошу вас, присаживайтесь, — пригласила княгиня. — Мы как раз начинаем новую игру!

— Да-да, — подтвердил один из гостей, когда Лоренцо усаживался на мягкий диван, — игру в вопросы и ответы!

— Нет, — покачала головой княгиня, — хотелось бы иного. Может, кто-нибудь знает какую-нибудь никому не известную игру?

Гости стали недоуменно переглядываться, но не прошло и минуты, как посыпались самые различные идеи и предложения.

— Каждый пусть назовет добродетели, которые жаждет видеть в своем возлюбленном!

— Мне бы больше по нраву услышать, отчего женщины так ненавидят мужчин, зато обожают змей.

— Поскольку меня все считают глупцом, пусть каждый скажет мне в глаза, в чем заключается моя глупость!

Последнее предложение было встречено взрывом смеха. Оно исходило от одного из сенаторов, известного не только своей необычайной тучностью, но куда больше бесплодными усилиями взять себе в утешительницы Чекку Буффону, первую куртизанку Рима.

Лоренцо огляделся. И большинство остальных гостей, рассевшихся в окружении скульптур, глобусов, диковинных музыкальных инструментов и телескопов, были ему знакомы: поэты и художники, музыканты и философы, теологи и ученые Сапьенцы. Человека с лицом мула среди них не было видно.

— Больше всего мне хотелось бы узнать, — воскликнул лорд Хилберри, молодой английский посланник, — что же все-таки позорнее — быть обманутым или самому оказаться обманщиком?

Надо было видеть, с какой уверенностью в себе, с каким аристократическим величием княгиня принимала к сведению все эти предложения! Воистину светская дама! Лоренцо не мог оторвать от нее восхищенного взора. Эта серьезность зрелой женщины, много повидавшей на своем веку, просто сбила его с ног — княгиня была, вероятно, на пике своей красоты и чарующей женственности. Да, но почему она решила пригласить его? Оттого, что истосковалась?

Внезапно Лоренцо, не усидев на месте, вскочил и воскликнул:

— Мне бы очень хотелось обсудить другое!

— Слушаем вас, кавальере. Лоренцо посмотрел ей прямо в глаза:

— Что лучше — быть достойным истинного счастья или же быть действительно счастливым?

— Очень любопытный вопрос, синьор Бернини. Мне кажется, он вполне заслуживает того, чтобы все мы здесь над ним задумались.

И тут за дверями послышались шаги. На лице княгини отразилось нетерпеливое и радостное ожидание.

— Прошу вас, — вполголоса бросила она через плечо Лоренцо, когда спешила к дверям, — если он подаст вам руку, не отвергайте ее!

Княгиня не назвала имени, однако Бернини мгновенно понял, кто сейчас войдет в гостиную. От этой мысли его передернуло. Так вот, значит, для чего он приглашен! Княгиня задумала помирить враждующих на виду у всех! И в то же мгновение Лоренцо показался себе полнейшим идиотом.

Дверь распахнулась, и вошел Вирджилио Спада. Один.

— Монсеньор!

Выражение радости на лице княгини быстро сменилось разочарованием и недоумением.

— Вы… А где же синьор Борромини?

— Мне весьма жаль, леди Маккинни, я предпринял все, что мог. Но, как утверждает величайший поэт вашей страны, «Бесплодны усилия любви».[9]

10

На долину нисходила умиротворенность погожего летнего вечера. Внизу, причудливо изгибаясь, несла свои воды Арниона, солнце постепенно пряталось за могучую громаду Монте-Чимино, покрывая Витербо удлинявшимися тенями. Дом семьи Май-дальчини располагался в двух шагах от старой городской стены у самого края леса, на продуваемом всеми ветрами выступе над долиной, стоя даже выше церковной звонницы, в криптории которой покоились останки святой Розы.

Донна Олимпия бродила по саду своего детства. Этот скромный сад, больше напоминавший огород, не имел ничего общего с роскошным и ухоженным парком Ватикана или зеленевшими не одну сотню лет насаждениями, среди которых располагалась летняя резиденция папы на Квиринале. Десяток овощных грядок, пара цветочных клумб, усыпанная гравием дорожка, извивающаяся между редкими деревьями, — одним словом, скромный, садик непритязательных хозяев. И все же донна Олимпия любила этот кусочек земли, поскольку здесь она росла, здесь же делала первые в жизни шаги.

Каким же тернистым оказался путь, вознесший ее за годы и десятилетия отсюда к головокружительным высотам! Сквозь скрип гравия под ногами до Олимпии долетали голоса громко препиравшихся ребятишек. Опять не поладили, играя! Все, как и испокон веку: кто-то выигрывал, кто-то проигрывал и сильно по этому поводу переживал. Что же до самой донны Олимпии… казалось, ничто в ее детстве или ранней юности не указывало на то, что однажды она станет самой могущественной женщиной Рима. Напротив, ее намеревались запереть в каком-то монастыре, как обычно поступали с дочерьми из небогатых семей, родители которых не могли наскрести денег на пристойное приданое. Но она воспротивилась этому — похоронить себя за толстыми каменными стенами? Подобная перспектива никак не могла быть проявлением воли Божьей! И пока на нее наседал вдохновляемый родителями донны Олимпии духовник, пытавшийся склонить девушку принять постриг, Святой Дух внушил ей остроумный выход: поступиться невинностью ради того, чтобы избежать монастыря, пусть это будет даже в ущерб девичьей чести. Уже в те далекие годы будущая донна Олимпия с Божьей помощью раз и навсегда освоила непростую науку противостоять жестокому миру.

Был ли ее брак с князем Памфили ошибочным шагом? Всего одна ночь, проведенная в маленькой провинциальной гостинице, где они остановились на ночлег, совершая паломничество в Лорето, свела их, и князь в перерывах между страстными лобзаниями заверил ее в вечной верности. Князь Памфили, недалекий, тщеславный до мозга костей человек. Ни о какой любви с ее стороны, разумеется, и речи быть не могло. Зато через князя Олимпия получила возможность познакомиться с его родным братом, в котором впервые в жизни нашла того, с кем ее объединяли общие устремления. Какое же счастье, что тогда Господь милостиво уберег ее, воззвав к разуму, но не к чувствам, и не позволил ей смутить себя его весьма неказистой внешностью! Памфили-брат вскоре не мог и шагу ступить без посторонней помощи, впав в полнейшую зависимость от ее советов и наставлений, вцепившись в Олимпию, будто слепец в поводыря. Когда он не без ее участия оказался на папском престоле, донна Олимпия едва сдерживала себя, чтобы не расхохотаться — ее первую допустили к туфле папы — над всей нелепостью и абсурдностью этого ритуала, символа безграничной веры и преданности, в то время как сам Иннокентий чуть не плакал от умиления и радости. И все же, как скоро убедилась Олимпия, ее ставка на Памфили-брата оказалась более чем удачной — и он, и она достигли всего, что было припасено для них Провидением: могущества, богатства, власти.

Донна Олимпия остановилась и бросила взгляд на долину, где тьма, будто неведомое чудище, пожирала последние лучи заходящего солнца. Да, всем, что она сейчас имела, чем обладала, она обязана Провидению и собственному усердию. И потерять это все сейчас? Лишь потому, что кто-то там знает ее тайну и готов заявить на нее папе? Нет, такое решительно не может быть проявлением божественной воли! Избежать подобной участи — ее прямой долг не только перед собой, но и перед будущим семейства Памфили. Ведь на карту поставлено именно ее благополучие, а стало быть, и будущее ее единственного сына.

Со вздохом Олимпия продолжила прогулку по саду. Нет, она ни за что не позволит разрушить все то, что достигалось такой ценой. Ее отправили в ссылку, пусть, но это еще не конец. К счастью, нерасчетливый дуралей Бернини с головой выдал себя. Тщеславный индюк! Он и представления не имел, что натворил своими хвастливыми угрозами. Ничего, он еще разинет рот от удивления да так и не закроет его до конца дней своих! Олимпия знала, что ей делать, дабы наказать его — и ту шлюху, змею, которую она пригревала у себя на груди столько лет.

— Вот ты где! Наконец-то!

Со стороны дома к ней приближался дон Анджело с серым капюшоном на голове, зябко спрятав руки в рукавах сутаны. Ему — но не своему сыну — намеревалась Олимпия доверить исполнение плана. Камильо от души надеялся, что надвигавшаяся с юга чума окажется им на руку, смягчит жестокосердных судей, впрочем, вполне восприимчивых и к старому чудо-средству, благодаря которому еще Симону удалось занять место Петра. Так что семейство Памфили вполне могло рассчитывать на дозу снисхождения, разумеется, щедро оплаченную. Однако Олимпия слишком хорошо знала жизнь, и в особенности людей, чтобы утешать себя всякого рода надеждами, порожденными собственными домыслами.

— Вы звали меня? Я пришел.

Согбенный дон Анджело, вытянув перекошенную шею, снизу вверх взирал на донну Олимпию, время от времени почесывая себя под мышками. Какое же мерзкое создание! И вечно в кишащей блохами сутане! Подать ему руку и то вызывало у нее омерзение. Зато продажен, как никто другой, посему полезно держать такого при себе в качестве ниспосланного Богом орудия.

— Тебе предстоит отправиться в Рим с одним важным поручением, — ответила донна Олимпия, едва заметным кивком поздоровавшись с доном Анджело.

— В Рим? — недоверчиво переспросил он. — Вы что же, моей погибели желаете? В городе свирепствует чума, есть уже жертвы, и решение сената наглухо запереть все городские ворота — лишь вопрос времени.

— Сколько ты хочешь, чтобы пересилить свои страхи?

— Я не сомневаюсь, донна Олимпия, что вы — богатейшая женщина. Но разве можно измерить собственную жизнь в деньгах?

— Ты, верно, позабыл слова Иоанна, безбожник: «Кто печется о жизни своей, тому суждено с ней расстаться»!

— Не спорю, ваше высочество, однако есть и другие истины: «Добрый пастырь готов положить жизнь за свою паству». Заметьте — за свою паству, но никак не наоборот.

Говоря это, дон Анджело безобразно надувал мясистые губы, а глаза его пылали алчностью. Как и следовало ожидать, он тут же перешел к торговле, будто лавочник у врат иерусалимского храма. Призвав к себе на помощь оба Завета — Ветхий и Новый, — он постоянно набавлял цену, даже набрался наглости потребовать оплаты вперед. Выбора у Олимпии не было — без этой мрази ей никак не обойтись.

— Хорошо, — в конце концов согласилась она, — получишь столько, сколько запросил. А теперь слушай внимательно! — Донна Олимпия огляделась, затем, склонившись к монаху, стала объяснять: — Тебе предстоит сделать для меня в городе следующее…

11

В одну из ночей лета 1656 года папа Александр увидел сон: укутанный в черное ангел поднялся над башнями крепости Сант-Анджело и, выхватив огненный меч из ножен, замахнулся им на город Рим. Понтифик в ужасе пробудился. Не было ли подобного видения и папе Григорию, давным-давно, в пору Великой чумы? Может, предшественник желал таким способом предостеречь его?

В тот же день папа издал указ крепко-накрепко запереть городские ворота. Никто, за исключением тех, кто предъявлял письменное свидетельство о том, что здоров, не мог попасть в город, тех же, кто все же рискнет проникнуть в город без подобного документа, ожидал сорокадневный карантин — помещение в чумной изолятор.

Разумно ли в такие времена общаться с большим количеством людей, в особенности незнакомых? Лоренцо, кто был одним из первых, кому папа поведал о своем сновидении, сомневался, последовать ли приглашению княгини, как всегда, в первую пятницу месяца почтить своим присутствием кружок Paradiso. С другой стороны, их последняя встреча вышла явно многообещающей… Публичное примирение с Борромини, как позже выяснил Лоренцо, было не единственной причиной, по которой он оказался в числе приглашенных; не случайно ведь за столом все принялись обсуждать заданный им вопрос: что же все-таки лучше — быть достойным настоящего счастья или же быть по-настоящему счастливым? Княгиня подводила итог — и делала это восхитительно, одаривая его такими откровенными взглядами, при воспоминании о которых Лоренцо до сих пор в жар бросало. Да, разумеется, заявила княгиня, хорошо быть счастливым, хорошо и заслуживать большого счастья, однако самое лучшее — стараться стать счастливым, чтобы в конце концов иметь полное право назвать это счастье своим.

Следовало ли расценивать эти слова как аванс ему, Лоренцо? Ответ на вопрос мог быть получен как раз сегодня, на обсуждении. Тему упомянутого обсуждения избрала сама княгиня: любовь и ненависть — не единственные ли это по-настоящему истинные чувства? У Лоренцо на сей счет имелось твердое мнение. Ответить на этот вопрос для него не составляло труда — стоило лишь вспомнить о двоих: той, кто выдвинул этот вопрос, и о Франческо Борромини.

Прижимая ко рту носовой платок, он все же отправился к княгине. На сей раз роскошная коляска преследовала совершенно иную цель — речь шла не о похвальбе, а о чистой предосторожности — избежать зловредных миазмов, витающих над улицами Рима.

Борзые встретили Лоренцо, приветливо повиливая хвостами, но их энтузиазм объяснялся в первую очередь не самим гостем, а принесенным им подарком.

— Если вы оцените меня хотя бы вдесятеро ниже, нежели ваши собачки — эти фрукты, считайте, что я самый счастливый человек на свете!

— Присланные вами фрукты я люблю ничуть не меньше, чем они, — ответила княгиня, угощаясь гроздью винограда из корзины. — Ваши ежедневные знаки внимания доставляют мне большую радость.

— В таком случае обещаю впредь не позволять себе дерзости и не стану предвосхищать события касательно обсуждаемого сегодня вопроса.

— Вы совершенно правы, кавальере, — ответила княгиня с очаровательно грустной улыбкой. — Для начала послушайте, что на эту тему говорят поэты!

Разговоры смолкли, и пока Лоренцо усаживался вместе с остальными гостями, зазвучала лютня. Затянутый в черное трико музыкант, откинув голову, прошелся по струнам и затянул сонет. Мягким голосом он воспевал любовь к женщине, сравнивая свои чувства с артишоками: острые листки — страдания сердечные, нежная зелень — надежда на то, что чувства эти не останутся безответными, а горьковато-сладкий вкус — постоянная смена радости грустью.

Песня вызвала у Лоренцо лишь усмешку. Что за неуклюжее сравнение: любовь и артишоки? Почему не яблоки или не сливы?

Ожидая увидеть на лицах улыбки, Лоренцо огляделся. К его великому удивлению, все будто зачарованные неотрывно смотрели на певца. А княгиня? От ее вида Лоренцо ощутил укол в сердце — со страдальческим лицом, словно сама переносила тяготы, выпавшие на долю несчастного влюбленного, она вслушивалась в пение. Как это объяснить? Лоренцо сидел почти вплотную к ней, княгине стоило лишь протянуть руку, чтобы коснуться его, но не его близость занимала эту женщину, а подвывания начисто лишенного вкуса субъекта. Оказывается, какой-то комедиант, шут несчастный способен разбередить ей душу, а он, Лоренцо Бернини, первый художник Рима, торчит здесь, дожидаясь, пока она соблаговолит взглянуть в его сторону!

Отзвучал последний аккорд, певец поклонился публике, та наградила его аплодисментами. Медленно, как будто с трудом избавляясь от навеянных сонетом грез, княгиня поднялась с места.

— Благодарю вас, маэстро. Вы прекрасно пели.

Вот этого Лоренцо уже вынести не мог.

— С радостью отмечаю, княгиня, вашу любовь к искусству, — произнес он. — Однако еще больше меня удивляет, что вы за целый месяц так и не побывали в моей мастерской. Вы получили посланные мною приглашения? Насколько мне помнится, их было, наверное, пять.

— Разумеется, я их получила, кавальере. Но в последнее время я довольно часто недомогаю, так что приходится больше времени уделять отдыху.

— Уж не по причине ли слишком рьяного увлечения музыкой? Нет, княгиня, эта отговорка меня не устраивает. Королева Кристина — куда более занятая женщина, нежели вы, тем не менее никак не могла отказать мне в визите.

Публика была явно поражена монологом Бернини. «Кристина? Королева Швеции? Собственной персоной…» — стали перешептываться вокруг.

Со злорадным удовлетворением Лоренцо отметил, что на певца уже никто внимания не обращал.

— Да, Кристина, ее величество королева Швеции, вместе со своей свитой, — подтвердил Бернини. — Я как раз занимался проектом площади перед собором Святого Петра. Дело в том, что мне приходится ежевечерне отчитываться перед папой Александром. Его святейшество предпочитает за ужином узнавать о том, как продвигаются работы. Так что я не был удивлен, когда в один из вечеров кто-то постучал в двери моего скромного палаццо. Супруга посоветовала мне переодеться, однако я, не придав этому значения, продолжал работать. И тут открывается дверь, и ко мне в мастерскую входит Кристина. Я только и смог вымолвить: «Прощу прощения, ваше величество, за мой вид — я за работой». Но думаю, что для королевы предел мечтаний увидеть художника в его рабочем халате — ведь именно в нем он творит свои шедевры.

Сгрудившись вокруг Лоренцо, гости принялись забрасывать его вопросами:

— Королева на самом деле такая необычная, как утверждают? А верно, что голос у нее, как у молодого человека?! То есть она вовсе не женщина, а мужчина, переодетый в женскую одежду?

— Сплошь вранье и недобрые домыслы, — заявил Бернини. — Не спорю, голос у Кристины низковат, иногда она совершенно на мужской манер вытягивает ноги, сидя в кресле, что на первый взгляд действительно странно. Но если познакомиться с ее величеством ближе, как это удалось мне…

Речи явно увлекшегося Бернини были прерваны собачьим повизгиванием. Дьявол, этим тварям понадобилось прервать его на самом интересном месте, когда все внимание приковано к нему!.. Лоренцо раздраженно обернулся и тут в ужасе вздрогнул.

— Княгиня! Боже мой! Что с вами?

Опершись о столик, Кларисса отирала взмокший лоб. Было видно, что она еле держится на ногах.

— Выпейте воды! Мне позвать кого-нибудь?

Среди сидящих гостей кто-то в испуге вскрикнул, и в этот момент женщина бессильно опустилась на пол. Бросившись к ней, Лоренцо склонился над княгиней. На мертвенно-бледном лице отчетливо виднелись красноватые пятна сыпи.

— Господи… — пробормотал он, поняв, в чем дело.

И тут же в панике вскочил и, торопливо достав носовой платок, прижал его ко рту.

12

Костры святой инквизиции, на которых сжигали еретиков и колдунов, часто пылали в то невыносимо жаркое лето. Лекари рассуждали о неких гуморах и зловредных миазмах, витавших в воздухе и способствовавших распространению пришедшей с юга чумы. Эпидемия добралась до Рима. А на заболоченных берегах Тибра, у выгребных ям и уборных палаццо тем временем плодились истинные переносчики смертельной болезни — крысы, заражавшиеся чумой от блох. Сбиваясь в стаи, эти отвратительные, не переносящие дневного света твари с наступлением темноты заполоняли городские улицы и переулки, повсюду сея черную смерть.

Эпидемия не могла не повлиять на ход реконструкционных работ на пьяцца Навона. Все усилия Франческо Борромини были теперь направлены на завершение Санта-Агнезе, фамильной церкви Памфили, непосредственно примыкавшей к палаццо Памфили. Прежний проект, автором которого был почивший с миром Райнальди, никогда не нравился папе, и Франческо еще при жизни Иннокентия было велено снести старый фасад и заложить фундамент нового. Его проект предусматривал вогнутый пролет фасада, что давало возможность отодвинуть на несколько шагов наружную лестницу и обеспечивало гармонию с фонтаном четырех стран света. Но пьяцца Навона, центр будущего Форума Памфили, до сих пор была свалкой, где возвышались кучи строительного мусора, оставшиеся после сноса прежнего фасада, и громоздились сложенные блоки известкового туфа, предназначавшиеся для сооружения нового. Блоки эти вытесывались на пьяцца Мадама, затем доставлялись сюда.

— Каменщики отказываются работать, — сообщил Бернардо Кастелли, племянник и первый помощник Борромини. — Два мастера из их группы уже не выходят на работу.

— Не выходят, так не выходят. Пусть отправляются на все четыре стороны, — коротко бросил Франческо.

— А кому тогда работать? — вмешался в разговор Камильо Памфили, как раз прибывший на стройку на кресле-носилках.

— Речь идет не о нерадивости, люди просто боятся.

— Не имеет значения, — отрезал князь. — Папа Александр поручил мне лично передать вам, чтобы здесь работали все семь дней в неделю, включая праздники.

— А какова причина такой внезапной спешки? — желал знать Франческо. — Две недели назад я сам обращался к вам с просьбой прислать сюда еще людей, но тогда ваша супруга сказала, что…

— Его святейшество решил таким образом дать народу понять, что его опасения напрасны. Народ в нелегкие времена нуждается в ободряющем жесте. В этой связи Александр принял решение о том, что августовские празднества вопреки всему состоятся и в этом году.

— Несмотря на мор?

— Несмотря даже на него, причем с еще большим размахом. Кавальере Бернини преобразит площадь в море, мне кажется, он задумал устроить здесь и гонки. Так что необходимо незамедлительно очистить площадь от всего этого хлама.

— Так, значит, Бернини надумал создать здесь море, — не скрывая раздражения, отметил Франческо. — А как мне, позвольте полюбопытствовать, очистить площадь от этого хлама, как вы изволили выразиться, без рабочих?

— А вы обратитесь за помощью к сбирре — те мигом втолкуют им, как и сколько нужно работать! Помнится, вы в свое время не очень-то миндальничали с саботажниками на ваших стройках. Или я что-то путаю?

Франческо вынужден был сдержать себя, чтобы не нагрубить. Он с величайшим удовольствием харкнул бы этому выскочке прямо в физиономию… Но лишь произнес:

— Смею напомнить, дон Камильо: тот, кто страшится чумы, вряд ли убоится палки.

— Ах вот вы как считаете! — Князь с вызовом посмотрел на Борромини. — Значит, вас пугает чума? Это из-за нее вы вдруг решили вступиться за ваших рабочих?

— Меня? Меня пугает чума? — Франческо даже задохнулся от возмущения. — Да как вы смеете вообще…

Он не закончил фразу. Надсадный хрип тут же перешел в приступ тяжелейшего кашля, Франческо казалось, что грудь его вот-вот лопнет, разорвется на части.

— Да вы в своем уме? Вы же заразите меня! — в ужасе отшатнулся Камильо, пытаясь прикрыть лицо платком, и тут же бросился прочь, к своему креслу. Добежав до него, он повернулся. — Позаботьтесь о том, чтобы ваши люди снова вышли на работу! Если не сумеете, считайте, что вы больше не мой архитектор!

Франческо, вконец лишившийся сил после приступа, еще до полудня покинул стройку. Бернардо каким-то образом удалось убедить его обратиться к лекарю, но Франческо сам лучше всякого эскулапа знал, что в подобных случаях предпринять. Он решил отправиться домой и немного успокоиться, занявшись чертежами, — работа была для него лучше всяких лекарств.

