Джулиан Барнс

Любовь и так далее

Посвящается Пэт

1. Я тебя помню

СТЮАРТ: Привет!

Мы уже встречались. Стюарт. Стюарт Хьюз.

Да, я уверен. Абсолютно. Лет десять назад.

Да все нормально — с кем не бывает. Тебе вовсе незачем притворяться. Но я тебя помню. Я помню тебя. Хотя прошло уже десять лет. Даже чуть больше. Но я не забыл.

Да, я изменился. Конечно. Для начала: я весь седой. Уже даже не «с проседью», а вообще — весь.

Ты, кстати, тоже изменился. Ты сам, может быть, думаешь, что остался таким же, как раньше. Но поверь мне: ты изменился.

ОЛИВЕР: Что это за компанейские трели из соседней избы-дрочильни, кто там фыркает, сопит носом и бьет копытом в обитом войлоком стойле? Неужели мой добрый, мой старый — старый в значении «давний» — друг Стюарт?

«Я помню тебя». Очень по-стюартовски. Он такой старомодный, такой давнемодный — он любит немодные древние песни, которые были еще до него. Я хочу сказать, одно дело — зациклиться на дешевенькой музычке, совпадающей по хронологии с первыми признаками пробуждения твоего либидо, будь то Рэнди Ньюман или Луиджи Ноно. Но зациклиться на замшелых шлягерах предыдущего поколения — это так трогательно и так очень по-стюартовски, вы не согласны?

Что вы так озадаченно смотрите? Френк Айфилд. «Я помню тебя». Или, вернее: «Я помню тебя-аа-аа, / С тобой сбылись все мои мечты-ыы-ыы». Да? 1962. Австралийский йодлер в курточке из овечьей шерсти? Вот именно. Вот именно-оо-оо. Этакий ходячий социологический парадокс. Разумеется, не в обиду нашим бронзовокожим кузенам из Бонди.[1] В рамках всеобщего раболепного преклонения перед всякой культурной подгруппой я ничего не имею против австралийских йодлеров per se.[2] Может быть, вы один из них? Нет, правда. Вы, случайно, не австралийский йодлер? Если так, то я открыто взгляну вам в глаза и пожму вашу честную руку безо всякого даже намека на дискриминацию. Я приму вас, как брата, в братстве людей. Вместе со швейцарскими крикетистами.

А если — по некоей капризной случайности — вы швейцарец и крикетист, уроженец Бернского Оберленда, тогда я скажу проще: 1962-й славен, помимо прочего, тем, что именно в этот год «Битлы» совершили свою первую революцию на сорока пяти оборотах в минуту,[3] а Стюарт поет Френка Айфилда. Обвинение высказалось.

Кстати, я Оливер. Да, я знаю, что вы меня знаете. Я вижу, что вы меня помните.

ДЖИЛИАН: Может быть, вы меня помните. Может быть, нет. Какая разница?

Главное, чтобы вы поняли: Стюарту хочется вам понравиться, ему это необходимо — понравиться вам, в то время как Оливер даже мысли не допускает, что он может кому-то не нравиться. Вижу, как вы скептически смотрите. Но все дело в том, что я уже не один год наблюдаю, как даже те, кого буквально воротит от Оливера, все равно подпадают под его обаяние. Разумеется, были и исключения. Но я вас все-таки предупреждаю.

А я? Ну, я предпочла бы понравиться вам, нежели наоборот, но ведь это нормально, правда? Но тут еще надо смотреть, кто вы конкретно.

СТЮАРТ: Я вообще и не думал про песню.

ДЖИЛИАН: Послушайте, у меня, правда, нет времени. У Софи сегодня музыка. Но мне всегда представлялось, что Стюарт и Оливер — это два полюса одного процесса… не знаю, наверное, взросления. Стюарт считал, что взросление связано с тем, чтобы приладиться, прийти в соответствие с некими нормами, угодить окружающим, стать членом общества. У Оливера таких проблем не было. Он всегда был уверен в себе. Как называются те растения, которые поворачиваются за солнцем? Гелио — как-то там. Вот и Стюарт всегда был таким. В то время как Оливер…

ОЛИВЕР: …всегда был le roi soleil, правильно? Это лучший матримониальный комплимент, которого я удостоился за последнее время. Меня называли многими лестными именами в этом кратком подлунном мгновении по имени жизнь, но Король-Солнце — это что-то новенькое. Феб. Феб Блистающий…

ДЖИЛИАН: …тропы. Они называются гелиотропы.

ОЛИВЕР: Вы заметили, как изменилась Джилиан? Как она распределяет людей по категориям? Наверное, это сказывается французская кровь. Она же наполовину француженка — вы не забыли? «Наполовину француженка по матери»: что, по логике, должно означать «на четверть француженка», вам не кажется? Но, как не раз замечали философы и моралисты, что у логики общего с жизнью?

Если бы Стюарт был наполовину французом, в 1962-м он бы насвистывал Джонни Холлидеевскую галльскую версию «Давай еще раз станцуем твист». Ничего себе мысль, вы согласны? Остроумное pensée.[4] И вот еще что: Холлидей был наполовину бельгийцем. По отцу.

СТЮАРТ: В 1962-м мне было четыре года. Просто для сведения.

ДЖИЛИАН: На самом деле, мне вовсе не кажется, что я распределяю людей по категориям. Просто, если есть люди, которых я понимаю, так это именно Стюарт и Оливер. В конце концов, я была замужем за обоими.

СТЮАРТ: Логика. Кто-то упомянул про логику? Сейчас будет вам логика. Ты уходишь из поля зрения, и все считают, что ты остаешься таким же, как раньше. Вот самый дурной пример логики, с которым я сталкивался на протяжении многих лет.

ОЛИВЕР: Кстати, насчет les Belges.[5] Не поймите меня неправильно. Если какой-нибудь бойкий и самодовольный провинциал-патриот встанет вдруг за обедом и скажет: «Назовите мне шесть знаменитых бельгийцев», — я первым подниму руку. И меня не испугает даже оговорка: «кроме Сименона».

Может быть, это никак не связано с ее французской половинкой. Может быть, все дело в возрасте. Средний возраст — это случается почти с каждым, хотя и не обязательно, чтобы со всеми. Но с Джил все четко: ее поезд приходит на станцию точно по расписанию, паровоз пыхтит, и гудок гудит, и бойлер горячий дымится. Но задайтесь вопросом, когда Стюарт достиг состояния «средний возраст», и ответ будет вполне однозначным: либо незадолго до, либо сразу после того, как у него опустились тестикулы. Вы видели эту его фотографию в ясельном возрасте, где он в костюмчике-тройке и полосатом подгузничке?

А что же Оливер? Оливер давно для себя решил — нет: всегда знал инстинктивно, что «средний возраст» — это унизительно, déclasse[6] и недостойно даже упоминания в приличном обществе. Оливер планирует ужать средний возраст до половины дня — от обеда до ужина — возлежания на диване с мигренью. Он верит в юность и мудрость и планирует совершить переход от мудрой юности к юной мудрости с помощью упаковки парацетамола и маски на глаза — какие дают в самолетах с какой-нибудь экзотической авиалинии.

СТЮАРТ: Кто-то однажды заметил, что законченного эгоманьяка легко отличить по тому, как он говорит о себе в третьем лице. В наше время даже члены королевских фамилий уже не используют монаршее множественное число. Зато есть спортсмены и рок-звезды, которые говорят о себе в третьем лице, как будто так и должно быть. Ни разу не замечали? Бобби Имярека обвиняют в нечестной игре, что он добился пенальти обманным путем или что-нибудь в этом роде, и он отвечает: «Нет, Бобби Имярек никогда бы так не поступил». Словно есть какой-то другой человек с тем же именем, который берет на себя всю ответственность и служит как бы уполномоченным представителем первого Имярека.

Но Оливер — не тот случай. Его вряд ли можно назвать знаменитым, правильно? И тем не менее, он говорит о себе «Оливер», как будто он олимпийский чемпион. Или шизофреник, прошу прощения.

ОЛИВЕР: Ваше мнение по поводу реструктуризации государственных долговых обязательств по международному транспортному коридору «Север-Юг»? О перспективах евро? Об улыбке на хищном лице экономики «азиатских тигров»? Как на ваш взгляд: торговцы ценным металлом уже изгнали беса всеобщей паники в связи с возможным падением цен на золото? Я даже не сомневаюсь, что у Стюарта есть свое мнение — здравое, твердое и весомое — по любому из этих вопросов. Занудный он все-таки малый. Впрочем, ставлю шесть знаменитых бельгийцев, что сам он себя таковым не считает. Наверняка полагает себя личностью интересной и во всех отношениях достойной. Светоч здравого смысла, оплот добродетели и т. д. Но при полном отсутствии самоиронии.

ДЖИЛИАН: Послушайте, перестаньте. Вы, оба. Хватит уже. Так ничего не получится.

Какое, вы думаете, вы производите впечатление?

ОЛИВЕР: Что я вам говорил? Поезд подходит к станции, чух-чух, пых-пых…

ДЖИЛИАН: Если мы снова все это затеяли, то давайте играть по правилам. Никаких разговоров между собой. Тем более, мне пора. Кто поведет Софи на музыку?

ОЛИВЕР: Джилиан, если вам вдруг интересно, почетный член общества «Догадайтесь».

СТЮАРТ: Свинина не интересует? Экологически чистая, с настоящим вкусом мяса? Кстати, где вы находитесь — территориально?

ОЛИВЕР: Шестерых, кроме Сименона? Легко. Магритт,[7] Сезар Франк,[8] Метерлинк,[9] Жак Брель,[10] Дельво[11] и Эрже,[12] создатель Тинтина. Плюс — в качестве pourboire[13] — пятьдесят процентов от Джонни Холлидея.

ДЖИЛИАН: Перестаньте! Что один, что другой — оба хороши. Никто же не понимает, о чем вы, вообще, говорите. Знаете, что? По-моему, нам следует объяснить ситуацию.

СТЮАРТ: Оба хороши. По-моему, это спорное утверждение. Тем более при сложившихся обстоятельствах.

Хотя я согласен. Кое-что следует объяснить. На самом деле, Френк Айфилд был не австралийцем. Может быть, он жил в Австралии, но родился он в Англии. В Ковентри, если на то пошло. И пока не закрыли тему: «Я помню тебя» — песня Джонни Мерсера, написанная лет за двадцать до Айфилда. Почему, интересно, снобы от культуры всегда с презрением отзываются о вещах, о которых понятия не имеют?

ОЛИВЕР: Объяснить ситуацию? А нельзя это как-нибудь отложить до Dies Irae,[14] пока какой-нибудь гидро-пенисуальный зловредный черт не проткнет нас своим измерительным стержнем, а ящер с головой летучей мыши не намотает наши кишки на лебедку? Объяснить ситуацию? Думаешь, нужно? У нас тут не семейное телевидение, и уж тем более — не римский Сенат. Ну, хорошо. Убедила. Тогда я первый.

СТЮАРТ: Почему это Оливер первый? Как это типично по-оливеровски. Тем более любой специалист по маркетингу знает, что первый рассказ всегда запоминается лучше.

ОЛИВЕР: Чур, я первый. Чур, я первый.

ДЖИЛИАН: Оливер, тебе сорок два. В таком возрасте «чур» уже не говорят.

ОЛИВЕР: Тогда не улыбайся мне так. Чур. Чур, чур, чур и еще раз — чур. Ну, давай, рассмейся уже. Ты же хочешь. Пожалуйста. Ну, пожалуйста.

СТЮАРТ: Если это — альтернатива для средних лет, то я выбираю последнее. Формально или неформально.

ОЛИВЕР: Ага, маркетинг! Моя всегдашняя ахиллесова пята. Ну, хорошо, пусть начинает Стюарт, если ему это принципиально. Начинающий эстафету первым несет палочку истины. Только смотри, не урони ее, Стю-малыш! И не выбегай за пределы своей дорожки. Ты же не хочешь, чтобы нас всех сняли с соревнований уже на первом этапе. Дисквалификация нам не нужна.

Ладно, пусть первым будет Стюарт. Мне все равно. Но у меня есть одна просьба, и вовсе не из эгоманьячных соображений, своекорыстия или правил маркетинга, а исключительно на основании этикета, искусства и страха перед банальным. Пожалуйста, не называй следующую главу «Как все было». Пожалуйста, не называй. Я тебя очень прошу. Ну пожалуйста.

2. Как все было

СТЮАРТ: Я не уверен, что смогу хорошо рассказать. Обязательно где-нибудь собьюсь и начну пересказывать события не в том порядке. Но вы уж, пожалуйста, потерпите и не судите строго. Потому что мне кажется, так будет правильно — чтобы сначала рассказывал я.

Мы с Оливером вместе учились в школе. Он был моим лучшим другом. Потом я работал в клиринговом банке. А он преподавал английский как иностранный. Я познакомился с Джилиан. Она была художником-реставратором. Она и сейчас художник-реставратор. Мы познакомились, мы влюбились друг в друга, мы поженились. Я ошибочно думал, что это — конец истории, хотя это было только начало. Я так думаю, я не единственный. Многие совершают такую ошибку. Слишком много мы смотрим фильмов и слишком много читаем книг, мы слишком верим родителям. Все это было давно, десять лет назад, когда всем нам было чуть-чуть за тридцать. Теперь нам… нет, вижу-вижу, что вы вполне в состоянии подсчитать самостоятельно.

Она ушла от меня к нему. Вернее, Оливер ее увел. Просто взял и увел. Сделал так, чтобы Джил в него влюбилась. Как? Не знаю и знать не хочу. Ни сейчас не хочу, ни тогда не хотел. Одно время, когда я начал что-то подозревать, меня мучил вопрос: спят они или нет. Я и у вас спрашивал, помните? Умолял, чтобы вы мне сказали. Буквально напрашивался на однозначный ответ: они ведь спят, правда? Я помню. Но вы мне тогда ничего не сказали, и теперь я вам очень за это признателен.

Я тогда был слегка не в себе. Но это вполне объяснимо, правда? Меня можно было понять. Я боднул Оливера головой в лицо и сломал ему нос. А в день их свадьбы я заявился без приглашения в ресторан, где они отмечали событие, сам того не желая, устроил сцену и испортил им праздник. Потом я уехал в Америку. Устроил так, чтобы меня туда перевели от фирмы. В Вашингтон. И что самое забавное, единственный человек, с кем я поддерживал связь из оставшихся в Англии, — это мадам Уайетт. Мать Джилиан. Единственный человек, который был на моей стороне. Мы переписывались регулярно.

Потом я ездил во Францию, чтобы с ними увидеться. Вернее, чтобы увидеть их. Потому что я-то их видел, а они меня — нет. Я видел тот показательный бой, который они устроили посреди улицы. Оливер ударил ее по лицу, а все соседи делали вид, что не смотрят на них через щелочки в занавесках. И я в том числе. Я стоял у окна у себя в номере, в маленькой деревенской гостинице прямо напротив их дома.

После этого я вернулся в Америку. Даже не знаю, чего я ожидал от той поездки — и что она мне дала, — но одно знаю точно: мне она не помогла. Стало ли хуже? Не знаю. Но легче определенно не стало. Наверное, все дело в ребенке. Ребенок меня добил. Если бы не ребенок, может быть, все обернулось бы по-другому.

Не помню, говорил я вам или нет, что после того, как мой брак распался, я стал покупать секс за деньги. Мне вовсе не стыдно в этом признаться. Пусть другим будет стыдно, что они так со мной обращались. Проститутки называют свою работу «делом». «Ну что, делаем дело?» — таков был обычный вопрос, предваряющий все остальное. Не знаю, говорят они так до сих пор или нет. Я больше не пользуюсь их услугами.

Но вот что важно. Как деловой человек, я делал дела на работе, а после работы делал дела для удовольствия. Я хорошо знаю мир бизнеса и хорошо знаю мир платной любви. Люди, которые в этом не разбираются, думают, что и там, и там все происходит по волчьим законам: человек человеку волк, пожирай других — или тебя самого сожрут и т. д. Они уверены, что мужчина в сером костюме только и думает, как бы тебя облапошить, и что хорошенькая проститутка, приятно, хотя и слегка чересчур пахнущая духами, непременно обернется бразильцем-транссексуалом, как только ты выложишь свою кредитку. Но вот что я вам скажу. Как правило, ты получаешь именно то, за что платишь. Как правило, люди делают именно то, что обещали сделать. Как правило, сделка есть сделка. Как правило, людям можно доверять. Я не имею в виду, что нужно верить всем безоговорочно и оставлять на столе открытый бумажник. Я не имею в виду, что нужно подписывать чек без проставленной суммы и, опять же, оставлять его на виду. Но ты знаешь, чего ожидать и что ты в итоге получишь. Как правило.

Нет. По-настоящему тебя предают друзья. Те, кого ты любишь. Предполагается, что любовь и дружба раскрывают в людях все самое лучшее. Но у меня был печальный опыт. Доверие ведет к предательству. Можно даже сказать, что доверие провоцирует на предательство. Я испытал это на себе, научился на собственном опыте. Вот как все было со мной.

ОЛИВЕР: Признаюсь, я задремал. Et tu?[15] О, нарколептический и стеатопигий Стюарт, человек сумеречных, сиречь расплывчатых понятий и Weltanschauung,[16] сложенного из «Лего». У меня предложение: давайте смотреть с позиции долгосрочной перспективы. Чжоу Эньлай,[17] мой герой. Как вы оцениваете влияние великой французской революции на мировую историю? На что мудрый человек ответил: «Еще рано подводить итоги».

Или, если уж не такой олимпийский или конфуцианский взгляд, то давайте хотя бы выберем некую перспективу, некий оттенок, некое оригинальное размещение красок, о'кей? Жить — все равно, что писать роман, историю собственной жизни. Мы все именно так и живем — как пишем. Но, увы, публикации достойны немногие. Опасайтесь нагромождения сентиментального вздора! Вы нам не звоните. Мы сами вам позвоним… хотя, нет. По здравому размышлению, мы вам тоже звонить не будем.

И не судите Оливера строго, не надо делать поспешных выводов — я вас уже предупреждал. Оливер — не сноб. Во всяком случае, не в буквальном смысле. Дело не в содержании этих романов и не в социальном положении их героев. «История вши бывает не менее увлекательной, чем история Александра Македонского — все зависит от мастерства рассказчика». Несокрушимая формула, вы согласны? Необходимо чувствовать форму, уметь контролировать повествование, отбирать лучшее, убирать все излишнее, пропускать несущественное, делать акценты на главном, правильно распределять материал… иными словами, это должно быть произведение искусства. Это грязное слово из девяти букв — искусство. История нашей жизни — это не автобиография, это всегда роман. Вот первая из ошибок, которую делают многие. Наши воспоминания — это просто еще одна выдумка. Ну давайте, признайтесь. А вторая ошибка — уверенность многих авторов, что посредством усердного поминовения эпизодов из прошлого, якобы оживленного в доверительной задушевной беседе за кружечкой пива, можно составить повествование, которым проникнется даже самый бездушный и черствый читатель, каковой появляется периодически и неизбежно. И каковой задает вполне правомочный вопрос: и зачем ты мне это рассказываешь? Если для авторской терапии, то не жди, что читатель с готовностью примет роль участливого психиатра. Все это — вежливый способ высказать чистосердечное мнение, что роман о жизни Стюарта публикации не достоин. Я честно прочел главу. По первой главе уже можно судить обо всей книге. Иногда я заглядываю на последнюю страницу, чтобы быть уже до конца уверенным, но в данный момент я на такое себя не сподвигну. И не говорите, что я слишком резкий и категоричный. Но если вы так считаете, то признайте хотя бы, что я, пусть и категоричный, но говорю правду.

Итак, к делу. Любая история любви начинается с преступления. Согласны? Могут ли grandes passions[18] разгореться в сердцах невинных и простодушных? Разве что в средневековых любовных романах или в воображении подростков, только-только достигших половозрелости. Но среди взрослых и зрелых людей? А как уже отмечал Стюарт, наша карманная энциклопедия на ножках, нам всем тогда было чуть-чуть за тридцать. У каждого кто-то есть, или есть относительно, или есть хотя бы мечты и надежды, что кто-то будет, или воспоминания о ком-то, кто был когда-то, и все это мы отбрасываем за ненадобностью или предаем, когда появляется мистер или мисс — или, в данном конкретном случае, миссис — Тот Самый (Та Самая). Разве я не прав? Разумеется, мы всегда найдем способ, как оправдать свое вероломство, как представить предательство чуть ли не героическим подвигом, и уже ретроспективно рассматриваем свое сердце как tabula rasa,[19] на которой писалась история великой любви; но все это — лишь отговорки, правильно?

И если преступники — все, то кто из нас будет судить остальных? Разве я виноват больше других? Когда мы познакомились с Джилиан, я был увлечен одной сеньоритой из страны Лопе,[20] по имени Роза. У меня все складывалось неудачно, но ведь я и должен был это сказать, правильно? Стюарт, когда познакомился с Джилиан, был погружен в мир летучих фантазий и мучался сожалениями о бесцельно прожитых годах. А Джилиан, когда с ней познакомился я, была недвусмысленно увлечена пресловутым Стюартом — мало того, они состояли в законном браке. Вы возразите, что это все относительно. А я скажу: нет — абсолютно.

Но если вы все-таки собираетесь применить правовой прессинг и предъявить обвинения, тогда что я могу сказать, кроме как mea culpa, mea culpa, mea culpa,[21] но ведь я же не травил курдов нервно-паралитическим газом, правда? Дополнительно и в качестве альтернативы, выражаясь раздвоенным языком юристов, я бы сказал, что замена Стюарта на Оливера в сердце Джилиан была — как никогда не сказали бы вы, напыщенные и угодливые двуногие, — весьма неплохим вариантом. Образно выражаясь, она вложила свой капитал в более выгодное предприятие.

Но, так или иначе, все это было давным-давно, четверть жизни назад. Вам не приходит в голову выражение fait accompli[22] (не стану искушать судьбу с droit de seigneur[23] или jus primae noctis[24])? Знаете про закон о сроках давности? Семь лет — для всех деликтов и преступлений, насколько я помню. Разве нету закона о сроках давности для того, кто увел чужую жену?

ДЖИЛИАН: Даже если меня не спрашивают напрямую, все равно всем интересно, как так можно: влюбиться в Стюарта и выйти за него замуж и тут же влюбиться в Оливера и выйти за него замуж за максимально короткое время, насколько это вообще допустимо законом? Что тут скажешь? Так получилось — и все. Я никому не советую повторять за мной, я просто хочу сказать, что такое возможно. И по сердцу, и по закону.

Я действительно любила Стюарта. Я влюбилась в него почти сразу, просто и без обиняков. Мы сблизились, оказалось, что нам хорошо в постели, мне было приятно, что он меня любит, — так все и случилось. А потом, когда мы со Стюартом поженились, я влюбилась в Оливера — уже далеко не так просто. Наоборот, очень сложно, вопреки здравому смыслу и собственным чувствам. Я пыталась сопротивляться этой любви. Я ее отвергала, чувствовала себя виноватой. Очень виноватой. Но при этом я себя чувствовала живой, переполненной чувствами и привлекательной. Нет, никакого «романа» у нас с ним не было. Лишь потому, что я наполовину француженка, люди сразу же начинают шептаться про ménage a trois.[25] На самом деле, ничего даже похожего не было. Во-первых, все было более основательно и серьезно. И мы с Оливером не спали, пока я не рассталась со Стюартом. Почему люди всегда берутся судить о чужих делах, о которых не знают? Все «знают», что главной причиной был секс, что Стюарт был не слишком хорош в постели, в то время как Оливер был просто непревзойденным любовником, а я, соответственно, выгляжу этакой расчетливой вертихвосткой, шлюхой и стервой по совместительству. Но если вам действительно интересно, то в первый раз, когда мы с Оливером оказались в постели, у него случился острый приступ «нервозности первой брачной ночи» и вообще ничего не было. Во второй раз было немногим лучше. И только потом у нас начало получаться. Как ни странно, но в этой области он значительно уступает Стюарту в плане уверенности в себе.

Дело в том, что можно любить сразу двоих — то есть, сначала одного, а потом другого, так что вторая любовь прерывает первую, как это было со мной. Их можно любить по-разному. Это не значит, что одна любовь — настоящая, а другая — нет. Жалко, что я не смогла объяснить это Стюарту. Я любила их обоих по-настоящему. Вы мне не верите? Впрочем, какая разница, я не хочу никого убеждать. Я просто хочу сказать: это случилось не с вами, правильно? Это случилось со мной.

И теперь, по прошествии времени, мне удивительно, что подобные вещи случаются, в принципе, редко. Хотя могли бы случаться чаще. Уже потом, когда все закончилось, моя мама сказала совсем по другому поводу, я уже и не помню, насчет какой-то другой пары, которая тоже распалась из-за кого-то третьего, она сказала: «Сердце устроено мягким и нежным, и это опасно». Мне сразу было понятно, что она хочет сказать. Когда человек влюблен, ему легче влюбиться в кого-то ей е. Вот такой паоадокс. Такая вот горькая правда.

3. Где мы были тогда?

ОЛИВЕР: Где мы были тогда? Тангенциальный вопрос по отношению к настоящему. Странно, как каждое следующее из этих четырех коротких слов вбирает в себя предыдущее, как их звучание отзывается эхом потери — чувства, которое мы испытываем всякий раз, когда, подобно Орфею, украдкой оглядываемся назад. Горькое повторение с сокращениями. Сравните и сопоставьте — как говорили учителя литературы — жизни великих английских поэтов-романтиков. Сначала выстройте их по длине фамилии: Вордсворт, Кольридж, Шелли и Ките. Потом сравните даты их жизни и смерти: 1770–1850, 1772–1834, 1792–1822, 1795–1821. Какой простор для нумерологов и адептов различного рода тайных доктрин! Человек с самой длинной фамилией жил дольше всех, человек с самой короткой фамилией — меньше всех, и соответственно — двое посередине. Но и это еще не все: тот, кто родился первым из четырех, умер последним, тот, кто родился последним, умер первым! Они «вкладываются» друг в друга, как эти русские куклы, матрешки. Поневоле поверишь в божественное провидение. Ну, или хотя бы — в божественное совпадение.

Где мы были тогда? Ну хорошо, один раз я согласен сыграть в игру усердных подробностей. Я сделаю вид, что память можно раскрыть, как газету. Ладненько: пропускаем новости из-за рубежа, колоритные сплетни — ищем в самом низу страницы. Маленькое Происшествие в Деревеньке в Минервуа: Никто Не Убит.

Тогда, в тот конкретный момент, который вы выбрали для рассмотрения, я как раз удалялся из вашего поля зрения (вы, может быть, думали, что навсегда; может, вы даже выкрикнули: «Скатертью дорожка», — вслед моим уязвимым лопаткам), заворачивая за угол у кооперативного кафе на своем верном «пежо». 403-й модели, вы, я думаю, помните. Крошечная решетка на радиаторе, как смотровое окошко в двери тюремной камеры. Зеленовато-серый печеночный дух эпохи, обязательной к возрождению. Нам не кажется скучным, что в последнее время мы с завидным упорством возрождаем и фетишируем прошедшие десятилетия еще до того, как они проходят? По-моему, тут необходимо установить обратный закон о сроках давности. Нет, еще нельзя возрождать шестидесятые, потому что сейчас только восьмидесятые. И так далее.

Итак, вот где был я — на двух колесах вписывался в поворот и гнал мимо сверкающих сталью силосных башен, переполненных выжатой кровью виноградников Минервуа, — а Джилиан стремительно уменьшалась в зеркале заднего вида. Очень нескладное обозначение, вы не находите — зеркало заднего вида, — слишком длинное, тяжеловесное и конкретное. Сравните с французским: retroviseur. Ретровидение: очень полезная штука для жизни. Наверное, никому бы не помешало умение «видеть назад», но, к сожалению, в жизни у нас нет таких маленьких, но полезных зеркал, которые увеличивают участок дороги, только что нами преодоленный. Мы мчимся в Тулузу по шоссе А61 и смотрим только вперед. Только вперед. «Народ, забывший свою историю, обречен повторить ее снова». Retroviseur: необходимое приспособление и для безопасности на дорогах, и для того, чтобы, вообще, выжить в гонке. Похоже, я только что изобрел очень достойный рекламный лозунг.

ДЖИЛИАН: Где мы были тогда? Я стояла посреди улицы — прямо как выбежала, в домашнем халате. Стояла с разбитым в кровь лицом, и кровь капала на Софи. Капли крови на лобике у ребенка: словно благословение с Черной мессы. Выглядела я ужасно, но так и было задумано. До этого пару дней я донимала Оливера, изводила его придирками, доводила до точки кипения. Все это было нарочно. Я знала, что Стюарт увидит. Я все рассчитала. Я думала, если Стюарт увидит, как мерзко Оливер со мной обращается и как мерзко я обращаюсь с Оливером, он решит, что у нас все плохо и завидовать тут нечему, и это поможет ему успокоиться и наладить собственную жизнь. Мама мне рассказала, как он заезжал к ней в гости и безостановочно говорил о прошлом. Я пыталась помочь ему разорвать этот порочный круг, пыталась помочь ему освободиться от прошлого. Я все рассчитала. Я ни капельки не сомневалась, что мы с Оливером потом разберемся. Что я сделаю так, чтобы все было хорошо, что я справлюсь. Я это умею.

Я стояла там, посреди улицы, как огородное пугало, как пациентка, сбежавшая из дурдома. Кровь была потому, что Оливер ударил меня по лицу, а в руке у него были ключи от машины. Я знала, что все соседи смотрят на нас. Я знала, что теперь нам придется уехать. Что касается соблюдения правил приличия, как ни странно, в таких делах французы более буржуазны, чем англичане. Но я все равно собиралась сказать Оливеру, что жизнь в деревне действует мне на нервы и, в частности, я поэтому и сорвалась.

Разумеется, мне было все равно, что подумают соседи. Я все это затеяла для Стюарта. Я знала, что он все видит. Из окна своего номера в гостинице напротив. И тогда меня волновало только одно: получилось у меня или нет? Сработал мой план или нет?

СТЮАРТ: Где мы были тогда? Я хорошо помню, где был я. Номер стоил 180 франков в сутки; дверца шкафа все время приоткрывалась, когда ее закрываешь. Телевизор был с комнатной антенной, которую каждый раз надо было подправлять. На обед подавали форель с миндалем с неизменным creme caramel на десерт. Спал я плохо. Завтрак обходился в дополнительные тридцать франков. Перед завтраком я обычно стоял у окна и смотрел на их дом.

В то утро я наблюдал за тем, как уезжает Оливер. Машину он не щадил. Мчался на второй скорости, как сумасшедший. Похоже, он просто забыл, что существует такая вещь, как коробка переключения передач. Впрочем, он никогда не умел обращаться с машинами и механизмами — сразу терялся. Окно у меня было открыто, и я слышал, как скрипит его автомобиль, впечатление было такое, что это скрипит вся деревня, что это скрипит у меня в голове. А посреди улицы стояла Джилиан. Стояла, как выбежала из дома, в халате. Держа на руках ребенка. Она смотрела в другую сторону, поэтому я не видел ее лица. Мимо проехало две-три машины, но Джилиан их не заметила. Она просто стояла, как изваяние, глядя вслед Оливеру, который давно уехал. Потом она повернулась и посмотрела туда, где был я. В смысле, в сторону гостиницы — видеть меня она не могла, и знать, что я был поблизости, не могла тоже. Она прижимала к лицу платок. Ее халат был ярко-желтого цвета, и мне это казалось неправильным. Мне все казалось неправильным. Потом она медленно вернулась в дом и закрыла за собой дверь.

Я подумал: так вот к чему все пришло?

Потом спустился в буфет и позавтракал (30 франков).

4. И потом

ДЖИЛИАН: Когда мы жили во Франции, мы общались с одной очень приятной парой пожилых англичан, которые жили в доме на холмах, где начиналась garrigue.[26] Он был художником, причем очень плохим художником, и мне приходилось постоянно следить за собой, чтобы не брякнуть что-нибудь бестактное. Но они представляли собой идеальную пару, которые все-таки иногда встречаются, — это были люди, которые знают, как сделать так, чтобы все получалось. Они сами расчистили свой участок и оставили оливковые деревья; у них были терраса и маленький прудик, много книг по искусству и поленница дров для барбекю; мне кажется, они даже знали секрет, как поднять ветерок в жаркий день. Но самое лучшее, что в них было, — они никогда не давали нам никаких советов… ну, знаете, третья палатка в левом ряду на базаре по вторникам в Нижнем Каркассонне, если хотите самое лучшее… и нельзя доверять лудильщикам, кроме… обычно в жаркие дни я приходила к ним вместе с Софи. Однажды мы сидели у них в саду, и Билл вдруг сказал, глядя вниз на долину:

— Наверное, это не наше дело, — пробормотал он себе под нос, вроде как размышляя вслух, — но вот что я скажу: нельзя болеть на чужом языке.

Это стало семейной шуткой. Если Софи чихала, Оливер сразу же напускал на себя серьезность и говорил: «Ой, Соф, ты не болей на чужом языке». Я хорошо помню, как он катался с ней по ковру, возился с ней, как со щеночком, постоянно рассказывал ей какую-то веселую чепуху, поднимал ее, чтобы она посмотрела на красные цветочки фасоли, которую он посадил на заднем дворе. Не скажу, что прошедшие десять лет были легкими и безоблачными, но Оливер всегда был хорошим отцом, что бы вы о нем ни думали.

Но я поняла, что Билл имел в виду нечто более общее. Он говорил не о том, что англичанам, живущим во Франции, надо знать, как называются по-французски лекарства — тем более, что я хорошо говорю по-французски, и Оливер тоже неплохо на нем изъяснялся, даже если ему приходилось устраивать целое преставление в pharmacie.[27] Нет, Билл имел в виду: если ты собираешься жить в чужой стране, сначала удостоверься, что у тебя подходящий характер, потому что в противном случае все неудачи и беды будут восприниматься совсем тяжело — значительно тяжелее, чем дома. Все, что будет получаться, доставит вам истинное удовольствие, и вы будете очень довольны собой — вы приняли правильное решение, воспользовались благоприятной возможностью, схватили удачу за хвост, — но если что-то пойдет не так — ссоры, какие-то мелкие неудачи, когда никак не найдешь работу, да что угодно, — это будет досадно вдвойне.

Я отдавала себе отчет: если все будет плохо, нам придется вернуться домой. Не говоря уже о том, что мне было стыдно смотреть в глаза нашим соседям. Так что, когда Оливер вернулся из Тулузы в тот решающий день, я уже переговорила с агентом по недвижимости и договорилась с мадам Риве насчет оставить ей ключи. Я была очень откровенной с Оливером, насколько вообще можно быть откровенной, когда скрываешь серьезный обман. Я сказала ему, что с Францией ничего не вышло. Я сказала, что здесь у меня нет работы. Я сказала, что мы уже достаточно взрослые, чтобы честно признать, что эксперимент провалился. И так далее, и тому подобное. Я винила себя, говорила, что внешне была спокойной, но внутри напряжение копилось и вот наконец прорвалось. Я признала, что ревновала его к той девушке, его ученице, совершенно необоснованно. Наконец, я сказала, что не вижу причины, почему мы не можем забрать в Англию его разлюбезный «пежо». И это, я думаю, стало ключом, отворившим замок. Да, и еще я приготовила замечательный ужин.

Если вкратце: эта была самая обыкновенная семейная сцена, когда говорится только половина всего, что хотелось сказать, а решение принимается на основе второй — невысказанной — половины.

Мы вернулись домой. Мы не говорили о многом, в частности — о том, чтобы завести второго ребенка. Я подумала, что нам нужно что-то, что скрепило бы отношения. И поэтому какое-то время — необходимое время, — я была не особенно осторожной, и так у нас появилась Мари. И не надо так на меня смотреть. Половина всех браков начинается с нежелательной, или, скажем так, неожиданной беременности, а еще половина из той половины держатся исключительно на втором ребенке, который тоже, как правило, появляется «неожиданно». Вы покопайтесь в своей истории. Может, вы сами именно так и появились на свет.

Я снова стала работать. У меня оставались связи. Я взяла себе помощницу, Элли. Мы сняли маленькую студию в полутора милях от нашего дома. Сейчас мы подумываем о том, чтобы снять помещение побольше — работы у нас было много с самого начала, но мне хотелось работать больше. То есть, не то чтобы даже хотелось, но так было нужно. Добытчик у нас в семье, в основном, я. Оливеру это не очень приятно. Энергии у него с избытком, но ему не хватает… упорства.

Жизнь потихоньку наладилась. Мне нравится моя работа, я люблю своих детей. Мы с Оливером очень неплохо ладим. Когда я выходила за него замуж, я сразу настраивалась на то, что он не будет нормальным служащим на полный рабочий день «с девяти до пяти». Я всегда поддерживала его проекты, но это не значит, что я рассчитывала, что из них выйдет что-нибудь путное. Он — человек очень общительный, забавный и остроумный, он хороший отец. Мне приятно приходить домой и знать, что он меня ждет. Он неплохо готовит. Я принимаю свою повседневность именно как повседневность. Именно так и нужно. Это — единственный способ, верно?

Я не малышка Мэри-Солнышко.[28] У нас были… тяжелые времена. Я — нормальная мать, а это значит, что я частенько не сплю по ночам, мучаясь всякими страхами. Разумеется, я переживаю за своих детей. Стоит мне только подумать, что Софи и Мари — нормальные дети, хорошие, ласковые и послушные; как и все дети, они смотрят на мир радостно и открыто, они доверяют миру, как будто он никогда не предаст их доверия, и когда-нибудь они выйдут в большую жизнь, такие же радостные и восторженные… стоит мне только подумать об этом, как у меня сводит живот от страха.

СТЮАРТ: Некоторые клише очень даже верны. Например, что Америка — страна благоприятных возможностей. По крайней мере, страна возможностей. Некоторые клише не верны совсем. Например, что у американцев напрочь отсутствует чувство юмора, или что Америка — это «большой плавильный котел, в котором расплавляются и смешиваются люди всех национальностей», что Америка — это дом храбрых и страна свободы. Я жил там почти десять лет, я знаю многих американцев, и они мне нравятся. Я даже был женат на американке.

Но они — не британцы. Даже те, которые выглядят как британцы, — все равно не британцы, причем эти — особенно. Хотя меня это не напрягает. Как там? Англия и Америка — две нации, разделенные общим языком.[29] Очередное клише. Из тех, которые верные. Когда кто-нибудь обращался ко мне со словами: «Привет? Как дела?» — я машинально отвечал: «Все путем», хотя иногда специально утрировал свой английский акцент. Я спокойно использовал в речи всякие американские словечки типа: «угумс», «о'кей», «ну ты чё» и, наверное, еще и другие, которые даже не замечал.

Разница не в выражениях, а в том, что стоит за словами. Например, мой брак — мой второй брак, американский, — через пять лет закончился разводом. В Англии бы сказали: «Его брак закончился неудачно, продержавшись пять лет». Такой вот голос за кадром. Я имею в виду голос за кадром, который звучит у вас в голове и комментирует вашу жизнь по мере ее проживания. А в Америке голос за кадром звучал бы так: «Его брак успешно держался пять лет». Американцы — нация серийных браков. Я говорю не о мормонах. Мне кажется, это все потому, что в душе они непробиваемые оптимисты. Может быть, есть и другие объяснения, но мне импонирует именно это.

Ладно, я что-то отвлекся. Продолжаю рассказ. Я работал в банке, в Вашингтоне, и через пару лет стал потихоньку американизироваться. Вроде как укоренился. Не в смысле, стал коренным американцем, а в смысле… как бы это получше сказать… В Англии я бы сидел за столом, а напротив меня сидели бы люди, которые пришли взять небольшую ссуду, и я рассуждал бы примерно так: со временем — если я буду прилежным и исполнительным и зарекомендую себя с самой лучшей стороны — меня посадят работать с людьми, которые делают крупные займы. Но прожив пару лет в Штатах, я начал рассуждать так: почему он, почему она, почему не я? И я пересел на другую сторону стола.

Я открыл ресторан на пару с приятелем. Вас это, наверное, удивляет. Да я бы и сам, честно сказать, удивился, если бы оставался в Англии. Но там это воспринималось как должное. Там все происходит проще: сегодня ты агент по продаже недвижимости, а завтра учишься на судью. Я любил хорошо поесть, я знал банковское дело, у меня был друг — замечательный повар. Мы нашли помещение, взяли ссуду, наняли дизайнера, подобрали персонал и hey presto[30] — у нас свой ресторан. Вот так вот просто. Просто не в смысле сделать, а в смысле задумать, но когда все задумано правильно, то и сделать гораздо проще. Мы назвали его «Le Bon Marche»[31] — чтобы обозначить соотношение умеренных цен и качественной продукции. Кухня и стиль представляли собой сочетание французской, калифорнийской и тайской традиций. Вам бы понравилось.

Потом я продал свою долю партнеру, а сам переехал в Балтимор. Открыл еще один ресторан. Дела пошли хорошо. Но прошло время, и… В Америке так и бывает. В Англии это назвали бы «не прикипел к месту» или «сам не знает, чего ему надо». Но для Америки это нормально. Ты добился успеха — ты выбираешь другую область, чтобы добиться успеха и в ней. У тебя ничего не вышло — ты все равно выбираешь другую область, чтобы добиться успеха. Как я уже говорил, американцы — непробиваемые оптимисты.

Я занялся распространением продуктов питания органико-биологического производства. Эта область показалась мне перспективной. Спрос на такую продукцию неуклонно растет, особенно — в больших городах, где люди заботятся о своем здоровье и имеют достаточно средств, чтобы покупать экологически чистую пищу. Соответственно, предложение тоже растет, растет число фирм и хозяйств, производящих биоорганическую продукцию, разумеется — в экологически чистых, «здоровых» аграрных районах. Как правило, это мелкие, локальные хозяйства, и люди, которые там работают, слишком заняты своим делом или слишком идеалисты, чтобы заниматься торговлей и дистрибуцией. Задача дистрибьютора — наладить связи между производителем и потребителем. Существуют, конечно, фермерские ярмарки и базары, но, на мой взгляд, это не столько бизнес, сколько презентация — развлечение для туристов. Торговля, как правило, происходит либо в розничные торговые точки, либо доставкой по предварительному заказу. Но все это организовано на любительском уровне, без учета особенностей и законов маркетинга. Нередко бывает, что мелкие производители экологически чистых продуктов питания рассуждают так: нам не нужно себя рекламировать, как мы есть чистые и непорочные. Они просто не понимают, что даже сейчас — именно сейчас — добродетель тоже нуждается в хорошем маркетинге.

Вот этим я и занялся. Дистрибуцией и маркетингом. Как правило, производители органико-биологической пищи, они как амиши[32] — далеки от современной цивилизации. Во многих розничных торговых точках до сих пор обретаются идеалисты из бывших хиппи, которые убеждены, что успешный бизнес — удел серого обывателя из среднего класса, а способность сделать себе правильную рекламу — смертный грех. В то время как их клиенты — это нормальные люди из среднего класса, которым нет надобности приобщаться к продвинутой контркультуре каждый раз, когда им захочется репу или пастернак без ядовитых химикатов. Как я уже говорил, все упиралось в то, чтобы наладить связи.

Вижу, что я увлекся. Просто, когда я начинаю об этом говорить… ладно, ладно, я понял намек. В общем, я осел в Балтиморе и несколько лет занимался распределением продуктов питания органико-биологического производства. Потом устроил себе отпуск на две недели и поехал в Англию. На самом деле, отдыхать я умею не очень, устаю от безделья, так что я принялся изучать местную розничную торговлю и системы доставки, и, честно признаюсь, все это повергло меня в состояние легкого шока. Поэтому я решил вернуться и обосноваться здесь. Собственно, так я и жил потом.

ОЛИВЕР: А потом, а потом… в старое доброе время по Гринвичу.

Вот ведь забавно: мы говорим «старое доброе время». А ведь время совсем не доброе. Оно норовистое и злое. Да, время именно злое. И капризное. Капризная субретка-обманщица — Время. Большую часть твоей жизни она еле-еле волочит ноги и надувает губки, а потом — когда наступает «счастливый час», тот лучезарный момент, когда удача и радость все-таки посетили твой скромный дом, — она проносится мимо, как официантка на роликах. Возьмем, к примеру, счастливый час, который начался в то мгновение, когда я благоговейно преклонил колени и поклялся к любви и верности ma belle.[33] Откуда мне было знать, что все это счастье закончится в тот достославный момент, когда мыс вами расстались в последний раз? И кто знает, когда эта кокетливая шалунья с подносом над головой снова объявит счастливый час? Признаюсь, когда мы вернулись в Англию, первое время все было плохо — пресно и плоско, как равнины Голландии. А потом появилась Мари. То есть, сначала благовещение о Мари, а потом и сама Мари. Она — наша маленькая Сингапурская петля. Сингапурская Петелька.[34]

Да и потом тоже было немало веселья на нашей ярмарке, шумного плеска у водопоя. Иными словами, поводов для депрессии все равно хватало. Смерть отца, например. Это был действительно тяжкий день. Безысходный. Вдумчивые энциклопедисты, специалисты в душевных расстройствах, серьезные калибровщики Angst'a[35] сделали вывод, что стресс от смерти отца сродни стрессу от переезда на новую квартиру. Может, они это определили другими словами, и тем не менее. Что касается лично меня, то я больше переживал не за потерю отца семейства, а за потерю ковра на лестницу и настольной лампы с утенком Дональдом на абажуре.

И не надо делать такое лицо. Вы же не знаете моего папеньку, правда? Но если вдруг — я сомневаюсь, конечно, но вдруг, — вы его знаете, то все равно, он был не вашим отцом, а моим, старый подлюга. Бил меня хоккейной клюшкой буквально с самого раннего детства, едва меня отняли от груди. Или это была не клюшка, а бильярдный кий? И все потому, что я был очень похож на мать. Все потому, что она умерла, когда мне было шесть лет, и отец не мог смотреть на меня спокойно — сразу же вспоминал ее. Мое с ней сходство его задевало. О, предлоги всегда находились: моя нарочная дерзость и наглость — и ненарочная тоже; скажем так, наглость экспромтом, — плюс мои усердные пироманские поползновения, но я-то всегда понимал, в чем дело. Он был холодным, бесчувственным человеком, мой папенька. Холодным, как рыба. Этакий старый палтус. Он курил трубку, чтобы скрыть рыбный запах. А потом, в один прекрасный день, его чешуя высохла, а жабры затвердели, как засохшие рисовальные кисточки. В завещании он выразил пожелание, чтобы его кремировали, но я устроил ему роскошные похороны на перекрестке дорог с колом в сердце — чтобы уже наверняка.

Свое «поместье» — это я так с иронией говорю, «поместье», на самом деле делянка под огород: речь о медных грошах, а не о золотых муидорах,[36] — он оставил Софи и Мари. Особо оговорив, чтобы вышеупомянутого Н. Оливера Рассела даже и близко не подпускали к мулле. Он также оставил письма своим вышеупомянутым внучкам, где объяснил — почему. Конверты, скажем так, были слегка осмолены.

Внутри была жуткая смесь магического реализма и откровенного пасквиля. Ради детей я их выбросил в ближайший oubliette.[37] Жена меня опозорила — она плакала на похоронах. Очевидно, что в садке для престарелых рыбешек, где монсеньор Палтус влачил свои годы заката, имела место локальная вариация мировой скорби, и в крошечной раке для мощей было с верхом костей-имплантантов и зубных протезов, вопиющих о вере в воскрешение тела Волнующая концепция в лучшие времена, но в тот конкретный момент — трансцендентально кошмарная. Джилиан, без сомнения, находила все это странно трогательным. Вот она и рыдала, хотя я очень просил ее успокоиться. Потом, вернувшись в садок для престарелых рыбешек, мы долго выслушивали проникновенные речи об отчаянных папиных подвигах с ходильной рамой и калоприемником. Я тоже сказал свое слово. Как это обычно бывает, отделался общими фразами.

Кажется, я слегка уклонился в сторону? Ну, таковы преимущества устного повествования. Не ругайте меня, пожалуйста, в последнее время я такой стал впечатлительный. И требую деликатного обращения. Итак. Подведем краткий итог последнего десятилетия á la façon de Стю.[38] Мы уехали из Франции. Джил увезла нас туда; Джил увезла нас обратно. Я уже, кажется, говорил, что в любом браке один — обязательно спокойный, а второй — агрессивный? Наш маленький пряничный домик в деревне продали какому-то скупердяю-бельгийцу. Увы, не кому-то из шести знаменитых. Что было дальше, вы догадаетесь без труда. Как сказал бы Стюарт, человек из рекламного ролика о страховании жизни: когда ты уходишь с рынка недвижимости, вернуться назад будет сложно. Тут ты прав на все сто, Стю-малыш. Идиллическое, согретое солнцем пристанище в Лангедоке с большим окультуренным огородом «потянуло» в денежном эквиваленте на пятьдесят процентов хибарки с трубой на окраине Лондона, о размерах которой мне даже стыдно упоминать. Без компаса отсюда не выберешься — у нас тут даже почтальоны теряются. Иногда проезжает автобус — если кто-нибудь из разозленных местных решается на угон и под угрозой физического насилия заставляет водителя исполнить свои непосредственные обязанности.

Благословленный наш союз благословился еще раз вторым ребенком. Мари, сестренка Софи. Как мои маленькие любят папу. Льнут ко мне, словно мокрая занавеска в душе. Софи — очень серьезный ребенок, любит, чтобы все было правильно и безупречно. Мари — настоящая маленькая мадам.

Я что, уже раньше использовал это сравнение? Насчет занавески в душе? А то что-то вы как-то странно смотрите. Издержки профессии эстрадного артиста, развлекающего почтенную публику. Ты разбрасываешь bon mots,[39] как bonbons, и время от времени в первых рядах обязательно будет кто-то, кто швырнет в тебя фантиком. Эй, ты, эту конфетку мы уже кушали. Послушайте, в мире все-таки ограниченное количество сортов карамели. А то вы скоро начнете бурчать, что все книги суть всего-навсего вариации одних и тех же исходных сюжетов. Мне следует это учесть при написании сценария, над которым я в данный момент работаю. Прорабатываю в голове, скажем так. Да, я согласен признать, что среди моих артистических начинаний за последние десять лет были проекты, достаточно triste.[40] Периодически я возвращался к тому, что уже было — как пес возвращается к своей блевотине, — а именно в английский колледж мистера Тима, и все для того, чтобы в поте лица своего заработать лишнюю драхму и положить дополнительный голубец на тарелку домашним. Но боюсь, что Оливер не слишком подходит на роль нормального служащего на полный рабочий день, пять дней в неделю. Не силен в нем дух «с девяти до пяти».

Но за морем, но за морем он цветет, как лавр зеленый. Может, я просто более наблюдательный, что замечаю такие вещи? За все эти годы, как мы вернулись в Londinium Vêtus[41] из Страны, что не знает брюссельской капусты, я не устаю поражаться, насколько — может, мы как-нибудь обойдемся без этого слова? но нет, кажется, без него никак, — итак, насколько вульгарным стал в последнее время разрыв между успехом и неудачей. С одной стороны — мощные внедорожники: Charger, Thruster, Cruiser и пижонские Superturbo. С другой — худосочные разносчики пиццы на мотороллерах, которые стыдливо подправляют пальчиком маслинки на пицце, когда те сбиваются на одну сторону при преодолении препятствий в виде «лежачего полицейского». Бесцеремонным властям высоко-высоко над уличным движением даже и в голову не придет подумать о каких-то разносчиках «Четырех времен года» с дополнительной порцией лука и помидорами, ни в коем случае не с томатной пастой, а именно со свежими помидорами, и еще обязательно с пеперони и зеленым горошком. Их это ни капельки не волнует. У них есть дела поважнее. Если лицемерие — это порок в нагрузку к добродетели, то стиль — это роскошь в нагрузку к бедности. То есть, так было раньше. А теперь — нет.

И еще одна вещь: если они называются внедорожники, то почему, черт возьми, их полно на дорогах? Скажите мне, если знаете.

Вы читали про эти ужасные снегопады на Среднем Западе США прошлой зимой? Снегу навалило — слону по уши (это специально для тебя, Стюарт). Фермеры знали что делать — на то они., гм… и фермеры, — и выходили на улицу из своих иглу быстрого приготовления только со старомодными теннисными ракетками, привязанными к подошвам. Скромные служащие тоже знали что делать и вообще не выходили на улицу, жгли свои микроволновые печи и крутили по видео запись лучших моментов Суперкубка.[42] А вот по-настоящему пролетели чванливые ездоки-буржуа на своих пафосных внедорожниках, которые поспешили воспользоваться счастливой возможностью и показать всем этим олухам и неудачникам, педикам и неотесанным провинциалам, как это завидно и роскошно — горделиво проехаться по сугробам в комфортабельном салоне на четырех колесах. Но как бы в доказательство, что в этом подлунном или надлунном мире все-таки есть справедливость, все они — все до единого — застряли в тех самых сугробах по самые поршни-цилиндры-турбины, и пришлось их вытаскивать тягачами и упряжками ездовых собак.

