Танит Ли

Добрые друзья

В одной горной деревне, у самой верхушки мира, где вершины гор — словно мечи из снега, жили две молодые женщины. Однажды утром та, которая помоложе, пришла к той, которая постарше.

— Аннасин, — сказала та, которая помоложе, — я пришла тебя предупредить.

— Предупредить о чем?

— Говорят, перевал очистился от снега и к нам идет человек.

— Какой человек? И что мне за дело до этого человека. Или, по-твоему, мне нужен муж?

— Нет, он охотник на ведьм.

И тогда та, которая постарше, а ей было тогда двадцать лет и три года, присела на стул и сказала:

— Я не ведьма.

— Правда? А люди думают наоборот. И знаешь, что странно — я обошла все дома с этим известием, и многие женщины тут же белели лицом и отвечали мне: «Я не ведьма».

Аннасин сказала:

— Уходи, Марисет. Это все бредни. Пустые бредни.

Марисет кивнула и вышла.

Аннасин сидела и думала. Про зиму, когда она зажигала огонь, просто щелкнув пальцами. Про летние ночи, когда она танцевала на сочных горных лугах и потом воспаряла как будто до самой луны. Она лечила кашель и зубную боль. А на одного парня, который пытался завалить ее в лесу, она наслала такую боль в животе, что его аж скрутило.

Аннасин поставила в печь пироги, но на сердце было тревожно и тяжело. А через час к ней вошла стройная серая кошка — бледная, словно небо перед рассветом.

— Пойдем со мной, Аннасин, — сказала кошка. — Пойдем со мной, потому что так надо. — Она говорила человеческим голосом, и Аннасин, пока слушала этот голос, вдруг почувствовала, как ее тело стремительно уменьшается, и вот она уже стоит на полу на четырех лапах, и ушки торчат на макушке, и хвост метет рассыпанную муку, и серый нос втягивает в себя запах пекущихся пирожков.

— Ведро воды на тебя, Марисет, — сказала Аннасин.

— Пойдем, — сказала Марисет.

Они вместе вышли из дома и направились вдоль по улице.

Никто на них и не смотрел, на двух кошек. Они прошли за поленницами, под тенью загонов для коз, и даже козы с их желтыми глазами — но не желтее кошачьих глаз Аннасин с Марисет — не попытались их остановить.

Аннасин с Марисет добрались до подножия холма за деревней. Поднялись на холм и на второй холм — повыше. Прошли сквозь сосновый лес и оказались на пастбище, куда пастухи водят летом коз. Там еще оставалось немного травы, а вокруг громоздились горы с вершинами, словно мечи из снега, а над горами синело небо.

— Пойдем к водопаду, — сказала Марисет.

И они побежали по влажному торфу, к подножию гор, где пенился водопад.

За стеной ревущей воды, в пещере синих цветов, они уселись на камне, поросшем мхом, — две серые кошки.

— Теперь мы пропали, — сказала Аннасин.

— Теперь мы в безопасности, — отозвалась Марисет.

Но Аннасин помнила, что ее юное тело осталось в доме — на стульчике перед печью, и она знала, что Марисет тоже оставила свое тело в своем доме, у церкви.

— Что скажут люди? — сказала Аннасин.

— Они скажут, что души покинули нас, — отозвалась Марисет, — и нас оставят в покое.

— Что-то я сомневаюсь.

Марисет вымыла язычком лапы и развалилась в цветах на спинке.

— Быть кошками — это не самое страшное. Есть вещи похуже.

— Например, умереть, — согласилась Аннасин.

— Кто знает, — сказал незнакомый голос, — может быть, умереть — это не хуже, чем жить. Может быть, это лучше.

Еще одна кошка вошла в пещеру. Вернее, не кошка, а кот — со всем своим гордым и крепким котиным хозяйством под гладким черным хвостом, выставленным на показ, согласно кошачьему этикету. Потом кот опустил черный хвост, повернулся к ним мордой, подошел и вежливо ткнулся носом сначала в нос Аннасин, а потом в нос Марисет. Он был весь черный, даже язык у него был черный, даже глаза были черными, словно черный янтарь, и только на лбу было желтое пятнышко — яркое, точно примула.

— Отныне и впредь, — сказал кот, — мы будем общаться на языке кошек.

— К сожалению, мы не знаем его, уважаемый, — сказала Марисет. — Мы не настоящие кошки.

— Значит, вам надо ему научиться, — ответил кот, — потому что, по мне, вы вполне настоящие. Прежде всего я представлюсь, — добавил он. — Меня зовут Стрела.

Аннасин с Марисет переглянулись, сверкнув желтыми глазами. Да, кот говорил на чужом языке, но они его поняли сразу и без труда. А когда сами попробовали заговорить, то оказалось, что говорят они бегло и гладко.

— Стрела — красивое имя, — сказала Марисет. — А кто тебя так назвал?

— Я сам. У меня было другое имя, но потом я назвал себя так в память о своем падении, прямом и ровном, подобно полету стрелы.

— Падении? — переспросила Аннасин. — Ты откуда-то упал?

Черный кот посмотрел на нее насмешливо.

— Воистину так, я упал. Надо ли говорить, куда и откуда?

Марисет нервно пискнула, а Аннасин принялась ловить несуществующих блох. Обе уже догадались, что разговаривают с падшим ангелом.

Стрела, однако, держался непринужденно и запросто. Он улегся среди цветов и сказал: — Был большой спор относительно малой вещи. Догадайтесь, какой?

— Ты хотел стать царем, — отважилась Марисет.

Черный кот рассмеялся, как смеются кошки, и сказал:

— С чего бы мне или кому-то из нас вдруг захотелось в цари? У царей много забот. А нам и так было неплохо. Нет, вот как все было. Понимаете, мы увидели их в саду, мужчину и женщину. И мы обсудили, что видели, и сказали: «Смотрите, он создал их неравными. Мужчина — он тоже мудрый, но не такой мудрый, как женщина. И это несправедливо». И мы пошли к нему и сказали, что думали, в те времена он был еще доступен.

Он, кажется, удивился и сказал нам, что мы ошибаемся, ибо по его замыслу все должно быть наоборот: женщина не должна быть мудрее мужчины — он должен быть мудрым, а она должна слушать его. И наш князь — вы узнаете его имя, — он рассмеялся, и смеялся, пока не лишился чувств. Каким он был совершенным, каким красивым, когда лежал у ног… у его ног, с распростертыми крыльями и разметавшимися волосами цвета чистейшего золота. И тогда он разгневался. Он изгнал нас из своих чертогов. Мы пали. Но сначала мы выпрыгнули из хрустальных окон.

Аннасин принялась мыть лапкой за ухом. Она не решилась что-либо сказать. Но Марисет — та, которая помоложе — подбежала и затеяла игривую возню со Стрелой, который был падшим ангелом. Они катались в цветах, и брыкались лапами, и легонько покусывали друг друга, и смеялись пронзительным мяу-мяу.

Наконец Аннасин сказала:

— Значит, мы настоящие ведьмы.

— И почти настоящие кошки, — сказал Стрела, вспрыгнув на камень и поджав хвост, который пыталась куснуть Марисет. — Но кошки тоже не такие уж славные и безобидные существа. У них милые мордочки, но у них острые зубы и острые когти — мягкие лапки-царапки.

— Наши тела, — сказала Аннасин, — остались дома.

— Может быть, их никто не найдет, — сказала Марисет.

Они спустились к речушке под водопадом и наловили на ужин рыбы. Конечно же, они съели ее сырой, и никогда еще рыба не была такой вкусной и нежной, трепетной и прохладной — из горной речки.

После ужина они спустились с холмов и остановились, глядя на деревню в вечерних сумерках. Окна домов светились красным — там уже зажигали огни. Над трубами вился дымок. На постоялом дворе, где странники останавливались на ночлег, стояла пара распряженных лошадей, и яркая лампа горела в окне.

— Он приехал, этот охотник на ведьм, — сказала Аннасин.

— Хорошо, что мы кошки, — сказала Марисет.

— Я расскажу вам сказку, — сказал Стрела. И он рассказал.

Первая сказка — «Кошка из очага».

Жила-была женщина. Она не видела в жизни ничего красивого — только, может быть, небо, — но у нее не было времени, чтобы смотреть на небо. Она родилась и жила в блеклом, унылом, пустынном краю, а в тринадцать лет ее выдали замуж за жестокого неотесанного мужлана, который обращался с ней как с рабыней, и бил ее смертным боем, и держал в страхе. Он ее ненавидел — как, впрочем, и все остальное, кроме выпить хмельного, поесть и поспать. Он даже не спал с женой как с женой — разве что пару раз в самом начале, — потому что был слишком ленив. Но она была только рада, что он оставил ее в покое хотя бы в смысле супружеской постели, и спала на полу, на голых досках, рядом с его кроватью, укрываясь старым залатанным одеялом и подложив под голову пук соломы.

И вот настала зима — ужасная, как ледяное дыхание из мерзлого ада. В тех краях снег выпадает обильно и, смерзаясь, становится как стекло. Снег завалил и уродливый дом злого мужа, и дом стал похож на грязную сахарную голову. Каждая утро женщина пробиралась по высоким сугробам к колодцу и ломала лед палкой. Весь день она поддерживала огонь в очаге. Летом она часто ходила на рынок и каждый раз приносила вязанку дров — про запас, поскольку деревьев поблизости не было. И вот теперь она подкладывала дрова в зимний огонь, чтобы муж мог сидеть у печи в тепле и уюте. На том же огне она варила ему еду и согревала эль. Сама же она пила ледяную воду из замерзающего колодца и ела объедки с мужниного стола. Дни ее проходили в домашних трудах, она убирала дом, надраивала чугунки и горшки, стирала одежду — но стирать одежду и мыть посуду она выходила на улицу, на жгучий холод, потому что муж не любил, чтобы ему мешали.

По вечерам — а низкое серое небо темнело быстро — она зажигала для мужа лампу и готовила ему ужин. Потом он поднимался наверх, к себе в спальню, и если она за весь день ни рассердила его ни разу, то он не бил ее перед сном.

Но чаще случалось так, что он все-таки ее бил, и иногда даже — до крови.

Когда муж уходил к себе, женщина еще долго сидела одна у догорающего огня, потому что ей не разрешалось подкладывать дров, когда муж ложился спать. Но она все равно сидела у очага, и смотрела на золотистые угольки, и иногда позволяла себе помечтать — просто так, почти ни о чем, потому что она не видела в жизни ничего достойного и не знала, о чем можно мечтать. И хотя сами по себе угольки были очень красивыми, для нее они означали очередную холодную ночь, и тяжелый сон на голом полу, и безрадостное беспросветное завтра.