Стоило ему лишь подумать о своих проектах, как напряжение стало спадать. Пьяцца Памфили, как центр Форума Памфили, ожила в воображении Франческо с поразительной четкостью — он видел ее перед собой, как когда-то Сатурн в объективе подзорной трубы княгини. Это было самое настоящее вдохновение, оно и породило замысел, который заставит позеленеть от зависти самого Бернини. А воплотит его он, Франческо Борромини, остальным такое не по плечу — замысел был с секретом, основывавшимся на точнейшем математическом расчете, однако сама идея возникла лишь как результат его воображения художника. Франческо возблагодарил Бога за то, что он наделил его и тем, и другим.

У Кампо-деи-Фьори он остановился. Перейти через площадь? Несмотря на чуму, там продолжали торговать цветами, однако народу на необъятном пространстве было мало, и на всегда шумной площади стояла непривычная тишина. Франческо решил не испытывать судьбу и свернул в какой-то переулок — слишком велика была вероятность столкнуться с княгиней. Не поднимая головы, Франческо продолжил путь домой. Выходило, что княгиня и Бернини — пара, которую не порушить ничем. Франческо никак не отреагировал на ее повторное приглашение и в будущем поступит так же. Эта женщина — величайшее разочарование его жизни.

Придя в свой небольшой домик на Виколо-дель-Аньелло, он обнаружил там дожидавшегося его Вирджилио Спаду.

— Монсеньор? Что привело вас ко мне? Неужели дон Камильо успел наябедничать?

— Если бы это! — воскликнул Спада, поднимаясь со стула. На стене позади него странно блеснул меч Франческо, врученный ему вместе с титулом рыцаря иезуитов. — Нет, друг мой, у меня для вас вести куда хуже.

13

Римляне не желали ни замечать очевидного, ни слышать о том, что их так страшило. Слишком много страданий доставлял им голод, и в нынешнем году свалившийся на них, чтобы еще забивать головы другой, невидимой и неосязаемой бедой. Они выпекали хлеб из молотых желудей, варили суп из крапивы и трав, забивали на улицах павших лошадей, но тот, кто сознательно или же нет упоминал о чуме, вызывал бурю возмущения; в лучшем случае на слова его отвечали издевками. Даже колеса телег, на которых перевозили погибших от мора, стали обтягивать кожей, чтобы не пугали своим грохотом людей.

— Стоять! Именем сената!

Двое сбирре с алебардами преградили Франческо путь, когда он собрался войти в палаццо на Кампо-деи-Фьори.

— Мне необходимо видеть леди Маккинни.

— Нельзя! Никому не позволено входить в этот дом.

— Я кавальере Борромини, главный архитектор Латерана.

— Да будь вы хоть сам папа Александр! Вы что, не видите, что происходит?

Солдат кивнул на укутанную с головы до ног фигуру, малевавшую известью крест у входа в здание, где высилась куча зловонных отбросов.

— Да спасет нас Господь!

Франческо извлек кошель и сунул каждому солдату в ладонь по серебряной монете.

— Ах, так у вас, оказывается, пропуск! — совершенно другим тоном ответил все тот же солдат. Видимо, из них двоих именно он выполнял функции переговорщика. — Что ж вы сразу не сказали?

Франческо миновал аркады двора, спугнув стаю крыс, и вошел в здание. Входная дверь была не заперта. Белый с золотом зал встретил его гробовым молчанием.

— Эй, есть здесь кто-нибудь?

Никто не отозвался, лишь его шаги отдавались гулким эхом под цилиндрическим сводом расписанного гербами потолка.

К парадной гостиной примыкала библиотека, стены которой занимали книжные полки, затем шел рабочий кабинет с камином, декорированным фигурами ангелов и потолком маркетри. Но и здесь было пусто.

Внезапно Франческо замер на месте. Что это? Откуда-то доносилось тихое повизгивание и царапанье. Он открыл дверь слева от него, и в следующую секунду рядом оказались две борзые. Собаки принялись настороженно обнюхивать его.

— Княгиня!

Вид Клариссы потряс его. Она лежала на диване. Лицо ее, покрытое красными пятнами, было белым как мел, взмокшие от пота, спутанные волосы прилипли к вискам. Княгиня узнала его и едва заметно улыбнулась.

— Вы… все же решили… прийти, — прошептала она. — После стольких лет. Я… так надеялась… видеть вас.

— Почему вы одна? Где ваша прислуга?

— Стойте! — Из последних сил она предостерегающе подняла руку. — Оставайтесь там, где стоите… У меня… чума… Вы заразитесь…

— Это было бы справедливым наказанием!

Не слушая княгиню, Франческо бросился к ней, упал у дивана на колени и схватил ее за руку.

— Простите меня за то, что я не пришел к вам раньше, прошу вас, простите!

Чтобы княгиня не заметила навернувшихся ему на глаза слез, Франческо низко склонил голову.

С этого дня Франческо взялся выхаживать княгиню, невзирая на явную угрозу для себя. Первым делом он нанял новых посыльных вместо прежних, удравших, когда у ворот палаццо был выставлен пост сбирре. Новой прислуге он наобещал золотые горы. Люди были не прочь извлечь выгоду из чужого горя, и отныне у постели княгини круглые сутки нес дежурство один из слуг. Затем он разыскал самых известных в городе врачей, пригрозив собственноручно выпороть их, если они не согласятся избавить княгиню от недуга. Впрочем, толку от них было мало. В длиннющих, до самых пят одеяниях из пропитанной воском ткани, в масках с клювами, выложенными смоченными в уксусе салфетками они, будто огромные птицы, гордо вышагивали по гостиной, держась на почтительном расстоянии от больной, длинным прутом лишь указывая, что требовалось взять и что делать. Одни лекари рекомендовали пить как можно больше воды, другие — строжайше соблюдать предписанную диету, дескать, это должно отделить дурную кровь от доброй. После их ухода ничто не менялось, кроме содержимого кошелька Франческо.

А Кларисса? Она была слишком слаба, чтобы говорить, — Франческо мог лишь догадываться о том, каково ей. Очень часто ему казалось, что ее изводят страшные боли — в конечностях, в кишечнике. Хотя княгиня почти ничего не ела, каждые два часа у нее начинался приступ рвоты. Но как бесстрашно она вела себя! Когда их взгляды встречались, Франческо улыбался Клариссе, стараясь ободрить ее. Он готов был поступиться всем на свете, лишь бы ее муки прекратились.

Начавшийся на второй день жар, как ни странно, пошел ей на пользу. Тихо постанывая, княгиня металась на постели, пребывая в полубреду, лишь ненадолго засыпая, иногда она что-то бессвязно бормотала, иногда внезапно вскакивала и усаживалась в постели, вперив во Франческо невидящий взор, явно не узнавая его.

Франческо одолевали сомнения. Сомнения во всем, что прежде казалось ему неоспоримым и само собой разумеющимся. Как может Господь спокойно взирать на женщину, переносящую ужасные муки? В чем она перед Ним провинилась? Беспомощность, с которой он был вынужден терпеть страдания больной княгини, доводила Франческо до исступления, сменявшегося безмолвным отчаянием, — недоговоренные молитвы так и увядали у него на устах, будто высаженные в зловредный грунт цветы.

Поскольку врачи оказались бессильны, Франческо закупил всю имевшуюся в книжных лавках вокруг пьяцца Навона медицинскую литературу. Дрожащими руками он перелистывал тяжеленные фолианты. Оставалась ли хоть какая-то надежда? Может, в книгах отыщется то, чего не ведают лекари?

До глубокой ночи штудировал он труды медиков, прерываясь лишь для того, чтобы отереть пот со лба Клариссы или сделать ей компресс. Джироламо Фракасторо отличал чуму от других видов горячки, как, например, сыпной тиф и отравления, а переносчиками болезни считал так называемые saminaria morbis, указывая на опасность якобы наследственного характера чумы. Джеронимо Меркуриале предостерегал от миазматических испарений, исходивших от платья заразных больных, советуя благородным дамам, носившим на шее меховые повязки для защиты от насекомых, все-таки время от времени вытряхивать их. Пастор-иезуит Атанасиус Кирхер также утверждал, что чумные миазмы представляют собой скопления мельчайших червей, витающие в воздухе, вредоносные для желез и попадающие в человеческий организм через легкие при дыхании.

Истерзанный обилием противоречивых сведений, Франческо продолжал глотать книгу за книгой. К чему весь этот ученый бред о возможных причинах недуга? Какие меры необходимо принять для исцеления княгини?

А вот их как раз отчаянно недоставало в объемистых трудах ученых эскулапов! Да, конечно, изоляция больных и соблюдение чистоты — пожалуй, единственные рекомендации, которые он сумел выудить, переворошив гору книг. Но окажут ли они эффект?

Пока что не оказывали — с каждым днем состояние княгини ухудшалось. Тот самый жар, сначала принесший некоторое облегчение, продолжал усиливаться — предвестник близкого конца. И чем меньше надежд оставалось на выздоровление, тем сильнее Франческо предавался отчаянию. Какая же вопиющая несправедливость! Он, Франческо Борромини, заслужил смерть — он, но никак не княгиня! Сколько раз она снова и снова протягивала ему руку дружбы, сколько раз он, ослепленный тщеславием, высокомерно отвергал ее! Неужели когда-нибудь он сможет загладить свою вину перед ней? Ради того, чтобы княгиня осталась в живых, он готов был отдать все — славу, почет, деньги, работу, искусство… все, лишь бы она была жива!

Франческо не сдавался, воспротивившись слепой и свирепой участи, которая, вместо того чтобы покарать его самого, столь несправедливо карала княгиню. Из прочитанных книг он знал, что оставалась еще одна-единственная надежда — на то, что после вскрытия чумных бубонов на теле княгини и истечения гноя из них жар спадет. Когда Кларисса, обессиленная, засыпала, Франческо ощупывал паховый сгиб, зажмурившись и прося у больной прощения за столь непозволительную, хоть и обусловленную жестокой необходимостью вольность, однако бубоны оставались по-прежнему крохотными, едва обнаружимыми.

Медики взывали к терпению — Франческо давным-давно потерял его. Чтобы хоть как-то отвлечься, он ушел с головой во всякого рода активность, нередко бессмысленную. Накупал противочумной воды — настой, которым бойко торговали аптекари, снадобье, представлявшее собой чаще всего обычный уксус, но с добавлением лечебных трав и ароматических эссенций, — окропляя этим зельем мебель в помещении, где находилась больная, ее постель. Иногда, следуя предписаниям врачей, раскрывал настежь все окна, чтобы проветрить помещения, велел обмахивать княгиню пальмовыми ветвями, настоял на ее ежедневном туалете, следил, чтобы она регулярно употребляла в пищу побольше свежих фруктов.

Кстати, в последних недостатка не было — ежедневно в палаццо доставлялась объемистая корзина, доверху наполненная фруктами, — дар кавальере Бернини. С пожеланиями скорейшего выздоровления.

14

Августовские празднества на пьяцца Навона проходили тем летом при почти полном отсутствии зрителей. Никто из дворян, купцов или представителей церковной знати не горел желанием взглянуть на рукотворное море Бернини, по которому носилось с десяток запряженных лошадьми колясок. Подивиться на это собралось человек пятьсот — горстка людей по римским масштабам, и то в основном городская чернь да простолюдины.

Чума все сильнее заявляла о себе. Никто в Риме уже не мог считать себя в безопасности. Черная смерть не щадила ни роскошные палаццо, ни грязные мансарды, ни церкви, она не знала разницы между богачами и бедняками, пожилыми и молодыми. Карантину подвергались целые городские кварталы, в лазареты людей свозили семьями. Во дворах чадили костры — сжигали одежду умерших. Теперь колокольный звон заглушался перезвоном кандалов на ногах преступников, которым власти поручили самую страшную и черную работу — выволакивать трупы из домов и грузить их на телеги.

Кто же мог наслать подобную кару на Вечный город? Поговаривали о безбожниках, запродавших душу дьяволу и якобы мазавших стены домов «чумной мазью». По слухам, все началось именно в Палермо, на Сицилии, откуда впоследствии чума перекинулась на континент, где безбожники травили купели со святой водой в церквах — и все по велению князя тьмы! Вскоре уже на каждом углу пересказывали истории одна другой краше о неких тайных служителях ада, осквернявших смертоносной мазью все вокруг — церковные скамьи, стены исповедален, канаты колоколов, за которые берутся звонари, стены домов, словом, все, что под руку попадалось! Был издан приказ, согласно которому каждый, кто назовет такого нечестивца по имени, получит вознаграждение в размере двухсот скуди. Как следствие подобные меры способствовали росту взаимного недоверия и подозрительности, никак, впрочем, не останавливая распространение губительного мора. Соседи перестали доверять друг другу, жены подозревали мужей, дети — родителей. Любой, кто хотя бы случайно коснулся стены, тут же перекочевывал в разряд вредителей.

К концу месяца страхи достигли такого размаха, что римляне испросили у папы разрешения совершить по городу крестный ход. Казалось, вековечные святые покровители, отвечавшие за мор, — святой Себастьян и святой Рохус, — оставались глухи к стенаниям и призывам верующих. Но не усугубит ли скопление народа эпидемию? Не облегчит ли распространение заразной болезни? Проповедники взвешивали все «за» и «против», среди них находились и те, кто открыто заявлял, что, дескать, все меры предосторожности есть кощунство и злодеяние, поскольку чума ниспослана Господом, стрелы которого непременно настигнут грешников.

Франческо Борромини оставался далек от всего этого. С какой стати изводить себя вопросами, вознамерился ли Господь и его наказать чумой за прегрешения? Наказание давным-давно настигло его — и было куда суровее чумы.

Он ни на минуту не отходил от постели Клариссы, не допуская даже мысли о том, что она, очнувшись, вдруг не обнаружит его рядом. И, сидя подле нее, в беспросветном отчаянии закрыв лицо руками, Франческо размышлял о том, каким стариком стал. Пожилым, усталым человеком без сил и, самое главное, без уверенности в завтрашнем дне. На теле княгини до сих пор не было и следа чумных бубонов, через которые организм освободился бы от зловредного гноя.

— Прошу вас… покажите мне ваши проекты…

Изумленный, Франческо поднял взор. Очнувшаяся от беспамятства, княгиня смотрела теперь на него. Впервые за много дней взгляд ее был таким ясным, что невольно напомнил Франческо изумруды. И лоб оставался сухим. Неужели жар спал? В душе Борромини шевельнулась надежда. Было ли это поворотом в ходе заболевания, признаком выздоровления — или же кратковременной эйфорией, о которой он вычитал в книгах? Тем самым мимолетным облегчением перед трагическим и неизбежным концом?

— Тсс! — предостерег он княгиню. — Вам необходимо поберечь силы!

Едва заметно она покачала головой.

— Проекты, — едва слышно повторила она, — проекты площади… Я… я хочу взять их с собой в свое последнее странствие…

Это было сказано без тени сожаления или горечи, будто речь шла о чем-то давно решенном. Франческо схватил ее за руку:

— Я никуда не отпущу вас, княгиня. Вам нельзя уходить!

— Разве вправе мы не последовать призыву Бога? Прошу вас… покажите мне эскизы… Кто знает… когда я еще буду в силах…

Как мог он отказать ей? Франческо осторожно помог княгине усесться поудобнее, подложив под спину подушку, заботливо смахнул упавшую на лоб прядь волос. Затем сходил за чертежной доской и уселся рядом так, чтобы она могла наблюдать, как он станет набрасывать эскиз.

— У вас… до сих пор сохранился этот… грифель? — спросила она, видя, как он набрасывает первые штрихи.

— Тот самый, подаренный мне вами — я с ним не расстаюсь. Стержень, правда, пришлось уже не раз заменять.

— Я рада, — прошептала она.

И на час снизошла благодать — Франческо чувствовал себя, как в те немногие счастливые часы, выпадавшие ему в жизни и всегда связанные с княгиней. У нее на глазах он набрасывал эскиз Форума Памфили, объясняя каждый элемент в отдельности и их взаимосвязь в замысле: эллипс, окантованный четырехрядной колоннадой. И вновь, как всегда бывало в такие минуты, он ощутил, какой невиданной, несокрушимой силой духа и уверенностью наделяла его эта женщина, именно благодаря ей, ее присутствию рядом мимолетные проблески идей внезапно обретали материальность, четкие очертания и абсолютную истинность, отбрасывая прочь все сомнения.

— Как все это прекрасно! — вымолвила она.

— Вы находите? Но прошу вас — потерпите, это всего лишь набросок. О том, удачен проект или нет, можно судить, лишь стоя на площади по завершении ее реконструкции. Площадь содержит секрет, открывающийся зрителю, только если тот находится на строго определенном месте.

Франческо медлил — до сих пор он не решался доверить свою тайну ни одному человеку.

— Это место здесь, — произнес он, отмечая грифелем место, — именно отсюда можно наблюдать оптический эффект, какого не имеет ни одна площадь мира.

Несмотря на слабость, княгиня внимательно слушала Борромини, стараясь не пропустить ни единого его слова, когда он объяснял секрет эффекта этого воистину чудесного шедевра зодчества, основанного на точном математическом расчете и силе воображения художника и ждавшего своего воплощения в мраморе, граните и туфе на пьяцца Навона. Никогда и ни с кем Франческо не ощущал такой полной, абсолютной близости, как в тот момент с Клариссой. В глазах обоих застыли изумление и осмысление, гордость и восхищение. Не было сомнений в том, что она понимает его объяснения до последнего слова благодаря снизошедшей на их души небывалой гармонии. В одно мгновение весь внутренний мир Франческо, внезапно чудесным образом обнажившись, отразился в зеркале ее лица. И, что самое удивительное, Франческо не ощущал ни следа стыда или раскаяния.

— И на этот замысел меня вдохновили вы, княгиня, — признался он.

— Я? — недоверчиво переспросила Кларисса. — Но мы ведь с вами никогда не обсуждали этот Форум!

— Все дело в Сатурне и его кольце. Я ведь впервые увидел его в вашей подзорной трубе. Он тогда напомнил мне чашку с двумя ручками — вот вам и эллипс.

— Да-да, я помню. — Лицо княгини осветилось улыбкой. — И это подсказало вам идею?

Франческо кивнул.

— Я очень, очень рада, — ответила она. — Вы даже представить себе не можете, как я горжусь.

Их взгляды встретились, после чего Франческо опустил взор.

— Лишь один пробел у этой затеи, — хрипловато произнес он. — Моя фамилия — не Бернини.

— К чему… вы это говорите сейчас?

— Боюсь, моему проекту суждено так и остаться мечтой. Дело в том, что он обойдется в астрономическую сумму. А кто доверит астрономическую сумму какому-то каменотесу?

Франческо отложил доску и грифель.

Кларисса покачала головой.

— Нет, — категорически не согласилась она, — площадь и ее колоннада однажды станут реальностью, я не сомневаюсь, понимаете? Я чувствую — я знаю это.

Кларисса одарила его взором незабываемых глаз.

— Поверьте мне… Ваш замысел слишком велик, чтобы оставаться просто мечтой. Вы… только должны твердо поверить… изо всех сил, не забывая о том, кто вы есть и что в ваших силах! Тогда… тогда все и сбудется.

Княгиня вновь убежденно кивнула. Франческо, проглотив комок в горле, поразился ее уверенности и устыдился себя. Откуда у нее эта неиссякаемая сила духа? И внезапно понял, что сегодняшний их разговор, вполне вероятно, последний в жизни. Мысль эта мгновенно окунула его в прежнее щемящее одиночество.

Будто отгадав его мысли, Кларисса положила ему руку на плечо.

— Вы… не должны печалиться, прошу вас… Я ведь… пока что с вами… И всегда буду с вами… — Голос отказывался повиноваться княгине, однако она, помолчав минуту или две, продолжала: — Я буду смотреть на вас… оттуда, и когда пойдет снег — ведь и в Риме иногда случаются снегопады, — вы будете знать, что… я посылаю вам привет… от звезд…

Вдруг одна из собак отчаянно взвизгнула. Франческо резко обернулся. Одна из борзых княгини, охваченная беспокойством, терлась мордочкой о бедро, будто пытаясь умерить боль или зуд. Франческо встал, чтобы успокоить собаку, но та испуганно шарахнулась под кресло.

— Что это с тобой? Что с тобой происходит?

Дыхание собаки становилось прерывистым и хрипловатым. Франческо нагнулся, собираясь погладить собаку, и тут его внимание привлек валявшийся на полу раздавленный персик. Очевидно, он выпал из стоявшей рядом корзины с фруктами. Подняв его, Франческо внимательно осмотрел его. На фрукте отпечатались собачьи клыки. Неужели…

— Откуда эти фрукты, княгиня?

— Их прислал кавальере Бернини, — слабым голосом ответила княгиня. — А… почему вы спрашиваете?

— Кавальере Бернини? — недоверчиво повторил он. — Вы уверены, что именно он, а не кто-нибудь другой?

В Борромини шевельнулось смутное подозрение. Неужели?.. Нет, ерунда, абсурд! Такого просто не могло быть! И все же… Он свистом подозвал вторую собаку, и борзая была тут как тут. Франческо кинул собаке персик. Деловито обнюхав фрукт, собака лизнула его и спокойно доела остатки персика.

Франческо не отрываясь следил за собакой. Не прошло и минуты, как собака стала повизгивать и подвывать, в точности так же, как и ее сестра. С облегчением и ужасом смотрел Франческо на агонизирующее животное — сомнений быть не могло!

— Отчего Бернини… поступил так?

Княгиня поняла, в чем дело.

С трудом произнеся эту фразу, Кларисса прикрыла веки. Франческо бросился к ее постели и, уже не стыдясь слез, стал покрывать ее руку поцелуями.

— У вас… не чума, — запинаясь, бормотал он. — Это яд… Вас пытались отравить, но — слава Создателю — не смогли! Все теперь будет хорошо, вот увидите, вы поправитесь… И очень скоро.

Он умолк и испуганно взглянул на руку княгини, безжизненно лежавшую в его ладони.

15

— Так эта шлюха получила свое? — деловито осведомилась донна Олимпия.

— Я все исполнил, как было велено, — понизив голос, ответил дон Анджело, — все в точности.

Монах принялся недоверчиво озираться, желая убедиться, действительно ли они были одни в церкви, не переставая чесаться.

— Так ты своими глазами видел результат?

— Я целых две недели проторчал в городе, и каждый день лично исполнял все, что вы приказали…

— Я хочу знать, видел ли ты своими глазами ее труп. И берегись, если надумал обвести меня вокруг пальца!

— Своими глазами? — переспросил он, покосившись на Олимпию из-под капюшона. — Княгиня умерла, должна была умереть. Я воспользовался лучшим французским ядом!

— Ага, стало быть, ее трупа ты не видел! Решил поскорее смыться! — Донна Олимпия плюнула в физиономию дона Анд-жело. — Сбежал поджав хвост! Трус, хуже бродячего пса!

— Донна! — с мольбой в голосе запротестовал дон Анджело, торопливо отирая слюну с лица. — Я ради вас рисковал жизнью! Вы не представляете, что сейчас творится в Риме! Там смерть таится за каждым углом, все только и думают о том, как выжить! Ваш сын, дон Камильо, с недавних пор вообще перестал выходить из дому и принимает только у себя в палаццо. Он и меня отправил подальше, хотя я хотел передать от вас привет и…

— Значит, ты готов признать, что не видел трупа? Ах ты, вероломное, неблагодарное отродье! — Вынув из рукава четки, Олимпия с размаху хлестнула его ими, точно плеткой. — Прочь отсюда! Убирайся! Не желаю тебя больше видеть!