Как вы считаете, она есть? Я имею в виду, справедливость в мире? Вы верите в то, что справедливость всегда торжествует, порок бывает наказан, а добродетель — вознаграждена? Или вы держитесь мнения, что добродетель — сама по себе награда? На мой взгляд, в этом есть что-то от онанизма. Подразумевается, что добродетель должна сама себя ублажать, потому что никто не намерен с ней совокупляться. А если наоборот: порок — сам по себе награда? Это уже ближе к истине. Сластолюбец не был бы сластолюбцем, если бы его не влек сам процесс volupté.[43] В то время как те, кто утешает прокаженных, рвет на бинты свои единственные теплые кальсоны или, подобно святому Бернару, разъезжает на снегоходе и подбирает с обочин замерзших владельцев мощных внедорожников, — они что, получают кайф в момент совершения добрых дел? Не в этом ли смысл пословицы: Господь не одарит их продовольственными талонами за их труды, так что им лучше самим ухватить по возможности больше volupté?

Я — всего лишь пытливый студент, изучающий караван-сарай жизни. Быть может, кому-то мои заключения покажутся несколько кривоватыми, как поделка из серии «Сделай сам». Но я все-таки глубоко убежден, что порок в большинстве случаев привлекателен сам по себе.

Вам нужно какое-нибудь авторитетное подтверждение? Я на вас не в обиде. Вот, к примеру, слова одного старого еретика из Тулузы: «Бог совершенен; в мире нет совершенства; следовательно, мир создан не Богом». Неплохо, правда?

5. И теперь

ТЕРРИ: Ничего, если я тоже присоединюсь? То есть, это все очень личное или как? Могу вам послать электронную почту, если хотите. Но одно скажу сразу: я не согласна вот так вот выкинуть на помойку пять лет моей жизни. И я не буду ничьим примечанием мелким шрифтом, сноской внизу страницы.

Когда Стюарт взял меня на работу метрдотелем, он не прогадал. И он это знал сразу. Повар может быть замечательным, повар может быть просто паршивым, но повар — это не главное. Главное — это «лицо» ресторана. Ресторан, как и театр, начинается с вешалки, а еще — с телефона, с приемной стойки и бара. Необходимые навыки и умения: поддержать хорошее настроение у клиента, когда он приезжает вовремя, а заказанный столик еще не готов; разобраться с заказом, когда заказано на двоих, а приезжают шестеро; поторопить припозднившихся клиентов, так чтобы они не поняли, что их торопят. Вроде бы мелочи. Ни в коем случае не показать свои чувства, когда парень, «глубоко и надежно» женатый каждую пятницу в половине девятого, начинает ходить и по вторникам тоже, но уже с любовницей. Когда женщина просит чек, надо уметь распознать, почему: потому что платить будет она или потому что ей до смерти скучно. Если ты не уверен, клади чек на нейтральную территорию — на середину стола. Вроде бы мелочи, но из таких мелочей все и складывается.

Я все это умела, и поэтому наши клиенты считали, что повар у нас великолепный, хотя он был просто хорошим. А потом Стюарт решил закупать лучшие органико-биологические продукты, что должно было пойти ему в плюс, но обернулось большим геморроем, потому что повара в ресторанах — по причинам, известным только им одним, — предпочитают своих собственных поставщиков. Вроде как мясная накипь — не единственная накипь, которую они снимают с бульона, если вы понимаете, что я имею в виду.

Так что мы взяли себе нового повара, который, кстати, был лучше прежнего. Но он тоже весь из себя кривился, потому что, как он говорил, Стюарт патологически не умел покупать рыбу. Мясо, овощи, фрукты — тут все о'кей, но рыбу — нет и еще раз нет. Так что я себя чувствовала этаким Советом мира ООН между кухней и администрацией. И надо отдать Стюарту должное, он это очень ценил.

У нас есть свои представления о британцах, и особенно — в Балтиморе, который очень американский город, если вы вдруг не знаете. Уоллис Симпсон, на которой женился ваш король Эдуард, родилась в Балтиморе. Мы видим мало «живых» англичан, поэтому наше мнение строится на стереотипах вроде того, что англичане — снобы и что они всегда держатся друг за друга и стараются по возможности не платить за выпивку, когда выпивают в компаниях. Да, и что большинство их мужчин, прошу прощения, просто ходячие чайные пакетики. Но Стюарт был совсем не такой. Поначалу он был слегка замкнутым, но держался вполне дружелюбно и, по-моему, по-настоящему хорошо относился к американцам. Когда он пригласил меня на свидание, я твердо сказала «нет», потому что я никогда не встречаюсь ни с кем с работы. Принципиально. А он выдал мне гениальное театрализованное представление, если вы понимаете, что я имею в виду. В смысле, что он совсем не разбирается в тонкостях американского этикета, и что он уважает мое решение, но, может быть — в рамках нашего загадочного кодекса социального поведения, — существует некий компромисс между отношениями по работе и настоящим свиданием, на который я бы согласилась. Я сказала: ты можешь купить мне выпить, если это то самое, что ты имеешь в виду. И мы рассмеялись.

Так все у нас и началось. Поймите, я вовсе не собираюсь давать вам подробный отчет. Разве что вы меня будете умолять на коленях. Но одну вещь я скажу. Прежде чем вы пойдете дальше. Я не берусь утверждать, но, насколько я понимаю, жизнь у Стюарта складывалась примерно так: женился он поздно, первый брак был неудачный, потом он уехал в Америку, открыл свое дело, добился успеха, женился второй раз — вполне удачно, но брак все равно распался, со второй женой он расстался вполне по-дружески, потом его вдруг обуяла ностальгия по Англии и он вернулся домой, где продолжает вести свой бизнес. Еще одна история успеха, воплощенной американской мечты. Как мы любим такие истории! Человек устраивает свою жизнь, собирается и идет дальше.

Что ж, у каждого человека есть право на свою собственную историю. Разумеется. Ведь мы живем в свободной стране. Если вы в это верите — дело ваше. Сейчас вы верите, а что будет потом — посмотрим.

СТЮАРТ: Мои ключевые слова: прозрачность, эффективность, достоинство, гибкость и выгода. Рынок в своей основе делится на три сегмента. Во-первых, прямые поставки от производителя — и особенно в приложении к мясу и домашней птице, — так что вы точно знаете, откуда приходит продукт. Это прозрачность. Во-вторых, супермаркеты. Они появились в системе распределения чуть позже, но там знают, как подать и продать товар и как наладить поставки. Это эффективность. И в-третьих, местные торговые точки, как правило, неорганизованные и сумбурные, как «экономичные» магазины дешевых товаров, где покупки укладывают в грязные пластиковые пакеты повторного использования, а продавцы не спешат закончить беседу между собой и снизойти до унизительной процедуры обслуживания покупателя, который пришел за капустой и луком-пореем. Это достоинство. Современный потребитель органико-биологических пищевых продуктов получает все самое лучшее от всех трех сегментов: он знает, кто производит продукцию; знает, что он «всегда прав» и может рассчитывать на неизменное уважительное отношение со стороны торгового персонала; он сознает свою правоту в смысле выбора товара и готов заплатить чуть больше, чтобы получить гарантированно качественный продукт. Добавьте сюда гибкость и выгоду — и мы получим успешный бизнес. Так что я изучил рынок и отобрал несколько ключевых продуктов. Яйца, хлеб, молоко, сыр, мед, фрукты и овощи — это основа. Рыба — нет; мясо — да. Так я теряю некоторое количество потенциальных покупателей, но я ориентируюсь не на строгих вегетарианцев и упертых идеалистов. Я ориентируюсь на традиционного покупателя со средним достатком и даже чуть выше среднего, на здравомыслящего человека, который понимает, в чем преимущество экологически чистой пищи, и которому было бы удобнее, чтобы все необходимое продавалось в одном месте. Я не работаю со специализированными продуктами типа экологически чистых вина и пива. Я не пытаюсь совмещать магазины с закусочными. Никаких мешалок с фасолевым супом. Никаких любительских вывесок, написанных от руки, с избыточным количеством восклицательных знаков. Персонал должен быть подготовленным, чтобы дать разъяснения покупателям, если у тех вдруг возникнут вопросы. Также важно подумать об упаковке. Только большие пакеты из плотной коричневой бумаги. Доставка на дом. Заказы по телефону. Организация встреч покупателей с поставщиками. Ежемесячная рассылка новостей.

Может, для вас это все очевидно. Но я никогда и не претендовал на ослепительную оригинальность мышления. Как правило, ослепительные оригиналы в итоге кончают банкротством. И как я уже говорил, некоторые клише очень даже верны. Я просто внимательно изучаю рынок, разбираюсь, что нужно людям, нахожу, где это можно достать, и подсчитываю, сколько нужно вложить, чтобы потом все это окупилось. Мои магазины называются «Зеленая лавка». Я сам придумал название. Нравится? Честно сказать, мне самому нравится. Сейчас у меня четыре магазина, а на будущий год открываются еще два. Обо мне были хорошие отзывы в кулинарных разделах в газетах и толстых журналах. Мне даже звонили из местной газеты, хотели взять у меня интервью, но я отказался. Мне не хотелось, чтобы обо мне узнали раньше времени. Мне хотелось сначала устроиться, закрепиться. Дождаться правильного момента. И вот теперь этот момент наступил.

ДЖИЛИАН: Когда я говорила, что Оливеру было труднее, чем мне, я вовсе не преувеличивала. Я работала, я не сидела все время дома, я встречалась с новыми людьми. А Оливер все еще дожидался у моря погоды.

Недавно я прочитала статью о брачных договорах. Смысл в том, что брак нужно рассматривать как совместное деловое предприятие. Романтика быстро проходит, так там было написано, так что супружеским парам следует заранее обговорить условия их партнерских отношений буквально по пунктам: кто, чего, сколько — все права и обязанности. На самом деле, идея не новая. Когда я читала статью, мне вспоминались картины старых голландских художников — муж бок о бок с женой, оба исполнены чувства собственного достоинства, оба смотрят на зрителя самодовольно и чуть снисходительно, иногда жена держит в руках кошелек. Брак — это бизнес; смотрите, как мы процветаем. Но лично я категорически не согласна. Какой смысл сохранять отношения, если прошла вся романтика? Если бы мне не хотелось по вечерам возвращаться домой к Оливеру, какой был бы смысл нам жить вместе?

Конечно, мы обсуждаем всякие деловые вопросы. Как и любые нормальные муж и жена. Дети, покупки, еда, телевизор, деньги, школа, кто забирает дочек после уроков, кто что делает по дому, куда мы поедем в отпуск. Потом мы падаем в кровать и не занимаемся сексом.

Прошу прощения, это из шуточек Оливера. В конце длинного дня, когда у него какие-то неприятности на работе, а девочки весь день не дают передохнуть, он обычно говорит: «Давай просто упадем в кровать и не займемся сексом».

Мой отец — он был учителем — сбежал от нас с мамой с одной из своих учениц, когда мне было тринадцать. Но вы уже это знаете, правда? Маман никогда не рассказывала, как все было. И об отце не рассказывала — даже имени его не упоминала. Я иногда думаю: а что было бы, если бы он тогда не сбежал? Что, если бы он собрался сбежать, а потом передумал — решил, что брак — это деловое предприятие, и остался бы с нами? Наверное, жизни многих людей сложились бы тогда по-другому. Где я была бы сейчас? Была бы я сейчас с Оливером или нет?

Я как-то прочла в одной книге… не помню, кто автор, помню только, что женщина… у меня нет под рукой этой книжки, так что цитировать буду по памяти… что все состоявшиеся отношения между людьми содержат в себе тени всех несостоявшихся отношений, тени невоплощенных возможностей того, что могло бы быть. Все альтернативы, от которых мы отказались, выбор, который мы в свое время не сделали, жизни, которые мы могли бы прожить, но не прожили и не проживем уже никогда. Мне эта мысль показалась верной и утешительной. И в то же время — безмерно грустной. Может быть, это лишь неотъемлемая составляющая взросления, или старения, если вы предпочитаете называть это так? Я вдруг испытала огромное облегчение, что у меня ни разу не было абортов. Я хочу сказать, мне просто повезло — я ничего не имею против абортов в принципе. Но представьте, какие мысли посещали бы меня потом. Мысли о том, что могло бы быть, но уже никогда не будет. О жизни, от которой я отказалась и которую не проживу уже никогда. Мне уже плохо, когда я размышляю об этом вот так — отвлеченно. А представьте, что было бы, если бы это было на самом деле.

Вот так я теперь и живу.

МАДАМ УАЙЕТТ: «Сперва любовь, потом брак: сперва пламя, потом дым». Помните? Шамфор.[44] Что он имел в виду: что брак — непременное следствие любви, что одного без другого не бывает? Не такая уж и великая мудрость, чтобы записывать ее в книгу, правда? Мне кажется, Шамфор проводит прямое сравнение, уподобляя любовь огню, а брак — дыму. Может быть, он имеет в виду, что любовь — это что-то горячее, феерическое, полыхающее, в то время как брак подобен теплому едкому туману, который разъедает глаза, так что вообще ничего не видно. А может быть, он имеет в виду, что любовь — это свирепое пламя, которое прожигает все, а брак — вещь неустойчивая, и даже слабенький ветерок разгоняет его, как дым.

И вот еще что интересно. Большинство людей думают, что когда зажигаешь спичку, самая жаркая часть пламени — в центре. Но это не так. Самая жаркая часть, на самом деле, даже не внутри, а снаружи — чуть выше язычка пламени. Самая жаркая часть — там, где кончается пламя и начинается дым. Интересно, да?

Кое-кто считает меня мудрой женщиной. Это потому, что я скрываю от них свой пессимизм. Людям хочется верить, что даже если все плохо, всегда найдется какой-то выход и станет лучше. Терпение, мужество и скромный «бытовой» героизм — они обязательно вознаградятся. Разумеется, я об этом не говорю; но то, как я живу, мое отношение к жизни — все это подразумевает, что такое возможно. Оливер, который всегда притворяется и уже столько времени грозится написать сценарий для фильма, однажды сказал мне одну старую «народную» мудрость насчет Голливуда, что американцам хочется трагедии со счастливым концом. Я вот так и советую людям — по-голливудски, и люди считают меня мудрой женщиной. То есть, чтобы завоевать репутацию мудрого человека, нужно быть пессимистом, который предрекает счастливый конец. Но сама я живу вовсе не по-голливудски, а по более классическому образцу. Разумеется, я не верю в бога, разве что как в метафору. Но я верю в то, что жизнь — это трагедия, если теперь еще употребляют такие слова. Жизнь — это процесс, когда проявляются все твои слабые стороны. Это процесс, когда тебя так или иначе наказывают за все прошлые поступки, мысли и желания. Причем, наказывают отнюдь не справедливо, о нет — в частности, я еще и поэтому не верю в бога, — а просто наказывают, и все. Наказывают анархически, если так можно сказать.

Я не думаю, что у меня когда-нибудь будут еще любовники. Когда-нибудь настает время, когда нужно признать сей прискорбный факт. Нет-нет, не надо мне льстить. Да, я выгляжу на несколько лет моложе, но это — не комплимент для француженки, которая на протяжении стольких лет потратила — и тратит — столько денег на produits de beaute.[45] И дело даже не в том, что такое в принципе невозможно — очень даже возможно, причем в любом возрасте, особенно если как следует заплатить, в открытую или как-нибудь опосредованно, — и не надо так на меня смотреть, изображая праведное потрясение, — дело в том, что я этого не хочу. О, мадам Уайетт, не зарекайтесь; не существует четкой границы, когда любви уже можно не опасаться, вы же сами нам говорили, что в этом смысле любой возраст — опасный возраст, любое время — опасное время, и т. д., и т. п. Вы меня не так поняли. Дело не в том, что я этого не хочу. Я не хочу этого хотеть. Я не желаю желать. И вот что я вам скажу: сейчас я счастлива не меньше, чем в те годы, когда я хотела. Сейчас я не так занята, меньше озабочена всякими мыслями, но счастлива я не меньше. Но и не больше. Может быть, это мое наказание от тех богов, которых больше не существует: осознавать, что все сердечные волнения — кажется, это так называется? — которые у меня были раньше, вся моя боль и отчаянные поиски идеала, все мои чаяния и ожидания, все мои действия не привели, как я думала и надеялась, к счастью? Может быть, это мое наказание?

Вот так я и живу сейчас.

ЭЛЛИ: Я далеко не сразу стала называть ее Джилиан. Сначала — по телефону, потом — в разговорах с другими людьми, когда речь заходила о ней, и только потом — в разговорах с ней. Она из тех людей, с которыми не легко перейти на «ты». Очень собранная, очень уверенная в себе. И потом, она меня старше почти в два раза. То есть, я так понимаю, что ей чуть за сорок. Я не спрашивала, сколько ей лет. И не спрошу никогда в жизни. Хотя я уверена, что если бы я спросила, она бы ответила прямо, как есть.

Вам бы надо послушать, как она разговаривает по телефону. Я никогда не решусь сказать кое-что из того, что говорит она. То есть, она говорит всю правду, но от этого только хуже, правильно? Видите ли, среди наших клиентов немало таких, которые отдают нам картины в тайной надежде, что где-нибудь в уголке этой бездарной мазни, под слоем краски, обнаружится подпись Леонардо да Винчи и они сразу разбогатеют. Да, именно так — и таких немало. У них нет никаких доказательств, есть только предчувствия, и они почему-то уверены, что если отдать картину на реставрацию и экспертизу, то эти предчувствия обязательно подтвердятся. Они за это и платят, правильно? Как правило, все ясно сразу, стоит лишь посмотреть на картину, но Джилиан не любит делать поспешных выводов и поэтому не говорит им сразу, что их надежды напрасны, а поскольку она этого не говорит, их надежды перерастают почти в уверенность. Но, в конце концов — в девяноста девяти случаев из ста, — ей приходится сказать им правду. И некоторые клиенты воспринимают такой ответ как удар кулаком в глаз.

— Нет, боюсь, что нет, — говорит она.

Далее следует продолжительные возмущенные вопли на том конце линии.

— Боюсь, это никак не возможно.

Опять — продолжительное возмущение.

— Да, это может быть копия с утерянного оригинала, но все равно это было не раньше 1760-х. Самое раннее — 1750-е.

Возмущение уже не столь продолжительное.

Джилиан:

— Можете называть это желтым кадмием, если хотите, хотя кадмий открыли только в 1817-м. Такой смеси желтого не существовало до 1750-го.

Непродолжительное возмущение.

— Да, я «всего лишь» реставратор. Что означает, что я могу определить возраст картины по определенным параметрам, исходя из состава красок. Существуют другие способы, как узнать возраст картины. Например, если вы не профессионал, а любитель, у вас может быть «определенное чувство» к картинам и вы вольны назначать им свидания в любое удобное время.

Обычно на этом они затыкаются, что неудивительно. Обычно, но не всегда.

— Нет, мы сняли верхний слой краски.

— Нет, мы провели анализ всех слоев краски вплоть до холста.

— Нет, вы согласились на это.

— Нет, картину мы не «испортили».

Она остается невозмутимой. А в конце говорит:

— У меня есть одно предложение. — Она делает паузу, чтобы удостовериться, что ее слушают. — Когда вы заплатите нам по счету и заберете картину, мы пришлем вам полный отчет и анализ краски, и если он вам не понравится, вы его сожжете.

На этом, как правило, разговор и заканчивается. Джилиан вешает трубку с видом — каким? — не то чтобы торжествующим, но очень в себе уверенным.

— Он к нам нескоро еще обратится, если вообще обратится, — говорю я, частично имея в виду: а ты не отпугиваешь ли клиентов?

— Я не буду работать на таких идиотов, — говорит она.

Может быть, вы считаете, что работа у нас спокойная, академическая, но и тут тоже бывают свои напряги. Человек покупает картину на каком-нибудь провинциальном аукционе, его жене она нравится, эта картина, и потому что она вся темная и изображает библейскую сцену, он решает, что это Рембрандт. А если нет, тогда «кто-то вроде Рембрандта», как он это определяет, как будто есть такой человек, «вроде Рембрандта». Он заплатил за картину 6000 фунтов и рассматривает реставрацию и экспертизу в качестве прибыльных инвестиций, каковые должны превратить первоначальные шесть в шестьдесят, если вообще не в шестьсот тысяч. И ему не нравится, когда ему говорят, что в итоге он получил должным образом отреставрированную и очищенную картину, которая стоит все те же 6000 фунтов, если, конечно, найдется кто-то, кто столько заплатит.

Она очень прямой человек, Джилиан. И она хорошо распознает подделки. И в картинах, и в людях. И раньше, и теперь.

ОЛИВЕР: И вот еще что забавно. Я отвез вверенных мне утяток в местное заведение по насильственному кормлению малышей, где этим милым пушистым малюткам нежно массируют горлышки, пока Большая и Мудрая Утка изливает им в ротики потоки знаний, как потоки зерна. Квартира выглядела так, словно лары и пенаты[46] ушли в многодневный загул, и мой художественный порыв низвести хаос к порядку выразился в следующем: я положил несколько грязных тарелок в раковину, после чего крепко задумался, чем заняться: попробовать все-таки одолеть сборник неиздававшихся при жизни автора коротких рассказов Салтыкова-Щедрина или устроить себе обстоятельную мастурбацию часа этак на три (и не зеленейте от зависти, это я так шучу), — как вдруг пронзительные борборигмы[47] телефона вернули меня к реальности внешнего мира, как это нелепо определяют философы. Может быть, это кто-нибудь из голливудских продюсеров, который не может заснуть от мысли, что мой сценарий еще не готов, и вот он мучается, бедняга — ночной лемур Малибу, потто обыкновенный из Бел-Эйра? Или, что более вероятно, это моя дорогая moglie[48] с каким-нибудь меркантильным напоминанием о том, что в ближайшее время — то есть, не то чтобы очень в ближайшее, но уже скоро — у нас закончится жидкость для мытья посуды. Но реальность — и в этом аспекте философы уходящего тысячелетия были пугающе правы — в который раз оказалась совсем не такой, какой я ее себе представлял.

— Привет, это Стюарт, — сказал чопорный самодовольный голос в трубке.

— Хорошо тебе, — ответил я со всей резкой горечью утренней меланхолии. (Вы не замечали, что подавленное настроение всегда особенно мрачное по утрам? У меня есть даже своя теория на этот счет. Разделение дня, которое всегда одинаково и неизбежно: рассвет, утро, полдень, время от полудня до вечера, сумерки, ночь, — являет собой настолько очевидную метафору человеческой жизни, что при приближении войлочных сумерек, когда непроглядная ночь уже совсем скоро сотрет все краски, вполне простительно призадуматься о хрупкости, бренности и тщете всего сущего и о неотвратимом конце; а ранним вечером, когда эхо полуденных пушек гремит звоном в ушах, вполне логично подумать о прошлом, это время хрустящей кукурузной tristesse,[49] кисломолочного отчаяния, время внутренних противоречий prima facie.[50] И в предчувствии этих противоречий утро вгрызается в нас, словно острые зубы бешеной собаки, и ирония пузырится, как пена.)

— Оливер, — повторил голос, явно расстроенный моим ответом. — Это Стюарт.

— Стюарт, — тупо повторил я и вдруг понял, что мне нужно протянуть время. — Прошу прощения, мне послышалось — Стюард.

Он ничего не ответил на это. Он спросил:

— Как жизнь?

— Жизнь, — сказал я, — в зависимости от того, как ты воспринимаешь окружающую реальность, либо величайшая из иллюзий, либо единственная настоящая «жизнь», данная тебе в ощущениях.

— Узнаю старину Оливера. — Он восхищенно хихикнул. — Ты ни капельки не изменился.

— А это, — парировал я, — есть предмет для дискуссии как философской, так и физиологической. — Я выдал ему сжатое резюме концепции полного обновления клеток и подсчитал вероятный процент ткани — в биологическом смысле слова, — оставшейся на данное время от прежнего артефакта, которого он знал как Оливера сто лет назад.

— Я подумал, может быть, встретимся?

И только тогда до меня дошло, что это никакая не фантасмагорическая эманация моего утреннего настроения и даже не международный звонок — что явилось бы подтверждением тезиса, что «мир» воистину таков, каким его воспринимает большинство. Стю-малыш — мой малыш Стю — вернулся в город.

6. Просто Стюарт

СТЮАРТ: Похоже, Оливер слегка обалдел, когда я позвонил. Ну, наверное, это и не удивительно. Человек, который звонит, всегда больше думает о человеке, которому он звонит, а не наоборот. Есть люди, которые, когда звонят, говорят: «Привет, это я», — как будто в мире есть только один человек с именем «я». Хотя, как ни странно, обычно ты понимаешь — пусть тебя это и раздражает, — кто этот «я», который тебе звонит. Так что, в каком-то смысле, «я» и вправду есть только один.

Прошу прощения, я отвлекся.

Когда первое потрясение прошло, Оливер спросил:

— Как ты нас нашел?

Я на секунду задумался и ответил:

— По телефонной книге.

Короткая пауза, а потом Оливер рассмеялся. Точно как в прежние времена. Это был смех из прошлого, и я рассмеялся вместе с ним, хотя мне было совсем не так смешно, как, очевидно, ему.

— Узнаю старину Стюарта. Ты ни капельки не изменился.

— Я бы так не сказал, — сказал я, имея в виду, что не надо делать поспешных выводов.

— Как так нет? — Типичное для Оливера построение вопроса.

— Ну, во-первых, я теперь весь седой.

— Правда? Кто из известных людей сказал, что ранняя седина — признак шарлатанства? Такой остроумный денди. — Он принялся перечислять имена, но я вовсе не собирался беседовать с ним до вечера.

— Меня обвиняли во многих грехах, но шарлатаном еще никто не называл.

— Стюарт, я не имел в виду тебя, — сказал он, и я даже ему поверил. — Подобное обвинение в твой адрес прозвучало бы неубедительно. Подобное обвинение в твой адрес было бы истинным нонсенсом. Это было бы…

— Как насчет четверга? Мне надо уехать на пару дней.

Он сверился по несуществующему ежедневнику — я всегда понимаю, когда люди так делают, — и записал меня на четверг.

ДЖИЛИАН: Когда долго живешь с человеком, всегда понимаешь, что он от тебя что-то скрывает, правда? Точно так же, как ты понимаешь, когда он не слушает, что ты ему говоришь, или что ему хочется побыть одному, или… ну, в общем, все в этом роде.

У Оливера есть одна трогательная черта — сначала он «собирает» все, что хочет мне рассказать, а потом приходит ко мне, как ребенок с ладошками, сложенными чашечкой. Такая вот у него привычка, которая, как мне кажется, происходит частично из-за того, что у него в жизни мало событий. Я знаю, что Оливер — такой человек, который будет искренне радоваться успеху и которого успех никогда не испортит. Я в это действительно верю.

Мы сели ужинать. Макароны с томатным соусом, который приготовил Оливер.

— Двадцать вопросов, — объявил он именно в тот момент, когда я подумала, что он сейчас это скажет. Мы часто играем в эту игру, потому что так можно растянуть удовольствие от рассказа о том, что случилось за день. Я имею в виду, что мне тоже особенно не о чем рассказывать Оливеру, когда я возвращаюсь из студии, где занимаюсь работой, вполуха слушаю радио и беседуя с Элли. В основном, о проблемах с ее бойфрендом.

— Давай, — согласилась я.

— Угадай, кто звонил?

Совершенно не думая, я ответила:

— Стюарт.

Повторяю, я это сказала, совершенно не думая. Брякнула первое, что пришло в голову. Я даже не сообразила, что испортила Оливеру всю игру. Он так на меня посмотрел — как будто я жульничаю или как будто я знала ответ заранее. Ему явно не верилось, что я назову это имя вот так вот просто.

Оливер долго молчал, а потом сказал по-настоящему обиженно:

— Тогда какого у него цвета волосы?

— Какого цвета волосы у Стюарта? — повторила я, как будто у нас был нормальный, обычный разговор. — Ну, такие… мышиного цвета, русые.

— Неверно! — воскликнул Оливер. — Он теперь весь седой! Кто сказал, что ранняя седина — признак шарлатанства? Только не Оскар.[51] Бирбом?[52] Его брат? Гюисманс?[53] Старина Жорис-Карл?..

— Ты с ним виделся?

— Нет, — сказал он не то чтобы победным тоном, но уже не таким обиженным и даже наоборот — по его голосу можно было понять, что он забыл все обиды и вновь ликует. Я не обратила на это внимания — я имею в виду перемены его настроения.

В общем, он мне все рассказал. Как я поняла, Стюарт теперь, вероятно, женат на какой-то американке, торгует всякими овощами-фруктами и волосы у него все седые. Я говорю «вероятно», потому что Оливер — не слишком внимательный слушатель, когда ему кто-то рассказывает о себе. Или вообще рассказывает о чем-то. Он никогда не запоминает деталей и не спрашивает о главном, например, надолго ли Стюарт приехал в Лондон, и почему он приехал, и где он остановился.

— Двадцать вопросов, — опять предложил Оливер. К тому времени он уже слегка отошел.

— Давай.

— Какие травы, специи и другие приправы я положил в этот соус?

Я не угадала за двадцать вопросов. Может быть, я не слишком старалась.

Уже потом я задумалась: как это я так сразу угадала про Стюарта? И почему мне вдруг стало так неприятно, когда я узнала, что он женат? Нет, все не так просто. Просто «женат» — это одно. И ничего удивительного в этом нет, тем более по отношению к человеку, с которым ты не виделась десять лет. «Женат на какой-то американке» — вот что меня задело. Ничего определенного; но вдруг — на секунду — мне показалось, что это как-то уж слишком конкретно.

— Почему сейчас? — спросила я в четверг, когда Оливер уже собирался на встречу со Стюартом.

— Что ты имеешь в виду: почему сейчас? Уже шесть часов. Мы встречаемся в баре в шесть тридцать.

— Нет, почему сейчас? Почему Стюарт решил появиться сейчас? Когда прошло столько времени. Десять лет.

— Наверное, собирается помириться. — Наверное, я посмотрела на него как-то странно, потому что он добавил: — Ну, знаешь… попросить прощения.

— Оливер, это мы сделали ему плохо, а не наоборот.

— Ну, ладно, — весело отозвался Оливер, — дело-то прошлое. С тех пор много воды утекло, много воды и крови под высоким мостом. — Потом он пронзительно заверещал, запустил руки себе под мышки и подвигал локтями вверх-вниз, как это делают дети, изображая курицу. Это он так говорит, что «пора лететь». Я однажды заметила, что курицы не летают, а он ответил, что в этом-то и прикол.

СТЮАРТ: Я не из тех людей, которые любят обниматься и целоваться при встречах и при прощаниях. Я вообще не люблю, когда ко мне прикасаются. Я имею в виду, рукопожатие — это нормально, и секс — тоже нормально. Это совсем другое. Противоположные концы спектра, если так можно сказать. Секс я люблю и прелюдию к сексу тоже люблю. Но все эти похлопывания по плечам, захваты за шею, щипки за бицепсы и удары ладонью о ладонь в мужских компаниях — мне это очень не нравится. Я без этого как-нибудь обойдусь. В Америке к этому относились нормально — думали, что у нас в Англии все такие, мне достаточно было сказать: «Боюсь, что я просто чопорный англичанин», — и они все понимали, и смеялись, и опять хлопали меня по плечу. И никто не обижался.

А Оливеру только дай за кого-нибудь похвататься. Он — из тех людей, которые будут хватать тебя за руку при малейшей возможности. При встрече он всегда норовит расцеловать тебя в обе щеки, и у него есть одна, на мой взгляд, отвратительная привычка — здороваясь с женщиной, он берет ее руками за щеки и буквально облизывает ей все лицо. Все это — исключительно представления ради: чтобы показать, какой он весь из себя компанейский и непринужденный.

Поэтому я вовсе не удивился тому, что он сделал, когда мы с ним встретились снова после десятилетнего перерыва. Я поднялся из-за стола и протянул ему руку, и он пожал мою руку, но потом не отпустил ее, а задержал в своей, а левой рукой провел вверх мне по руке, легонько сжал локоть, потом сжал мне плечо — уже чуть сильнее, — потом потрепал меня по шее и, наконец, взъерошил волосы у меня на затылке, словно хотел лишний раз подчеркнуть, что я весь седой. Если вы видели такой способ приветствия в фильмах, вы могли бы заподозрить, что Оливер — какой-нибудь мафиози, который хочет уверить меня, что все отлично, в то время как сзади ко мне подкрадывается убийца с гароттой.

— Чего тебе взять? — спросил он.

— Пинту «Трепанации черепа».

— Я не уверен, что у них она есть. Пиво тут только «Бельхавен Ви Хэви» и «Пелфорт Амберли».

— Стюарт. Стю-арт. Это шутка. «Трепанации черепа». Шутка.

— Ага, — сказал я.

Он спросил у бармена, какое тут подают разливное вино, кивнул пару раз и заказал водку с тоником.

— А ты ни капельки не изменился, старик, — сказал мне Оливер. Да, я ни капельки не изменился: на десять лет постарел, стал весь седой, очки давно не ношу, похудел на полтора стоуна[54] благодаря индивидуальной программе физических упражнений и одет во все американское. Да-да. Все тот же старина Оливер. Хотя, конечно, он мог иметь в виду — внутренне, но с его стороны это было бы опрометчиво.

— Ты тоже.

— Non illegitimi carborundum,[55] — ответил он, но у меня почему-то возникло стойкое ощущение, что мерзавцы его изрядно пообломали. Он носил ту же прическу, и волосы у него были такие же черные, но на лице появились морщины, а его льняной костюм — который был очень похож на тот, в котором Оливер ходил десять лет назад, — был весь в пятнах. В прежние времена это смотрелось бы по-богемному, но теперь это смотрелось попросту неряшливо. Его туфли были потерты — впрочем, он никогда особенно не следил за обувью. Словом, он выглядел в точности как Оливер, только немного пообтрепавшийся. Но с другой стороны, может быть, это я изменился. А он остался таким же, как был; просто теперь я смотрю на него по-другому.

Он рассказал мне, как жил последние десять лет. Если судить по его словам, все было радужно и безоблачно. По возвращении в Лондон Джилиан снова стала работать и работает очень успешно. У них две дочки — радость и гордость родителей. Они живут в хорошем районе, в престижной части Лондона. А сам Оливер сейчас занят «несколькими перспективными проектами в стадии разработки».

Но не настолько, видимо, перспективными, чтобы самому купить себе выпить, не говоря уже о том, чтобы угостить меня (прошу прощения, но я замечаю такие детали). Он также не поинтересовался, как у меня дела, хотя и спросил, как продвигается мой «фруктово-овощной» бизнес. Я сказал, что он… прибыльный. Это было не то слово, которое первым пришло мне на ум, но я хотел, чтобы Оливер услышал именно его. Я мог бы сказать, что мне нравится этим заниматься, что это хорошая проба сил, что это весьма неплохой способ провести время; я мог бы сказать, что это тяжелый труд, я мог бы сказать что угодно, но по тому, как он задал этот вопрос, я выбрал слово «прибыльный».

Он кивнул, как будто даже слегка обиженно, словно существовала некая прямая связь между людьми, которые охотно отдают деньги за качественные, экологически чистые продукты в «Зеленой лавке», и людьми, которые упорно отказываются давать деньги Оливеру на разработку его «перспективных проектов». Как будто я должен был почувствовать себя виноватым, что я процветаю, а он — что-то никак. Но виноватым я себя не почувствовал.

И вот еще что. Вы, наверное, сами сталкивались с такой вещью, когда дружеские отношения как бы застывают в том виде, в каком они были в самом начале, и никак не развиваются дальше. Это как в семье, когда младшая сестра навсегда остается маленькой девочкой для старшего брата, даже если она уже пенсионерка. Но между Оливером и мной все изменилось. Я имею в виду, что в баре он по-прежнему обращался со мной, как с младшей сестренкой. Для него все осталось, как было. А для меня — нет. Я стал другим человеком.

Уже потом я перебрал в уме некоторые вопросы, которые он мне не задал. Раньше я бы, наверное, обиделся. Но теперь — нет. Интересно, а он заметил, что я ничего не спросил про Джилиан? Когда он рассказывал сам, я слушал, но сам ничего не спрашивал.

ДЖИЛИАН: Когда Оливер вернулся, Софи сидела в гостиной — делала уроки. Он был слегка навеселе — не то чтобы пьяный, но так… как это бывает, когда выпиваешь три стакана на пустой желудок. Ну, вы, наверное, знаете, как это бывает: муж приходит домой из бара, где он выпивал с друзьями, и ждет, что его подвиг оценят — ведь мог бы вообще не прийти, или прийти, но в таком состоянии, что лучше бы не приходил. Потому что он постоянно помнит о тех счастливых денечках, когда он еще не был женат и мог веселиться всю ночь без помех, не спрашивая ни у кого разрешения. И поэтому каждый раз, когда он приходит домой после пьянки-гулянки, в нем чувствуется… я даже не знаю, что… какая-то то ли агрессия, то ли обида, то ли возмущение; и ты обижаешься и возмущаешься тоже, потому что ты же не запрещаешь ему выпивать с друзьями, и ты была бы совсем не против, если бы он пришел попозже, даже совсем-совсем поздно, потому что тебе иногда хочется побыть дома одной, с детьми. И оба держатся напряженно.

— Папа, а где ты был?

— В пабе, Соф.

— Ты пьяный пришел?

Оливер, пошатываясь, прошелся по комнате, изображая пьяного, и дыхнул на Софи, которая сделала вид, что ей дурно и она сейчас упадет в обморок, и помахала рукой у себя перед носом, разгоняя дух папиного перегара.

— А с кем ты напился?

— С одним старым другом, старым ханжой. Плутократом американским.

— А что такое плутократ?

— Это такой человек, который зарабатывает больше меня, — сказал он, а я подумала про себя: тогда, выходит, весь мир состоит из одних плутократов.

— А он тоже напился?

— Напился? Он так напился, что у него контактные линзы выпали.

Софи рассмеялась. Я расслабилась. На секунду. А потом напряглась опять. У детей что — чутье на такие вещи?

— А кто он, вообще?

Оливер посмотрел на меня.

— Просто Стюарт.

— Смешное такое имя — Просто Стюарт.

— Ну, он, вообще, адвокат. У него все, как у адвоката, за тем исключением, что он никакой не адвокат.

— Папа, ты правда пьяный. — Оливер снова дыхнул на Софи, она засмеялась и, похоже, опять занялась уроками. Но не тут-то было. — А откуда ты его знаешь?

— Кого — его?

— Просто Стюарта Плутократа.

Оливер опять посмотрел на меня. Я не знаю, заметила это Софи или нет.

— Откуда мы знаем Стюарта? — спросил он у меня. Я подумала: большое спасибо, удружил так удружил. Типа, ты умываешь руки. И еще я подумала: еще не время.

— Мы с ним были знакомы раньше, — сказала я очень неопределенно.

— Это понятно, — сказала она как-то очень по-взрослому.

— Ты марш на кухню — делай себе бутерброд, — сказала я Оливеру. — А ты марш в постель, — сказала я Софи. Они знают этот мой тон. Я его тоже знаю, и мне самой он не нравится. Но что еще было делать?

Оливер провозился на кухне достаточно долго и вернулся в гостиную с большим бутербродом с жареным картофелем. У него есть какая-то «особенная» фритюрница, которой он очень гордится, — с каким-то там специальным фильтром, который якобы поглощает пары от кипящего масла. На самом деле, понятное дело, он ничего не поглощает.

— Секрет хорошего бутерброда с жареным картофелем, — заявил он не в первый уже раз, — в том, чтобы жар от картофеля растопил масло на хлебе.

— И что?

— А то, что оно потечет у тебя по руке.

— Нет. Я имею в виду, и что — Стюарт?

— А-а, Стюарт. Он весь седой. Розовый и лоснящийся. При деньгах. Не дал мне расплатиться за выпивку… ну, ты знаешь, как это бывает, когда плутократия ударяет в голову.

— По-моему, мы оба этого не знаем. Просто нам неоткуда.

По словам Оливера, Стюарт ни капельки не изменился, разве что стал плутократом и этаким пивным хряком, который только и говорит, что о свиньях.

— Вы с ним еще встретитесь?

— Мы не договаривались о встрече.

— Ты записал его телефон?

Оливер посмотрел на меня и подцепил пальцем масло с тарелки.

— Он мне его не дал.

— В смысле, не дал? Ты спросил его телефон, а он сказал, что не даст?

Оливер прожевал кусок бутерброда, проглотил и театрально вздохнул.

— Нет, я не спрашивал его телефон, а сам он не предлагал.

Когда я это услышала, у меня словно камень с души упал. Я даже не пожалела, что довела Оливера до состояния легкого раздражения. Может, не все так страшно.

Уже потом я задумалась: хочу ли я встретиться со Стюартом? И никак не могла решить — да или нет. Обычно я без труда принимаю решения — ну, хотя бы один человек в доме должен уметь принимать решения, — но тут я поняла, что не хочу ничего решать. В этом вопросе пусть за меня решают другие.

Тем более я не думаю, что такой вопрос вообще встанет.

ТЕРРИ: У меня есть друзья на Заливе. Они мне рассказывали, как ловят крабов. Краболовы выходят в море примерно в полтретьего ночи и работают до утра. Они раскидывают сеть длиной до пяти сотен ярдов, с грузилами через каждые несколько ярдов, к которым прикреплены приманки. Обычно в качестве приманки берут угрей. Потом, когда сеть раскинута, они начинают сводить ее концы, и вот тут нужен зоркий глаз и большая сноровка. Крабы, конечно, «клюют» на угрей, но крабы — не дураки, они не будут спокойно ждать, пока их не вытянут из воды и не бросят в корзину. Так что, буквально за миг до того, как краб появится у поверхности, буквально за миг до того, как он отпустит свою добычу, ловец должен мягко опустить руку под воду и схватить краба.

Как говорит моя подруга Марсель: вам это ничего не напоминает?

СТЮАРТ: Ну и как вы расцениваете поведение Оливера? Только честно. Я не знаю, чего я ждал. Может быть, я ждал чего-то такого, в чем не мог бы признаться себе самому. Но скажу вам вот что. Я не ожидал вообще ничего. Я не ожидал: привет, Стюарт, старина, мой старый ханжа, сколько лет, сколько зим, да, ты можешь купить мне выпить, и еще раз купить мне выпить, склоняюсь в поклоне пред вашей щедростью, добрый сэр, а между выпивкой я снова буду учить тебя жить, как в добрые старые времена. Вот это я и называю — вообще ничего. Может быть, я был немного наивным.

Но в жизни есть много чего такого, что не поддается однозначному определению, правильно? Например, можно дружить с человеком, который тебе не нравится. Или, вернее, нравится и не нравится одновременно. Не то чтобы я до сих пор считаю Оливера своим другом. Разумеется, нет. Хотя он явно по-прежнему полагает меня своим другом. Это еще одна сложность: А считает В своим другом, но В не считает себя другом А. На мой скромный взгляд, дружба может быть даже сложнее, чем брак. Я имею в виду, что для большинства людей брак — это предельное испытание, правильно? В тот момент, когда ты решаешь полностью изменить свою жизнь и связать ее с другим человеком, ты говоришь: вот он я, я хочу быть с тобой, я отдам тебе все, что у меня есть. Я имею в виду не земные богатства. Я имею в виду сердце и душу. Иными словами, мы рассчитываем на все сто процентов, правильно? Может быть, мы не получим эти самые сто процентов, и даже скорее всего не получим, или получим, но только на время, однако мы все-таки осознаем, что такая полнота в принципе существует. Раньше это называлось идеалом. Теперь, насколько я понимаю, называется целью. А когда что-то идет не так, когда процент падает ниже определенной черты, которую мы поставили себе целью — скажем, пятьдесят процентов, — происходит развод.

Но что касается дружбы, тут все не так просто, правда? Ты знакомишься с человеком, он тебе нравится, вы что-то делаете с ним вместе — и вот вы друзья. Но нет никакой процедуры, никакого обряда, который скреплял бы дружбу, и у вас нет цели. Иногда вы становитесь друзьями лишь потому, что у вас есть общие друзья. Есть такие друзья, с которыми можно не видеться месяцами и даже годами, а потом встретиться и общаться, как будто вы только вчера расстались; есть и такие, с которыми надо начинать все заново. И в дружбе нет развода. Я имею в виду, с другом можно поссориться, но это не одно и то же. Теперь Оливер, очевидно, решил, что мы с ним просто продолжим общение с того места, где мы расстались, — вернее, чуть раньше того места, где мы расстались. А я не хотел ничего продолжать. Я хотел посмотреть, как и что.

И вот что я увидел. Когда я предложил купить ему выпить, он попросил «Трепанацию черепа». Я сказал, что из пива здесь только «Бельхавен Ви Хэви». Он рассмеялся надо мной в том смысле, что я старый педант и у меня напрочь отсутствует чувство юмора. «Это шутка, Стюарт. Шутка». Но дело в том, что Оливер не знает, что такое пиво — «Трепанация черепа» — действительно есть. Его варят в Шотландии, в Оркни, и у него удивительно мягкий вкус. Кто-то сказал, что по вкусу оно похоже на фруктовый пирог. Это темное пиво, красно-коричневое по цвету. Вот почему я предложил вместо него «Бельхавен Ви Хэви». Но Оливер ничего этого не знает, и ему даже в голову не приходит, что я могу знать что-то такое, чего он не знает. Что я кое-чему научился за прошедшие десять лет.

ОЛИВЕР: Ну и как бы вы расценили моего тучного друга? На этот вопрос, как и на множество других вопросов, существует два варианта ответа: либо спокойное, сдержанное выступление, либо пламенная обличительная речь; и в кои-то веки у вас есть возможность лицезреть, как Оливер надевает свои кроссовки с пружинящими подошвами и выходит на беговую дорожку, дабы присоединиться к команде демократических полемистов. La rue basse, s'il vous plait.[56] Мы не обсуждаем моральный эвердьюпойс[57] вышеназванного индивидуума, нам нужны голые грубые факты. Стюарт: он что — набит долларами под завязку? Когда мы с ним сидели-выпивали, я — как человек тактичный — не стал слишком въедливо выяснять насчет его временного пребывания в Стране Годового Дохода, но мне пришло в голову, что если ликвидность омывает его стопы, подобно венецианскому наводнению, то, может быть, он не откажет отлить мне парочку ведер за счет города на воде. Бывают моменты, когда художнику вовсе не стыдно сыграть извечную роль просителя, принимающего подаяние. Связь между искусством и страданием есть золоченая нить, которая иногда стягивает слишком сильно. Еще день — еще доллар.

И я прекрасно осознаю, что если бы мне пришлось давать свидетельские показания, положа заскорузлую руку на Библию, что если бы мне пришлось говорить правду, и только правду, и ничего, кроме правды, я бы не употребил слово «тучный» по отношению к Стюарту. На самом деле его телесные очертания предполагают либо изнурительные занятия в спертом воздухе тренажерного зала, где пахнет подмышками, либо не менее изнурительные для тела и духа занятия дома на каком-нибудь продвинутом велотренажере. Может быть, он жонглирует булавами под йодлерические напевы Френка Айфилда. Я не знаю. Сам я не качаюсь, если я что и качаю, так только иронию — как насосом.

Вы, наверное, уже заметили, что я стараюсь иметь дело исключительно с субъективной правдой — которая всегда более реальна и более достоверна, нежели объективная, — и по этим критериям Стюарт был, есть и будет тучным. Его душа — тучная, его принципы — тучные и, насколько я понимаю, его депозитный счет в банке — такой же тучный. И пусть вас не обманет его теперешняя подтянутая фигура.

Он сказал мне одну любопытную вещь, которая может иметь отношение ко всему вышесказанному — впрочем, может и не иметь. Он сказал, что у свиней бывает анорексия, сиречь отсутствие аппетита. Вы знали об этом?

ДЖИЛИАН: Я спросила Оливера:

— Стюарт спрашивал про меня?

Он рассеянно посмотрел на меня. Собрался ответить, но передумал, опять посмотрел на меня и сказал:

— Ну да, спрашивал.

— И что ты ответил?

— В смысле, что я ответил?

— В смысле, Оливер, что когда Стюарт спросил про меня, ты должен был что-то ему ответить. И мне интересно, что ты ему сказал.

— Ну… что обычно рассказывают.

Я молча ждала продолжения. Обычно подобная тактика всегда действует. Но на этот раз Оливер замолчал. Сидел и рассеянно пялился перед собой. Это могло означать, либо что Стюарт вообще про меня не спрашивал, либо что Оливер просто не помнит, что он ему ответил, либо помнит, но не хочет повторять это мне.

Что, интересно, обо мне можно сказать такого, «что обычно рассказывают»?

7. Ужин

ДЖИЛИАН: Когда я сказала, что мы просто падаем в постель и не занимаемся сексом, вы ведь поняли, что это такая шутка, правда? Я так думаю, мы занимаемся сексом достаточно часто — как в среднем по стране, хотя я точно не знаю, сколько это — «в среднем по стране». Наверное, столько же, сколько и вы. И иногда это секс — как в среднем по стране. Скажем так, средненационального уровня. Я уверена, вы понимаете, что я хочу сказать. Я уверена, у вас это тоже бывает. Может быть, прямо сейчас, когда вы дочитаете эту главу, вы и займетесь тем самым средненациональным сексом.

Вот так все у нас и происходит. Уже не так часто, как раньше (и вообще никакого секса, когда Оливер болел). Как правило — в определенные вечера в неделю: в пятницу, в субботу и в воскресенье. Нет, это уже бахвальство. В один вечер из перечисленных трех. Обычно — в субботу. В пятницу я никакая — усталая после рабочей недели. В воскресенье я уже думаю про понедельник. Так что обычно — в субботу. Чуть-чуть чаще весной и летом, чуть-чуть чаще, когда мы в отпуске. Насчет эротических фильмов… никогда не знаешь, подействует это или нет, хотя, говоря по правде, сейчас они на меня оказывают прямо противоположное воздействие. Когда я была моложе, меня возбуждали такие фильмы. А сейчас я смотрю на экран и думаю: все происходит не так, — я имею в виду, не только со мной, но и вообще со всеми. Все происходит не так. Вот почему они меня больше не возбуждают. А вот Оливера — по-прежнему возбуждают, что иногда создает сложности.

Вот так и выходит, что ты говоришь себе: ну ладно, в следующий раз — мы никуда не торопимся. Но это мгновение, когда возникает желание, оно с годами становится таким… хрупким. Вы сидите, смотрите телевизор, вроде как обоим хочется заняться любовью, но не то чтобы очень, а так… в плане «было бы неплохо», потом вы переключаетесь на другую программу, смотрите какую-нибудь ерунду, и минут через двадцать вы уже оба зеваете, и момент упущен. Или одному из вас хочется почитать перед сном, а второму не хочется, и он или она лежит в полумраке и ждет, пока тот, кто читает, не выключит свет, и тогда ожидание и надежда переходят в легкую обиду, и момент снова упущен. Или вы дольше обычного не занимаетесь сексом и вдруг понимаете, что такой длительный перерыв создает двойственное отношение. С одной стороны, вы уже соскучились друг по другу, а с другой — вы уже начали забывать про секс. Когда мы были детьми, мы думали, что монахи и монашки должны пребывать в состоянии тайного, но перманентного сексуального возбуждения. Теперь я думаю, что большинство из них вообще не думают о сексе, им это просто не надо. Момент упущен.

Не поймите меня неправильно. Мне нравится заниматься сексом. И Оливеру тоже нравится. И мне все еще нравится заниматься сексом с Оливером. Он знает, чего мне хочется и что мне нравится. С оргазмом у нас — никаких проблем. Мы знаем, как сделать так, чтобы оба наверняка достигли оргазма. Кто-нибудь, может быть, скажет, что в этом-то и проблема. Если проблема вообще существует. Я имею в виду, мы всегда — ну, или почти всегда — занимаемся любовью одним и тем же способом: одинаково по количеству времени, одинаково по количеству времени на прелюдию (ужасное все-таки слово), в одной и той же позе или позах. И мы это делаем потому, что нам так приятно, — потому что, как мы выяснили по опыту, это подходит нам лучше всего. Так что секс постепенно становится тиранией, или обязанностью, или чем там, не знаю. Но как бы там ни было, вырваться уже невозможно. Негласное правило о супружеском сексе, если вам вдруг интересно — а вам, может быть, вовсе не интересно, — можно сформулировать так: по прошествии нескольких лет запрещается делать что-то такое, чего вы не делали раньше. Да, я знаю. Я читала все эти статьи и колонки полезных советов о том, как разнообразить свою половую жизнь в браке, чтобы муж покупал тебе сексуальное белье, чтобы периодически устраивать романтические ужины при свечах, чтобы выделять больше времени на то, чтобы побыть вдвоем, — я читала и смеялась, потому что в жизни все совсем не так. В моей жизни, по крайней мере. Выделять больше времени? Всегда найдется белье, которое нужно срочно постирать.

