Александр Дорофеев

Московское наречие

Моей жене Гале

Имя

Цыганский Байрон

Родился он лохматым и чернявым. С петлей на шее. В тапочках и костюме, распоротом на спине. «Не от цыгана ли?» – звонко шлепнула акушерка. Вопрос пробудил младенца, задев на всю, пожалуй, жизнь. Кажется, понятно, что сын Божий, но в этом мире явный подкидыш.

Он закричал, и сразу смутные воспоминания обволокли, будто в чае с молоком встретил чаинку, развернутую цельным листом, на котором посильно увидеть, что было или будет, хоть это вроде бы одно и то же…

В праздничный день безлюдно в городской бане. На каждом шкафчике перевернутая шайка. По предбаннику между квадратных каменных колонн плутает на велосипеде отрок – в белой майке, чалме и черных шароварах, обуженных бельевыми прищепками. Сделав петлю, замыкает дверцу, не слезая с велосипеда. И снова кружит в серой полутьме пустого предбанника – все быстрее и быстрее, врезаясь и дробя колонны, уподобляясь стальной ложке в стакане тонкого стекла.

Наверное, это было крушение прежней жизни в сумеречном чистилище, которое ужасно не хотелось покидать. Маленький, голый, беззвучный, как бубен на полке, влекся он куда-то по бесконечному банному коридору. Точнее сказать, его волокли, толкали, выпихивали… Хотя он так упирался, что вытянуть смогли лишь с помощью разреженного воздуха – вакуум-экстракторным устройством. Из привычного уютного покоя, из некоего замкнутого шкафчика он ахнул, будто умер, придушенный пуповиной, в слепящий холод столичного района Кузьминки. Словом, извлекли с трудом, как коренной зуб, ветвистые корни которого тянулись аж в центральную часть Окско-Донской равнины, под Тамбов, где жили прадеды – одни пастухи, другие плотники, рубившие еще при Петре Алексеевиче первые струги на Цне, каковая текла тогда в другую сторону, впадая в реку Воронеж.

Несмотря на цыганский пиковый вид, трудно было бы сыскать более русского человека. Знакомый астролог вычислил, что происходит он прямиком из восточнославянского племени кривичей. И фамилия характерная – Бубен. Да и имя тоже – Кузьма. Тут, правда, помогло место рождения. Иначе назвали бы, пожалуй, Туром в честь вымершего первобытного быка, которого пасли предки.

Покуда Кузя привыкал к зрению, слуху, обонянию, ко всем очнувшимся чувствам, он и сам менялся – то светлел, то вновь темнел, а затем порыжел и закудрявился, будто каракулевый ягненок, обернувшись агнцем с порочными замашками.

Соседка по подъезду, неведомо как и в какие времена заброшенная к ним с Британских островов, увидав однажды Кузю на лестнице, умилилась до слез: «Да это же юный Байрон!»

Таким нелепым образом планка была установлена, и требовалось хоть как-то подтянуться. Впрочем, это мудрено на попечении безотказных, потакающих во всем бабушек. Когда Кузя, к примеру, садился на горшок, ему почему-то требовалась полная тишина, и она в комнате именно воцарялась – не гробовая даже, а по сию пору именуемая в семейных преданиях горшочной.

Кормился он в основном пенками из огромного медного таза с вареньем и попивал сладкую вишневую наливку, что, наверное, сверх меры развивало чувственность.

Срам

Кузины именины приходились на первое ноября – девичий, или курячий, праздник. В этот день варили петуха, а обычные с виду яйца делались целебными.

Он хорошо помнил, как в Толмачевском переулке собирались у церкви богомолки с курами, ожидая Козьму с Дамианом, и те непременно являлись, держа в руках по гвоздю. Может, поэтому с малолетства он строил куры, ферлакурничал, ухаживая за всеми без разбору дамами, – обходительный и любезный куртизан.

Когда ему было года три, Кузя впервые серьезно увлекся, можно сказать, женщиной.

Она стояла у краеведческого музея подле черной чугунной пушки. Всякий раз, прогуливаясь мимо с няней, Кузя льнул к этой бабе и замирал от неопознанной еще страсти. Пылко обнимал бедра, ощущая, как они теплеют и согреваются под руками. На всю жизнь запомнил это чувство, хотя оно всего лишь подтверждало неведомый ему тогда второй закон термодинамики.

Судя по всему, скифская баба притягивала его беззащитной, несмотря на окаменелость, наготой. Она являлась и во сне, отворяясь вдруг как некие каменные врата в иной мир, куда хотелось уже проникнуть.

Связь с бабой длилась до тех пор, пока Кузю не соблазнили ноги няни Маруси. В них было, конечно, куда больше жизни. И Кузя ласкал каждую, то левую, то правую, прижимаясь щекой к икрам, отчего няня краснела и каменела, не зная, как быть.