В безнадежности всплеснув руками, дон Анджело засеменил прочь. Олимпия с отвращением смотрела ему вслед, пока он не вышел наружу. Чем же она так провинилась перед Господом, если он навязал ей в компаньоны этого подонка?

Повернувшись, она отворила двери бокового придела церкви. Когда Олимпия спускалась по ступенькам в крипту к могиле Черной Розы, ее окутал холодный, отдававший сыростью воздух. Праздник этой святой отмечался 3 сентября, как раз в день рождения донны Олимпии. Разве это не знак ее особого покровительства?

Под сводами подземелья царило безмолвие. Прежде подчеркнутая аскеза этого святого места благотворно действовала на донну Олимпию, но нынче даже здесь сердце ее не могло избавиться от томительного непокоя, не покидавшего властолюбицу с того дня, когда ее изгнали из Рима.

Она зажгла свечу и вставила ее в подсвечник. Обычно спокойная, донна Олимпия с изумлением заметила, как трясутся у нее руки. Если Клариссе все же вопреки всему посчастливилось выжить, то стоит ей раскрыть рот, и… Приспешники Александра могут появиться в Витербо в любой день и схватить Олимпию. А ведь она все так тщательно рассчитала. Смерть кузины превращала Бернини в ее убийцу. Любой слуга в палаццо на Кампо-деи-Фьори засвидетельствует, что корзины с отравленными фруктами прибывали от кавальере, и ни один римский суд не отмахнется от столь прямых улик. Вынесенный Бернини приговор на вечные времена избавит ее от лишнего свидетеля, а она, донна Олимпия, на вечные времена останется вне подозрений. Но план этот целиком строился на том, что ее кузина будет мертва, что эта дрянь и потаскуха наконец подохнет, подохнет, подохнет!

Олимпия со вздохом опустилась на колени. Сколько она еще сможет выдерживать подобную неизвестность? Какая все-таки мука сидеть сложа руки в этой отрезанной от остального мира глухомани и ждать, как фортуна соблаговолит распорядиться тобой! Но что ей оставалось? Если даже дон Анджело, готовый за деньги дать оскопить себя, если даже он убоялся чумы, кто тогда принесет ей весть из города?

Существовала лишь единственная возможность прояснить обстановку.

Перекрестившись, донна Олимпия прочла молитву, пытаясь снять с себя хотя бы часть вины за грехи свои. Она понимала, что такая кощунственная по сути своей просьба к небесам вряд ли давала возможность рассчитывать на достойный ответ с их стороны. Поэтому к словам молитвы Олимпия присовокупила и солидный перебор четок. Бормоча священные слова, нервно перебирая четки дрожащими пальцами, она вскоре почувствовала, как к ней возвращаются уверенность и спокойствие, бусинка за бусинкой, призыв за призывом, и мучительная неизвестность, в которой она пребывала, сменялась уверенностью, не могущей быть ничем, кроме милости небесной.

Черная Роза вняла ее просьбам — и оборонит ее в странствии!

16

— Нет, я вовсе не стыжусь своих слез, — сказал Лоренцо Бернини, держа ее руку в своей. — Представить только — мои фрукты могли стать причиной вашей гибели! Это выше моих сил, выше моего понимания. Я не пожалел бы и жизни, лишь бы отвратить от вас эту беду. Мне кажется, отныне я не смогу смотреть на персики без содрогания.

В элегантном и экзотическом одеянии — доходившей до пят клеенчатой накидке — Бернини стоял на коленях перед ее креслом. По лицу кавальере текли слезы. Кларисса вдыхала мягкий, будто шелк, осенний воздух, вливавшийся в гостиную через раскрытое настежь окно вместе с перезвоном кандалов уборщиков трупов — жертв чумы. Ее организм, подвергшийся суровому испытанию последних двух недель, еще не окреп окончательно, волосы стали белоснежными — княгиня поседела, однако врачи заверили, что она выживет. После сделанного Франческо открытия ее буквально накачивали молоком до тех пор, пока желудок не очистился окончательно, после чего потребовалось при помощи дюжины противоядий — известковой воды, лимонного сока и мела — изгнать из крови остатки яда. Смерть уже обмакнула перо в чернила, собираясь вписать ее в свою книгу, однако в самую последнюю минуту все же раздумала. Клариссу переполняло чувство благодарности к Всевышнему, ей казалось, что он решил вновь осчастливить ее чудесным даром — жизнью.

— Я своими глазами видел, как вы лежали без сознания! Почему я сразу не смог понять, что с вами произошло? Нет, княгиня, я не заслуживаю ничего из того, чем наградили меня небеса! Знаете, о чем я тогда подумал? О том, что у вас, ну, нечто вроде легкого недомогания, расстройства на нервной почве, вполне безобидного. Вы вообразить себе не можете, как я упрекаю себя за это! Ну почему, почему я не пришел к вам раньше?!

— Прошу вас, поднимитесь, кавальере! — призвала его княгиня, желая покончить с приступом самобичевания.

Никогда еще ей не приходилось видеть Лоренцо Бернини таким расстроенным. Необходимо было сменить тему.

— Лучше расскажите мне, над чем вы сейчас работаете. Каковы ваши планы?

— Да что о них говорить? — отмахнулся Лоренцо. Но все-таки встал и вытер носовым платком глаза. — Король Людовик приглашает меня в Париж, я понадобился ему для реконструкции Лувра. Представьте себе — правитель Франции приглашает меня, римского архитектора, перестроить свой королевский дворец!

Засунув платок за обшлаг рукава, Лоренцо посмотрел на Клариссу, и во взгляде его сквозили сочувствие и озадаченность.

— Скажите, а как вы вообще догадались, что дело в отравленных фруктах, а не в… — Бернини осекся, не решаясь продолжить. — Я имею в виду, — после паузы заговорил он, — что когда у вас выступили эти пятна, уже никто не сомневался в том, что у вас.

— Совершенно случайно. Кавальере Борромини заметил, что мои собачки, съев эти персики…

— Франческо Борромини? — поразился Бернини. — Так он был здесь, у вас? Воистину мужественный человек!

Выпустив ее руку, Лоренцо принялся расхаживать по гостиной взад и вперед.

— Вам более не о чем беспокоиться — я предпринял все для обеспечения вашей безопасности. Еще перед тем как прийти к вам, я все же отыскал этого проклятого торговца фруктами, прихватив с собой двух сбирре. И мы вытряхнули из этого типа признание — он рассказал, что некий монах подкупил его и отравил фрукты.

Лоренцо, остановившись, повернулся к ней.

— Отчего кто-то так жаждет вашей смерти, княгиня? Отчего? И кто? Честно говоря, у меня есть на сей счет кое-какие подозрения, однако я не решаюсь их высказать до тех пор, пока не буду твердо уверен. И в первую очередь я собрался достать вам больших и сильных собак, мне привезут их с моей родины, они будут вас охранять…

В этот момент вошел слуга.

— Прошу прощения, княгиня.

— Да-да, что у вас?

Однако прежде чем он успел ответить, в гостиную вошла укутанная в черное женская фигура.

— Значит, выжила… — злобно прошипела она.

Узнав этот голос, Кларисса оцепенела от ужаса. Бернини уставился на донну Олимпию будто на привидение.

— Так, значит, вы признаете, что… — ошарашенно спросил Лоренцо.

— Придержите язык, — оборвала его донна Олимпия, не поднимая вуали. — Ничего я не признаю. И не признаю.

— И вы еще отважились прийти сюда? Немедленно покиньте этот дом, или я своими руками…

— Нет! — вмешалась Кларисса, не дав ему договорить. — Я хочу поговорить с ней. Прошу вас, кавальере, оставьте нас одних!

— Ни за что! — запротестовал Бернини. — С этой женщиной? Разве вам не ясно, на что она способна?

— Прошу вас, — повторила Кларисса, — это мое желание, а не ее!

Зачем она это сказала? Хотя княгиня действовала, повинуясь внезапному чувству, в ее словах была такая решимость, а в обращенном на Бернини взгляде такая настойчивость, будто она по-другому поступить не могла, будто у нее уже имелись твердые намерения на сей счет.

Помедлив, Бернини нехотя повернулся, собираясь выполнить требование.

— Буду ждать за дверьми, — предупредил он и, повернувшись к фигуре с закрытым вуалью лицом, добавил: — Предупреждаю вас, не пытайтесь наделать глупостей! В этой комнате лишь один выход!

Вынув из-под обшлага смоченный в уксусе платок, Бернини прикрыл им рот, словно желая оградить себя от миазмов, и, покашливая, покинул гостиную.

Обе женщины остались с глазу на глаз.

— Будь проклят тот день, когда ты переступила порог моего дома!

Донна Олимпия откинула вуаль. Кларисса выдержала яростный взгляд темных глаз, глядя в тонкое белокожее лицо в знакомом обрамлении седых локонов. Как же восхитила ее эта женщина в момент их первой встречи! Ее зрелость, уверенность в себе, гордая королевская стать, придававшая ей мнимую величественность в общении с другими… Кларисса поймала себя на мысли, что ни одна из этих черт не утрачена и поныне.

— Значит, это на самом деле твоих рук дело, — отметила Кларисса. — А я не верила.

— Зря я заперла тебя в монастырь, — невозмутимо ответила Олимпия. — Надо было сразу разделаться с тобой.

Клариссу внезапно охватил жуткий страх. Зачем она отослала Бернини? Она в своем уме? Сейчас страх ледяными лапами карабкался по спине, от него стучали зубы. Она уже хотела позвать Бернини или слугу, но будто онемела.

— Чего же ты ждешь? — спросила Олимпия. — Почему не зовешь ищеек Александра? Хочешь меня унизить, растоптать, ты, мерзкая потаскуха? Растянуть свой триумф еще на пару минут?

Клариссе стоило невероятных усилий подняться с кресла. Неуверенно ступая, она приблизилась к кузине.

— Как ты узнала, что мне стала известна твоя тайна?

— Разве в этом дело? — вопросом на вопрос ответила Олимпия. — Бог призвал Памфили в наместники, и моей задачей было помочь ему справиться с этим. Я просто делала то, что потребовало от меня провидение.

— Ты убила мужа.

— Не верю я, чтобы ты просто так победила меня. Даже если меня усадят за решетку, Бог все равно вступится за меня, как всегда вступался. А тебя ждет кара за твои грехи. И ты поплатишься за то, что действовала вопреки воле Божьей, что попыталась встать на пути у провидения.

Они стояли друг против друга. Кларисса заставила себя взглянуть прямо в глаза Олимпии. Эта женщина, на лице которой застыла ненависть, в каждом жесте, в каждом слове которой ощущалась такая злоба, когда-то пообещала ей быть подругой… А теперь она — ее враг, смертельный враг.

— Я пророчествую тебе, — прошипела Олимпия, — жариться в аду. Как бы ты ни пыталась скрыться, отмщение Всемогущего настигнет тебя.

Кларисса невольно отступила на шаг. Но что это? Внезапно она заметила, как у Олимпии дрожит подбородок, как трясется перекошенное злобой лицо. Казалось, она и не дышит даже, а белую как мел кожу покрыли красные пятна. Олимпия оперлась рукой о спинку кресла, будто едва держась на ногах.

Клариссе с трудом верилось в такое, однако сомнений быть не могло!

— Ты… ты боишься! — прошептала она.

Куда подевалась извечная гордыня Олимпии, ее царственная надменность? Внезапно она показалась Клариссе маленькой, слабой, ранимой — будто враз скукожилась, как тронутый огнем лист бумаги. Кларисса внезапно ощутила подъем, странный и возбуждающий, словно от бокала вина, выпитого натощак. Это напоминавшее опьянение чувство было незнакомо и в то же время привычно ей. Она обладала властью! Властью над человеческим существом, властью над ближним! Стоит ей только шевельнуть пальцем, и ее кузина перестанет существовать!.. Чувство это было настолько сильным и бурлило в ней так, что у Клариссы закружилась голова.

— Да, да, ты можешь меня убить, — продолжала шептать Олимпия с выражением ужаса в глазах. — Ты — моя сестра, мы с тобой — одна кровь, одна плоть…

И вдруг Кларисса ощутила абсолютное спокойствие. У нее появился план, он стоял у нее перед глазами, четкий и осознанный, будто задуманный давным-давно; теперь она знала, как использовать доставшуюся ей власть над кузиной. Может, именно поэтому она и велела Бернини оставить их одних? Может, она начала действовать, еще и не осознав его толком?

— Каково твое состояние? — спросила она Олимпию.

— Так вот в чем дело, оказывается. — Кузина вздохнула с облегчением. — Наконец-то ты уразумела, что деньги все-таки что-то значат!

— Сколько их у тебя? — допытывалась Кларисса. — Два миллиона скудо, как утверждают?

— Да, — кивнула Олимпия, и сквозь страх на ее лице проступила гордость. — Даже больше. Собралась шантажировать меня?

— Кто распоряжается деньгами? Ты одна — или вместе с сыном?

— Какое тебе дело до этого? Зачем тебе знать?

— Затем, чтобы спасти тебе жизнь. Выйдешь ли ты из этого дома спокойно или же под конвоем сбирре, целиком зависит от тебя. — Кларисса сделала паузу, затем продолжила: — Я готова забыть все, что мне о тебе известно, я ручаюсь и за кавальере Бернини. Если я его попрошу, он тоже будет молчать.

Олимпия, казалось, побледнела еще сильнее. Изумление на ее лице сменялось робкой надеждой.

— При условии? — недоверчиво спросила она.

— Условие единственное, — твердо ответила Кларисса. — Ты предоставишь в распоряжение синьора Борромини столько, сколько необходимо для завершения пьяцца Навона по его замыслу.

17

Донна Олимпия покинула палаццо на Кампо-деи-Фьори, как и пришла сюда — с закрытым вуалью лицом. У входа ее ожидал экипаж. Мир вокруг казался Олимпии нереальным — контуры размыты, звуки приглушены. На площади вокруг падре собралась горстка верующих, дабы совершить крестный ход, — испуганные цыплята вокруг черной наседки. Нестройно зазвучала песнь. Уборщики трупов швыряли в окна домов камешки, желая убедиться, остался ли в них кто-нибудь живой.

— Выносите мертвецов! Выносите мертвецов! — выкрикивали они.

Олимпия ощутила такую слабость, что еле смогла сесть в карету. Опустившись на мягкое сиденье, она почувствовала, что вся в поту, даже одежда прилипла к телу. Что с ней? Еще беседуя с Клариссой, она ощутила эту отвратительную слабость в ногах. Из слухового окна одного из близлежащих палаццо вниз летели мебель, простыни, подушки — в воздухе будто снежинки порхали выпущенные из подушек перья. Олимпия задернула занавески на окошке. Никто в городе не должен видеть ее. Стоит папе узнать, что она вопреки его распоряжению находиться в Витербо все же решила вернуться в Рим, пощады не жди! Склонившись вперед, она стукнула по стенке кареты.

— На пьяцца Пополо!

Экипаж тронулся, каждый толчок болью отдавался в голове и во всем теле. Но более всего Олимпию донимала мысль о том, что она уедет из Рима, так и не повидав сына. Как Камильо переносит этот ад? Однако иного выхода не было, хотя появляться сейчас в палаццо Памфили было слишком рискованно.

У пьяцца Пополо, как и было договорено, Олимпию ожидал таможенник. С наступлением темноты он вывезет ее из города через ворота Порта Фламиния тем же путем, каким провез сюда минувшей ночью, — дон Анджело всучил ему взятку.

Вуалью Олимпия постоянно отирала выступавший на лбу пот, мысли в голове путались, уподобившись беспорядочно порхавшим в воздухе перьям из разорванных подушек на Кампо-деи-Фьори. Переметнулась ли Кларисса к Борромини, став его шлюхой? Эта дрянь все-таки вынудила ее подписать договор. Но Олимпия и не думала его выполнять. Борромини собирается снести с десяток домов для осуществления проекта реконструкции площади — нет, она ни гроша не даст на подобную чепуху. В голове донны Олимпии уже рождался некий план. Самое главное, что теперь от Клариссы не исходит никакой опасности.

Какая же страшная жара! Она проникала через раскаленную крышу кареты, духота стояла неимоверная, как перед грозой. Ах, если бы только можно было хоть приоткрыть окошко!.. От липкого воздуха спирало дыхание, дышать не позволял и затянутый наглухо корсет. Олимпия расстегнула несколько пуговиц на платье, однако облегчения это не принесло. Рванув корсет, она стала хватать ртом воздух, будто утопающий. Толчки кареты отдавались невыносимой болью во всем теле. Снаружи доносились глухие удары в барабан — сигнал сборщикам трупов приниматься за работу.

И вдруг Олимпия вздрогнула.

— Боже милостивый! — вырвалось у нее.

В паху она нащупала опухоль размером с куриное яйцо.

Закрыв глаза, она скрипнула зубами. Не может быть! Она ведь безвылазно просидела в Витербо!.. Откуда-то из темноты ей вдруг привиделся дон Анджело, искоса пялившийся на нее из-под капюшона, толстые губы растянулись в злорадной ухмылке. С чего бы это ему ухмыляться? И вдруг у нее зачесалось все тело — зудело под мышками, между бедрами — везде. Может, от него на нее перекинулись эти мерзкие блохи?

Глаза донны Олимпии в ужасе расширились — кроме нее, в карете никого не было! Он привиделся ей! Слава Богу! Она с облегчением перекрестилась. Физиономия дона Анджело была лишь видением из-за начинавшейся горячки, и эта опухоль в паху тоже! Как она могла опуститься до столь вульгарного суеверия? Она ведь под защитой всемогущего Бога, да и Черная Роза услышала ее призыв.

Медленно, опасливо, в страхе, что все же не обманулась, донна Олимпия ощупала тело. Нет — опухоль размером с куриное яйцо никуда не делась.

— Поворачивай! — крикнула она кучеру. — Во дворец моего сына!

Необходимо увидеть Камильо! Он ее сын! Он ей поможет — призовет на помощь лучших медиков Рима, профессоров из Сапьенцы. Она богатая женщина, она заплатит им какую угодно сумму, лишь бы уберечься от хвори. Все врачи города будут спасать ее!.. Но — стоп! Умно ли сейчас броситься к Камильо? А если дворец под охраной? Александр далеко не дурак, он вполне мог рассчитать, что надолго она в Витербо не задержится… Боже праведный, и зачем только она потащилась сюда?

Пот градом катил с донны Олимпии. Она еще раз машинально ощупала опухоль. Да, так и есть! Но может, это все же не чума? На сей раз опухоль показалась ей меньше, почти как лесной орех. Разве ей не приходилось слышать о женщинах, у которых в годы увядания появлялось нечто подобное? Разумеется, все страхи беспочвенны, точно — кто мог ее заразить? В Витербо ни о какой чуме и слыхом не слыхали.

Ну и жарища… Олимпия стала обмахиваться вуалью. Нет-нет, пока лекарь не скажет ей, что она здорова, покоя не обрести.

Она извлекла из рукава четки и стала перебирать их. Как успокаивали эти блестящие, отполированные бусины из слоновой кости, как много раз возвращали ей душевное спокойствие и уверенность в себе! Стоило лишь поддаться их нехитрому ритму, простой последовательности, чтобы вновь стать человеком, а не комком нервов: за каждым «Отче наш» следовало десять «Аве Мария», вместе образуя одну большую молитву, и их должно быть всего пятнадцать — пять радостных, пять печальных и пять во славу таинств избавления. Только в такой последовательности, повторяя их снова и снова.

— Тпру! Стой!

Неужели они прибыли на место? Олимпия опустила четки. Осторожно сдвинув занавеску, она выглянула из окошка кареты: постовых у дверей палаццо нет, так что можно рискнуть. С благодарностью поцеловав серебряный крестик четок с изображением Спасителя, донна Олимпия выбралась из кареты.

Едва ступив на землю, она почувствовала, что колени подгибаются, и, дабы удержаться на ногах, Олимпия вынуждена была схватиться за стену палаццо.

— Ого! Что это мы делаем?

— На помощь! Все сюда! Она мажет стены!

— Стены мажет чумной мазью! Зовите сбирре!

Голоса звучали наперебой — возбужденно, злобно, угрожающе. Олимпия повернулась. Ее окружили человек десять, и с каждой секундой толпа вокруг нее росла, со всех сторон, словно крысы из нор, подбирались они, выпучив глаза, разглядывая ее, будто пришелицу из ада.

— Вы только посмотрите!

— Донна Олимпия!

— Папская подстилка!

Что с ними? Совсем, что ли, ополоумели?

И вдруг ее снова пронзила боль, волнами накатывался исходивший откуда-то изнутри жар. Донну Олимпию трясло, как в лихорадке. Разъяренная толпа надвигалась подобно неприятельскому войску. Вот один из них, какой-то старик в лохмотьях, нагнувшись, поднял с мостовой камень. Боже, что он задумал? Охваченная паническим страхом, донна Олимпия бросилась ко входу в палаццо Памфили и принялась изо всех сил барабанить кулаками в ворота. Неужели там ее никто не слышит? Где прислуга Камильо? Только крепкие стены спасут от этих людей!

— На помощь! Отоприте!

Со скрипом приоткрылась дверь, однако слуга не спешил распахивать ее, предпочитая выглядывать через щель. Заметив донну Олимпию, он тут же в страхе отпрянул.

— Давай, давай, впускай меня! Ты что, меня не узнаешь? Лицо слуги вытянулось, у него был такой ошарашенный вид, будто он только что схлопотал пощечину. Неужели этот пентюх не понимает, что происходит? Олимпия бросилась к дверям, пытаясь распахнуть их пошире, но слуга, не желая впускать ее, с силой оттолкнул и тут же захлопнул двери. Где же Камильо? В следующее мгновение она услышала, как задвинулся засов.

— Прочь эту зверюгу! Она и нам сюда чуму занесет!

— Набралась наглости в город заявиться! Чтобы здесь порчу навести!

— Где же сбирре? Когда они наконец появятся?

— На кой черт они нам? И без них справимся!

Брошенный кем-то камень просвистел над самым ухом донны Олимпии, и та невольно пригнулась. Назад в карету! Другого пути нет! На мгновение она закрыла глаза и, собрав все силы, уже готова была бежать к экипажу. Поздно! Когда Олимпия открыла глаза, экипаж быстро катил прочь.

— Повесить ее!

— Где веревка? Веревку давайте!

Внезапно крики стихли. Пошатываясь от вновь охватившей ее слабости, Олимпия отступила на шаг и взглянула на окна фасада палаццо. Там было заметно движение. На втором этаже. Кто-то отодвинул занавески, и гут же в окне возникла фигура — высокий статный мужчина в роскошном одеянии. Наконец! Донна Олимпия едва сдерживала слезы. Какое счастье вновь увидеть это лицо!

— Камильо!.. — из последних сил позвала она сына. — Камильо… это я, твоя мать…

Камильо распахнул окно. Прижимая ко рту платок, он перегнулся через парапет.

— Это и правда ты? Слава Богу, хоть узнал!