Наша половая жизнь, она… дружелюбная. Вы понимаете, что я имею в виду? Да, вижу, что понимаете. Может быть, даже слишком хорошо. В сексе мы с ним партнеры. В сексе нам нравится быть друг с другом. Мы оба стараемся сделать так, чтобы другой получил удовольствие. Мы стараемся сделать так, чтобы другому было хорошо. Наша половая жизнь, она… дружелюбная. Я уверена, что бывает и хуже. Гораздо хуже.

Я вас не отвлекаю? Тот или та, кто сейчас рядом с вами, уже выключил или выключила свой свет. Они стараются дышать ровно, как будто они уже спят, но на самом деле они не спят. Может быть, вы сказали: «Я только закончу страницу», — и вам дружелюбно хмыкнули в ответ, но вы зачитались и прочитали чуть дольше, чем собирались. Но сейчас это уже не имеет значения, правда? Потому что я вас уже отвлекла. Момент упущен. Вам больше не хочется секса. Правда?

МАРИ: Просто Стюарт и Плуто-Кот придут к нам на ужин.

СОФИ: Плутократ.

МАРИ: Плуто-Кот.

СОФИ: Плутократ. Это такой человек, у которого много денег.

МАРИ: Просто Стюарт и Плуто-Кот придут к нам на ужин.

СТЮАРТ: Я хотел пригласить их в ресторан, но они сказали, что у них сейчас некому посидеть с детьми. Когда я все же до них доехал, я испытал несказанное облегчение, потому что они живут в незнакомой мне части города, которую я совершенно не знаю. Я специально справлялся по справочнику — в их районе нет ни одного мало-мальски приличного ресторана. Только кафешки-закусочные из тех, которые Оливер в прежние времена называл «ботулизм на вынос».

Было темно, шел дождь, я несколько раз сворачивал не туда. По дороге я уже начал жалеть, что город построен не по системе решетки. Но в итоге я все же добрался до их квартала на северо-востоке Лондона. Район можно было бы описать как «смешанный». Агенты по недвижимости называют такие районы «перспективными» и уповают на то, что обманутые клиенты не подадут на них в суд. У нас еще употребляется термин «гентрификация»?[58] Раньше, я помню, он был в ходу. Но меня давно не было в Лондоне. Глядя на улицу, на которой живут Оливер с Джилиан, я никак не мог сообразить: то ли дома возрастают в цене, то ли люди в цене падают, или, может быть, наоборот? Рядом с домом, оборудованным охранной сигнализацией, стоит какая-то заколоченная хибара; рядом со свежевыкрашенным, отделанным домом — развалюха, хозяин которой явно сдает комнаты квартирантам и которую не перекрашивали, наверное, со времен Второй мировой войны. Имелось и несколько особняков, но вид у них был удручающий. Если термин «гентрификация» здесь не подходит, то я просто не знаю, какое еще подобрать слово.

Они живут в квартире, которая занимает нижний этаж маленького дома-террасы — вернее, нижний этаж с полуподвалом. Когда я спускался по лестнице, металлические перилла дрожали; у входной двери натекла лужа. На кирпичной стене рядом с дверью стоял номер 37А, намалеванный от руки краской. Писала точно не Джилиан. Дверь мне открыл Оливер, забрал у меня бутылку, изучил этикетку и изрек:

— Как остроумно.

Потом изучил этикетку сзади.

— Содержит сульфиты, — зачитал он. — Ай-ай-ай, Стюарт, а как же твои экологически чистые продукты?

Сложный вопрос. Я уже собирался ответить, что хотя я теоретически ратую за органические вина, на практике все сложнее — на самом деле, я уже открыл рот и начал говорить, — но тут из кухни вышла Джилиан. То есть, это даже не кухня, а скорее, альков или большая ниша. Она вытирала руки о кухонное полотенце. Оливер тут же принялся скакать, и прыгать, и нести всякую чепуху типа:

— Джилиан, это Стюарт. Стюарт, позволь, я тебе представлю… — и так далее, и тому подобное, но я не обращал на него внимания, и мне кажется, Джилиан — тоже. Она выглядела… она выглядела как настоящая зрелая женщина, если вы понимаете, что я имею в виду. Я не имею в виду, что она стала взрослее — хотя, и взрослее тоже, — и я не имею в виду, что она стала старше — хотя и это тоже. Нет, она выглядела как настоящая зрелая женщина. Я мог бы попробовать описать ее, определить, в чем она изменилась, но никакое, пусть даже самое подробное описание все равно не будет верным, потому что я смотрел на нее не так, как смотрят, когда составляют опись. Я просто смотрел на нее и впитывал ее в себя, я смотрел на нее в общем, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Ты похудел, — сказала она, и это было очень мило с ее стороны, потому что при первой встрече большинство старых знакомых говорит: «Ты весь седой», — такой вот у них зачин, чтобы возобновить прежние дружеские отношения.

— А ты нет, — ответил я как-то очень невнятно, но ничего другого мне в голову не пришло.

— Да, ты — да, а ты — нет. Да, ты — да, а ты — нет, — дурачился Оливер.

Джилиан приготовила восхитительную вегетарианскую лазанью. Оливер открыл мое вино, объявил его «вполне съедобным» и отпустил несколько одобрительно-снисходительных замечаний о заметном качественном улучшении вин Нового Света, как будто я был заезжим американцем или его деловым партнером. Партнером по бизнесу, как говорят в Америке. Хотя есть у меня подозрение, что бизнес и Оливер — две вещи несовместимые.

Мы говорили о всяком разном, не касаясь опасных тем.

— Ты надолго приехал? — спросила она под конец вечера. При этом она смотрела не на меня, а куда-то в сторону.

— Ну, скорее всего, надолго.

— Насколько — надолго? — На этот раз она улыбнулась, но смотрела по-прежнему в сторону.

— Пока не надоест, — сказал Оливер.

— Нет, — сказал я. — Вы не поняли. Я вернулся.

Похоже, для них это было неожиданностью — для обоих. Я принялся объяснять, но тут дверь приоткрылась и на меня уставилась любопытная детская мордашка. Девочка очень внимательно изучила меня и спросила:

— А где ваш кот?

ДЖИЛИАН: Я думала, что возникнет неловкость. Я думала, что Стюарт смутится — раньше его было очень легко смутить. Я думала, что не смогу посмотреть ему в глаза. Но я понимала, что должна посмотреть ему в глаза. Я подумала: идиотская мысль, безумная — зачем Оливер его пригласил? И почему Оливер предупредил меня только за три часа?

Но никакой неловкости не возникло. Единственный человек, за которого было неловко, — так это Оливер, который из кожи вон лез, чтобы все себя чувствовали легко и непринужденно. В чем совершенно не было необходимости. Стюарт заметно повзрослел. Возмужал, я бы даже сказала. Он похудел, седина ему очень идет, но самое главное — он стал более общительным, уже не таким зажатым, как раньше. Что при данных обстоятельствах было удивительно. Или, может быть, нет. В конце концов, он повидал мир, устроил свою жизнь, заработал приличные деньги, а мы остались такими же, какими были, — разве что у нас появились дети, и прибавилось проблем. Он вполне мог позволить себе вести себя с нами покровительственно и даже снисходительно, но он ничего такого себе не позволил. Мне показалось, что Оливер слегка его раздражал; нет, даже не так — скорее, он наблюдал за Оливером, как за актером в кабаре, и ждал, когда представление закончится, чтобы перейти к делам серьезным. Мне бы, наверное, следовало обидеться за Оливера, но почему-то я не обиделась.

Зато Оливер обиделся. Когда я повторила (причем, в этом не было необходимости, потому что это было первое, что я ему сказала), что Стюарт похудел, Оливер сказал:

— А ты знаешь, что у свиней бывает анорексия? — А когда я на него укоризненно посмотрела, добавил: — Это мне Стю рассказал, — как будто это последнее замечание могло сгладить неловкость.

Но Стюарт воспринял это нормально — как вполне естественную смену темы. Да, сказал он, все правильно. У свиней бывают симптомы анорексии. Особенно у самок. Они становятся гиперактивными, отказываются от еды и теряют вес. Я спросила: а почему? И Стюарт сказал, что причины пока неизвестны, но это может быть следствием интенсивного разведения. Мы предпочитаем постную свинину, но худые свиньи более подвержены стрессу. Существует теория, что стресс активирует некий редкий латентный ген, и из-за этого животные и начинают вести себя подобным образом. Ужасно, правда?

— Тощая свинка — печальное зрелище, — подытожил Оливер.

Я и забыла, какой Стюарт внимательный и заботливый человек. Я не знала, как он поведет себя с детьми, потому что… ну, в общем, не знала. Я решила, что, несмотря на гостей, девочки лягут спать вовремя, так что, когда придет Стюарт, Мари уже будет спать — в теории, — но у Софи будет полчасика с ним пообщаться, если, конечно, он придет вовремя, а он, разумеется, пришел вовремя. У Софи есть особый «талант» задавать не те вопросы. И еще она очень прямая девочка, ничего не стесняется, говорит, что думает. Так что после обычных приветствий она посмотрела Стюарту в глаза и сказала: «Мы знаем, что вы очень богатый и что вы собираетесь финансировать некоторые из папиных проектов».

Как вы понимаете, я не знала, куда девать глаза — разве что уставиться на Оливера, который старательно избегал моего взгляда. Внутренне я вся вспыхнула со стыда, и внешне, может быть, тоже — из-за этого «мы», которое употребила Софи, а Стюарт, не смутившись даже на полсекунды, совершенно спокойно ответил:

— Боюсь, все не так просто. Все подобные просьбы обязательно обсуждаются на совете директоров. Так что я не один решаю.

Я подумала: спасибо, Стюарт, это так мило с твоей стороны, большое тебе спасибо, — и тут Софи сказала:

— То есть, вы нас обманули, — и сделала свое насупленное лицо.

Стюарт рассмеялся.

— Нет, я вас не обманул. Понимаешь, во всем должен быть порядок. Филантропия — это, конечно, очень хорошо, но должна быть и справедливость. А справедливости не может быть без порядка. Правильно?

Похоже, он убедил Софи, но все-таки не до конца.

— Ну, если вы так говорите, то правильно.

Когда она ушла спать, я сказала Стюарту:

— Спасибо.

— Да не за что. Я часами могу болтать на общие темы, с кем угодно и о чем угодно. Если возникнет необходимость.

Больше он ничего не добавил. Он отнесся к вопросу Софи как к фантазиям ребенка, хотя это была никакая не фантазия.

Позже в гостиную заглянула Мари. Она что-то сказала театральным шепотом. Стюарт как раз что-то говорил — он сделал паузу и подмигнул Мари. И вовсе не для того, чтобы покрасоваться. Я уверена, он не видел, что я за ним наблюдаю.

Он явно очень неплохо устроился в жизни и всем доволен. Нет, он об этом не говорил. Но это было понятно и так — по его поведению, по тому, как он держится. И одеваться он стал более элегантно. Наверное, это заслуга его жены. Я не стала спрашивать про нее. Мы избегали этой темы, как и других опасных тем.

Я слегка пересушила лазанью. И ужасно на себя злилась за это.

ОЛИВЕР: Очередной триумф мастеров арены. Один взмах хлыста — и тигр отплясывает под сполохами стробоскопа, вертя чесоточной задницей в блестках. Музыкальное сопровождение: «Парад» Эрика Сатье, чья новаторская концепция построения музыкального произведения, насколько я помню, допускает включения «посторонних» звуков типа ударов хлыста или стука пишущей машинки. Просто символы, которые стоило бы начертать на будущем гербе Стюарта.

Все прошло гладко. Мне не было надобности прибегать к предсказаниям Нострадамуса, чтобы догадаться, что Стюарт явится с клиническим случаем столбняка и мускульной релаксацией статуи с острова Пасхи, но я помог ему почувствовать себя более раскованно и непринужденно, похвалив вино, которое он так плутократически прихватил к случаю. Тасманийское pino noir, вы только представьте! Джилиан ужасно напрягалась из-за того, что кремировала макароны. Девочки вели себя хорошо — настоящие маленькие леди, и та, и другая. Стюарт, похоже, был одержим только одной мыслью — происходит у нас в районе гентрификация или нет, — причем это слово он произносил так, словно держал его кузнечными клещами. У вас есть какие-нибудь идеи, с чего бы он так озадачился этим вопросом? Может быть, из опасения, как бы какой-нибудь местный Робин Гуд не освободил его BMW от колесных дисков, пока он тут выпивает-закусывает?

Охренеть можно — Стюарт и BMW! Кто бы мог подумать?! И я был должным образом охреневший, когда помахал ему на прощание, — охреневший, как венецианцы, встречавшие мощи святого Марка, благополучно возвращенные в Венецию. Если верить нашему Тинторетто. Фонари патетично мигали, а гудрированная дорога блестела, как умасленный бок эфиопа. И когда он умчался в ночь на четырех колесах, я пробормотал ему вслед:

— Auf wiedersehen, О Regenmeister.[59]

Мастер арены встречает Мастера дождя — жаль, что я не подумал об этом раньше.

Должен признать — хотя и с большой-большой неохотой, — что теперь, когда Стюарт пережил свою исходную социальную травму, он стал гораздо раскованнее и непринужденнее. Временами — так даже и чересчур. Перебил меня раз или два в разговоре, чего никогда не случилось бы dans le bon vieux tems du roy Louys.[60] Чем, интересно, вызвана сия генетическая модификация в моем органическом, экологически чистом друге?

Да, все прошло гладко, я бы даже сказал — плавно. Забавное определение для официальной встречи друзей, если учесть, что «плавно» происходит от слова «плавать», а вы сами знаете, как в основном плавают люди.

СТЮАРТ: Да, я спросил, давно ли они стали вегетарианцами.

— Мы не вегетарианцы, — сказала Джилиан. — И никогда ими не были. Мы стараемся есть здоровую пищу. — Она умолкла и добавила после паузы: — Мы думали, что ты…

— Вегетарианец? Я? — Я покачал головой.

— Это все Оливер. Вечно он все понимает неправильно. — Она сказала это вовсе не по-стервозному и без тени сарказма. Но с другой стороны, она это сказала и безо всякой симпатии. Просто проконстатировала факт — сказала о чем-то таком, что всегда было и будет, и она с этим давно смирилась.

Она слегка пополнела, правда? Но почему — нет? Ей это даже идет. Мне не нравятся современные женские прически, чуть ли не выбритые на затылке. И я всегда думал, что соломенный цвет волос ей совсем не к лицу. Впрочем, это не мое дело, правильно?

ОЛИВЕР: Сам того не подозревая, Стюарт пел, отрабатывая свой ужин; в частности, выдал одну чистейшую фразу из Перголези[61] среди напевов из Френка Айфилда. Он пустился в пространные рассуждения об Угрозе Миру, Как Мы Его Знаем, иными словами — что биодиверсия набирает обороты, что модифицированные гены из черных свитеров с высоким воротом непременно проникнут в до сих пор защищенную крепость Природы, что робкие певчие птички умолкнут, а глянцевые баклажаны утратят свой блеск, что у нас у всех вырастут горбы и мы станем похожи на гротескных персонажей Брейгеля, — на самом деле, это не самое страшное, если единственная альтернатива — раса Стюартов, — и что модификация генов есть чудовище Франкенштейна… на этом этапе мне уже захотелось пройодлировать ноту повыше, чтобы звенел весь хрусталь в доме, потому что, на самом деле, чудовище Франкенштейна было вполне симпатичной личностью и само по себе не представляло никакой угрозы, просто, к несчастью, так получилось, что в нем нашло воплощение множество мелочных людских страхов, — но Стюарт продолжал свою скучную лекцию — скучную, как бурильная установка, как сказал кто-то из умных людей, — про GM, сиречь генную модификацию — вас тоже бесят акронимы? — и я уже собрался спросить а) при чем здесь «Дженерал Моторс» и b) разве его доход от торговли беспестицидными овощами не зависит напрямую от нашего страха перед плохими генами, и если мы избавимся от этого страха, разве продажи означенной моркови товарной не пойдут резко вниз, как вдруг он сказал одну фразу, которая прозвучала как щелчок гипотетическими пальцами.

— Что ты сказал?

На самом деле, он повторил все другое, что говорил до этого, как взбесившийся золотоискатель, который перебирает песок в поисках драгоценных крупиц. И наконец его корявые пальчики нащупали самородок.

— Закон неумышленного положительного эффекта.

Он объяснил, что этот закон проявляется, например, когда франкенштейнские зерновые культуры вдруг получаются неприятными на вкус для травоядных животных, особенность, которая… и так далее. Но он уже потерял благодарного слушателя в моем лице, поскольку я потерялся в мыслях.

Закон неумышленного положительного эффекта. Разве это не песня — причем, не одинокая трель какой-нибудь робкой, хотя и благополучно певчей чистоголосой птички из глубины зеленых насаждений, а могучий хор, в котором сливаются голоса человечества, Природы и Всемогущего божества?! (Вы, наверное, поняли, что «Всемогущее божество» я использую как метафору. Замените его — по вкусу — Тором, Зевсом или маленьким Джонни Кварком.[62]) Фраза, достойная, чтобы высечь ее в камне или, по крайней мере, высветить неоном. Наряду с «и слово стало плотью», «que sera, sera»,[63] «si monumentum requiris, circumspice»,[64] «всадник, проезжай», «мы так и не сделали то, что должны были сделать» и «дрожащими пальцами он расстегнул ее бюстгальтер». Закон неумышленного положительного эффекта. Разве этим не объясняется наша жизнь? Какой метафизик, какой моралист мог бы сказать лучше?

Не поймите меня неправильно. Если вы не столь рьяно настроены про-оливерски, как я мог бы рассчитывать — а у меня подозрение, что так и есть, — то, может быть, вы воспримете мой восторг перед этим блистательным принципом как попытку оправдаться. Как будто я пытаюсь свалить все на тяжкие обстоятельства: не моя вина, сударь. На самом же деле, я рассматриваю эту фразу как очень верное выражение трагического принципа бытия. Древние боги мертвы, и в моей Книге Бытия маленький Джонни Кварк — это Стюарт в строгом сером костюме, но Закон Неумышленного Положительного Эффекта — теперь это есть основной принцип жизни, он учит нас, насколько велика пропасть между намерением и его осуществлением, между намеченной целью и ее результатом, насколько тщетны все наши стремления и усилия, насколько стремительно и люциферственно наше падение. Мы все потерялись, правда? И тот, кто этого не осознает, потерялся уже безнадежно. А тот, кто это осознает, тот спасется, потому что познал потерянность до конца. Так говорит Оливер в Год Господа Нашего Кварка.

ДЖИЛИАН: Разумеется, супружеский секс бывает не только в браке. И это, наверное, самое худшее, что может быть. Прошу прощения, я не хотела вас отвлекать. Может быть, вы как раз собирались заняться вот этим самым.

8. Без обид

СТЮАРТ:

— Где вы взяли мой номер?

— В телефонной книге.

Почему-то в последнее время я только и отвечаю на этот вопрос. Сначала — Оливер, теперь — Элли. Я хочу сказать, что, как правило, номера почти всех абонентов есть в телефонной книге. В любой нормальной стране. Я не пользуюсь никакими продвинутыми системами по добыванию информации.

Хотя, может быть, меня не было в Англии слишком долго? Да, наверное. Например, когда я вошел в ту антикварную лавку у Лэдброк-Гров и сказал, что мне нужна небольшая картина, и чтобы обязательно — грязная. Женщина за прилавком посмотрела на меня как-то странно, что, в общем-то, было вполне понятно. Нет, нет, поспешил объясниться я, мне нужна маленькая по размерам картина, которая нуждается в очистке, после чего женщина-продавщица посмотрела на меня еще более странно. Может быть, она подумала, что я думаю, что так выйдет дешевле. Но, как бы там ни было, она показала мне три-четыре картины и сказала:

— Боюсь, что эта еще и немного испорчена, вот тут — краска немного осыпалась.

— Хорошо, — сказал я и купил именно эту картину. Женщина-продавщица явно ждала от меня объяснений. Но с возрастом я кое-чему научился. В частности: ты не обязан никому ничего объяснять, если тебе этого не хочется.

То же самое было, и когда Элли приехала забирать картину. Она озадаченно оглядела мою квартиру, и я снова не стал ничего объяснять. Я ей представился как Хендерсон и не стал ничего объяснять. Я показал ей картину и не стал ничего объяснять. Вернее, я объяснил, что не собираюсь ничего объяснять.

— Я уверен, что это хлам, — сказал я. — Я вообще не разбираюсь в живописи. Но мне нужно, чтобы эту картину почистили. На то есть причины.

Она спросила, можно ли вынуть картину из рамы. И только тогда я по-настоящему обратил на нее внимание. Когда она только вошла, она показалась мне просто еще одной из миллиона девушек в черном, которые, очевидно, распространились в Англии, пока меня не было. Черный свитер, черные брюки, ботинки с квадратными носами на каблуке-клине, маленький черный рюкзак, волосы выкрашены в тот радикальный черный цвет, которого не существует в природе. Во всяком случае, в Англии.

Она достала из рюкзачка набор инструментов, и хотя то, что она сделала, было совсем несложно, я и сам бы мог это сделать — перерезала какую-то веревочку сзади, вынула какие-то скрепки, — она проделала это искусно, и ловко, и очень умело, без единого лишнего движения. Я всегда думал, что если ты хочешь получше узнать человека, в частности — женщину, не надо ее приглашать на романтический ужин при свечах, надо просто понаблюдать за ней за работой. Когда она полностью сосредоточена, но не на тебе. Понимаете, что я имею в виду?

Потом я задал ей несколько вопросов, которые собирался задать с самого начала. Сразу стало понятно, что она восхищается Джилиан.

Можно было бы предположить, что и ногти у нее будут черными. Но они были не черными, и мне это понравилось. Я даже подумал: хорошо, что они не черные. На самом деле, они были покрыты бесцветным прозрачным лаком. Как лак на картинах, наверное.

ОЛИВЕР: Снова вечер в пивной. Задумайтесь о метаморфозах таверны. Давным-давно, когда прошлогодний снег еще не растаял, когда броненосцы под белыми флагами бороздили волны, когда монеты тяжело ложились в ладонь и процветал королевский адюльтер, когда Вестминстер был полновластным творцом закона, а в старом добром английском яблоке сидел старый добрый английский червяк — вот тогда паб был пабом. Узрите крепкого телом ломового извозчика, который подвозит эль местного производства дородному трактирщику с бакенбардами, а тот разбавляет его водой, дабы не способствовать алкоголизму среди бледных подростков с лицами, словно сыворотка, а вот и сам бледный подросток, слюнявый идиот, расточительный муж пришел прогулять сбережения семьи, mutile de guerre,[65] грудь в орденах, уже слегка окосел за любимым столиком, а в дальнем углу старики с беззубыми деснами стучат костяшками домино. Завсегдатаи оставляют свои персональные оловянные кружки на гвоздиках над барной стойкой, вонючий Лабрадор дремлет у очага, где потрескивает огонь, и на мгновение — лишь на мгновение, пока лукавый офицер-вербовщик не бросит королевский шиллинг в твой разбавленный эль, — жизнь кажется постижимой и безмятежной в этом мужском анклаве.

Не то чтобы я посещал подобные питейные заведения, не поймите меня неправильно. Очевидный frottage[66] тестостерона и сентиментально-слезливое братство эля — сие не приводит Олли в восторг. Но потом — в один, без сомнения, опознаваемый момент, — произошло официальное представление респектабельных заведений, куда можно прийти и с женщиной… обеспечение сносной закуской и игристыми винами… невинные развлечения, настольные игры, стриптиз, телевизоры, настроенные на спортивный канал… хорошие коллекционные вина и вкусная качественная еда, плюс к тому — полная депортация жесткой дубовой мебели, гарантированно провоцирующей геморрой. Все это вместе — назовем это гентрификацией или генной модификацией, в зависимости от того, которое из глубокомысленных определений Стюарта вам более по душе, — ни капельки не огорчило Оливера. У любителей семиотических систем есть все основания рассматривать паб как символ широких общественных тенденций. Как нам недавно напомнил вестминстерский дож, мы все — представители среднего класса. Добро пожаловать, стало быть, о туристы, в Грандиозную Бельгию, Великую Голландию.

Сосредоточься, Оливер. Ближе к пабу, пожалуйста. Место действия, замысел, действующие лица.

Ой, как, однако же, голос совести напоминает — по модуляциям и по слогу — голос Джилиан. Может, поэтому люди и женятся? Существует немало теорий о том, что побуждает мужчину жениться — его сексуальное предназначение, его мама, его Doppelganger,[67] деньги будущей жены, — но, может, на самом деле, ему просто хочется обрести свою совесть? Бог его знает, почему большинство мужчин патологически не способны найти ее на ее традиционном месте, где-то близ сердца и селезенки, но раз уж они не способны, то почему бы не обзавестись ею в качестве вспомогательного аксессуара типа открытого солярия на крыше или руля с металлическими спицами? Или, может быть, все происходит наоборот: мужчина вовсе не ищет в жене заменителя совести, но женщина, вступая в брак, неизбежно — по настоятельной необходимости — становится совестью мужа? Это было очень банально. Не говоря уж о том, что трагично.

Сосредоточься, Оливер. Замечательно. Мы сидели в роскошной таверне — в этаком пивном Ритце, — которую выбрал Стюарт. Назовите ее, как хотите, главное — чтобы название было стильным и предпочтительно аллитеративным. Мы пили… что вам нравится, то и пили. И Стюарт — это я хорошо запомнил — был настоящим другом. Или, вернее: Настоящим Другом. Стюарт не был бы Стюартом, если бы обошелся без пустой болтовни и бахвальства, но, насколько я понял, смысл его длинных цветистых речей был прост, как просты все янки: Я преуспел, значит, и ты преуспеешь тоже. Как так, о малый Владыка вселенной, вопросил я, положив голову на передние лапы, как пабовый Лабрадор на старинной гравюре. Я так понял, у него на уме уже был некий бизнес-план или программа спасения. Я тонко намекнул, что не отказался бы от денежной инъекции — я уже был готов уподобить себя джанки в ломках, но потом передумал из опасения, что он может понять меня буквально, и ограничился нейтральным сравнением, что мне нужна денежная инъекция, как диабетику нужен укол инсулина. Стюарт призвал меня сохранить нашу тайну от Джилиан; вроде как мы — два брата-солдата у бивачного костра. На самом деле, я уже начал всерьез опасаться, что сейчас мы достанем наши швейцарские армейские ножи, сделаем по надрезу на пальце и побратаемся на крови.

— Стало быть, — сказал я, когда мы поставили кружки на картонные кружочки-подставки, — без обид? Все — кровь под мостом?

— Не понимаю, о чем ты, — ответил он.

Стало быть, все и вправду в порядке.

МАДАМ УАЙЕТТ: Стюарт спрашивает, что такое мягкие чувства. Я говорю, что не понимаю, о чем он. Он поясняет:

— У нас в английском, мадам Уайетт, когда говорят «без обид», говорят, если дословно, «никаких жестких чувств», а если есть жесткие чувства, значит, должны быть и мягкие, и мне интересно, что это такое.

Я говорю ему, что прожила в Англии тридцать лет, если не больше — скорее всего, больше, — но что я определенно не понимаю, так это ваш совершенно безумный язык. И совершенно безумных англичан, уж если на то пошло.

— А мне кажется, вы понимаете, мадам Уайетт. Мне кажется, вы понимаете нас даже слишком хорошо. — И он мне подмигнул. Сперва я подумала, что у него развился нервный тик, но это был никакой не тик. Просто Стюарт теперь ведет себя совершенно иначе. Я помню его другим.

Он действительно сильно переменился. Он производит впечатление человека — сейчас я попробую выразиться попонятней — он производит впечатление человека, который избавился от всех прежних тревог и волнений с тем, чтобы с энтузиазмом нажить себе новые. Он заметно похудел и уже не старается угодить. Хотя нет, это не совсем верно. Просто есть много способов угодить людям, по крайней мере — попробовать им угодить. Кто-то выясняет, что именно нравится другим людям, и пытается вести себя соответственно, а кто-то просто делает то, что понравилось бы ему самому, и поэтому он уверен, что это понравится и другим. Стюарт совершил переход из первой категории во вторую. Он, например, вбил себе в голову, что его святой долг — прийти на помощь Джилиан и Оливеру. Как он сам это называет: провести спасательные работы. Я не думаю, что Джилиан с Оливером просили его их спасать. По-моему, тут все ясно. Так что, вполне вероятно, то, что он делает — это опасно. Для него, не для них. Человеку редко прощают щедрость. Равно как и великодушие.

Но Стюарт даже не слушает, когда я ему все это говорю. Он спрашивает:

— А вы знаете выражение «кровь под мостом»?

С чего бы вдруг я сделалась специалистом по фразеологическим оборотам английского языка? Я говорю: я бы подумала, что кому-то разбили нос.

— Вы, как всегда, прямо в точку попали, мадам Уайетт, — отвечает он.

ЭЛЛИ: Люди, с которыми мне приходится сталкиваться по работе, — в обычной жизни я с ними не сталкиваюсь. В том смысле, что я 23-летняя художник-реставратор, и у меня еле хватает денег на квартиру и на еду, а они достаточно богаты, чтобы покупать картины, нуждающиеся в реставрации. Они вполне вежливые, но они — большинство — совершенно не разбираются в живописи. Я знаю о картинах намного больше, я понимаю их и ценю, а достаются они другим.

Взять хотя бы того господина, чья вот эта картина. Сейчас я подвину лампу, чтобы вам было лучше видно. Да, все правильно. Середина девятнадцатого века, парковая ограда. Он сам признал, что она ничего не стоит. «Хлам», — он сказал. Джилиан на моем месте наверняка бы сказала, что это не просто хлам, а вообще кандидат на помойку, но я — не Джилиан, так что я просто сказала что-то насчет, что клиент всегда прав, и он рассмеялся, но не стал ничего объяснять. Наверное, эта картина досталась ему по наследству. От какой-нибудь слепой тетушки.

И то, как он на меня вышел… он тоже не стал ничего объяснять. Сказал, что нашел мой номер в телефонной книге. Я заметила, что моего телефона там нет, тогда он сказал, что ему меня кто-то порекомендовал — кто? он не помнит, — и т. д., и т. п. Половину времени, что мы с ним общались, он был этаким Загадочным Господином, а вторую половину — как будто думал о чем-то своем.

Он живет в совершенно пустой квартире на Сент-Джонс-Вуд. Непонятно: то ли он только въехал, то ли, наоборот, выезжает. Освещение было ужасное, на окнах были кошмарные кружевные занавески, а на стенах не было вообще ничего — то есть, действительно ничего. Голые стены. Может быть, он вдруг заметил это прискорбное обстоятельство, вышел в ближайшую антикварную лавку и прикупил картину. Вот эту самую.

С другой стороны, он очень интересовался рабочей стороной дела. Задал мне много вопросов о ценах, о материалах и технике. Он говорил, что не разбирается в живописи, но задавал очень правильные вопросы. Откуда мы получаем заказы, как оборудована наша студия. Он сказал, что тот, кто порекомендовал ему меня, высоко отзывался о моей «партнерше». Начальнице. Так что мы немного поговорили о Джилиан.

На каком-то этапе я сказала ему:

— Я имею в виду, что она, вполне вероятно, сказала бы вам, что эта картина не стоит даже холста, на котором написана.

— Стало быть, я правильно сделал, что обратился к вам, а не к ней.

Он вполне может быть американцем, который избавился от своего акцента.

ОЛИВЕР: Закон неумышленного положительного эффекта. Понимаете, когда я влюбился в Джилиан, я и не думал, что наш coup de foudre[68] отправит Стюарта в изгнание в Новый Золотой Свет и преобразует его в преуспевающего зеленщика. Как мало я знал — я даже не подозревал, что существует закон, объемлющий такие возможности. И вдруг — десять лет спустя — мы имеем монументальный живописный сюжет прямо по Никола Пуссену. Возвращение блудного сына. Возобновление старой дружбы. Счастливая троица счастлива снова. Нашелся недостающий кусочек картинки-головоломки. Меня действительно подмывает сравнить Стюарта с блудным сыном, но какого хрена… в году 365 дней, и каждый день — день какого-нибудь святого, так что поднимем заздравную чашу в честь Святого Стюарта и восславим нашего Блудного сына.

Святой Стюарт. Прошу прощения, но мне смешно. «Stabat Mater Dolorosa»,[69] и втиснутые в пределлу[70] под ней — святой Брайн, святая Венди и святой Стюарт.

ДЖИЛИАН: Маман вам понравилась, правда? Может быть, вы считаете, что она — как бы это сказать? — мудрая женщина, стреляный воробей, интересная личность. Может, вы даже слегка с ней заигрываете. Я бы не удивилась. Оба — и Оливер, и Стюарт, — с ней заигрывали, каждый на свой лад. И я даже не сомневаюсь, что маман и сама с вами заигрывала, не взирая на ваш пол и возраст. Она это любит. Может, она уже заморочила вам голову.

Все нормально. Я не ревную. Когда-то я — да — ревновала. Завидовала. Ну, вы знаете — дочки-матери. А потом — мама и дочка уже без папы. Тоже, наверное, знаете. Что дочь-подросток думает о маминых… ухажерах, назовем это так, что мама думает о бойфрендах дочери. Это было такое время, о котором мы обе не любим вспоминать. Она считала, что я еще маленькая для секса, а я считала, что она слишком старая для этого дела. Я встречалась с совершенно отмороженными парнями, она—с джентльменами из гольф-клуба, которых, прежде всего, интересовало, не припрятана ли у нее где-нибудь парочка миллионов франков. Она не хотела, чтобы я забеременела, я не хотела, чтобы ее унижали. Во всяком случае, мы так говорили. То, что мы чувствовали, было гораздо грубее.

Но теперь все это — в прошлом. Мы не стали и уже никогда не станем такими, как эти тошнотворно-умильные маменьки и дочурки, которые пишут в женские журналы проникновенные письма о том, какие они лучшие подружки.

Но я восхищаюсь своей маман. И прежде всего потому, что она никогда себя не жалела — по крайней мере, она никогда не жаловалась и не плакалась. Она всегда была гордой. Ее жизнь сложилась не так, как она надеялась, но она справилась. Вроде бы не такой уж и подвиг, да? И не такой уж великий урок. И все-таки этому я научилась от мамы — справляться с любыми трудностями. Когда я была молодой, она постоянно давала мне советы, и я, разумеется, к ним не прислушивалась, но один урок я усвоила хорошо: маман никогда не пыталась учить меня жить.

Так что я научилась справляться. Как, например, когда… может быть, мне не стоит об этом рассказывать… Оливер бы рассердился… решил бы, что это предательство… но года полтора-два назад с ним приключился — как бы это сказать? — один эпизод? Болезнь? Депрессия? Словами выразить трудно — и тогда было трудно, и сейчас тоже непросто. Он ничего не рассказывал? Нет, я уверена, нет. У Оливера тоже есть гордость. Но я помню — и очень живо — как я однажды вернулась домой пораньше, и он лежал в той же позе, в какой он лежал, когда я уходила, на боку, прикрыв голову подушкой, так что мне были видны только нос и подбородок, и когда я присела на кровать, он должен был это почувствовать, но он даже не шелохнулся. Я спросила — и мне самой показалось, что вопрос прозвучал обреченно:

— Что случилось, Оливер?

И он ответил — не как всегда, отшутившись, а очень серьезно и прямо, как будто он очень старался ответить на мой вопрос:

— Невыразимая тяжесть бытия.

Может быть, в этом-то все и дело? Я имею в виду, в невозможности выразить. Если депрессия — это такое место, где кончаются все слова, то в ее невыразимости твои одиночество и печаль только усугубятся. Ты бодришься и говоришь: «Что-то мне грустно» или «Настроение плохое», — но от слов тебе только хуже. Не лучше. Я имею в виду, что подобное — или близко к подобному — бывало с каждым, правильно? А Оливер, он хорошо обращается со словами — как вы, наверное, уже заметили, — и если находится что-то такое, что для него невыразимо…

Потом он добавил еще одну вещь, которую я запомнила тоже. Он сказал:

— Во всяком случае, я не лежу в позе эмбриона.

И опять я не знала, что на это ответить, потому что с тем же успехом Оливер мог бы сказать: «Я не хуже тебя знаю все эти клише». Да, у Оливера есть свои недостатки, но он — человек понимающий, этого у него не отнимешь, а когда человек относится с пониманием к собственной депрессии, на это уже невозможно смотреть спокойно. Потому что ты понимаешь, что именно это его понимание и вогнало его в депрессию, а вот выгнать его из депрессии оно не сможет. Он никогда не обратится к врачу. Он называет врачей людьми, «которые делают все наугад». На самом деле, он называет так всех, с кем он не согласен.

Я боюсь, что что-то подобное может повториться, и поэтому я стараюсь, чтобы все было в порядке. Я умею справляться с трудностями. Я как маленькая мисс Вечно-Неунывающая. Вернее, миссис Вечно-Неунывающая. Я думаю — я надеюсь, — что если я буду непрестанно поддерживать Оливера, тогда, если он снова впадет в депрессию, ему все-таки будет легче. Однажды я попыталась ему объяснить все это, а он сказал:

— Типа, устроить мне камеру, обитую войлоком?

Вот почему я теперь не ищу никаких объяснений. Я просто справляюсь.

ОЛИВЕР: Прошу прощения, у меня острый приступ паники. Ничего серьезного. Просто мне вдруг пришло в голову, что такой святой — Стюарт — и вправду есть. Попробуем вообразить его агиографию.[71] Милый послушный сын добропорядочной солдатской вдовы где-нибудь в Малой Азии, в глухой провинции. В то время как все остальные мальчишки вовсю занимались эластификацией крайней плоти, юный Стюартус предпочитал низать бусы из сухих горошин. Достигнув зрелости и поседев раньше времени, он заделался мытарем в славном городе Смирне,[72] где его педантичные изыски в ранних римских отчетах выявили преступное мошенничество. Адъютант губернатора провинции запустил лапу в общественные закрома. Губернаторский стряпчий тут же составил фальшивое обвинение, предъявленное Стюартусу из Смирны, в кощунственной дефекации на идолов в главном Храме, и как сие не прискорбно, вышеназванного Стюартуса безвинно казнили. Какой-нибудь демагог из местной христианской общины, исключительно из оппортунистической вредности, объявил его мучеником — и вот вам, пожалуйста: святой Стюарт! Закон неумышленного положительного эффекта снова в действии! Святой Стюарт. День памяти: 1 апреля. Защитник и покровитель немодифицированных овощей.

Я даже потратился на «Словарь святых». Листая страницы, я едва сдерживал дрожь в руках. Святой Симеон Столпник, святой Спиридон, святой Стефан (этих вообще воз и маленькая тележка), святой… Стерм, святой Сульпиций, святая Сюзанна. Уф! Пронесло. А то я уже по-настоящему испугался.

Назовите меня снобом от имен, если хотите. Назовите меня Оливье. Оливье — это Оливер по-французски. Оливье — лучший друг и соратник Роланда.[73] Битва в Ронсевальском ущелье. Вероломное нападение сарацинов на арьергард отступающих франков. Трагическая ссора побратимов. Идиома: ответить Роландом на Оливье, id est[74] ответить ударом на удар. Палицы к бою. О, эпоха легенд и мифов. Карл Великий, рыцарский кодекс, ущелье высоко в Пиренеях, будущее Европы, будущее самого христианского мира поставлено под угрозу, героический арьергард, пронзительный вой боевых рогов, жизнь человеческая — какой бы она ни была незначительной и убогой, — все равно подпадает под слепой гнев вышестоящих сил. Быть пешкой было даже почетно, когда на доске стояли рыцари-кони, епископы-слоны и короли, когда пешка могла мечтать о том, чтобы стать королевой-ферзем, когда белые шли против черных, а на небесах восседал Господь Бог.

Вы хоть понимаете, что мы утратили? Теперь на доске одни пешки, и обе стороны — серые. Теперь побратима Оливера-Оливье зовут Стюарт, и все их споры и ссоры не отдаются гремящим эхом в истории мира. «Он ответил Стюартом на Оливера». О Господи. Швыряемся дамскими сумочками с десяти шагов.

Но с другой стороны, как вы считаете, готов ли Голливуд к «Песне о Роланде»? Предельно дружелюбный фильм. Масштабные батальные сцены, стремительное развитие сюжета, благородство, и доблесть, и любовь прелестных женщин. Брюс Уиллис в роли седеющего Роланда, Мэл Гибсон в роли легендарного Оливье.

Прошу прощения. Мне снова смешно. Мэл Гибсон — Оливье. Простите меня великодушно.

ДЖИЛИАН: Оливер сказал:

— Как ты думаешь, Элли — она подойдет?

— На что подойдет?

— Не на что, а кому. Стюарту, разумеется.

— Стюарту?!

— А почему нет? Он не такое уж и страшилище.

Я только молча таращилась на него. Он продолжил:

— Пригласим их обоих на ужин. Возьмем что-нибудь экзотическое из индийской еды. Скажем, сарсон ка сааг или креветочный балти.

Заметьте — Оливер терпеть не может индийскую кухню.

— Оливер, это нелепо.

— Или, может быть, объединим? Возьмем креветочный сааг? Лучшее от обоих миров. Нет? Тогда, может, бараний дансак? Куриный чанни?

Понимаете, ему больше нравятся названия, а не сами блюда.

— Алоо Гоби? Тарка даал?

— Он старше ее ровно в два раза и к тому же женат.

— Нет, не ровно.

— Элли двадцать три года…

— А он наш ровесник.

— Ну хорошо, не ровно…

— И учти, — сказал Оливер, — с каждым годом их разница в возрасте будет сокращаться в «разах».

— Но он женат.

— Нет, не женат.

— Но ты мне говорил…

— Нет. Он был женат. Но теперь — нет. Он — человек свободный, если человек вообще может быть свободным, в чем сомневаются многие из философов и предоставляют нам разнообразные доказательства оного тезиса — с упорством, достойным лучшего применения.

— То есть, у него нет никакой жены-американки?

— Теперь уже нет. Ну, что ты думаешь?

— Что я думаю? Оливер, я думаю, это… — в последнее время я стараюсь избегать слов типа «безумие», «полный бред», «сумасшествие» и т. д., — …неосуществимо, по меньшей мере.

— Но мы же должны кого-нибудь ему найти.

— Мы должны? Почему? Он просил?

Оливер надул губы.

— Он же нам помогает. И мы тоже должны ему помогать. Не ждать, когда он попросит, а постараться самим.

— Типа сосватать ему мою ассистентку?

— Овощная самбра? Метар панеер?

СТЮАРТ: Кровь под мостом. Как будто кому-то разбили нос. В самую точку, мадам Уайетт. А если уж быть совсем точным — как когда я боднул головой Оливера.

Вы не обратили внимания на речь мадам Уайетт? Ничего не заметили? Ее английский как будто стал хуже. Я уверен, что мне это не показалось. Она уже столько лет живет в Англии, но вместо того, чтобы сделаться лучше или хотя бы остаться на прежнем уровне, ее английский стал хуже. Чем, интересно, это объяснить? Может, с годами человек потихонечку забывает все, чему он учился во взрослой жизни? Может быть, у него остается лишь то, чему он научился в детстве? В этом случае мадам Уайетт когда-нибудь вообще перестанет говорить по-английски и будет изъясняться только на французском.

ДЖИЛИАН: Неосуществимо — какое… реальное слово. Пару лет назад я едва устояла перед искушением. Мне действительно нравился… тот человек. И я знала, что это взаимно. Я не раз представляла, что я ему скажу, если он пригласит меня на свидание. Я бы сказала так: «Боюсь, это неосуществимо». И мне самой было бы неприятно услышать такое из собственных уст. Поэтому я постаралась не допустить ситуации, в которой мне пришлось бы такое сказать.

И почему, интересно, Стюарт не сказал мне, что он уже не женат? У него, безусловно, был случай об этом сказать.

Единственное, что приходит в голову: ему было стыдно. Тогда возникает другой вопрос: чего человеку стыдиться — в наше-то время, когда развод — это обычное дело и никто никого за это не осуждает? И, опять же, единственное, что приходит мне в голову: может быть, он не хотел говорить о своем разводе, потому что его второй брак закончился так же, как первый? Ужасная мысль. Действительно ужасная. Конечно, можно было бы его расспросить — но я не в том положении, чтобы его расспрашивать, правда? Если захочет, он сам все расскажет. Но только если захочет сам.

ТЕРРИ: Есть такие крабы-скрипачи, которые водятся в тропиках и субтропиках. Их отличительная черта: одна клешня у них значительно больше другой. То есть, одна — нормальных размеров, а другая — большая. Эта большая клешня считается деликатесом, и ловцы крабов попросту отрывают ее, а краба бросают обратно в воду. И что делает краб? Он снова отращивает оторванную клешню. Так говорят те, кто знает, так что это, наверное, правда. Можно было бы предположить, что после такой жуткой травмы крабы просто уходят на дно и умирают. Как бы не так. Они отращивают клешню и снова клюют на приманку ловцов, как будто их и не увечили.

Как говорит моя подруга Марсель: вам это ничего не напоминает?

9. Карри с доставкой на дом

ТЕРРИ: Пусть он покажет вам фотографию.

МАДАМ УАЙЕТТ: Я не психолог и не психиатр. Я просто женщина, которая наблюдает за перипетиями бытия уже столько лет… правда, надеюсь, что на столько я все же не выгляжу. И в ходе моих наблюдений я пришла к выводу, что у человека есть одна неискоренимая черта — способность удивляться неудивительному. Гитлер вторгается во Францию — какая неожиданность! Президентов убивают — какой сюрприз! Браки распадаются — кто бы мог подумать! Зимой идет снег — удивительно!

Удивительно было бы наоборот. Как было бы удивительно, если бы у Оливера не случилось никакого срыва. Оливер — человек не твердый. Он живет весь на нервах, и, честно сказать, я не думаю, что он счастлив своим положением. Разумеется, он сам говорит, что счастлив, и с виду так очень доволен собой, любимым, но мне всегда почему-то казалось, что он втайне себя ненавидит. Что он из тех людей, которые создают много шума, потому что боятся молчания внутри себя. Моя дочь абсолютно права, когда говорит, что Оливеру нужен успех, потому что тогда он сразу почувствует себя лучше и вообще станет лучше. Но мне сомнительно, что он когда-нибудь добьется успеха. Его так называемая карьера — это просто беда. Хотя нет, неверно. Слово «беда» предполагает, что изначально все было хорошо, а потом стало плохо, а в плане работы у Оливера никогда не было хорошо. Он живет за счет Джилиан, более-менее, а это — не жизнь для мужчины. Да, мне знакомы все эти модные современные веяния и теории, что это вполне неплохая идея — разделение обязанностей, гибкий подход и т. д., и т. п., но на практике современная теория хорошо воплощается только тогда, когда психология человека, который ее воплощает, современная тоже, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Верен ли он Джилиан? Если вы знаете, не говорите мне ничего. Разумеется, я надеюсь, что да. Но вовсе не потому, почему вы думаете: что она моя дочь, а супружеская неверность — это плохо. Просто я думаю, что это было бы плохо для Оливера. Многим мужьям — и женам — периодические измены идут даже на пользу: улучшают им настроение, вносят какое-то разнообразие, помогают мириться с заевшим бытом. Я не помню, кто это сказал, что узы брака такие тяжелые, что подчас нужны трое, чтобы их тащить? Но мне кажется, что Оливер — не из таких людей. Я говорю не про вину; я говорю про ненависть к себе, а это совсем другое.

Многие удивились, что у Оливера был нервный срыв после смерти отца. Он же так его ненавидел, отца, — говорили они. По идее, после смерти отца он должен был освободиться от этой ненависти и стать счастливым. Ну что ж… сколько вам привести причин? Может, начнем с четырех? Во-первых, часто бывает, что смерть второго родителя оживляет в памяти ребенка смерть первого. Мама Оливера умерла, когда ему было шесть лет, и это очень болезненный опыт, чтобы пережить его еще раз — и тем более, с таким перерывом во времени. Во-вторых, смерть родителя, которого ты любишь, воспринимается во многом проще, чем смерть родителя, которого ты ненавидишь или к которому ты равнодушен. Любовь, потеря, скорбь, воспоминания — сценарий известный. Но каким будет сценарий в обратном случае, когда ты не любишь умершего родителя? Мирное забывание? Мне кажется, нет. Представьте себе ситуацию человека, который, как Оливер, вдруг понимает, что всю свою взрослую жизнь и многие годы детства он прожил, не зная, что это такое — любить своего родителя. Вы можете возразить, что это не есть что-то экстраординарное, что такое встречается повсеместно, а я скажу: да, но от этого человеку не легче.

В-третьих, если Оливер действительно ненавидел своего отца — хотя мне кажется, что это все-таки преувеличение; сильный антагонизм, безусловно, имел место быть, и очень крепкая неприязнь, но я бы не стала называть это ненавистью, хотя… если вы предпочитаете это слово, пусть будет ненависть, — итак, если Оливер действительно ненавидел своего отца, если он ненавидел его столько лет, тогда, может быть, эта ненависть стала ему, в своем роде, необходима. Может, она поддерживала его, как некоторых людей поддерживает возмущение или сарказм. И что происходит, когда эту ненависть у тебя отбирают? Конечно, можно продолжать ненавидеть и мертвого, но в душе ты будешь знать, что это противоречит здравому смыслу и вообще попахивает сумасшествием. И в-четвертых, есть еще вопрос молчания. Родителей больше нет, ты уже сам задумываешься о смерти, потому что следующим будешь ты, ты теперь сам по себе—даже если у тебя есть своя семья и друзья. Ты теперь вроде как взрослый. Ты, наконец, свободен. Ты сам за себя отвечаешь. Ты пытаешься познать самого себя, понять самого себя, и уже не боишься того, что скажут или подумают твои родители. А если тебе не понравится то, что ты в себе обнаружишь — что тогда? Тогда наступает новая тишина — тишина снаружи, такая же огромная и пугающая, как тишина внутри. И ты — такой хрупкий и уязвимый — ты единственная разделительная полоса между одной и другой тишиной. Только ты не даешь им соединиться. Ты знаешь, что когда они соединяться, тебя просто не станет. Твоя кожа — единственное, что их держит, твоя тонкая кожа, вся пористая. От таких мыслей можно сойти с ума.

Нет, меня это вовсе не удивило.

ЭЛЛИ: Догадайтесь, кого мне сватают Джилиан с Оливером? Во всяком случае, кто был у них в гостях? Мистер весь из себя Загадочный Господин с квартирой, где голые стены, он же мистер Хендерсон. Когда я пришла, этот седовласый господин уже был там. Он стоял в прихожей и быстро шагнул мне навстречу, протянув руку для рукопожатия, как будто мы с ним никогда не встречались раньше. И еще так посмотрел: мол, сохраним наше знакомство в секрете. Ну а мне что? В секрете так в секрете. Но все это было ужасно странно, тем более, когда выяснилось — угадайте, что? — что он их старый друг.

Но для чего тогда эта загадочность? Если ему надо было отреставрировать картину, почему он не обратился прямо к Джилиан?

И все же он оказался достаточно интересной личностью. Говорил о реальных вещах, если вы понимаете, что я имею в виду. Оливер, не переставая, сыпал дурацкими глупыми шутками. Что еще интересного? У меня сложилось стойкое ощущение, что Стюарта что-то гнетет. Постоянно. Ну да ладно.

СТЮАРТ: Я много читаю — больше, чем раньше. Документальную литературу. Исторические сочинения, биографии, научные книги. Мне нравятся книги, в которых все — правда. Иногда я читаю и художественную литературу. Как правило, это романы, о которых много говорят. Но романы совсем не похожи на жизнь. В романах герои женятся, и на этом история заканчивается — но я по опыту знаю, что это не так. В жизни любой конец — это начало другой истории. За исключением тех случаев, когда герой умирает — это уже настоящий конец. Я так думаю, если бы романы следовали правде жизни, они должны были бы завершаться смертью всех героев; но тогда мы бы их не читали, правильно?

Я вот что пытаюсь сказать: когда я увидел — когда мы с вами увидели, — как Оливер с ревом скрывается за поворотом в той французской деревне десять лет назад, вы ведь наверняка подумали, что это конец истории? И я вас не виню — я тоже подумал, что это конец. Вернее, мне очень хотелось, чтобы это был конец Но жизнь никогда тебя не отпускает, правда? Жизнь не закроешь и не отложишь в сторону, как книгу.