Однажды утром в ту зиму женщина, как обычно, проснулась с рассветом — с первым лучом продрогшего солнца. Она поднялась с жесткого пола, у нее все затекло и болело, а муж зашевелился в своих меховых одеялах и буркнул:

— Потише, ты, корова неповоротливая.

Она спустилась вниз, положила в очаг дрова, достала трутницу, высекла искру и разожгла огонь, и посидела пару минут у огня, чтобы немного согреться. Она открыла входную дверь — все в ту же унылую бесконечную зиму, как будто лето умерло навсегда и уже никогда не вернется в мир. Бледная и пустая, как смерть, эта заснеженная земля простиралась по всем направлениям до самого горизонта, где сливалась с низким белесым небом. Женщина взяла ведро и вышла наружу, и холод ударил ее так же жестоко, как муж, внезапно и злобно, и она замерла на месте, один на один со своим отчаянием, посреди белой пустоши, и в это мгновение холодный луч солнца разорвал серые облака.

И женщина увидела, что что-то движется по поверхности мертвого мира — что-то живое.

Она пригляделась, ошеломленная, и увидела, что это кошка. Нет, раньше она не видела ни одной кошки, она только слышала, что бывают такие звери, но нет — не такие. Эта кошка была даже не рыжая, а оранжевая, яркая-яркая, и ее шерстка переливалась, как шелк, и глаза у нее были как два янтаря. Оранжевая кошка увидела женщину, замершую в дверях, и подбежала к ней, и потерлась о ногу, и замурлыкала так мелодично и ласково.

Пустое сердце несчастной женщины сразу же переполнилось чувством. Она наклонилась и погладила кошку. Она была мягче шелка и теплая, как пирог только что из печи.

— Моя красавица, — сказала женщина.

Но тут она услыхала тяжелые шаги мужа, который спускался по лестнице, и не успела даже оглянуться, как он уже встал у нее за спиной.

— Чего ты копаешься, ты, свинья? — сказал он и ударил ее по затылку. — Иди уже за водой. Где мой бульон? Зачем тебя держат здесь в доме, ты, сучка?!

И тут он увидел кошку — яркое пятнышко на снегу, словно кусочек летнего солнца.

— А это что еще за грязная тварь? Ты что, кобыла, все это время держала здесь кошку?! И кормила ее едой, предназначенной для меня?! — Он толкнул женщину так, что она упала, и собирался пнуть кошку ногой, но кошка отпрыгнула, точно язычок пламени на снегу. Муж поднял камень и швырнул его в кошку, но не попал. Обогнув сарай, кошка скрылась из виду. — Вот что, — сказал муж жене, — помяни мое слово: поймаю я эту тварь и шкуру с нее сдеру. Будет мне воротник. — С тем он вернулся в дом, чтобы не простудиться, избивая жену на морозе.

Женщина никогда не плакала, никогда, но сейчас, по дороге к колодцу она расплакалась, и слезы сразу замерзли у нее на щеках. Она думала: как же ей, бедной кошке, быть на таком жутком морозе? Но тут она подошла к колодцу, разбила лед, набрала воды и поспешила домой — готовить мужу еду.

Весь день женщина думала о кошке. Думала с удивлением и страхом, потому что как же ей выжить в таком снегу? А когда она вышла вымыть горшки, она оставила дверь сарая открытой — на случай, если кошка вернется и захочет укрыться внутри. Но кошки не было видно.

Что же до мужа — он больше не заговаривал про кошку, но он достал свою пращу, и сел точить нож, и точил, пока от лезвия не полетели синие искры.

Серый день обернулся мутными сумерками, а когда за окном стемнело, муж поднялся и пошел к двери, ноне решился выйти на улицу.

Весь день валил снег и тут же смерзался коркой, и на снегу не было никаких следов, даже следов женщины, не говоря уже об отпечатках легких кошачьих лап.

Женщина подогрела эль и подала его мужу, он выпил и попросил еще, а потом снова уселся в кресло, и женщина подумала: может быть, он забудет.

Но она не забыла. Она все думала, как же там кошка, на холоде.

После ужина муж ушел спать. Проходя мимо женщины, он ударил ее по лицу и разбил губы в кровь. Он сказал:

— Это тебе за то, что ты такая жена никудышная.

Она слушала его шаги, затихающие наверху. Она села, съежившись, у догорающего очага, съела черствую корочку хлеба и то, что осталось в тарелке мужа. Она заметила, что Праща и нож так и остались лежать у кресла.

Огонь догорел и погас, но в золе еще тлели угли. Женщина поднялась и подошла к входной двери — тихо, как шепот, — и открыла ее. У нее не было лампы, потому что муж не разрешал зажигать лампы, когда он ложился спать, но на улице было вполне светло от жидковатого света луны. Женщина слышала, как муж храпит наверху.

Она оглядела двор, занесенный снегом, и там, словно по волшебству, у стены сарая — проблеск яркого цвета, как золотая монета на белом снегу.

Она подумала так: я возьму кошку в дом, на одну ночь, чтобы она согрелась. А утром, до того, когда он проснется, я ее потихонечку выпущу.

Отнесу ее к тому месту, где начинается дорога к рынку, и, может быть, кто-то ее подберет и приютит у себя. Во всяком случае, он ее не поймает.

Женщина вышла в густой снегопад и подошла к стене, где кошка лежала, свернувшись в клубочек. Когда женщина наклонилась и прикоснулась к кошке, она была очень холодной, и женщина взяла ее на руки и прижала к себе. Кошка открыла янтарные глаза и посмотрела на женщину.

— Ты такая красивая, — сказала женщина. — Я в жизни такой красоты не видела. — И она отнесла кошку в дом.

Муж по-прежнему храпел наверху и бормотал во сне, и женщина потихоньку отлила в миску бульона из котла над остывающей золой и дала кошке, хотя это была еда мужа. Кошка внимательно наблюдала за ней, а потом вылакала весь бульон. Наконец она так замечательно заурчала, но женщина приложила палец к губам, и кошка сразу умолкла.

— Ты такая холодная, — прошептала женщина. — Видишь, огонь уже догорел, но угольки еще теплые. Я тебя положу до утра в очаг, чтобы ты согрелась.

И она положила кошку в теплую золу. Кошка не вырывалась, а почувствовав тепло, уютно свернулась калачиком, закрыла свои солнечные глаза и сразу заснула.

Женщина поднялась наверх и легла на пол, положив голову на подушку из свалявшейся соломы. Она всю ночь не сомкнула глаз, чтобы не пропустить рассвет и успеть вынести кошку, пока муж не проснулся. Она лежала, глядя в темноту, и вдруг услышала громкий скрип. Ветер носился, как дух зимы, по заснеженному двору и рвал дверь сарая, которую женщина забыла запереть.

Дверь протестующее скрипела. Муж завозился на постели.

— Там дверь скрипит, — сказал он. — Пойди и запри ее, тупая ты сука.

Утром ты у меня получишь.

Женщина встала и спустилась вниз. Там было темно, ничего не видно.

Женщина хотела подойти к очагу — посмотреть, как там кошка, — но сначала ей нужно было сходить к сараю и запереть дверь, пока муж окончательно не проснулся и не спустился сам.

Она пробежала по твердому белому насту. Заперла дверь сарая. Луна была мутной за дымкой облаков, и женщина вдруг услышала голос, который звал ее с неба, из самой ночи, откуда-то из-за холмов, из-под земли.

Стой в снегу, вмерзая в лед,

И тогда печаль пройдет.

Женщина испугалась и бросилась было бежать, но не смогла сдвинуться с места. Ее ноги как будто примерзли к земле, словно их держали невидимые руки, и она стояла, стуча зубами от холода, и увидела, как в доме зажегся свет, и вскрикнула в ужасе, потому что подумала, что муж спустился и зажег лампу, и увидел в очаге кошку.

Но это был вовсе не муж. О нет.

В очаге снова пылал огонь. Потухшие угольки разгорелись вновь. Или так только казалось. Но в очаге полыхало пламя, желтое с красным — как беспокойный рассвет. Но пламя было совсем не обычное — у него было стройное тело и четыре ноги, и голова в форме сердечка, и ушки торчком, и хвост, как пылающий стебель.

Пламя выступило из очага — изящно и утонченно, как благородная дева в наряде из золота. Но это была кошка, кошка, сотканная из огня.

Кошка прошлась по комнате, и там, где она ступала, деревянные доски пола вспыхивали огнем. Кошка коснулась лапой мужниного кресла, и кресло вмиг превратилось в пламенеющий куст.

Огненная кошка взбежала по лестнице, и лестница вся полыхнула пламенем.

Муж наверху закашлялся от дыма, поднялся с постели и крикнул:

— Что ты там делаешь, ты, корова?! Я тебе что говорил?! Огонь в этом доме зажигается только для меня!

И огненная кошка ответила:

— Так он для тебя. — Но она говорила на кошачьем языке, и муж не понял ее.

Но как бы там ни было, дом весь пылал светом, наверное, сука-жена зажгла все три лампы разом, и муж сел на постели, заранее сжав кулаки, но тут в спальню вступила огненная кошка, и спальня вся расцвела пламенем, словно дерево из чистейшего золота.

— Боже… спаси меня, Боже! — закричал муж. Но Господь в это время был занят своими делами, как это бывает почти всегда и в чем многим несчастным пришлось убедиться в их неизбывной печали.

Огонь охватил кровать и плоть человека, вопящего на кровати. Сначала загорелись ступни, потом — ноги. А потом все его тело превратилось в трескучий костер, черный дым повалил у него из ноздрей, глаза потекли пламенеющими слезами. Он раскололся, как гнилой овощ, и дом обрушился, и пелена белого снега накрыла пожарище, и снег зашипел, соприкоснувшись с жаром, и влажное облако поднялась до самого неба и скрыло луну.

Женщина все это видела, и она рыдала в голос, и кричала, и плакала — но не о муже. Она думала только о бедной кошке, которую она оставила в очаге, чтобы замерзший зверек согрелся, и о том, что она убила единственное существо, которое любила.

Однако, когда дом прогорел совсем, так что не осталось даже искры, из провала в черных сожженных бревнах вышел золотой сгусток огня в образе кошки. И женщина вдруг поняла, что уже может сдвинуться с места, и она побежала навстречу кошке, и подхватила ее на руки, и прижала к себе, и держала у сердца, пока не согрелась.

И потом они вместе — женщина и оранжевая кошка — ушли вдаль по снежной равнине, и их следы на снегу были черными и глубокими, словно выжженные огнем, и даже когда они скрылись из виду, кошка и женщина, их следы еще долго дымились в ночи.