Все еще сомневаясь, он недоверчиво спросил:

— Что ты здесь делаешь? Почему ты не в Витербо?

— Какие будут распоряжения, князь Памфили? — громко осведомился один из прибывших тем временем сбирре.

— Что? О чем вы?

Камильо, судя по всему, так и не понял, что происходит.

— Отопри ворота, Камильо! Скорее! Торопись…

Голос отказывался повиноваться Олимпии. Сын с ужасом и недоумением взирал на мать. Почему он молчит, будто воды в рот набрал? Он что, не слышит ее? Она мысленно стала взывать к небесам. «Ангел Божий! Спаси меня!»

И вдруг у окна появилась еще одна фигура: княгиня Россано, жена Камильо. Стоило Олимпии завидеть свою невестку, как перед глазами все помрачилось.

Сначала ее тезка ничего не понимала, потом, сердито оттолкнув мужа, выкрикнула:

— Что здесь делается?

— Эта ведьма измазала стены вашего дома!

— Чумной мазью изгадила их!

Княгиня Россано испуганно взглянула на мужа:

— Боже мой, что говорят эти люди?

— Что прикажете, князь? — повторил вопрос сбирре.

— Вам нельзя впускать ее в дом, дон Камильо, — воскликнула княгиня Россано. — Александр сослал ее в Витербо!

— Боже милостивый, но она же моя мать!

— А что будет с нами? Она заразит весь дворец! Камильо, воздев руки к небесам, выглядел беспомощным, как дитя малое, и в то же время было видно, что его эта беспомощность бесит. Олимпия, сложив руки в молитвенном жесте, лишь бормотала «Аве Мария» — на большее сил уже не оставалось.

— Святая Мария, Пресвятая Матерь Божья, вступись за наши грешные души…

Проговаривая слова молитвы, она смотрела в лицо сына, в это округлое, полудетское лицо. Сколько раз она гладила, ласкала его, покрывая поцелуями, сколько любви подарила ему! Все, что она ни делала в жизни, — только ради пего, ее Камильо.

— Каковы будут распоряжения, князь?

Камильо словно парализовало — он беззвучно раскрывал, потом снова закрывал рот, но так ничего и не ответил.

И тут к окну подскочила его супруга и крикнула сбирре:

— Вы что же, сами не знаете, как поступать в подобных случаях? Если она измазала дом, уведите ее!

И захлопнула окно.

Олимпия не верила своим глазам. Ей показалось, что земля вот-вот разверзнется и она полетит прямиком в преисподнюю.

— Камильо… — пораженно шептала она, — что… что же ты делаешь?..

Ее сын продолжал стоять у закрытого окна, супруга исчезла в глубине комнаты. В отчаянии донна Олимпия умоляюще простерла к Камильо руки. Что же это такое? Разве мог он допустить подобное? Ее сын! Хороший, добрый сын! Лучший в мире сын!

Их взгляды снова встретились. И Камильо потупил взор.

— Именем сената!

Сбирре, схватив Олимпию, потащили ее прочь. Камильо резко повернулся и отошел от окна.

— Что вы делаете?.. Я… я ведь донна Олимпия… Олимпия… Памфили… Властительница Рима…

Она потеряла сознание. Подхватив экс-властительницу Рима под мышки и за ноги, сбирре закинули ее на телегу.

18

Когда Олимпия пришла в себя, ей показалось, что она находится в палаццо Спада. Или в палаццо Фарнезе? Она уже утратила способность различать окружающую обстановку, все ей чудилось здесь и знакомым, и в то же время неузнаваемым. Совершенно обессиленная, в помутненном рассудке она вдруг вспомнила грохот колес по мостовой, толчки, отдававшиеся болью во всем охваченном горячкой теле.

— Ангел, вошедши к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами.

Где-то вблизи раздавался перезвон колокола, ясный, чистый, переливистый и нежный. Олимпия ощутила запах ладана. Полуобнаженные флагелланты на коленях поднимались по лестнице, хлеща себя плетьми, а вниз несколько сборщиков трупов стаскивали по той же лестнице тела покойников. Они тащили их за ноги, и головы мертвых, словно монотонно кивая в знак согласия, отмечали каждую ступеньку гулким, неприятным ударом.

И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога.

Олимпия нащупала гладкие, прохладные бусины четок. Запах ладана перебивал ни на что не похожий и страшный запах тлена, приторный дух разложения плоти. Телега миновала мост через Тибр. У дверей каждого дома дожидались погребения трупы, большей частью нагие, поскольку одежда их давно обратилась в пепел на чумных кострищах.

— …и благословен плод чрева Твоего!

Вдруг перед Олимпией возникло лицо Камильо. Так ее сын все-таки пришел к ней! Да, он не мог не прийти, не мог бросить ее — он ведь ее любит! Олимпия одарила его ласковой, блаженной улыбкой. Какой же он умница! Он понимает, что у нее деньги, а деньги — могущество, счастье и сила, они сильнее всех страхов, сильнее даже смерти.

Но что это? Позади Камильо возникли две женщины, две проститутки, размалеванные, в пестрых крикливых нарядах. Княгиня Россано и Кларисса. Хохоча, они тащили Камильо каждая к себе — им хотелось станцевать с ним.

— …кто венцом терновым был увенчан…

Где-то заиграл оркестр. Олимпия огляделась. И тут увидела, что улица полна танцующих — мужчин и женщин, ударившихся в лихой перепляс, оборванцев и богато разодетых. Ухватившись за руки, они кружились в немыслимом, бешеном хороводе, и темп все убыстрялся, от сумасшедшей пляски одежда клочьями спадала с их тел, а вместе с ней отдиралась от костей кожа, превращая их в скелеты.

— Пресвятая Дева Мария, вступись за нас, грешных…

Вот это празднество! Камильо и его потаскухи, подхваченные безумным хороводом, смеясь и кружась, буйствовали в разухабистом танце. Откуда-то взявшиеся вороные кони без всадников уносились прочь, а на горизонте из вспененного штормом моря восставал дракон, взоры голов которого были обращены к кроваво-красным небесам, где темный женский силуэт с распущенными волосами методично и размашисто орудовал исполинской косой.

— …ныне и в час наш смертный. Аминь!

Музыка резко смолкла. Сбирре подхватили донну Олимпию и сняли с телеги. Прямо перед собой она увидела распахнутую дверь — они прибыли в чумной изолятор.

— Милостивый Боже! — выдавила Олимпия, внезапно очнувшись от забытья, и судорожно перекрестилась.

Ей почудилось, что она заглянула в преисподнюю. Горы нагих, переплетенных тел заполняли огромную яму, со дна которой исходили предсмертные стоны, исторгаемые тысячей глоток. Десятки невидящих глаз уставились на нее из черных, пустых глазниц, жадно, ожидающе, будто им не терпелось принять ее в свою необозримую стаю.

— Да смилостивится Всевышний над душой моей грешной…

И тут сбирре отпустили ее. Толчок в спину, неуклюжий, спотыкающийся шаг, и врата жизни навечно затворились за донной Олимпией, властительницей Рима.

19

Более десяти тысяч жителей Рима унесла эпидемия. Потом, уже в период рождественского поста 1656 года, папе было новое видение: укутанный в белоснежное одеяние, поднялся ангел из-за крепости Сант-Анджело, пряча свой смертоносный огненный меч в ножны. Гнев его был ублажен. Не успело миновать и недели, как ворота Рима вновь были открыты для всех. Эпидемия отбушевала.

И пока его святейшество папа Александр VII поручал Лоренцо Бернини увековечить лик свой в мраморе, обратив его в памятник на вечные времена поре бед и страданий, работы по реконструкции пьяцца Навона потихоньку замирали. Слишком многих каменотесов и каменщиков унесла чума, а те, кто пережил мор, все чаще отказывались исполнять распоряжения своего чрезмерно требовательного, а порой просто деспотичного главного архитектора. Но разве можно было поставить им это в вину — мало того, что проекты Франческо Борромини с их бесконечными закруглениями и выступами требовали от них такого мастерства, что даже лучшие специалисты лишь беспомощно разводили руками, ко всем бедам добавилась еще одна: февраль 1657 года ознаменовался задержкой выплат по уже выполненным договорам.

Что происходило? Еще в период эпидемии надзиравший за строительством дон Камильо Памфили укорял главного архитектора в том, что тот, мол, намеренно затягивает работы над пьяцца Навона, а сам тем временем бегает по окрестным книжным лавкам. Князь не понимал, что пресловутая беготня имела одну-единственную причину — беду, в которую попала Кларисса Маккинни; знай Камильо об этом, он был бы к Франческо снисходительнее. Да и интересовало сына донны Олимпии сейчас другое — чтобы его палаццо не оказался под угрозой. Именно поэтому он из шкуры лез вон, отыскивая любой предлог, который позволил бы снизить расходы на сооружение Форума Памфили. А перебравшись по настоянию жены в новый родовой дворец у Корсо, он и вовсе утратил интерес к пьяцца Навона.

Так что, хотя для завершения Санта-Агнезе оставалось лишь установить всего-то уличный фонарь, работы здесь вот уже несколько месяцев не велись. Когда два мастера каменщиков попытались обратиться за помощью в суд, Франческо напомнил своему непосредственному руководителю об обещании, данном его покойной матерью княгине, в качестве доказательства предъявив и договор за собственноручной подписью донны Олимпии.

Однако Камильо на глазах у Борромини разорвал документ в клочки и, вместо того чтобы начать выплачивать полагающиеся деньги, просто-напросто уволил Борромини, запретив ему даже показываться на строительной площадке пьяцца Навона. Официальная версия: серьезные недостатки при строительстве Санта-Агнезе, а также упрямство Франческо Борромини, не позволявшее в обозримом будущем завершить упомянутые работы.

— Езжайте в Париж, — посоветовала своему другу Кларисса, которая, оправившись от последствий отравления, навестила Франческо в его доме на Виколо-дель-Аньелло. — Лувр — вот достойный объект для приложения ваших талантов.

В ответ Франческо лишь покачал головой:

— Я не собираюсь соревноваться в Париже с тем, кто на протяжении десятилетий делает все, чтобы помешать моей работе. Он и там не оставит меня в покое.

— И все же вы должны попытаться, синьор Борромини! Подумайте, какие возможности откроются перед вами! Король Франции лично призвал вас участвовать в конкурсе — на равных правах с Бернини.

— Возможно, княгиня, возможно. Но мои проекты — это мои дети, а мне не по нраву отправлять детей вымаливать похвалу мирскую, точно подаяние, да еще без всякой уверенности, что пресловутое подаяние тебе все-таки пожертвуют.

— Ах, если бы был жив монсеньор Спада! — вздохнула Кларисса.

При упоминании этого имени оба умолкли. Спада умер — хотя мор и пощадил умного Вирджилио, минувшей зимой он слег в острой кишечной горячке, от которой его не спасли ни прием касторового масла, ни клистиры. Несмотря на то что ему пришлось вынести жуткие боли, Спада покинул сей мир спокойно, в полном сознании и в ладу с Господом.

— Между тем нам обоим пора уходить, — сказал он Франческо, сидевшему у его смертного одра после совершения последнего помазания. — Меня ждет мир иной, а вы давайте отправляйтесь по своим делам в этот. Перед кем из нас цель благороднее, сказать не могу, поскольку не знаю. — И, в последний раз взглянув на Борромини, с улыбкой добавил: — Помните, что говорил Сенека? «Нас страшит не сама смерть, а мысли о ней». Я не раз порицал вас за эту крамольную идею, но нынче она мне самому служит утешением…

Мог бы Спада помешать тому, что происходило сейчас? То, что Камильо Памфили решил выставить со стройки Франческо Борромини, было просто-напросто позорным актом, и у Камильо нашлись последователи. Первым по этому поводу высказался секретарь академии. Раскритиковав в пух и прах архитектурную манеру Борромини, он заклеймил ее как опасное заблуждение, воспретив в дальнейшем ставить ее в пример будущим зодчим. Римские хранители памятников зодчества потребовали от Франческо гарантий сроком на пятнадцать лет, что купол Сант-Иво не рухнет под собственной тяжестью, равно как и обязательств покрывать расходы на возможный ремонт из собственного кошелька. Все чаще и чаще заказчики обходили стороной бывшего главного архитектора Форума Памфили, и всего несколько недель спустя после смерти Спады конгрегация святого Филиппа, бывший глава которой некогда и открыл синьора Борромини, постановила снести западную часть часовни — одну из ранних и самых значительных построек Франческо Борромини — для последующей замены новой постройкой.

И в такой обстановке ехать в Париж? Чтобы вступить в состязание с Бернини? Нет и нет! Как бы критично ни оценивал свои работы сам Борромини, никогда не удовлетворявшийся достигнутым и всегда стремившийся к совершенству, он весьма болезненно воспринимал хулу недоброжелателей, даже в краткий период своего триумфального взлета, когда похвалы заглушали критику. Но теперь, после исключения его из академии, он был уже не в силах выносить нападки, расценивая их чуть ли не как покушение на свою жизнь.

Утратив волю к сопротивлению, лишившись вдохновения и стимула к работе, Франческо отдал себя в руки темных сил Сатурна. Никогда в жизни он не ощущал подобной подавленности, такого упадка духа, густо замешанных на беспросветном отчаянии и ощущении конца — конца своего существования. Он чувствовал себя как тот, которого призвали на Олимп лишь для того, чтобы сообщить: его место занято. До глубокой ночи сидел он у камина, уставившись на огонь, не в силах сдвинуться с места, не то что посвятить себя хоть какой-то деятельности. И хотя в глубине души Франческо страстно желал участия и чуткости, дружеской руки, которая утешила бы его ласковым пожатием, даже близкое присутствие княгини никак не могло вывести мастера из охватившего его оцепенения.

— Знаете, — спросил он ее однажды, когда они в один из вечеров сидели у камина, — что испытывал Авраам, когда Бог наслал на него испытание, заставив принести в жертву сына? Так вот, мне кажется, сейчас я понимаю. Проект этой площади был самой смелой из моих идей, результатом уникального озарения, ничего подобного в моей жизни прежде не было — то был замысел создать идеальное место. И он здесь, у меня в голове, до последнего камня. И все же миру, вероятно, придется обойтись без этой площади. И нет для меня испытания тяжелее, чем сознавать это. — Глядя на тлеющие угли, Франческо кивнул. — И когда Бог призовет меня в свой рай, там я буду оплакивать сие нерожденное дитя.

Он произнес это совершенно спокойно, даже отрешенно, и все же Кларисса почувствовала бесконечную скорбь в этих словах. Она прекрасно понимала его чувства — в молодые годы она потеряла ребенка, даже не родив его, как понимала и то, что, родись этот ребенок тогда, жизнь ее сложилась бы совершенно по-иному. Как умерить боль Франческо? Чем отвлечь его от потери?

Нагнувшись к камину, она подбросила несколько тонких поленьев.

— Возможно, я знаю одно средство, — произнесла она после непродолжительной паузы.

Борромини ничего не ответил.

— Вам никогда не приходило в голову написать книгу?

— Книгу?

— Да, книгу, — подтвердила княгиня, — книгу, в которой вы изложили бы свои взгляды на зодчество, чтобы донести их до потомков. Книгу, в которую вошли бы и все ваши планы, чертежи, эскизы всех ваших невоплощенных замыслов. Пусть люди будущего узнают о них. — Повернувшись, она испытующе посмотрела на него. — Что вы думаете, синьор Борромини? Разве такое не стоит ваших усилий?

20

Весна — в Рим пришла весна!

Дни удлинялись, мир постепенно окрашивался в пастельные тона, словно небесный живописец чуть прошелся кистью по лугам, полям, лесам. Земля и деревья подернулись первой робкой зеленью, вдруг будто из ниоткуда появились нарциссы и тюльпаны, а затем распустилась, а вскоре уже буйствовала сирень, погрузив все вокруг в фиолетовую и белую пену. Воздух наполнился полузабытыми ароматами, сладкими и манящими, напоминавшими о плодородии. Веселое жужжание пчел перемежалось с радостным щебетом птиц.

Вместе с природой к новой жизни пробуждались и люди. После страшного чумного года они воспринимали весну как избавление. Настежь распахивались окна, дабы изгнать зловредные испарения зимы, повсюду на улицах торговцы разворачивали свои палатки, крестьяне потянулись на поля и виноградники, а в погожие вечера возрождалась жизнь и у Тибра — вновь в темноте зазвучали шепотки и приглушенный смех, отгонявшие все мрачные думы.

А Франческо Борромини? Кларисса была несказанно счастлива — за считанные недели этот человек преобразился. Подсказанная ею идея о совместном написании книги окрылила его. Они часто были вместе — предстояло обойти все здания, возведенные или перестроенные им, побывать у Сан-Карло-алле-Куаттро-Фонтане, Сант-Иво-Сапьенца, в храме Сан-Джованни-Латерано. Рассказывая ей о каждом из них, Франческо увлекался, и княгиня замечала, как в глазах его загорается былой блеск гордости, как все чаще уже ставшая привычной скорбь во взоре сменяется восхищением, очаровавшим Клариссу в день их первой встречи в соборе Святого Петра.

— Я был первым, — сказал Франческо, указывая на фасад Сан-Карло, — кто заменил правый угол закруглениями.

— А вам не приходилось испытывать приступы мучительного одиночества? — спросила она, — ведь тогда все были настроены против вас.

— Все архитекторы, желавшие пойти новым, неизведанным путем, оставались в одиночестве. И никто из них не пытался угодить кому-либо, каждый следовал своему внутреннему убеждению. Но впоследствии одиночки оказывались победителями.

— Как вы находили заказчиков?

— Да никак, — с гордостью ответил Борромини. — Это они меня находили.

И всегда во время этих экскурсий по Риму между ними царило единодушие, от которого становилось тепло на сердце. Словно живя под неким незримым общим кровом, они делили между собой все самое ценное, что имели: мысли, мнения, чувства. Они достигли такого душевного родства, что не возникало потребности в какой-то иной, телесной близости. Оба инстинктивно избегали прикоснуться друг к другу, боясь уничтожить, раздавить нечто хрупкое и ценное.

— Вы действительно намереваетесь снести часовню Трех волхвов? — поинтересовалась Кларисса во время осмотра Колледжио Пропаганда Фиде, одной из последних крупных строек, которой продолжал руководить Франческо.

— Понимаю, почему вы спрашиваете, — ответил он. — Вы думаете, я собрался унизить Бернини, навредить ему. Но это не так. Часовня вот-вот рухнет и без посторонней помощи, под ней во многих местах произошли и происходят прорывы грунтовых вод. Кроме того, Ватикан требует строить больше церквей — с каждым годом число паломников возрастает.

— И никакого иного решения не существует?

— Вы считаете, что, будь такое решение, папа Александр одобрил бы снос? — вопросом на вопрос ответил Франческо. — Нет, княгиня, в архитектуре все в точности так же, как и в жизни: что-то рождается, а что-то умирает.

— Но часовня — самое прекрасное из ранних творений Бернини. В ней — восторженность, порыв молодого зодчего. Неужели одного этого мало, чтобы уберечь постройку? Из уважения к нему как к художнику и творцу? Вспомните ту, созданную вами часовню?

Франческо покачал головой:

— Хотя ни один архитектор без боли не расстается со своим детищем, чувства архитектора не должно принимать во внимание. Это противоречит самой природе зодчества. Зодчество требует лишь одного — уважения к произведению. Имеет ли оно право на существование или нет — вот что самое главное.

— Иными словами, творение художника важнее его самого как человека?

— В архитектуре — безусловно! Такова ее древняя суть. Ведь архитектура — не просто искусство наряду с многими, она есть сумма искусств. Ни один храм, ни один дворец не являются произведением одного-единственного человека. Чтобы возвести здание, необходим коллективный труд многих и многих людей — каменотесов, каменщиков, плотников, кровельщиков, художников — все они способствуют его появлению на свет. В результате коллективного труда возникает не только здание, но и само зодчество переходит как бы на новую ступень, совершенствуясь и обогащаясь в каждом новом творении каждого отдельного архитектора.

Клариссе потребовалось какое-то время для обдумывания сказанного Франческо.

— То есть, — проговорила она после паузы, — как само творчество, которое постоянно совершенствуется и обновляется нами, людьми?

— Я пока что не рассматривал вещи под таким углом, — признался Франческо, порозовев от смущения. — Но вы правы, это вполне можно сформулировать и таким образом — обновление и возрождение творчества. Потому что в любом памятнике архитектуры, заслуживающем такого названия, природа сама распоряжается своими извечными, ею же созданными законами, знаниями, накопленными человечеством за минувшие тысячелетия, достижениями античных мастеров с их безукоризненным вкусом и чувством пропорции, равно как и достижениями современности, зодчеством разных стран и времен, начиная от творцов семи чудес света и кончая Микеланджело. Именно они были и остаются вечными учителями и спутниками каждого истинного зодчего. Нет, княгиня, — повторил Франческо, — здесь речь идет не о Бернини и не обо мне, не о наших с ним чувствах и ощущениях — речь идет исключительно об архитектуре. Но прошу простить меня, — вдруг спохватился он со смущенной улыбкой, — я вещаю и вещаю, будто какой-нибудь профессор Сапь-енцы с кафедры, а мы-то ведь пришли взглянуть на площадь.

Он уже хотел взяться за разложенные на столе чертежи, когда княгиня дотронулась до его руки.

— Вы хоть понимаете, какой вы счастливый человек, синьор Борромини?

Когда они покидали Пропаганда Фиде, заходящее солнце окрашивало небо в нежное золото. На площади под надзором бабушек и матерей резвились детишки — нынешний весенний вечер выдался особенно погожим, и люди спешили насладиться им.

— Вынужден здесь проститься с вами, княгиня, — сказал Франческо. — Мне еще необходимо дать указания каменщикам насчет завтрашнего дня.

Садясь в экипаж, Кларисса украдкой бросила взор на палаццо Бернини, располагавшийся на другой стороне площади. Над входом в него из стены торчало нечто, продолговатой формы выступ, до сих пор Кларисса ничего подобного не замечала. Довольно большой, в рост человека, выступ, будто ствол пушки, нацелен был прямо на Пропаганда Фиде, на строительную площадку Борромини. Двое рабочих, покатываясь со смеху, тыкали пальцами в каменного монстра. Смутная догадка охватила княгиню и заставила ее отвести глаза, но когда экипаж проезжал мимо знакомого палаццо, она все же против воли снова взглянула на здание.

И тут же ее охватило чувство гадливости — то, что издали Кларисса приняла за ствол орудия, представляло собой исполинский фаллос из мрамора.

21

На Вечным городом лежала ночь, погрузив его в безмолвие. За письменным столом в свете лампы одиноко сидела Кларисса, вновь проглядывая свои записи. Вот уже несколько месяцев она проводила вечерние часы, записывая впечатления о том, что за день ей показал Франческо, перерисовывая его планы и эскизы — их предстояло снабдить комментариями в будущей книге.

Княгиню в особенности интересовали проекты тех зданий, которые так и не были возведены. Пусть в таком случае они обретут бессмертие хотя бы на страницах книги: церковь Сант-Агостино, склеп Маркези-ди-Кастель-Родригес, монастырь капуцинов в Риме, фонтан на пьяцца Навона и в первую очередь, конечно, Форум Памфили, самое значительное и самое смелое произведение Франческо. Какая трагедия, что этой площади не суждено предстать в новом и чудесном обличье! Тут же пришел на ум чудовищный отросток над входом в палаццо Бернини. Может, если бы не вековечная вражда Бернини с Борромини, площадь все же имела бы шансы преобразиться?