ОЛИВЕР: За ужином Стюарт проявил свою стюартность в полной мере. Святой Симеон Столпник наверняка нарастил бы свой столп еще выше, лишь бы спастись от нарколептических миазмов, что курились у ножек стола, словно пар от сухого льда. Мне это напомнило прежние времена, когда — в тщетной попытке раскачать нашего малыша-Сью на практическое воплощение эротических фантазий, — я таскал его с собой на двойные свидания «пара на пару». Он и тогда тоже сидел за столом, проявляя общительность и оживление на уровне хлебной палочки, а потом страшно расстраивался и злился, когда обе прекрасные сеньориты выражали недвусмысленное желание уйти с вашим покорным слугой. Можно даже сказать, одним только своим присутствием наш стеатопигий друг выполнял немаловажную общественно-полезную функцию по облегчению стараний ближнего: если хочешь любви на троих, позови Стюарта на двойное свидание. Хотя тут были свои неудобства. В частности — к концу вечера он сидел весь из себя несчастный (а ведь ему должно было повезти), и мне приходилось всячески его утешать, чесать за ушком и приглаживать перышки, прежде чем он упорхнет на ночной автобус, чтобы вернуться в свою одинокую избу-дрочильню.

Также: Стюарт явно считает, что за последние десять лет он существенно повысил коэффициент своего savoir faire.[75] Но если при встрече в компании ты — единственный незанятый мужчина, то ты хотя бы из вежливости обязан проявить внимание к единственной присутствующей незанятой женщине и занять ее светской беседой, правильно? Например, поинтересоваться: «А кем вы работаете?», или «Вы в какой категории по шкале налоговый ставок: Е или D?», или «А вы вовремя подаете декларацию о доходах?» Однако он просто таращился на мадмуазель Элли, как будто у него запотели контактные линзы. Выждав какое-то время, я все же решил оживить беседу. После чего наш Стюарт впал в другую крайность и пустился в пространные рассуждения о мировой пищевой экономике и о своей лично высокой миссии — продавать людям морковь, натуральную, как гениталии Люцифера, и такую же заскорузлую.

Также: он бросился помогать Джилиан «убираться». Очень трогательная картина: Стюарт загружает посудомоечную машину, — но музыкальное сопровождение в виде гармоничного звона ножей и вилок под напором воды — это не то, что я называю «петь, отрабатывая свой ужин».

Также: в какой-то момент его очень расстроил и даже, похоже, взбесил тот факт, что художественная и нехудожественная литература вполне уживаются на одной книжной полке у тонкого и восприимчивого человека. Он даже выдал возмущенный пассаж насчет того, почему нехудожественную литературу с таким явным пренебрежением определяют уже существующим определением, но только с частицей «не»?! Это все равно, что назвать фрукт неовощем. Или — на тот случай, если мы не поняли с первого раза — все равно, что назвать овощ нефруктом.

Художественная литература, ответил я, есть высшее воплощение художественности. А нехудожественная литература есть шлак от золота для дураков (сам не знаю, что это значит; просто мне нравится выражение). Он не понял, что я имею в виду. Вот смотри, сказал я, художественная литература — и искусство вообще, если брать шире, — это образец, базовая линия, золотая середина, меридиан, северный полюс, Полярная звезда, путеводная звезда, краеугольный камень, магнитный север, экватор, beau ideal,[76] summum,[77] квинтэссенция, ne plus ultra,[78] упавшая звезда, комета Галлея, Звезда Востока. Это и Атлантида, и Эверест. Или, если более по-стюартовски, это белая разделительная полоса посередине дороги. А все остальное — это девиация, сиречь отклонение от курса, свет светофора, камера слежения в retroviseur.[79]

Он на секунду задумался, а потом прочитал нараспев:

— Двойные окна ты выбираешь раз и навсегда, поэтому выбирай лучшее — выбирай Эверест.[80]

Иногда мое терпение подвергается суровому испытанию. Святой Оливер, мученик мелочной скуки жизни.

ДЖИЛИАН: Сначала я не поверила, когда Оливер мне сказал, что он пригласил их на ужин. Только их двоих, так что намек сразу ясен. Я сказала, что умываю руки. Спросила, что он будет готовить. Он сказал, что закажет карри с доставкой на дом. А я уже, кажется, говорила, что Оливер не любит индийскую кухню. Поскольку это была целиком и полностью его затея, я не участвовала в подготовке вечера. Стюарт держался на высоте. Помог мне убрать со стола. Он так бережно ставил тарелки в посудомоечную машину — едва ли не нежно. Я даже заметила, что он поправил эти покрытые пластиком зубчики на решетке, которые всегда выгибаются не в ту сторону, когда к машине подходит Оливер. И еще он сказал, понизив голос, но все-таки не себе под нос, тихо, но твердо:

— Думаю, это надо менять.

— Стюарт, — сказала я, — она старая, да, но она прекрасно работает.

— Нет, не машину. Я имею в виду, все вообще. Дальше так продолжаться не может.

СТЮАРТ: Вот такой у меня план:

— Им всем нужно больше места;

— Школы в округе — не самые лучшие;

— Джилиан нужна студия попросторней;

— Оливеру нужно встряхнуться и оторвать задницу от дивана;

— Таким образом, если вкратце: им нужен нормальных размеров дом в районе, где есть нормальные школы;

— И вот что забавно: у меня есть такой дом;

— И это решение проблемы;

— Хотя я понимаю, что тут может возникнуть проблема. Надо каким-то образом убедить Оливера, что это — для блага Джилиан, а Джилиан убедить, что это — для блага Оливера. И убедить их обоих, что это — для блага детей. Задача вполне выполнимая. Я уже подготовил Оливера, когда мы с ним выпивали в последний раз. На самом деле он даже не слишком меня раздражал. За весь вечер мне только два раза хотелось его удавить. Когда его «понесло» и он отпустил глупую шуточку насчет пивного Ритца, при этом он искренне полагал, что выдал оригинальный образчик искрометного юмора. Как будто в Йоркшире нет пабов с таким названием. Есть, и причем не один. И второй раз — когда мы уже собрались уходить, и он вдруг сделался донельзя сентиментальным, как это бывает всегда, когда он слегка перепьет. «Слушай, Стюарт, старый ханжа, без обид, ладно? Кровные братья и все такое? Роландом на Оливье, все — кровь под мостом, без обид, ага?»

У меня есть подозрение, что представление Оливера о том, как я собираюсь ему помочь, включает в себя много пунктов, которых нет в моем плане.

ЭЛЛИ: Хочу отметить один момент. Насчет того вечера. Оливер в своей обычной манере читал нам пространную лекцию по искусству — между прочим, в присутствии двух дипломированных специалистов, но эту деталь он благополучно упустил из виду, — и вдруг Стюарт, таким смешным голосом, выдал рекламу двойных окон. Судя по всему, уже старую. Это был настоящий сюрреализм. У Оливера было такое лицо… как будто его обидели в лучших чувствах. И я так думаю, Стюарт прекрасно знал, что он делает.

Джилиан держалась натянуто.

ОЛИВЕР: Стюарт ведет себя так, как будто его Выдающийся План составлен с целью вытащить экономику «азиатских тигров» из глубокого кризиса. На самом деле, он напоминает какого-нибудь нестерпимо диккенсовского персонажа — кустарного спасителя ближних. Из тех, кого обычно зовут Черрибум или как-нибудь так же нелепо.

МАДАМ УАЙЕТТ: Меня кое-что беспокоит по поводу возвращения Стюарта. Что он явно намерен вплотную общаться с Оливером и Джилиан.

Видите ли, в чем дело: Софи и Мари не знают, что их мать была замужем раньше.

Абсурдно, да? В наши-то времена.

Вот как все было. Оливер с Джилиан переехали жить во Францию. Стюарт уехал в изгнание в Америку. Софи подрастала и задавала вопросы, которые задают все дети. Моя дочь, как вы, наверное, уже заметили, человек очень прямой. Так что, о чем бы ни спрашивала Софи, она всегда получает ответ. Откуда берутся дети, куда уходит кошка, когда умирает, и так далее. Но об одном она не спросила, потому что маленькие дети вообще о таком не спрашивают, им даже в голову не приходит об этом спросить: просто ради интереса, маман, а ты была замужем за каким-нибудь другим дядей до того, как вышла замуж за папу? Так что этот вопрос даже не возникал.

Конечно, дело не только в этом. Может быть, они не хотели думать о прошлом. Или не хотели усложнять жизнь своим детям. Всем нам хочется, чтобы наши дети росли в уверенности, что мама с папой — самые-самые лучшие, и если не в мире, то хотя бы у нас в семье все устроено правильно. Зачем без лишней необходимости нагружать малышей заботами взрослых?

А время проходит, и становится все труднее сказать то, чего ты не сказала раньше. А потом родилась Мари. И ты уверена, что никогда не увидишь Стюарта снова. И вдруг он возвращается.

Может быть, в этом нет ничего такого. Может, когда-нибудь они все вместе посмеются над тем, что было. Может быть, все не так, как мне кажется.

ДЖИЛИАН: Слушайте, может быть, больше об этом не будем?

Я сказала Оливеру:

— Ты хоть понимаешь, что предлагает Стюарт? Он предлагает, чтобы мы переехали в дом, где мы с ним жили, когда были женаты.

Оливер сказал:

— Ты имеешь в виду тот дом, где мы влюбились друг в друга? С моей точки зрения, вполне подходящий дом.

— И почему он его не продал — за столько лет? Тебе это не кажется странным?

— Нет, мне это кажется исключительно меркантильным. Наверняка он его сдает и имеет хорошие деньги.

— А что будет с теми людьми, которые там сейчас живут? Он просто вышвырнет их на улицу?

— Насколько я знаю, если фригольдер[81] желает снова вступить во владение своей собственностью с тем, чтобы сделать там свою главную резиденцию, то, с точки зрения закона, он в своем праве.

— Откуда ты знаешь? Ничего ты не знаешь.

— Я не знаю, а Стюарт знает.

— Но все равно. Тут другой случай. Он не собирается сам въезжать в дом, так что, если он выгонит квартирантов, это будет бесчестный поступок. Что они скажут?

— Наверное, скажут, что он — человек исключительно меркантильный.

— Тебе не кажется, что вся эта затея… она какая-то нездоровая?

— Половина дома раньше была твоей. Он ее выкупил. А теперь ты ее возвращаешь.

— Нет, когда я говорю «нездоровая», я имею в виду, что раньше я жила там со Стюартом, а теперь он предлагает, чтобы я жила там с тобой.

— И с детьми. Как бы там ни было, я надеюсь, что обои там поменяли.

— Тебя только это волнует — обои?!

ОЛИВЕР: Обои, скажу вам, тоже иной раз берут за душу, так что душа морщится и болит. Один из моих героев-художников, пребывая в дородном, но отнюдь не стюартовском среднем возрасте, приезжает в один средиземноморский город, где — целую жизнь назад — случилось одно из первых его знакомств с Венерой. В Марсель, если я правильно помню. Эротическая ностальгия и нездоровое любопытство побуждают его разыскать полузабытый дом, но его предают донкихотство памяти и многолетний план городской реконструкции. Разочарованный и усталый, он проходит мимо парикмахерской и решает оставить бесплотные поиски и зайти побриться. Покрыв его щеки воздушной пеной, цирюльник вдохновенно точит бритву, этакий Паганини от брадобрейства, и вдруг — tout d'un coup[82] и merde alors![83] — наш герой узнает обои. Они давно выцвели и потускнели, но это были те самые обои — все было здесь, в этой самой комнате, что оно вообще было. Представьте себе момент: пожилой человек отражается в зеркале, его лицо крупным планом, на стене — обои, которые были там и тогда, когда он был молодым, а между зеркалом и обоями — он, такой, каким был тогда, захлестнутый воспоминаниями о прошлом и предчувствием будущего. Может быть, все-таки стоило написать, что он сам напоролся горлом на бритву?

Когда я прочел этот отрывок Джилиан, она спросила, откуда у моего героя такая уверенность, что это — та самая комната, ведь в то время особенного разнообразия в обоях не было. В одном районе могли быть десятки домов с одинаковыми обоями…

Я сказал ей, что истина напрямую происходит из поэзии.

СТЮАРТ: Оливер позвонил и сказал, что единственное, что мешает Джилиан принять положительное решение, это обои. Странные у людей возникают идеи, когда речь заходит о том, где им жить.

Им нужна новая посудомоечная машина. Та, что у них, уже еле дышит.

СОФИ: Папа говорит, что мы переезжаем в другой, новый дом, который красивее и больше. А мама говорит, что нет — никуда мы не переезжаем.

Я спросила: а мы можем это себе позволить? А бни сделали вид, что не слышат.

Тогда я спросила: а если мы переезжаем в другой, большой дом, можно, мы заведем кошку?

Они сказали: посмотрим.

МАРИ: Плуто-кот. Плуто-кот.

ЭЛЛИ: Оливер позвонил и сказал, что я очень понравилась Стюарту, но он такой робкий, так что, может быть, мне придется самой сделать первый шаг. Оливер распинался на эту тему минут, наверное, двадцать. Все сыпал намеками и недомолвками. Я ответила, что Стюарт — очень милый, но меня не особенно привлекают разведенные дядечки средних лет. Чтобы это сказать, мне хватило восьми секунд. И без всяких намеков.

СТЮАРТ: Оливер позвонил и сказал, что я очень понравился Элли, но она девушка робкая, так что, может быть, мне придется самому сделать первый шаг. Я ответил, что единственный «шаг», который я запланировал на ближайшее время, это их с Джилиан переезд. Он обозвал меня робким скромником и добавил, что он же видит, что мы очень друг другу понравились.

Почему, интересно, Оливер так уверен, что мне до сих пор нужна его помощь в делах сердечных? Тем более, что и раньше от него было мало толку в смысле какой-то помощи. Пару раз мы ходили с ним на свидания «пара на пару», но его покровительственное ко мне отношение очень быстро мне надоело. Я ничего не имею против, когда надо мной подшучивают, но в случае с Оливером эти дружеские подколы неизменно приобретали характер пьяной агрессии. А вся его помощь сводилась к пространным лекциям на тему, как я сильно нуждаюсь в помощи. Реальной помощи, разумеется, не было никакой.

Я и тогда в его помощи не нуждался, и уж тем более не нуждаюсь сейчас. Я вполне в состоянии заметить, что Элли — очень красивая и привлекательная молодая женщина. И я знаю, как пользоваться телефоном.

Еще одно преимущество переезда: может быть, в том районе карри с доставкой на дом будет более качественным.

ОЛИВЕР: Мистер Черрибум прислал мне газетную вырезку со статьей о том, что в средние школы города необходимо послать уполномоченного представителя от правительства, которые «справится» с ситуацией, сиречь подавит вооруженные бунты и переведет наркотики из разряда обязательных предметов в разряд факультативных. Означенный уполномоченный представитель явно стоит наравне с академией мистера Тима в вопросах доставки продуктов и морального облика персонала.

Послушайте, меня не надо ни в чем убеждать. У нас все решает мадам, и мы все это знаем. Я — всего-навсего папское государство на ножах с Меттернихом.[84]

СТЮАРТ: Оливер мне сказал, что мне надо все обсудить с Джилиан. Очередная директива из Министерства ненужных советов. Мы пообедали вместе. Первое, что она мне сказала — и это было вполне в ее духе, — что она не принимает милостыню. В ответ я сказал, что я и не думал платить за нее — за обед мы платим «по-голландски», то есть каждый сам за себя.

Джилиан — она такая. Всегда знаешь, чего от нее ожидать. Я понимаю, что в моих устах это звучит странно, по меньшей мере — если учесть, чем закончился наш брак. Но теперь, когда я вспоминаю об этом — а я вспоминаю достаточно часто, — я понимаю, что она меня не обманула, на самом деле. Может быть, она обманула себя самое, но это уже другое. Когда я спросил у нее, что и как, она мне сказала правду. Когда мы с ней расстались, она взяла всю вину на себя. Когда мы делили имущество, она запросила значительно меньше, чем могла бы взять. И теперь я уверен, что она не спала с Оливером, пока не ушла от меня окончательно, хотя тогда я был почти уверен, что они спят. Так что, в общем и целом, можно сказать, что она вела себя безупречно. Хотя с моей точки зрения, она повела себя просто по-свински.

Я пошел у нее на поводу. Сказал, что я запрошу с них арендную плату — и не самую низкую. Что, в свою очередь, как я очень надеюсь, поможет Оливеру собраться и найти себе то, что нормальные люди называют приличной работой. Естественно, как у постоянных съемщиков у них будет право выкупить дом в полную собственность. Я, со своей стороны, обязуюсь отремонтировать и отделать дом. Таким образом я косвенно затронул и мучительный вопрос обоев. Я также упомянул, что в том районе школы гораздо лучше. В качестве подарка на новоселье, если это не будет расценено как оскорбление, я хочу подарить им кота по кличке Плуто. И когда я почувствовал — тем самым инстинктом, который развивается у людей, постоянно ведущих переговоры, — что еще один пункт, еще одно предложение склонит чашу весов в нужную сторону, я добавил — без какой-либо предварительной подготовки; мне пришло в голову, я и сказал, — что раз уж я не знаком с воротилами Голливуда, может быть, я смогу предложить Оливеру работу у меня в фирме. Разумеется, если это не будет расценено как милостыня. Потом я отсчитал половину от суммы, указанной в счете. И чаевые тоже поделил пополам.

ДЖИЛИАН: Стюарт необыкновенно щедрый. Да, именно так. Будь он обыкновенно щедрым, было бы проще сказать ему: нет, спасибо, мы вполне в состоянии о себе позаботиться, так что мы как-нибудь сами справимся, большое спасибо. Но он не ввалился к нам, исполненный благих намерений, с предложениями «от щедрот души» — нет. Он подумал о том, как нам будет лучше, а против такого трудно устоять. Девочки называют его «просто Стюарт», вроде как шериф или типа того, и, как ни странно, ему это очень подходит. Он действительно просто Стюарт.

Оливер говорит, что я гордая и упрямая и поэтому не хочу принимать предложение Стюарта. Но дело не в этом. Меня удерживает не «что», а «почему». Мы все ведем себя так, как будто Стюарт пытается возместить нам какой-то ущерб. Как будто он нам что-то должен. А это неправильно. Правильно было бы — должно было быть — наоборот. Оливер, похоже, этого не понимает. Почему-то он принимает как должное, что если Стюарт преуспел в жизни, то от этого должна быть какая-то выгода и ему, Оливеру. Так что Оливер считает, что я — слишком щепетильна, а я считаю, что он — слишком самодовольный. А Стюарт говорит: так будет лучше для всех, это же очевидно. Но так ли это?

СТЮАРТ: В агентстве по сдаче внаем говорят, что на выселение квартирантов уйдет полгода, если не больше. Я сказал, что собираюсь сам жить в своем доме, а мне сказали, что уведомление о выселении следует подавать заранее, по всей форме и т. д., и т. п. В общем, в агентстве мы ни до чего не договорились, и я поехал лично переговорить с жильцами. Было немного странно и страшновато опять возвращаться в тот дом, но я попытался сосредоточиться на вопросах, которые мне предстояло решить, то есть думать только о деле. Дом разделен на три части, арендуемые отдельно. Я переговорил с каждой из трех семей. Я сделал им очень заманчивое предложение. Объяснил, что мне нужно, чтобы дом освободился быстрее, поэтому у них будет время подумать, но только не слишком долго. Я говорил с ними прямо, без обиняков. Я даже изобрел беременную жену, которая должна вот-вот приехать ко мне из штатов. Что-то вроде того.

И не надо так на меня смотреть. Я не выбрасывал бедных сироток на улицу в лютую зиму. Я не нанял бандитов для пущей убедительности. Я предложил им сделку. Это как если вы покупаете билет на самолет, но нужный вам рейс переполнен, и вам предлагают скидку в сто фунтов, чтобы вы полетели следующим рейсом. Если вы очень спешите и если сто фунтов для вас — не деньги, тогда никаких вопросов; но если вы, скажем, студент и у вас много времени, вы наверняка согласитесь на подобное предложение. Денежная компенсация за неудобство. Вы не обязаны соглашаться, и в любом случае у вас нет повода обижаться на авиакомпанию, правильно?

Людей давно уже не шокирует, когда им предлагают: «Я тебе — деньги, а ты мне — услугу». Люди все понимают. Тем более, если ты платишь наличными. Я сказал, что в законе ясно прописано мое право на повторное вступление во владение. Я согласился, что это хороший дом: вот почему я жил здесь раньше и хочу поселиться здесь снова. Я еще раз подчеркнул, что было бы очень желательно решить этот вопрос поскорее. Я предложил, чтобы все три семьи посовещались и решили. Я знал, что все будет именно так. Они сказали мне «нет», которое означало «да, может быть» и которое я быстренько превратил в «да, пожалуйста». Я выплатил им половину сразу и половину при выезде. Я попросил расписку. Не для налогового управления — ни в коем случае! — просто для себя.

Денежная компенсация за неудобство. Что в этом такого? Вы бы сами наверняка не отказались.

Оливер с Джилиан так и не знали, на что решиться, но когда я сказал, что в дом можно будет въезжать через месяц, они, кажется, все-таки сообразили, что пора принимать окончательное решение. Я ждал последнего, отчаянного сопротивления. Какого-нибудь дополнительного условия. Обычно так и бывает, когда люди вот-вот получат, чего хотят. Как будто они не могли принять все, как есть, как будто им необходимо все усложнить, настоять на своем, пусть даже в мелочах. Да, я куплю вашу машину, но только если вы снимете эти плюшевые кубики-кости с зеркала заднего вида.

Джилиан сказала:

— Хорошо, но с одним условием. Кошку ты нам не даришь.

Вполне в духе Джилиан. Любой другой человек попросил бы больше, она просит меньше.

— Хорошо, — сказал я. И я понял намек. Отменил заказ на новую посудомоечную машину. Решил не отделывать дом — ограничился мелким ремонтом после съезда жильцов. Если Оливер займется ручным трудом из серии «Сделай сам», ему это не повредит.

Я решил, что когда они въедут в дом, я не буду их доставать своим обществом. Тем более, что в последнее время я совсем забросил работу. Может быть, пришло время подыскать нового поставщика свинины. Также можно расширить ассортимент тофу. И как насчет страусиных яиц? Я всегда думал, что однозначно нет, но я мог ошибаться. И еще стоит подумать насчет опроса потребителей.

ТЕРРИ: Пусть он покажет вам фотографию.

10. Презервативы

ЭЛЛИ: Да. Всегда. Каждый раз. Разве что мы с ним будем стоять перед алтарем, и у меня на руках будет справка с результатом его анализа на СПИД. Доверяй, но проверяй. Вы бы тоже так делали, если бы знали некоторых из моих парней. И некоторых из моих мужчин. Мужчины — они не надежнее молодых парней. Ну хорошо, ладно, назовите их всех мужчинами, даже молоденьких мальчиков, и задайте себе вопрос: если бы существовали противозачаточные таблетки для мужчин, которые нужно пить каждый день, и после каждой такой таблетки сперма мужчины оставалась бы бесплодной в течение 24 часов, так что женщине можно было бы не бояться забеременеть от такого мужчины, и если бы не женщины, а мужчины говорили своим партнершам: «Все нормально, я принял таблетку», — какой будет процент того, что они говорят правду? Я так думаю, от 40 до 45. Ладно, вы не такие циничные, вы скажете — 60. Нет, даже 80. Или все 90. Может быть, даже 95. Вам достаточно? Мне — нет. Для меня недостаточно и 99,99. С моей-то удачей мне обязательно попадется мужик из того 0,01 %, которые не принимают таблетки.

Нет. Презерватив — каждый раз.

И я вовсе не имею в виду, что хочу замуж. Но если я все-таки соберусь замуж, мы обязательно будем венчаться в церкви.

СТЮАРТ: Да мне как-то без разницы. Я имею в виду, что у каждого метода есть свои «за» и «против». Я думаю, это вообще не повод для споров, разве что у кого-то есть свои твердые убеждения на этот счет. Как говорится, страсть побеждает все. Что-то вроде того. Вопрос чисто технический. Но мне, правда, без разницы.

ОЛИВЕР: Аргументация per et contra[85] от знающего человека, поющего славу утехам Венеры, от человека, который весьма разбирается в нересте сперматозоидов, ищущих дом и тепло, от человека, который знаком с построением баррикад из плоти получше всякого коммунара.

Французская штучка, английский плащ или (как депрессивно сие обзывают наши братья-славяне) галоша. И в самом деле, обсуждаемое устройство чем-то сродни этой резиновой обуви. Если вам хватит смелости, называйте меня эстетом, но задумайтесь о рамификации — в смысле семиотическом, психологическом, — человека, который натягивает резиновую штуковину на конец своего причиндала. И пусть даже присутствие данной штуковины обеспечивает комфорт и спокойствие пылких влюбленных, но то, что происходит потом, неизменно вгоняет меня в tristesse.[86] Пора снимать эту штуку; пальцы нервно нащупывают колечко и тянут — плавно идет по естественной смазке. Мне это всегда напоминает трофейные фильмы, когда главный герой бежит по тоннелю, спасаясь от злобных врагов, и тоннель обрушивается, и доблестному офицеру ВВС Великобритании приходится, кашляя и задыхаясь, поворачивать обратно — к чему бы это? А потом у тебя в руках остается свисающее свидетельство твоих славных дел — все равно как маленькому ребенку с гордостью демонстрируют содержимое его горшка, куда он, такой молодец, покакал. Удар сверкающей молнии из глубин космической меланхолии пришелся бы весьма кстати в такой момент.

Диафрагма, противозачаточный колпачок или (эта вымершая нелетающая птица из Южной Америки) пессарий, сиречь маточное кольцо. Ждешь, горя нетерпением, когда возлюбленная вернется из ванной — всегда эта детумесценциальная[87] лакуна на диаграмме действия. Лук натянут, и тетива звенит, лучник удерживает стрелу из последних сил, и тут Генрих V — или, что вероятнее, лорд Бардольф[88] — отдает приказ вернуть стрелу в колчан pro tem.[89] Ну ладно, можно пока напеть себе под нос какую-нибудь бодрящую мелодию en attendant.[90] Также встает вопрос: возбуждает ли запах гель-смазки лингвистический восторг и телесное вожделение? Редких счастливчиков, может, и да.

Противозачаточные таблетки. О плоть, о плоть, о беспечное наслаждение, о бесстыдные забавы Адама и Евы. Как изменилась жизнь автомобилиста с изобретением автоматического стартера, так и жизнь сластолюбца стала значительно проще с изобретением противозачаточных пилюлек. После этого все остальное становится онанизму подобным.

Так называемые женские презервативы. Не знаю, не пробовал, не встречал. Но разве это не то же самое, как если вставлять плащ-палатке? Хотя я допускаю, что это полезное приспособление для фетишистов-экспериментаторов.

Вазектомия.[91] Меня пугает не «вазе», а «эктомия».[92]

Непенетративный секс. Официант, мне обед из трех блюд. Amuse-gueule,[93] диетический шербет и кофе без кофеина.

Полупенетративный секс, техника отсрочки оргазма, karezza,[94] прерванный половой акт, взаимная мастурбация, спать голыми, положив между собой и подругой обоюдоострый меч, шотландская любовь (как французы остроумно называют обжималки без фактического введения того, чего надо, туда, куда надо, часто даже не раздеваясь), раздельные кровати, пояса целомудрия, целибат, вариант Ганди… все что мешает истинному соитию истинных тел: забудьте. За — бля — будьте.

ДЖИЛИАН: Это всегда компромисс, правильно? Я имею в виду, если ты не стараешься изо всех сил забеременеть. От таблеток мне как-то мутно. От спирали у меня сильные кровотечения — сильней, чем обычно, — да и не доверяю я этим спиралям после того, как у одной моей подруги такая вот «Медная № 7» вышла вместе с плацентой после рождения первого ребенка. Так что выбор один: между презервативом и диафрагмой. Оливер ненавидит презервативы. На самом деле, он просто не умеет с ними обращаться (и поэтому их ненавидит). И у меня пропадает всякое желание, когда Оливер матерится и возится на своей стороне кровати, пытаясь надеть этот самый презерватив — как будто это моя вина, — и часто случалось, что, в конце концов, он окончательно выходил из себя и запускал этой штукой в ближайшую стену. Одно время мы делали так: я сама надевала ему презерватив. Ему это нравилось. Но это было как раз перед тем, как он впал в депрессию, и очень часто — на самом деле, очень-очень часто, — у него пропадала эрекция прямо в процессе. И тогда уже я волновалась и психовала, особенно — если резинка соскальзывала в меня.

Так что остается только диафрагма. Тоже не самый удобный способ. Но тут я, по крайней мере, контролирую ситуацию. И меня это вполне устраивает. И Оливера, я думаю, тоже.

ОЛИВЕР: Да, кстати. Когда мы жили во Франции. Покупали презервативы. Презерватив — это французское слово. Preservatif, от слова сохранять. У нас в английском они называются condoms. В общем, приходишь в аптеку. Монсеньор аптекарь, у нас тут снова сезон охоты. Упаковочку презервативов, пожалуйста. Странно. Вроде бы католическая страна, а название у этих штуковин такое, как будто они жизнь кому-то спасают, хотя на самом деле все наоборот. «Упаковку убийц для спермы, пожалуйста» — вот так бы следовало говорить. Что они все-таки сохраняют? Здоровье матери, паровое давление отца?

ТЕРРИ: Это было, наверное, через год, как мы с ним поженились. Во всяком случае, еще до того, как мы пошли к психологу. Как раз в это время Стюарт начал следить за собой и поддерживать форму. Беговой тренажер дома, регулярные визиты в спортивный зал, утренние пробежки по воскресеньям. Стюарт изнуряет себя физическими упражнениями, периодически проверяя пульс. Нормальное поведение для человека, который заботится о своем здоровье. Вполне очевидная вещь. Я имею в виду, тогда я была уверена, что он заботится исключительно о здоровье.

Ему не нравилось, что я принимаю таблетки. У него было несколько шуток насчет генетической модификации и о том, что следует отдавать предпочтение органическим продуктам. Он предложил таблетки «наутро после». Низкое содержание гормонов, никакого вмешательства в половую жизнь: разумное предложение. Я принимала их пару месяцев, а потом — как сейчас помню, утром в воскресенье, — я не смогла их найти. Я, конечно, не самая аккуратная женщина в мире, но я все-таки помню, куда я кладу свои вещи, тем более — противозачаточные таблетки. Стюарт воспринял это спокойно, а я ужасно распсиховалась и села обзванивать аптеки, какие работают, и поехала чуть ли не на другой конец города. На самом деле за рулем сидел Стюарт, а я сидела на переднем сидении и твердила: «Быстрее, быстрее». Как ненормальная. Он меня успокаивал, говорил, что ничего не случится, если я приму таблетку на пару часов попозже, но я не думаю, что он знал это наверняка. В общем, мы гнали по улицам на предельной скорости, удивительно, как мы вообще ни во что не врезались.

А через пару дней я нашла таблетки под упаковкой с салфетками. Как они туда попали? Сама, наверное, сунула. А потом забыла. Склероз, называется. Или помутнение рассудка. Прошло пару месяцев. Снова — воскресное утро, и я снова не нахожу таблетки, и, как и в прошлый раз, это самый опасный период. Стюарт уже проснулся, занимается на беговом тренажере, и я подлетаю к нему и кричу:

— Это ты спрятал мои таблетки, Стюарт?

А он — само спокойствие, воплощение здравого смысла и рассудительности. Клянется мне, что не брал никаких таблеток, и продолжает вышагивать на своем тренажере. Потом он берет себя за запястье и считает пульс, и тут меня прорывает. Я пихаю его, сталкивая с тренажера, и бегу вниз, как есть — в халате и босиком, — сажусь в машину и еду в аптеку на другом конце города. В ту же самую аптеку. И продавец тот же самый. И он так на меня посмотрел: мол, дамочка, вам бы надо быть поаккуратней. И я вняла этому невысказанному совету и опять перешла на таблетки, которые принимала раньше. Таблетки «до» — таблетки «всегда».

МАДАМ УАЙЕТТ: Quelle insolence![95]

11. Не птичка шалашник[96]

СТЮАРТ: Джилиан мне сказала, строго по секрету, что у Оливера был нервный срыв после смерти отца. Я сказал:

— Но он же всегда ненавидел своего отца. Вечно его ругал.

И Джилиан сказала:

— Я знаю.

Я долго думал об этом. Мадам Уайетт замечательно все объяснила, по пунктам. Я тоже привел один аргумент, самый простой: Оливер — лжец. И всегда был лжецом. Может быть, на самом деле, он вовсе не ненавидел своего отца, но говорил, что ненавидит, чтобы вызвать к себе сочувствие. Может быть, на самом деле Оливер его любил, и когда отец умер, он не просто скорбел, но еще и чувствовал себя виноватым — за то, что все эти годы так беззастенчиво спекулировал своими сыновними чувствами, и нервный срыв у него не от горя, а от вины. Как вы думаете?

Как там сказала Джилиан, когда я у них ужинал? «Это все Оливер. Вечно он все понимает неправильно». И это сказал человек, который знает его изнутри. Он считает, что правда — это для обывателей. Он считает, что ложь романтична. Пора уже вырасти и повзрослеть, Оливер.

ТЕРРИ: Он так и не показал фотографию? Может, повестку ему прислать? О принудительной явке в суд? Это поможет, как вы считаете?

СТЮАРТ: Да, кстати, чтобы не было никаких неясностей. Терри. Мы с ней были женаты пять лет. Потом разошлись. Просто у нас не сложилось. Я ее не тиранил, не избивал. Я ей не изменял. И она тоже мне не изменяла, спешу добавить. У нее были проблемы с… ее первым мужем, но нас двоих это вообще не касалось. Мы замечательно ладили. Просто у нас не сложилось.

ТЕРРИ: Понимаете, что мне очень не нравилось в Стюарте, так это его проклятая непробиваемая рассудительность. По сути своей, он нормальный и милый парень. Это неплохо. Даже, я бы сказала, очень хорошо. Он человек честный и искренний — честный до такой степени, что он иногда просто не замечает, что он в чем-то нечестен. Ничего странного в этом нет. Я не знаю, насколько он типичный англичанин, поэтому не хочу обобщать и говорить за всех англичан. Но Стюарт — самый скрытный и сдержанный из всех мужчин, которых я знала. Я имею в виду, эмоционально. Просишь его рассказать о своих желаниях, а он глядит на тебя, как на какую-то малахольную. Просишь его рассказать, как ему видятся ваши взаимоотношения, чего ему хочется, что бы ему понравилось, а он делает такое лицо, как будто ты ему говоришь какие-то скабрезности.

Вот. Доказательство. Фотография. Мне нужны деньги. Стюарт говорит: возьми полтинник у меня в бумажнике. Я открываю бумажник, из бумажника вываливается фотография. Я смотрю на нее, я спрашиваю:

— Стюарт, кто это?

Он отвечает:

— А-а, это Джилиан.

Его первая жена. Ну да, почему бы ему ни носить в бумажнике фотографию первой жены, и т. д., и т. п. У себя в бумажнике. Когда мы с ним женаты уже два… нет, три года… почему нет? Я раньше не видела ни одной ее фотографии, да и с чего бы мне вдруг рассматривать ее фотографии?

— Стюарт, ты ничего не хочешь мне рассказать по этому поводу? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он.

— Точно? — спрашиваю.

Отвечает:

— Да. Я имею в виду, это Джилиан. — Он забирает у меня фотографию и убирает обратно в бумажник.

В тот же день я записываюсь на прием к психологу по проблемам семьи и брака.

Прием длится ровно восемнадцать минут. Я объясняю, что моя основная проблема со Стюартом — заставить его поговорить о наших проблемах. Стюарт говорит:

— Это потому, что у нас нет проблем.

Я говорю:

— Теперь вы видите, в чем проблема?

Мы поговорили об этом, но так ни к чему и не пришли. Потом я говорю:

— Покажи фотографию.

Стюарт говорит:

— У меня ее нет с собой.

Я говорю:

— Но ведь все эти годы, что мы женаты, ты носил ее с собой в бумажнике. — Я точно не знаю. Я просто предполагаю. Но он не отрицает.

— А сегодня не взял.

Я оборачиваюсь к психологу, которая а) женщина, b)которую уже вряд ли чем-нибудь удивишь, и которая c)специально училась работать с людьми и поэтому должна знать, как помочь Стюарту хоть немного раскрыться, — и я ей говорю:

— Мой муж носит в бумажнике фотографию своей первой жены. Это любительская фотография, цветная, немного не в фокусе. Снимали сверху и чуть сбоку, насколько я понимаю, с приближением. На фотографии — его жена, его бывшая жена. Вид у нее испуганный, лицо в крови, как будто ее избили, она держит ребенка, и, честно сказать, когда я увидела фотографию, я подумала, что это какая-то беженка из зоны военных действий или что-нибудь вроде того, но оказалось, что это — его первая жена. У нее такой вид, как будто она кричит, и лицо у нее все в крови. Вот так. И он носит эту фотографию в бумажнике. Все время, пока мы женаты, он ее носит с собой.

Потом была долгая пауза. Наконец, доктор Харриес, которая на протяжении всех этих шестнадцати минут была абсолютно нейтральной и не высказывала никаких суждений, спросила:

— Стюарт, вы не хотите об этом поговорить?

И Стюарт ответил в своей этой чопорной манере:

— Нет, не хочу. — После чего встал и ушел.

— Ну и что вы на это скажете? — спросила я.

Психолог мне объяснила, что по правилам для практикующих специалистов она не должна высказывать никаких выводов или давать советы, если не присутствуют оба партнера. Я хотела просто узнать ее мнение — просто мнение, блин, — но даже в этом мне было отказано.

Так что я тоже ушла, и вовсе не удивилась, когда увидела, что Стюарт ждет меня в машине. Он отвозит меня домой, и по дороге мы обсуждаем дела в ресторане. Как будто он на меня не обижен — и, я так думаю, он действительно не обиделся. Просто ему хотелось скорее оттуда уйти.

Я попробовала еще раз, последний. В тот же день, вечером. Я спросила:

— Стюарт, это ты сделал? Ну, с Джилиан?

И он сказал:

— Нет.

Я ему верю. Я хочу сказать, это важно. Я верю ему абсолютно. Я просто его не знаю. Что он за человек? Он — замечательный человек, которого можно любить, если только не задаваться этим вопросом.

ОЛИВЕР: Помните миссис Дайер? Мою консьержку и Цербера в доме номер 55, где я окопался через дорогу от новобрачных Хыозов (как я ненавидел это множественное число!). Там в саду было больное дерево, араукария чилийская, а калитка натужно скрипела и тоже явно недомогала. Я предложил починить калитку, но миссис Дайер сказала, что с ней все в порядке. В отличие от moi.[97] Я был болен душой, и миссис Дайер очень трогательно обо мне заботилась. К тому времени страницы ее собственной жизни уже подгнили и покрылись пятнами от старости; голова сидела на шее, как поникший подсолнух на тонком стебле; ее белые волосы уже начали выпадать и напоминали кро-.

шащееся безе. Со щемящей нежностью я смотрел на ее зарождающуюся тонзуру, отдушину в корочке на пироге.

Внезапный страх: а вдруг она умерла, и в том доме теперь живет какая-нибудь самоуверенная молодая семья, которая перекрасила ее охряную дверь, повесила деревянные жалюзи у нее на окнах и срубила дерево, чтобы освободить место под парковку своего семейного автомобиля? Пожалуйста, миссис Дайер, не умирайте. Будьте там. Для меня. Я вас очень прошу. Смерть тех людей, которых мы знали лишь мимоходом, задевает нас не так сильно, как смерть людей близких, она задевает другую ноту — скорее челесту, нежели могучие колокола, — и все-таки она тоже печалит нас, хотя бы как метка безжалостного предательства времени. Смерть людей близких — это «жизненное событие»,[98] как это называется у психиатров, и оно отражается на твоей жизни; а смерть тех, чьи инструменты сыграли лишь краткие единичные партии в оркестре твоей жизни, заставляет тебя задуматься о бренности смертного существования вообще.

Я очень надеюсь, что миссис Дайер еще жива. Пусть ее чахлая араукария зеленеет, цветет и пахнет, и пусть ее голова-подсолнух гелиотропически повернется, когда Оливер позвонит ей в дверь.

ДЖИЛИАН:

— Интересно, а кто жил здесь раньше, — сказала Софи.

— Разные люди, — ничего другого мне в голову не пришло.

— Куда они, интересно, уехали, — добавила она. Это был не вопрос. Как, впрочем, и первая фраза, но меня почему-то потянуло оправдываться. И еще мне вдруг захотелось, чтобы Стюарт сейчас был здесь. Он знает ответы на эти вопросы, которые не вопросы. В конце концов, это была целиком и полностью его затея. Он нас в это втянул.

Нет, мы сами себя втянули.

Нет, это я нас втянула.

У меня есть несколько способов, как с этим справиться. В частности — выйти на улицу и посмотреть по сторонам. Это самая обычная улица, ну, вы знаете: около сотни домов, по пятьдесят на каждой стороне, просто ряды стандартных домов, совершенно непримечательных, в позднем викторианском стиле. Высокие, узкие дома из этого желто-серого лондонского кирпича. Полуподвал, три этажа, дополнительные комнаты на промежуточных лестничных площадках. Крошечный садик перед домом, за домом — садик чуть больше, тридцать на тридцать футов. И я говорю себе: это — всего лишь один из сотни типовых домов на этой улице, один из тысячи в районе, один из сотни тысяч в Лондоне. Так имеет ли значение номер на двери? Ванная и кухня теперь другие, отделка тоже изменилась, теперь моя студия будет не на самом верху, как раньше, а между первым и вторым этажом, так что ощущение будет другое, и если в доме найдется что-то, что напомнит мне о прошлом десятилетней давности, я это сразу же упраздню — сама возьмусь за малярную кисть, если так будет нужно. Но, в любом случае, из-за девочек дом воспринимается совершенно по-новому. И завести кошку — это хорошая мысль. Все новое — это хорошая мысль.

Вы скажете, я уклоняюсь от реальных проблем? Может быть. Но, по крайней мере, я знаю, что делаю. В конце концов, все так живут, разве нет? Зачем усложнять себе жизнь? Все так живут — уклоняются от каких-то проблем, закрывают на что-то глаза, делают вид, что чего-то вообще не существуют, обходят молчанием определенные темы. Это нормально. Это значит, что вы повзрослели и ведете себя по-взрослому. Это — единственный способ жить, если ты занят, если у тебя есть работа, если у тебя дети. Если вы молоды, или у вас нет работы, или если вы очень богаты, если у вас есть деньги, или время, или и то, и другое сразу, тогда вы можете себе позволить — какое бы подобрать слово? — противостоять всему, изучить каждый аспект ваших взаимоотношений с людьми и задаться вопросом: почему я делаю именно то, что делаю? Но большинство людей просто живут и стараются не вникать, почему и что. Я не спрашиваю Оливера о его проектах, и я не спрашиваю его о его настроениях. Он, в свою очередь, не спрашивает меня, устала я или нет, сержусь я или нет, недовольна я или нет и т. д. Хотя, может быть, он не спрашивает потому, что ему просто в голову не приходит спросить.

Садик на заднем дворе тоже совсем другой. Теперь это патио, выложенное красным кирпичом, и немного растений в центре и по периметру. Трава вроде старая, но трава — вещь нейтральная. Вчера я срезала единственные два куста, которые я помню по прошлым годам. Я узнала их потому, что в свое время сама их сажала: будлею, в надежде привлечь бабочек, и Cistus ladanifer,[99] еще один образец непробиваемого оптимизма. Я их срезала под корень, а потом выкопала и корни. Сложила костер и сожгла оба куста. Оливера не было дома, он гулял с девочками, а когда вернулся, увидел, что я сделала, но ничего не сказал.

Вот об этом и речь, теперь вы понимаете.

Стюарт, похоже, решил не обременять нас своим скромным обществом. В качестве подарка на новоселье он прислал нам свиную ногу.

ЭЛЛИ: Новая студия значительно лучше старой. Больше места, больше света. Света было бы еще больше, если бы студию сделали наверху. Больше света и меньше шума. Но, наверное, как раз поэтому они оборудовали наверху свою спальню. Впрочем, это не мое дело.

Я только что закончила картину Стюарта. От чистки она лучше не стала, это точно. Она почему-то меня смущала. Я старалась работать над ней, когда Джилиан не было рядом. Джилиан ничего не сказал по поводу этой картины, только раз выразительно посмотрела, мол, дешевле будет ее сжечь. Я согласно хмыкнула и опустила голову. «Это картина мистера Хендерсона», — проговорила я про себя на тот случай, если бы мне пришлось сказать это ей.

Я позвонила Стюарту на мобильный, как он просил. Он сказал: привози картину и мы сходим куда-нибудь — выпьем. Это было не то чтобы приглашение и не то чтобы приказ, а так — утвердительное предложение. Я сказала ему, какой будет счет.

— Тебе удобнее получить наличными, — сказал он в той же самой манере. Меня не принуждали, но и моего мнения тоже не спрашивали. Я не обиделась. Я понимала: он — взрослый, а я — еще нет. Он сам, должно быть, расценивал свое поведение как вполне нормальное, и, я так думаю, многие люди расценили бы его как вполне нормальное, но для меня это было совсем не нормально. Наверное, к этому привыкаешь, говоришь себе: все так живут, или что-нибудь в этом роде. Но я не уверена, что хочу к этому привыкать. И что когда-нибудь захочу.

СТЮАРТ: Свиньи — очень умные животные. Если их поместить в стрессовую ситуацию, например, когда их в свинарнике слишком много, они будут калечить друг друга. То же самое происходит у куриц — хотя курицы не особенно умные птицы. Но свиньи переживают стресс и бросаются друг на друга Отъедают друг другу хвосты. И знаете, какие меры по этому поводу предпринимают фермеры — я говорю о фермерах, которые выращивают свиней в промышленных масштабах? Они обрубают свиньям хвосты, чтобы им было нечего отъедать, а иногда — и уши тоже. А еще они стачивают свиньям зубы и продевают кольца им в носы.

Но это никак не спасает свиней от стресса, верно? Также их не спасает и то, что их накачивают гормонами и антибиотиками, медью и цинком, и позволяют им погулять на лужайке и спать на соломе. И все такое. А помимо всего прочего, стресс воздействует на релаксацию мышц, что, в свою очередь, отражается на вкусе мяса. И корм, кстати, тоже. Люди, которые заняты в том же бизнесе, что и я, согласны, что вкус свинины очень проигрывает из-за методов промышленного скотоводства. А поскольку мясо безвкусное, потребитель его не покупает, то есть покупает, конечно, но цены снижаются; понижение цен снижает прибыли производителей и т. д. Моя задача — заставить потребителя платить больше за гарантированно качественный продукт. Для меня это, если хотите знать, что-то вроде крестового похода.

Все вышесказанное наводит меня на мысли — впрочем, все, что касается органико-биологического производства, наводит меня на мысли, — а как же мы сами? Разве с нами происходит не то же самое? Сколько людей живет в Лондоне? Восемь миллионов? Больше? Что касается животных, специалисты, по крайней мере, подсчитали необходимый минимум «личного» пространства, при соблюдении которого можно избавить животных от стресса. Насчет людей никто пока не озадачился подсчитать этот необходимый минимум — а если и озадачился, но нам об этом не сообщили. Мы живем в переполненных городах, чуть ли не на головах друг у друга, в этакой куче-мале, и кусаем друг друга за хвост. Мы даже представить себе не можем, что можно жить как-то по-другому. И если учесть уровень нашего стресса и то, как отвратительно мы питаемся — большинство, — я готов поручиться, что вкус у нас просто ужасный.

Поймите меня, я не сравниваю нас со свиньями. Это не сравнение. Не оливеровское сравнение, во всяком случае. Это просто логический ход мыслей. И вполне обоснованный, согласитесь. Органико-биологические человеческие существа — это было бы совершенно другое дело.

ДЖИЛИАН: Я смотрю в сад из окна ванной. Чудесное утро. В воздухе уже ощущается осенняя прохлада. И свет… потрясающий свет. Роса искрится на паутинке, в углу на окне. Дети играют в саду. В такое утро даже типовые сады при типовых домах в Лондоне, сады, за половиной которых никто не ухаживает вообще, разделенные низкими желто-серыми стенками — редкие чахлые и болезненные деревца, редкие детские горки или качели, — даже такой будничный вид смотрится очень красиво. Я смотрю на детей. Девочки бегают друг за другом по кругу, даже не в салки играют, а просто так — веселятся. Они бегают вокруг золы от костра.

Я думаю: три дня назад я срезала два куста — которые мне нравились, которые я сама сажала, — из-за того, что произошло в этом доме десять лет назад. И я все выместила на кустах, которые тут вообще ни при чем. Я их срезала, сбросила в кучу и сожгла. Когда я их выкапывала и сжигала, мне казалось, что это резонно, логично, здраво и необходимо. Но теперь, когда я смотрю, как мои дочери бегают вокруг кучки золы — того, что осталось от двух совершенно невинных растений, которые я, тем не менее, уничтожила, — я прихожу к мысли, что это был совершенно безумный поступок. Доктор, я ушла от первого мужа к другому мужчине, за которого вышла замуж, а спустя десять лет я сожгла будлею и ладанник. Это как-нибудь лечится, вы мне не выпишете рецепт?

Я знаю, что я сама в здравом уме. Я просто хочу сказать, что совершенно нейтральный и незначительный поступок — поступок, от которого никому не было и не будет плохо, — сегодня может казаться вполне разумным, а завтра — вполне сумасшедшим.

Мари споткнулась и упала прямо в кучу золы, и поскольку Оливера дома нет, мне придется спуститься во двор и помочь ей отряхнуться. Во всяком случае, все это вполне разумно.

ОЛИВЕР: Моим первым соседским долгом — нет, скорее попыткой унять экзистенциальную панику — был визит в дом № 55. Окна по-прежнему тяжко больны глаукомой, и араукария у входа все еще тычется в небо чахлыми пальцами-ветками. Дверь покрашена все той же краской цвета саса de dauphine.[100] Никаких пигментальных модификаций — может быть, она все же жива? Мой указательный палец, ведомый мышечной памятью, безошибочно нашел правильный — северо-северо-восток — угол, под которым надо нажимать на увечный звонок. Какая иная пауза была настолько беременна ожиданием? Какая иная беременность была настолько исполнена истерией? Но тут я услышал шарканье старческих ног с той стороны двери.

Как это часто бывает, когда после долгого перерыва ты приезжаешь туда, где прошло твое детство, все кажется маленьким, меньше, чем ты запомнил, — так и миссис Дайер оказалась гораздо миниатюрнее, чем я ее помню. На свет выступила всего лишь согбенная старушка — склоненная голова и искривленные ноги, туго затянутые в бинты. Дабы облегчить момент встречи старых знакомых, я прямо с порога упал на колени, как в тот день, когда я предлагал ей руку и сердце. Но даже при этом моя голова оказалась на уровне ее плеч. Я назвал себя, но, похоже — увы, — она не уловила смысл сказанного. Ее глаза были такими же мутными, как и окна, которые слепо таращились на меня. Я принялся вспоминать всякие случаи, которые она могла бы запомнить, выложил перед ней весь арсенал своих лучших шуток в надежде вызвать если уж не узнавание, то хотя бы любопытство. Но, кажется, мои шутки были не в ее вкусе. На самом деле, она смотрела на меня как на какого-то малахольного. Ну, хорошо уже то, что в ней еще было хоть что-то живое. Я поднялся с колен и сказал «до свидания».

— Одиннадцать двадцать пять, — сказала она.

Я посмотрел на часы. Она ошиблась на несколько часов, к несчастью. Хотя, рассуждал я про себя, может быть, такова природа времени: чем меньше его остается, тем меньше тебя волнует его подсчет. Я решил не сообщать ей печальную новость, что солнце уже садится, но тут она повторила:

— Одиннадцать двадцать пять. Вы мне столько остались должны за газ.

После чего ушла в дом, захлопнув дверь у меня перед носом.

МАДАМ УАЙЕТТ: Стюарт говорит, что он рад, что вернулся в Англию.

Стюарт говорит, что прежняя дружба возобновилась.

Стюарт говорит, что Софи и Мари — очаровательные дети, и он чувствует себя почти крестным отцом.

Стюарт говорит, что попробует устроить Оливера на работу у себя в фирме.

Стюарт говорит, что он переживает за Джилиан, у которой, похоже, стресс.

Я, разумеется, верю далеко не всему из того, что он говорит.

Но это неважно, чему верю я. Важно, чему верит сам Стюарт.

СТЮАРТ: И вот что еще я думаю. Знаете такие аббревиатуры: ДЕП и МОП?

Нет? А вообще-то, следовало бы знать. ДЕП — это допустимый ежедневный прием. МОП — максимальный остаточный предел. МОП относится к допустимому количеству пестицидов, содержащихся в пищевых продуктах. ДЕП относится к количеству пестицидов, которые мы можем абсорбировать в организме без вреда для себя. Обе эти величины измеряются в мг/кг, то есть в миллиграммах на килограмм. В ДЕП имеется в виду килограмм веса тела.