Наступила ночь, и кошки устроились на ночлег прямо на голой земле на холме. Звезды в небе были как мерцающие глаза черных кошек-матерей, которые наблюдают за своими детьми на земле.

— Зачем ты нам рассказал эту сказку? — спросила Аннасин.

— Чтобы вы поняли: кошки — это не всегда то, что кажется, — сказал Стрела.

— Но мы это знаем, — сказала Марисет. — Кому же знать, как не нам.

— Тогда, — сказал Стрела, — чтобы вы поняли, что человек не всегда знает, чего он хочет по-настоящему.

Они немного поспали, а потом вышла луна. Ночь вся осветилась, как бальная зала, но в деревне не горело ни одно окно — все уже спали. Как Аннасин с Марисет сами спали в своих постелях в редкие ночи в году.

— Больше с нами никто не пошел, — сказала Марисет. — А мне казалось, что мы не одни такие у нас в деревне, что у нас есть еще ведьмы. Еще три по крайности.

— Или им просто хотелось, чтобы их почитали за ведьм, — сказала Аннасин. Она подумала про старуху Марготту, насылавшую чары на коз, так что у них скисало молоко. Или ей просто хотелось, чтобы так было. Она подумала про Вебию и Шекту, двух молоденьких девушек, которые утверждали, что умеют летать. Но сама Аннасин, паря в лунном небе ласковой летней ночью, видела в воздухе только Марисет, но ни разу — Вебию или Шекту. Хотя скисшее молоко она пробовала, но решила, что Марготта бросила что-то в крынку.

Стрела поднялся, и с ним вместе поднялись Аннасин и Марисет, две серые кошки. Они поигрались под полной луной, а потом побежали в сосновый лес — ловить мотыльков, и хвоя искрилась в серебряном лунном свете, словно весь лес был увешан крошечными бриллиантами. Всю ночь они бегали и игрались, и там, где под соснами еще не растаял снег, остались следы от их лапок-царапок.

Когда небо окрасилось первым румянцем зари, они понаблюдали немного, потом попили из лужи, все втроем, и Стрела так красиво лакал водичку своим черным-черным язычком. Они устроились спать в чьей-то старой норе, тесно прижавшись друг к другу. Аннасин возжелала Стрелу, и ей стало стыдно за такие мысли, но потом, уже днем, в полусне, он взгромоздился на нее, и она почувствовала его силу, и все ее тело отозвалось разгоряченной радостью.

Наконец — а ей показалось, что прошло очень много времени — он оторвался от нее, и ее вдруг обожгло болью. Она обернулась к нему и ударила лапой ему по морде. Он поклонился и вышел — полить папоротник возле норы.

— Лапки-царапки, — сказала Аннасин. — И не только лапки.

— Он создал мир, — сказал Стрела. — Это чудесное действо, мы бы этого не смогли никогда. Но увы, он торопился закончить, и в спешке не перепроверил детали, вот так и вышло, что мир получился несовершенным. Он не хотел зла. Так что не надо его винить.

Днем в лесу было тепло. Они проснулись и вылизали друг друга от ушей до кончика хвоста. Потом они охотились — безжалостно и жестоко, — но их нельзя было винить, как и Бога нельзя винить за то, что мир получился несовершенным. Это были просто просчеты в поспешном деянии великого гения.

Они хорошо поели, и солнце спустилось за горизонт, как пламенеющий глаз.

На закате в деревне поднялась какая-то суматоха. Аннасин с Марисет пошли посмотреть, в чем дело, — с вершины ближайшего холма, — и Стрела пошел с ними.

По главной улице шел человек. Высокий мужчина, смуглый и черноволосый, одетый во все черное и по старинной моде. В руках у него был крест, который искрился, как сосны ночью при лунном свете, и поэтому они поняли, что крест был серебряный. Сильные мужчины грубо тащили на улицу слабых женщин из некоторых домов. Появилась старуха Марготта в своих грязных вонючих лохмотьях, она ругалась на чем свет стоит и плевалась беззубым ртом; рядом с ней — светловолосая Вебия и Шекта-шатенка, обе рыдали, ломая руки. Потом из дома Аннасин вышел деревенский дровосек, держа на плече безвольно обвисшее тело, в котором Аннасин узнала свою человеческую оболочку. Ее длинные волосы рассыпались у него по спине.

— Смотрите, она околдована, — сказал дровосек.

Но угрюмый старик, охотник на ведьм, сказал:

— Нет, она в ведьминском трансе. Ее душа отлучилась по какому-то бесовскому делу. Может, летает по небу на помеле или пьет кровь у ягнят и младенцев.

— Старый дурень, — сказала Марисет. Но она только что съела целую мышь и была вовсе не расположена к разговорам.

Аннасин сказала:

— Я в беде. Мне надо вернуться.

Снизу раздались крики и грохот — это ломали дверь в доме Марисет у церкви. Тело вытащили на улицу прямо за волосы, и Марисет взвыла в отчаянии.

— Что теперь делать?

Пятерых ведьм, настоящих и ложных, в сознании и без, затащили на постоялый двор, окна которого уже полыхали светом, хотя на улице еще не стемнело — их затащили в дом и захлопнули дверь.

Тишина опустилась на холм, и потом над холмом пролетела сова с кошачьими глазами, ухая на лету.

Они посмотрели вверх, на сову — Стрела и две его дамы, — и Стрела сказал:

— Я расскажу вам еще одну сказку.

— На сказки нет времени, — сказала Марисет жалобным мяу.

— Время, оно есть всегда, — сказал Стрела, — ибо оно существует только по его милости.

Вторая сказка — «Морская кошка».

Пиратский корабль был выкрашен в черный цвет, и резная фигура над водорезом представляла собой человека с занесенным над головой мечом, а в другой руке у деревянного человека была чья-то отрубленная рука. Пираты грабили корабли, но считали себя честными и справедливыми. Потому что они только грабили, а убивали лишь тех, кто пытался сопротивляться или скрывал от них ценный груз.

А еще у пиратов был талисман на удачу и он же козел отпущения. Помощник капитана увлекался резьбой по дереву и вырезал эту штуковину из деревяшки, выброшенной прибоем на берег. Это был грубый и некрасивый деревянный кот, с одним глазом большим и круглым, а вторым — длинным и узким. И когда добыча была хорошей, пираты на радостях обливали кота вином, чтобы он и впредь приносил им удачу, а если все было плохо, то они пинали кота ногами, вбивали гвозди ему в бока и плевали ему в морду. Они называли его Крысоловом.

Случилось так, что весь месяц был очень удачным: пираты ограбили целых четыре корабля и разжились богатой добычей, рулонами бархата, и жемчужными ожерельями, и бочками дорогого вина, которое пришлось им по вкусу. И однажды вечером, когда солнце уже опустилось за горизонт, они увидели на горизонте черную стену ветра — шторм, громоздящийся, словно утес.

Пираты щедро полили Крысолова вином и сели ужинать. Но как только они уселись за стол, раздался громкий крик вахтенного.

Капитан вышел на палубу посмотреть, что случилось, и кое-кто из пиратов — тоже, и там что-то плыло — на поверхности черного ночного моря.

— Это, должно быть, бочонок с ромом, — сказал один из пиратов.

Но другой сказал:

— Нет, он кричит. Это ребенок.

Оно плыло по морю — маленькое кричащее существо. А на востоке всходила луна.

До ближайшего берега были мили и мили, вокруг была только вода. Ни острова, ни паруса — ничего. Но по морю плыло маленькое существо синеватого цвета. Оно подняло голову и мяукнуло. Это была кошка.

— Как же она не тонет? — удивился один из пиратов.

А другой сказал:

— Наверное, плавать умеет.

А капитан сказал:

— Давайте быстрее, поднимайте ее на борт. Кошки, они приносят удачу, и если мы ее бросим в беде, удача от нас отвернется. Только не называйте ее по имени.

Так что пираты забросили сеть и выловили кошку — серую, с синим отливом, — и подняли ее на корабль. Она отряхнулась и стала почти сухой. Это была очень красивая кошка: маленькая, с острой мордочкой и огромными глазами.

— Назовем ее Рома, — сказал капитан, — потому что сначала мы думали, будто это бочонок с ромом.

Потом они дали Роме целое блюдо с рыбой, и Рома сидела под мачтой, тихонько урча, и смотрела на них так ласково, и мыла лапой за ухом.

— Смотрите, она призывает попутный ветер, — сказал один из пиратов, и действительно — очень скоро поднялся попутный ветер и погнал их корабль туда, куда им было нужно.

Пираты поужинали и разошлись по койкам, и только капитан и его первый помощник остались в каюте, где в углу стоял деревянный Крысолов. Потом в каюту вошла Рома, и еще поурчала, и устроилась спать на капитанской койке.

— Смотри, сказал первый помощник, — свет от лампы дрожит, и кажется, будто Крысолов следит за Ромой глазами. Он, похоже, ревнует.

Капитан рассмеялся. На палубе вдруг раздался истошный крик. Капитан и его первый помощник пошли посмотреть, что происходит, и увидели, что пират, который пришел сменить рулевого, стоит и воет, а тот, который стоял у штурвала, лежит бездыханный. И никаких следов — почему.

— Люди смертны, — сказал капитан. — Все там будем. Выбросите его за борт.

Так они и поступили. Мертвец — за бортом, новый рулевой — за штурвалом.

Капитан и его первый помощник вернулись в каюту — спать. Ромы в каюте не было. Как и на ночной обход палубы. В небе серебрилась луна, проливая на море холодный свет. Волны покачивали корабль, словно убаюкивали колыбельной.

На рассвете снова раздались крики. Пираты выскочили на палубу — те, кто проснулся от воплей, — и обнаружили, что и второй рулевой тоже умер, как первый. Он тоже лежал, как бревно, бездыханный и мертвый, и опять — никаких следов.

— Что-то здесь происходит, — сказал капитан и поставил у штурвала троих, а остальным велел выбросить тело за борт. Потом он пошел завтракать, и они с первым помощником попинали Крысолова и выплеснули вино ему в морду.

Но поели они хорошо и потом еще долго сидели за столом, считали деньги, вырученные от последнего грабежа, и обсуждали планы на будущее.

На палубе снова кричали, но это было обычное дело. Пираты часто орут друг на друга, когда напьются — а напивались они каждую ночь, днем ходили похмельные и сердитые и отходили лишь к вечеру, когда напивались опять.

В полдень в каюту пришел человек — бледный как смерть.

— Проклятие в бок Крысолову, — сказал он с порога. — Я прошел весь корабль, от носа до кормы, и все наши люди мертвы. Остались только мы трое, а все остальные откинулись, да. И никаких следов.