Когда колокола церкви Сант-Андреа-делла-Балле пробили полночь, Кларисса уложила записи в папку, а ее заперла в шкафу. Затем, подойдя к окну, бросила взгляд на объятый сном город. Ночь выдалась звездная. Может, удастся разглядеть и белую поволоку Млечного Пути? Хотя Кларисса устала, она все же распахнула окно и стала настраивать телескоп.

Сорок пять градусов — вот самый удобный угол. Припав к окуляру, она стала вглядываться в усеянное звездами небо. До сих пор картина эта внушала Клариссе благоговейный трепет, не охватывавший ее даже в церкви. Ни одному собору, ни одной базилике не сравниться по величию с небесным сводом: он — обиталище Бога, чертог Всемогущего. Звезды появлялись, чтобы вскоре исчезнуть, затеряться в бесконечном пространстве, затем, направляемые по отведенным им небесным тропам, вновь возвращались туда, где были, одни — спустя десятилетия, другие — месяцы и годы…

Может, и судьбы человеческие, как звездные пути, тоже определяются там, на небесном своде?

Минувшим днем Кларисса побывала в соборе Святого Петра, чтобы сделать наброски главного алтаря. У базилики несколько сотен рабочих очищали площадь от строительного мусора, скапливавшегося здесь еще с тех пор, как были снесены башни колоколен. Выходит, кавальере Бернини вот-вот начнет работы по реконструкции площади в соответствии с поручением папы Александра. Кларисса невольно вздохнула. Да, у Бернини будет своя площадь, а вот у Франческо — нет.

Отрегулировав окуляр, она сменила угол, и вскоре в кружке возник Млечный Путь. Он и правда очень напоминал туман! Невообразимо далекий — и все же такой близкий! Таинственное голубоватое сияние, среди которого мерцали крохотные светлые точки. Что это? Кометы? Или же нарождавшиеся звезды? Отдельные точки сливались вместе, как мелкие штрихи на чертеже.

Тут Кларисса задала себе вопрос. Произошло это совершенно спонтанно, будто возник он не в ее разуме, а был прочитан ею на небесах. А может, все же существовала возможность воплотить идею Франческо в действительность? Вопреки всем препонам?

Вопрос этот застал княгиню врасплох и поразил ее гак, что даже звезды, казалось, пустились в пляс в кружочке телескопа. Оторвавшись от окуляра, Кларисса подошла к окну. Мысль показалась ей настолько безумной, что от волнения задрожали колени и ей пришлось опереться о подоконник, чтобы не упасть. Нет, она не ошиблась — такая возможность есть. Именно Клариссе Маккинни предстоит бросить вызов судьбе, обеспечив архитектору Франческо Борромини вечное место па Олимпе. Безумство! Но что же небо потребует от нее взамен? Что произойдет, если она, ведомая порывом, последует дальше? Ясного ответа на вопрос у княгини не было, одни лишь смутные догадки. Ей предстояло сделать выбор между искусством и жизнью.

— Возможно, это и есть тот случай, когда судьба произведения становится куда важнее судьбы его творца? — невольно вырвалось у нее.

Вопрос этот неотступно донимал ее, будто наваждение. Княгиня нервно расхаживала взад и вперед по комнате. Мнение Франческо на сей счет было ей известно — именно так он и полагал. Но речь шла об общем принципе, а не о частном случае. Как он отреагирует, если придется приложить этот принцип к себе? Клариссе предстояло принять решение за него. Одолевавшие ее сомнения разъедали душу, словно кислота. Кто она такая, чтобы принимать подобные решения? Может, все это лишь гордыня, самомнение, греховное вмешательство в дела провидения?

Она посмотрела в окно. Небо выглядело, как и пять минут назад: мерцавшие на нем звезды ничуть не отличались от тех, что подсказали ей эту идею. А они ли подсказали? Выходит, она сумела постичь их законы? Те вечные, таинственные законы, направлявшие их путь начиная от сотворения мира? Княгиня закрыла лицо ладонями. Нет, никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой, как в эту ночь.

«Не знаю, вправе ли я избрать такой путь. Это все равно что вмешиваться в таинства из таинств Божьих без Его на то позволения».

Теперь и она поняла мысли Авраама, донимавшие его накануне жертвоприношения. Неужели искусство столь же жестоко, как и Бог? У Клариссы разрывалось сердце при мысли о необходимости принять решение. Можно, конечно, прикинуться глухой, трусливо откреститься от всего, отказаться внять призыву Божьему, обращенному именно к ней, а не к кому-нибудь еще, но разве это не соучастие в убийстве произведения Франческо? Если небеса подсказывали ей способ увековечить дерзновеннейший проект Франческо, его уникальную, фантастическую идею, затмевавшую все созданное им до сих пор, — разве не ее долг перед Богом этой возможностью воспользоваться? Не ее миссия? С другой стороны, предприми она такой шаг, какую же катастрофу он будет означать для Франческо! Могла ли она взять на себя ответственность за последствия его, всю без остатка? А последствия не заставят себя ждать — на сей раз Лоренцо безоговорочно восторжествует над ним, навеки сокрушит его. Перенесет ли это Франческо? Она знала его честолюбие, его завистливость к сопернику, по милости которого он подобно Каину обречен на вечные невзгоды.

«И он здесь, у меня в голове, до последнего камня. И все же миру, вероятно, придется обойтись без этой площади. И нет для меня испытания тяжелее, чем сознавать это…»

Да, искусство, оказывается, ничуть не добросердечнее Бога, вынудившего Авраама принести ему на алтарь самое дорогое. Спасая от забвения идею Франческо, она навеки потеряет в нем друга. Кларисса пыталась размышлять, молиться, но не могла — разум ее превратился в один сплошной вопрос, ставший для нее суровым испытанием. Она видела перед собой лицо Франческо, его темные глаза, а в них — меланхолию, душевную тоску. Нет более тяжкого наказания, как быть обреченным вечно смотреть в эти глаза — глаза утопающего, гибнущего.

«И когда Бог призовет меня в свой рай, там я буду оплакивать сие нерожденное дитя».

Чтобы избавиться от навязчивого видения, Кларисса вернулась к телескопу. Ярко сияла Спика, главная звезда созвездия Девы, она видела и красноватый Антарес. И вдруг Кларисса замерла, не дыша: между двух этих звезд она заметила Сатурн, как раз входивший в созвездие Девы. Матово-желтый, окруженный кольцом, взирал он на нее, такой далекий и вместе с тем такой близкий. «Чашка с двумя ручками» — именно этот образ подсказал Франческо идею площади. Слова, сказанные им, когда он впервые увидел в подзорную трубу планету, под знаком которой родился, до сих пор звучали в ушах у Клариссы.

«А чем вообще должно заниматься искусство? Бог дозволяет нам его не ради нашего самоуспокоения и возвышения себя над другими, а ради утешения души нашей. Он наделил нас, смертных, способностью творить ради преодоления нами нашего непостоянства на земле. …И поэтому любое произведение искусства намного ценнее его создателя».

Когда Франческо говорил это, Кларисса заметила на его лице великое изумление, глаза его сияли, как Спика и Антарес, которые она только что наблюдала на небосводе. Так могли сиять глаза лишь счастливого человека.

Кларисса отошла от телескопа.

Теперь она знала, как ей поступить.

22

— Не забудь положить и шубу, Рустико, в Париже такой холодище! — бросил слуге через плечо Лоренцо.

Рустико, стоя в дверях, дожидался дальнейших распоряжений.

— Я не забыл, кавальере. Кроме того, я вычистил ее щеткой и избавился от блох.

— И не забудь шелковые домашние халаты! Нам предстоит жить при дворе короля.

Он снова склонился над бумагами. Итак, через два дня в путь — Людовик XIV собственноручно написал два письма, сообщив в них о сроке прибытия и разъяснив Ватикану причины, по которым приглашал зодчего к себе. Проекты реконструкции Лувра, предложенные его августейшему вниманию отечественными мастерами, его величество не удовлетворяли, ничто не изменилось и после проведения повторных конкурсов, и монарх в великой нужде решил призвать на помощь Рим. Дабы устранить напряженность в отношениях между Францией и Ватиканом, папа скрепя сердце все же подписал разрешение на выезд Лоренцо.

Со вздохом Бернини сложил документ. Что же на самом деле заставляло его отправиться в Париж? Неужели лишь призыв монарха? Что мог предложить ему Париж из того, чего он не имел здесь, в Риме? Со дня восшествия на папский престол Александра статус кавальере снова стал непоколебим — он, и никто другой, был первым архитектором Рима. Новый папа, что ни день приглашая Лоренцо к себе, расспрашивая его обо всем на свете, советуясь с ним, ценил его куда выше, чем даже Урбан, могущий по праву считаться его крестным отцом.

Нет, тут речь шла об ином. И хотя Бернини отчаянно противился признаться себе в том, какова истинная причина, гнавшая его из Рима, в глубине души он прекрасно понимал ее. То был страх, страх перед подкрадывавшейся старостью, боязнь смерти. Каждый взгляд в зеркало, каждый взгляд в глаза молоденькой красавицы говорил Бернини о том, что годы его сочтены. Все, отчего жизнь становится прекрасной, мало-помалу исчезало — кожа утрачивала моложавую упругость, становясь дряблой, волосы седели, в глазах угасал блеск жизнерадостности. И при этом Лоренцо не покидали радостное волнение, предощущение будущего счастья и жажда любить. При помощи пудры и мазей пытался он противостоять незримому и коварному врагу — времени, оставлявшему вполне отчетливые следы на его челе и теле, глотал отвратительные эссенции и настои, столь же мало помогавшие отделаться от навязчивого и досадного чувства обреченности и конечности жизни, как и бесчисленные попытки побороть страх смерти высеканием из мрамора произведений искусства. А Париж хоть и не мог вернуть ему былую молодость, но, может, на год-другой приостановил бы процесс необратимого тления.

— Говорят, вы собрались покинуть нас, кавальере?

— Княгиня! Как я рад видеть вас!

Лоренцо и не услышал, как она вошла в его мастерскую, настолько был погружен в свои мысли. Княгиня была бледна, в глазах ее трепетал блеск, напоминавший горячечный, — вид ее мгновенно вызвал у кавальере укор совести. Бросив собирать вещи, он склонился поцеловать ей руку.

— Я ни за что не уехал бы из Рима, не попрощавшись с вами. Но вы по своему опыту знаете, сколько времени занимают приготовления к такому вояжу. О, что же это? Подарок? — спросил он, смутившись, когда княгиня, даже не присев, вручила ему свернутый в рулон лист. — Вы заставляете меня краснеть, княгиня!

Кларисса отрицательно покачала головой.

— Это не от меня, — хрипловато ответила она. — Мне… мне лишь велено передать вам это.

Не скрывая любопытства, Бернини размотал скреплявший бумагу шнурок и развернул лист. Разглядев, что на нем, он откровенно изумился:

— Чертежи!

Это был проект площади в форме овала, от центра которого в соответствии с визирными линиями расходились охватывавшие площадь четыре ряда колонн.

— Да, кавальере, — прошептала в ответ она.

Наморщив лоб, Лоренцо Бернини рассматривал план: это была законченная система пересекавшихся окружностей и осей. Почему аркады четырехрядные? И что должны обозначать эти визирные линии? Все выглядело просто, ясно и вместе с тем как-то загадочно. И вдруг у Лоренцо точно пелена с глаз спала — он едва не ахнул. Вот так задумка! Гениально! Какой же смелый и великолепный замысел!

— Кто автор проекта? — охрипшим от волнения голосом спросил он.

— Имя роли не играет.

— Замысел гениален, это проект идеального места. Но почему вы решили показать его мне? Вам нужны от меня рекомендации? Для заказчика? — Лоренцо уже взялся за перо. — С величайшим удовольствием! В любое время!

Кларисса вновь покачала головой:

— Нет, кавальере, теперь этот проект — ваш. Беритесь за него и стройте по нему площадь!

— Вы серьезно?! Не может быть!

— Вполне, — ответила княгиня. — Сделайте это вместо того, кому принадлежит замысел. У него нет ни средств, ни возможностей для его осуществления.

Лоренцо вернул ей чертежи:

— Очень жаль, но не могу.

— Я если я вас очень попрошу об этом?

— От чьего имени?

— От имени искусства.

— Исключено! Моя честь никогда не позволит мне пойти на подобное.

— Честь или же тщеславие?

— И то и другое. — Откашлявшись, Бернини добавил: — Мне кажется, я догадываюсь, кто автор проекта. Я… мне знакома эта творческая манера.

— В таком случае примите мои заверения в том, что я действую от его имени и по его поручению.

Она снова подала ему рулон и посмотрела прямо в глаза. Лицо Бернини раскраснелось от волнения. Нетрудно представить, какая борьба сейчас шла в душе этого человека! То, что ему пыталась вручить княгиня, было проектом, воплощение которого в жизнь навек обессмертило бы его творца, на все времена, пока на земле будут обитать зрячие люди. То был потрясающий полет фантазии, творческий порыв, которого Лоренцо тщетно дожидался столько лет, идея, способ воплощения, на поиски которого ушла вся его жизнь… Вдруг он заметил, что у княгини дрожат руки.

— Нет, — решительным тоном произнес Лоренцо. — Это невозможно!

— Таково ваше последнее слово?

Бернини молча кивнул.

— В таком случае принуждать я вас не могу и не стану, — заключила княгиня, кладя свиток на его письменный стол.

И тут же, повернувшись, направилась к дверям. Уже взявшись за ручку двери, она снова обернулась:

— Да, и еще одно, кавальере…

— Да?

— Прошу вас, уберите этого монстра, что красуется над входом в ваш палаццо, — это же явная безвкусица, неужели вы и сами не понимаете!

Лоренцо показалось, что княгиня хочет еще что-то сказать, но она лишь кивнула ему на прощание и отворила двери.

— Желаю вам удачного путешествия.

И исчезла из мастерской, не успел Бернини опомниться от охватившего его оцепенения. Когда он пришел в себя, до него донесся цокот копыт.

Бернини машинально подошел к окну. Неужели эта их встреча — последняя? Нет-нет, не навсегда же он едет в чертову Францию. К тому же что мешает ему до отъезда навестить княгиню? И он непременно навестит ее, даже нынче, после обеда. Почему бы и нет, в конце концов? И заодно вернет ей проект.

Пусть знает, что он выше всех сомнений.

23

Лоренцо отвернулся от окна. Чертежи по-прежнему покоились на письменном столе рядом с его дорожной сумкой — ничем не примечательный, свернутый в неплотную трубку лист бумаги. Исчерченный линиями лист — ничего больше.

Но отчего тогда ее руки так тряслась? Что так взволновало княгиню?

Минуту или две Бернини продолжал издали смотреть на чертежи будто на маленького, но коварного зверька, невесть как пробравшегося в мастерскую, который в любую минуту мог на него наброситься, искусать и исцарапать. Заложив руки за спину, он обошел несколько раз вокруг стола, искоса бросая на проект недоверчивые взгляды. То ли из боязни углядеть в нем нечто недоброе, то ли полагая, что он исчезнет отсюда, стоит лишь на секунду выпустить его из виду.

— Чушь какая-то! Что я делаю?

Внезапно он остановился и решительно шагнул к столу. С опаской, будто лист бумаги был пропитан смертельным ядом, Лоренцо взял его и переложил на стул. До отъезда остается каких-то два дня, а ему еще столько предстоит сделать. И все же, разбирая вещи на столе, Лоренцо помимо воли то и дело поглядывал на лежавшее на стуле сокровище.

Неужели на чертежах действительно то, что показалось ему на первый взгляд? Или же все это лишь проделки его буйной фантазии?

Десять минут спустя Бернини не выдержал, взял со стула лист и развернул его. Он должен снова взглянуть на него, только на сей раз внимательнее. Просто взглянуть. Один-единственный раз. Не более того.

Его трепетный взор блуждал вдоль линий, покрывавших бумагу. Нет-нет, все именно так, он не ошибся. Какое величие! Какая мощь! Не выпуская чертежей из рук, Лоренцо опустился на стул, машинально, не глядя, взял яблоко, надкусил его. Нет, это воистину гениально! Идея столь проста — и действительно ге-ни-аль-на! Мыслями Лоренцо перенесся на уже завершенную площадь, в центр громадного эллипса, в точку, где сходилось все, где скрывалась гениальная суть. Сердце бешено колотилось. Еще один шаг к нанесенной на проекте точке… Он чувствовал, нет, он знал, что должно произойти, если смотреть из этой точки на ряды колонн! Вот это зрелище!

Вдруг Бернини обреченно опустил чертежи. Неужели это гениальное творение и на самом деле принадлежит тому, над кем он издевался, как только мог, додумавшись даже угрожать ему мраморным фаллосом в отместку за снос какой-то там часовенки, в незапамятные времена выстроенной по его проекту? Тому, кого он на протяжении многих лет считал лишь каменотесом, высмеивал и унижал при любом удобном случае? И хотя Лоренцо был один, при этой мысли лицо его залилось краской стыда, чего с ним еще не случалось.

Теперь и у него затряслись руки, ничуть не меньше, чем у княгини, когда та клала этот невзрачный рулон на его письменный стол. Даже представшая в его воображении площадь позволила Бернини уяснить самую суть идеи. Ведь ничего не стоит объединить этот замысел со своим собственным проектом площади собора Святого Петра, оставалось всего лишь чуть расширить овал и предфасадную площадь — и обе они предстанут в виде как бы балдахина.

Разве это не перст Божий?

Лоренцо закрыл глаза. В памяти всплыл один случай из детства, когда они с отцом были на мессе в соборе Святого Петра. По ее завершении Пьетро Бернини, повернувшись к алтарю, провозгласил: «Однажды, сын мой, придет гений, кто сотворит в этом храме два шедевра, великих шедевра, под стать величию сего храма». Лоренцо, тогда еще десятилетний мальчишка, воскликнул: «Вот бы мне стать этим гением!»

Лоренцо вскочил, охваченный тем же порывом, что и тогда, в то судьбоносное мгновение. Первое творение — главный алтарь. И Лоренцо создал его, еще много лет назад. Но только ли этим исчерпывался его долг перед Божьим храмом? Что же подразумевал отец под вторым?

В тот же вечер Лоренцо решил отложить на неопределенное время свой отъезд из Рима. Ничего, король Франции может и повременить. Нет, он, Лоренцо, еще далеко не старик, он молод и полон энергии.

А в Париж он отправится позже, много позже…

24

Наступило 22 мая 1667 года. В этот день папа Александр, в миру Фабио Киджи, навеки сомкнул очи после двенадцати лет понтификата. Вестфальский мир, заключенный его предшественником, сильно урезал его могущество, так что Ватикан вряд ли мог оказывать мало-мальски заметное влияние на ход событий за пределами Италии. И папа восполнял дефицит в международной сфере прославлением Рима и святой католической церкви, всячески продвигая строительные работы над собором Святого Петра.

Именно поэтому он не жалел средств на реконструкцию площади перед собором, дав главному архитектору карт-бланш. Сносились целые городские кварталы, исчезали улицы, включая и Спина — застроенный центр площади, — и все ради того, чтобы обеспечить грядущему сооружению максимум пространства. Сотнями нанимались каменщики, мостовщики, каменотесы, ваятели — колонны предстояло увенчать ста сорока фигурами. Благодаря огромной армии рабочих реконструкция площади продвигалась настолько успешно, что руководивший ею Лоренцо Бернини вместе со своим средним сыном Паоло, экономом и тремя слугами в апреле 1665 года получил наконец возможность отправиться в Париж — сколько можно водить монарха Франции за нос?

Установка девяноста шести колонн, четырьмя рядами окружавших площадь, завершилась еще при жизни папы Александра, однако торжественное открытие площади состоялось уже при новом понтифике — Клименте IX, избранном конклавом в наместники Христа в июле 1667 года.

Отпраздновать вступление на престол нового понтифика Климента в Рим прибыли тысячи паломников. Еще утром того дня, когда Клименту впервые предстояло показаться народу, огромные толпы устремлялись к собору Святого Петра. Величественное здание украшали огромные полотна из шитой золотом камчатной ткани, сбирре на площадях раздавали беднякам хлеб, а многие городские фонтаны извергали вместо воды красное вино.

Лишь один человек в Риме оставался в стороне от всех этих торжеств: Франческо Борромини. Этот день он провел в одиночестве, не покинув своего спартанского обиталища, набрасывая на бумагу сокровенные мысли — тихое, вдумчивое занятие, прерываемое лишь значительно участившимися приступами кашля. За последние годы, по мере того как закатывалась его звезда первого в городе Риме зодчего, резко ухудшалось и здоровье кавальере Борромини.

Сердечный кашель — так окрестили лекари его хворь. Ничего не скажешь — звучит достаточно внушительно! А на самом деле речь шла о заурядной астме, профессиональном заболевании каменотесов, с юных лет ставшем проклятием Борромини. Иногда приступы удушья были настолько сильны, что в муках Франческо рвал на себе одежду, судорожно хватая ртом воздух. Припадки астмы отнимали столько сил, что он сваливался как бревно и на много часов забывался беспробудным, почти неотличимым от смерти сном. Но и пробуждение не приносило желанного облегчения, напротив, весь следующий день Франческо пребывал в состоянии полнейшей разбитости и подавленности, или, по выражению медиков, в «ипохондрии». В качестве лечебного средства ему были прописаны прогулки на свежем воздухе и, разумеется, покой и никаких волнений.

Разве мог он соблюдать предписания эскулапов? Его недоброжелатели если уж и снисходили до Франческо, то лишь для того, чтобы в очередной раз наброситься на него с нападками. Обтесыватель углов — таким прозвищем наградили они Борромини, но ведь и его соперник Лоренцо Бернини отнюдь не чурался всякого рода закруглений и скруглений в своих постройках, заботливо избегая углов. Однако это не мешало тем же ревнителям углов возносить его как гения всех времен, чуть ли не основателя современного зодчества. От одной победы к другой несся этот ловкач кавальере, точно базарный ворюга с мешком за плечами, кидая в него все, что плохо лежало. Все наглее и беззастенчивее присваивал он годами выстраданное и накопленное Борромини, на каждом шагу Франческо видел увековеченные в камне собственные идеи с клеймом Бернини — они мозолили глаза повсюду в Риме, со стен десятков храмов и палаццо укоряя его, как дети бросившего их на произвол судьбы родителя. Скала Региа: дешевая и убогая импровизация на тему его колоннады в палаццо Спада! Сант-Андреа-аль-Квиринале: гротескное подобие Сан-Карло! Множество построек Лоренцо Бернини представляли собой не более чем слепленные кое-как копии его, Борромини, строений!