И вот что я думаю. Когда люди живут вместе, некоторые из этих людей вырабатывают некий эмоциональный эквивалент пестицидов, вредных для окружающих. Например, предубеждения и предрассудки, которые постепенно просачиваются в организм тех, кто рядом, и потихонечку их отравляют. Так что я рассматриваю человеческие отношения, в парах и семьях, с точки зрения уровня пестицидов. Какой у него, интересно, МОП, думаюяпро себя, уэтого парня, который вечно всем недоволен и относится к людям так, как будто каждый — его личный враг? Или: если прожить с этой женщиной хотя бы три дня, какой, интересно, у тебя будет ДЕП? И как быть с детьми? Потому что, когда дело касается поглощения ядов и вредных веществ, дети более восприимчивы и уязвимы, нежели взрослые.

СОФИ: Вчера я видела маму в той дальней комнате, которая над ванной. Которую, мы пока не придумали, что там будет. Мама просто стояла посреди комнаты, думая о чем-то своем. Она даже меня не заметила. Это было странно и даже чуть-чуть страшновато, потому что обычно она все всегда замечает. Но мама вообще стала какой-то странной, когда мы сюда переехали.

— Мам, что ты делаешь? — спросила я. Иногда я называю ее маман, а иногда — мам.

Она вроде бы даже меня и не слышала. Но потом очнулась, огляделась по сторонам и сказала:

— Думала вот, в какой цвет мы ее покрасим.

Надеюсь, она не впадет в унылость, как это было у папы.

ЭЛЛИ: Я привезла ему картину. Квартира выглядит в точности так же, как и в первый раз, только теперь на столе в гостиной лежит около двадцати рубашек в пакетах из прачечной. Квартира выглядит как временное пристанище. Только если бы это было временное пристанище, она бы выглядела более обустроенно, если вы понимаете, что я имею в виду. Если бы он был бизнесменом, который приехал работать в Лондон на несколько месяцев, он бы снимал одну из тех роскошных квартир, которые рекламируют в бесплатных журналах. Трехкомнатные апартаменты, с люстрами и торшерами, с занавесками на окнах, прихваченными по бокам поясками в тон, с нейтральными картинами на стенах. Он заметил, что я смотрю.

— Нету времени на обустройство, — сказал он. — Или, может быть, время есть, но нет желания. — Он подумал пару секунд и добавил: — Нет, наверное, дело не в этом. Просто у меня нет желания обустраивать дом для себя одного. Мне кажется, это бессмысленно. Для себя одного как-то не хочется. Вот если бы для кого-то еще, тогда — да. Наверное, так.

Это могло бы прозвучать патетично и даже надрывно, но прозвучало вполне нормально. Как будто он просто пытался понять причину.

— А ты?

Я рассказала ему, как я отделывала свою комнату, где покупала все материалы. Когда я упомянула про магазин, где торгуют подержанными вещами, он так на меня посмотрел, как будто я сказала, что собирала мебель по помойкам.

— Я бы, наверное, так не смог, — сказал он, — в смысле, бегать, искать, обставляться. Думаешь, дело в разнице полов? — Нет, я так не думала. — Тогда, может быть, это заложено на генетическом уровне?

Оказалось, что мы оба смотрели ту передачу про животных, посвященную птицам шалашникам. Вы не видели? Ее показывали пару дней назад. Они живут в джунглях, где-то в юго-восточной Азии, если я ничего не путаю; самцы этой птицы стоят красивые шалашики для привлечения самок. Собирают и складывают в кучку всякие цветы, орехи, камушки и вообще все, что найдется цветного и яркого. Похоже на произведения художников-примитивистов. Я имею в виду, это не гнезда, не домики, это просто красивые «показушные» сооружения для привлечения самочек своего вида. Они действительно очень красивые, но есть в них и что-то пугающее — то есть, не в самих шалашиках, а в том, с какой одержимостью самцы шалашника строят эти свои шалашики, сколько они посвящают этому времени и труда.

Последнюю мысль я не высказала вслух, но когда мы закончили обсуждать передачу, мы оба оглядели его пустую квартиру и рассмеялись. Потом он поднялся и принялся перекладывать рубашки на столе. Подобрал их по цвету, а некоторые поставил вертикально, как на витрине. Это было забавно.

— У тебя будет время сходить со мной выпить? Тут на углу есть паб.

На этот раз он спросил нормально, не как тогда по телефону, и я сказала: да.

СТЮАРТ: Почему кто-то нам нравится, кто-то — нет? Я имею в виду, в общечеловеческом смысле слова.

Я, кажется, уже говорил, что когда я был помоложе, мне нравились люди, которым нравился я. Скажем так: если человек обходился со мной хорошо и вежливо, он мне уже нравился. Всего-то навсего. Я так думаю, это происходило из-за недостатка уверенности в себе. Кстати, мне кажется, что многие потому и женятся в первый раз. Просто не могут «отпустить» человека, который к ним вроде бы хорошо относится, без вопросов. Теперь я понимаю, что у меня было что-то похожее с Джил. Но для крепкой семьи этого недостаточно, правда?

Но есть и другая причина, почему кто-то нам нравится. Классический случай из классических телесериалов. Мужчина знакомится с женщиной, но женщина не замечает его достоинств, но проходит какое-то время, мужчина окружает ее вниманием, совершает всяческие деяния, и в конце концов она понимает, какой он замечательный человек, и он начинает ей нравиться. Ну, вы понимаете, что я имею в виду: лейтенант Имярек спасает майора Как-бишь-его от крупного карточного долга, или из ситуации, потенциально опасной для его доброго имени, или от какого-нибудь социального или финансового конфуза, и сестра майора, мисс Как-бишь-ее, благосклонности которой лейтенант Имярек добивался — но безуспешно — буквально с первого дня своего приезда в полк, вдруг понимает, какой лейтенант благородный и весь из себя замечательный, и теперь он ей нравится.

Я все думаю: такое и вправду бывает или это все — плод фантазий сценаристов? Если судить по опыту, то в жизни все происходит наоборот. В жизни, когда вы встречаетесь с человеком, вы не собираете доказательства, на основе которых вы потом определитесь, нравится он вам или нет. В жизни все происходит так: вы встречаетесь с человеком, он вам нравится, и вы в ходе общения с ним ищете доказательства, которые подтвердят ваше первое впечатление.

Элли — милая девушка, правда? Вам она нравится, да? У вас достаточно доказательств? Мне она нравится. Может быть, я приглашу ее на свидание. То есть, по-настоящему. Как вы считаете, это хорошая мысль?

Вы не будете ревновать?

ОЛИВЕР: Мистер Черрибум утверждает, что у каждого — от черни до Римского Папы — должен быть Бизнес-План. Именно так, с большой буквы. Ему даже хватило culot[101] и cojones[102] спросить, какой план у меня. Я сослался на дремучее невежество. Музыкальная драма денежной кассы и банковских сейфов, может быть, трогает душу Стюарту, но не мне.

— Хорошо, Оливер, — сказал он, твердо опершись локтями о квази-мраморный столик в баре. Он временно пренебрег своим кубком с «King & Barnes Wheat Mash»[103] (видите, если я захочу, я замечаю банальные детали) и посмотрел на меня, как будто он сейчас что-нибудь изречет, я собирался сказать, как мужчина мужчине, но — прошу прощения за неуместный смех, — вдруг подумал, что ни он, ни я не потянем. Причем, честно сказать, мне совсем не хотелось «тянуть» — с учетом обязательных для мужчины суровых жизненных испытаний и наступательной тактики, непременного медицинского освидетельствования и риска связать себя по рукам и ногам всяческими обязательствами. Я уже слышал дружелюбное потрескивание бивачного костра, чувствовал легкий шлепок мокрого полотенца. Нет уж, увольте. Большое спасибо. Кстати, мама была бы со мной солидарна. Она не хотела, чтобы я, когда вырос, стал «настоящим мужчиной».

— Давай начнем сначала, — сказал он. — Кто ты, по-твоему, такой?

Вам не кажется, что мой друг эксгумирует извечные философские головоломки? Но вопрос все равно заслуживал, чтобы на него ответить.

— Un etre sans raisonnable raison d'etre, — сказал я. О, эта старая иезуитская мудрость. Мистер Ч. озадаченно посмотрел на меня. — Существо без разумных причин для существования.

— Вполне может быть, — сказал Стюарт. — Никто не знает, зачем он пришел в эту великую юдоль слез. Но это еще не причина, чтобы не устраиваться на работу, правильно?

Я объяснил, что это именно причина, чтобы не устраиваться на работу, неопровержимое оправдание для апатии и бездействия, избыток черной желчи, болезнь меланхолия, называйте, как вам угодно. Кто-то приходит в эту великую юдоль слез и ощущает себя нелюбимым, лишенным наследства сыном Судьбы; кто-то — а кто, догадайтесь сами, — немедленно собирает рюкзак, наполняет флягу водой, проверяет запас мятных кендальских пирожных и шагает по первой же попавшейся на глаза тропинке, не зная, куда она приведет, но при этом он абсолютно уверен, что он как-нибудь «устроится на работу» и что пара водонепроницаемых штанов спасут его от землетрясений, лесных пожаров и плотоядных хищников.

— Понимаешь, у тебя должна быть цель.

— Ага.

— Что-то, к чему стремиться.

— Ага.

— Ну, и какая у тебя цель, как ты думаешь?

Я вздохнул. Как перевести смутные шевеления артистического темперамента на язык Бизнес-Плана? Я уставился в стюартовское «Wheat Mash», как в хрустальный шар. Ну, хорошо.

— Нобелевская премия.

— Я бы сказал, что тебе еще идти и идти.

Согласитесь, что Стюарт иногда попадает в точку. Чаще, конечно, он попадает в известное место, на котором сидят и которое начинается с буквы «ж», но иногда, Стю-малыш, иногда…

СТЮАРТ: Очень часто бывает, что я начинаю мысленно составлять список. Обычно он начинается так: лжец, паразит, мерзавец, который увел у меня жену. Дальше следует «претенциозный дурак». А потом я заставляю себя остановиться. Нельзя поддаваться на провокации Оливера, и особенно — когда он об этом не знает. Есть чувства, которые зарождаются сами собой, безо всякой причины. Они бессмысленны и ни к чему не ведут. И именно потому, что они ни к чему не ведут, они часто выходят из-под контроля.

У нас с ним была очень здравая дискуссия, перемежавшаяся по ходу припадками недержания остроумия со стороны Оливера. Мне удалось благополучно их проигнорировать, потому что то, что я делал, я делал не для Оливера, а для этих двух девочек. И для Джил. Так что, на самом деле, было неважно, что думает и говорит Оливер. Лишь бы он делал так, как будет лучше для них.

Оливер будет моим транспортным координатором. Приступает к работе со следующего понедельника. Это — новая должность, которую я изобрел специально для него. Ему, вероятно, придется временно поумерить свои амбиции, но мне кажется, что когда у него будет нормальная работа, это поможет ему повзрослеть. Что, в свою очередь, пойдет ему только на пользу и, может быть, поспособствует воплощению его амбиций.

ОЛИВЕР: Давным-давно, в царстве снов, когда мир был юным и мы были юными вместе с ним, когда страсти кипели, а сердце качало кровь, как будто нет никакого завтра, когда Стюарт и Оливер были как Роланд и Оливье, а половина Лондона и окрестностей сотрясались отударов железных палиц о нагрудники лат, вышеупомянутый герой, именуемый Оливером, открыл по большому секрету Дежурную Мысль, «дежурную» в смысле «дежурное блюдо дня»… кому? Если по правде, то вам. А надо по правде, даже если в моем меню оное блюдо может сойти за удобоваримое лишь при наличии крупнозернистой горчицы, пряного соуса и парочки фантастических гарниров. В то время, признаюсь вам как на духу, мое видение выхода из сложившейся ситуации было примерно таким.

Стюарту следует пасть. Оливеру следует подняться. Никому не должно быть плохо. Джилиан с Оливером будут жить долго и счастливо. Стюарт останется их лучшим другом. Вот как должно быть. И как высоко вы оцените мои шансы на воплощение этой программы? Слону по уши?

Я заметил по вашему выражению — скептическому на грани угрюмости, — что для вас это было всего лишь плодом моего воспаленного воображения, правдоподобного, как оперетта. Но разве я не прозрел дали грядущего, подобно святому Симеону Столпнику? Разве не стало, как я предрекал, о вы, маловеры?

О святом Симеоне, пустыннике и аскете, было сказано, что «отчаявшись убежать от мира горизонтально, он попробовал убежать вертикально». Поначалу его знаменитый столп был не выше кормушки для птиц, но с годами святой Симеон надстроил свою колонну, подняв ее еще выше к небу, пока сей устремленный ввысь дом не вознесся на высоту в шестьдесят футов, экипированный просторной платформой и балюстрадой. И вот в чем был кажущийся парадокс его жизни: чем выше он поднимался над terra firma,[104] тем обильнее мудрость его прирастала и тем больше стекалось к нему паломников, ищущих утешения и совета. Хорошая притча о прозорливости и ее достижениях, n'est-ce pas?[105] Чем дальше отходишь от мира, тем яснее он тебе видится. Башня из слоновой кости претерпела немало порочащих поношений и клеветы, без сомнения, исключительно из-за своей роскошной отделки. Ты отгораживаешься от мира с целью понять этот мир. Ты убегаешь в знания.

Au fond,[106] как раз по этой причине я все эти годы был неунывающим оппонентом того, что родители и наставники, а также все им подобные называют «нормальной работой». И вот — Святый Боже, — святой Симеон Шофер.

Я сказал Стюарту, что хочу получать зарплату наличными. На него, надо сказать, произвело впечатление, что у меня есть задатки «человека с планом». Он улыбнулся и протянул мне лапу. Сказал:

— Давай пять, дружище.

И даже, кажется, подмигнул мне в этой своей кошмарной заговорщической манере. Я почувствовал себя этаким франкмасоном. Или, вернее, человеком, который пытается «закосить» под франкмасона.

12. Чего я хочу

СТЮАРТ: Если ничего не просить, то ничего и не получишь.

Точно так же, если ничего не хотеть, то ничего и не получишь.

Еще одно несовпадение. Когда я был маленьким, я получал только то, что мне давали другие. Так была организована жизнь. И я тогда принимал как данность, что в этом есть некая высшая справедливость, некая правильная система распределения. Но никакой справедливости не было. А если была, то не для меня. И не для вас, может быть. Если бы мы получали только то, что дают нам другие, мы получали бы очень мало, правильно?

Все дело в желании, согласны? Когда я был моложе, у меня было много всего, чего я делал вид, что хочу, или говорил, что хочу, исключительно потому, что этого хотели другие. Я не говорю, что стал старше и мудрее — ну, может быть, самую капельку, — но теперь я хотя бы знаю, чего я хочу, и не трачу зря время на то, чего не хочу.

И если ты одинок, если у тебя никого нет, тебе не надо переживать за то, чего хочет кто-то другой. Потому что такие переживания тоже отнимают время, и много времени.

ЭЛЛИ: Стюарт — не птичка шалашник. Прошу прощения, но мне смешно, когда я это говорю.

Я спросила его:

— И куда ты ее повесишь?

Он не понял:

— Кого повешу?

— Картину.

— Какую картину?

Я ушам своим не поверила.

— Ту, которую я вернула на прошлой неделе. За которую ты мне заплатил наличными.

— А-а. Вряд ли я ее буду вешать. — Он увидел, что я жду объяснений, и добавил: — Как ты уже заметила, я не птичка шалашник. Тебе она нравится?

— Мне? Нет. Ее разве что на помойку снести.

— То же самое, как ты говорила, сказала бы Джил.

— Ну, я разглядывала эту картину, в общей сложности, часов пятнадцать, так что я полностью с ней согласна. — Стюарт, похоже, ни капельки не расстроился. — Ты говорил, у тебя есть причины, чтобы отдать эту картину на реставрацию. Интересно, какие? — Он ответил не сразу, и я добавила не без сарказма: — Мистер Хендерсон.

— А-а, ну… мне хотелось с тобой познакомиться и расспросить про Джилиан с Оливером, как у них дела.

— То есть, никто меня не рекомендовал?

— Нет.

— Если тебе хотелось узнать, как дела у Джилиан с Оливером, почему ты у них самих не спросил? Насколько я поняла, вы давние друзья.

— Понимаешь, в чем дело. Мне хотелось узнать, как они поживают на самом деле. Люди, когда у них спрашиваешь, не всегда говорят то, что есть. — Он понял, что я не верю его объяснению. — Ну, хорошо. Мы с Джил были женаты.

— Господи. — Я сразу полезла за сигаретой. — Господи.

— Да. Не угостишь меня сигаретой?

— Ты же не куришь.

— Нет. Но сейчас мне хочется закурить. — Я дала ему сигарету, он прикурил, сделал затяжку, и вид у него был немного разочарованный, как будто он только сейчас сообразил, что это не есть решение текущей проблемы.

— Господи, — повторила я. — А почему… ну, ты понимаешь… почему вы расстались?

— Из-за Оливера.

— Господи. — Я не знала, что говорить. — А кто еще знает?

— Они. Я. Мадам Уайетт. Ты. Еще несколько человек, с которыми я не виделся много лет. Моя вторая жена. Моя вторая бывшая жена. Девочки пока не знают.

— Господи.

Он рассказал мне все без утайки. Очень конкретно — только факты. Как в газетной статье. Но в то же время он рассказывал так, как будто все это случилось только вчера.

ОЛИВЕР: Мой первый конвертик с зарплатой. Образно выражаясь. Поскольку конвертика как такового не было. «Денежку», как это называют мои коллеги-водилы, просто сунули мне в протянутую ладонь, и сей дивный миг был подобен соприкосновению с божественным в Сикстинской капелле. Желая исполнить свой первый долг — дух Ронсевальского ущелья еще бродил у меня в крови, — я направил стопы к дому номер 55. Едва заслышав за дверью шарканье мягких тапочек миссис Дайер, даже не дожидаясь, пока она мне откроет, я сразу упал на покаянное колено. Она посмотрела на меня безо всякого интереса, без узнавания, понимания, осознания — в общем, без ничего.

— Одиннадцать двадцать пять, миссис Дайер. Лучше поздно, чем никогда, как говорится в Хорошей Книге.[107]

Она взяла деньги и — «Etonne-moi![108]», как сказал Дягилев Жану Кокто — принялась их пересчитывать. Потом они скрылись из виду в каком-то неприметном кармане. Ее сухие, как будто присыпанные пылью губы медленно приоткрылись. Сейчас Грешник Олли получит полное отпущение.

— С вас еще проценты за десять лет, — сказала она и захлопнула дверь у меня перед носом.

Ну что, разве жизнь не полна неожиданностей? Миссис Дайер — главная старуха-процентщица, подумать только! Всю дорогу от крыльца до калитки я пропрыгал на одной ножке, словно радостный маленький эльф.

Мне действительно стоит на ней жениться.

Только я, кажется, уже женат.

ДЖИЛИАН: Я старалась научить девочек, что выпрашивать — это нехорошо; что если тебе вдруг чего-нибудь захотелось, это не значит, что все должны все бросать и бежать исполнять твое желание. Разумеется, я им этого не говорила. Я говорила это по-другому. На самом деле, чаще я вообще ничего не говорила. Дети лучше усваивают уроки, которым учатся сами, без наших подсказок.

Я была в шоке, когда в первый раз — с Софи — столкнулась с тем, как сильно ребенок может чего-то хотеть. Я замечала это и раньше, еще до того, как у меня у самой появилась дочка, но замечала как-то мимоходом. Ну, знаете: вы приходите в супермаркет, и там обычно присутствует хотя бы одна раздраженная мама с двумя детишками, которые хватают все с полок и кричат: «Хочу это», — а мама говорит: «Поставь на место», или «Потом, не сегодня», или «У тебя и так всего полно», или, гораздо реже, «Ну хорошо, давай купим». Я всегда воспринимала подобные публичные выступления как примитивное испытание сил — чья возьмет, — и всегда думала, что это родители виноваты, что ребенок такой капризный. Плохо, значит, воспитывали. Теперь-то я понимаю, какой я была категоричной и несправедливой. Но это все от незнания.

А потом я увидела, как ведет себя Софи, если ей вдруг чего-нибудь сильно захочется — в магазине, в гостях, в рекламе по телевизору. Я, когда была маленькой, так себя не вела. Помню, у дочки наших друзей была плюшевая сова. Не какая-то редкая или особая, а самая обыкновенная игрушечная сова, которая сидела на жердочке, как попугай. Софи ужасно хотела эту сову, она мечтала об этой сове; несколько месяцев только о ней и говорила. Она не хотела другую такую же, она хотела именно эту; и ей было не важно, что это — чужая сова. Софи стала бы настоящим домашним тираном, если бы я ей позволила нас затиранить. Оливер, разумеется, разрешил бы ей все.

Мне кажется, дети искренне убеждены, что когда они говорят, что им хочется этого или того, они тем самым выражают себя как личность. Конечно, они не знают таких понятий как «самовыражение», им просто хочется обратить на себя внимание, хочется утвердиться. Я считаю, что это плохо скажется для них в дальнейшем: захотел — получил. На самом деле все происходит совсем не так. Как объяснить ребенку, что для взрослых это нормально — хотеть чего-то, зная, что ты никогда этого не получишь? Или наоборот: ты получишь, чего ты хочешь, и вдруг поймешь, что ты этого не хотел или что это совсем не то, что ты думал?

МАРИ: Я хочу кошку.

МАДАМ УАЙЕТТ: Чего я хочу? Ну, поскольку я уже старая — нет, пожалуйста, не перебивайте, — поскольку я уже старая, у меня остались только такие чувства, которые Стюарт называет «мягкими». Ничего себе так получилась фраза, да? Для себя я хочу уюта и покоя. Я больше уже не хочу ни любви, ни секса. Я предпочитаю хорошо сшитый костюм и филе палтуса. Мне хочется книгу, которая написана хорошим стилем, и чтобы конец был непременно счастливым. Я хочу, чтобы все были вежливыми. Хочу время от времени общаться с друзьями, которых я уважаю. Но обычно я хочу чего-нибудь не для себя, а для других — для моей дочери, для моих внучек. Я хочу, чтобы жизнь у них была лучше, чем у меня и у тех, кого я близко знала. Чем дальше, тем меньше мне хочется. Видите, у меня остались теперь только мягкие чувства.

СОФИ: Я хочу, чтобы люди в Африке не голодали.

Я хочу, чтобы все стали вегетарианцами и не ели животных.

Я хочу выйти замуж и родить пятнадцать детей. Ну ладно, шестерых.

Я хочу, чтобы «Спурс» выиграли чемпионат, и Кубок, и Лигу чемпионов, и вообще все.

Я хочу новые кроссовки, но только когда сношу старые.

Я хочу, чтобы нашли лекарство от рака.

Я хочу, чтобы больше не было войн.

Я хочу хорошо сдать экзамены и поступить в школу Сент-Мэри.

Я хочу, чтобы папа осторожнее водил машину и никогда не впадал в унылость.

Я хочу, чтобы мама была веселой.

Я хочу, чтобы Мари купили кошку, если мама разрешит.

ТЕРРИ: Я хочу встретить парня, который, когда ты узнаешь его получше, окажется именно таким, каким показался тебе с первого взгляда.

Я хочу встретить парня, который всегда звонит, когда он обещал позвонить, и приходит домой во столько, во сколько он обещал прийти.

Я хочу встретить парня, который вполне доволен, что он такой, какой есть.

Я хочу встретить парня, который любит таких женщин, как я.

По-моему, я прошу немногого. А вот моя подруга Марсель говорит, что я хочу луну с неба и еще пару звезд в придачу. Я однажды спросила у нее, почему почти все мои мужчины, которые у меня были, были склонны к депрессии на почве общего недовольства собой и жизнью и внутренней дисгармонии, и она мне ответила: это потому, Терри, что мужчины генетически родственны крабам-скрипачам.

ГОРДОН: Это, стало быть, я. Гордон. Да, все правильно, Гордон Уайетт. Отец Джилиан и подлый изменщик Мари-Кристин. Выгляжу я неважнецки, да? Ну так, годы нам свежести не прибавляют. А мои лучшие годы уже позади. И часики тикают, и времени остается все меньше. Тик-так, тик-так, и когда-нибудь будет «тик», а вот «така» уже не будет, и второй миссис Уайетт придется одеться в траур. Хотя кто теперь носит траур?! Как сейчас одеваются на отпевания и на похороны — это же ни в какие ворота не лезет! Даже тот, кто пытается худо-бедно соблюсти приличия, все равно одевается, будто собрался на собеседование по работе.

Да, я знаю, что говорят люди. Важно не то, что снаружи, а то, что внутри. То есть — то, что ты чувствуешь, а не как ты одет. Прошу прощения, но если ты плачешь в четыре ручья и при этом одет, словно ты заскочил по пути на какую-нибудь придорожную распродажу, на мой взгляд, это не есть хорошо. Для меня это неуважение.

Прошу прощения, я немного увлекся. Вторая миссис Уайетт, будь она сейчас рядом, уже давно бы меня осадила. Не любит она, когда много болтают. Любит, чтобы по существу.

Если в общем и целом, то у меня все склалось удачно. Как говорится, жизнь удалась. У детей все хорошо. Трое замечательных внуков, моя радость и гордость. Энная сумма на счету в банке — на безбедную старость хватит, тьфу-тьфу, не сглазить.

Так вот чтобы чего-то особенного, мне ничего и не хочется. Хочется снова увидеть Джилиан. Пусть даже на фотографии — все-таки лучше, чем ничего. Но первая миссис Уайетт еще тогда возвела между нами Берлинскую стену, да и вторая миссис Уайетт всегда была против. Говорит, пусть Джилиан сама меня разыщет, если она захочет меня увидеть. Говорит, я не вправе вновь возникать в ее жизни теперь, по прошествии стольких лет. Интересно, какая она теперь. Сейчас ей, надо думать, чуть-чуть за сорок. Я даже не знаю, есть ли у нее дети. Я даже не знаю, жива она или нет. Кошмарная мысль. Нет. Я утешаю себя, что если бы случилось самое плохое, мадам непременно меня разыскала бы, просто затем, чтобы разбередить старую рану. В память о прошлых обидах.

Слушайте, а у вас нет, случайно, ее фотографии? Точно? Ладно, наверное, это было бы против правил. Только я вас прошу: не рассказывайте ничего второй миссис Уайетт. А то она будет ругаться. А мне ругаться не хочется. Мне покоя хочется. Больше всего на свете.

МИССИС ДАЙЕР: Я хочу, чтобы мне починили калитку. Хочу, чтобы мне починили звонок. Хочу, чтобы эту глупую араукарию наконец срубили — она никогда мне не нравилась.

Хочу быть с мужем. Урна с его прахом стоит в спальне, в серванте. Хочу, чтобы нас развеяли по ветру вместе. Чтобы мы с ним летели по ветру вместе.

ОЛИВЕР: Хочу героя!

Ищу героя! Нынче что ни год

Являются герои, как ни странно,

Им пресса щедро славу воздает,

Но эта лесть, увы, непостоянна,

Сезон прошел — герой уже не тот.[109]

Хотеть — это когда ты чего-то желаешь, и когда тебе чего-нибудь не хватает. То есть, мы хотим того, чего у нас нет. Но так ли все просто? Или можно хотеть чего-то, что у тебя уже есть? Воистину: можно хотеть страстного продолжения того, что есть. А еще можно хотеть избавиться от того, что есть — в этом случае тебе не хватает нехватки того, что есть? Таким образом, получается, что «не хочу» иногда равноценно «хочу». В общем, не все так просто.

И кстати, я не ищу никакого героя. Сейчас не время для героев. Даже славные имена Роланда и Оливье звучат сегодня как имена двух лысеющих ветеранов с лужайки для игры в шары, их правые колени легонько касаются резинового коврика, когда они посылают свои претенциозные деревяшки по жесткой траве в лучах вечернего солнца. В наше время человек может стать героем только для себя. На большее никто не способен. Стать героем для других? Никто не бывает героем для своего лакея, как сказал кто-то умный. Стало быть, хорошо, что у меня нет лакея. Если бы у меня был лакей, наверняка это был бы зануда типа Стюарта. И пришлось бы мне обращать воду в экологически чистое вино, дабы заслужить его признание.

Герой есть образец для подражания. Ролевая модель. Сейчас никто не стремится к индивидуальности, сейчас все стремятся к той или иной категории. «Спортивный герой», или, как их еще называют, «спортивный кумир» — самое омерзительное и сатирическое противоречие между определяемым словом и определением из всех, что мне попадались, — заявляет, что ему хочется быть образцом для подражания для «юношества», как он это называет. Иными словами: герой есть шаблон для клонирования. А во времена Ронсевальского ущелья, когда кривая сарацинская сабля вонзалась в подкожный жирок на мягком брюшке Европы… Momento[110]… где-то мы это уже слышали. Где-то я уже это слышал.

Я хочу помнить, что именно я вам уже говорил. Хочу избавиться от провалов в памяти. Ха!

ЭЛЛИ: Я спросила, может, чуть раньше, чем нужно:

— У тебя есть презервативы?

Он, кажется, удивился.

— Нет. Но я могу выбежать и купить.

Я сказала:

— Послушай, чтобы потом не было недоразумений. Я всегда только с презервативом. Такой у меня принцип.

Некоторых парней это сразу отваживает. Так что это своего рода проверка. Но он просто сказал:

— Принцип работает в обе стороны.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что нам не надо переживать. Ни о чем.

Мне понравилось, что он это сказал.

По дороге к двери он обернулся:

— Еще чего-нибудь нужно купить? Шампунь? Зубную щетку? Ленту для чистки зубов?

Знаете, Стюарт гораздо забавнее, чем он выглядит.

* * *

МАДАМ УАЙЕТТ: Ну что, убедила я вас своим маленьким отступлением про «мягкие чувства», что я ничего не хочу для себя, а хочу только для других? Позвольте мне объяснить. Быть стариком — это надо уметь, и старики это умеют. Они знают, чего от них ждут, и делают все сообразно этим ожиданиям. Чего я хочу? Я хочу — с горечью и беспрестанно — снова стать молодой. Я не терплю свою старость больше всего, чего я не терпела в молодости. Я хочу любить. И быть любимой. Я хочу секса. Хочу, чтобы меня ласкали и обнимали. Хочу трахаться, как это теперь называют. Я не хочу умирать. Но умереть все равно придется, и я хочу умереть во сне, внезапно, скоропостижно, а не так, как моя мать умирала от рака, крича от боли, и врачи не могли облегчить ее боль, и в конце концов ей решили дать морфий, чтобы она умерла и не мучалась, и тогда она замолчала. Я хочу, чтобы моя дочь поняла, что у нас с ней больше различий, чем общего, и что я всегда ее любила, но она далеко не всегда мне нравилась. И еще я хочу, чтобы мой бывший муж, который меня предал, был за это наказан. Иногда я хожу в церковь молиться. Я — неверующий человек, но я молюсь, чтобы Бог все-таки был и после смерти мой муж был наказан как грешник. Я хочу, чтобы он горел в аду, в который я не верю.

Так что, вы видите, у меня тоже есть «жесткие чувства». Вы такие наивные, вы вообще ничего не знаете про нас — стариков.

13. Диванные ножки

ОЛИВЕР: У Стюарта есть Теория, и задумайтесь на долю секунды над несочетаемым сочетанием — над смешанным браком — второго и четвертого слов в этом коротеньком предложении.

Стюарт считает, что животных на фермах следует выводить на прогулки и обеспечивать им комфортабельные условия для спанья. По мне, это фино. Стюарт считает, что овощи не должны быть накачаны стимуляторами, как велосипедисты на Тур-де-Франс. Это амонтильядо. Стюарт считает, что благородные очи новорожденных телят в момент их появления на этот печальный свет не следует оскорблять периферийным зрелищем деклассированного работника скотобойни с цепной пилой в руках. Это олоросо.[111]

Стюарт — подбодренный аплодисментами почтеннейшей публики, каковая всегда умиляется на столь добродетельные заявления, — развивает свою мысль дальше. Англичанин, оснащенный теорией, о Боже: все равно, что расхаживать на Кап-Даг[112] в твидовом костюме. Не делай этого, Стюарт! «Но нет, неймется им, доколе/Не подчинятся все их воле».[113] Итак, Стюарт, не сняв своих модных швейцарских часов и панталон с начесом, плавает по-собачьи среди нудистов, держа в зубах пакет следующих предложений: человечество в полном составе должно стать органико-биологическим; жители городов должны признать духовное родство со свининой, подверженной стрессу; мы все поголовно должны принимать дозы чистого и вызывающего наркотическое привыкание воздуха вдали от тех жутких акронимов из терминологии загрязнения окружающей среды, которыми он нас стращает; что мы должны вкушать плоды с зеленых насаждений и сокращать поголовье не в меру расплодившихся кроликов экологически чистыми методами типа лука со стрелами, после чего в полном составе отъехать в поля Аркадии, где влажен мох, как на сентиментальных полотнах Клода Лоррана.[114]

Иными словами, он хочет, чтобы мы снова вернулись в эпоху охоты и собирательства. Но дело в том, о Стюартус Рустикус,[115] что человечество много веков стремилось вырваться из этого состояния. Кочевники были кочевниками вовсе не потому, что им нравилось кочевать, а потому, что у них не было выбора. И теперь, когда в наш просвещенный век выбор у них появился, смотрите, что они предпочли: джип-внедорожник, автоматическую винтовку, телек и бутыль самогона. В точности как мы! И вот еще что: если бы мой вновь постройневший пухлявый друг взялся бы составлять какую-нибудь учебно-образовательную диораму[116] на тему «сельское хозяйство: органическое против промышленного», как вы думаете, какое из двух он бы поставил на первом плане и сделал бы более презентабельным? Так что его теория — помимо того, что она очевидно абсурдна, — пользуясь менее техническим языком, в его устах звучит как-то уж слишком густо и пряно.

СТЮАРТ: Не то чтобы я ожидал благодарностей. Я просто считаю, что он мог бы вести себя более уважительно.

Так я ему и сказал.

Он вломился ко мне в кабинет за деньгами. Было гораздо удобнее, если бы он получил деньги у Джоан, моей секретарши, которая занимается выплатами; но Оливер почему-то решил обратиться ко мне напрямую. Собственно, это нормально. Он сказал: «Вот, пришел за денежкой, мистер Босс, сэр», — либо дурачился, как всегда, либо пытался изобразить, как говорят другие шоферы. Разумеется, так никто не говорит; нормальные люди просто заглядывают в кабинет Джоан и спрашивают: «Я не рано?» или «Уже можно получить?» Но это тоже нормально.

А ненормально, что Оливер развалился в кресле и жевал жвачку, когда мне надо было заняться делами.

И еще ненормально, что на переднем крыле оливеровского фургона появилась большая вмятина, о которой он не доложил, потому что — как он утверждает — понятия не имеет, откуда она взялась.

И еще ненормально, что Оливер оставил дверь открытой, так что Джоан было слышно, как он со мной разговаривает: наверное, он сам считает, что с дружеской фамильярностью, но постороннему человеку подобное обращение может показаться откровенным хамством. Кстати, в коллективе его недолюбливают. Вот почему я стал посылать его в длительные поездки.

В общем, он сидел у меня в кабинете, вертя на пальце ключи от фургончика. Потом он начал считать свои деньги, очень неторопливо, как будто я был самым-самым недостойным доверия из всех недостойных доверия работодателей в Лондоне. Потом он поднял глаза и сказал:

— Никаких удержаний за вешанье полочек Джил, как я вижу.

И подмигнул мне по-глупому.

Может быть, я говорил, что я немножко помог им в обустройстве дома. Те же полки повесил. Если б не я, то кто бы этим занялся, спрашивается?

Я встал и закрыл дверь. Потом вернулся к столу, но остался стоять.

— Слушай, Оливер, давай с тобой договоримся: на работе — только о работе, о'кей?

Я взял телефон. Когда я набирал номер, он протянул руку и прервал набор.

— На работе — только о работе, — сказал он этим своим дурацким насмешливым голосом и пустился в пространные рассуждения на тему, почему «а» это всегда только «а», почему «а» не может быть «б» в некоторых исключительных случаях. Ну, вы знаете. Чистой воды идиотизм, замаскированный под философию. И все время, пока он говорил, он вертел в руке свои ключи, и, наверное, именно эта мелочь, в конце концов, и вывела меня из себя.

— Послушай, Оливер. У меня много дел, так что…

— Так что заткнись и отваливай, милый, да?

— Да, именно так. Заткнись и отваливай, милый, о'кей?

Он встал, глядя на меня в упор и по-прежнему звеня ключами. Он сжимал и разжимал кулак. Вот ключи есть, вот их нет, вот они есть, вот их нет — как какой-то дешевый фокусник по телевизору. В то же время он изо всех сил пытался выглядеть угрожающим, что было просто смешно. И глупо. Испугаться я не испугался. Но зато очень взбесился.

— Мы сейчас не на улице во французской деревне, — сказал я ему.

Образно выражаясь, его паруса тут же сдулись. Я бы даже сказал, обвалились вместе с рухнувшей мачтой. Он весь побледнел. Лицо покрылось испариной.

— Она тебе рассказала, — выдавил он. — Она тебе рассказала. Она…

Я не мог допустить, чтобы он оскорблял Джилиан, поэтому я не дал ему договорить:

— Она ничего мне не рассказывала. Я был там и все видел.

— Да, ты и кто еще? — Мало того, что это был сам по себе глупый вопрос, он еще и прозвучал как-то по-детски.

— Ни-ко-го. Только я. Я все видел. А теперь, Оливер, милый, отваливай.

ОЛИВЕР: Невозможно не согласиться, de temps en temps,[117] с решающей истиной, что совокупная мудрость веков и народов, независимо от формы, ее выражения — незатейливой сказки, нелепо антропоморфной басни из жизни зверей или милосердно короткого афоризма, — как правило, бесполезна в плане указать путь, осветить дорогу во тьме и т. д. Если взять две банальности и как следует потереть их друг о друга, искра idée recue[118] не воспламенится. Если связать вязанку из дюжины апофтерм[119] из антологии «Мудрых мыслей», воспламенения все равно не добьешься.

Сосредоточься, Олли, сосредоточься. Не отвлекайся, пожалуйста. Ближе к текущему моменту.

Ну хорошо, если вы так настаиваете. Текущий момент выражается в наиболее оригинальном из популярных моральных директив, а именно: не стреляйте в того, кто доставил дурные вести. А почему, собственно, не стрелять? И не надо мне говорить, что он ни в чем не виноват. Он виноват: он испортил мне день, и пусть он за это заплатит. Тем более, что курьеры идут по дешевке — по паре за пенни. Будь по-другому, они были бы генералами или политиками.

Знала она или нет? И это, надо признать, вопрос из вопросов. Да, я признаю, что десять лет назад поднял руку на нежную Джилиан, но с тех пор ни один волосок не упал с ее головы. Если вы помните, меня спровоцировали обстоятельства. Она сама меня спровоцировала — она, чья техника контролирования поведения толпы (когда начинался вооруженный мятеж характеров, составляющих цельного персонажа, известного вам под простым именем Оливер) всегда была очень искусной и тонкой. Джилиан — сторонница «мягкой» домашней политики. Но в тот раз все было по-другому; в тот раз, исколотый шпильками и упреками, как никогда прежде и никогда впредь, я ударил ее по лицу. Вопреки всем моральным устоям и нормам, помимо всего остального. И Стюарт все это видел. Он наблюдал за нами из своей сумеречной норы или прогорклой избы-дрочильни, местонахождение которой он мне так и не открыл.

И снова вопрос: знала она или нет? Мы слышим отзвуки смеха друг друга, правда? Какой там, ученые подсчитали, процент вероятности возникновения жизни во вселенной, с учетом единовременного совпадения всех необходимых условия, как то: квазары, пульсары, Джонни Кварки, деление амебы и что там еще, — в физике я не силен, — один против нескольких миллиардов триллионов (в математике, кстати, тоже). Но любой здравомыслящий местный букмекер даст вам примерно такой же процент вероятности, что Стюарт мог оказаться в далекой лангедокской деревне, до сих пор ему неизвестной, в тот самый момент истории упомянутой выше вселенной, когда Олли свершал свой единственный акт семейного оскорбления действием, о котором потом искренне сожалел.

То есть, она все спланировала. Причем, ради него. Она подготовила и разыграла весь этот обман, а Оливер потом мучился угрызениями совести.

Рано или поздно правда все равно раскроется, верно? Ага, я слышу, как вы визжите: в кризисные моменты Олли обращается к той самой совокупной народной мудрости, которую, по его утверждениям, он презирает. Но вы снова неправы, старые вы калоши. Дело в том — и в этом более-менее сходятся все историки, и философы, и политики, и вообще все люди с головой, — что чаще всего правда так и не раскрывается. Чаще всего она закрывается еще больше, а потом ее просто хоронят. Это суровая норма. Суровая правда жизни. Но в текущий момент, очень редкий момент… и не делайте никаких обобщений… правда и вправду…

Увидимся в антракте.

ДЖИЛИАН: Стюарт вешал у нас полки. Похоже, Мари он понравился. Когда он сверлит стены дрелью, она закрывает уши руками и визжит. Стюарт просит ее передать ему винтики и дюбеля, и кладет их в рот, когда они уже не умещаются в руках. Потом он поворачивается к Мари и улыбается с винтиками во рту, и она улыбается ему в ответ.

МАДАМ УАЙЕТТ: Я позвонила им. Софи взяла трубку.

— Привет, Grand'mère,[120] — сказала она. — Хочешь поговорить со Стюартом?

— Зачем мне с ним говорить? — спрашиваю.

— Он вешает полки.

Я понимаю, она еще ребенок, но все равно это был не самый логичный ответ, даже для ребенка. Может быть, это все — результат английского образования. Французский ребенок в возрасте Софи наверняка уже понимает значение слова «зачем».

— Софи, у меня дома все полки уже развешаны.

Ну, дети не понимают логики, если им ее не демонстрировать, правильно?

Она замолчала. Было почти что слышно, как она сосредоточенно думает.

— Мамы нет, а папа копает морковку в Линкольншире.

— Скажи маме, чтобы, когда придет, позвонила мне.

Нет, правда. Эти англичане!

СТЮАРТ: До меня вдруг дошло, что они имели в виду, говоря об обоях. Не об обоях как таковых — на самом деле, последние жильцы содрали все обои и покрасили стены. Так что теперь все стены в доме белые, за исключением желтых кусочков скотча, где висели плакаты.

Нет. Я был на кухне, готовил ужин — никаких кулинарных изысков, обычный грибной ризотто. Софи сидела за столом, делала уроки. Мари «помогала», как мы это называем, и вдруг, перемешивая грибы, я краем глаза увидел диванную ножку. Самый обыкновенный деревянный шар, в котором изначально, наверное, было колесико, но…

Что? А-а, Джил была в студии. Срочно заканчивала работу — заказчики захотели забрать картину значительно раньше оговоренных сроков.

…но когда мы покупали этот диван в магазине подержанной мебели, он был уже без колесиков. Наш первый диван, который я называл кушеткой, пока меня не поправили. Собственно, я ничего не имею против — когда меня поправляют, я имею в виду. Джил обшила его новой тканью — ярко-желтой, насколько я помню. Теперь он обтянут синим, и обивка совсем потерлась, и он весь завален игрушками, но ножки — те же самые, как я заметил краем глаза…

Что? А-а, Оливер еще не вернулся из Линкольншира. Морковка, капуста — работа, которую не запорешь при всем желании. Что мне делать с Оливером? Отправить его в Марокко за лимонами?

Мы смотрели на нем телевизор. На этом диване.

— Кипит, — говорит Мари, привлекая мое внимание к плите.

— Спасибо, Мари, — говорю я. — Ты очень мне помогаешь. — Соус загустел и начал сбиваться комками, и его надо было как следует перемешать.

Мы смотрели на нем телевизор. На этом диване. Когда только-только поженились. Телевизор у нас был такой древний, что у него даже не было пульта. И у нас было правило: тот, кто хочет переключить на другой канал — если, конечно, второй не против, — сам встает и нажимает на кнопку. Я просто вставал и подходил к телевизору. А Джилиан сползала с диванчика и, растянувшись на животе, тянулась к переключателю. Она носила серые джинсы-варенки с кроссовками и зелеными носками. Я не говорю, что у нее были только зеленые носки и никаких других, но я почему-то запомнил ее именно в зеленых. Обычно, когда она переключала на свой канал, она возвращалась на диван, пятясь задом на коленках. Но иногда, очень редко, она оставалась лежать на полу и смотрела на экран, а потом поворачивалась ко мне и смотрела на меня снизу вверх, и отсветы от телевизора плясали у нее на лице… Такой я ее и запомнил. Вернее, я чаще всего вспоминаю ее такой.

— Кипит, — говорит Мари.

— Да, — отвечаю. — Сильно кипит.

И вот еще что. Телефонный номер. Казалось бы, ну подумаешь, номер — простой набор цифр. Теперь он начинается с кода 0181, которого не было раньше. Но последние семь цифр — те же самые. Те же самые… кто бы мог подумать, что набор цифр может вызвать такую боль. Такую боль. Каждый раз.

ТЕРРИ: Мои друзья, которые живут на Заливе, сами делают ловушки для крабов. Кладут в них приманку — рыбьи головы — и опускают их в воду с маленького причала в дальнем конце сада. Как-то раз мы пошли к причалу, и они мне показали эту ловушку. Достали ее из водыг и там было полдюжины крабов изумительного шелковисто-голубого цвета. Кто-то спросил: а как различать, где самцы, а где самки? Кто-то еще пошутил на тему, а Билл сказал:

— Они все самцы.

У самок розовые клешни.

Кто-то сказал: ну да, все правильно — голубой для мальчиков, розовый для девочек, — но мне стало интересно.

— А почему только самцы попались? — спросила я.

— Так всегда и бывает, — ответил Билл. — Попадаются только самцы. Самки — они умнее и не полезут в ловушку.

Мы все рассмеялись, но как говорит моя подруга Марсель: вам это ничего не напоминает?

ОЛИВЕР: По дороге на юг в Стамфорд, с изобильной добычей в виде морковки и горчицы, мне открылась истина.

Вы ведь наверняка заметили — да и как можно было не заметить? — что Стюарт стал щеголем. Нет, еще хуже — он стал настоящим пижоном. Пошитый на заказ костюм, BMW, посещение тренажерного зала, фашистская стрижка, убеждения и твердые мнения по поводу социальных, политических и экономических вопросов, жизнерадостная уверенность, что он являет собой эталон, как надо жить, муидоров и дублонов — как у царя Креза,[121] иными словами, денег — не меряно и, стало быть, имеются все блага, которые можно купить за деньги.

И вот такой у меня вопрос: может быть, наш импрессарио воображает, что он ставит «Месть черепахи»?[122] Маленькую одноактную пьесу «Притча о том, как медленный быстрого обогнал»?

Может быть, он поэтому чистит перышки, прихорашивается, франтит и пижонит? Потому что считает, что он победил? Если так, то позвольте сказать вам — и ему тоже — следующее: в свое время я изучил множество мифов и сказок, которые наш убогонький род человеческий собрал за целое тысячелетие для назидания потомкам, и у меня есть один совет для тех, кто не может и дня прожить, не обратившись к путеводному мифу. Совет такой: мечтайте-мечтайте. Свиньи не летают; камень отскакивает от шлема Голиафа, который потом — и с большим аппетитом — ест Давида на завтрак; лиса без труда достает виноград, спилив сколько нужно веток циркулярной пилой; Иисус не пребывает на небесах на престоле Отца Своего.

Выехав на шоссе, я решил скрасить скучные мили игрой с литературными жанрами. Итак, устраивайтесь поудобнее.

Реализм: Заяц бегает быстрее Черепахи. Гораздо быстрее. И он умнее. Поэтому он побеждает. С большим запасом. О'кей?

Сентиментальный романтизм: Самодовольный Заяц дремлет на обочине, а высокоморальная Черепаха ползет себе мимо к победе.

Сюрреализм (или Рекламный ролик): Черепаха на роликовых коньках, с черным кожаным рюкзачком и в темных зеркальных очках без труда обгоняет Зайца, а тот уныло глядит ей вслед и кусает себя за хвост.

Эпистолярный роман: Дорогой мой Пушистик, жди меня сегодня у нашей изгороди. Приду, как только смогу ускользнуть из дома Как ты думаешь, они что-то подозревают? Твоя навеки Черепашка.

Киберпанк для детей (написанный бывшим хиппи): Заяц и Черепаха, в связи с запретом корпоративного правительства на любую публичную демонстрацию соперничества, решают не меряться силами и живут тихо-мирно в какой-нибудь юрте, категорически не соглашаясь давать интервью прессе.

Лимерик:

Жила-была Стю-Черепашка,

Ходила в пижонской рубашке,

Упертой была в своих мнениях,

Не лезла участвовать в прениях

И тупее была промокашки.

Пост-модернизм: Я, автор, выдумал эту историю. Это просто конструкция. На самом деле ни Зайца, ни Черепахи не «существует». Надеюсь, вы это поняли?

И так далее, и тому подобное. Теперь вы понимаете, что не так с пьеской нашего импресарио «Месть Черепахи»? Вот где ошибка: так не бывает. Мир, сотворенный таким, каким мы его знаем, этого просто-напросто не допустит. Реализм — это единственная данная нам модель, единственная triste[123] правда.

14. Любовь и т. д

ДЖИЛИАН: Каждое утро, когда девочки собираются в школу, я целую их и говорю: — Я вас очень люблю.

Я говорю это потому, что это правда, и еще потому, что им нужно слышать это почаще и знать. И еще я говорю эти слова как волшебный заговор, чтобы оградить их от всего плохого.

Когда я в последний раз говорила эти слова Оливеру? Не помню. Через несколько лет, как мы с ним поженились, у нас появилась привычка опускать местоимение «я». Один из нас говорит: «Люблю тебя», — второй отвечает: «Тоже тебя люблю». В этом нет ничего необычного, ничего выдающегося, но однажды я призадумалась, что это, наверное, все-таки показатель. Как будто ты больше не отвечаешь за свои чувства. Как будто твоя любовь стала более общей, менее сосредоточенной на конкретном человеке.

Да, наверное, так оно и есть. И только дети вернули «я» во фразу «Я тебя/вас люблю». По-прежнему ли «я» люблю Оливера? Да, наверное. «Мне» так кажется. Можно сказать, я справляюсь с любовью — умею с ней обращаться.

Вы организуете свадьбу, вы бережете своих детей, вы умеете обращаться с любовью, вы — хозяин собственной жизни. Но иногда вы задумываетесь: а так ли это на самом деле? Вы и вправду хозяин собственной жизни, или это она управляет вами?

СТЮАРТ: В свое время я сделал для себя несколько выводов. Я — взрослый мужчина, я был взрослым дольше, чем ребенком и подростком. Я повидал мир. Мои выводы, может быть, и не оригинальны, но они все равно мои.

Например, я с недоверием отношусь к людям, которые имеют привычку сравнивать одно с другим. Было время, когда я восхищался Оливером и думал, что эта его мания — лишнее подтверждение, что он не только лучше меня владеет искусством описывать мир, но и лучше меня этот мир понимает. Память — как склад утерянного багажа. Любовь — как свободный рынок. Господин такой-то ведет себя, как персонаж из какой-то оперы, о которой ты никогда не слышал, не говоря уж о том, чтобы слышать саму оперу. Теперь же я думаю, что все эти причудливые сравнения были всего лишь удобным способом не видеть подлинные объекты, не видеть мир, как он есть. Это были всего лишь красивые фразы, отвлекающие внимание. И вот поэтому Оливер не изменился — не развился — не повзрослел — нужное подчеркнуть. Потому что взрослый человек — это человек, который видит мир как он есть: и внешний и внутренний.

Я не имею в виду, что вам обязательно должно нравится то, что вы видите, и то, что вы получаете, — это то, чего вы всю жизнь хотели. Обычно, все происходит наоборот. Но Оливер просто рисует в воздухе замысловатые узоры, наподобие…

Видите, как велико искушение? Я собирался сказать: наподобие фейерверка или что-то типа того. И вы, может быть, подумали: да, все правильно, — и вы бы подумали про фейерверк, и я уверен, что вы бы запомнили именно фейерверк, а не самого Оливера. А если бы сравнение подбирал Оливер, он бы назвал разные виды этого самого фейерверка для разных людей — о Стюарт, старина Стюарт, он как потухшая петарда, что в переносном значении будет синонимом разочарования, обманутой надежды, хо-хо, — и это было бы очень забавно и очень… неправильно.