И тут в каюту тихонько проскользнула Рома и села умываться у лап Крысолова. Капитан посмотрел на нее и сказал:

— Выходит, она все-таки не принесла нам удачи.

А помощник сказал:

— Надо убрать ее с корабля, выбросить за борт. — При этих словах Рома взглянула на него своими огромными ласковыми глазами, и он добавил: — Но у меня лично рука не поднимается. — Хотя людей он убивал хладнокровно. Собственноручно отправил на тот свет полсотни, перерезав им глотки.

— Да и потом, — сказал капитан, — что она может, Рома? Не больше, чем Крысолов, который обыкновенная деревяшка. Это, должно быть, какой-то мор.

Давайте-ка лучше выпьем вина, ибо вино — лучшее из лекарств.

Так что все трое, капитан, его первый помощник и последний матрос-пират, выпили по кружке вина и поднялись на палубу — посмотреть на мертвецов.

Смерть застала их врасплох, на месте. Кого-то — прямо за работой, когда он драил палубу или чинил паруса. Впередсмотрящий на мачте полулежал, запрокинув голову, как будто глядя в небеса. Штурвал без присмотра немного сдвинулся, и корабль сошел с курса — но это было вполне поправимо. Капитан сказал:

— Их всех надо выбросить за борт, иначе они завоняют.

Они покидали мертвых за борт, и вода приняла их руками волн — синими и ласковыми.

— Держим курс на ближайший порт, — сказал капитан. — Представьте, какие мы стали богатые, мы трое. — И он отправил последнего матроса подтянуть паруса, а сам встал за штурвал.

Он простоял за штурвалом весь день, под жарким солнцем, периодически утоляя жажду вином из большой бутыли. Пару раз к нему на мостик заглядывала Рома, но ему было не до нее. А потом, ближе к вечеру, когда уже стало смеркаться, он вдруг понял, что не слышит ни звука — только скрип корабельных досок и гудение парусов. Он громко позвал своего помощника и последнего из матросов. В ответ — тишина.

Солнце уже клонилось к закату, в небе сгущалась тьма. Подул легкий ветер — как раз попутный до ближайшего порта. Капитан закрепил штурвал, достал нож и пошел посмотреть.

Последний матрос лежал посреди палубы мертвый, как пень. На лице — улыбка. И никаких следов. А помощник лежал в каюте, обнимая сундук с деньгами. В руках — монеты. На лице — улыбка. И опять — никаких следов.

Капитан подошел к Крысолову, плюнул ему в морду, а потом налил в миску вина и поставил ее перед деревянным котом.

— Я буду самым богатым на свете, — сказал капитан. — Если выживу.

Но он не выжил, потому что когда солнце спустилось за горизонт, красавица Рома тихонько вошла в каюту и посмотрела на капитана. Капитан посмотрел в ее ласковые сияющие глаза и подумал, что он никогда в жизни не видел такого глубокого и спокойного моря. И он плыл по этому морю, и паруса трепетали под ветром, хотя ветра не было, и Рома урчала, и это было гораздо лучше, чем песня сладкоголосых сирен и коварных русалок, которые завлекают матросов в пучину. Как во сне, капитан лег на койку — наверное, это и было во сне. И Рома тоже запрыгнула на кровать на своих мягких лапах и легла на лицо капитану. А капитан спал, и задохнулся во сне — как и все остальные пираты.

Когда капитан умер — на губах улыбка, и никаких следов, — Рома спрыгнула на пол и неторопливо умылась, и ветер стих, и корабль застыл посреди океана.

Рома огляделась и увидела деревянного Крысолова, который смотрел на нее.

Крысолов обратился к ней на языке кошек:

— Теперь ты вернешься в море и будешь ждать следующего корабля.

— Да, — вежливо отозвалась Рома.

— Возьми меня с собой, — попросил Крысолов.

— Увы, — сказала Рома. — Мне очень жаль, правда, но ты мне без надобности.

— Вот тут ты не права, — сказал Крысолов. — Дай мне силу, чтобы сдвинуться с места, и я покажу, на что я способен.

И Рома обмахнула Крысолова своим серо-синим хвостом, и деревянный кот ожил — весь в царапинах и трещинах, весь утыканный гвоздями, которые вбивали в него пираты, весь в подтеках вина, похожих на синяки от ударов.

Но зато он ожил и пошел — скрипя, точно старое кресло, и неуклюже передвигая негнущиеся деревянные ноги. Он вышел на палубу, добрался до носа и перевалился через борт. Рома вспрыгнула на перила и села смотреть.

Крысолов перебрался на голову деревянного человека над водорезом с поднятым над головой мечом и отрубленной рукой в руке, и сел ему на лицо.

Там он свернулся клубочком — точно как Рома на лицах пиратов. И вдруг деревянный меч выпал из деревянной руки, а следом за ним выпала и отрубленная рука. Сама же резная фигура стала раскачиваться и клониться вперед. Крысолов запрыгнул на перила, и в ту же секунду резная фигура упала в море, а корабль содрогнулся, и раскололся на части, как будто ударившись о скалу, и пошел ко дну.

Крысолов сказал Роме, когда они плыли бок о бок по синей воде:

— Ты убиваешь людей. Я убиваю корабли.

И Рома сказала:

— Тогда пойдем со мной, брат.

Марисет спросила со вздохом:

— Зачем ты нам рассказал эту сказку?

— Чтобы вы знали, — сказал Стрела, — что люди боятся кошек.

— Если все это правда, что в твоей сказке, — сказала Аннасин, — тогда у них есть на это причины.

— Может быть.

Внизу, в деревне, все еще горели огни, хотя была уже ночь. С постоялого двора доносились испуганные возгласы, и пару раз они слышали голос охотника за ведьмами — голос, заглушавший даже мелодичное мяуканье Стрелы, — хотя и не разбирали слов. А потом раздались крики.

— Как здесь хорошо, на холмах, — сказала Марисет.

— Как здесь безопасно, — ответила Аннасин. — Но я все думаю, что они со мной делают — там, внизу.

— У меня не было ни одного мужчины, — тихо сказала Марисет.

И Аннасин ответила:

— Может, оно и к лучшему. Они все болваны. — Но потом она вспомнила Стрелу, и его мягкую шерсть, и жгучую боль после дрожи желания.

А Марисет встала и потерлась мордочкой о черную морду Стрелы.

Аннасин свернулась клубочком, закрыла глаза и заснула. А потом ее разбудил пронзительный крик Марисет и шум веток — это Стрела отпрыгнул в колючий кустарник, спасаясь от когтей Марисет. Аннасин встала, и подошла к Марисет, и вылизала ей шерстку, и они засмеялись вдвоем, а Стрела гордо ходил кругами и обрызгивал кусты, и в глазах у него отражалась луна.

— То есть, выходит, мы спали с Дьяволом?

— Кто знает? — сказала Аннасин. — Да и какая разница?

Потом они снова игрались втроем на холме, но луна все же скрылась, и ночь стала темной. Они попили воды из лужи, и Аннасин сказала:

— Не хочу показаться грубой, но мне нужно вернуться в деревню.

Вернуться в свой человеческий облик. Может быть, это глупо. Может, не стоит это делать. Но мне нужно вернуться.

Марисет сказала:

— Я была хороша лицом, и у меня были прекрасные волосы. Но мне все равно не хватило бы смелости вернуться. Я лучше останусь здесь, на холмах.

Какими холодными кажутся горы при свете звезд! Я снимаю с тебя свои чары, Аннасин, так что ты можешь вернуться в себя. Если вдруг что, ты сама знаешь, как убежать снова.

Аннасин спустилась с холма, словно текучая серая тень. Прокралась мимо коровников и амбаров, и никто ее не заметил — даже собаки не лаяли. Она вышла на улицу, и вот ее дом — темный, как черный провал в темноте. А во всех остальных домах горел свет.

Она побежала на постоялый двор, и кони у коновязи заржали, вращая глазами. Аннасин освободила свой дух, и ее кошачье тело растаяло, растворившись в воздухе. Мгновение головокружительного полета, и вот она уже снова она — у себя в теле и внутри дома.

Свет был тусклый и мутный, какой-то бурый, и она лежала на голых досках, а рядом лежали другие женщины, они плакали и стонали, а у нее все болело.

Ома поняла, что в нее тыкали булавками и иголками и прижигали ее раскаленным железом, чтобы привести ее в чувства. Одежду на ней разорвали, и лохмотья были все в крови. И еще ее привязали — очень туго и крепкой веревкой — к крюку в стене, предназначенному для мясной туши. И не только ее, но и всех остальных.

— Смотрите, — раздался шепот. Это была Вебия, у которой кровоточили запястья и ноги, и висок тоже был разбит в кровь. — Аннасин пришла в себя. О Аннасин… спаси нас.

Вызови демона, который нас освободит.

— Не могу, — сказана Аннасин. — Я не ведьма.

— Нет, ведьма, — воскликнула Вебия. — Я видела, как ты летаешь по небу.

— Ведьма-ведьма, — сказала Шекта, которую били кнутом, так что у нее на спине не осталось живого места. — Ты зажигаешь огонь только словом. Я подглядывала за тобой, я знаю.

— Кое-что я могу, — сказала Аннасин, — но далеко не все.

Старуха Марготта закашлялась и харкнула кровью. У нее были сломаны пальцы на правой руке. Она сказала:

— Я призывала властителей Ада, но они не пришли, предатели. Сорок лет я служила им верой и правдой. Дьявол ко мне приходил, ко мне в дом… мы с ним любились на кухне. Я все рассказала, чтобы остановить молот. Я была верной ему всю жизнь, но где он — тот демон, изливавший в меня свое семя?

Вдруг во мраке в углу что-то сдвинулось, раздался скрип отодвинутого стула, и в мутном свете возникла фигура охотника на ведьм. Его искаженное злобой лицо нависло над Аннасин — оно было желтым от света свечи, которую он держал в руке. Он выставил перед собой серебряный крест, и Аннасин поклонилась кресту, и охотник на ведьм резко отдернул руку.

— Ты насмехаешься над Господом, дрянь? — крикнул он.

Аннасин промолчала.

Охотник на ведьм плюнул на пламя свечи у себя в руке. Он сказал:

— Раз ты пришла в себя, ведьма, то говори. Где ты была? Куда летала на помеле или на черном коне, сотканном из самой тьмы? Кого ты отравила своими бесовскими зельями? Или ты отдавалась Дьяволу?

Аннасин сжала губы и процедила:

— Вам бы стоило пойти в церковь, святой отец, и помолиться о собственном здравии.

— Придержи язык, женщина. И не пытайся наложить на меня проклятие. Я под защитой Господа Всеблагого.