Все чаще и чаще Франческо, оттачивая на бумаге очередной замысел, не мог отделаться от ощущения, что в этот миг Бернини заглядывает ему через плечо. Он чувствовал вперившийся ему в спину хитрый и алчный взор. Взор, впитывавший все без остатка — формы, идеи, дух. Конечно же, ничего подобного на самом деле и быть не могло — каждый рисунок, каждую, пусть даже самую приблизительную и предварительную схему, каждый первичный эскиз он тщательно упрятывал по вечерам в стоявший на чердаке шкаф, запирая свой архив на замок. Случалось, что он брал с собой чертежи в постель, не желая выпускать их из рук даже в объятиях Морфея. Ну-ну, пусть теперь этот гений поищет новую идейку! Пусть попытается стибрить ее у него! Ни крохи не получит! Пусть подыхает с голоду!

Ведь пока Лоренцо Бернини непрерывно приумножал славу и богатство, он, Франческо Борромини, регулярно оставался ни с чем — у него отбирали все, во что он вкладывал хоть чуточку своей души. У него не оставалось ровным счетом ничего — если не считать фасада Сан-Карло, который ему милостиво дозволили завершить. А по-настоящему великие замыслы, такие, как, например, проект ризницы собора Святого Петра, так и оставались мечтами, перекочевав на страницы книги, которую они с княгиней намеревались закончить в нынешнем году. Даже завершающий этап работ над Санта-Агнезе Франческо вынужден был наблюдать со стороны — их передоверили другому мастеру. Обе колокольни церкви, его ответ на удар, нанесенный ему Бернини в виде звонницы базилики, выполнял Джованни Мария Баратта, человек, некогда работавший каменотесом у Борромини.

Из нелегких раздумий Франческо вырвал голос соседки, которая до сих пор вела его домашнее хозяйство:

— Кушать подано, синьор.

Опершись на нее, Франческо потащился в кухню отведать приготовленной ею овощной похлебки.

25

Барабанная дробь, фанфары, пять тысяч человек на овальной площади перед базиликой Святого Петра до ломоты в шее вертели головами. Под колокольный перезвон и залпы орудий миновав самые главные ворота христианского мира, кавалькада понтифика остановилась в просвете между рядами колонн. Людское море на площади расступилось, как некогда Красное море перед Моисеем: не имевшая конца людская змея неторопливо ползла вперед: во главе — швейцарские гвардейцы, потом цирюльники, портные, пекари, садовники и прочая челядь папского двора, все верхом и в роскошных ливреях, великолепием уступавших лишь хранителям архитектурных памятников Вечного города, — те щеголяли в доходивших до пят шелковых накидках, прошитых серебряной нитью. И только за ними в простой, запряженной двумя белыми мулами повозке следовал новый папа. К нему примыкала толпа кардиналов в пурпурных мантиях и плоских головных уборах с кисточками, все верхом на мулах, и, наконец, епископы, прелаты, простые падре и посланники иностранных держав — эти передвигались уже пешим порядком.

Более часа эта необъятная колонна расформировывалась, и эминенции занимали места на подиуме перед базиликой. Повторно зазвучали фанфары, после чего офицер швейцарской гвардии выкрикнул имя Лоренцо Бернини, рыцаря ордена Иисуса Христа и главного архитектора собора Святого Петра. Голоса будто по мановению волшебной палочки смолкли, на площади воцарилась тишина, прерываемая разве что четкой поступью поднимавшегося по главной лестнице собора кавальере, который, обнажив голову, готовился предстать перед восседавшим на троне папой. Кларисса, наблюдавшая за ходом церемонии из первых рядов для почетных гостей, затаила дыхание.

— Господь Бог, — начал папа, возвысив голос, — сказал однажды одному из своих апостолов: «И я говорю тебе, ты Петр,[10] и на этом камне я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее». Своим творением, Лоренцо Бернини, ты исполнил волю Господа. И пусть площадь эта ныне и во веки веков вместит всех христиан, даруя им защиту, как святая мать Церковь, которую не поглотят врата ада.

С горделиво поднятой головой, будто император, стоял Лоренцо лицом к лицу с наместником Божьим на земле. Но на его лице без улыбки не запечатлелась радость — лишь предписываемое величием момента: гордость, сила, торжество.

Стоило Клариссе увидеть Бернини, как она вновь ощутила укоры совести — было ли это проявлением гнева Божьего? Сердце княгини сжалось. Как могла она поступить так? Каждой клеточкой души своей она горько раскаивалась в том, что соблазнилась прийти сюда, — к чему? Разменять созерцание триумфа Лоренцо на близость Франческо, который так в ней нуждался? Что с ним сейчас? Что дарует успокоение его истерзанному сердцу? А может, и он, не вытерпев, явился сюда, на эту площадь? Безликий человек, затерявшийся в толпе среди тысяч себе подобных, видящий сейчас, как папа на глазах у всех зодчих, скульпторов и художников Рима и всего мира воздает почести его сопернику за созданный не им, а Франческо шедевр… Кларисса невольно содрогнулась. Ну почему кара Божья молнией не обрушится на нее сейчас?

Лоренцо склонился для прощального целования руки папы. Вокруг повисла ничем не нарушаемая тишина, Кларисса даже слышала воркование голубей, но когда Бернини, покидая трон, стал спускаться по ступенькам, раздались восторженные крики, перекидываясь на площадь перед собором, будто римляне старались перекричать само небесное войско. Стены собора, земля, на которой он возвышался, все содрогнулось от этого проявления ликования; казалось, весь Рим, да что там Рим — весь христианский мир возликовал, и вопли восторга в честь первого зодчего собора Святого Петра миллионоголосым эхом прокатились по всей тверди земной.

Кларисса почувствовала, как мурашки поползли у нее по спине, — и она поддалась настрою необозримой толпы, будто силившейся ликованием своим отбросить последние сомнения княгини. Неужели это знак ей? Когда-то, много лет назад, под куполом этой же базилики Борромини раскрыл ей глаза на небеса, теперь же, поставив Клариссу в центр ликовавшей на площади оравы, Богу было угодно дать ей почувствовать, каково же придется там, на небесах, в окружении небесного воинства и пред лицом Всевластного.

Под наплывом этих чувств Кларисса закрыла глаза. Ну разве она поступила неверно, если деяние ее заставило всех этих людей искренне восторгаться?

Открыв глаза, она увидела стоящего перед ней Бернини.

— Я привез кое-что для вас из поездки, — сообщил он и, не дав княгине опомниться от изумления, подал ей шкатулку. — Вот, примите, пожалуйста, от меня.

Все еще не пришедшая в себя Кларисса взяла у него из рук ларец.

— Чего же вы ждете, княгиня? Открывайте шкатулку! Откинув крышку, Кларисса почувствовала, как сердце ее замерло.

— Но ведь это…

На подкладке из черного бархата сверкал изумруд размером с грецкий орех — тот самый, который она целую жизнь назад передала Бернини от имени короля Англии.

— Я несколько лет тщетно пытался отыскать его. Весь Рим переворошил в поисках. И в конце концов он мне попался в Париже, причем совершенно случайно в лавке у одного ювелира поблизости собора Парижской Богоматери.

— Почему… почему вы хотите подарить мне его?

— А разве вам непонятно?

Бернини опустился перед Клариссой на колени, невзирая на толпу, невзирая на присутствие папы и церковных сановников высшего ранга. Склонившись к руке княгини, он поцеловал ее.

— Вы — единственная в моей жизни женщина, которую я по-настоящему любил. Прошу вас, княгиня, примите от меня этот камень в подарок. В знак моей признательности. За все, что вы для меня сделали…

— А что я сделала для вас?

Кларисса высвободила руку.

— Нет, не могу, — ответила она, помедлив, и вернула Лоренцо шкатулку. — Поверьте, я бы с радостью приняла от вас этот изумруд. И тогда, раньше, когда вы впервые собрались подарить его мне, тоже приняла бы… Но теперь, здесь, в такой день… Нет-нет, не могу. Это… — Тут Кларисса помедлила, подбирая слова, после чего решительно кивнула: — Да, это было бы актом предательства с моей стороны.

26

Кукареканье петуха возвестило о начале нового дня, когда Франческо Борромини вышел из дома. За всю ночь он так и не сомкнул глаз, часами ворочаясь на кровати, преследуемый кошмарными видениями. К утру не выдержал — необходимо было внести ясность.

В слабом свете утра он, надвинув шляпу на лицо, будто опасаясь быть узнанным, ковылял по римским переулкам. Помнил ли о нем Бог? Между стенами старых покосившихся домишек скопилась жара минувшего дня, ночь не принесла прохлады. Почти все окна закрывали ставнями, а двери были на запоре, лишь из пекарни доносились громкие голоса. Пахло свежеиспеченным хлебом и мочой.

Примерно четверть часа спустя показалось место, куда он направлялся: подобно заснеженной вершине взметнулся к серому небу собор Святого Петра. Дул прохладный утренний ветерок, тихий, едва ощутимый. Взору Франческо предстала пустынная площадь, лишь усеивавший брусчатку мусор свидетельствовал о том, что накануне здесь побывало много людей, желавших принять участие в торжестве по поводу ее открытия.

Миновав широкий проем, Франческо еще глубже надвинул шляпу. Что страшило его? Может быть, перспектива увидеть то, за чем он и пришел сюда? Он знал, что хитроумная суть этой площади заключается в ее центре. Десять лет, с тех пор как на площади перед собором Святого Петра начались строительные работы, он старательно обходил это место, будто от него исходили некие силы, злые и опасные. Не было дня, чтобы Борромини не донимал вопрос: как же все-таки его соперник распорядится этим необозримым пространством? И теперь, после десятка лет неизвестности, ему не хотелось в последние оставшиеся минуты превращаться в раба своего нетерпения.

Франческо стоило сверхчеловеческих усилий преодолеть мучительное желание увидеть и рассмотреть все. С упрямо опущенным к земле взором Борромини пересек площадь, ориентируясь лишь по белым, вцементированным в брусчатку полосам мрамора. Шаги его громким эхом отдавались в утренней тиши, и с каждым шагом в нем росла уверенность, что он передвигается по хорошо знакомой территории. Франческо казалось, что он видит уже не раз посетивший его дивный сон.

Он остановился у центра гигантского овала, неподалеку от обелиска. Здесь на него повеяло космическим одиночеством. Поежившись, Борромини зажмурил глаза и, набрав в легкие побольше воздуха, решительно открыл их и поднял взор.

Это было сродни откровению, глаза Франческо разбегались при виде ни с чем не сравнимого великолепия. На фоне розовевшего на востоке предрассветного неба четко отпечатались ряды колонн, темные и могучие, уподобившиеся сильным рукам, стремившимся объять весь мир. Их увенчивала целая рать фигур святых, которые несли службу над закруглявшейся колоннадой, и присутствие каменных покровителей и защитников истинной веры вселяло надежду на несокрушимую мощь пристроек собора, делая его неприступным для зла.

Франческо, затаив дыхание, ненасытным взором человека, только что обретшего зрение, вглядывался в расходящиеся гигантским полукружием сооружения. Именно такой он и представлял себе эту площадь: невиданной по своей красоте, возникшей как чудо-результат слияния воедино расчетов математика и воображения художника. Все здесь было преисполнено значимости, каждый камень, каждая пилястра — все являло собой литеры исполинского алфавита.

И она была его площадью! Его мечтой, воплощенной в мраморе и камне!

Открытие оглушило Франческо, будто Господь Бог с размаху огрел его кулачищем. Что же это такое? Как это могло произойти? Словно пьяный, он снова и снова заставлял свой взор странствовать вдоль построек, в попытке охватить композицию в целом, угадывая в камне свои, в муках рожденные, выстраданные идеи, вглядываясь и вглядываясь, будто не в силах поверить тому, что представало перед его глазами. Да, никаких сомнений быть не могло — он видел, он узнавал свою идею, свой гениальный замысел: вот она, чашка с двумя ручками, образ планеты Сатурн, увиденный им когда-то давно в подзорную трубу княгини и навеявший эту идею. Лишь вон та трапециевидная площадь, притулившаяся к фасаду собора, была не его — ее сотворил кто-то еще, но обе вместе, большая и малая, образовывали нечто вроде балдахина. Но разве это было суть важно? Он ведь создавал свой замысел применительно к пьяцца Навона, а возводивший это чудо здесь, перед собором Святого Петра, вынужден был приспосабливаться к совершенно иным условиям.

Внезапно его охватило сильное волнение. Сейчас Борромини больше всего хотелось опрометью броситься отсюда, но он не был в состоянии и пошевелиться. Этот огромный характерно изогнутый овал, эта четырехрядная колоннада — разве могли они быть результатом случайного совпадения? А если нет, то результатом чего они были? Может, некий злой демон внушил им с Бернини одну и ту же идею? Чтобы в очередной раз поиздеваться над ними?

Франческо почувствовал себя объектом дикого, бесстыдного розыгрыша, он казался себе глупой мартышкой, сражающейся с собственным отражением в зеркале. Да, но как убедиться, как доказать истинность своих догадок? Архитектурное решение площади во всех основных пунктах соответствовало его первоначальному замыслу, везде, куда ни посмотри. И если отличие, решающее отличие, все же имелось, то искать его следовало не снаружи, а изнутри.

Франческо невольно застонал. Да, пока что истина не открылась ему, но ключ к ней был у него в руках. Если эта площадь — действительно его, то в ней должна присутствовать тайна — тайна ее совершенства. А разве эта площадь не совершенна? Он уже ни на что не надеялся, и ничто его более не страшило. Но достанет ли у него сил выслушать ответ, прямой и честный? И получить его ровным счетом ничего не составляло, стоит лишь сделать несколько шагов, чтобы во всем окончательно убедиться. Но не было на свете ничего тяжелее, как отважиться на эти несколько шагов.

Франческо шагнул в сторону от обелиска, затем еще раз, медленно, волоча с трудом повинующиеся ноги, будто пытаясь преодолеть незримые силы, препятствовавшие ему, но неудержимо влекомый вперед, к некоей точке гравитации. Он ориентировался здесь безошибочно, зная это место как свои пять пальцев, он мог бы и с закрытыми глазами попасть туда, куда требовалось, — тысячи раз Франческо мысленно проделывал это, отмечая его на своих чертежах и эскизах.

Так что от истины его отделял всего лишь шаг. Трясясь от волнения, Франческо вдруг замер на месте, сконцентрировав внимание на этой, вдруг ставшей зловещей отметине, охваченный паническим страхом и неодолимым желанием, как отчаявшийся грешник, представший перед оракулом. Вот она, точка схода эллипса, центр всего и вся этой площади. Франческо выжидал, он медлил, наверное, куда больше Адама, не решавшегося надкусить принятый им из рук Евы плод древа познания. Решаться или нет на этот последний шаг, который определит все? Он ощущал себя беспредельно одиноким, всеми отринутым, будто оставшись последним из людей на земле — ничтожной пылинкой в сотворенной Господом Вселенной без конца и края.

И тут лица его коснулся солнечный луч, положив конец всем размышлениям и колебаниям. Последний шажок, и площадь откроет ему свою тайну.

Да, площадь была совершенна!

Охваченный бурей противоречивых чувств, Франческо пал на колени. Перед его глазами свершалось чудо, родившееся в глубинах сердца. Его план сработал, его расчеты не обманывали: все произошло согласно его воле. Будто незримые ангелы вмиг сдернули полог, скрывавший колоннады от него и остального мира. Часть колонн, исполинские массы камня, стали вдруг легче пушинки, исчезли, будто лишившись земного притяжения, и четырехрядный рубеж площади в одно мгновение стал одним рядом, за которым сейчас сияло только что выплывшее из моря домов Вечного города и из моря Времени солнце.

Изумленный, Франческо, сложив руки как для молитвы, стоял, не в силах отвести взора от неповторимого зрелища. Все чувства, на которые способен человек, бушевали сейчас в нем. Душа его взметалась ввысь, охваченная буйным ликованием, будто выпущенная на волю после долгих лет пребывания в мрачных застенках, и слезы счастья струились у него по щекам. Божественное зрелище, явившееся его взору здесь, было плодом его разума и воображения — итогом его жизни. В нем материализовались все выстраданное, вымечтанное им, та легкость и краса, сотни и тысячи раз будоражившая его мысленный взор и до сей поры остававшаяся невоплощенной, — и вот она, вдруг обретя каменную плоть, восстала перед ним, осязаемая и живая! Он расслышал призыв Бога и понял его язык — в его творении Святой Дух обращался к людям. Создатель указал ему, Франческо Борромини, верную точку зрения, точку зрения Бога и веры, исходную для мироздания. Здесь, на этой площади, отныне и на вечные времена прояснилось таинство веры. Бог возлюбил Франческо, призвав его в когорту божественных избранников. Через него он провозвестил избавление для всех, высвобождение от цепей, приковавших к земле Дух, лишавших его крыльев…

Какая победа! Он, Франческо Борромини, создал эту площадь — никто другой не смог бы преисполнить значимости подобное величие, это необозримое пространство, этот исполинский овал. Он, а не кто-нибудь другой, — первый архитектор Рима! И в этот миг, будто в унисон его мыслям, ударили колокола собора — словно сами небеса возжелали выразить ему свою признательность и восхищение, и, внимая им, Франческо вкушал на губах соль слез разочарования.

Да, здесь он воочию видел свое детище, совершенное произведение искусства, громадный иероглиф веры, самый большой из всех, когда-либо начертанных рукой смертного, — но миру не суждено узнать его имени. Для всего мира эта площадь войдет в историю творением рук другого, его соперника по имени Лоренцо Бернини, спесивого и самовлюбленного индюка, исхитрившегося увековечить себя в камне и ныне благополучно пожинающего славу во всем ее великолепии, тому, которому легкость и красота достались задарма, без каких-либо усилий с его стороны, будто и жизнь, и искусство были всего-навсего разновидностью увлекательной игры.

Франческо воздел руки к небу. Как могло произойти такое? Кто мог так предать его?

Внезапно острая боль пронзила грудь, судорогой свела его хворые легкие. В чем же он провинился перед Богом, что тот так возненавидел его?

Медленно, мучительно медленно поднялся он с колен, тяжело передвигая будто налившиеся свинцом члены. Кашляя в носовой платок, Франческо повернулся и пошел прочь с площади.

27

Небольшой домик на Виколо-дель-Аньелло стоял погруженный в ночную тишину. Из-за покривившейся крыши выглянула луна, все вокруг дышало покоем. Внезапно тишину прорезал вопль, не вопль — звериный рев.

— Свечу!

Не успев продрать глаза, Бернардо проворно вскочил с постели — в последнее время он спал одетым в ожидании очередного припадка дядюшки — и подскочил к массивной деревянной двери, отделявшей его каморку от спальни Борромини.

— Нет, синьор! — прокричал он в ответ через закрытую дверь. — Лекарь велел вам спать по ночам, он прописал вам покой.

— Ах ты, пес паршивый, сию же минуту тащи мне свечу!

— Простите меня, синьор, не могу. Лекарь…

— Да будь проклят твой костолом! Я не могу ни строчки написать в темноте!

— Утром допишете. Если желаете, я могу…

— Ты мне зубы не заговаривай! И не перечь! Делай, что тебе говорят! Тащи свечу!

Бернардо заткнул уши. Каждый раз, когда на его дядю находило, он становился неузнаваем. Но таким, как сегодня, Бернардо еще его не видел. Вернувшись домой после продолжительной прогулки, на которую он отправился, едва рассвело, дядя был мрачен, раздражен, придирчив. Его буквально трясло от злости, причину которой Бернардо понять не мог. Устав, он проваливался в сон, а пробудившись, тотчас же начинал бушевать еще пуще. Он никого не желал видеть, ни с кем не желал говорить — не принимал даже княгиню, хотя она приходила, наверное, раз десять.

— Я вышвырну тебя прочь! Я прикончу тебя! Ты меня доведешь!

— Попытайтесь уснуть, синьор! Прошу вас! Это для вас лучшее лекарство!

— Заснуть, говоришь! Это про тебя — не про меня! Ты только и знаешь, что дрыхнуть! Предатель! — И тут Борромини заговорил тихо-тихо, с недоверием, издевкой: — Признайся, сколько же он заплатил тебе, чтобы ты издевался надо мною? Он ведь был здесь и всучил тебе денежки!

— О ком вы, синьор? Не понимаю, кого вы имеете в виду.

— Лжец! — раздалось в ответ. — Он тебя подкупил, это же ясно! Ты Иуда! Я точно знаю. Но ты поплатишься!

Через закрытую дверь до племянника донесся звук падения чего-то тяжелого — по-видимому, пытаясь встать, дядюшка задел стул. Бернардо закрыл глаза. Ну почему, почему он дал согласие присматривать за ним и перебрался сюда? Как ему хотелось вернуться в свою уютную клетушку в пригороде Рима!

Бернардо попытался налечь на дверь, чтобы не впустить Франческо к себе, но тут Борромини умолк на половине фразы, зашедшись тяжким кашлем. Кашель был настолько ужасным, что походил на хриплый лай разъяренного цепного пса. Племянник в ужасе перекрестился. За время своего пребывания здесь он успел наглядеться на эти приступы, однако так и не смог привыкнуть, напротив, каждый раз они ужасали его сильнее. Осторожно приложив ухо к двери, он прислушался.

До него донеслось бессвязное бормотание дядюшки:

— Свечу… принеси мне… свечу… Прошу тебя… принеси… Ты ведь обещал мне… Мне еще нужно записать…

Вскоре бормотание смолкло. Бернардо медленно отодвинул в сторону задвижку, чуть приоткрыв дверь, взглянул внутрь. Из спальни доносился храп. В луче света, падавшего из каморки, он увидел, что его дядя, навзничь завалившись на постель, спит.

Слава тебе Господи! У Бернардо вырвался вздох облегчения. Он снова затворил дверь и, заперев ее на задвижку, стал спускаться вниз. В кухне царил разгром, как после нашествия, — стол и стулья опрокинуты, пол усеян обгорелыми обрывками рукописей и чертежей, в плите гудело пламя. Поздним вечером дядя перерыл весь дом в поисках своих бумаг. Все записи, расчеты, эскизы — словом, все, к чему прикасался его грифель, все с проклятиями летело в огонь. Дядюшка сидел, уставившись на пламя, что-то втолковывая ему, будто одушевленному существу.

Бернардо схватил с полки откупоренную бутылку вина, чудом уцелевшую в этом бедламе, и, приложив горлышко к губам, жадно отхлебнул. Его одолевали сомнения. Как поступить? А что, если, проснувшись, дядя Франческо снова начнет буянить? Может, у него никакой не сердечный кашель, как утверждали лекари, а куда хуже — может, в него бес вселился. Так однажды сказала соседка, а падре, стоявший тут же, даже не попытался переубедить ее.

Бернардо почувствовал, как страх леденит спину. Ах, если бы в этом доме нашлось хотя бы несколько капель святой воды! Он отпил еще глоток вина, но успокоения это не принесло. Нет, одному ему никак не справиться!

Стараясь не шуметь, на цыпочках он вышел из дома.

28

Когда Франческо очнулся, вокруг царил непроглядный мрак. Голова, все тело казались бесчувственными, онемевшими. Какой сегодня день? Сколько же он проспал? Медленно, будто освобождаясь от вязкой жижи, пробуждались в душе воспоминания. Он ощущал неясное желание действовать, совершить нечто важное.

С трудом Франческо перевернулся с одного бока на другой. Где-то поблизости довольно громко щебетала какая-то птица, сквозь крохотное оконце пробивался белесый, мутный свет утра — занимался новый день. Внезапно он, насторожившись, приподнял голову от подушки. В воздухе пахло паленым.