Я уже говорил: то, что вы получаете — это не обязательно то, чего вы хотели. Возьмем, например, любовь. Она совсем не такая, какой мы ее себе представляли вначале. Вы согласны? Лучше, хуже, длиннее, короче, переоцененная, недооцененная, но не такая, какой она нам представлялась. И для разных людей она разная. Но самое сложное — это понять, какая она для тебя. Сколько тебе достается любви. Чем ты жертвуешь ради нее. Как она начинается. Как умирает. У Оливера была теория, которую он называл «Любовь и т. д.»: иными словами, люди делятся на тех, для кого любовь — это все, а все остальное — просто «и т. д.», и на тех, кто не особенно ценит любовь и предпочитает ей «и т. д.».

Примерно так он и рассуждал, когда увел у меня жену, и я тогда уже подозревал, что это — полная ерунда, а теперь я уверен, что это не просто полная, а абсолютная ерунда, и к тому же еще — выпендрежная. Люди не делятся по такому принципу.

И вот еще что. Вначале ты думаешь: когда я вырасту, я кого-нибудь полюблю, и надеюсь, все у нас будет хорошо, но если все будет плохо, тогда я полюблю кого-нибудь еще, а если опять будет плохо, я полюблю кого-нибудь третьего. Ты уверен, что тебе обязательно встретятся люди, которых ты сможешь полюбить, и что они позволят тебе их любить. Ты уверен, что любовь — и способность любить — всегда где-то рядом и только и ждет, пока ты ее найдешь. Я чуть было не сказал: ждет с включенным двигателем. Видите, как велико искушение заговорить по-оливеровски? Но мне кажется, что в любви — и в жизни — все не так. Нельзя заставить себя полюбить и нельзя заставить себя — как я убедился на собственном опыте, — разлюбить. На самом деле, если уж разделять людей по их отношению к любви, то я бы их разделил так: одним людям везет — или не везет, — и они способны любить много раз, либо последовательно, либо «внахлест»; а другим людям везет — или не везет, — и они способны любить только раз в жизни. Они любят лишь раз, и как бы все ни повернулось, они все равно продолжают любить. По-другому они просто не могут. И со временем я понял, что я отношусь именно к таким людям.

Вероятно, не самая лучшая новость для Джилиан.

ОЛИВЕР: «Жизнь — поначалу скука, а потом — страх»? Нет, мне кажется, нет. Разве что для несчастных, страдающих эмоциональным запором.

Жизнь — поначалу комедия, а потом — трагедия? Нет. Жанры вихрятся и смешиваются, как цвета в центрифуге.

Жизнь — поначалу комедия, а потом — фарс?

Жизнь — поначалу невинная выпивка для приятности, а потом — алкоголизм и похмелье одновременно?

Жизнь — поначалу легкий косяк, а потом — на игле? Сначала — мягкое порно, а потом — жесткое? Молочная шоколадка, а потом — горькая?

Жизнь — поначалу запах полевых цветов, а потом — освежитель для туалета?

Как сказал поэт, жизнь — это «рождение, совокупление и смерть».[124] Жестокая мудрость, которая произвела на меня сильное впечатление в юности. Потом я понял, что Старый Опоссум[125] все-таки упустил некоторые другие ключевые моменты: первая сигарета, снег на ветках цветущего дерева, Венеция, радость походов по магазинам, полет во всех смыслах слова, фуга во всех смыслах слова, момент, когда ты переключаешь передачу на высокой скорости и голова твоего пассажира даже пошатнется, risotto nero,[126] трио в третьем акте «Кавалера розы»,[127] смех ребенка, вторая сигарета, момент, когда лицо человека, по которому ты так скучал, проявляется из толпы в аэропорту или на вокзале…

Или, в качестве аргументации, а не декоративных образов: почему поэт назвал совокупление вместо любви? Может быть, Старый Опоссум в жизни был ходоком — я не знаю, я не любитель читать биографии, — но представьте себе: вы лежите на смертном одре и вспоминаете тот краткий, отмеренный вам промежуток времени между рождением, которого вы не помните, и смертью, дать комментарий к которой вы уже будете не в состоянии, обманете вы себя или скажете чистую правду, если станете утверждать, что главные события вашей жизни были связаны, скорее, со сладостным замиранием сердца, нежели с каталогом сексуальных контактов, пусть даже число им mille tre?[128]

В мире полно всякой мерзости. Вы согласны? И я говорю не только об освежителях для туалета, хотя трудно представить, что может быть омерзительнее. Позвольте мне процитировать фразу, которую я однажды уже цитировал. «Мерзости жизни убивают любовь. Законы, собственность, финансовые волнения и полицейское государство. При других условиях и любовь была бы иной».[129] Вы согласны? Я не говорю, что честный лондонский полисмен, который помогает найти дорогу заплутавшим туристам, являет собой непосредственную угрозу l'amore.[130] Но в общем и целом — согласны? Любовь в зеленом демократическом предместье все-таки отличается от любви в сталинском концлагере.

Любовь и т. д. Вот — моя формула, моя теория, моя мудрость. Я знал это сразу, как младенец знает улыбку матери, как совсем еще мелкий утенок тянется к воде, как зажженный запал бежит к бомбе. Я всегда это знал. Я это понял значительно раньше — на полжизни раньше, — чем некоторые, не будет говорить, кто.

«Финансовые волнения». Да, они очень меня удручают. Вообще-то финансами у нас занимается Джилиан, но и у меня бывают моменты денежных inquietude.[131] Как вы считаете, не должно ли местное полицейское государство, его безопасная версия, давать гражданам дотации на любовь? Есть же субсидии молодоженам и компенсация на похороны, почему бы не быть государственному содержанию влюбленных? Почему бы государству не посодействовать людям в их погоне за счастьем? Каковое, по моему скромному мнению, ничуть не менее важно, чем жизнь или свобода. Потому что они равнозначны и синонимичны. Любовь — моя жизнь и моя свобода.

Еще один довод — для бюрократов. Счастливые люди — они здоровее несчастливых. Сделайте людей счастливыми, и вы сократите расходы на здравоохранение. Представьте себе газетные заголовки: из-за вспышки Счастья врачи и медсестры остались без работы. Да, я знаю, у каждого правила есть исключения, и кто-нибудь обязательно заболеет. Но не надо мелочных придирок. Давайте просто помечтаем.

Вы ведь не ждете, правда, что я начну приводить конкретные примеры из жизни? Точнее, конкретные примеры из жизни мистера и миссис Оливер Рассел. Каковых, кстати, не существует в природе. Мистер Оливер Рассел и миссис Джилиан Уайетт — в почтовом адресе, при заселении в отель и на бланках налоговой декларации. Вы же не думаете, что я стану вдаваться в подробности? Это было бы очень по-стюартовски. Кто-то же должен выступить представителем абсурдного и абстрактного. Кто-то же должен парить в поднебесье, хотя бы изредка. А Стюарт способен парить, только если ему тыкнуть в известное место микролитом[132] — вот тогда он запыхтит, как моторизированная газонокосилка, и воспарит в эмпиреи.[133]

И еще одна причина, почему я не хочу вдаваться в подробности — это последние события. Последние открытия. Я действительно очень стараюсь об этом не думать.

МАДАМ УАЙЕТТ: Любовь и брак. Англосаксы всегда считали, что они сами женятся по любви, а французы — по расчету: ради детей, ради процветания рода, ради социального статуса, ради денег. Нет, подождите минутку, я всего лишь повторяю слова одного из ваших же знатоков. Она — это была женщина — хорошо знала обе культуры, и поначалу она не судила, а просто вела наблюдения. Она писала, что у англосаксов брак основывается на любви, что есть абсурд и нелепость, поскольку любовь по природе своей анархична, а страсть всегда умирает, и это не может являться крепкой основой для брака. С другой стороны, мы, французы, женимся по причинам разумным и рациональным, связанным с собственностью и родом, потому что — в отличие от вас, англичан — мы сознаем непреложный факт, что любовь не вмещается в структуру брака. И поэтому мы позаботились, чтобы любовь существовала только вне брака. Разумеется, это тоже несовершенный подход — на самом деле, в каком-то смысле он такой же нелепый, как и подход англичан. Ни то, ни другое решения не идеальны, и нельзя полагаться на то, что они обязательно приведут к счастью. Она была мудрой женщиной, эта ваша англичанка, и поэтому неизбежно была пессимисткой.

Я не знаю, почему Стюарт тогда рассказал вам, что у меня был любовник. Я поделилась с ним по секрету, а он повел себя, как репортер желтой прессы у вас в стране. Впрочем, он тогда переживал тяжелые времена, его брак распадался, так что я, наверное, его прощаю.

Но раз уж вы знаете, тогда я кое-что расскажу. Он — Алан — был англичанин, он был женат, и нам обоим было… нет, о возрасте я умолчу. Пусть это будет мой маленький секрет. Скажу только, что к тому времени он был женат уже тридцать лет или около того. Поначалу это был только секс. Я вас не шокирую? Но отношения между мужчиной и женщиной — это всегда первым делом секс, кто бы что ни говорил. Да, тут и желание избавиться от одиночества, и общие интересы, и разговоры, когда не можешь наговориться, но прежде всего это секс. Он говорил, что когда столько лет занимаешься любовью с женой, это можно сравнить с тем, как будто ты изо дня в день ездишь одной и той же дорогой и знаешь все ее повороты и все дорожные знаки. Сравнение показалось мне не galant.[134] Но мы договаривались — как договариваются любовники, вслух или по негласному соглашению, — говорить друг другу только правду. В конце концов, столько лжи говорилось каждый раз, просто чтобы мы могли встретиться. И я подала пример. Я сказала ему, что не собираюсь еще раз выходить замуж, и жить с мужчиной я тоже не собираюсь. Это не значит, что я никогда ни в кого не влюблюсь, но… в общем, я все ему объяснила. И честно сказать, я уже начинала в него влюбляться, когда приключился… тот случай.

Он приехал ко мне на выходные. Он жил далеко, милях в двадцати. Я всю неделю была занята, и когда он приехал, я сказала, что нам надо съездить в магазин и купить поесть. Мы поехали в «Вейтроуз», поставили машину, взяли chariot — тележку, — мы говорили о том, что я приготовлю на ужин, мы собирали продукты в тележку, я старалась набрать побольше, чтобы не ездить потом самой, я расплатилась на кассе своей карточкой «Вейтроуз». Когда мы вернулись к машине, я заметила, что он как-то вдруг погрустнел. Я ничего не спросила; сначала — нет. Я ждала, что он будет делать, — в конце концов, это он вдруг расстроился непонятно с чего, а не я. И он был героем, потому что он тоже начал в меня влюбляться, а для любви нужен героизм. Я имею в виду, героизм — чтобы сражаться с собой, со своим собственным характером.

Мы замечательно провели выходные вместе, и уже в самом конце я спросила его, почему он вдруг погрустнел тогда, в супермаркете. И он снова весь помрачнел и сказал:

— Моя жена тоже расплачивается по карточке «Вейтроуз».

И вот тогда я все поняла. Я поняла, что у нашей связи нет никакой надежды. Дело было не только в карточке, разумеется. Дело было в стоянке перед супермаркетом, в тележке, в поездке в пятницу вечером по магазинам, в осознании кошмарного факта, что твоя любовница, как и твоя жена, тоже закупается рулонами бумажных кухонных полотенец. И ему надо было ходить по тем же проходам, с теми же полками, пусть даже их разделяло двадцать миль. И, может быть, он подумал, что уже очень скоро и со мной будет все то же самое. Ничего нового.

Я его не винила. Просто мы по-разному относились к любви. Я наслаждалась единственным днем, выходными, внезапно выпавшим временем побыть вместе. Для меня любовь — это что-то хрупкое, переменчивое, fugace,[135] анархическое, и я отдаюсь любви полностью, не раздумывая. Для него любовь — во всяком случае, он так думал и не мог избавиться от этой мысли, — отнюдь не волшебное состояние, по крайней мере, не только волшебное состояние, а скорее начало дороги, которая рано или поздно приведет к карточке «Вейтроуз». Он уже просто не мог думать иначе, хотя я говорила ему, что не хочу ни с кем жить вместе, не хочу снова замуж. Так что — по-своему, к счастью, — для него все прояснилось рано, а не поздно.

Он вернулся к жене. И — я говорю это не для того, чтобы продемонстрировать добродетель, — когда он вернулся, он стал счастливее. Он получил хороший урок кухонных полотенец. Ну и что вы на это скажете? В наше время басни Ла Фонтена разыгрываются в супермаркетах.

МИССИС ДАЙЕР: Что? Говорите громче. Я лейбористка, вам это хотелось узнать? Всегда была лейбористкой. И мой покойный супруг тоже был лейбористом. Сорок лет, и ни разу не поругались. Я готова присоединиться к нему. Или вы что-нибудь продаете? Мне ничего не нужно. И в дом я вас не впущу. Я читала в газете про таких, как вы. Вот почему у меня счетчик снаружи висит, а не в доме. Так что идите-ка вы подобру-поздорову своей дорогой. Я закрываю дверь. Я лейбористка, если вам это хотелось узнать. Но если вам нужен мой голос, придется прислать за мной машину. У меня ноги больные, я не выхожу. Да, я уже закрываю дверь. Мне ничего не нужно. Спасибо.

ТЕРРИ: Ну, вы знаете, как это бывает: когда ты влюблена, человек, в которого ты влюблена, кажется таким… особенным. Слова, которые он говорит, то, как он тебя обнимает в постели, то, как он водит машину. И ты думаешь: еще никто так со мной не разговаривал, никто так не занимался со мной любовью, никто меня так не возил. Хотя, разумеется, это все у тебя уже было. И в этом нет ничего нового или хоть сколько-нибудь необычного. Если, конечно, тебе не двенадцать лет, и это не первый твой мальчик. Просто ты этого не замечала раньше, или замечала, но забыла. И если он говорит тебе что-то, чего ты действительно не знала раньше, или ты делаешь что-то такое, чего ты раньше не пробовала, пусть даже какую-то мелочь, тебе это кажется таким особенным, что хочется кричать от счастья, и ты говоришь себе: вот он, тот человек, с которым мне хочется прожить жизнь.

Это как с моими часами с Микки Маусом. Я понимаю, что это звучит… я даже не знаю, какое подобрать слово. Но как бы там ни было, да — у меня были часы с Микки Маусом. Конечно, я не надеваю их на работу, потому что… понятно, почему. Что бы вы сами подумали о метрдотеле во французском ресторане, которая носит часы с Микки Маусом? Вы бы подумали, что на кухне у нас вместо повара Плуто или что-нибудь типа того, правильно? Так что часы я оставляю дома, на столике у кровати, и надеваю их только по воскресеньям, когда мы не работаем. А когда мы со Стюартом стали жить вместе, я буквально с первых же дней заметила, что он всегда знает, какой сегодня день недели, даже с утра — спросонья. И во воскресеньям, только-только проснувшись, он обнимал меня и всегда спрашивал:

— Что там говорит Микки, который час?

И я смотрела на часы и отвечала:

— Микки говорит, девять-двадцать, — или сколько там было.

Вам, наверное, сложно понять. Но мне до сих пор хочется плакать, когда я об этом думаю. И он был англичанином, и поэтому использовал в речи типично английские выражения, которых я раньше не знала, и, как я уже говорила, они мне казались особенными. Его необычная речь была частью его. И частью нас обоих. Он говорил: «вернемся на стартовую позицию», и «дешевле уже задаром», и «пока не попробуешь пудинга, не узнаешь, какой он на вкус».

Когда он сказала это в первый раз, я подумала, что он говорит про ресторан. Про какой-то десерт, который не очень удался. И, если подумать, то фраза дурацкая. Разумеется, единственный способ узнать, какой пудинг на вкус, это его попробовать, и то же самое — со свининой на ребрышках или с ухой. Так что это даже не просто клише, а клише, которое и говорить-то не стоит — настолько оно очевидно. Но когда я об этом подумала, было уже слишком поздно, и фраза уже привилась, стала частью нас обоих, а поскольку мы со Стюартом владели рестораном, она стала своего рода семейной шуткой. Вкратце это у нас называлось «Испытание пудинга».

Ну что ж, вот и займись испытанием пудинга, мой дорогой бывший муж. Займись испытанием пудинга. После Стюарта у меня были еще мужчины, и сейчас я встречаюсь с одним человеком, так что я говорю не только про тебя, Стюарт Хыоз, но если ты примешь это на свой счет, я пойму. Есть люди, которые, когда влюбляются, лгут. Есть люди, которые говорят правду. Но большинство из нас сочетают ложь с правдой, и получается честная ложь. «Да, я люблю джаз», — говорит человек, подразумевая: «Если ты любишь джаз, то я буду слушать его с тобой вместе». Любовь многое изменяет в нашей жизни, так что это действительно честная ложь, когда ты говоришь что-то такое, в чем ты не до конца уверен. Вплоть до: «Я хочу от тебя ребенка».

И так у нас все и было, да, Стюарт? Займись уже испытанием пудинга, мой дорогой бывший муж. Я имею в виду, покажи фотографию. Покажи фотографию. Ложь может быть более честной и менее честной.

ЭЛЛИ: Послушайте, я не жалуюсь, но если вам действительно интересно, то я расскажу.

Мне двадцать три, почти двадцать четыре, и треть из них я вовсю «живу половой жизнью», как это называется в официальных отчетах. Да-да, с пятнадцати лет, противозаконно и все такое. Но и вполне нормально. И если бы я подсчитала — а я не считала и не считаю, — то у меня получилось бы больше мужчин, чем было у мамы за всю ее жизнь. С одним из них мы жили вместе, я была в него по-настоящему влюблена. И еще у меня был женатый мужчина, и это было вполне нормально — в общем-то, никакой разницы, разве что он больше врал. И — что еще? — я закончила колледж, у меня есть работа, я поездила по миру, в свое время попробовала наркотики — обычный набор, у меня есть право голоса, я одеваюсь как хочу, и люди, с которыми мы не виделись год или больше, говорят мне при встрече: ой, Элли, ты так повзрослела.

Вот только сама я не чувствую себя взрослой. И особенно, когда смотрю на людей, которые и вправду взрослые, — на Джилиан, например. Тогда я себя чувствую очень юной. И обманщицей, если по правде. Как будто сейчас кто-нибудь ткнет в меня пальцем и скажет, что я всех обманываю, что на самом деле я еще маленькая и глупая, что мое умственное и эмоциональное развитие остановилось где-то на уровне двенадцатилетней девочки, — и я соглашусь. Я не буду спорить. Я даже представить себе не могу, что когда-нибудь у меня получится сойти за взрослую.

Когда я говорила, что у меня был женатый мужчина, я не имела в виду Стюарта. Я хочу сказать, он вообще не считается.

С другой стороны, если попристальнее присмотреться, то большинство взрослых — обломленные по жизни. Мои родители развелись, когда мне было десять. У половины моих друзей родители тоже разведены. Они всегда говорят: Элли, развод — это не значит, что жизнь не сложилась, ты не должна так думать, бла-бла-бла, просто мы поняли, что по отдельности нам будет лучше, по крайней мере, мы поступили честнее, чем наши родители, которые продолжали жить вместе, хотя им было скучно друг с другом, и они ненавидели друг друга, но они все равно продолжали жить вместе — просто из соображений «что скажут люди», так что мы поступили честнее, так, чтобы всем было хорошо, чтобы никому не было больно, бла-бла-бла, — хотя все это можно было бы сказать проще: я трахаюсь с кем-то другим.

Взять хотя бы эту компанию. Джилиан и Оливер: на мой скромный взгляд, их брак явно не удался. Стюарт: дважды женат с промежутком в пять с небольшим лет, дважды разведен. Даже старушка мадам Уайетт — осталась одна, без мужа.

Людям свойственно ошибаться. Да, я согласна. Но почему буквально все мои знакомые, которые старше меня, либо разведены, либо живут вместе, но так, как я сама ни за что не хотела бы жить. Да, может быть, я излишне категорична в своих суждениях. Но когда специалисты по семье и браку говорят с телеэкранов: «Когда рушатся отношения между людьми, в этом нельзя никого винить», — мне хочется им возразить. Когда рушатся отношения между людьми, виноваты всегда оба. Но когда все виноваты, получается, что не виноват никто. Это они так думают. Но не я.

Мне хотелось бы прояснить одну вещь. Большинство взрослых, которых я знаю, хорошо обломились в жизни. То есть, выходит, что ты взрослеешь, когда обламываешься? В таком случае, я не хочу взрослеть.

P.S. Насчет Джилиан. Конечно, я очень ее уважаю. Она — замечательный реставратор, и она умеет управлять своей жизнью так, как у меня никогда не получится. И она очень мне нравится как человек. Просто… когда нам приносят картину на реставрацию, она с первого взгляда распознает подделки.

Тогда почему она живет с Оливером?

СТЮАРТ: Есть только одна любовь — первая.

ОЛИВЕР: Есть только одна любовь — по возможности больше любви.

ДЖИЛИАН: Есть только одна любовь — настоящая.

СТЮАРТ: Я не говорю, что нельзя полюбить еще раз. Кое-кто может, кое-кто — нет. Но независимо от того, сможешь ты полюбить еще раз или больше уже никогда никого не полюбишь, первая любовь не повторяется. И независимо от того, сможешь ты полюбить еще раз или нет, первая любовь останется с тобой навсегда. Вторая любовь забывается. Первая — никогда.

ОЛИВЕР: И не надо меня презирать. Это не катехизис современного Казаковы, не оправдания Джованни. Сексуальная рекордомания, этакое стахановское движение — это для тех, кто страдает хроническим недостатком воображения. Я имел в виду совершенно другое. Прямо противоположное. Нам нужно как можно больше любви, потому что ее так мало, вы не находите?

ДЖИЛИАН: Настоящая любовь — любовь крепкая и надежная, любовь, которая не подведет, которая будет с тобой всегда, изо дня в день. Вам кажется, что такая любовь — это скучно? А вот мне так не кажется. Мне кажется, это, наоборот, романтично.

СТЮАРТ: P.S. Кстати, вы случайно не знаете, кто сказал, что любовь делает человека лучше? Кто это сказал?

СТЮАРТ: P.P.S. Поскольку никто эту тему не поднял, то я добавлю. Кто-то сказал, что когда человек влюблен, ему легче влюбиться в кого-то еще. Так вот, я хочу сказать: значительно легче влюбиться, когда ты не влюблен.

СТЮАРТ: Р.Р.Р.S. И еще кое-что. Любовь делает человека счастливым. Все в это верят, правда? И когда-то я тоже верил. Но больше не верю.

Вы удивлены? Но вы подумайте. Рассмотрите внимательно свою жизнь. Любовь делает человека счастливым? Да ладно!

15. Кто-нибудь знает, что происходит?

ТЕРРИ: Самое интересное: мы со Стюартом жили, что называется, душа в душу. Конечно, мы иногда ссорились — например, из-за отпуска. Он никогда не хотел брать отпуск, а если и брал, то ужасно мучился, потому что не мог ничего не делать. Стюарт на пляже — зрелище душераздирающее. Но он не был жадным, наоборот. Ему нравилось покупать мне красивые вещи. Мы жили весело и интересно. У нас были друзья, с которыми мы постоянно общались. Мы могли бы и не разводиться — Господи, сколько семейных пар не разводятся, хотя живут хуже, чем жили мы, и считают, что все нормально.

Наверное, все началось в тот день, когда мы пошли к психологу. В этом мы с ним согласны. Но мы не согласны — почему. И по поводу этого разногласия мы к психологу не ходили. И в суд мы тоже не подавали. Мы оба хотели развода, детей у нас не было, и, как я уже говорила, Стюарт был человеком щедрым. У нас не было споров имущественных, и зачем было спорить, доискиваясь причин? Так что оно так и осталось неразрешенным, это разногласие. Осталось, как мусор на морском дне. Ну, знаете: море сверкает на солнце, вы плывете по теплым волнам, вода прозрачная, как слеза, вам радостно и хорошо, и вдруг вы видите на дне огромную кучу ржавого мусора. Жилище для крабов. И вы уже не замечаете ни синего неба, ни теплого моря — вы видите только мусор.

СТЮАРТ: Терри? Вы опять меня спрашиваете про Терри? Послушайте, для меня это все уже в прошлом. Пройденный этап. Ну хорошо. Я расскажу. Но больше мы к этому не возвращаемся, договорились? Если вы мне не верите, я это переживу. Я вот что имею в виду: то, что я расскажу, обсуждению не подлежит.

О'кей. Мы стали жить вместе, мы поженились. Терри сперва не хотела детей, и я не настаивал. Мы замечательно ладили, нам было хорошо вместе. А потом… Скажем так: Терри вдруг сделалась одержима Джилиан. Безо всякой причины. И примерно тогда же она решила — и очень ясно дала мне понять, — что не хочет детей от меня. И что я мог с этим поделать? Если кто-то из нас и нуждался в помощи психотерапевта, так это она. Проблема неразрешимая. Мне стало ясно, что с Терри у нас никогда не будет такой семьи, которая с моей точки зрения, может считаться семьей настоящей. Поэтому мы разошлись. А потом развелись. Это было болезненно, но мы хотели от брака разного, и как только ты это осознаешь, лучше сразу расстаться, правда? Конец истории.

ТЕРРИ: «То, что я расскажу, обсуждению не подлежит»? Он действительно это сказал? Это что, я такая чувствительная, или это и вправду звучит оскорбительно? Детали финансовой сделки могут не подлежать обсуждению, Стюарт, американская внешняя политика может не подлежать обсуждению, Стюарт, но мы сейчас говорим о человеческих отношениях, или ты не заметил?

Факт. Первая жена Стюарта очень сильно его обидела. Он был раздавлен, ему было больно — он даже не думал, что человеку бывает так больно. Она действительно его предала: выбросила за ненадобностью, как какой-то никчемный мусор, и ушла к его лучшему другу. Стюарт оправился очень нескоро. Прошло много времени, прежде чем он снова стал доверять людям. Факт. Он все-таки стал доверять. Со мной. Факт. Если тебя кто-то бросил и сильно обидел, это еще не значит, что ты сможешь его забыть. Обычно бывает наоборот: ты не можешь его забыть, ты о нем думаешь постоянно, ты становишься одержимым этими мыслями. Факт. В самом начале Стюарт завел разговор о детях, и я сказала, что еще не готова, что хочу подождать, и он сказал: хорошо, нас никто не торопит. Факт. Больше Стюарт о детях не говорил, и заговорил только через неделю после нашего неудачного визита к психологу.

Теперь — мое личное мнение. Хорошо продуманное решение, к которому я однажды пришла, и все во мне подтвердило, что это правильно — пресловутая женская интуиция, все мои ощущения, все наблюдения, все размышления о прошлом и настоящем. Помните, я говорила про честную ложь: что люди, когда влюбляются, часто говорят друг другу неправду, искренне полагая, что это правда или когда-нибудь станет правдой? И Стюарт тоже сказал мне неправду, причем очень большую неправду: «Я хочу, чтобы у нас были дети». И знаете, почему это ложь? Потому что — и чтобы это понять, мне понадобилось три года, — вот правда. Стюарт хотел, чтобы у нас были дети, но не мои и его, а его и Джилиан. Теперь вам понятно?

Эй, Стюарт, теперь уже это не подлежит обсуждению.

ДЖИЛИАН: Кто-нибудь знает, что происходит с Оливером?

Он вернулся из Линкольншира в отвратительном настроении. Софи побежала к двери, но Оливер даже не поговорил с ней — сразу поднялся наверх. Я слышала, как он идет по лестнице. Софи пришла ко мне и сказала:

— Папа в унылости.

Что делать, когда человек не в настроении? Я не психоаналитик, и из меня никогда бы не вышел психоаналитик. Так что я поступила так, как поступаю всегда в таких случаях: сделала вид, что ничего не случилось, постаралась изобразить веселье, и если Оливер не захочет заразиться моим настроением, тогда, я извиняюсь, пусть сам разбирается со своим. Он уже большой мальчик. Я человек — как там это жуткое слово? — не конфронтационный. Я расспрашиваю и слушаю, когда и если ему это нужно. Я всегда рядом, если ему необходима поддержка. Но, с другой стороны, я не сестра милосердия и не мамочка Оливеру — у меня уже есть две дочки.

Когда он спустился, я спросила, как у него прошел день.

— Морковь. Лук-порей. Утки.

Я спросила, не было ли пробок на шоссе.

— Шоссе было забито дебилами, трусами и лжецами.

Последняя попытка привести его в норму, вернуть к нормальности, как я это называю: я показала ему полки, которые повесил Стюарт. Он долго и тщательно их разглядывал — то подходил совсем близко, то отступал на пару шагов, как будто смотрел на картины в Национальной галерее, стучал по ним пальцами, дергал, чтобы проверить, хорошо ли они закреплены, вертел в руках спиртовой уровень, который Стюарт забыл, когда уходил. Обычное представление в духе Оливера, разве что чуточку чересчур.

— Они не покрашены, — сказала я, чтобы нарушить молчание.

— А я и не заметил.

— Стюарт подумал, что ты, может быть, захочешь покрасить их сам.

— Как мило с его стороны.

Как вы, наверное, уже заметили, я ненавижу подобные разговоры. Я люблю, когда люди говорят просто и по существу.

— Ну и что ты думаешь, Оливер?

— Что я думаю? — Он встал, широко расставив ноги и подперев кулаком подбородок — снова изображая задумчивого посетителя Национальной галереи. — Я думаю, это хорошо, что вы с ним так спелись в плане «по хозяйству».

Я смолчала. Я пошла спать. Оливер в ту ночь спал отдельно. Такое случается иногда, когда он не в настроении. Если девочки замечают, мы говорим им, что папа работал допоздна и лег спать в другой комнате, чтобы не разбудить маму.

СТЮАРТ: Я наткнулся на Оливера во дворе. Он тут же отставил корзину с эндивием и учинил целое представление из замысловатых поклонов и шарканий ножкой. Он даже достал носовой платок и принялся размахивать им у меня перед носом, едва не задевая меня по лицу. Он явно хотел мне о чем-то напомнить. Но у меня не возникло никаких ассоциаций.

— Оливер, — спросил я, — что ты тут изображаешь?

— Твоего лакея, — ответил он.

— С чего бы вдруг?

— Ага! — Он весь сморщился и постучал себя по носу пальцем. — Как сказал кто-то умный: никто не бывает героем для своего лакея.

— Может быть, это и верно, — ответил я. — Но поскольку лакеев, как таковых, теперь уже нет, данная мудрость кажется мне несколько неуместной.

ОЛИВЕР: Во время оно, пока хозяин не спас меня от унижения, я пал очень низко. Я ходил по квартирам с большим пластмассовым ящиком и продавал домохозяйкам кухонные полотенца и стеганые варежки-прихватки. Я работал курьером в пиратском видеопрокате, что, наверное, было не очень кошерно. Я рассовывал рекламные брошюрки по почтовым ящикам. Включая свой собственный. Звучит как полный онанизм, но тут все было продумано. Стоя так, чтобы за разворотом плеч скрыть свой преступный поступок, я запихивал себе в ящик сразу по пятьдесят листовок, рассуждая примерно так: я избавляю соседей от ненужной макулатуры, сокращаю свой рабочий день и вес пачки с бумажками. Однажды я вывалил к нам на коврик через щель для почты неимоверное количество специальных предложений «во вторник вечером в ресторане „Бенгальская звездочка“», который по праву гордится качеством блюд, подаваемых в ресторане, равно как и четко налаженной системой доставки блюд на дом («Карри с доставкой на дом за полчаса»), а на следующий день воспользовался вышеуказанным спецпредложением и спустил ползарплаты — презренный металл, — пригласив свою Meilleure Demie[136] на вышеуказанный «ужин при свечах». Насколько я помню, к любому блюду, которое стоило больше 10 фунтов, овощной гарнир подавался бесплатно.

Стюарт, без сомнения, убежден, что я проходил курс начальной школы по элементарным основам капиталистического предпринимательства. Но я себя чувствовал просто бесправным рабом, которого злобно эксплуатируют.

Plus ça change,[137] ага?

ДЖИЛИАН: Может быть, кто-то из вас считает, что это предательство. Оливер наверняка бы взбесился, если бы он узнал. Но я испугалась, что он снова впадает в депрессию, и позвонила Стюарту, и сказала, что я очень переживаю, не слишком ли много Оливер работает. В ответ была долгая тишина, потом Стюарт вдруг расхохотался, и опять — тишина. Наконец он сказал:

— Есть у меня подозрение, что для Оливера любая работа — это уже слишком много работы.

Мне показалось, что в его тоне звучит презрение к Оливеру и ко мне тоже — что я такая вся из себя встревоженная жена, которая звонит начальнику мужа, потому что ей кажется, что ее дорогой муженек перенапрягается на трудовом посту. Тон у него был и вправду начальственный: он говорил со мной не как старый друг — и не как бывший муж, — а как начальник и домовладелец. Но тут он себя осадил и стал спрашивать про девочек, и все снова вернулось в норму.

Может быть, я не такой человек, который умеет справляться с депрессией близких. Но это ведь не моя вина, правда?

ОЛИВЕР: Да, кстати, это был никакой не тевтонский мудрец. Насчет выражения про героя и его лакея. Это была мадам Конель. Слышали про такую? Я тоже не слышал. «Мещанка по происхождению, знаменитая своим язвительным остроумием, — прочитал я. — В семнадцатом веке в ее салоне собирались известные литераторы и мыслители». Но кто теперь ее помнит? Стюарт назвал ее мудрость «несколько неуместной» и устаревшей. Так сотрем же из памяти ее имя, вычеркнем из словаря афоризмов ее единственный вклад в сей глобальный академический труд, «поскольку лакеев, как таковых, теперь уже нет».

ЭЛЛИ: Мне вовсе не хочется, чтобы это «к чему-нибудь привело». Так выражаются мои родители.

Вполне очевидно, что это «ни к чему не приведет». Опять же, так выражаются мои родители. Разумеется.

Наслаждайся моментом. Я так и делаю. В жизни надо попробовать все. Я так и делаю. Не связывай себя ничем. Я так и делаю. Молодость бывает только раз. Я знаю. Наслаждайся свободой. Я стараюсь.

Не такое уж это большое дело. Что я сказала Оливеру, когда он пытался меня сосватать? Я сказала, что меня не особенно привлекают разведенные дядечки средних лет. Или дважды разведенные, как оказалось. И они меня действительно не привлекают.

Послушайте, я не люблю Стюарта. И вряд ли когда-нибудь полюблю. Я приезжаю к нему раз в неделю, раз в десять дней. Его квартира по-прежнему необставленная и пустая, как тогда — в первый раз. Обычно мы ходим в какой-нибудь ресторанчик, выпиваем бутылку вина. Потом мы возвращаемся к нему, и иногда я остаюсь до утра, иногда мы по-быстрому «делаем секс» и я уезжаю домой, а иногда мы просто сидим-беседуем. Понимаете? Никаких проблем. Это не то, что называется прочными и постоянным отношениями.

Конечно, если бы он мне нравился по-настоящему, мне, наверное, было бы больно и неприятно. И меня все это заколебало. Даже думать об этом заколебало. По идее, я должна быть довольной, правильно? Но я недовольна. Меня все это достает. И Стюарт в том числе.

Кто-нибудь знает, что происходит? По-моему, тут все ясно. Как говорится, ежу понятно… его пустая квартира, где нет ничего, кроме чистых рубашек, сложенных в стопку, и грязной посуды, которую он оставляет уборщице-домработнице, и теперь мне понятно, почему он не занимается своим домом — потому что он постоянно торчит в доме на Сент-Дунстан-роуд, вешает полки и все такое.

Взрослые — все обломленные, правильно?

СОФИ: Мама в последнее время какая-то странная. Я уже говорила: стоит — смотрит в окно. Забывает, что по вторникам у меня музыка. Я думаю, она переживает за папу. Боится, что он снова впадет в унылость.

Я попыталась придумать, как ее развеселить. Я ей сказала:

— Мама, если с папой что-нибудь случится, ты всегда можешь выйти замуж за Стюарта.

По-моему, разумная мысль. У него много денег, а у нас вечно их не хватает.

Мама просто посмотрела на меня и выбежала из комнаты. Потом она вернулась, и я увидела, что она плакала. И у нее был такой вид — ну, какой у нее всегда, когда она собирается завести Очень Серьезный Разговор.

Потом она мне сказала, чего никогда не говорила раньше. Она была замужем за Стюартом до того, как вышла за папу.

Я подумала и спросила:

— А почему вы мне раньше не говорили?

— Ну, мы подумали, что если ты спросишь, мы скажем.

Это — ненастоящий ответ, правда? Вроде как: мама, а папа не был женат на принцессе Диане? — теперь-то я знаю, что нужно спрашивать, чтобы мне рассказали.

Я подумала еще немного и сделала вывод, который, по-моему, был очень даже разумным.

— То есть, ты хочешь сказать, что Стюарт — мой настоящий папа?

И знаете, что она сделала? Она снова расплакалась. Потом обняла меня и сказала, что это не так. И даже не думай. Ну, вы, наверное, знаете, как моя мама может сказать: «Это не так. И даже не думай»?

Тогда почему она нам не сказала, что до папы она была замужем за Стюартом — зачем было делать из этого тайну? Значит, должна быть причина. Но если Стюарт — не мой папа, то какая еще причина?

Она попросила меня ничего не говорить Мари. Наверное, они будут ждать, пока она сама не спросит.

— Ну, — сказала я, пытаясь рассуждать разумно. — Ты всегда можешь выйти за него снова.

Мама сказала, чтобы я вообще никому об этом не говорила.

Но я же спрашивала. Помните? В тот вечер, когда папа пришел домой пьяный. Я спросила, кто такой Стюарт, и мама сказала, что это просто знакомый. Они могли бы мне все рассказать тогда, правда?

СТЮАРТ: В газетах в последнее время появляется столько кошмарных историй. Вы не читали на прошлой неделе про того человека, с которым… плохо обошлись в детском доме, когда он был совсем маленьким? Страшно, когда открывается правда, да? Время проходит, но становится только хуже. Тот парень вырос, он старался забыть, что с ним было, — не смог, и по прошествии двадцати с лишним лет нашел того воспитателя, который… плохо с ним поступил. К тому времени воспитателю было уже за шестьдесят, так что теперь они поменялись ролями: теперь уже воспитатель зависел от милости человека, который был сильнее его.

В общем, парень представился своему бывшему обидчику, повез его прокатиться и сбросил с обрыва. Нет, это звучит как-то слишком приглаженно. Сперва он позволил ему помолиться. Правда, интересно? Он позволил ему встать на колени и помолиться. Потом он сказал полиции, что он пощадил бы старика, если бы тот молился за тех, кого он когда-то обидел, но он молился только за себя. Так что он подтащил старика к краю обрыва и сбросил его вниз. Отпинал ногами. Он так и сказал: отпинал ногами. Он сказал, что готов показать следы, где старик пытался уцепиться за землю. Тело так и не нашли. Ни единого волоска. Хотя — нет. Волосок-то как раз обнаружился. Даже несколько волосков. На полпути вниз, на камнях. Там лежал шарф футбольного клуба, и на нем было несколько седых волосков. Я почему-то запомнил, что это был шарф клуба «Портсмут». Синий с белым. Клуб «Портсмут».

Кошмарная история, правда? И что самое страшное: преступник наверняка искренне полагал, что он поступает по справедливости. Око за око. Может быть, он считал, что старик еще легко отделался.

И еще этот парень сказал полиции, что, когда все закончилось, он себя чувствовал на удивление спокойно. Он вернулся домой, выпил чаю и замечательно спал всю ночь.

ОЛИВЕР: И еще одно. Спиртовой уровень мистера Черрибума. Я смотрел на него и думал: полезная штука. Вот бы придумать такой прибор, который бы измерял уровень нашего настроения.

Если низко пузырек —

Ты в печали занемог.

Если он вверху уже,

Значит радостно душе.

16. Что бы ты выбрал?

ОЛИВЕР: Знаете такую игру «Что бы ты выбрал»? Например, что бы ты выбрал: сидеть неделю закопанным по шею в грязи или сравнить все записанные версии симфонии «Из Нового Света»,[138] что бы ты выбрал: пройтись голым по Оксфорд-стрит с ананасом на голове или жениться на ком-нибудь из королевской фамилии?

Вот еще один пример, из реальной жизни. Что бы вы выбрали: депрессию эндогенную или реактивную? Что бы вы выбрали: чтобы ваша всепоглощающая, парализующая чувствительность к боли и скорби нашего существования была врожденной патологией в генетическом коде, доставшейся вам от всех этих угрюмых и мрачных предков, каковые стоят вереницей в retroviseur; или чтобы она была спровоцирована самим этим существованием, «жизненными событиями» — забавное, кстати, название, правда? Жизненные события. Как противоположность «смертельным событиям». Как будто в смерти есть какие-то события.

Эндогенный: щенячье-восторженный взгляд на жизнь, как в детской книжке с картинками, как в обещаниях политиканов — мы гордо стоим на плечах предыдущих поколений, откуда нам дальше видно, и где легче дышать, потому что вверху воздух чище. Но для тех, кто скорбит над печальными сторонами бытия, пирамида получается перевернутой, и те же самые предыдущие поколения лежат на наших плечах тяжким грузом веков, вдавливая нас в землю, как хрупкие колышки для палатки. Да, фатальный удар хлыстом ДНК: единственный и непоправимый взмах плети в руках какого-нибудь мускулистого морского разбойника за многие поколения до тебя. И все же тут есть надежда: если природа нашего бремени — биохимическая, значит, не исключено, что ученые найдут способ, как его облегчить. Мы уже на подходе к тому, чтобы завалиться в берлогу Стюартовского bete noire[139] генной модификации, — который лично мне кажется не таким уж noire, как его малюют. Маленькое исправление гена, искусная переделка в плетении тех жизненно важных овощных спагетти, которые отличают оливерность от стюартности, и вот вам — пожалуйста: все довольны и счастливы. Черный пес превращается в милую киску.

Реактивный: или вы выбираете, чтобы эти иссиня-черные дни, эти внутренние пейзажи в тонах индиго были прямым и более-менее обоснованным откликом на события, которые происходят непосредственно с вами? События, которые могут пронять даже мистера Черрибума: например, смерть матери, когда тебе нет и одиннадцати; смерть отца, увольнение по сокращению штата, болезнь, разрыв супружеских отношений, und so weiter?[140] В этом случае у нас есть все основания говорить себе: если бы жизнь не была такой гадкой, я бы не был таким угрюмым — вот все наладится, и я перестану грустить. Однако, если вы будете рассуждать логически — хотя это вряд ли, поскольку ваш мыслительный метаболизм либо замедлится до частоты пульса гризли в период зимней спячки, либо ускорится в темпе стремительной увертюры «Руслана и Людмилы», — вы обязательно обнаружите одну маленькую неувязку. Если, скажем, одно из таких событий — смерть мамы, когда тебе всего шесть, это уже непоправимо. Приемная мать не поднимет уровень серотонина.[141] То же самое: если тебя уволили по сокращению штата, это вряд ли придаст тебе сил искать новую работу.

Эндогенный или реактивный: вы все еще думаете? Бум-бум-бум. Удар гонга. Время вышло! А сейчас я слегка передвину ворота. Признаюсь, этот вопрос в нашей маленькой викторине был слегка некорректным. Скорее это был розыгрыш, невинный обман. Потому что в последнее время и сами психологи — которых я называю «ребята, которые строят догадки», поскольку вся психология как наука основана исключительно на догадках, — отрицают, что данное разграничение существует. Сейчас они утверждают, что у человека может быть генетическая предрасположенность к тому, чтобы впадать в депрессию от пресловутых «жизненных событий». Таким образом, получается, что депрессия может быть эндогенной и реактивной одновременно! Может быть, она такая и есть! Может быть, даже у вас! Во всем виновата ваша матушка (или бабушка, или прабабушка) — а потом она еще и умирает! Так что выбора не существует. Нет никаких «или — или», есть только «и то — и то вместе». Это вам скажет любой более-менее внимательный наблюдатель за процессом, который философы называют жизнью. Жизнь действительно состоит из прогулок по Оксфорд-стрит в голом виде с ананасом на голове, а потом тебя еще и вынуждают жениться на особе королевских кровей; жизнь — это когда тебя закопают по шею в грязь и одновременно заставят слушать все имеющиеся в наличии записи симфонии «Из Нового Света».

В депрессии замечательно сочетаются на первый взгляд несовместимые вещи. Например: я ни в чем не виноват, и это только моя вина. Или: исламские фундаменталисты запускают в лондонское метро нервно-паралитический газ, чтобы уничтожить все население города, — но они это делают исключительно для того, чтобы уничтожить меня. Или: если я могу над этим шутить, значит, я ни в какой ни в депрессии. Нет, нет и еще раз нет! Депрессия — умная штука. Поумнее вас. И даже меня.

СТЮАРТ: Софи мне сказала, что это неправильно — есть животных.

Я объяснил ей принципы органико-биологического производства, про Ассоциацию Земли, неинтенсивное животноводство, экологически чистые корма, про улучшение условий содержания животных, про запрет на использование гормональных кормов и так далее. Может быть, я немного увлекся.

Софи выслушала меня и сказала, что она все равно считает, что это неправильно.

— Ну хорошо, а из чего сделаны твои туфли?

Она посмотрела на свои туфли, потом подняла взгляд на меня и сказала очень по-взрослому:

— Но от меня же не ждут, чтобы я ела туфли, правильно?

Откуда она эта взяла? «От меня же не ждут…» Мне вдруг показалось, что я говорю не с маленькой девочкой, а с премьер-министром.

Она смотрела на меня и ждала ответа. Но я не знал, что ответить. Мне вспомнился тот старый фильм, где Чарли Чаплин ест свои ботинки. Но это был неподходящий ответ.

ОЛИВЕР: Каждое утро Джилиан берет газету и красную ручку и отмечает звездочками статьи, которые, как ей кажется, будут мне интересны. Забавно, правда? Вроде как овсянка на завтрак — сытная, и питательная, и обогащенная моральной клетчаткой.

Но меня не интересуют ни новости, ни специальные репортажи. Недавно я понял, что я вообще уже не понимаю концепцию «новостей». Начнем с этого абсурдного множественного числа. Какое единственное число от «новостей»? «Новость»? Но даже если новость всего одна, мы все равно говорим «новости», что не есть семантически и грамматически правильно. Видите, дух педантизма иногда пробуждается в Оливере.

Ладно, пойдем дальше. Новость — это что-то новое, в противоположность известному, старому. Но всякая новость всегда содержит в себе что-то уже известное, стало быть, не является новостью в полной мере. Жадность, жестокость, ненависть, эгоизм, четыре всадника Апокалипсиса души человеческой скачут во весь опор на широком экране под рукоплескания завистников: вот главные новости на сегодняшний день, и на день завтрашний, и на все времена. Газеты набиты ханжеством и лицемерием. Хорошо сказано, друг мой.

Но я все равно аккуратно прочитываю эти страницы, которые мне совершенно не интересны. Что происходит в среде жокеев. Увлекательные рассказы про бабки[142] и щетки.[143]

Кто страдает избытком веса (я! я!)? Кто сколотил состояние на грязной игре (pas moi![144] pas moi!)?

Вот вечная мудрость из страны шор и стремян: владелец невыезженной лошади-двухлетки никогда не покончит жизнь самоубийством — сие непреложная истина есть.

Здорово, правда?

Остается решить вопрос: кто бы мне подарил невыезженную двухлетку?

ДОКТОР РОББ: Ты слушаешь. Сопереживаешь. Задаешь вопросы. Иногда, если дать им выговориться — это уже помогает. Но это требует мужества — говорить о тех чувствах, о которых они говорят. Значительно больше мужества, чем у них есть. Депрессия — это замкнутый круг. Порочный круг. Как врач я постоянно ловлю себя на том, что мои советы сродни советам активнее заниматься физическими упражнениями — людям, страдающим хронической усталостью, или побольше бывать на солнце — людям, которые чувствуют себя в безопасности, только лежа в постели, под одеялом, с наглухо задвинутыми занавесками.

Оливер, по крайней мере, не пьет. Те, кто пьет — они подбадривают себя на короткое время, а в итоге еще глубже впадают в депрессию. Еще один замкнутый круг. И вот — еще один. Иногда — нечасто, и не в случае с Оливером, — ты слушаешь человека, вникаешь в его проблемы, в то, как он живет, и понимаешь, что объективно у него есть все причины для депрессии. На их месте ты бы тоже депрессовал. Но ты исполняешь свою работу, а твоя работа — убедить их, что они в корне неправы и никаких причин для уныния у них нет.

Недавно была статья, где говорится, что люди, у которых все хорошо с работой, которые чувствуют себя уверенно в профессиональной сфере, в смысле душевного равновесия значительно здоровее тех, у кого на работе проблемы. На самом деле, неуверенность в какой бы то ни было сфере является более серьезным негативным показателем душевного равновесия, нежели курение, пьянство и другие стандартные факторы. В газетах это преподнесли чуть ли не как сенсацию, но лично мне кажется, что любой здравомыслящий человек сам в состоянии сделать подобный вывод. Люди, которые чувствуют себя уверенно в профессиональной сфере, как правило, занимают руководящие должности. Скорее всего они получили хорошее образование, они заботятся о своем здоровье и т. д., и т. п. Люди, которые чувствуют себя неуверенно — опять же, как правило, — занимают более низкие должности. Они не так хорошо образованы, им платят меньше, им далеко не всегда нравится их работа и т. д., и т. п.

Для меня — как для психолога, практикующего уже двадцать лет, — вполне очевидно, что законы свободного рынка действуют не только в бизнесе, но и в сфере здоровья тоже. И я говорю не о коммерческих поликлиниках и больницах. Я говорю именно о здоровье как таковом. Свободный рынок делает богатых еще богаче, бедных — еще беднее и склоняется к монополии. Это общеизвестно. И то же самое — в приложении к здоровью. Здоровые люди становятся здоровее, нездоровые — нездоровее. Еще один замкнутый круг.

Прошу прощения. Мой супруг сказал бы, что я опять оседлала своего конька. Но вы бы видели, с чем мне приходится сталкиваться каждый день! Иногда я думаю, что чума была более демократичной — в смысле, кого разить. Хотя, нет… тут я не права. У богатых всегда было больше возможностей либо для изоляции от заразы, либо для бегства. А бедные мерли, как мухи.

ОЛИВЕР: Вы, наверное, помните, как я un peu[145] слишком переживал за обои? Боялся прочесть судьбу в повторяющихся узорах, как в выпавших рунах, если вы понимаете, что я имею в виду. Но что самое забавное, когда мы въехали в дом, там вообще не было никаких обоев. Предыдущие жильцы побелили все стены в доме. Кто бы мог подумать, что пресловутый «бальзам на сердце» обернется двумя галлонами ярко белой-виниловой эмульсии?!

Но оказалось, я рано радовался. На днях у меня случился очередной плохой день, как мы всегда это называем — потому что назвать день плохим, значит снять с себя всю ответственность и переложить вину на зловредные обстоятельства, нам не подвластные, — один из тех дней, когда ты лежишь на диване, не в силах подняться, и тупо таращишься в стену. Поначалу я это воспринял как зрительное расстройство, вызванное, вероятно, передозировкой дотиепина.[146] В корне неверный диагноз, исправленный специалистом — самой Матроной, которая подтвердила, что эта галлюцинаторная Оптическая Иллюзия объяснялась вполне банально — о избитый, но горький феномен, — старые обои начали проступать сквозь краску.

Видите, как неотступно преследует нас госпожа Реальность? Как тщетны наши попытки надеть намордник на зверя? Кто это сказал: «Вещи суть то, что они есть, и их следствия будут такими, какими они будут; зачем же тогда нам желать быть обманутыми»?[147] Идиот. Старый маразматик из восемнадцатого века. Обманите меня, пожалуйста. Обманите меня — пусть я знаю, что это обман, но мне так хочется обмануться.

СТЮАРТ: Мне кажется, что Оливеру нужна помощь.

Я сказал ему:

— Оливер, на тебя смотреть больно, какой ты подавленный.

— Это из-за переезда, — ответил он. — Оказалось, что это почти то же самое, что кончина главы семейства.

— Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Он сидел на диване на кухне, в домашнем халате. Вид у него был ужасный: взгляд апатичный, лицо совершенно белое. Он был весь какой-то опухший. Наверное, из-за таблеток и из-за сидячего образа жизни. Впрочем, Оливер никогда не злоупотреблял физическими упражнениями, разве что только ментальными. Но в последнее время он даже и в остроумии не упражнялся. У него был вид человека, которому хочется быть язвительным и саркастичным, но у него нету на это сил.

— Можешь, на самом деле, — сказал он. — Купи мне невыезженную двухлетку.

— Кого купить?

— Ну, такую лошадку, — объяснил он. — Это будет поэффективнее, чем вся вместе взятая фармакопея доктора Робб.

— Ты это серьезно?

— Абсолютно.

Похоже, ему действительно нужна помощь.