— Ты умрешь через семь месяцев, — сказала Аннасин. Да, ей бы стоило придержать язык. Она сама не понимала, что с ней такое. Но она знала, что говорит чистую правду, ибо видела, как у него из-под кожи проступает череп — словно кость в густом супе.

Охотник на ведьм ударил Аннасин кулаком в живот, и она отлетела к стене, и упала на пустое тело Марисет, и Вебия закричала:

— Пусть она скажет, где эта вторая ведьма. Пусть она скажет, где Марисет.

Но Аннасин не могла говорить, да и охотник на ведьм, похоже, был не особенно озабочен тем, чтобы добиться признания.

— Завтра вас всех сожгут, всех пятерых. Вас сожгут на костре, и вы отправитесь прямо в ад, где вам самое место и где Дьявол уже дожидается вас с вилами и ножами.

Старик ушел в угол, уселся на стул и налил себе еще вина.

Избитые и искалеченные женщины еще поплакали и постенали, но вскоре затихли.

Аннасин подумала о том, как она будет гореть на костре, и у нее сжалось сердце. Она ничего не могла сделать — ни для других, ни для Марисет. Каждый должен спасаться сам, если может.

Сквозь трещины в двери и грязные окна сочились чистые запахи ночи, которые заглушали вонь крови, и бесполезной боли, и страха, и истерзанной плоти.

Когда Аннасин в образе серой кошки опять поднялась на холм, Марисет со Стрелой игрались у ручья — били лапами по воде и смотрели на рябь, плещущую отражением звезд.

Марисет подбежала к ней и спросила, и Аннасин ответила — все, как есть, неохотно, но и не утаивая ничего. Кошки всплакнули. Но не слезами, как люди.

Они поплакали у ручья, а потом подошли к Стреле, и он свернулся вокруг них двоих, и они уткнулись носами в его черный упругий живот — словно котята, пьющие молоко у кошки.

— Я расскажу вам еще одну сказку, — сказал Стрела. А в небе медленно и бесшумно кружили звезды.

Третья сказка — «Кот из башни».

Когда люди слышали этот звук, разносящийся эхом над засеянными полями вплоть до каменистых холмов, они говорили: «Что-то вороны раскричались» или «Слышите, какой гром». Или просто молчали, не говорили ни слова. Но у них было тайное имя для этого звука: они называли его перемолом, потому что больше всего этот звук был похож на скрип жернова.

Но что молол этот жернов? Похоже, что камни и кирпичи — перемалывал в пыль. А потом молол пыль. Бесконечно.

И что это был за жернов? Церковь стояла на плоской равнине, а в церкви жил и служил священник. Он был высоким, и черноволосым, и жирным, как боров, и он правил над этой землей, как царь. На священные праздники и святые дни в церкви было не протолкнуться; никто не решался не появиться на службе. Он — священник из церкви — читал резкие и жестокие проповеди. В нем не было доброты. Он говорил людям, что они закоснели в низости и что Бог их накажет за все грехи, и Бог в устах святого мужа был подобен яростному дракону.

Потом он пускал по рядам серебряную чашу, и каждый клал в чашу дар — все, что он мог позволить себе, и чуть больше. А в дни, когда не было службы, он — священник из церкви — обходил их убогие хижины и дома побогаче, их фермы, и мельницы, и постоялые дворы. И все, о чем он просил, ему тут же давали — еду и питье, подарки, вино и одежду. Даже золотые кольца люди снимали с пальцев и отдавали ему — если они у кого-то были, золотые кольца, — и если ему вдруг хотелось забавы ради возлечь с девицей, она должна была беспрекословно прийти к нему. Если могли, люди прятали своих жен, дочерей и сестер — прятали, если могли, но могли они не всегда. Он был ненасытным и алчным, священник из церкви.

Но он был не простым священником. Иначе как бы он смог держать людей в таком страхе? Он был колдуном.

Иногда, по ночам, с верхушки церковной башни — высокой и крепкой башни, каковая пристала скорее господскому замку, нежели Божьему дому — изливался холодный свет, вонзавшийся в небеса. И те, кому была надобность выйти на улицу в полночь, сворачивали с дороги и обходили церковь стороной, по полям, так что тропинка там не зарастала.

Именно из башни, с самой ее верхушки, доносился тот непонятный звук, который люди промеж собой называли перемолом. Никто не знал, что это такое, — не знал и знать не хотел. «Совы», — говорили они. «Где-то гроза», — говорили они и укрывались с головой, лежа в своих постелях. Кое-кто втайне молился о смерти священника, но в ответ на такие молитвы с просившим случались ужасные вещи. Одному на ногу упал топор и отрезал ступню, так что человек остался калекой. Второй пошел ночью в холмы, и увидел там что-то, и лишился рассудка; пришлось посадить его на цепь.

— Благослови, Господи, нашего святого отца, — говорили люди.

Там была одна девочка, которую священник приметил, когда ей было всего десять лет от роду, но он решил подождать — таких молоденьких он не любил.

Отец и мать делали все, чтобы спрятать ее от святого отца, но ее волосы были, как медь, сияющая на солнце, и он это помнил — священник из церкви, — когда проезжал мимо фермы.

— Что там сверкает на солнце? — спросил священник.

— Это медный котел на стене в кухне.

— Нет, не котел. Отвечайте правду.

— Это солнечный зайчик прыгает на окне.

— Отвечайте правду.

— Это волосы моей дочери.

— Пришлите ее ко мне, — велел священник. — На закате. Сейчас ей должно быть уже тринадцать.

Мать плюнула в пыль и сказала:

— Простите, святой отец, что-то во рту у меня как-то кисло. Съела незрелый фрукт.

А отец сказал:

— Я пришлю ее к вам.

И — что толку плакать и колебаться — они отослали ее к священнику, свою дорогую дочку с медными волосами, когда солнце сделалось тусклым, как свет догорающей свечи, и сумрак накрыл поля.

Она пошла в церковь, и слезы текли у нее из глаз. Пока солнце не скрылось за горизонтом, слезы были как жидкое золото, а потом стали как серебро. А когда на небе показалась луна, слезы стали прозрачными, как стекло.

Она встала у двери церкви, и священник велел ей войти.

Он взял ее прямо у алтаря, и она не проронила ни слова жалобы. Когда он закончил, она больше не плакала — слезы кончились тоже. Она сидела, скорчившись на полу у Божьего престола, а где-то вверху, прямо над головой, скрежетал перемол.

— Хочешь узнать, — спросил священник, — что издает этот звук?

И девочка сказала:

— Это древние камни трутся друг от друга.

— Нет, — сказал священник. — Пойдем наверх, я тебе покажу.

Такова была его прихоть, и девочка не решилась ему перечить.

Превозмогая боль — ибо он взял ее силой и грубо, — она поднялась на ноги, и поднялась следом за ним по крутой винтовой лестнице в башню, до самой верхушки, и вышла на крышу.

Крыша была без навеса — открыта высокому небу и свету луны. И там, на крыше, что-то происходило, что-то странное и непонятное. В самом центре, в окружении огромных горгулий из серого гранита, на каменных плитах был нарисован какой-то узор, а в середине узора стоял круглый мельничный жернов — громадное каменное колесо. К колесу было привязано какое-то маленькое животное, оно ходило по кругу — крутило жернов, и жернов молол что-то в пыль, а потом молол пыль. Бесконечно. Но все равно не домалывал до конца.

— Это кот, — сказал священник. — Видишь?

Девочка сказала, что да. Это и вправду был кот. Маленькое существо, привязанное к жернову, который крутился без остановки под звездным небом.

Самый обычный трехцветный кот, какие ловят мышей на фермах — тощий и тихий, с глазами холодными, точно звезды.

— Я скажу тебе правду, — сказал священник, — ибо сегодня, боюсь, ты умрешь. На голом холме. Какая жалость.

А девочка сказала:

— Мне все равно.

— Тебе будет не все равно, — сказал священник, — потому что я собираюсь отдать тебя демону. Но и тебе тоже будет подарок. Немного знаний. Так вот, знай: это самый обычный кот, которого я подобрал на улице много лет назад, но в нем есть великая магия — как и во всех кошках. Я знаю, как освободить эту магию. Я привязал кота к моему колдовскому жернову. Жернов крутится и перемалывает все, что направлено против меня — всякое злобное слово, проклятие или сглаз.

Пока крутится жернов, ко мне не подступится ни одна болезнь, ни одно несчастье. Я не старею — жернов перемалывает мою старость. Все неудачи и беды — жернов смелет их в пыль. И все это — благодаря моему славному котику.

— И он никогда-никогда не отдыхает? — спросила девочка. У нее было доброе сердце.

— Нет, никогда. И никогда не ест. Он существует только для меня. А теперь тебе надо идти к тому демону на холме. Передавай ему от меня наилучшие пожелания.

Девочка с медными волосами спустилась по лестнице, вышла из церкви и пошла в темноте по полям, посеребренным лунным светом. Она пошла прямо к голым холмам, где не росли деревья. Она не боялась встретить свою судьбу — кто угодно, но не она.

Но когда ее ноги коснулись жесткой травы и она увидела вдалеке странные огоньки, она поняла, что демон уже ждет ее и что скоро она умрет. Тогда она остановилась и оглянулась на церковь. И сказала такие слова:

Котик-котик, кис-кис-кис,

Колесо, остановись.

Пусть смертельное проклятье

Разобьет его заклятье.

Котик-котик, кис-кис-кис,

Колесо, остановись.

А потом она рассмеялась и побежала навстречу призрачным огонькам, и больше ее не видели.

А священник поужинал жареным мясом с виноградом, выпил вина и спокойно заснул в своей мягкой постели. А наверху, в башне, тихонько скрипел жернов.

А что же кот? Конечно, он был заколдован. Священник наложил на него заклятие, чтобы освободить магию, из которой сделаны все кошки, — магию, древнюю, как сама земля. И околдованный кот уже долгие годы ходил по кругу, вращая волшебный жернов — под жарким солнцем, холодной луной и колючими звездами. У него ничего не осталось — ни памяти, ни желаний. Но в ту ночь, когда священник уже заснул, с черного неба сорвалась звезда и упала на землю, как падший ангел. Кот поднял голову. И в этот миг он опять стал котом. Он встал на задние лапы, царапая воздух когтями, разрывая невидимое покрывало заклятия над жерновом, и — как умеют все кошки — он вызвал бурю.

Первая молния была как робкий удар по щеке ночи. Тускло-синяя вспышка, а потом — приглушенный раскат грома. Но уже со второй молнии буря разбушевалась всерьез.