И вдруг он все вспомнил, и воспоминания эти привели его в ужас.

— Бернардо! — крикнул он.

Франческо стал вслушиваться в тишину. Ответа не последовало. Куда запропастился этот идиот? Его племянник должен быть в доме, так какого дьявола он не отзывается? Откашлявшись, Франческо нащупал стоявшую подле кровати на полу плевательницу.

— Бернардо! — взревел он снова. — Принеси свечу!

Склонившись над плевательницей, Франческо отхаркнул густую мокроту. Черт побери, где же этот недотепа? Ему предстоит написать завещание! Именно сегодня, сейчас, сию минуту — дело не терпит отлагательства! На дворе уже вовсю заливались птицы. Может, Бернардо перепил вина и спит сейчас непробудным сном? Ну ничего, он до него еще доберется! Франческо в ярости стал подниматься с постели, погрузневшее тело с трудом повиновалось, проклятый дряблый мешок костей и мяса, абсолютно бесполезный и всю жизнь только и досаждавший ему. На ощупь он добрался до двери, споткнувшись по пути о какой-то ящик и с размаху налетев бедром на край стола.

— Идиот! Куда ты подевался?

Боль в боку была настолько сильной, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Франческо начал писать завещание еще минувшим днем, после обеда, но вышло лишь несколько фраз — а ему еще столько предстоит написать. Вся обстановка убогой комнатенки вдруг показалась ему чужой, враждебной. Воробыи на крыше устроили настоящий концерт. Всё, он уничтожен, раздавлен, растоптан. Теперь настала пора расплаты! Он сделал то, что должен был сделать, предав огню все свои проекты, как того требовали законы чести, чувство самоуважения и справедливость. Теперь оставалось лишь написать завещание. В нем он назовет всех поименно: воров, обманщиков, предателей — всю эту свору безбожников. Но чтобы писать, нужен свет. Дьявол, разве ему обойтись без свечи?

Наконец он нащупал дверную ручку, нажав на нее, попытался толкнуть дверь, но тщетно — дверь была заперта.

— Бернардо! Давай иди сюда! Сию же минуту!

Легкие с надсадным присвистом перегоняли воздух. Вконец измученный, Франческо прислонился к двери. Стены спальни превратились в стены каземата, где он был заточен, ему даже стало казаться, что они надвигаются на него, грозя раздавить. Накатила паника. Его решили изолировать от мира! Как дикого зверя! Франческо стал дергать за ручку двери, замолотил кулаками по массивному дереву, но она не поддавалась. Это все происки Бернини — он подкупил Бернардо!

В свете брезжащего утра корешки книг все отчетливее проступали на фоне беленной известкой стены: Сенека, Библия — вот его единственные настоящие друзья-приятели. Кроме них, у Франческо нет никого. В каком-то отчаянии он протянул к ним руки, но фолианты в кожаных переплетах продолжали равнодушно взирать на него. А за окном звенел, переливался птичий гомон, отдававшийся в ушах Франческо издевательским хохотом. Над чем они там потешаются? В гневе он смахнул с полок несколько книг, и они с шумом полетели на пол, а он, уже не помня себя, босыми ногами принялся топтать их — и они, и они бросили его в беде, отвернулись от него и тоже вдоволь потешились над ним!

Приступ кашля помешал ему довершить экзекуцию. Грудь сдавил железный обруч. Воздуха! Нечем дышать! Франческо рванул на груди ночную сорочку, пошатываясь, стал продвигаться к окошку, но тут снова под ногами оказался этот треклятый ящик, и он, падая, ухватился за занавески и, оборвав их, грохнулся на пол.

— Бернардо… — попытался позвать он, но из груди вырывались лишь клокочущие хрипы. — Бернардо, где ты?

Птичий щебет громогласным оркестром отдавался у него в ушах, Франческо казалось, что весь Рим хохочет над ним до упаду. Всю жизнь они измывались над ним, высмеивали, вышучивали, даже дети на городских площадях, и те, хохоча, тыкали в него пальцем. Франческо зажал ладонями уши, не в силах вынести эту издевательскую какофонию, и крепко зажмурился.

И тут перед ним возник образ княгини — светлый лик во мраке ночи. Из глаз Франческо невольно полились слезы. Весь минувший день и всю ночь он страстно желал увидеть ее, тосковал о ней. Ни по ком он не тосковал так, как по этой женщине. И все же не раз и не два, а, наверное, с десяток раз он воспрещал Бернардо впускать ее в дом, веля передать, что он, дескать, не желает встречи с ней. Невозможно описать, скольких сил стоили Франческо эти отказы.

Не мог он ее видеть, не мог! Она предала его!

— Зачем, зачем ты это сделала? — без конца шептал он.

Горячие слезы струились по его щекам. Княгиня была единственным человеком, кому он показал свои планы застройки площади, и она злоупотребила его доверием, раскрыла его замысел, результат его уникального озарения этому прохиндею Бернини. Внезапно ему страстно захотелось передать всю боль души своей телу. Пусть оно почувствует, каково ему, Франческо, сейчас. Нет, нужно что-то сделать над собой! Но что? И чем? Не было здесь ни ножа, чтобы полоснуть им по венам, ни пистолета, чтобы всадить себе пулю в голову. В слепом отчаянии он ухватил себя за гениталии, за этого зловредно-подлого, вероломного, проклятущего червя, затаившегося до поры до времени, чтобы в самый неподходящий момент самым недвусмысленным образом напомнить о себе и подтолкнуть его на поиски сладострастия. Он вырвет его с корнем, уничтожит раз и навсегда, чтобы впредь нечему было вводить его в искушение!

Взвыв от боли, Франческо потерял сознание.

Когда он снова пришел в себя, щебетание птиц перешло в гром, от которого, казалось, лопнет голова. Франческо вдруг увидел себя со стороны, и зрелище это переполнило его жутким отвращением: скрючившийся комок мерзкой плоти, колышущийся, словно медуза, повизгивающий и жалкий, истомившийся в собственном рукотворном аду. Будь проклят день, когда мать родила его на свет!

Внезапно Франческо заметил, как что-то блеснуло. Подняв голову, он прищурился. Над изголовьем кровати висел меч — гордость его, знак отличия и почета, свидетельство оказанной ему когда-то чести, его высшая и главная в жизни награда. Меч этот, тускло поблескивавший сейчас на стене, был вручен ему папой Иннокентием в день посвящения Франческо в рыцари ордена иезуитов.

Ему почудилось, что высокий покровитель хитровато усмехнулся ему из потустороннего мира. Франческо ощутил прилив любви к этому человеку. Ведь его святейшество папа Иннокентий был единственным, кто понимал его. И всегда в него верил, и в благие, и в нелегкие дни, проявляя заботу о нем, как о родном сыне. И даже в этот час, когда все отвернулись от него, как от прокаженного, папа не оставил его, он протягивал ему руку, желая помочь в последний раз.

Не отрывая взора от меча, Франческо, ухватившись за подоконник, поднялся на ноги и, держась за край стола, стал продвигаться к изголовью кровати.

Стоило ему ощутить в руке приятную тяжесть оружия, как боль разом исчезла. До ушей Франческо и сейчас доносилась разноголосица гомонивших за окном птиц, но издевки в ней не было. Напротив, эти Божьи твари желали ему приятного и удачного нового дня.

Закрыв глаза, Франческо направил острие клинка себе в грудь. Будто снизошедший с небес ангел, к нему с улыбкой приближалась молодая светловолосая женщина. Такой красавицы не отыскать на холстах самого Микеланджело. Лицо ее просто очаровывало изящными чертами и привлекательностью, в них было воистину нечто неземное.

Он ощутил, как холодная сталь коснулась груди.

— Зачем? — шептал Франческо. — Зачем ты так поступила?

И в бездонном и черном, как сама Вселенная, отчаянии всем телом налег на меч.

29

Стоило ли произведение искусства такой жертвы?

Через небольшое окно мансарды в комнату прорывался призрачный свет нарождавшегося дня. Кларисса, сидя у постели Франческо, держала его за руку, и он, пожимая руку княгини, давал знать, что пока еще жив. Кларисса бессчетное число раз мечтала никогда не отпускать эту сильную и ласковую руку. На коленях у нее лежало сообщение, продиктованное Франческо минувшим днем и адресованное комиссару губернатора, в котором он внятно объяснял и логично обосновывал свое решение. Покончив с этим, Борромини принял последнее помазание. Кларисса снова и снова перечитывала эти строки, но смысл их так и не доходил до нее.

Откуда у него нашлись силы на написание этого документа? И что не давало ему сейчас умереть? Вздохнув, она сжала руку Франческо. Все в этом доме обвиняло ее, любой предмет утвари — свидетель его попытки свести счеты с жизнью. На полу темнела лужа запекшейся крови, уже успевшая въесться в половицы. Болтались оборванные занавески, в углу грудой было навалено окровавленное тряпье, которым срочно вызванный лекарь останавливал кровь, а подле кровати поблескивал меч. В воздухе по-прежнему стоял запах гари — единственное напоминание о рожденных и не появившихся на свет постройках Франческо, проекты которых он решил предать огню, чтобы другой уже никогда не смог их присвоить.

— Не плачьте… прошу вас…

Кларисса подняла взор. Только сейчас она поняла, что лицо ее было мокрым от слез. Кто это произнес? Неужели он? Княгиня склонилась к Борромини. На белизне подушки четко выделялся его заострившийся профиль. Щеки впали так, что выступившие скулы делали лицо почти неузнаваемым, почти гротескным. Впавшие глаза были прикрыты.

— Откуда вы знаете, что я плачу?

— Чувствую… по вашей руке.

Франческо умолк, ему было трудно говорить. Он и дышал-то едва-едва — грудная клетка оставалась почти неподвижной.

— Так… это вы? — лишенным интонации голосом осведомился Франческо, по-прежнему не открывая глаз. — Вы… отдали ему проект?

Кларисса ощутила, как ее охватывает отчаяние, но огромным усилием воли все же подавила подступившие слезы.

— Это был самый дерзкий ваш проект, лучшее, что вы создали, — вполголоса произнесла она в ответ. — И мир обязан был увидеть эту площадь. Чего бы это ни стоило. — Она ободряюще сжала его ладонь. — Вы можете простить меня?

— Моя жизнь… могла бы стать прекрасной… Возможно, я даже смог бы стать счастливым человеком, если бы… если бы на свете не было его.

Франческо попытался улыбнуться, сжимая в ответ ее руку, однако вместо улыбки вышла уродливая гримаса.

— Зависть моя праздников не знала… всю мою жизнь она преследовала меня.

— Тсс! Помолчите! Вам нельзя много говорить. Скоро будет лекарь, он каждый час осматривает вас.

— Теперь… уже скоро… — прошептал Франческо. — Боль… она такая ужасная… Времени совсем не остается… А нам еще надо столько обговорить… Есть ведь… еще один вопрос… И я должен знать… ответ на него…

Он не договорил, одышка вновь заставила его умолкнуть. Лицо Франческо подергивалось, исказилось судорогами, кашель усиливался, тело конвульсивно вздрагивало. В безмолвном ужасе, не в силах пошевелиться, Кларисса взирала на эту неравную борьбу со смертью. Франческо ценой тяжких мук вынужден был отвоевывать у незримого противника каждый вздох. Кашляя, он с хрипом втягивал в легкие очередную порцию воздуха и несколько мгновений спустя со свистом и шелестом выдыхал. Казалось, с каждым разом он пытался изгнать засевшего где-то внутри себя демона и всякий раз безуспешно. Но Франческо не сдавался. И если прежде он собрался расстаться со своей жизнью легко, выбросив ее, как поношенное, годами не снимаемое опостылевшее платье, к тому же тесное, то теперь, вцепившись в него изо всех сил, непостижимым образом таившихся в этом истерзанном теле, тщился уберечь, сохранить его, словно оно было единственным, что у него оставалось.

Что же заставляло его сейчас цепляться за остатки жизни? Что за вопрос мучил его?

Наконец приступ миновал. Прижав к груди подбородок, Франческо без сил рухнул на подушку, из груди его вырывалось сиплое, надсадное дыхание. Малейшее движение отнимало массу сил. Кларисса видела по его лицу, какую страшную боль он силится преодолеть. Поднявшись, она уложила его голову посредине подушки, чтобы ему было удобнее. Франческо безропотно подчинился.

Сознавал ли он, что она рядом?

Кларисса встала зажечь свечу и снова села у постели в ожидании, когда придет в норму его дыхание и вернутся силы. Франческо лежал перед ней, закрыв глаза, с бескровным лицом, будто человек из иного мира, скорее, привидение в тускловатых отблесках мерцавшей свечи. Как княгине хотелось, чтобы он сейчас раскрыл их.

Вдруг губы его зашевелились.

— Зачем?.. — прошептал он. — Зачем… вы так со мной… поступили?

Вот на какой вопрос желал он получить ответ, вот что не давало ему уснуть вечным сном. Кларисса набрала в легкие побольше воздуха. Она понимала, что от ответа не уйти, но что сказать ему? Как и чем оправдаться? Тем, что стремилась уберечь его замысел от забвения? Что желала бессмертия его гениальным идеям, его мастерству? Что его произведение куда ценнее его жизни? Чтобы, попав в рай, ему не пришлось бы проливать слезы? У нее в голове роились тысячи слов, фраз, обрывков разговоров, которые они вели много лет назад, еще в той, другой жизни, но какую бы она ни привела причину, все они казались ей теперь ничтожными перед неотвратимостью смерти.

— Потому что я люблю тебя, — неожиданно для себя произнесла Кларисса, все же твердо зная, что это единственно верный и правдивый ответ. — Вот поэтому так и поступила.

— Что… что вы сказали?

Франческо открыл глаза и с изумлением взглянул на княгиню.

— Да, Франческо, — повторила Кларисса и сжала его ладонь. — Я люблю тебя, уже много лет люблю.

В его темных глазах вспыхнул тот же огонь, который она впервые увидела в день, когда он показывал ей купол собора Святого Петра. Долгое время они молча смотрели друг на друга, и взгляд этот, казалось, слил воедино их души.

— Франческо, любимый мой, — шептала она.

Внезапно она ощутила позыв быть не просто рядом с ним, а настоящей, истинной близости, ей захотелось обнять, поцеловать его. Склонившись над Франческо, княгиня нежно, будто боясь ранить его, припала губами к холодеющим устам.

Миг, когда уста обоих слились в первом поцелуе, вырвал их из этого мира и этого времени. Ни одиночества, ни границ, их разделявших, более не существовало — они исчезли, сожженные неведомыми силами. Он был в ней, а она — в нем, оба сплавились в единое и огромное согласие.

— Ты… ты назвала меня на ты, — прошептал пораженный Франческо, когда после столетий безумного блаженства их губы расстались.

— Не я, мое сердце.

Она гладила его волосы, щеки. Как бы ей хотелось вечно гладить, ласкать, целовать его, пытаясь наверстать упущенное за многие годы. Но Кларисса сдерживала себя, сознавая, что ей дарован один лишь этот миг, один-единственный поцелуй, и, подавив в себе страстное желание покрыть поцелуями его лицо, глаза, щеки, лишь еще крепче сжала холодеющую ладонь.

— Ты… ты видела площадь? — спросил он.

Кларисса безмолвно кивнула. Снова их взгляды встретились, скрепленные прикосновением рук.

— И она тебе… понравилась?

— Она — чудо, Франческо. Это самое большое чудо, которое мне приходилось видеть.

— Значит… значит… ты… гордишься мною?

— Да, Франческо, любимый мой, да!..

Голос отказывался повиноваться ей, по щекам текли слезы, но княгиня не чувствовала их.

— Спасибо…

Услышав слово благодарности, Кларисса, не выдержав, громко всхлипнула. Отвернувшись, она уткнулась лицом в его ладонь, чтобы Франческо не мог видеть ее слез. Она долго не поднимала головы, страшась взглянуть ему в глаза.

— Ты… не должна расстраиваться… не плачь, — выговорил Франческо.

Дыхание его с каждой секундой становилось тяжелее, каждое слово стоило нечеловеческих усилий.

— Подумай только… скоро я узнаю… откуда идет снег… Может быть… кто знает… он и правда идет со звезд… Я всегда любил снег… У меня на родине… в горах… там очень часто шел снег.

Обессилев, Франческо умолк. Кларисса вновь нежно сжала его ладонь, он ответил на ее пожатие, медленно согнув пальцы. И хотя оба молчали, чувствовалось, что их души, их сердца внимают друг другу. Каждое пожатие несло в себе массу оттенков — тайные вопросы и ответы на них, едва различимые знаки в самых потаенных закоулках их душ, мольбы об исполнении давно канувших в прошлое, исчезнувших мечтаний, услышанные небесами сейчас — в единственный час их любви.

— Тогда… тоже шел снег… — едва слышно прошептал Франческо. — Той ночью… когда я впервые… увидел тебя… твой образ…

Глубоко вздохнув, он сомкнул веки, и губы его онемели. О какой ночи он говорит? О каком образе? Кларисса в отчаянии смотрела на него. На устах Франческо трепетала улыбка, словно в это мгновение он увидел нечто радостное и прекрасное, и пока улыбка эта оставалась на его лице, Франческо казался совсем молодым.

Но вскоре она пропала с его лица.

Франческо больше не двигался, он лежал, безвольно полураскрыв рот и опустив подбородок, будто жизненные силы разом улетучились из него. Дыхание его, в диссонанс с неподвижным телом, учащалось. Ужас охватил Клариссу. И хотя Франческо оставался рядом, он показался ей вдруг страшно далеким. Его пальцы подрагивали в ее ладони, но она со страхом начинала понимать, что они больше не передают прежние тайные знаки, которыми они обменивались только что, а это лишь судороги умирающей плоти, ответ на мучительную боль, которая донимала сейчас отдалявшегося от нее и ставшего вдруг таким одиноким и недоступным Франческо. Кларисса услышала, как, прогрохотав колесами по булыжнику мостовой, у входа в дом остановился экипаж. Вскоре на лестнице послышались шаги и голоса.

— Я пришел сменить повязку.

Княгиня обернулась. В дверях стоял лекарь, из-за его спины выглядывал Бернардо.

Кларисса, закрыв глаза, без слов отрицательно покачала головой.

30

Скромный могильный холмик с воткнутым в него деревянным крестом усеивала пестрая осенняя листва. Со дня смерти Франческо успело миновать несколько месяцев. В своем завещании он распорядился похоронить его на кладбище Сан-Джованни-деи-Фьорентини, рядом со своим наставником и учителем Карло Мадерной, пожелав воссоединиться с ним после смерти.

Кларисса исполнила волю покойного, взяв на себя хлопоты по организации похорон архитектора. Похороны были скромные — что полностью отвечало и ее представлениям, княгиня всю жизнь питала неприязнь ко всякого рода помпезности. Когда она сложила руки для молитвы, колокол общинной церкви стал призывать прихожан к вечерне. Над кладбищем висел терпкий запах прелой листвы и свежей земли.

— Вы ведь любили его?

Кларисса повернула голову. Перед ней со шляпой в руке стоял Лоренцо Бернини.

— Не знаю, наверное. — Княгиня не спешила поддержать разговор. — Вероятно, да, думаю, что любила, — ответила она наконец. — Хотя очень и очень долго не могла этого понять, а может быть, просто не хотела.

— Я всегда это чувствовал, княгиня.

Подойдя к Клариссе, Лоренцо посмотрел ей в лицо, взгляд его был непривычно серьезным. Таким Бернини княгиня еще не видела.

— Не знаю, имею ли я право на подобные высказывания, но его вы любили сильнее, чем еще одного человека. Будь это по-другому, разве отважились бы вы на такой поступок? — Бернини помолчал и, заметив вопросительный взгляд Клариссы, пояснил: — Ведь это он автор того самого проекта площади — разве не так?

— Он, — твердо ответила Кларисса. — Все расчеты были выполнены им и в соответствии с его замыслом. А насчет того, чтобы поступить иначе, — нет, иначе поступить я просто не могла.

— Даже невзирая на то, что тем самым обрекаете меня пожинать лавры?

— Иного выхода не было. Без вас эта идеальная площадь так и не была бы построена.

— Боже мой, как бы я желал удостоиться такой любви! — Лоренцо задумчиво покачал головой. — Впрочем, наверное, для настоящей любви необходима зрелость. Лишь с возрастом любовь и отчаяние уживаются друг с другом.

Эта его фраза запала Клариссе в душу. Да-да, тогда заставило действовать именно отчаяние — пожалуй, единственное чувство, в наличии которого она не сомневалась. Наклонившись, княгиня стала поправлять лежащие цветы. На могиле не было надгробного камня, который бы рассказал, кто под ним. Сколько же лет должно пройти, чтобы о Франческо окончательно забыли? Вздохнув, она выпрямилась. Вдали в золотистых лучах вечернего солнца страстно и величественно к темно-синему небу устремилась башня Сант-Иво-алла-Сапьенца, точно желая воздать хвалу Господу. Ее вид успокаивал Клариссу, будто кто-то в знак утешения положил ей руку на плечо. Нет, пока стоят возведенные им здания, мир не забудет о Франческо, и он вполне обойдется без надгробных камней и мемориальных досок — и ныне, и во веки веков.

— Он всю жизнь страдал, — проговорила она, — как тот херувим перед троном Господа.

— Да, он всегда стремился к высшему совершенству, просто совершенства ему не хватало. — Лорелцо приблизился к могиле. — Он пытался превзойти Бога и природу. В этом было его величие — и его проклятие. Все прежние, проверенные временем взгляды и точки зрения он начисто отметал, он пожелал в одиночку создать новый тип архитектуры, как действующий из самых лучших побуждений еретик, у которого достало смелости на новое прочтение Священного Писания. Он всегда опирался лишь на собственное мнение, не обращая внимания на других. Так высоко, как он, я никогда не метил, я просто был и оставался плохим католиком. Моей смелости хватало разве что на плотские прегрешения.

Кларисса взглянула на Лоренцо. Поседел, постарел. Как и она сама, только глаза по-прежнему оставались молодыми.

— Я всегда мечтала дожить до того дня, когда вы станете друзьями, — сказала она. — Вдвоем вы бы заново перестроили Рим. Разве не в том было ваше предназначение? Разве не для того судьба свела вас? — Она покачала головой. — Почему этого так и не произошло?

— И это спрашиваете вы? Не кто-нибудь, а вы?

Глаза Бернини загорелись от волнения.

— Мне хочется услышать правдивый ответ, — едва слышно произнесла она.

Волнение в его взгляде пропало, теперь Кларисса видела лишь задумчивость.

— Мне кажется, — сказал он после паузы, — я просто не выносил того, что он был моим братом, — сделанный из того же теста, но стоявший куда ближе к небесам. У него хватало мужества идти своим путем, отваживаться на такое, на что никто до него отважиться не смел. Сколько раз я издевался над ним, высмеивал его серьезность, его въедливость, его суровость, его тяжеловесность. Почему?

Тут Кларисса увидела во взгляде Лоренцо такое страдание, такую муку, что даже невольно смутилась.