«У нее красивые ноги, словно на станке выточенные, – шептались бабушки, одобрявшие, кажется, с эстетической точки зрения его выбор, – но все-таки рановато мальчику, может, какая-нибудь патология»… И вправду, это было страдание. Кузя подстерегал Марусины ноги повсюду – на кухне, в прихожей, а особенно под столом. Неистово набрасывался, как невоздержанный пудель. «Нельзя! – пытались втолковать ему. – Так плохо поступать. Чистый срам!» Но он не понимал, чего тут плохого. Лишь «срам» неприятно резал ухо, вызывая из грудного беспамятства нянины же причитания: «опять усрался!»

В конце концов Маруся, не выдержав настойчивых и, главное, бессмысленных ухаживаний, исчезла. Кузе сказали, что она нашла хорошую работу в женском пошивочном ателье.

О, ателье! Манило само звучание слова, в котором слышались зовущие нежные намеки, – казалось, что в сокровенных тихих глубинах среди плотных занавесок поджидают точеные прелести какой-нибудь скифской бабы по имени Маруся.

Все рухнуло, когда ему шили в ателье первый костюм – курточку и короткие штаны на шелковой подкладке. Откуда-то вылез средневековый портной с трясущимися руками, да так исколол булавками, задев, наверное, важные точки, что чувственность разом увяла.

В Кузе надолго поселилось ощущение неловкости, будто подавился костью. Ему все разонравилось, стало неприятным, включая каменную бабу у краеведческого музея. Он не понимал, как мог обнимать этот грубо тесанный камень. Невзлюбил даже свой прекрасный шерстяной костюм. «Вот что срам!» – говорил бабушкам, примеряя курточку и слишком короткие штаны.

Именно они, эти штаны, вскоре стали причиной невротического расстройства, которое преследовало всю жизнь.

В тот день они с бабушкой приехали в гости к родственникам на окраину города. Вдоль улицы стояли деревянные дома и сады за изгородями, а из земли торчал чугунный столбик, вроде пушечки-подростка, с ручкой для добывания воды. То есть следовало нажать на нее, чтобы немедленно хлестанула струя. Это завораживало.

После того как родные подивились, насколько Кузя вырос, поумнел и похорошел – «вылитый Байрон!» – он вырвался из дома к колонке. Однако сколько ни налегал, ручка не поддавалась. Тогда решил навалиться всем телом и оседлал. Штаны на шелковой подкладке очень засучились, и крайняя плоть, внезапно ущемленная поехавшей вниз ручкой, почти обрезалась.

Кузя ревел на всю улицу, а бабушка, вызволяя, причитала: «Срам, срам, срам!» И много уже позже не находила слов для описания, рассказывая лордобайроновскими: «С тех пор он стал неузнаваем, как от печали, он поблек».

Жуткий, конечно, случай, начиная с которого и поминая впоследствии Фрейда, Кузя постоянно искал надежное пристанище хотя бы для малой своей части, для уязвленного органа.

Чистилище

Однажды, лежа на оттоманке, нога на ногу, вылепил из пластилина большой палец ступни. Бабушка сразу схоронила его в особую шкатулочку, изредка доставала полюбоваться, а перед кончиной не забыла напомнить, чтоб положили с нею в гроб.

Трудно сказать, насколько удался Кузе этот палец, но родные, постановив, что быть ему скульптором, отправили в художественную школу. Учились там в основном девочки, и все они – от двоечниц до отличниц – были влюблены в него. Даже забубенное имя звучало дня них вполне мелодично. Не говоря уж о громкой фамилии – Бубен.

Впрочем, сам он, угнетенный детским неврозом, не подозревал об этом – до поры до времени. Как-то посреди восьмого класса хорошистка Женя пригласила в Большой театр на оперу «Евгений Онегин». В антракте, будто взрослая дама, она поругивала певцов, декорации и самого композитора, отчего здорово выросла в глазах Кузи.

На улице, как во время дуэли, была холодная, снежная зима. Они долго катались в метро по кольцу, не разнимая ладоней, которые так вспотели, что почти расплавились, превратившись в один восковой комок. Женя, называя его ласково Бубликом, говорила, что совсем не стесняется и не робеет. Мол, Кузя живо напоминает ей братца: «Он умер, когда я еще не родилась». Но в голосе ее слышалась хрипловатая с надрывом придушенность, словно у Татьяны Лариной, когда та пела о верности на век.

Наконец они вышли из устремленного в депо поезда. На станции ни души, и странное ощущение в ветреном красномраморном зале, будто все здесь сейчас позволено и возможно. На эскалаторе Женя огляделась и вдруг присела. Откидываясь на зубастые ступени, потянула его за руку.

Он не знал, как поступать, а Женя, разворошив теплые трусы, рейтузы, платье, быстрым шепотом направляла: «Выше, выше, Бубличек. Ну, вот так! Ты поймешь, когда нужно выскочить»… Было ужасно ответственно – вовремя понять! Кузя только и думал, как бы не ошибиться. Он выскользнул скоропостижно и ловко, точно из класса на уроке биологии.