Ветер сотрясал башню — самую высокую из построек во всем краю, — и молнии вспарывали небеса. Капли дождя были острыми, словно отточенные мечи.

Священник спокойно спал, он ничего не слышал. Но люди в округе не спали — люди в округе дрожали от страха.

Ибо гроза бесновалась в небе, как дикий зверь — может быть, даже как гневный Бог, которому служил священник, Бог свирепый и безрассудный, Бог ревнивый и злобный.

Кот на башне снова пошел по кругу в своем бесконечном походе, вращая жернов, но теперь он смотрел в небо — подставив морду дождю, который он сам же и вызвал, и его шерсть промокла насквозь и сделалась черной, как сажа.

А потом с неба сорвалась молния и ударила в башню как хлыст из огня.

Ослепительно синий огонь высветил из темноты каменные тела горгулий. Вот — существо, похожее на медведя, но со змеиным хвостом. Вот — существо, похожее на человека в маске куницы. И самым последним молния высветила гибкое крылатое существо с кошачьей головой.

Гром прокатился по небу, как мягкий гигантский мяч. Вспышки молний поблекли. Дождь почти перестал, сменившись прохладной изморосью.

Ночь опять стала тихой и темной. А наверху, в церковной башне, кот шел по кругу в своем бесконечном походе, вращая жернов, он был весь мокрый, он едва не задохнулся в плотном дожде, но теперь его глаза были синими-синими, как сапфиры.

Сегодня он перемолол очень большую беду, ибо звук перемола был глухим и протяжным.

И вдруг раздался еще один странный звук — тоже скрежет камня о камень, но не от жернова, нет. Это гранитная фигура, омытая светом от молнии, протянула вперед длинную руку, где вместо кисти была звериная лапа. Потом зашевелилась вторая, третья… и наконец, раздался влажный плеск, как будто пригоршню мелких камушков бросили в пруд. Это горгулья с кошачьей головой расправила мокрые крылья.

Она сошла со своего постамента, горгулья, и заговорила с котом, привязанным к колдовскому жернову:

— Ты останешься здесь? — сказала она. — Или пойдешь со мной?

— А кто ты? — спросил ее кот, тоже на языке кошек, на котором к нему обратилась горгулья.

— Я, — сказала горгулья, — ангел-хранитель кошачьего племени.

— Ты такая красивая, — сказал кот.

— Ты тоже очень красивый.

Потом ангел-горгулья нагнулась и перекусила заколдованную веревку своими крепкими каменными зубами, и взяла кота на руки, и поднялась в темное небо — все выше и выше, — туда, где искрились звезды, и выше звезд. Она взяла его прямо в рай для кошачьего племени. Есть и такое место на небесах.

У всех тварей земных есть свой рай.

А священник спокойно спал и не чуял беды. Мир не замер на месте.

Остановился лишь каменный жернов на башне.

Однако как только священник проснулся, он сразу же понял, что что-то случилось — что-то непоправимое и ужасное. Он больше не слышал звука, который давно стал привычным, как собственное дыхание. Он больше не слышал скрипа жернова.

Сперва он подумал, что, может, поблизости нет беды и жернову нечего перемалывать — но жернов крутился всегда. Так что священник встал, облачился в одежды и поднялся на башню своей оскверненной церкви. Он вышел на крышу, и он увидел.

Кот пропал. Колесо остановилось. А внизу — перед церковью — собралась толпа.

Там была старость с гнилыми зубами и седой головой, и она улыбалась.

Там была неудача с острыми когтями и болезнь с ее иглами и вонючими снадобьями. А у них за спиной стояла сумрачная фигура, у которой не было лица.

Священник закричал. И побежал прочь из башни, но на лестнице он упал и сломал ногу. Он лежал у подножия лестницы в башню и выл дурным голосом.

И все его тело покрылось язвами и гноящимися нарывами, он истекал потом и трясся в лихорадке, сопли изливались из носа сплошным потоком, губы сочились кровью. Его черные волосы вмиг побелели и выпали. Лицо покрылось морщинами, словно по нему прошелся невидимый плуг. И на вспаханном поле были посеяны семена смерти, и смерть пришла собрать урожай.

Все утро смерть простояла над корчащимся священником, а он плакал, кричал и пытался уползти, но не мог, и солнечный свет лежал желтыми пятнами на холодных камнях.

И когда солнце поднялось до высшей точки, смерть прикоснулась к священнику. И тот забился в конвульсиях, и выгнулся дугой, так что пятки едва не коснулись затылка, и его хребет переломился посередине. Из его живота и срамного места посыпались змеи, а из глаз — длинные безглазые черви. Его тело растаяло и расплылось, так что осталась только вонючая лужа.

Но жаркое солнце быстро высушило ее.

В следующее воскресенье в церкви не было ни души. Слух уже разошелся по краю. Три времени года сменилось, прежде чем люди решились пойти посмотреть.

Но в церкви уже не осталось следов — только черный подтек на полу у алтаря.

Люди разрушили церковь до основания, и посадили в том месте деревья, и там выросла целая роща — но это было уже потом, когда все забыли и про священника, и про каменный скрежет перемола.

Небо уже окрасилось лучами рассвета — такими ласковыми и желтыми, — и Аннасин с Марисет посмотрели в глаза Стреле, своему господину.

— А зачем эта сказка? — спросила Аннасин.

— Чтобы вы поняли, — сказал Стрела, — что избежать мести возможно, но чаще всего месть все равно совершается.

Облака были совсем золотыми и курчавыми, как руно. Каким красивым был этот край накануне весны — горная страна у самой вершины мира. Даже горы сияли в лучах рассвета, а водопад был как жидкий хрусталь.

Они умылись и спустились чуть ниже по склону холма — к тому месту, откуда было видно деревню.

Там все уже встали, хотя час был ранний. Люди суетились на площади перед церковью — таскали охапки хвороста и дров, туда же кидали старую мебель и толстые палки, выломанные из стен курятников и амбаров. Они готовили костер для ведьм, найденных пришлым охотником.

Работали люди охотно, не из-под палки. Кое-кто из женщин громко распевал песни. Веселые песни. А дети плясали на площади и кричали:

— Гори-гори, ведьма! Гори-гори ясно!

Там был мужчина, которого Аннасин вылечила от грудной жабы. Он притащил огромную вязанку хвороста. Там была женщина, которой Марисет помогла забеременеть. Но там были и женщины, с мужьями которых любились Вебия и Шекта, и там был мужчина, у которого козы давали скисшее молоко, и еще один мужчина, который утверждал, что старуха Марготта заколдовала его косу, так что он отрубил себе большой палец.

Да, работали люди охотно, и вскоре костер был готов.

Охотник на ведьм вышел из постоялого двора, и ветер донес до холма резкий запах вина, исходивший от этого человека. В одной руке он держал серебряный крест, в другой — черную книгу.

Следом за ним вывели ведьм.

Вебия с Шектой кричали и упирались, Марготта плевалась и изрыгала проклятия. Марисет с Аннасин были как будто уже мертвы, их молодые тела — такие же квелые и обмякшие, как веревка, которой были спутаны их лодыжки.

Всех пятерых привязали к столбам посреди приготовленного костра.

Теперь только Вебия голосила, умоляя о пощаде. Бедняжка. Она так ничему и не научилась.

Охотник на ведьм заговорил, но кошки на холме не разбирали слов — ветер сносил их в сторону. Они слышали только звук голоса и одно слово: Бог.

Охотник на ведьм повторял его снова и снова, как будто Бог — это имя, которое очень легко забыть, и поэтому надо почаще его повторять.

Именно охотник на ведьм — и никто другой — запалил костер. Он поджег его факелом, который ему передал кто-то из мужчин в толпе. Охотник на ведьм обошел костер по кругу, тыча факелом в сухие дрова, и наконец бросил факел на середину — прямо под ноги Марисет, лица которой было не видно за гривой спутанных волос, искрящихся на солнце.

Марисет не могла на это смотреть. Она увидела, как ее кожа пошла волдырями, и отвернулась, и убежала в лес с громким пронзительным визгом. Но Аннасин осталась смотреть, как ее тело сгорает в огне, как плоть сходит с костей, и кости чернеют от дыма.

Вопли трех остальных женщин были просто ужасны. Аннасин молилась за них: чтобы они умерли поскорее и обрели покой. Наконец она повернулась к Стреле и с горечью проговорила:

— Ты можешь что-нибудь сделать?

— Увы, — сказал черный кот. — У нас есть какая-то власть над ним, ибо он в здравом уме. Но над людьми у нас власти нет.

Наконец крики стихли. Костер уже догорал.

Кое-кто из деревенских взял себе обожженные кости — на счастье. Охотник на ведьм вернулся на постоялый двор. Вид у него был усталый и опустошенный, как будто он вдруг утратил надежду.

Аннасин со Стрелой побежали искать Марисет. Они нашли ее без труда — она ждала под сосной на опушке леса.

Они вылизывали ее и целовали. Пока она не успокоилась и не легла на землю. Они проспали почти весь день — две серые кошки и черный кот — под теплым ласковым солнцем. И над головой у них пели птицы.

Ближе к вечеру они проснулись, и Стрела пошел на охоту один и вернулся с тремя полузадушенными птицами. Они поигрались с добычей, прежде чем съесть, но в этой игре не было ни жестокости, ни злобы. Такова кошачья природа — в этом нету ничьей вины. Наконец они наигрались и съели каждый по птичке. Бедный, несчастный мир — он так ничему и не научился.

Закат запалил небо огнем, но этот огонь не обжигал болью.

— Теперь мы останемся кошками до конца дней, — сказала Аннасин.

— А я всегда была кошкой, — ответила Марисет. — Но по-прежнему ли я ведьма?

— Посмотрим.

Стрела рассмеялся.

— А если, — спросил он у них, — у вас осталась прежняя ведьминская сила, что вы сделаете с людьми из деревни, которые вас сожгли?

Аннасин с Марисет переглянулись и уставились в третий глаз Стрелы — в яркое пятно желтого цвета между его чернющими глазами.

— Я расскажу вам еще одну сказку, — сказал Стрела, — четвертую, и последнюю.

— Зачем? — в один голос спросили они, Аннасин с Марисет.

Чтобы помочь вам определиться с местью.

Четвертая сказка — «Кот из гробницы».

В самом сердце пустыни протекала зеленая река, и на ее берегах мраморные города расцветали, как белые лилии. Но по обеим сторонам от реки была только пустыня, загадочная и скупая, и много странного там творилось, вдали от людских глаз. Говорили, там есть исполинские изваяния, достающие головой до неба. Говорили, что там есть колодцы — входы в подземный мир. Что там водятся странные звери — крылатые львы и драконы, — а среди скал живут настоящие маги и колдуны. Говорили, что там есть гробница, в пустыне. В глубокой пещере у подножия горы, которая как голова великана. Говорили, что в этой гробнице хранятся несметные сокровища. Целые залы золота и драгоценных каменьев. А в центре гробницы стоит царское ложе неописуемой красоты. Но никто не лежит на роскошном ложе. Гробница пуста.