ДЖИЛИАН: Софи объявила, что она теперь вегетарианка. Она говорит, что у них в школе, среди ее новых друзей много вегетарианцев. Первое, что я подумала: мне вовсе не улыбается, чтобы в доме появился еще один привередливый едок. На данный момент мне хватает и напряженных раздумий, что Оливер будет есть, а чего не будет. Так что я попросила Софи — попросила, как взрослую; ей очень нравится, когда с ней говорят как со взрослой, и обычно она прислушивается к тому, что ей скажут, — я попросила ее отложить исполнение ее решения — которое я, безусловно, уважаю, — на год или два, потому что сейчас у нас на столе все сбалансировано и лучше пока ничего не менять.

— У нас на столе все сбалансировано, — повторила она и рассмеялась. Я сказала это не нарочно. А потом — поскольку я обратилась к Софи как ко взрослой, — она оказала мне уважение и, в свою очередь, обратилась ко мне как ко взрослой. Она объяснила, что это неправильно — убивать и есть животных, и как только ты это осознаешь, другого выбора не остается — ты становишься вегетарианцем. Она говорила достаточно долго и нудно… что ж, в конце концов, она дочка Оливера.

— А из чего сделаны твои туфли? — спросила я, когда она закончила.

— Мама, — сказала она с детской категоричностью и нетерпимостью, — я же не ем свои туфли.

ОЛИВЕР: Доктор мне посоветовала утренние пробежки. Кстати, вы знаете доктора Робб? (Скорее всего, нет, если только вы не находитесь на том же bateau ivre,[148] что и moi.[149]) Добрый доктор сказала «физические упражнения», но я услышал «утренняя пробежка». Должно быть, я отпустил замечание в смысле, что я предпочел бы обломовский диван, потому что она принялась объяснять, зачем это нужно. На этой неделе «ребята, которые строят догадки» пришли к выводу, что физические упражнения повышают сакральный уровень эндорфинов[150] и способствуют, таким образом, поднятию настроения. Не успеешь и глазом моргнуть, как ты снова доволен и счастлив. QED.[151]

Боюсь, мой ответ был мало похож на архимедовский. Я не расплескивал воду из ванной в радостном ликовании. Может, я даже тихонечко хрюкнул в отчаянии, как худая стройная свинья в состоянии крайнего стресса. Позднее я понял, в чем дело: уже самый выбор снаряжения для бега, от ярких кроссовок до идиотской улыбочки, с непременными тренировочными штанами, отвисшими на коленях, и курткой на молнии понизит мой уровень эндорфинов до критического нуля, а мысль о том, чтобы показаться на людях в таком одеянии при свете дня, переполняет меня таким жгучим стыдом, что мне придется бежать в Касабланку, а потом — обратно, дабы поднять эту мифическую субстанцию хотя бы до первоначального — критически низкого — уровня. Тоже на букву «х», но не подумайте, что «хорошо».

ЭЛЛИ: То, что я говорила про Стюарта, это правда. У нас с ним — ничего серьезного. И меня это вполне устраивает. Я только думаю, что наши с ним отношения могли бы быть более честными и прямыми.

В тот вечер мы ужинали в китайском ресторане, а когда вернулись к нему домой, я была в том нерешительном настроении, когда ты сама не знаешь, чего тебе хочется, и ждешь, чтобы кто-то другой за тебя решил. Но он не включился в игру. То ли не почувствовал моего настроения, то ли почувствовал, но ему было все равно. Я хотела сказать ему: слушай, когда мы с тобой познакомились, ты был таким взрослым и держался со мной, как будто ты мне начальник, все решал за меня: что мне захочется взять наличные, а не чек, что мы пойдем выпьем чего-нибудь в баре. А теперь ты даже не можешь сказать мне, чего тебе хочется: оставаться мне у тебя или нет?

Я сказала:

— Ну, и что ты думаешь?

Мы были уже на полпути в спальню.

— А ты что думаешь? — спросил он.

Я молчала. Я ждала, что он все-таки мне ответит. Потом я сказала:

— Я думаю, что если ты даже не знаешь, чего ты думаешь, тогда я думаю, что мне лучше поехать домой, и гребись оно все конем.

На такую тираду существует несколько вариантов ответа, но ответ: «Хорошо», — занимает в моем личном рейтинге одно из последних мест. Есть еще язык жестов, и уйти в туалет пописать еще до того, как я вышла за дверь, — то же не самый приятный ответ.

А на следующий день, когда я пришла в студию и мы с Джилиан сели работать, меня вдруг прорвало. Я смотрела на Джилиан, как она сидит за мольбертом, поправляет лампу, в профиль ко мне, сосредоточенная и спокойная, как какой-нибудь, блин, Вермеер… я смотрела на нее и думала: я, конечно, прошу прощения, но мне очень не нравится, что ты со своим вторым мужем — кстати, тот еще персонаж; не человек, а сплошная подделка, — так вот, мне не нравится, что ты попыталась сосватать меня твоему первому мужу, и не сказала мне, что вы были женаты, а он устроил мне этот цирк с мистером Хендерсоном, а потом, когда мы стали с ним трахаться, то уже очень скоро стало вполне очевидно, что хотя он меня трахает вежливо и галантно, и он сам вроде бы получает удовольствие, он по-прежнему одержим тобой — и только тобой?

Так я ей и сказала. Слово в слово. Вы заметили, как взрослые ненавидят это слово — «трахаться»? Моему папе плевать, что я курю и могу докуриться до рака, для него это нормально, но когда я однажды сказала при нем, что я трахаюсь с парнем, он так на меня посмотрел — словно я матом сказала. И словно я его очень обидела, что не смогла оценить красоту действа, когда двое любящих сливаются в экстазе, как это было у него с мамой, бла-бла-бла, еще до того, как они разбежались. Поэтому я нарочно сказала «трахаться», когда высказывала все Джилиан, вот только она даже не поморщилась, как я надеялась, она просто молчала и слушала, слушала очень внимательно, а когда я дошла до пассажа насчет того, что Стюарт по-прежнему ею одержим, знаете, что как она отреагировала на это?

Она улыбнулась.

СТЮАРТ: Сегодня я прочитал в газете про один жуткий случай. Случай действительно жуткий, и я вам очень советую — если вы человек чувствительный — пропустить следующие абзацы.

Это случилось в Америке, хотя могло бы случиться в любом другом месте. Я имею в виду, что Америка — это гиперболизированный вариант любого другого места, вы не согласны? Но как бы там ни было, вот история. У молодого парня умер отец. Парню было чуть-чуть за двадцать. Девушка этого парня была в круизе, когда у него умер отец, и она вполне резонно рассудила, что раз отец уже умер, а не умирает, она уже ничем не поможет, и не стала прерывать путешествие и возвращаться домой, чтобы утешить своего друга. А парень — тоже, возможно, вполне резонно, — очень обиделся и решил, что это было предательство. Такое предательство, которое невозможно забыть и простить. И он дал себе слово, что причинит ей столько же боли, сколько пережил сам. Он хотел, чтобы она тоже узнала — как это больно, когда умирает близкий человек.

Вы уверены, что хотите читать дальше? На вашем месте я бы не стал продолжать. В общем, парень женился на девушке, и они решили завести ребенка, и она забеременела, и родила, и он дождался, пока она не осознает себя матерью и не привяжется к ребенку, а потом убил маленького. Обернул ему голову пищевой пленкой и дал ему задохнуться. Потом он снял пленку и перевернул малыша личиком вниз.

Я вас предупреждал, что это кошмарный случай. Несколько месяцев молодая мама была в полной уверенности, что ребенок умер от СВСМ, синдрома внезапной смерти младенцев. Так сказал врач. Но в один «прекрасный» день ее муж пошел в полицию и признался в убийстве. Почему, как вы думаете? Совесть заела? Может быть. На самом деле, я лично не очень верю в угрызения совести. Во всяком случае, если судить по тому, с чем я сталкивался лично. Ну хорошо, может быть, его и вправду заела совесть. Но, скорее всего, он просто хотел причинить еще больше боли своей жене. Если бы она думала, что ребенок умер от СВСМ, она бы винила Судьбу или случай. Но теперь она узнала, что это была не Судьба. Это было нарочно. Человек, который, как она думала, ее любит, и которого она тоже любила, хладнокровно убил их ребенка, чтобы сделать ей больно. Можно себе представить, что она почувствовала в тот момент.

Жуткий поступок, страшный. Я ни в коем случае его не оправдываю. Я просто хочу сказать, что самое страшное заключается в том, что по-своему этот поступок был вполне обоснован. По-своему. Извращенно, кошмарно — но все-таки обоснован.

ОЛИВЕР: Генетический сбой. Изъян ДНК. Удар хлыстом. Признаюсь, мне нравится эта идея. Заставляет задуматься. Человек. Существо без разумных причин для существования. В прежние времена он сам находил/создавал причины. Во времена мифов, легенд и героев. Когда мир был большим и в мире вмещалась трагедия. Сейчас? Сейчас, заслышав удар хлыстом ДНК, мы встаем в стойку на опилках цирковой арены. Человечество измельчало, что теперь для него трагедия? Жить, как будто у нас есть свобода воли, зная, что ее нет.

17. Член на блюдце среди драхм

АНОНИМНОЕ ПИСЬМО ВСЕМ, КОГО ЭТО МОЖЕТ КАСАТЬСЯ, В НАЛОГОВУЮ ИНСПЕКЦИЮ РАЙОНА № 16

Доводим до вашего сведения, что Оливер Рассел, проживающий по адресу Сент-Дунстан-роуд, дом 38, район N16, уклоняется от уплаты налогов. Он работает в компании «Зеленая лавка» (главный офис располагается по адресу Риал-роуд, дом 17) на должности водителя, и его начальник, владелец компании, мистер Стюарт Хьюз, платит ему наличными. Кстати сказать, Рассел и мистер Хьюз — старые друзья. Насколько мы знаем, сейчас мистер Хьюз платит Расселу 150 фунтов в неделю наличными. У нас также есть основания полагать, что Рассел занимается распространением пиратского видео, а также разносит рекламные листовки индийских закусочных и тому подобное. Надеюсь, вы понимаете, что при сложившихся обстоятельствах я не могу подписаться иначе, как:

Обеспокоенный представитель общественности.

ОЛИВЕР: Доктор Робб — очень приятная женщина, правда? Как будто, когда человек приятный, это что-то меняет.

Она хорошо слушает, но мне не хочется говорить.

Она говорит, что это нормальное и естественное состояние для депрессии — когда ты уверен, что лучше тебе не станет. Я отвечаю, что когда ты уверен, что лучше не станет — это естественный и нормальный вывод, проистекающий из того, что лучше тебе не становится.

Она спрашивает об утрате либидо, и я пытаюсь быть галантным.

Хотя я всегда стараюсь сделать ей приятное. Отвечаю «да» на все ее вопросы. Плохо сплю — да, рано просыпаюсь — да, теряю интерес к жизни — да, мне трудно сосредоточиться — да, утрата либидо — смотри выше, плохой аппетит — да, плаксивость — да.

Она спрашивает, много ли я пью. Я говорю: недостаточно, чтобы развеселиться. Мы говорим о выпивке. Кажется, алкоголь — это депрессант. Но она выясняет, что я пью не так много, чтобы причиной моей депрессии был именно алкоголь. От одной этой мысли уже хочется впасть в депрессию, правда?

Она говорит, яркий солнечный свет помогает бороться с депрессией. Я говорю: а жизнь есть противоположность смерти.

Только сейчас до меня дошло, что в моем пересказе она похожа на нудного пресного бюрократа. Но это не так. Она — очень хорошая и душевная, лучшая из представителей этого племени «тех, кто строит догадки». На самом деле, если бы не утрата либидо…

Она спрашивает меня про смерть мамы. Ну, что я могу сказать? Мне тогда было шесть лет. Она умерла, а потом отец на меня озлился. Потому что она умерла. Бил меня и все такое. Потому что я ему напоминал о ней.

Да, я мог бы преподнести традиционный букет из далекого детства — Ее Запах, Когда Она Целовала Меня На Ночь; Как Она Трепала Меня По Волосам; Как Мы Купались В Старом Доме, — но я не знаю, какие из этих воспоминаний — мои, а какие — почерпнуты из Энциклопедии Ложной Памяти.

Доктор Робб спрашивает меня, как она умерла. Я говорю: в больнице. Я не видел, как это было. Для меня все было так: еще на прошлой неделе она каждый день отводила меня в школу и забирала после уроков, а на следующей ее уже похоронили. Нет, я не ходил к ней в больницу. Нет, я не видел, как она лежала в гробу, Еще Краше В Смерти, Чем Была При Жизни.

Я всегда был уверен, что она умерла от сердечного приступа — от чего-то взрослого и загадочного. Меня больше смущали «что» и «почему», нежели «как». А когда, годы спустя я спросил про подробности, мой батюшка-палтус затянул свою старую караоке заброшенности и печали.

— Она умерла, Оливер, — вот все, что когда-либо изрекал старый подлюга, — и все лучшее во мне умерло вместе с ней.

И вот тут он говорил чистую правду.

Доктор Робб спросила, очень сочувственно и осторожно, существует ли вероятность, что моя мама покончила с собой.

Похоже, что тут все серьезно, вы не находите?

СОФИ: У меня был план, и в следующий раз, когда мы со Стюартом остались один на один, я спросила, можно ли нам с ним поговорить.

Обычно я так не спрашиваю, и я знаю, что когда ты так спрашиваешь, тебя слушают. Он сказал: разумеется.

Я сказала:

— Если что-то случится с папой…

Он перебил меня:

— С ним ничего не случится.

Я сказала:

— Я знаю, что я еще маленькая. Но если что-то случится с папой…

— Да?

— Вы не станете моим папой?

Я внимательно наблюдала за ним, пока он думал над моими словами. Он не смотрел на меня и поэтому не видел, что я за ним наблюдаю. В конце концов, он повернулся ко мне, обнял и сказал:

— Конечно, я стану твоим папой, Софи.

Теперь мне все ясно. Стюарт не знает, что он мой папа, потому что мама ему ничего не сказала. Мама не хочет в этом признаваться — ни мне, ни ему. Папа всегда относился ко мне как к родной, но он, наверное, что-то подозревает, правильно? Вот почему он впадает в уныние.

Значит, во всем виновата я.

СТЮАРТ:

— Это еще что за хрень?

Давно я не видел Оливера таким возбужденным. Он размахивал письмом у меня перед носом, так что я — вполне очевидно — никак не мог разглядеть, что именно это было. Вскоре он успокоился или — верней — утомился. Я взглянул на документ.

— Это из Управления внутренних государственных доходов, — сказал я. — Они интересуются, нет ли у тебя дополнительных источников дохода, кроме зарплаты в «Зеленой лавке», и оформлен ли ты официально в штат, и не работаешь ли ты где-то еще.

— Я, бля, умею читать, — сказал он. — Если ты вдруг забыл, я заново переводил Петрарку, когда ты читал гороскопы в журналах, водя по строчкам обкусанным пальчиком.

С меня хватит, подумал я.

— Оливер, ты ведь не уклоняешься от уплаты налогов? Знаешь, на самом деле, игра не стоит свеч.

— Ах ты Иуда. — Он смотрел на меня. Небритый, с красными воспаленными глазами. И вид у него, честно сказать, был не очень здоровый. — Ты, бля, меня предал. Донес.

По-моему, это было уже чересчур.

— Иуда предал Христа, — заметил я.

— И что?

— И что? — Я секунду подумал. Во всяком случае, сделал вид, что подумал. — Вероятно, ты прав. Кто-то точно донес. А теперь будем рассуждать здраво. Как ты сам думаешь, в чем они могут тебя обвинить?

Он уверил меня, что, кроме «Зеленой лавки», он больше нигде не работает, потому что это было бы нереально — тут в конце дня так упариваешься, что впору рубашку выжимать. Но до этого он действительно занимался работой за «черный нал» — раскладывал рекламные листовки по почтовым ящикам, работал курьером в видеопрокате «с доставкой на дом», которым владел некий таинственный мистер Биг, — и эти доходы он в декларации не указывал.

— Я же тебе все это говорил, в начале.

— Правда? Я что-то не помню.

— Могу поклясться, что говорил. — Он упал в кресло, и плечи его опустились. — О Господи, я уже даже не помню, кому я что говорил.

Странно. Раньше его это не волновало. Он мог по сто раз рассказывать тебе один и тот же старый анекдот — и прекрасно себя чувствовал.

— Давай спокойно подумаем, — сказал я. — В Управлении что-то на тебя явно есть. Но их интересует только, как собрать невыплаченные налоги, — при этих словах Оливер застонал, — а криминальная сторона их не волнует.

— Замечательно.

— Но тебе стоит задуматься. Если они захотят, они могут доставить крупные неприятности. Интересно, а тот человек, который на тебя донес, он знает о Налоговой горячей линии? А то могут быть сложности.

Оливер опять застонал.

— И еще нам, наверное, стоит побеспокоиться о ребятах из отдела НДС. Эти твои пиратские видеокассеты — это в ведении Управления таможенных пошлин и акцизных сборов. Вот кто может доставить по-настоящему крупные неприятности. У них есть право на обыск без ордера. Хлебом их не корми — дай ворваться к кому-нибудь в дом в пять утра и начать переворачивать половицы. Будем надеяться, этот шутник не знает про горячую линию НДС.

— Мудацкий Иуда, — повторил он.

— Да, хорошо. Это может быть кто-то из наших сотрудников. Из администрации. Или кто-нибудь из шоферов. Сосредоточься, Оливер. Подумай. Кто тебя так ненавидит? — спросил я весело.

МАДАМ УАЙЕТТ: Софи с Мари приехали ко мне в гости. Их привез Стюарт, на своей машине. Разумеется, я ничего не сказала.

Я, как всегда, испекла лимонный торт. Девочки его очень любят. Но Софи к нему не притронулась. Говорит, что не хочет есть. Я говорю ей: ну съешь хоть кусочек, порадуй бабушку. А она говорит, что она слишком толстая.

Я говорю:

— Где, Софи? Где ты толстая?

Она говорит:

— Вот здесь, — и показывает на талию.

Я смотрю на ее талию. И вовсе она не толстая. А вот логики в ее рассуждениях — никакой.

— Просто ты слишком туго затянула ремень — туже, чем обычно.

Нет, правда.

ОЛИВЕР: Я поднялся наверх на цыпочках и совершил редкий набег в нашу спальню. Спальня у нас наверху, окна выходят на улицу. Я вам не говорил? Но я думаю, вам уже рассказали. Кто-то вам все рассказывает, я не прав? Здесь ничто не удержишь в секрете — ни полсекунды. Иуда под каждой подушкой.

Прошу прощения, я… впрочем, ладно. Снаружи раздался какой-то громкий протяжный вой. Если мне повезет, то это какой-нибудь генетически модифицированный шершень-переросток, реагирующий на тепло, прилетел, чтобы добить меня coup de grâce.[152] Но оказалось, что это кое-что похуже. Coiffeur[153] с циркулярной пилой подстригал араукарию миссис Дайер — нет, не coiffeur, a boucher.[154] Ее тонкие пальцы, ее благородные руки, а потом ствол с обрубленными ветвями, — пила безжалостно расчленяла все. У меня было такое чувство, что из меня тянут душу. «Пусть ее чахлая араукария зеленеет, цветет и пахнет», — мне казалось, что эту молитву я произнес лишь минуту назад.

Это знамение? Кто знает? В le bon vieux tems,[155] когда мы со смехом катились на лыжах по прошлогоднему снегу, знамением было все. Звезда, упавшая с бархата неба, белая сова, просидевшая ночь напролет на сожженном молнией дубе, банальные волки, воющие на кладбище — может быть, мы и не знали, что они предвещают, но мы знали, что это знамения. Сегодня падающая звезда — это петарда, которую запустил сосед, белые совы живут в зоопарке, а волков, прежде чем выпустить вновь на свободу, отучили выть на луну. Предвестники судьбы? В нашем измельчавшем царстве разбитое зеркало означает только скорый поход в ближайший магазин, чтобы купить себе новое.

Ну хорошо. Наши знамения и знаки стали более локальными, а расстояние от знака до ознаменованного события сократилось до нуля. Ты наступаешь на собачье дерьмо — вот тебе и знамение, и беда в одном флаконе! Автобус ломается, мобильный телефон не работает. В соседнем дворе рубят дерево. Может быть, это значит только, что автобус ломается, телефон не работает, а дерево рубят. И ничего больше.

СОФИ: Свинья. Толстая свинья.

ДЖИЛИАН: В тот день мы не слушали радио. И почти не разговаривали — после той вспышки Элли. (Кстати, что вы об этом думаете? Странно, правда? С чего бы такая обида? У нее не было повода обижаться — мы вели себя с ней как со взрослой, разумной женщиной, а не как с маленькой девочкой. Все было корректно и честно.) Но как бы там ни было, мы почти не разговаривали, и тишина была напряженной и неуютной, и каждый раз, когда Элли брала свою чашку с кофе, раздавался слабый звон — у чашки отбилась ручка и кольцо Элли звякало о фарфор. Просто тихий периодический звон, но он мне напомнил… Элли не замужем и не обручена; сейчас у нее, кажется, нет никого, кроме Стюарта, и их отношения, насколько я понимаю, достаточно нерегулярны (может, она поэтому обижается?), но она носит обручальное кольцо на среднем пальце на левой руке. Я тоже так делала в свое время, чтобы отваживать нежелательных ухажеров, чтобы не объяснять, почему мне не хочется заводить никаких знакомств, чтобы прикрываться незримым присутствием воображаемого бойфренда, чтобы защитить свое личное пространство в те минуты, когда тебя воротит от одного только вида мужчин.

Обычно это срабатывало, и дешевенькое колечко, купленное у уличного торговца, имело силу магического талисмана, когда надо было отвадить какого-нибудь навязчивого кавалера. Разумеется, я не помню, сколько их было — таких вот случаев. Я помню только те случаи, когда кольцо не срабатывало. Когда кавалер попадался настырный и пер напролом, как лось. Когда он в упор не видел кольца, даже если ты тычешь кольцом ему в нос. Он не являл чудеса проницательности и не догадывался, что это обман — просто упорно отказывался принимать во внимание этот досадный фактор. Не замечал, как ты снисходительно улыбаешься, изображая, что ты не принимаешь его всерьез. Не замечал, что он тебе категорически неинтересен. Просто, как я уже говорила, пер напролом. Вот — я, а вот — ты, здесь и сейчас — такой был подтекст. И каждый раз это меня возбуждало. Что-то было в этом… привлекательное и даже опасное. Держалась я холодно и надменно, но внутри вся горела. И они, наверное, это чувствовали.

Не поймите меня неправильно. Я не из тех женщин, которым «нравится подчиняться напору». Мысль, что мужчина ворвется без приглашения в мою жизнь и станет все за меня решать, меня вовсе не привлекает. Лучше я буду сама за себя решать. Я не люблю мужчин-завоевателей и не люблю им уступать. Я говорю о другом. О том мгновении, когда кто-то вдруг возникает рядом и говорит без слов: «Вот — я. А вот — ты. Что тут еще говорить?». Как будто тебе открывается некая глубинная истина, и все, что тебе надо сделать, это ответить: «Да. Наверное, это правильно».

Если такое случится снова, навязчивому ухажеру будет предъявлено не дешевенькое колечко, купленное на улице, а настоящее золотое кольцо, которое я ношу, не снимая, уже больше десяти лет. И, конечно, у меня в душе вновь зазвучат предупреждающие колокола — как это было всегда, — только на этот раз они будут больше похоже на сирену «скорой». Но разве нам всем не хочется снова услышать эти простые слова: вот — я, а вот — ты. И кто-то по-прежнему ждет ответа: да, наверное, это правильно. И в голове вертятся мысли о вещах, смысл которых тебе понятен, которые ты почти узнаешь, но пока что не можешь назвать — о вещах, связанных с ходом времени, с сексом, с судьбой, — и где-то внутри зарождается музыка, торжествующая и уверенная, которую ты, опять же, почти узнаешь.

Здесь и сейчас — тишина. Только мягкие шлепки кисти и поскрипывание стула. И звон кольца Элли о чашку.

СТЮАРТ: Я всегда жду, что Оливер будет лежать лицом к стене, но, насколько я знаю Оливера, он — даже больной — всегда очень болезненно воспринимает любое клише и делает прямо противоположное. Так что он лежал в кровати спиной к стене. В маленькой комнате наверху, где окно было занавешено одеялом — скорее всего, у них просто не было времени, чтобы повесить нормальные занавески. На тумбочке у кровати стоит настольная лампа с утенком Дональдом на абажуре.

— Привет, Оливер, — сказал я, неуверенный, как именно следует произносить даже эти простые слова. Я имею в виду: я знаю, как вести себя с человеком, который болен по-настоящему. Да, я знаю, что некоторые врачи рассматривают депрессию как болезнь и т. д., и т. п. То есть, наверное, я хотел сказать, что Оливер был болен такой болезнью, с которой я не знаю, как управляться. Поэтому я был слегка раздражен и вместо сочувствия испытывал злость.

— Привет, дружище, — сказал он язвительно, но меня это нисколечко не задело. — Ты нашел мне невыезженную двухлетку?

Предполагалось, что я должен рассмеяться? Это был вопрос, на который не существует правильного ответа. «Да»? «Нет»? «Как раз занимаюсь поисками»? Так что я промолчал. Кстати, я не принес ему ни винограда, ни шоколадки, ни журналов, которые сам уже прочитал. Я рассказал ему про работу. Что мы поправили вмятину у него на фургончике. Он не проявил ни малейшего интереса.

— Мне надо было жениться на миссис Дайер, — сказал он.

— Кто это, миссис Дайер?

— Сердце изменчиво, цель неясна… — Или что-нибудь в этом роде, тихонько себе под нос. Обычно я не обращаю внимания, когда Оливер начинает вот так вот придуриваться, уходя от вопроса. И вы, я думаю, тоже.

— Кто это — миссис Дайер? — повторил я.

— Сердце изменчиво, цель неясна… — И так далее, и тому подобное. — Она живет в доме номер 55. Ты ей однажды сказал, что у меня СПИД.

Я уже много лет не вспоминал тот случай, но теперь воспоминания вернулись.

— Та старушка? Я думал… — Я собирался сказать, что я думал, она уже умерла. Но слово «умер» — это не самое подходящее слово для разговора с больными людьми, правильно? Хотя я уже говорил, что не воспринимал состояние Оливера как болезнь. Может быть, мне бы и стоило обращаться с ним как с больным, но у меня ничего не получалось. Как я уже говорил.

Мы поговорили еще немного, но каждый говорил о своем, не прислушиваясь к собеседнику. Наконец Оливер перевернулся на спину, сложил руки на груди, как будто уже собрался помирать, и сказал:

— Ну что, дружище, ты уже разгадал секрет?

— Какой секрет?

Оливер по-идиотски хихикнул.

— Секрет хорошего бутерброда с жареным картофелем, разумеется. Главное, мой пернатый друг, чтобы жар от картофеля растопил масло на хлебе, так чтобы оно потекло тебе по руке.

Я не нашелся, что можно на это ответить. Разве что, на мой взгляд, бутерброды с жареным картофелем — это не самая здоровая пища. Потом Оливер тихонечко зарычал, как будто сегодняшний день выдался для него очень трудным, и это еще не конец.

— Джилиан.

— Что Джилиан?

— Когда ты был в том отеле, — сказала Оливер, и хотя за свою жизнь я перебывал в сотне отелей, я сразу понял, о чем идет речь.

— Да, — сказал я, имея в виду, что я понял, о каком отеле он говорит.

— И?

— Я тебя не понимаю.

Оливер фыркнул.

— Ты подумал, что то, что ты видел из своего окна., ты подумал, что то, что ты видел, происходит у нас регулярно?

— Не понимаю, о чем ты. — На самом деле, я все понимал, но мне не хотелось об этом говорить.

— То, что ты видел, — продолжал он, — было сделано исключительно для тебя. Такой гала-концерт. Единственный вечер на сцене. Поразмысли над этим, дружище. — И тут он сделал такое, чего не делал еще никогда — во всяком случае, не на моей памяти. Он повернулся лицом к стене.

Я поразмыслил. И скажем так: мне было горько. Горько и неприятно.

Что я вам говорил? Доверие приводит к предательству. Доверие провоцирует на предательство.

ОЛИВЕР: В жизни каждого человека de temps en temps[156] неизбежно возникают такие терситские[157] моменты. Дни, когда ты понимаешь, что прыщавый дурак говорит правду. Война и распутство, война и распутство. Не говоря уже про тщеславие и самообман. Кстати, я придумал новый вопрос для «Что бы ты выбрал?» Что бы ты выбрал: уничтожить себя неспособностью к самопознанию или уничтожить себя самопознанием? У вас есть целая жизнь, чтобы подумать над этим вопросом.

Согласно еще одному каноническому мудрецу, зрелость — это все. Картина знакомая: суглинистая почва, солнце в безоблачном небе, первое место на старте — на ветке, медленная сосредоточенность цветения, кожица наливается цветом, а потом — какой спелый, — маленький детский пальчик прикасается к нам в восхищении, черенок-пуповина, который удерживает нас на ветке и от которого нам предстоит отделиться — легко и без обиды, и мы соскользнем, невесомые, по прозрачному воздуху, и упадем на охапку сена, и будем лежать — зрелые, налитые соком плоды, — легко и непринужденно входя в святой цикл жизни и смерти.

Но большинство из нас — не такие. Мы как германская мушмула, которая созревает буквально за час — от неудобоваримой и жесткой завязи до коричневого падения, — так что охотники и собиратели, которые поначалу очень ее ценили, эти первые апологеты органико-биологической пищи, эти прапра-Стюарты, сидели всю ночь напролет с зажженными свечами и неотложными сетками и корзинками в ожидании радостного момента. Но кто присмотрит за наблюдателем за плодами? В нашем случае нет никакого помощника с фонарем на палке, который не даст нам заснуть, и мы просыпаем момент наивысшей зрелости. Вот мы еще молоденькие и зелененькие, а уже в следующее мгновение — перезрелые твердые дяденьки-тетеньки средних лет, а потом сразу, без перехода — подгнившие старики и старушки.

Сосредоточься, Олли. Пожалуйста, сосредоточься. Ты в последнее время такой несобранный. Посмотри на озера-старицы у себя за спиной. Что там провозглашает прыщавый дурак?

А вот что. Даже ничтожная мышка-песчанка вполне в состоянии уразуметь эту печальную истину, но нам, тупым людям, все надо втолковывать по сто раз. Что все человеческие взаимоотношения, даже между двумя целомудренными послушницами в монастыре — ой, особенно между двумя целомудренными послушницами, — стоятся только на власти. Власть — сейчас же. А если не прямо сразу, то обязательно — потом. А источники власти — такие древние, такие знакомые, такие безжалостно детерминистические, такие простые… и названия у них простые. Деньги, красота, талант, молодость, опытность, любовь, секс, сила, деньги, еще больше денег и еще больше денег. Древнегреческий корабельный магнат в мужском туалете демонстрирует на наглядном примере своему хихикающему compadre,[158] на чем держится мир: он берет у служителя блюдечко, куда кладут чаевые, и выкладывает на него свой membrum virile.[159] Ваши поиски завершены, о, вы, взыскующие мудрости. Вот она — главная мудрость. В конце концов, древнего грека звали Аристотель. И я уверен, что на него не писали доносы в налоговое управление.

И как же все это связано с той отнюдь не шекспировской — будем честными — histoire[160] или imbroglio,[161] в которой вы оказались? Кстати, покорно прошу меня извинить, если вы требуете извинений. (Но лично мне кажется, что никаких извинений не требуются. В конце концов, разве вы не сами вовлекли себя в данную ситуацию? Разве вы не сами напросились?) Просто было время, когда блистательная Джилиан была для всех путеводной звездой, когда способности Олли — скромно опустим слово «талант» — обещали ему блестящее будущее, когда Стюарт, прощу прощения за бедность речи, не получил бы ни хрена даже за очень большие деньги. Даже если бы он был в состоянии их заплатить. А теперь? Теперь Стюарт вполне в состоянии заплатить. Теперь среди драхм на блюдце возлежит член малышки-Стю. Вы считаете, мое Weltanschauung[162] сделалось упрощенческим? Но жизнь сама себя упрощает, как вы скоро поймете, и с каждым годом, с каждым новым разочарованием ее угрюмые, безжалостные черты проступают все резче и резче.

Не поймите меня неправильно. Я не говорю, что Стюарт может снять, скажем, Марию Калласс.[163] Что-то я сомневаюсь, что если он ей пройодлирует «Я тебя помню», она ответит: «Di quell'amor ch'e palpito».[164]

СТЮАРТ: Знаете такое выражение: «Информация стремится к свободе»? Так говорят компьютерщики. Приведу пример. Очень трудно стереть информацию из памяти компьютера. Я имею в виду, можно, конечно, нажать на DELETE и посчитать, что файл «умер» навечно, но он не исчезает совсем. Он все равно остается на жестком диске. Он хочет выжить. Он стремится к свободе. В Пентагоне посчитали, что для того, чтобы информация исчезла совсем, поверх старого файла нужно семь раз записать новую информацию. Но, опять же, существуют специальные фирмы по восстановлению утерянных файлов, которые утверждают, что могут восстановить информацию даже после двадцати перезаписей.

Поэтому можно ли быть уверенным, что информация полностью уничтожена? Я где-то читал, что в Австралии у правительства есть специальная команда дюжих мужиков, которые крошат жесткие диски кувалдами. Причем крошат в буквальном смысле — в пыль. Только тогда они могут быть уверены, что информация «умерла» окончательно без возможности восстановления.

Вот это ничего не напоминает? Мне — напоминает. Для того чтобы быть уверенным до конца, нужна команда дюжих мужиков с кувалдами — чтобы они раскрошили мне сердце. По-другому — никак.

Я знаю, что это сравнение. Но в данном случае оно верно.

18. Утешение

ДЖИЛИАН: Вот как все это было. Оливер все же сумел подняться с постели незадолго до ужина. Аппетита у него не было — и нет до сих пор, — и за столом он почти не разговаривал. Стюарт приготовил piperade.[165] Оливер не преминул отпустить шутку по этому поводу — причем шутка могла быть обидной, но Стюарт очень по-умному пропустил ее мимо ушей. Мы со Стюартом выпили по бокалу вина — Оливер даже не притронулся к своему. Потом он поднялся, перекрестил стол, сказал какой-то очередной оливеризм и добавил:

— А теперь повлачусь я к себе в берлогу, в свою одинокую избу-дрочильню, дабы вы, дети мои, перемыли мне косточки в мое отсутствие.

Стюарт зарядил посудомоечную машину. Наблюдая за ним, я выпила половину оливеровского бокала. Он выравнивал тарелки, которые уже были в машине — он всегда так делает. Однажды он попытался мне рассказать о максимизации водяного напора, а я его попросила никогда больше не произносить при мне таких слов. Но я сказала это со смехом. И вот сейчас он загружал посуду в машину с преувеличенно сосредоточенным видом, хмурясь и делая паузы. Мне было забавно за ним наблюдать.

— Он что, и вправду дрочит? — вдруг спросил Стюарт.

— Уже даже и не дрочит, — отозвалась я, не думая. Да и в любом случае, это же вряд ли было предательство, правда?

Стюарт залил в лоток жидкость для мытья посуды, закрыл дверцу и посмотрел на машину с искренней жалостью. Я знаю, что он давно хочет купить мне новую. И я видела, что он с трудом сдерживает себя, чтобы не поднять этот вопрос.

— Пойду посмотрю, как там девочки, — сказал он. Снял туфли и тихонько поднялся по лестнице. Я осталась на кухне — пила оливеровское вино и смотрела на туфли Стюарта на полу. Черные легкие мокасины, они стояли слегка под углом друг к другу, как будто он только-только их сбросил. То есть, конечно, он действительно только-только их сбросил — я имею в виду другое. У меня было странное ощущение, что они, эти туфли, как будто дышали жизнью. Они были уже не новые, кое-где кожа сморщилась и потрескалась. Разные люди носят обувь по-разному. Сношенные туфли могли бы служить отличительным признаком для полиции — как отпечатки пальцев или ДНК. Старые туфли — они как лица, правда? Морщинки на коже — как морщинки на лице.

Я не слышала, как вернулся Стюарт.

Мы допили остатки вина.

Но мы не были пьяными. Ни он, ни я. Я не ищу никаких оправданий. Да и надо ли мне оправдываться?

Он первый меня поцеловал. Но это тоже не оправдание. Женщина знает, как сохранить дистанцию, если ей не хочется, чтобы ее целовали.

Я сказала:

— А Элли?

Он ответил:

— Я всегда любил только тебя. Всегда.

Он попросил, чтобы я его поласкала. Я это восприняла нормально — то есть я не подумала, что он слишком много просит. В доме было тихо-тихо.

Он тоже начал меня ласкать. Провел рукой мне по ноге, потом запустил руку мне под трусики.

— Сними их, — сказал он. — Хочу поласкать тебя по-настоящему.

Он сидел на диване. Брюки спущены до колен, член стоит. Я стояла перед ним, придерживая рукой трусики. Почему-то мне не хотелось их снимать. Его рука была уже у меня между ног, он чувствовал, что я вся мокрая. Это не он привлек меня к себе — я сама шагнула к нему. Я себя чувствовала, как будто мне снова двадцать. Я опустилась ему на член.

Я подумала — нет, в тот момент я не могла мыслить связано; это была не мысль, а лишь промельк мысли, который на миг возникает в сознании как бы сам по себе, без твоего участия, — я подумала: я трахаю Стюарта, и это нормально, потому что это Стюарт. И я в то же время я думала: нет, я трахаю не Стюарта, потому что — если хотите знать, если вам надо знать, — мы с ним никогда не делали этого так: словно двое разгоряченных детишек, на кухне, со сбивчивым шепотом, полуодетые, ненасытные.

— Я всегда любил только тебя, — сказал он. Он посмотрел мне в глаза, и я почувствовала, как он кончил.

Перед уходом он выключил посудомоечную машину.

СТЮАРТ: Мне жалко больных людей. Мне жалко бедных людей, которые бедные не по своей вине. Мне жалко людей, которые так ненавидят свою жизнь, что кончают с собой. Мне не жалко людей, которые преисполнены жалости к себе, которые вечно ноют, жалуясь на тяжелую жизнь, которые потакают своим слабостям, которые преувеличивают свои проблемы, которые бездарно тратят время — и свое, и чужое, — которые убеждены, что не делать вообще ничего, кроме как плакать себе в тарелку на протяжении целой недели, это гораздо интереснее, чем все, что ты — или любой другой — сделал за ту же неделю.

Я приготовил frittata. Джилиан думала, что это была piperade. Продукты те же, но когда делаешь piperade, нужно взбить яйца на сковороде. А когда делаешь frittata, яйца взбивать не нужно — пока они не прожарятся окончательно, — а потом нужно поставить сковороду в гриль. Не нужно и ждать, пока не появится золотисто-коричневая корочка. Яйца должны пропечься и загустеть совсем, и если тебе повезет, если ты делал все правильно, то в середине омлет будет мягким. На самом деле, не точно посередине, а на треть или на четверть от верха. На этот раз у меня получилось, как нужно. В качестве начинки я взял спаржу, свежий зеленый горошек, молодые кабачки, пармскую ветчину и кубики обжаренного картофеля. Я видел, как Джил улыбнулась после первой вилки. Но она не успела ничего сказать, потому что Оливер устало изрек:

— У меня омлет пережарен.

— Так и должно быть, — сказал я.

Он потыкал вилкой в омлет.

— А мне кажется, здесь сработал закон неумышленного положительного эффекта. — Он принялся демонстративно выковыривать овощи из омлета и есть их с нарочито обиженным видом.

— Откуда свежий горошек в это время года? — спросил он скучающим тоном. Он посмотрел на горошину у себя на вилке, как будто в жизни не видел ничего даже похожего. На самом деле, я был уверен, что он притворяется. Во всяком случае, по большому счету. Если у тебя депрессия, это еще не значит, что ты вдруг начинаешь говорить правду, правильно?

— Из Кении, — сказал я.

— А кабачки?

— Из Замбии.

— А спаржа?

— Из Перу.

При каждом моем ответе Оливер втягивал голову в плечи, как будто воздушные грузоперевозки были каким-то глобальным международным заговором, направленным против него лично.

— А яйца? Откуда яйца?

— А яйца, Оливер, берутся из жопки у куриц.

После этого он заткнулся. По крайней мере, на время. Мы с Джил поговорили о девочках. Мне хотелось рассказать ей о своем вероятном новом поставщике свинины, но ради Оливера я решил не говорить о работе. Софи и Мари нравится в новой школе. В общем, все к лучшему. Вы, наверное, читали про специальные отряды охраны порядка, которые по распоряжению правительства были направлены на дежурство в несколько школ в том районе, где они жили раньше. Пусть и не в ту школу, где учились Софи и Мари, но тем не менее. На самом деле, я бы не удивился, если бы именно в ту.

Это был тихий «семейный» вечер. Я собрал со стола тарелки и подал ревень. Я потушил его с апельсиновым соком и пряностями и приготовил побольше, чтобы осталось девочкам на завтра — если, конечно, он им понравится. Но не успели мы разложить десерт, как Оливер поднялся из-за стола, даже не притронувшись к своей тарелке, и объявил, что он идет спать. Насколько я понимаю, так теперь повторяется изо дня в день. Он весь день ничего не делает, рано ложится спать, спит по десять-двенадцать часов и просыпается абсолютно разбитым. Похоже на замкнутый круг. Порочный круг.

Я убрал со стола и пошел посмотреть, как там девочки. Когда я вернулся на кухню, Джил была там. На самом деле, она даже не сдвинулась с места. Ни на дюйм. Сказать по правде, вид у нее был ужасный, и я вдруг испугался, что она тоже впадает в депрессию. Я не знаю, бывает ли так с депрессией. Я знаю, что что-то похожее бывает у алкоголиков: один начинает пить, и второй тоже — пусть даже ему не хочется, пусть даже ему ненавистна сама мысль об этом, — но он все равно начинает пить. Может быть, до настоящего алкоголизма и не доходит, но он все равно балансирует на опасной грани. Говорят, что алкоголизм — это болезнь, так что, наверное, его можно диагностировать и лечить, так или иначе. Может быть, то же самое и с депрессией? В конце концов, не мудрено впасть в депрессию, если тебе приходится постоянно общаться с человеком, который сам пребывает в депрессии.

Поэтому я обнял ее и сказал… я точно не помню, что именно.

— Не грусти, милая, — или что-нибудь в этом роде. Я имею в виду, что в таких обстоятельствах всегда говорят что-то очень простое. Оливер, конечно же, сочинил бы замысловатую речь, но я давно уже не считаю Оливера истиной в последней инстанции.

Потом мы утешили друг друга.

Вполне очевидным способом.

А как еще?

ОЛИВЕР: Стюарт мне надоел. Джилиан мне надоела. Я сам себе надоел.

Девочки — нет. С девочками мне не скучно. Они для этого слишком невинные. Они еще не доросли до тех лет, когда надо делать выбор.

Вы мне тоже не так, чтобы надоели. Но от этого мне не легче.

А вот я вам, наверное, надоел. Правда? Да ладно. Все нормально. Вам вовсе не обязательно быть со мной вежливыми. Когда шарик уже лопнул, лишний укол булавкой ему не повредит. Хотя, может быть, я могу представлять интерес как клинический случай, как наглядный пример того, как не надо делать. Посмотрите, как Олли — своими стараниями — обломался, сделайте выводы и не повторяйте его ошибок.

Раньше я думал, что в том, что я — это я, есть какой-то смысл. Теперь я уже не уверен. Я себя чувствую как набитый дурак, обрюзгший и отупевший. Иногда у меня возникает чувство, что я запрятался в какой-то кабинке, где пульт управления, где-то глубоко внутри, и поддерживаю связь с внешним миром только через перископ и микрофон. Нет, это звучит, как будто я функционирую по заданной программе. Как будто я не человек, а машина. Кабина, где пульт управления, — это совсем не так. Ничего даже близко похожего. Вам, наверное, знаком этот сон, когда вы едете на машине, но руль не работает — вернее, работает ровно настолько, чтобы вы были уверены, что он в порядке, а это большая ошибка, — и то же самое с тормозами, и коробкой передач, и каждый раз, когда дорога идет под уклон, скорость резко возрастает, и иногда кажется, что крыша опускается и норовит тебя раздавить, и дверца с твоей стороны давит в бок, так что уже невозможно повернуть руль или нажать на педали… Нам всем он снился, этот сон про машину. Или его вариация, правда?

Я почти не разговариваю, почти ничего не ем, а следовательно, почти не какаю. Я не хожу на работу, не развлекаюсь. Я много сплю, и все равно устаю. Секс? Напомните мне, в чем тут смысл, а то я, похоже, забыл. И еще я, кажется, утратил обоняние. Так что я даже не чувствую своего запаха. От больных людей плохо пахнет, правильно? Может быть, вы меня понюхаете и скажете? Или я прошу слишком многого? Да, понял — отвял. Прошу прощения, что спросил. Прошу прощения, что я вас донимаю.

Кстати, не заблуждайтесь. Вы, наверное, думаете — если, конечно, вы думаете, — на вашем месте я бы не стал тратить время на размышления обо мне, — но если вы все-таки думаете обо мне, вы можете сделать вывод, что поскольку я в состоянии описать свое состояние относительно четко и ясно, значит «все не так плохо». В корне неверно! «Его состояние безнадежное, но не тяжелое», — кто это сказал? Добавьте к списку моих симптомов провалы в памяти. Может быть, это я сам так сказал — я не помню.

Вот в чем загвоздка. Я могу описать только то, что в принципе поддается описанию. То, что я не могу описать, описанию не поддается. То, что неописуемое, — невыносимо. И тем более невыносимо, потому что неописуемо.

Разве я не красиво складываю слова?

Смерть души, вот о чем идет речь.

Смерть души или смерть тела: что бы вы выбрали? По крайней мере, вопрос несложный.

Не то чтобы я верю в существование души. Но я верю в смерть чего-то такого, во что я не верю. Я выражаюсь достаточно ясно? Если нет, тогда я позволю вам заглянуть в бессвязность, что заключает меня в объятия. Заключает меня в объятия — какое анахроничное выражение. Все глаголы сейчас архаичны. Глаголы сделали инструментами социальной инженерии. Даже простой глагол «быть» попахивает фашизмом.

ЭЛЛИ: Взрослые — все обломленные, я права? И еще одно. Я ненавижу, когда они делают вид, что ты вроде тоже как взрослая, пока их это устраивает, а если их что-то вдруг не устраивает, они вообще перестают тебя замечать. Как будто ты не существуешь. Как, например, когда я сказала Джилиан, что Стюарт по-прежнему от нее без ума, а она просто улыбнулась себе под нос, как будто меня вообще не было рядом. Уроки закончены, детишки могут идти по домам.

Я не могу оставаться в том доме и работать, как ни в чем не бывало. Как я уже говорила, тут дело не в чувствах. Стюарта я не люблю и никогда не любила. Но это не значит, что мне будет приятно смотреть, как он скачет перед ней с набором домашних инструментов. И как она ходит с видом кота, которому сейчас нальют сливок. Вы бы тоже, наверное, не задержались в том доме, правильно?

Во всяком случае, я кое-чему научилась у Джилиан. И я, во всяком случае, не влюбилась в Стюарта. Что утешает.

МИССИС ДАЙЕР: Видите, что он сделал? Он, наверное, из этих мошенников, о которых нас предупреждают в прессе и по телевизору. Обещал починить калитку, и звонок, и срубить дерево — срубить и увезти. Дерево он срубил, но оставил его лежать во дворе, так что мне даже переднюю дверь не открыть, а сам пошел за фургоном. Сказал, что надо нанять фургон, потому что дерево оказалось больше, чем он думал сначала, и я дала ему денег, и он ушел — и с концами. Не починил ни звонок, ни калитку. Это был очень приятный молодой человек, но оказалось, что он мошенник.

Когда я позвонила в Городскую Управу, они мне сказали: о чем я думала, когда собралась срубить дерево без их разрешения, и их вовсе не удивит, если кто-нибудь заявит протест и мне придет повестка в суд. А я им сказала, что лучше бы мне прислали повестку на тот свет. Или пусть сами приедут и проводят меня в мир иной. Там я хотя бы найду покой.

МАДАМ УАЙЕТТ: Я уже говорила, чего я хочу, и мне по-прежнему этого хочется. И я знаю, что я ничего этого не получу. Так что я нахожу утешение в хорошо сшитом костюме, в филе палтуса, в книге, написанной хорошим стилем и со счастливым концом. Я очень ценю, когда люди ведут себя вежливо и когда у меня есть возможность пообщаться с друзьями, которых я уважаю. Если нельзя хотеть для себя, я буду хотеть для других. И мне всегда будет больно за то, что у меня было в жизни и чего я хочу до сих пор, но чего у меня никогда больше не будет.

ТЕРРИ: Кен пригласил меня в «Обриски» поесть крабов. К ним подают деревянный молоточек, острый нож и большой кувшин пива, а под стол ставят корзину с пластиковым мешком — бросать очистки. Я знала, как правильно чистить крабов, но я все равно попросила Кена, чтобы он мне показал. Крабы — удивительные штуковины, я бы даже сказала — конструкции, похожие на какой-нибудь современный, хитрый вид упаковки, только изобретенный давным-давно. Берешь краба из кучи, переворачиваешь его спинкой вниз, ищешь на пузике что-то похожее на кольцо-открывашку, подцепляешь его ногтем большого пальца, отрываешь, и коробочка раскрывается на две половинки. Потом обрываешь клешни, убираешь слой ложного мяса, то, что остается, разламываешь пополам, подцепляешь кончиком ножа, чтобы немножко освободить содержимое, режешь крест-накрест, берешь мясо пальцами и ешь. Мы быстро разделались с дюжиной крабов. По шесть на каждого: очисток набралось немало. На гарнир я взяла маринованный лук, Кен — жареную картошку. На десерт мы заказали крабовый пирог.

Нет, вы не знаете Кена.

И вам больше не нужно за меня волноваться. Если вы вообще волновались.

СОФИ: Стюарт пришел пожелать нам спокойной ночи. Мари уже спала, а я сделала вид, что тоже сплю. Я вжалась лицом в подушку, чтобы он, когда наклонился меня поцеловать, не почувствовал неприятного запаха у меня изо рта Когда он ушел, я лежала и думала обо всем, чего мне не надо было есть. Думала о том, какая я стала толстая — как свинья.

Я ждала, когда хлопнет передняя дверь. Ее всегда слышно, как она хлопает, потому что она тугая, и чтобы она захлопнулась, надо нажать на нее посильнее. Я не знаю, сколько я так ждала. Час? Или больше? Наконец я услышала, как она хлопнула.

Они, наверное, обсуждали папу. Он очень серьезно впал в унылость. Только я думаю, это надо называть каким-нибудь взрослым словом.

СТЮАРТ: Когда я сказал «мы утешили друг друга», у вас, может быть, создалось не совсем то впечатление. Может быть, вы подумали, что мы этак по-стариковски выплакались на плече друг у друга.

Нет, на самом деле, мы повели себя как подростки. Как будто что-то — что-то из давних, полузабытых времен, — наконец-то прорвалось наружу. Все было так, как будто мы оказались в прошлом, когда мы только-только познакомились, — как будто мы начали все заново, но уже по-другому. Когда тебе тридцать, ты еще не совсем взрослый — ты стараешься сделать вид, что ты взрослый, но в душе ты по-прежнему как ребенок. Сказать по правде, мы тогда повели себя именно так. Все было очень серьезно, мы были серьезными, мы влюбились друг в друга, мы планировали, как мы будем жить вместе — не смейтесь, — и все это подпитывало наш секс, если вы понимаете, что я имею в виду. Я не говорю, что тогда у нас был плохой секс, вовсе нет, просто в нем постоянно присутствовало ощущение ответственности.

И я сразу хочу прояснить одну вещь. Джилиан знала, к чему все идет. Знала с самого начала. Когда я снял туфли и сказал, что пойду посмотрю, как там девочки, знаете, что она мне ответила?

— Раз уж ты все равно поднимешься, посмотри, как там все трое.

И когда она это сказала, она так на меня посмотрела — очень выразительно.

Когда я вернулся, она была очень тихой и как будто не в настроении, но я чувствовал, что внутри она вся напряжена в ожидании, как будто — в первый раз за долгое время — была не уверена, что с ней случится в следующую минуту. Мы выпили еще вина, и я сказал, что мне нравится ее теперешняя прическа. В тот вечер она повязала волосы шарфом, но не так, как это делают американки. И это не было похоже на ленту. У нее получилось очень артистично и в то же время вовсе не претенциозно, и цвет шарфа был удачно подобран под цвет волос — впрочем, Джил всегда отличалась безупречным вкусом.