— Да потому что не мог я ему не завидовать! — воскликнул Бернини, и взахлеб, будто много лет ждал возможности высказать накипевшее в душе, заговорил: — Ничему в нем я так не завидовал, как его глубине, неординарности, даже его одиночеству и отчаянию. У него была своя собственная судьба, а у меня всего-навсего успех. Он стремился знать и понять, что истинно, а что ложно, что есть добро, а что зло. А меня эти вещи никогда не интересовали. В его постройках камень обретал язык, он учил их говорить с тем, чтобы они провозвещали слово Божье и природы. Все у него было преисполнено значимости, каждая пилястра, каждая арка, каждая на первый взгляд мелочь. Он служил Богу — я же лишь угождал взорам, снующим только по поверхности, неспособным глянуть в суть. Красота стала для меня проклятием. Потому что она была единственным, что я способен был понять.

Кларисса в порыве чувств схватила его за руку.

— Но вы ведь и любили его, разве я не права?

— Любил ли я его? Да, наверное, так и есть. Но ненавидел куда сильнее. За то, что он вынудил меня восхищаться им, всю жизнь восхищаться. По его произведениям зодчие будущего будут учиться, мои же вызовут в лучшем случае лишь снисходительные усмешки: мол, неплохие завитушки лепил этот Бернини, глазу приятно.

Замолчав, Лоренцо опустил голову. Кларисса сжала его руку.

— Не мучьте себя! — прошептала она. — Я одна повинна в его смерти.

Бернини энергично тряхнул головой и высвободил руку.

— Я выстроил эту площадь, княгиня, но никак не вы!

Он посмотрел на нее увлажнившимися глазами.

— Я всегда считал смерть своим личным врагом, всеми силами цепляясь за жизнь, я цеплялся за нее куда сильнее, чем даже за искусство. Поскольку свято верил, что красота и есть жизнь. На самом же деле, боюсь, мною руководило лишь стремление понравиться людям. Господи, как же я мог так заблуждаться?

— Вы не заблуждались, и доказательство тому — эта площадь. Она — триумф красоты.

— Красоты — да! Но жизни? — Лоренцо в отчаянии воздел руки к небу. — Готов от души поверить в это, Кларисса. Но Франческо пришлось заплатить жизнью за то, чтобы эта площадь, рожденная его замыслом, увидела свет. Нет, последнее слово всегда за смертью, никак не за жизнью. Это горькая истина, и кто в нее не верит, тот обречен на кару даже в момент наивысшего взлета.

Лоренцо, опустившись на колени, размашисто, будто епископ, перекрестился — в этом жесте была вся его взволнованность — и, отправляя безмолвную молитву у могилы почившего навеки соперника, не смог сдержать слез.

И хотя скорбь своей темной вуалью окутала ее, Кларисса невольно усмехнулась. Даже беспомощность и отчаяние приобретали у Бернини оттенок театральности.

— У вас было мужество, которого недоставало мне, — заключил он, поднявшись. — Судьбе угодно было доверить вам ужасную миссию, княгиня. Большинство бы бежало ее, однако вы приняли. Без вас этой площади не существовало бы, а без нее и Рим был бы другим. И город, и искусство в вечном долгу перед вами. Но о том известно лишь нам с вами. Это наша с вами тайна.

— Узнает ли мир о том, кто истинный автор проекта площади, или же нет, зависит от вас, кавальере. Вы готовы заявить во всеуслышание об этом?

Лоренцо покачал головой:

— Думаю, что нет. В свое время, когда я был моложе, люди слишком захвалили меня, чтобы в старости я мог так легко отказаться от лавров.

И снова Кларисса улыбнулась.

— Вы тщеславный человек, Лоренцо, вероятно, самый тщеславный из всех, кого мне приходилось знать, но вы по крайней мере не лжете. Вот за это я вам благодарна.

Она поцеловала его в щеку. Бернини ответил ей улыбкой, даже порозовев от смущения, — впервые в жизни Кларисса увидела этого человека краснеющим от смущения.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга: двое, которым нечего больше было сказать.

— Каковы теперь ваши планы? — осведомился он.

— Как только соберусь, сразу же уеду. Странно, — добавила Кларисса, — но сейчас, когда Франческо уже нет, у меня такое чувство, что мне больше нечего делать в Риме. Теперь я здесь чужая, будто во второй раз потеряла родину.

— Значит, снова в Англию? Княгиня пожала плечами:

— Возможно, а может быть, в Германию или Францию. Сама еще толком не знаю. — Кларисса протянула ему на прощание руку. — Всего вам доброго, кавальере! Да хранит вас Господь!

31

Разрешение на выезд и медицинская справка были получены и подписаны, багаж упакован, экипаж загружен. Сначала Кларисса направлялась в Пизу, Флоренцию и Падую — посетить города, где жил и творил Галилео Галилей, а куда потом — пока не знала. Она наняла двоих vetturini — проводников, задачей которых было охранять ее от возможных нападений в пути. Дороги стали куда опаснее, нежели в те годы, когда она впервые приехала в Рим, — иностранцы, все в больших количествах посещавшие Италию, привлекали дорожных грабителей.

Укутавшись в меховую шубу, Кларисса стояла на Авентине — самом южном из семи холмов Рима, с которого и начинался этот город. Подошло время прощаться с Вечным городом. Изо рта княгини шел пар — нынешняя зима выдалась необычайно холодной, холоднее она даже не могла припомнить. Кларисса обвела взором море домов и домишек, бесчисленные церкви и палаццо, большинство из которых она знала наперечет. Да, в этом городе прошла вся ее жизнь, и Рим, и жизнь, щедро одарив княгиню, столь же безжалостно и ограбили ее.

Кларисса покачала головой. Как сильно изменился Рим за последние пять десятилетий! В первый приезд перед ней предстала лишь средневековая крепость, хаотично протянувшаяся узенькими проулками до самого Тибра, окруженная древней стеной времен Марка Аврелия, широким венком заключавшей в себе руины, торчавшие на пустырях, обороняемая зубчатыми грозными башнями, еще без гордых церковных куполов, наложивших теперь отпечаток на город. Здесь Кларисса познала полный противоречий мир, в котором нищета уживалась с роскошью, хаос — с величием, распутство — со строгостью нравов, замкнутость — с гостеприимством и душевной открытостью. Но самое главное, она познала здесь, что такое любовь и что такое искусство.

Клариссе припомнились слова наставника времен ее юности Уильяма, предостерегавшего от искушений мира сего: сладкий яд красоты… Воспоминание вызвало невольную улыбку. Боже, какой же пришелицей из мира варварства была она тогда! Не подозревала даже, что существуют столовые вилки, не говоря уже о том, как ими пользоваться.

Повернувшись, княгиня прошла на другой край плоской площадки холма. По ту сторону реки величественно и несокрушимо, будто сама Вечность, возвышался купол собора Святого Петра. Храм, казалось, вобрал в себя всю историю ее пребывания в Вечном городе: все началось с сооружения главного алтаря, а завершилось площадью перед этим храмом.

Над куполом в сером зимнем небе, поднимаясь все выше и выше, словно стараясь перещеголять друг друга, кружили две птицы. Эта картина болезненным уколом отозвалась в сердце. Какие же дерзновенные планы вынашивали некогда Бернини и Борромини — они всерьез задумали превзойти самого Микелан-джело! Отчего двое друзей рассорились? Из-за нее? Или так было угодно судьбе?

Птицы уже забрались в самую высь, казалось, необъятность небес вот-вот поглотит их. Неожиданно Клариссе пришла в голову мысль, нет, скорее робкий вопрос. Вероятно, и Лоренцо, и Франческо были способны создавать шедевры, о которых некогда грезили, лишь в соперничестве друг с другом! Вероятно, ее, Клариссы, вина в том, что из друзей они превратились во врагов, в вечных конкурентов. А заслуга ее в том, что, нападая друг на друга, они, сами того не сознавая, возводили новый Рим, врата рая, город, раскинувшийся сейчас внизу у подножия холма.

Кларисса невольно поежилась. Может, мысль эта — всего лишь попытка самооправдания? Желание избавить себя хотя бы от части вины? Возможно — утверждать наверняка она не могла!

Когда княгиня бросила прощальный взгляд на собор, произошло нечто, весьма смутившее ее чувства. Внезапно воздух заискрился, затрепетал загадочным свечением, будто в нем просыпали жемчужную пыльцу с нежных крылышек миллионы белоснежных бабочек. Такого в Риме ей еще видеть не доводилось. Словно добрая фея, коснувшись волшебной палочкой облаков, заставила их просыпать мириады снежинок, грациозных и легких, соткав из них трепещущую шелковую белую вуаль.

Сердце Клариссы замерло, в нем воцарились тихое благоговение и ощущение спокойного счастья. Будто Франческо таким образом решил попрощаться с ней.

Застыв от изумления, стояла она, глядя на заколдованный мир, преисполненная благодарности, а кружившие над куполом собора птицы между тем исчезли, словно растворившись в снежном мареве.

И тут чудо кончилось. О нем напоминали лишь снежные кристаллики, упавшие на морщинистую, испещренную пятнами старости руку Клариссы.

Вздохнув, княгиня повернулась и направилась к поджидавшему ее экипажу. В карете был услужливо разложен плед. Обернув им ноги, она собралась спрятать руки в меховой муфте, когда заметила, что тепло ее кожи превратило кристаллики в капли воды. Кларисса осторожно отложила муфту. Ей не хотелось отирать капельки — пусть впитаются в кожу. Кто знает, может, со временем они смешаются с тайным ароматом духов, флакончик которых она столько лет заботливо хранила в своем сердце напоминанием о том роскошном и так много вместившем в себя мгновении, которое ей выпало разделить с другим человеком.

Задернув занавески на окнах, Кларисса негромко постучала по стенке, давая знак отправляться.

— Н-но!

Кучер щелкнул плетью, вороные тронулись с места. Карета стала спускаться с Авентина, а внизу, у подножия холма, лошади перешли на спокойный, равномерный ход, и так они пересекли весь город, направляясь вдоль Корсо к Порта Фламиния. Таможенник остановил экипаж и вновь проверил, в порядке ли бумаги. Двое солдат открыли дверцу, потом снова закрыли ее, и карета продолжила путь. Выехав за пределы Рима, они поехали по грунтовой дороге, все дальше и дальше оставляя позади Вечный город, постепенно превращающийся в темное пятнышко. Вскоре Рим и вовсе исчез за горизонтом, канув в бесконечность Времени.

Правда и вымысел

Этот роман представляет собой художественное произведение. Основываясь на реальных фактах из жизни Лоренцо Бернини и Франческо Борромини, автор кое-где идет на сознательное нарушение хронологии событий, имевших место в действительности, равно как и вплетает в канву повествования события вымышленные. Сделано это ради смыслового и сюжетного согласования исторических реалий, дошедших до нас и касающихся двух выдающихся зодчих Рима периода барокко. Ибо реалистичность изображения — будь то эпоха или личность — не есть простое копирование голых фактов, а обобщение легенд, мнений и происшествий, чаяний, страхов и страстей.

Перечисленные ниже события, фигурирующие в романе, являются с исторической точки зрения, несомненно, реальными.

1623 год

В день восшествия на папский престол папа Урбан VIII вызывает к себе Бернини, чтобы поручить ему возведение главного алтаря собора Святого Петра; тем самым Бернини прикомандирован к главному архитектору собора Карло Мадерне, под началом которого трудится каменотес Франческо Кастелли.

1624 год

Начало работ над сооружением главного алтаря собора Святого Петра; в течение девяти лет одна десятая бюджета Ватикана уходит на финансирование этого проекта.

1625 год

В целях обеспечения строительства материалами изымаются бронзовые балки перекрытий Пантеона; это вызвало яростные протесты римлян: Quod поп fecerunt barbari, fecerunt Barberini — «Чего не сумели варвары, сумеют Барберини!» Сближение Бернини и Кастелли во время отливки колонн алтаря; отныне Кастелли выполняет чертежи для Бернини.

1626 год

Состояние здоровья Мадерны ухудшается настолько, что его доставляют на строительные площадки собора Святого Петра и палаццо Барберини в особых носилках; престарелый Мадерна передоверяет большую часть своей работы своему помощнику Кастелли.

1628 год

Бернини подписывает контракт на исполнение работ по сооружению балдахина алтаря; планируется завершить работы в три года и четыре месяца. Кроме того, контрактом предусматривается, что все задержки сроков, произошедшие по вине Бернини, будут оплачиваться за его счет.

1629 год

Смерть Мадерны 31 января; шесть дней спустя Бернини назначается «пожизненным» главным архитектором собора Святого Петра, а вскоре и главным архитектором палаццо Барберини. Кастелли — его помощник на обеих строительных площадках. Появление их первых совместных проектов колоколен собора Святого Петра.

1630 год

Смерть брата Урбана Карло (25 января). Бернини поручено оформление похорон генерала, под чьим командованием находилась швейцарская гвардия; вместе с Кастелли они сооружают катафалк для усопшего. В качестве вознаграждения Бернини даровано гражданство города Рима. Кастелли, между тем уже архитектор, не получает ничего, с этого времени он меняет фамилию на Борромини.

1631 год

По инициативе Бернини Борромини установлено ежемесячное жалованье размером в 25 скудо за участие в возведении главного алтаря, что даже больше жалованья Бернини (тот, будучи главным архитектором собора, получал всего 16), однако жалованье Борромини составило всего лишь одну десятую от того, что Бернини получал за сооружение балдахина алтаря. Весной Борромини самоустраняется от работы над палаццо.

1632 год

Напряженность в отношениях главного архитектора собора и его помощника возрастает. По рекомендации Бернини Борромини становится главным архитектором Сапьенцы (будущего университета), однако вследствие нехватки средств строительство на долгие годы замораживается.

1633 год

В январе Борромини завершает работы в соборе Святого Петра. Торжественное открытие балдахина в день Петра и Павла. Общая стоимость работ по сооружению алтаря — 180 тысяч скудо, 10 тысяч положены Бернини, и это несмотря на то, что алтарь был завершен с двухлетним опозданием!

1634 год

Создание Бернини проекта часовни Трех волхвов для Пропаганда Фиде, его первой храмовой постройки. Борромини начинает подготовку проекта церкви Сан-Карло-алле-Куатро-Фон-тане.

1637 год

Урбан поручает Бернини возведение колоколен собора Святого Петра; в тот же год Бернини завершает бюст Карла I, короля Англии. Гонорар: драгоценный камень стоимостью 6 тысяч скуди. Монашеский орден Сан-Филиппо Нери назначает Борромини архитектором капеллы деи Филиппи. Знакомство с Вирджилио Спадой. Бернини начинает строительство колоколен; скептики выражают сомнение в осуществимости этого замысла из соображений статики. Бернини создает скульптурный портрет Констанцы Бонарелли, жены одного из своих помощников — Маттео; начало любовной связи Констанцы Бонарелли и Лоренцо Бернини.

1638 год

Бернини узнает об измене Констанцы с родным братом — Луиджи; поединок на шпагах братьев у Санта-Мария Маджоре; Луиджи едва сумел выйти из нее целым и невредимым. Бернини подкупает бандитов, чтобы те в отместку за измену обезобразили лицо Констанцы. Вмешательство Урбана по просьбе матери Бернини избавляет последнего от уголовной ответственности.

1640 год

Согласно решению Конгрегации кардиналов все средства брошены на возведение колоколен; по настоянию папы Урбана Бернини женится на Катерине Терцио, супруги перебираются в один из палаццо неподалеку от Пропаганда Фиде.

1641 год

Временное сооружение первой колокольной башни — на фасад установлена деревянная модель колокольни в натуральную величину; вследствие этого возникновение трещин на фасаде собора Святого Петра. В августе по указу папы Урбана временная колокольня демонтирована, работы по ее сооружению приостановлены на неопределенное время. Завершение создания Сан-Карло; Борромини быстро завоевывает известность.

1642 год

Борромини начинает работы по сооружению Сапьенцы. Король Франции Людовик XIII впервые официально приглашает Бернини в Париж.

1644 год

Смерть папы Урбана; 15 сентября на папский престол избран кардинал Джованнибаттиста Памфили, он становится папой Иннокентием X. Ближайшая сподвижница папы — его невестка донна Олимпия, которую подозревают в отравлении своего мужа. Бернини, как и все фавориты прежнего папы, в опале, его попытки умилостивить Иннокентия, изготовив его бюст, терпят фиаско. Назначение Вирджилио Спады главным папским инспектором строительных работ. Новый король Франции Людовик XIV повторяет приглашение своего предшественника о прибытии Бернини в Париж, однако тот отклоняет приглашение. Учреждение комиссии по расследованию аварии при сооружении колоколен под председательством Вирджилио Спады. Борромини включен в комиссию в качестве эксперта, которому предстоит дать отзыв о проекте Бернини.

1645 год

Объявлен конкурс на лучший проект сооружения башен колоколен. Борромини хоть и разрабатывает проекты, однако от участия в конкурсе отказывается. Начало разработки проекта палаццо Памфили на пьяцца Навона, здесь должен быть сооружен форум правящего главы католической церкви и его семейства.

1646 год

Иннокентий назначает Борромини в помощь своему личному архитектору Райнальди для реконструкции палаццо Памфили; объявлен конкурс на проект фонтана на пьяцца Навона, Бернини исключен из числа претендентов. В период карнавала Бернини все же удается осуществить инсценировку своей комедии в доме донны Олимпии вопреки запрету ставить спектакли по сочинениям Бернини. Резкая критика Борромини проекта колоколен Бернини на заседании комиссии по расследованию; возникновение новых трещин фасада собора Святого Петра, поврежден и купол собора. По требованию папы принято решение о сносе колокольни Бернини; по данным, полученным от английского посланника, Бернини обязали выплатить штраф в размере 30 тысяч скудо, кроме того, предстоит и конфискация принадлежащего ему имущества. Папа Иннокентий поручает Борромини проведение реставрационных работ базилики Латерана — епископального храма Ватикана, которые должны быть завершены к юбилейному, 1650 году.

1647 год

Вне рамок конкурса Иннокентий поручает Борромини строительство фонтана; понтифику понравилась идея, положенная в основу этого сооружения, — обелиск и четыре аллегорические фигуры, символизирующие страны света. В рамках проведения реконструкции Пропаганда Фиде Борромини грозит подвергнуть перестройке сад палаццо, где проживает Лоренцо Бернини. Бернини вручает донне Олимпии драгоценный камень — подарок короля Англии — в попытке избавить себя от грозящего штрафа. Вышедшее из-под резца Бернини скульптурное изображение святой Терезы обеспечивает новый взлет популярности мастера. Иннокентий подвергает статую критике за якобы двусмысленность при изображении святой.

1648 год

Невзирая на исключение из числа конкурсантов, Бернини создает проект фонтана, опираясь на замысел Борромини; отлитая из серебра модель сооружения с помощью донны Олимпии попадает к папе; понтифик официально утверждает проект Бернини, проект же Борромини отклонен. В знак протеста Борромини приостанавливает работу на базилике Латерана и отказывается снабдить Бернини техническими данными по водоснабжению фонтана на пьяцца Навона.

1649 год

Трагический эпизод на строительной площадке Латерана: по распоряжению Борромини подвергнут телесному наказанию один из рабочих, Маркантонио Буссоне. От полученных побоев рабочий скончался в тот же день.

1650 год

Завершение реконструкции епископального храма Латерана; юбилейные торжества по этому поводу. Борромини испрашивает помилования у понтифика за соучастие в гибели рабочего; Иннокентий дарует ему прощение и отпущение грехов.

1651 год

Торжественное открытие и освящение фонтана на пьяцца Навона; Иннокентий высказывает благорасположение к Бернини и дает разрешение на изготовление своего бюста.

1652 год

В ознаменование заслуг в области архитектуры Борромини присвоен дворянский титул, отныне он, как и Бернини, рыцарь ордена иезуитов. Борромини возводит в палаццо Спада «призрачную колоннаду».

1653 год

Папа Иннокентий поручает Борромини реконструкцию Сайта-Агнезе на пьяцца Навона.

1655 год

Смерть папы Иннокентия (7 января); его сменяет на престоле кардинал Киджи, став папой Александром VII. В день своего избрания на папский престол он приглашает к себе Бернини; во время аудиенции он поручает архитектору реконструкцию площади собора Святого Петра, одновременно назначив его своим личным архитектором. От Борромини требуют взять на себя выдачу гарантии сроком на 15 лет о сохранности купола библиотеки Сант-Иво-алла-Сапьенца. Папа Александр отправляет донну Олимпию в ссылку в Витербо. Визит в Рим перешедшей в католичество королевы Швеции Кристины.

1656 год

Эпидемия чумы в Риме. Камильо Памфили, сын донны Олимпии, вменяет Борромини в вину затяжки строительных работ. Смерть от чумы донны Олимпии.

1660 год

Снос по распоряжению Борромини часовни Трех волхвов, сооруженной по проекту Лоренцо Бернини, мешающей проведению реконструкции Пропаганда Фиде. Освящение Сант-Иво-алла-Сапьенца.

1662 год

Смерть Вирджилио Спады.

1663 год

Начало работ по строительству Скала Региа; Бернини использует в созданном им проекте прием Борромини — сокращение перспективы, разработанный и использованный последним при создании колоннады в палаццо Спада.

1664 год

Секретарь академии заклеймил архитектурный стиль Борромини как иррациональное и разрушительное заблуждение, его постройки больше не используются при подготовке молодых зодчих.

1665 год

Решение конгрегации Сан-Филиппо о передвижении сооруженной Борромини западной стены капеллы до самых ограждающих стен вследствие возникших в куполе трещин. Бернини принимает приглашение короля Франции и выезжает в Париж для проведения реконструкции фасада Лувра. Начало сооружения колоннады (из 96 колонн) на площади собора Святого Петра.

1667 год

Борромини заканчивает фасад Сан-Карло, своей первой значительной постройки. Смерть папы Александра (22 мая). Завершение работ по реконструкции площади собора Святого Петра. В июле папой становится Климент IX. Франческо Борромини сжигает все свои проекты и эскизы и 2 августа 1667 года кончает жизнь самоубийством; он похоронен рядом с могилой Мадерны на кладбище церкви Сан-Джованни-деи-Фьорентини.

Кларисса Маккинни, урожд. Уитенхэм, появляющаяся на страницах книги как «княгиня», — вымышленный персонаж.

Примечания

1

Pluralis Majestatis — форма множественного числа, употребляемая коронованными особами для обозначения себя и своих действий.

2

Прошу прощения (ит.)

3

Да (ит.)

4

Pasta diavolo — блюдо из спагетти под весьма острым соусом (ит.)

5

Игра слов; в итальянском языке фамилия Барберини (Barberini) сходна по звучанию со словом barbaro (варвар).

6

В старой доброй Англии (англ.)

7

Корабль — одна из продольных частей церковного здания.

8

Откровения святого Иоанна Богослова 3;15,16

9

«Бесплодные усилия любви» — название пьесы У. Шекспира, написанной им предположительно в 1594–1595 г.г.

10

Петр — лат. petrus — камень; Ев. Матфея, 16;18.

Content

Петер Пранге
Княгиня

Пролог

Книга первая Сладкий яд красоты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Книга вторая Трещины на фасаде

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Книга третья Феникс

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Книга четвертая У врат рая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Правда и вымысел

Примечания