Многие благородные лорды из городов у реки возжелали сокровищ гробницы и славы, каковую обрящет тот, кто первым, войдет в пещеру и заявит о своих притязаниях на царское ложе — славы, каковая останется на века и переступит черту, отделяющую жизнь от смерти.

Они посылали на поиски лучших воинов и командиров, но никто не вернулся назад. Никто.

Среди городов у реки был город с высокими вратами, и правила там принцесса. Она была старой, коварной и злой, и она понимала, что скоро придет ее время и смерть заберет ее в мир иной, и ей тоже хотелось возлечь на роскошном ложе, приготовленном для загадочного царя в богатой гробнице в пустыне, ибо придворные маги твердили ей в один голос, что такая гробница действительно существует.

— Но, — сказали они, — там есть некий страж, хранящий покой гробницы.

Вот почему никто еще не возвращался назад.

— Людей нам не жалко, людей у нас много, — сказала принцесса и призвала к себе первого из троих своих самых сильных и верных рыцарей.

И он предстал перед ней, первый рыцарь. Он был юным и рьяным, весь в шрамах от многих сражений и в наградах от многих милостей. Она рассудила так: он молод и силен, и это будет приятно, если он сгинет во цвете лет.

Всегда приятно, когда обрывается молодая жизнь, полная чаяний и надежд. Она повелела ему отыскать гробницу и предупредила только, что там будет страж — то есть придется сражаться. Рыцарь лишь улыбнулся на это, сверкнув молодыми белыми зубами. Старуха рассмеялась — и ее зубы были далеко не такими белыми и здоровыми. Безжалостная, ока отправила его в пустыню.

Первый рыцарь уехал из города, где девушки бросали цветы под ноги его коня, и отправился в пустыню, где был только жаркий ветер, завывающий в дюнах белого песка.

Он ехал вперед, ориентируясь — как подсказали придворные маги — по солнцу и луне, когда на небе была луна. Он не прислушивался к голосам, которыми звал его ветер, он пил понемногу воды и вина из своих запасов, и на пятый день, на закате, он добрался до нужного места.

На фоне лилового неба возвышалась гора, которая как голова великана. А у подножия горы прямо из желтых камней бил серебряный ключ, и вода проливалась в маленькое озерцо, искрящееся в лучах заходящего солнца. Но у озера не росли ни кусты, ни деревья, а сразу за ним открывался провал черноты — вход в пещеру. По обеим сторонам от провала стояли колонны, вырубленные в скале. Но сам провал был сплошной чернотой — непроглядной.

Первый рыцарь слез с коня и подвел коня к озерцу — напоить его водой.

Но конь не стал пить из озера. Рыцарь глянул в прозрачную воду, но не увидел своего отражения. В воде отражался оскаленный череп.

— Я изучал колдовское искусство, — сказал первый рыцарь. — Меня этим не напугаешь. И темноты я не боюсь.

Он зажег факел и вошел в черный провал между желтых колонн.

Сначала проход был тесным, стены пещеры были покрыты резным орнаментом из цветов и растений, воинского оружия, и животных, и фаз луны. Но очень скоро проход расширился, и, подняв факел над головой, первый рыцарь увидел, что он находится в пещере из розового мрамора, стены которой усыпаны драгоценными каменьями, изумрудами и аметистами дивной величины, и пронизаны прожилками чистого золота. В центре этой пещеры стоял мраморный пьедестал с плоским верхом, а на пьедестале стояла золотая голова.

— Чего тебе надобно здесь? — спросила у рыцаря голова, разлепив золотые губы.

Заполучить эту гробницу для принцессы, моей госпожи.

— Возвращайся назад и скажи ей, — сказала золотая голова, — что эту гробницу готовили не для нее.

— Она — великая владычица, — сказал рыцарь. — Она богата, как три царя, сведуща в колдовских искусствах и скоро умрет.

— И все же гробница готовилась не для нее. Уходи.

— Никогда, — сказал рыцарь.

И голова сказала:

— Проходи во второй чертог.

И первый рыцарь пошел дальше: в одной руке — факел, в другой — наготове меч. Он переступил порог розового чертога и вышел в пещеру из черного мрамора. Вдоль стен стояли громадные чаши из чистого золота, доверху наполненные драгоценными самоцветами, которые переливались при свете факела розовым, синим, зеленым и пурпурным. В центре чертога стоял серебряный пьедестал, и на пьедестале сидел белый кот, который тихонько вылизывался, не обращая внимания на вошедшего рыцаря.

Но потом он увидел рыцаря и заговорил с ним на человеческом языке.

— Уходи, — сказал кот. — Или тебе придется со мной сразиться.

Рыцарь расхохотался. И кот тоже расхохотался — в точности как человек.

Он спрыгнул с серебряного пьедестала, легкий, как перышко, но едва его лапы коснулись пола, как он стал расти. Сперва — до размеров большой собаки, потом — до размеров льва. Его белая шерсть искрилась при свете факела, а глаза были бледно-зелеными.

— Я все равно буду сражаться, — сказал первый рыцарь.

— Посмотри по сторонам. Посмотри, что стало с теми, кто сражался со мной.

Только теперь первый рыцарь заметил, что у подножия золотых чаш лежат груды палочек и шаров из слоновой кости — только это была не слоновая кость, а кости и черепа людей. Но первый рыцарь был уверен, что не умрет — он еще слишком молод, чтобы умирать. Он отшвырнул факел и поднял меч.

— И белый кот прыгнул прямо на рыцаря — и это было не существо из плоти и крови, это был гром небесный, разящая молния в кошачьем обличье. От удара хребет юного рыцаря переломился, и опускаясь на каменный пол пещеры, он еще успел почувствовать, как железные когти вырвали из него жизнь.

Когда первый рыцарь не вернулся, старуха-принцесса велела вышвырнуть его семью на улицу без гроша в кармане. Ей было приятно думать, что его молодость и героизм пропали всуе, но при этом она страшно злилась. Потому что не получила того, чего хотела. И она призвала к себе второго рыцаря.

Он тоже был сильным и смелым, хотя уже не таким молодым, как первый.

Шрамов от битв у него было больше, и еще больше каменьев и самоцветов, которые он добыл в честном бою. Она отослала его в пустыню с кривой усмешкой на тонких губах. И когда он выезжал из города, дети бежали за ним и благоговейно смотрели вслед, но в пустыне был только ветер. Впрочем, рыцарь, устремленный на доблестный поиск, не замечал ни детей, ни ветра.

Он ехал пять дней. И на закате пятого дня, когда небо окрасилось алым, он приехал к горе, которая как голова великана.

Его конь тоже не стал пить воду, а когда рыцарь глянул в озерцо, в воде вообще не было отражения — но он почел это игрой зыбкого света.

Он бесстрашно вошел в гробницу с зажженным факелом в руке, прошел по узкому ходу в пещеру из розового мрамора, побеседовал с золотой головой, не внял ее предупреждению и пошел дальше, в пещеру из черного мрамора, где были чаши из чистого золота, и драгоценные камни, и кости, и он сразу увидел кости, и только потом — кота ослепительной белизны, который тихонько умывался на серебряном пьедестале.

Он прямо с порога рванулся к коту и занес меч, чтобы снести ему голову.

Но кот спрыгнул на пол, и едва его лапы коснулись пола, он стал размером с большую собаку, а потом — размером со льва, и кот плюнул в глаза рыцарю, и тот на мгновение ослеп. А через мгновение тяжелая лапа упала ему на грудь, как топор.

Когда и второй рыцарь не вернулся, старуха-принцесса велела бросить его семью в темницу, где их уморили голодом. И она призвала к себе третьего рыцаря.

Этот третий был уже далеко не молод. Можно сказать, он был старым — хотя не таким еще старым, как сама принцесса. У него были шрамы — да. Но драгоценностей и наград — ни одной. Ему пришлось продать все, чтобы было на что есть и пить, ибо принцесса давно уже перестала давать ему средства к существованию.

— Ну, и что скажешь? — спросила она.

— Я скажу, госпожа, что вы не получите эту гробницу, — сказал третий рыцарь.

Жесткие глаза принцессы вспыхнули ядовитой злобой. Люди в городе говорили, что ее укус смертелен, как укус змеи.

— Ты просто боишься. Ты — трус.

— Я поеду в пустыню, — сказал третий рыцарь. — У меня нет семьи, которая пострадает от вашей милости. У меня нет большого желания умирать, но и большого желания жить тоже нет. Я поеду в пустыню. Почему нет?

В городе с высокими вратами никто не заметил, как старый рыцарь вышел в пустыню. Он шел пешком, потому что коня давно продал. Проходя по пустыне, он слушал ветер и его голоса. Он слышал, как женщины плачут о потерянной любви, и искренне их жалел. Он слышал, как в гневе кричат мужчины, и он успокоил бы их, если бы мог. Тринадцать дней шел он в песках, и под конец у него не осталось ни капли воды и ни крошки съестного.

На четырнадцатый день, на закате, он увидел желтую гору, которая как голова великана, только ему показалось, что это была голова безобразной старухи с жестокой усмешкой на тонких губах.

Он подошел к ключу, бьющему из скалы, и с благодарностью выпил воды, и вода была слаще вина.

Третий рыцарь вынул из ножен меч — старый и тусклый меч с выбоинами на лезвии, но на рукояти была железная фигурка. Железная кошка. Рыцарь поцеловал кошку на счастье и убрал меч обратно в ножны.

Он вошел в темноту без факела, и темнота приняла его, и очень скоро он понял, что видит все даже без света — как будто ему разрешили видеть. И он увидел резные стены, а потом — стены из розового мрамора, испещренные драгоценными камнями, и золотую голову, которая сказала ему:

— Чего тебе надобно здесь?

— Есть одна старая сука, — сказал третий рыцарь, — которая хочет покоиться здесь после смерти. А мне вообще ни чего не нужно — я просто смотрю.

— Тогда проходи во второй чертог, — сказала золотая голова.

И третий рыцарь, старый воин, пошел в пещеру из черного мрамора. Он оглядел золотые чаши, и сверкающие каменья, и человеческие кости, а потом он увидел белого кота, который тихонечко умывался на серебряном пьедестале.

— Здравствуй, милое существо, — сказал третий рыцарь. — можно мне подойти и погладить тебя по шерстке? Ибо я слышал, что существует такая вещь — снег, но я в жизни его не видел.