Когда я это сказал, она обернулась ко мне, и я ее поцеловал. Все получилось очень естественно. То есть, не то чтобы даже поцеловал, а просто уткнулся носом ей в щеку и сказал что-то про девочек, и как-то само собой получилось, что я уже целовал ей шею. Она повернула голову, словно собиралась что-то сказать, но, когда она повернулась, ее губы прижались к моим.

Мы сидели и целовались, потом поднялись и растерянно огляделись, как будто не зная, что делать дальше. Хотя мы оба прекрасно знали, к чему все идет. И было вполне очевидно, что она ждет, чтобы инициативу взял я, чтобы я был главным. И это было замечательно и волнующе, потому что, когда мы занимались любовью раньше, это всегда был — я не знаю, как это точнее сказать, — секс по согласию. И что вы думаете? Нет, что вы думаете? Нет, что вы думаете? Энергичные и благопристойные возвратно-поступательные движения — это все замечательно, но быстро надоедает. Джилиан как бы мне говорила: давай, давай сделаем это совсем по-другому. Я так думаю — то есть, теперь я так думаю, а тогда мне было не до раздумий, — что она рассудила, что если я возьму инициативу, она будет чувствовать себя не такой виноватой перед Оливером. Хотя я уверен, что она тогда меньше всего думала про Оливера.

Так что я взял на себя роль лидера и стал ласкать ее и возбуждать. Она не то чтобы изображала из себя недотрогу, но как бы говорила: соблазни меня, уговори. И я ее уговорил — увлек на диван, и, как я уже говорил, это был подростковый секс, когда двое не в силах оторваться друг от друга, когда ты пытаешься одной рукой расстегнуть пояс, а второй возбуждаешь подругу… ну, вы понимаете. Все так сбивчиво, судорожно. И всякие штучки, которых мы не делали раньше. Например, мне нравится, когда меня кусают. Чтобы не больно, но ощутимо. В какой-то момент я поднес ей ко рту руку и попросил:

— Ну давай, укуси меня.

И она укусила, и сильно.

А потом я вошел в нее, и у нас был секс.

Диваны, на самом деле — они для детей. Особенно — такие старые и потертые, как этот. Так что, когда мы упали на этот диван, мы стали как дети. На время. Но человеку, у которого хоть раз в жизни болела спина или который привык к нормальной удобной кровати, подобное «ложе любви» уже не кажется столь гостеприимным. Так что уже очень скоро я обнял Джил обеими руками и перекатился на пол вместе с ней. Я немного не рассчитал, и она слегка ударилась боком, но я удержался в ней. Не было такой силы, которая оторвала бы меня от нее. Мы продолжали уже на полу и там же и кончили. Кстати, кончили оба.

ДЖИЛИАН: Все было не так, как я рассказала. Просто мне не хотелось, чтобы ваше мнение о Стюарте переменилось к худшему — если вы вдруг ему симпатизируете. Может быть, я избавлялась от остатков вины перед ним. Когда я рассказывала об этом — о том, что случилось, — я рассказывала не о том, как все было на самом деле, а о том, как мне бы хотелось, чтобы все было, если бы я знала, что будет так.

Когда Стюарт вернулся, он сказал:

— Девочки спят. — Потом добавил: — Оливер тоже спит. Устал, наверное, задрочившись. — Он сказал это грубо, и, наверное, мне бы стоило обидеться за Оливера, но я не обиделась.

Разумеется, мы оба были пьяны. Во всяком случае — я. Обычно я выпиваю не больше бокала вина за раз, но в тот вечер я выпила почти полбутылки. А потом Стюарт схватил меня и прижал к себе. И то, что мы были пьяны — это не оправдание. Ни для меня, ни для него.

Он обнял меня за талию одной рукой и ткнулся носом мне в щеку, причем задел по скуле достаточно ощутимо, так что у меня навернулись слезы. Он попытался поцеловать меня в губы, но я отвернулась.

— Стюарт, — сказала я, — не дури.

— Это не дурость. — Свободную руку он положил мне на грудь.

— Девочки. — Наверное, это была тактическая ошибка. Как будто они были главной помехой.

— Они спят.

— Оливер.

— На хрен Оливера. На хрен Оливера. Затрахал. Только в этом-то и проблема — он уже больше тебя не трахает, да? — Я в жизни не слышала, чтобы Стюарт так разговаривал. Это был не Стюарт. Во всяком случае, не тот Стюарт, которого я знала.

— Не твое дело.

— Нет, в данный конкретный момент очень даже мое. — Он убрал руку с моей груди и положил ее мне на бедро. — Ну давай, я тебя трахну. В память о добрых старых временах.

Я хотела встать, но у меня были проблемы с координацией движений, и он этим воспользовался — неожиданно мы оказались на полу, я упиралась головой в диванную ножку, а Стюарт лежал на мне. Я подумала: шутка, кажется, затянулась. Он раздвинул мне ноги коленом.

— Я закричу, и кто-нибудь придет, — сказала я.

— Никто не придет, — сказал он. — Все подумают, что мы с тобой трахаемся, потому что ты больше не трахаешься с Оливером.

Он навалился на меня всем своим весом, и мне было трудно дышать. Я открыла рот. Я даже не знаю, собиралась я кричать или нет, но Стюарт засунул руку мне в рот.

— Ну давай, укуси меня.

Я до сих пор не могла поверить, что все это — всерьез. Я хочу сказать, это же был Стюарт. Стюарт и изнасилование — или что-то близкое к изнасилованию — две вещи несовместимые. Во всяком случае, так было раньше. И в то же время вся ситуация казалась мне донельзя банальной. То есть, раньше я никогда не оказывалась в такой ситуации, но мне хотелось сказать ему — совершенно спокойно и буднично: послушай, Стюарт, если в последнее время у нас с Оливером происходит не так много секса, это еще не значит, что мне хочется трахаться с кем-то другим — с тобой, в частности, и вообще с кем бы то ни было. Когда тебе двадцать и тебе не с кем заняться сексом, ты думаешь об этом почти все время. Когда тебе сорок и тебе не с кем заняться сексом, ты об этом уже не думаешь — у тебя есть другие проблемы. И тебе определенно не хочется, чтобы все происходило вот так.

Он задрал мне юбку. Стянул с меня трусики. А потом он меня отымел — прошу прощения за грубое слово, но я не знаю, как это сказать по-другому, — и все это время я упиралась головой в деревянную диванную ножку. Я чувствовала запах пыли. Он так и не вынул руку у меня изо рта — держал ее там до конца. Но я не видела смысла его кусать.

Я не впадала в панику. И меня это ни капельки не возбуждало. Мне было немножко больно. Но не потому, что он сделал мне больно. Он не бил меня, не заламывал мне руки. Он просто трахал меня против воли. Нет, я не царапалась, не кусалась; нет, у меня не осталось никаких синяков — только один, над коленкой, но это еще ничего не доказывает. Впрочем, я и не собираюсь никому ничего доказывать. Не подавать же мне в суд на него, в самом деле.

Нет, я не считаю, что я была «должна» Стюарту — в качестве компенсации за то, как я с ним поступила десять лет назад.

Нет, на самом деле, я не испугалась. Я твердила себе: по крайней мере это Стюарт, а не какой-нибудь незнакомый мужик в темном переулке. Мне было противно и в то же время — донельзя скучно. Я думала: так вот чего они все хотят. Даже самые милые и заботливые. И делают, что хотят, и им всем наплевать, что ты чувствуешь.

Да, я считаю, что это было изнасилование.

Я думала, что он хотя бы извинится. Насколько я знаю Стюарта, он должен был извиниться. Но он просто поднялся, оставив меня лежать на полу, застегнул брюки, выключил посудомоечную машину и ушел.

Почему я не говорила вам этого раньше? Потому что обстоятельства изменились.

Я беременна. И — совершенно точно — не от Оливера.

19. Час вопросов[166]

СТЮАРТ: Я думаю, что вы правы. Я, безусловно, готов обсудить этот вопрос. Видите ли, когда производство органических вин только-только начиналось, качество этих вин было не очень высоким. И вкус у них был такой… своеобразный. И отношение к ним было странное. Или, скажем, биодинамизм — отношение к нему было еще более странным: следовать ритмам природы, фазам луны и так далее. Я так думаю, что одна из проблем заключается в том, что люди еще не осознают, что вино может быть таким же полезным для здоровья, как, скажем, пучок морковки. Однако со временем качество органических вин стало лучше, и сейчас существует несколько очень даже приличных марок. Впрочем, у меня на это свой взгляд. Для меня хорошо все то, что способствует процветанию универсальной торговли, когда покупатели сразу же — за один раз, в одном магазине — затовариваются всем необходимым. Тем более если этот магазин называется «Зеленая лавка».

ДЖИЛИАН: Вы хотите, чтобы я вспомнила о событиях десяти-двенадцатилетней давности?

Вы понимаете, как я влюбилась в Оливера, но вы не понимаете «как или если вообще» я разлюбила Стюарта? Ну, в самом этом вопросе уже содержится половина ответа. Если вы понимаете, «как» я влюбилась в Оливера, значит, должны понимать, «как» я разлюбила Стюарта. Одно исключает другое. Громкий звук заглушает тихий. Нет, давайте не будем искать сравнения. Если кто-то говорит, что он любит одновременно двоих, для меня это значит, что он любит не по-настоящему, не в полную силу, а только наполовину. Если ты по-настоящему любишь кого-то, ты просто не замечаешь других. Даже вопрос не встает. Вы бы все поняли, будь вы на моем месте. А так просто прибегнете к помощи математики.

«Если вообще» — более интересный вопрос. Стюарт мне не сделал ничего плохого. Я от него видела только хорошее. Он попытался испортить нам свадебное торжество — но даже если бы он тогда не появился, все равно это был бы не самый приятный день. И хотя я очень его обидела, он повел себя при разводе как настоящий джентльмен — корректный, внимательный, всегда готовый помочь и к тому же щедрый. Настоял, чтобы студия осталась у меня. Сразу дал мне развод, хотя мог бы сразу не дать. И так далее, и тому подобное. Я никогда не воспринимала его как врага или как помеху. Когда я думала про него, мои чувства к нему были всегда… позитивными. Для меня он всегда был человеком, который меня любил и который не сделал мне ничего плохого.

До того вечера. Я до сих пор не могу прийти в себя. Это было такое предательство… получается, я совсем не знала Стюарта.

ОЛИВЕР: Байрон. Джордж Гордон, лорд. Неужели вы даже этого не узнали? «Ищу героя…» Готов поспорить… нет, даже спорить не буду, поскольку это, бесспорно, одна из самых знаменитых начальных строк в истории… истории.

МАДАМ УАЙЕТТ: Почему вас так интересует мой брак? Это все давно в прошлом. Как там у вас говорится? «Забыто и быльем поросло». Или вот: «Все — кровь под мостом», — выражение, которому я научилась у Стюарта. Мне кажется, я уже и не помню, как его звали. Как сказала одна ваша дама-аристократка, «Введение — это не предисловие». У меня есть дочь. Разумеется, она родилась не от непорочного зачатия, но… я и вправду не помню, как его звали.

ЭЛЛИ: Я не буду рассказывать вам о том, какой Стюарт в постели. Потом вы к нему побежите — расспрашивать, а какая в постели я. И так далее, до бесконечности. Тем более, что секс здесь вообще ни при чем. В том смысле, что дело совсем не в сексе.

ДЖИЛИАН: С чего бы мне ревновать к Элли? Это просто смешно.

СТЮАРТ: Нет. Может быть, мы расстались не лучшим образом. Но… нет. Это очень личное.

МАДАМ УАЙЕТТ: Quelle insolence![167]

ДЖИЛИАН: Да, я читала сценарии Оливера. На самом деле, мне очень понравилось. Но мое мнение, в данном случае, никого не волнует. Единственное критическое замечание: они очень сложные. Это как когда певцы пытаются сочинять слишком уже замысловатые тексты — а на мой взгляд, в песне все-таки главное музыка, а не текст. Вы не согласны?

Один сценарий был про Пикассо. Франко[168] и Пабло Касалс[169] играют в pelota[170] перед самой Гражданской войной в Испании. Кое-кому этот сценарий понравился, но никто не хотел давать денег. «Какой в этом коммерческий интерес?» Весьма раздражающий комментарий. Тогда он написал «Гору Чарли». На основе подлинной истории про девушку, которая переоделась ковбоем. Но ему сказали, что в сценарии «нет искры», и он переписал его в виде мюзикла, «Девушка с Золотого Запада». А потом он написал prequel[171] «Седьмой печати».[172] В общем, история знакомая, правда?

СОФИ: Примерно час. Может, чуть меньше. Я уже говорила. Потом я услышала, как отключилась посудомоечная машина и хлопнула входная дверь, и как мама поднялась наверх и тихонько, на цыпочках, прошла мимо нашей двери, чтобы нас не разбудить.

Нет, я не слышала ничего «странного». С чего бы маме вдруг плакать?

СТЮАРТ: Да, разумеется, это правда, насчет «Трепанации черепа». Я бы не стал вас обманывать. Такое пиво действительно есть, его производят на Оркнейских островах. Будет возможность — очень рекомендую попробовать.

МАДАМ УАЙЕТТ: Вы все верно подметили. Да, меня зовут Мари-Кристин. Да, мой муж — презренный, жалкий человечишка, которого я уже и не помню, — сбежал от меня к молоденькой шлюшке, которую звали Кристина. Мою младшую внучку зовут Мари. Но никто, кроме меня, не знает все эти три вещи сразу. Никто, кроме меня — и вас. Так что, по моему мнению, это просто совпадение.

СТЮАРТ: Да, я думаю, что мои папа с мамой могли бы мной гордиться. Но теперь уже поздно. Раньше, когда они были живы, они всегда были слегка во мне разочарованы, и теперь — вспоминая об этом, — я понимаю, что подобный подход наградил меня в детстве неким комплексом неполноценности. Во всяком случае, не способствовал развитию уверенности в себе. Родители умерли, когда мне было двадцать. Так что теперь им уже поздно гордится мной.

Если у меня когда-нибудь будут дети, я ни в коем случае не стану их принижать, как принижали меня. Я не считаю, что детей надо баловать, но я считаю, что у них должно быть чувство собственного достоинства, с которым надо считаться. Конечно, проще сказать, чем сделать, и тем не менее.

Моя сестра? Как ни странно, но я ее разыскал. Она замужем за врачом ухо-горло-носом и живет в Чешире. Однажды я к ней заехал, по пути. Уютный дом, трое детей.

Разумеется, она не работает. Мы замечательно поговорили. Как в детстве. Не хорошо и не плохо — нормально. И я, разумеется, не рассказывал ей о том, что у меня происходит в жизни. Так что не спрашивайте у нее — она все равно не знает.

ДЖИЛИАН: Софи? Нет, с Софи все в порядке.

МАДАМ УАЙЕТТ: Софи? Ну, у нее начался переходный возраст. Сейчас дети взрослеют рано. Переходный возраст — уже в десять лет. Она — девочка честная и добросовестная. Всегда искренне хочет понравиться, искренне хочет тебя порадовать. Но переходный возраст есть переходный возраст, правильно?

СТЮАРТ: Нет, я не повесил картину. На самом деле, я отвез ее обратно в тот магазин, где купил. Мне сказали, что обратно ее они не возьмут. Ни за какие деньги. Подтекст был такой — мы нашли одного идиота в твоем лице, который купил этот хлам, и другого такого кретина уже не будет.

Что на ней нарисовано? Я не помню. Какой-то сельский пейзаж, если не ошибаюсь.

ЭЛЛИ: Она была такой грязной, что поначалу я думала — это какое-нибудь Рождество Христово. Но когда я ее очистила, оказалось, что это жанровая сценка на ферме. Хлев, корова, осел, свинья. Работа талантливого любителя, как это принято называть, что значит: картина не стоит даже холста, на котором написана.

ОЛИВЕР: Эта затасканная история? Этот vieux marron glace?[173] Нет, абсолютно нет. Даже и не вспоминаю. Разумеется, никаких предрассудков, кое-кто из моих друзей и вообще… на самом деле, если подумать, то никто из моих друзей… разве что… вы ведь не намекаете, правда?.. Стюарт?., это всего лишь теория, одна из… вы хотите сказать, что он перешел на солнечную сторону улицы, когда был в Штатах… или еще раньше… какой-то смысл в этом есть… две однодневные женитьбы… и он был на редкость смущен и робок, когда я пытался свести их с Элли. Так-так-так. Теперь, когда я смотрю в мой моральный retroviseur,[174] это и вправду имеет смысл.

ТЕРРИ: Я выхожу из игры. Только на этот раз — по собственному желанию, а не из-за Стюарта. Я никому ничего не должна. Разбирайтесь сами.

ДОКТОР РОББ: Я не знаю. Я ничего не берусь предсказывать. Это умеренная депрессия. Я не преуменьшаю опасность. Но это отнюдь не клинический случай. Его не надо госпитализировать. Во всяком случае, пока не надо. Мы оставим прежнюю дозу, 75 мг, а дальше — посмотрим. Эту болезнь вообще нельзя прогнозировать, и тем более — с таким пациентом, как Оливер.

Например, на одном из сеансов я попыталась его разговорить. Он лежал на диване в полной прострации и вообще не реагировал на внешние раздражители. Я снова упомянула его семью — имея в виду его мать, — и тут он повернулся ко мне, неожиданно собранный, и сказал этак игриво:

— Доктор Робб, вы относитесь к более «рискованной» группе риска, нежели я.

Это правда: в развитых европейских странах к наиболее «рискованным» группам риска относятся врачи, медсестры, адвокаты, владельцы баров и люди, занятые в гостиничном бизнесе. Причем врачи-женщины относятся к более рискованной группе, нежели врачи-мужчины.

Но мне кажется, что его состояние очень неустойчивое. Я бы даже сказала — хрупкое. Мне даже страшно подумать, что может случиться, если на него обрушится еще один удар.

ДЖИЛИАН: Я не знаю, что случилось с матерью Оливера — покончила она с собой или нет. Я и с отцом его виделась только раз, и, согласитесь, это не самая подходящая тема для беседы при первом знакомстве, тем более, что с Оливером мы об этом не говорили и я даже не знала его мнения на этот счет. Кстати, его отец мне понравился. Такой приятный старик… хотя, как вы понимаете, встреча была несколько напряженной. После всех этих историй, которые мне понарассказывал Оливер, я ожидала увидеть чудовище в человеческом облике, а когда мои ожидания не оправдались, мне — и это вполне естественно, — показалось, что он гораздо приятнее и симпатичнее, чем был, наверное, на самом деле. А еще у меня было чувство, что Оливер если и не хвастался мной перед папой, во всяком случае, представлял меня с гордостью. Я думаю, это нормально. Посмотри, какая у меня жена — что-то типа того. Его отец только невозмутимо посасывал трубочку и не клевал на приманку, к моему несказанному облегчению.

Доктор Робб спросила меня, может быть, я что-то знаю, и я сказала, что однажды залезла к Оливеру в архив, чтобы посмотреть свидетельство о смерти. Хотя «архив» — это громко сказано. У Оливера есть маленькая картонная коробка, на которой написано «Голоса предков», которую я и перебрала как-то ночью, когда он ушел спать. Это — все, что он сохранил от своей семьи. Несколько фотографий, «Золотая сокровищница» Палгрейва[175] с именем его матери и датой — наверное, она выиграла ее в школе на конкурсе по выразительному чтению, — маленький медный колокольчик, кожаная закладка с восточным узором, очень старая и потрепанная игрушечная машинка от Dinky Toys — красно-коричневый с бежевым двухэтажный автобус, если вам интересно, — серебряная ложечка из тех, какие обычно дарят на крестины, только Оливер никогда мне не говорил, что он крещеный. Но самое главное — я не нашла свидетельства о смерти его матери. Только свидетельство о смерти отца — оно лежало в отдельном конверте с надписью «Доказательство».

Можно, конечно, послать запрос в Сомерсет-Хаус, чтобы они выслали дубликат, но какой в этом смысл? Очень часто бывает, что самоубийства замалчивают, поэтому вовсе не факт, что свидетельство о смерти что-то прояснит. На самом деле, оно может — наоборот, — сбить с толку. Но даже если там будет написано, что причина смерти — самоубийство, это будет уже слишком мрачно, правда?

Да, вы правы. Если бы были какие-то подозрения, что она покончила самоубийством, то наверняка бы произвели расследование, а как говорит Оливер, еще неделю назад она была жива и здорова, и вот ее уже похоронили, — выходит, что времени на расследование просто не было. Разве что… Оливеру тогда было шесть, а вы уже знаете, что его чувство времени очень приблизительное. Так что это еще ничего не доказывает.

СТЮАРТ: Я? Мне вовсе не нужно, чтобы ко мне в фирму заявилась налоговая инспекция.

ДЖИЛИАН: Я не знаю. Наверное, все будет зависеть от состояния Оливера. Не может же Стюарт бесконечно выплачивать ему зарплату, когда он сидит дома и не появляется на работе. А милостыни мне от Стюарта не надо. И особенно — теперь.

ОЛИВЕР: У меня есть вопрос к вам. Кто-нибудь знает, сколько времени нужно, чтобы выросла араукария — чтобы было настоящее дерево? Ну, хоть кто-нибудь должен же знать.

МАРИ: Я назову его Плуто.

ОЛИВЕР: Еще вопрос. Что бы вы выбрали: любить или быть любимым? Одно из двух! Тик-так, тик-так. Бум-бум-бум. Удар гонга. Время вышло!

СТЮАРТ: Нет, фотографию я вам не покажу.

ЭЛЛИ: Нет. Хотя одну вещь про Стюарта я вам скажу. Помните, где он живет? Все эти квартиры с гостиничным обслуживанием, узкие улочки, автостоянки только для жильцов. Знаете, что он сделал, когда я в первый раз осталась у него на ночь? За завтраком? Он дал мне пачку парковочных талонов, чтобы я ставила машину на нормальное место и меня никто не «закрывал». Наверное, вид у меня был озадаченный, потому что он принялся объяснять, как ими пользоваться. Берешь монетку, стираешь день и время, когда ты поставил машину, бла-бла-бла.

Я знаю, как пользоваться парковочными талонами. Миш озадачило вовсе не это.

ДЖИЛИАН: Нет, я не хочу «разыскать отца». Я — не сирота. Он меня знал, он меня бросил.

ОЛИВЕР: Еще вопрос для вас. Я знаю, что это против правил. Правила идут на хрен. Джилиан. Праведная Джилиан, свет моей жизни. Как я теперь понимаю, все эти годы она очень умело мной манипулировала. Не говоря уже про мистера Черрибума. Вплоть до полки повесить. Плутократ со спиртовым уровнем. И вот вопрос: а насколько она манипулировала и вами тоже? Подумайте на досуге.

ТЕРРИ: Да, Кен по-прежнему всегда звонит, когда он обещал позвонить. Спасибо, что вы спросили. Спасибо, что вы это запомнили. И спасибо, что вы запомнили его имя.

МАДАМ УАЙЕТТ: Я, правда, это сказала? Я, правда, сказала, что единственный непреложный закон в любом браке — что муж никогда не бросит жену ради женщины, которая старше? И по-прежнему ли я так думаю? Понятия не имею. Я даже не помню, чтобы я это говорила. И вообще я не уверена, что я много в этом понимаю.

ЭЛЛИ: Не чувствую ли я себя обманутой? В смысле, что Стюарт меня обманул? И да, и нет. Самое странное: я больше обижена на Джилиан. Это ее отношение… Типа: можешь немножко попользоваться Стюартом, угощайся на здоровье, потому что он все равно прибежит ко мне, стоит мне только пальчиком поманить. Может быть, она даже над этим не думала — у нее других дел хватает. Но какие-то мысли у нее были. Должны были быть, правда?

ДЖИЛИАН: Глупый вопрос. В жизни не слышала ничего более идиотского. Я?!

Да, Оливер ударил меня тогда, десять лет назад.

Да, Стюарт недавно меня изнасиловал.

Но Оливера я провоцировала сама. Нарочно. А Стюарта я не провоцировала. Эти два случая никак не связаны. Абсолютно никак.

И на мой взгляд, это глупое определение. Профессиональная жертва.

ОЛИВЕР: [отказывается отвечать на все дальнейшие вопросы].

СТЮАРТ: Я рад, что вы это спросили. Сам я обычно использую рис Carnaroli — так готовят в Милане. Или Vialone Nano. Это по-венециански. Дам вам полезный совет. При приготовлении «весеннего» ризотто, скажем, со спаржей или primavera,[176] в самом конце, вместо ложки сливочного масла, я кладу ложку creme fraiche.[177] Так получается легче. Попробуйте.

ДЖИЛИАН: Я вам еще кое о чем не сказала. О том, что сказал мне Стюарт.

Когда мы занимались любовью — нет, когда он меня насиловал, — нет, скажем так: когда мы занимались сексом, — и я пыталась ему втолковать, что это не самая лучшая мысль, я собиралась упомянуть Оливера, но почему-то не смогла произнести его имя. Поэтому я сказала — и я понимаю, что это звучало странно, — что-то вроде:

— Мой муж спит наверху.

— Нет, — сказал Стюарт. Он на мгновение замер, даже трахать меня прекратил, посмотрел на меня очень серьезно, но в то же время и вызывающе. — Я твой муж. Всегда был твоим мужем. Ты — моя жена.

— Стюарт, — сказала я. В том смысле, что он же не какой-нибудь старый фундаменталист с бородой. Это мы. Здесь и сейчас.

— Я твой муж, — повторил он. — Может быть, ты любовница Оливера, но ты — моя жена.

Потом продолжил свои телодвижения.

Жуть какая-то, правда?

ОЛИВЕР: План А (прошу прощения, что впадаю в стюартность). Жениться на миссис Дайер. Сменить фамилию на Дайер. Беречь ее и поддерживать, как тот зрелый плод — в ладони, пока ее черенок мягко не отделится от ветки. Жить через дорогу от вновь поженившихся — по второму разу — Хыозов. Попытаться не досаждать им своим присутствием. Благородное самоуничижение, достойное Ронсевальского ущелья. Достославная обратимость — помните, как я любил это слово?

Посадить новую араукарию. Ускорить ее рост — пусть она закроет собой внешний мир до того, как пробьет мой мушмульный час.

СТЮАРТ: Ты знакомишься с девушкой, узнаешь ее поближе, она тебе нравится, ты ей тоже нравишься, у вас случается постель. А потом — в тот же вечер, или на следующее утро, или по прошествии какого-то времени, — все становится ясно, правда? Почему это произошло — из любопытства или из вежливости (или ни в коем случае не из вежливости), продлится это хотя бы три месяца или же — просто как вероятность, — вы останетесь вместе надолго. Как правило, это понятно сразу.

Вы, может быть, скажете, что теперешняя ситуация не подпадает под категорию «как правило». Да, наверное, так и есть.

ДЖИЛИАН. Я не одобряю аборты. То есть, конечно, есть разные обстоятельства и ситуации, но в общем и целом я не одобряю аборты. Я не оспариваю право женщины выбирать, что ей делать, — в данном случае я оспариваю ее мудрость. Это очень серьезное дело — родить ребенка, но не рожать — это еще серьезнее. Я знаю все доводы, да, но лично мне кажется, что решение принимается вне всяких доводов. Как и решение о любви или о вере.

Так что, если все будет в порядке — а я уже, скажем так, почти в критическом возрасте, — у меня будет ребенок от Стюарта. Однако начало этого предложения почему-то никак не согласуется с его окончанием.

И даже если сейчас по-быстрому переспать с Оливером и сказать, что это его ребенок, — это не будет решением проблемы.

Может, сказать ему, что у меня есть любовник, которого он не знает? Что я завела любовника, потому что наша с ним половая жизнь свелась на нет? Но я работаю дома, и Оливер тоже часто бывает дома. Он знает, чем я занимаюсь. Мое время расписано.

Разумеется, он догадается. И я не стану отрицать.

ОЛИВЕР: План В. Оливье из Ронсевальского ущелья, я думаю, не впадал в самоуничижение. Честь движет мною. Труби, мощный рог. Вперед, на битву! Крушить необрезанных! (Вопрос, нерассмотренный ранее. Странно, что вы его не подняли во время недавнего «часа допросов». Стюарт — он сохранил свой божественный нимб, свою пухлявую крайнюю плоть, или нет? Роялист или пуританин — как вы думаете? Кстати, без всяких расовых или религиозных намеков. Просто такой вопрос: когда нашего малыша-Стю извлекли из инкубатора и выпустили в большой мир, повстречался ему на пути или нет кто-то из этих евангелистов в белом плаще и с сучкорезной машинкой? [Что? Moi?[178] Как я всегда говорю, вы упустили свой шанс. Хотя, если хотите — а Оливеру в последнее время так triste-льно[179] не хватает средств, — мы можем встретиться потом, и я вам покажу. За умеренную плату. ]) Итак — вперед, на битву? Сразимся за то, что мое по праву, по чести и обоюдной клятве. Добивайся, и победишь опять. Вперед — на защиту своего рода. А вы как думаете?

СТЮАРТ: Что я там говорил, когда рассказывал о своих желаниях?

Я сказал: «Теперь я знаю, чего я хочу, и не трачу зря время на то, чего не хочу». Вроде бы все четко и ясно. И чаще всего именно так и бывает. Во всяком случае, было раньше. Но только, как я теперь понимаю, когда речь идет о простых вещах, о вещах неважных. Ты чего-то хочешь — ты это получаешь. Или не получаешь.

Когда же дело касается важных вещей… вполне вероятно, что ты получишь, чего хотел, но на этом история не кончается. Теперь возникают другие вопросы. Помните, что мне ответил Оливер, когда я его спросил, какая у него цель в жизни? Нобелевская премия, он сказал. По-моему — и я думаю, вы со мной согласитесь, — у него больше шансов выиграть в лотерею тройное продление кредита. Но представьте — просто представьте, — что он все-таки получил эту премию. Думаете, это решит все его проблемы и он после этого будет жить долго и счастливо? Мне так не кажется. Вы, может быть, скажете, что так проще — только хотеть и никогда не получить. Но, поверьте мне, это очень больно, когда ты хочешь и не получаешь.

Или я просто уклоняюсь от прямого ответа? Мы говорим о том, чего я хочу, а я даже ни разу не упомянул Джилиан.

СОФИ: Стюарт — мой папа, а папа — папа Мари, вот одна из причин, почему папа впадает в унылость (мы еще не нашли подходящее «взрослое» слово).

Тогда, может быть, папе с мамой надо завести еще одного ребенка? Чтобы было два к одному?

По-моему, замечательная идея. Гениальная идея. А вы как думаете?

ДЖИЛИАН: Ничего у меня не вышло. Вот — правда. Тогда, десять лет назад, я устроила спектакль, который, как я надеялась, поможет Стюарту освободиться. Но, похоже, что он произвел прямо противоположный эффект. Я надеялась, что он увидит, что моя жизнь с Оливером сложилась не самым завидным образом, и ему будет легче меня забыть. Вы знаете, что когда он только-только уехал в Америку, он слал мне огромные букеты цветов? Анонимно. Я обратилась в компанию по доставке, сочинила какую-то историю, что кто-то упорно меня преследует, вполне вероятно, маньяк, и они подтвердили, что заказы идут из Вашингтона. Излишне, наверное, упоминать, что Стюарт был единственным из моих знакомых, кто в тот момент жил в Вашингтоне. И Оливер явно все знал. Просто мы никогда это не обсуждали. Потом мы переехали во Францию, но он и там нас нашел. И я устроила ту сцену на улице — я знала, что Стюарт все увидит. Но я просчиталась, потому что, увидев этот спектакль, Стюарт, должно быть, решил, что меня надо спасать. А я все эти годы была уверена, что с ним все в порядке, что он забыл обо мне, что у него теперь своя жизнь.

Я часто думаю: а если бы он узнал правду — что мы с Оливером счастливы, — а тогда мы действительно были счастливы, — может быть, именно это ему бы и помогло? Может быть, его жизнь сложилась бы совсем по-другому? Может быть, он бы уже никогда не вернулся? А вы как думаете?

ОЛИВЕР: План С. Что там говорила доктор Робб? Да — что это нормальное и естественное состояние для депрессии: когда ты уверен, что лучше тебе не станет. Да, я согласен, хотя я бы выразился по-другому. В университете у меня был знакомый, молодой доктор, который только-только получил диплом. Однажды вечером мы с ним напились в баре, и он впал в уныние. В тот день старший хирург попросил его — теперь, когда он стал настоящим врачом, — сообщить очень плохие новости семье пациента с конечной стадией рака. Мой приятель раньше не сталкивался с необходимостью передавать такие горестные известия и в дипломатии был неискусен; и все же, насколько я понял, он проявил себя как подлинный сэр Генри Уоттон,[180] когда сообщил убитой горем семье, что их дорогой муженек, папа и дедушка скоро отправится к праотцам. Я спросил у него, что именно он им сказал, слово в слово, и я навсегда запомнил его ответ:

— Я им сказал, что лучше ему не станет.

Такой молодой и, тем не менее, такой мудрый! А кому-то из нас, вообще, станет лучше? Уж точно — не в философском смысле. И не в том смысле, который вкладывают в это «ребята, строящие догадки». Ощущение, что лучше тебе не станет, — действительно нормальная составляющая депрессии, но только — какая? Доктор Робб считает, что это симптом, а для Оливера это причина. Никому из нас лучше не станет, так зачем посылать за границу честных послов-докторов, чтобы они проникновенно лгали во благо своей державы? План С очень простой. Он заключается в том, чтобы принимать все таким, какое оно есть. Мы все в одной лодке, только одни не боятся признать, что в днище у нас пробоина, а другие, не желая признать очевидное, отчаянно налегают на весла, пока уключины не начинают дымиться.

Вот такое затасканное клише. Которое становится только хуже от того, что ты пытаешься вдохнуть в него жизнь. Какой позор. Как тебе не стыдно, Олли, лапушка. Но — в плане самозащиты — очень даже подходящее сравнение. Что есть наша жизнь, как не заранее обреченная на неудачу попытка вдохнуть жизнь в клише?

Да, это план С.

План А, план В и план С: что бы вы выбрали?

СТЮАРТ: Когда я говорил о том, что «все гораздо сложнее», я имел в виду следующее. Все эти годы, пока меня не было, я повсюду носил с собой Джил — в буквальном смысле слова, если принять во внимание ту фотографию, на которой все, кажется, помешались, — итак, Джил всегда оставалась со мной, но это была та Джил, которую я знал раньше, та, в которую я когда-то влюбился. Это нормально, правда? А когда я вернулся, я сказал себе: она ни капельки не изменилась. Я имею в виду: у нее теперь дети, и она сменила прическу, и немного поправилась, и гардероб у нее поменялся, я не помню ни одной вещи из тех, которые она носит теперь, и живет она хуже, чем раньше, но для меня она осталась прежней. Но это — для меня. А на самом деле? Может, мне просто не хочется признавать, что за годы жизни с Оливером она все-таки изменилась. Заразилась его принципами и мыслями, его второсортными мнениями. Как я уже говорил, речь идет о ДЕП и МОП. Значит, было бы неправильно думать, что теперешняя Джилиан — та же самая женщина, в которую я в свое время влюбился? В конце концов, за прошедшие годы я сам изменился. И вы, кстати, тоже, как я уже отмечал при встрече.

Секс ничего не прояснил. Наоборот. Я понял, что я просто себя обманывал, когда говорил себе: все прошло, — я понял, что всегда любил только Джил, всегда любил и всегда буду любить. Потому что Джил, о которой я говорю, — та же самая девушка, в которую я влюбился двенадцать лет назад. И я буду любить ее всегда. Всегда. Жесткий диск, как я уже говорил. А Джил теперешняя? Мне придется влюбиться в нее опять? Или я уже наполовину влюбился? На четверть? На три четверти? Я думаю, что идеальным решением будет, если окажется, что хотя мы оба изменились, мы все равно развивались в параллельных направлениях, и значит, по-настоящему не расставались, хотя и расставались на десять лет. А потом — совсем идеальный вариант — самое лучшее «Если» — она снова меня полюбит. Или — еще более идеальный вариант — она полюбит меня еще больше, чем раньше. Как вы думаете, не слишком ли я размечтался?

И вот теперь, когда у меня, кажется, появился реальный шанс вернуть то, что когда-то было моим, в душе я начинаю не то чтобы сомневаться, но задумываться: а так ли сильно мне этого хочется? Когда я думал, что это в принципе невозможно, все было проще. Может быть, мне просто страшно. В конце концов, сейчас ставки выше. Гораздо выше. Сказать по правде, когда я женился на Терри, ставки были не столь высоки, как тогда, когда я женился на Джил. Но теперь все по-другому. Наверное, самый главный вопрос: сможет ли Джилиан полюбить меня снова?

Как вы думаете?

ДЖИЛИАН: Стюарт действительно меня любит? До сих пор? Правда? Он так сказал?

Вот самый главный вопрос.

Как вы думаете?

МАДАМ УАЙЕТТ: Ни о чем у меня не спрашивайте. Что-то будет. Или вообще ничего не будет. А потом — один за другим, еще очень нескоро — мы все умрем. Может быть, первым умрете вы.

А что до меня — я подожду. Того, что будет. Или не будет.

Примечания

1

Бонди — пригород Сиднея, популярное место отдыха и купания сиднейцев. — Здесь и далее примеч. пер.

2

самих по себе (лат.).

3

сорок пять оборотов в минуту — скорость вращения виниловых грампластинок, как правило — синглов. В 1962 годы вышел первый сингл «Beatles» — «Love Me Do».

4

идея, максима, изречение (фр.).

5

бельгийцев (фр.).

6

морально опустившийся; деклассированный; упраздненный, исключенный из списка (фр.).

7

Рене Магритт (1898–1967), известный художник, сюрреалист.

8

Сезар Франк (1822–1890), композитор, органист, педагог.

9

Морис Метерлинк (1862–1949), драматург, поэт.

10

Жак Брель (1929–1978), шансонье, поэт, актер.

11

Поль Дельво (1897–1995), художник-авангардист.

12

Эрже, настоящее имя Жорж Реми (1907–1983), придумал и нарисовал серию комиксов про молодого репортера Тинтина.

13

чаевые (фр.).

14

«День гнева», начальные слова католического песнопения, изображающего Страшный суд (лат.).

15

А ты? (фр.).

16

Мировоззрение (нем.).

17

Чжоу Эньлай (1898–1976) — китайский коммунистический деятель.

18

великие страсти (фр.).

19

чистая доска (лат.). — Примеч. пер.

20

Видимо, имеется в виду Лопе де Вега, а страна — Испания.

21

моя вина (лат.).

22

совершившийся факт (фр.).

23

право сеньора, право первой ночи (фр.).

24

право первой ночи (лат.).

25

семья на троих (фр.).

26

пустошь (фр.).

27

аптека (фр.).

28

Героиня бродвейского мюзикла «Little Mary Sunshine», действие которого происходит в Скалистых горах в начале 20 века. Мэри — хозяйка маленькой гостиницы, веселая и не унывающая ни при каких обстоятельствах.

29

Слова Оскара Уайльда.

30

готово (исп.).

31

дешевизна (фр.).

32

Амиши — консервативная секта меннонитов. Живут в сельских общинах. Буквальное толкование Библии запрещает им пользоваться электричеством, автомобилями и т. д.

33

моей возлюбленной (фр.).

34

Коктейль из лимонного сока, ликера Cherry Brandy, джина и содовой. Его придумал в начале XX века Нганг Тонг Буун, шеф-бармен «Бара писателей» в известнейшей сингапурской гостинице «Раффелз», которая и по сей день остается самым дорогим отелем в городе.

35

Страх, беспокойство; тоска; тревога (нем.).

36

Муидор — старинная золотая монета, имевшая хождение в Португалии и Бразилии.

37

подземная тюрьма, «каменный мешок» (фр.). Здесь, видимо, имеется в виду канализационный люк.

38

в стиле, в манере (фр.).

39

Bon mots — остроумные словечки, шутки; bonbons — конфеты (фр.).

40

грустный, печальный; унылый, скучный; жалкий, плачевный (фр.).

41

Старый Лондон (лат.).

42

Суперкубок — встреча команд американского футбола — победительниц Национальной и Американской конференций после окончания сезона.

43

сладострастие, наслаждение (фр.).

44

Афоризм Шамфора цитируется по книге «Максимы и мысли, характеры и анекдоты», М. 1966. Перевод: Ю. Б. Корнеева и Э. Л. Липецкой.

45

Буквально: товары для красоты, косметика (фр.).

46

Лары и пенаты — в древнеримской мифологии: боги-хранители домашнего очага.

47

Борборигмы — медицинский термин для обозначения урчания в животе.

48

жена (итал.).

49

тоска, грусть, уныние (фр.).

50

на первый взгляд (лат.).

51

Оскар Уайльд.

52

Сэр Макс Бирбом (1872–1956), английский писатель и карикатурист.

53

Жорис-Карл Гюисманс — настоящее имя: Шарль Мари Жорж Гюисманс (1848–1907), французский писатель-декадент.

54

10 кг.

55

Non illegitimi carborundum — на самом деле, это не латынь, а шутка «под латынь». Переводится как «не дай мерзавцам себя сломить». Предположительно, ее придумали в Британской военной разведке в начале Второй мировой войны. Выражение стало популярным, когда американский генерал Джозеф Стилуэлл (1883–1946) выбрал его своим девизом.

56

Низкая улица, пожалуйста (фр.). Здесь смысл в том, что по-английски «сдержанное, корректное выступление без личных нападок на противника» передается устойчивым выражением high road, буквально — высокая дорога, а «полемическое выступление с личными нападками в адрес противника» передается устойчивым выражением low road, буквально — низкая дорога.

57

английская система мер веса для всех товаров, кроме благородных металлов, драгоценных камней и лекарств.

58

удорожание жизни из-за реконструкции дороги и вытеснение бедного населения.

59

До свидания, Мастер дождя, (нем.) — Скорее всего здесь имеется в виду Рудольф Карацциола, легендарный пилот Формулы-1, который получил прозвище «Мастер дождя», потому что особенно успешно выступал в «дождевых» гонках. Впрочем, сейчас «мастерами дождя» называют всех гонщиков, которые успешно выступают в дождливую погоду.

60

в добрые старые времена короля Людовика (фр., искажен.).

61

Перголези Джованни Баттиста (1710–1736), итальянский композитор, представитель неаполитанской оперной школы.

62

Кварк — фундаментальная частица; прото-частицы, из которых состоят элементарные частицы, из которых построен окружающий нас мир.

63

«Что будет, то будет» — хит 50-х годов, песня для фильма «Человек, который слишком много знал». Автор — Джей Ливингстон, американский композитор, автор песен более чем к ста фильмам, обладатель трёх премий «Оскар».

64

Если ищешь памятник — оглядись вокруг (лат.).

65

инвалид войны (фр.).

66

натирание, натирка (фр.).

67

Двойник (нем.). В данном случае — мистический двойник, который, согласно поверьям многих народов есть у каждого человека.

68

удар молнии, неожиданное потрясение; любовь с первого взгляда (фр.).

69

Стояла скорбная матерь (лат.). Знаменитый гимн Богородице Марии. Его автором традиционно считается итальянец Джакопоне да Тоди, XIV век. Это католический гимн из заупокойной литургии. Текст гимна положили на музыку Палестрина, Перголези, Гайдн, Моцарт, Шуберт, Россини, Верди, Дворжак, Пуленк.

70

Пределла — возвышение над полом алтарной части на одну-две ступени. На ней находится алтарь.

71

Агиография — отрасль церковной литературы, содержащая описание жизни святых. В данном случае — просто биография святого.

72

Смирна — эолийский, позже ионийский торговый город на западном побережье Малой Азии при впадении реки Герма в Эгейское море. Один из значительнейших портов в Малой Азии.

73

Оливер имеет в виду «Песнь о Роланде» — самую знаменитую из эпических поэм французского средневековья.

74

то есть (лат.).

75

умение (фр.).

76

прекрасный идеал (фр.).

77

высшее (лат.).

78

самый лучший, непревзойденный (лат.).

79

зеркало заднего вида (фр.).

80

«Эверест» — известная английская компания по производству и установке окон, дверей, застекленных террас, карнизов и т. д. «Выбирай лучшее — выбирай Эверест» — рекламный слоган компании.

81

свободный землевладелец. Здесь: просто домовладелец.

82

внезапно (фр.)

83

вот дерьмо (фр.)

84

Меттерних (Меттерних-Виннебург) Клеменс (1773–1859) — князь, министр иностранных дел и фактический глава австрийского правительства в 1809–1821 гг., канцлер в 1821–1848 гг. Меттерних — один из организаторов Священного союза — был убежден в необходимости подчинения интересов любого государства интересам системы государств в целом.

85

от противного (лат.).

86

тоска, грусть, уныние (фр.).

87

Детумесценция — прекращение эрекции после эякуляции и оргазма.

88

Персонаж трагедии Шекспира «Король Генрих IV».

89

Сокр. от pro tempore (лат.) — на время, временно.

90

В ожидании (фр.).

91

Вазектомия — иссечение семявыносящего протока, операция, в ходе которой мужчина становится бесплодным.

92

эктомия — удаление.

93

Закуска (фр.).

94

европейская техника тантрического секса, которую практикуют с целью отсрочить оргазм у обоих партнеров, чтобы продлить удовольствие.

95

Какая дерзость! (фр.)

96

Шалашник — птица, обитает в Австралии и Новой Гвинее. Для привлечения самок самцы строят шалашики, которые украшают цветами, ракушками, пухом. Но это не гнезда, где они поселятся со своими избранницами и вырастят потомство. Эти шалашики — исключительно место свидания с партнершей, причем не с одной. За ветреность часть биологов прозвала эту птицу «плейбоем».

97

меня (фр.).

98

«Жизненные события»-в данном случае психотерапевтический термин, означает все нежелательные бытовые, социальные и стрессовых ситуации, а также любые негативные события, которые приводят к депрессии или нервным расстройствам.

99

Ладанник.

100

какашка дофина (фр.), иными словами — цвета детской неожиданности.

101

наглость, дерзость (фр.).

102

яйца (фр.).

103

Сорт пива.

104

твердая земля (лат.).

105

разве нет? (фр.)

106

В сущности, по существу (фр.).

107

Хорошая книга (Good Book) — Библия короля Иакова; перевод Библии на английский, сделанный королем Иаковом.

108

«Удиви меня!» (фр.) Эти слова Сергей Дягилев сказал молодому двадцатилетнему Кокто, заказывая ему постер к балету «Видение розы» для Русских сезонов. Считается, что эти слова открыли Кокто его предназначение, и отныне и впредь он только и делал, что удивлял.

109

Отрывок из поэмы Байрона «Дон Жуан». Перевод: Т. Гнедич.

110

Один момент, погодите (итал.).

111

Фино, амонтильядо, олоросо — виды хереса.

112

Кап-Даг — известный нудистский курорт во Франции.

113

Строчки из стихотворения английского поэта Альфреда Эдварда Хаусмена (1859–1936) «Законы божьи и людские», из сборника «Последние стихотворения».

114

Настоящее имя — Клод Желе, французский художник (1600–1682).

115

Rusticus (лат.) — крестьянин, деревенский житель; человек, близкий к природе.

116

Диорама — картина с объемным первым планом; также вид живописи, где изображение исполняется на просвечивающем, специально освещенном материале.

117

время от времени (фр.).

118

укоренившаяся идея; идея, вошедшая в обиход (фр.).

119

краткое изречение, афоризм.

120

Бабушка (фр.).

121

Легендарный лидийский царь, который прославился своим несметным богатством.

122

Имеется в виду сказка «Заяц и черепаха».

123

печальная (фр.).

124

Томас Элиот, драма «Суини-агонист».

125

Оливер называет Элиота старым Опоссумом, имея в виду сборник стихов «Популярная наука о кошках, написанная старым Опоссумом».

126

черный ризотто (итал.).

127

Опера Рихарда Штрауса.

128

тысяча три (итал.).

129

Из мемуаров Дмитрия Шостаковича «Свидетельства» — Шостакович сказал эти слова о своей опере «Леди Макбет Мценского уезда».

130

любовь (фр.).

131

волнение, беспокойство (фр.).

132

Микролиты (от др. греч. «микрос» — маленький и «лит» — камень) — мелкие (до 2–3 см в ширину и не более 0,1 см в толщину) изделия из каменных ножевидных пластин, появившиеся в мезолите.

133

Эмпиреи — небеса; эмпирей, по представлениям древних греков и ранних христиан, самая высокая часть неба, наполненная огнем и светом, где пребывают небожители и куда попадают святые.

134

галантный, учтивый, любезный (фр.).

135

мимолетное (фр.).

136

Лучшую половину (фр.).

137

Первая половина выражения: «plus ça change, plus c'est la meme chose» — «чем больше перемен, тем больше все остается по-старому».

138

Симфония чешского композитора Антонина Дворака (Дворжака) (1841–1904).

139

Буквально: черного зверя (фр.). Олицетворение ужаса, несчастий и бедствий, страшилище, пугало; предмет ненависти и страха.

140

и так далее (нем.).

141

Серотонин — гормон, который «отвечает» за чувственное восприятие, настроение и сон. В состав многих антидепрессантов входят вещества, которые повышают уровень серотонина. То есть Оливер в своей замысловатой манере пытается сказать, что приемная мать от депрессии не спасет.

142

Бабка — надкопытный сустав ноги у животных.

143

Щетка — волосы за копытом у лошади.

144

не я! (фр.)

145

немного (фр.).

146

лекарственный препарат, антидепрессант.

147

Слова Джозефа Батлера (1692–1752), английского богослова, епископа Дарема.

148

пьяный корабль (фр.). «Пьяный корабль» — самое знаменитое стихотворение Рембо.

149

я (фр.).

150

белковые гормоны, которые еще называют гормонами удовольствия, обладают способностью уменьшать боль, аналогично опиатам, и влиять на эмоциональное состояние человека.

151

Сокращение от quod erat demonstrandum (лат.) — что и требовалось доказать (в математических теоремах).

152

завершающий смертельный удар (фр.).

153

Парикмахер (фр.).

154

мясник (фр.).

155

добрые старые времена (фр).

156

время от времени (фр.).

157

Терсит — по «Илиаде» Гомера, безобразный, горбатый, лысый, косой, болтливый, наглый воин, участвовавший в Троянской войне на стороне ахейцев.

158

кум, приятель (исп.).

159

половой член (лат.).

160

история (фр.).

161

дело (ит.). Здесь — сложная, запутанная ситуация.

162

Мировоззрение (нем.).

163

Мария Калласс (1923–1977) — легендарная оперная певица (сопрано), американка греческого происхождения.

164

«Эта любовь, которая как вдохновенье» (итал.) — строка арии Альфреда из оперы Верди «Травиата», в которой Альфред признается Виолетте в любви.

165

блюдо французской и испанской кухни — омлет с овощами (перцем, помидорами, чесноком) и ветчиной.

166

«Час вопросов» — время, отведенное в парламенте для вопросов правительству.

167

Какая дерзость! (фр.)

168

Франко Баамонде Франсиско — глава испанского государства в 1939–1975 гг. и вождь Испанской фаланга в 1937–1975 гг.

169

Касалс Пабло — каталонский виолончелист, композитор и дирижер.

170

пелота, или баскский мяч — игра (исп.).

171

«Предыстория героев», кино- или телефильм с участием знакомых героев в новом сюжете, когда действие разворачивается до событий, уже знакомых зрителям.

172

Фильм Ингмара Бергмана, 1957. Середина XIV века. Крестоносец Антоний Блок возвращается из крестового похода после десятилетних скитаний. Он изверился, разочаровался в Боге, блуждая во тьме невежества, коллективного психоза, рождающего костры инквизиции. И когда смерть пришла за ним, он попросил ее сыграть с ним в шахматы, где выигрыш означал жизнь.

173

Дословно: старый замороженный каштан (фр.). Избитая история, анекдот «с бородой».

174

зеркало заднего вида (фр.).

175

Знаменитая антология английской поэзии, изданная в 1861 г. профессором Фрэнсисом Палгрейвом (1824–1897).

176

весна (итал.). Это слово используется в названиях многих кулинарных блюд.

177

кислые сливки (фр.), а если по-русски, то просто сметана

178

Я (фр.).

179

От triste — грустный, печальный; унылый, скучный; жалкий, плачевный (фр.).

180

Английский поэт, архитектор и дипломат, жил в XVII веке.

Content

Джулиан Барнс
Любовь и так далее

1. Я тебя помню

2. Как все было

3. Где мы были тогда?

4. И потом

5. И теперь

6. Просто Стюарт

7. Ужин

8. Без обид

9. Карри с доставкой на дом

10. Презервативы

11. Не птичка шалашник

12. Чего я хочу

13. Диванные ножки

14. Любовь и т. д

15. Кто-нибудь знает, что происходит?

16. Что бы ты выбрал?

17. Член на блюдце среди драхм

18. Утешение

19. Час вопросов

Примечания