— Подойди, — сказал кот человеческим голосом.

Рыцарь приблизился, и принялся гладить кота, и гладил его долго-долго.

А кот смотрел на него своими бледно-зелеными глазами и тихонько урчал.

— Никогда в жизни, — сказал третий рыцарь, — я не встречал существа, которое встретило бы меня так тепло и сердечно.

— Никогда в жизни, и особенно в этой пещере, — ответил кот, — я не встречал существа, которое было бы достойно теплого приема.

— Как это печально, — сказал третий рыцарь. — Могу я что-нибудь для тебя сделать? Что-нибудь приятное?

— Нет, ибо я, как и ты, исполняю свой долг. Я берегу эту гробницу для того, кто придет. Но ты можешь сделать что-нибудь приятное для себя. Бери себе все, что захочешь, — любой драгоценный камушек, любую сверкающую безделушку.

— Лучше дай мне на память, — сказал третий рыцарь, — свой белый ус, белый, как снег.

Кот встряхнулся, и рыцарю на ладонь упал белый ус, и вдруг растянулся, и стал длиной с пальмовую ветвь, а на конце его распустились цветы из бриллиантов и изумрудов.

Третий рыцарь сказал:

— Благослови тебя Бог, белый кот.

Белый кот поклонился, и рыцарь вышел из гробницы в пустыню. Тринадцать дней шел он в песках, а на четырнадцатый день пришел в город и направился прямо к принцессе, в ее дворец.

Она закричала, когда узнала, что третий рыцарь вернулся. Она выбежала к нему без парика — лысая, как яйцо.

— Она моя? Гробница моя?

— Нет, госпожа. Не ваша.

Лицо у принцессы все сморщилось, как будто в единый миг она постарела еще лет на десять.

— Но что там, в этой гробнице? — закричала она.

— Там кот, который урчит, если его погладить, — сказал рыцарь.

И тут принцесса набросилась на него, чтобы задушить голыми руками, но волнение было слишком сильным, ибо обычно все зло за нее творили другие — по ее высочайшему повелению. Она упала замертво, а третий рыцарь вышел из дворца и прожил безбедно и счастливо еще много лет.

Но однажды рыцарь случайно увидел в окно нищего мальчика-прокаженного и вышел позвать его в дом, чтобы накормить. Но мальчик не обратил на него внимания и прошел мимо. Но тут кое-кто из соседей решили закидать несчастного камнями — потому что он был прокаженным, нищим и невинным. Но старый рыцарь их разогнал и не дал совершиться злу. Он дошел вместе с мальчиком до городских ворот, защищая его от нападок недобрых людей. Но мальчик пошел в пустыню, и рыцарю показалось, что не надо его удерживать или идти за ним — теперь пустыня о нем позаботится.

И так и случилось. Вороны спустились с небес и накормили его сладким медом. А из-под раскаленных камней истекались ручьи прохладного молока.

Ветер пел мальчику песни и ласково подгонял его вперед, а солнце с луной указывали дорогу.

На пятнадцатый день, на закате, он дошел до горы, которая как голова великана, и задержался всего на миг, чтобы взглянуть в озерцо, но он не понял того, что увидел в воде. Свет заходящего солнца, как путеводная нить, провел его в сумрак гробницы.

В резном коридоре узоры на стенах ожили и сошли со стен. Резные фигурки сняли с мальчика грязные лохмотья, омыли его чистой водой и умаслили его кожу ароматными бальзамами. В пещере из розового мрамора золотая голова улыбнулась, не проронив ни слова, и закрыла глаза.

Мальчик даже не посмотрел на стены, испещренные драгоценными каменьями, и в пещере из черного мрамора он не смотрел на сокровища в золотых чашах — он прошел прямиком к пьедесталу, где сидел белый кот, и кот заурчал и потерся о его руку.

— Все для тебя готово, — сказал белый кот на языке, который, может быть, был человеческим, а быть может, и нет. — Иди за мной.

Кот провел нищего мальчика в третью пещеру. Она была вся из зеленого нефрита, отделанная бериллами и рубинами, а в центре пещеры стояло ложе дивной красоты — из черного дерева, в форме льва.

— Ложись, дитя, ибо ты скоро заснешь и будешь спать, — сказал кот. — Здесь тебе будет покойно и безопасно. А я буду хранить твой сон, как я хранил твое ложе, пока ты не пришел.

И мальчик улегся на ложе из черного дерева, а кот лег рядом.

— Давным-давно, — сказал кот, — жил на земле юный бог, который был сыном великого Бога, и был он таким добрым и совершенным, что многие люди любили его беззаветно, но многие и боялись. И в конце концов — потому что каждое его слово было таким удивительным и весомым, что немногие в этом мире могли выносить груз такого чудесного знания, — люди схватили его, и избили плетьми, и убили, и юный бог умер в агонии, осмеянный теми, кого он пришел спасти. И все-таки, умирая, он их простил. Он пообещал, юный бог, что он воскреснет во плоти и вернется из царства смерти, дабы доказать, что смерть не властна над тем, кто не признает ее власти. И вот он умер, и прошел по всем кругам ада, и демоны поклонились ему, ибо любили его даже больше, чем его всеблагого Отца. А потом он воскрес во плоти, и проснулся в своей гробнице, и запечатанный вход был уже распечатан — дабы он, юный бог, беспрепятственно вышел обратно в мир и показался людям. Но он лежал, изможденный, в сумраке усыпальницы и не хотел подниматься с ложа. Он сказал: я умолял, пусть минует меня чаша смерти, но я испил эту чашу до дна. И теперь я прошу снова: избавь меня от этих последних трудов во плоти. Я устал. Я и так сделал немало.

Мальчик улыбнулся на ложе из черного дерева, и кот улыбнулся тоже — как улыбаются кошки. Потом он продолжил:

— И пока юный бог думал такие думы, случилось так, что к нему в открытую усыпальницу забрел кот. Кот не боялся — коты, они любопытные звери, — и, увидев сияние души юного бога сквозь его бренную плоть, кот запрыгнул к нему на ложе и встал, глядя ему в глаза. И глядя на милую пушистую мордочку, юный бог подумал: в мире по-прежнему есть красота. Кот дернул хвостом, и кончик хвоста легонько мазнул по губам юного бога. И бог подумал: в мире по-прежнему есть нежность. Кот пододвинулся ближе и стал вылизывать юному богу волосы, слипшиеся от грязи и крови. И бог подумал: в мире по-прежнему есть доброта. Но тут кот случайно наступил ему на горло лапой и оцарапал его когтями. И бог узнал это прикосновение и сказал вслух: «И в мире по-прежнему есть боль. Я должен вернуться». И он поднялся со смертного ложа и вышел наружу, в цветущий сад.

Мальчик улыбнулся и так — с улыбкой — и умер, спокойно и безмятежно, без боли и страха, и белый кот лежал рядом с ним на ложе.

А над пустыней разразилась гроза. Небо сделалось черным, как ночь. С вершины горы обрушился камнепад, и завалил вход в пещеру, и гора уже не была как голова великана — она стала просто горой, бесформенной, дикой и тихой.

А в воде озерца перед гробницей осталось отражение нищего мальчика — лицо как чистейшее золото, в короне из роз, у которых нет острых шипов. Но когда тьма рассеялась, отражение потускнело и растворилось, осталась только вода — чистая как слеза.

Последняя сказка была очень длинной, и рассказ занял немало времени.

Может быть, несколько дней и ночей. Может, полгода. Но когда сказка закончилась, ночь тоже закончилась — звезды закрыли сияющие глаза, а небо на востоке окрасилось алым.

— Это несправедливо, — сказала Марисет. — Ты к нам несправедлив.

— Все-таки это была добрая сказка, — сказала Аннасин. — В основном добрая.

— Но вы решили, что следует сделать с людьми из деревни? — спросил Стрела.

Марисет зевнула.

— Пусть на них обрушится небо, — сказала она.

А Аннасин сказала:

— Пусть они сгорят в огне, как сгорели мы.

И обе весело рассмеялись.

А Стрела сказал:

— Может быть, будет гораздо забавнее показать свою власть над ними и заставить их радоваться?

— Ты ненавидишь Бога? — дерзко спросила Марисет.

— Я смею его любить, — ответил Стрела и покраснел, как краснеют кошки, и это было заметно даже сквозь черную шерсть. — Согласен, что это великая дерзость.

— Значит, сказки про ваше племя — это все ложь.

— Почти все сказки — ложь.

— Странная у тебя любовь, — лукаво сказала Аннасин.

Стрела сказал:

— Молодые, они всегда так. Держатся друг за друга. Дети своих отцов…

Вы понимаете?

— Но ты же сказал, что он…

— Может быть, я рассказывал не про него, когда рассказывал про гробницу, — сказал Стрела и принялся вылизывать кончик хвоста. — Я называл его имя? Нет. Ну вот.

Они поиграли с лучами солнца в лесу. Потом наколдовали мышку, которая была ненастоящей, но бегала как настоящая, и по вкусу была совсем как настоящая, и насытила их вполне.

Потом они наколдовали ручей на камнях, напились воды и сделали так, чтобы ручья снова не стало.

Потом они спустились по склону холма к тому месту, откуда было видно деревню.

Там все было по-прежнему — как всегда. Коз доили, детей лупили. Женщины стряпали и сплетничали, мужчины сплетничали и занимались починкой того, что сломалось. Даже в домах Аннасин и Марисет из труб шел дым.

— Вот моя месть, — сказала Марисет, — пусть на них упадет дождь из синих цветов.

И на деревню обрушился дождь из синих цветов — густой, как снегопад, — цветы рассыпались по крышам и улицам, запутались в волосах у женщин.

Люди в деревне истошно кричали, и даже на склоне холма было слышно, что именно они кричат:

— Спаси, Господи. Небо падает! Падает небо!

Люди падали на колени, и истово молились, и рыдали в голос.

Аннасин сказала:

— Тогда пусть цветы будут желтыми. Как можно было их спутать?!

И на деревню обрушился дождь из желтых цветов. Люди в деревне взревели от ужаса, повскакивали с колен и разбежались по домам.

— Воздух горит огнем!

В деревне все стихло, и дождь из цветов перестал. Красивые и ароматные, они покрыли все улицы мягким ковром, но никто не вышел из дома, чтобы их подобрать.

— Это всегда непросто, — сказал Стрела, — делать добро тем, кто тебя ненавидит.

И они поднялись над землей, две серые кошки и черный кот, они поднялись в воздух, где только что были цветы, они поднялись в прозрачное небо и улетели… куда? Кто знает?

Content

Танит Ли
Добрые друзья