Еще ступени не подравнялись, а они уже натянули штаны. И, дико хохоча, скакнули с эскалатора, перепугав дремавшую дежурную. Это и запомнилось более всего. Вообще Кузе понравилось, поскольку случилось быстро и кончилось весело.

В школе они вели себя как мало знакомые, если не считать тайных взглядов, от которых спирало дух. Вскоре Женя назначила записочкой свидание в ближайших Машковских банях, узнав каким-то образом, что мужское душевое отделение закрылось на ремонт, и все без разбору моются в женском.

Сначала туда заходила Женя, вывешивая полотенце с райскими птицами на дверь кабинки. Кузя занимал соседнюю и, проворно раздевшись, перешныривал через кафельную стену – прямо в объятья.

Мылись они долго, часа по три. И часто, раз пять в неделю. Исследовали друг друга в подробностях. Иногда готовили уроки и засыпали, обнявшись, на банкетке. Такое странное бытие напоминало о Чистилище, которое в своих границах казалось бесконечным. Хотя всему положен внезапный предел…

Женя рассказала, как прошлым летом завлек ее в гости и лишил невинности знакомый лейтенант Шайкин. Эта история до того потрясла не терпевшего насилия Кузю, что он возненавидел военных. К тому же забыл запереть на крючок дверь своей кабинки, и они едва не попались. Именно какой-то младший офицер обнаружил, вперевшись, одежду без хозяина и тут же доложил банщице. Кузя едва успел одолеть стену, разодрав впопыхах грудь, отчего на всю жизнь остался шрам в виде стрелки, указующей точно на сердце, выдаваемый впоследствии за след поножовщины.

Ремонт, конечно, затягивался, а Кузя уже настолько умаялся от нескончаемого лазания да мытья с катанием, что вдруг завшивел и подцепил куриную слепоту, отнимавшую зрение с заката до восхода солнца, – не стало для него, так сказать, зари и свету от огня. Особенно в бане глаза шалили, плохо различая объекты. Ну, точно как в чистилище…

К счастью, мужское отделение сдали перед экзаменами. Удивительно, как Кузя справился с ними, не оставшись на второй год.

В голове его тогда все смешалось – опера, Женя Онегина, физика, эскалатор, чистилище, лейтенант, алгебра. А один лишь взгляд на Машковские бани, теперь снесенные, долго еще повергал в нервное истощение и сумеречную слепоту.

Лобное место

С юных лет Кузю встречали, где бы ни появился, как своего в доску – земляка и единоплеменника. Постоянно принимали за кого-то знакомого, безмерно родного и дорогого – брата, друга или милого товарища. Иногда даже, приглядевшись, вспоминали о животных – любимом псе, кошке, а то и лошадке…

«Наш козлик!» – сказала как-то абхазская тетка на Пицунде, указав оранжевым пальцем. А под Сухуми к нему подошел снежный человек, спустившийся на минутку с гор за сигаретами «Прима», и едва не увлек по-родственному в какие-то дебри.

Конечно, в свои его зачисляли большей частью внешне, по виду. Да он бы и сам, пожалуй, не сказал, каков в сущностных глубинах. В целом его отношение к себе имело древний соборный характер, очень завися от суждения окружающих.

Он путешествовал всегда с гитарой, помогавшей обжиться среди новых людей. Его репертуар по тем временам был довольно изысканным – американские духовные песни-спиричуэлс про исход из Египта и марширующих в рай святых, русские романсы, вроде печального «Прощания с умершей возлюбленной», а еще «Йестердей» и «Беса ме мучо».

В пионерском лагере «Соколенок» на голом острове Березань, где расстреляли некогда лейтенанта Шмидта, он уместно пел о корнете и поручике, представляя себя то Голицыным, то Оболенским, хотя, вероятней всего, оказался бы в другом стане. Но, возможно, и там и сям приняли бы за своего.

После торжественной линейки сварили на костре в громадном котле портвейн с яблоками. Довольно быстро все напились и наелись. Кузя к тому же попробовал закурить, отчего голова резво поплыла на одинокой весельной шлюпочке в сторону Турции.

Очнулся он на узкой полосе берегового песка – в обнимку с пионервожатой Зоей, которая тоже слабо понимала, что и как. Над ними нависали крутолобые, поросшие убогими кустами скалы, а совсем близко, под носом Кузи, поскольку лежали они бесстыдным валетом, вздымался, как трибуна, говорящий Зоин лобок. «Кажется, ты лишил меня цело… – прозвучало задумчиво и нараспев, – мудрия».

Кузя встрепенулся, даже огляделся и, не заметив ни того ни другого, здорово струхнул. «Или это в прошлую смену? – зевнула Зоя, разворачиваясь. „Так или иначе, а теперь мы перед Богом муж и жена“, – говорила расслабленно, но вполне уверенно, будто посвященная не только в устав пионерской организации, но и в некий высший, вселенского порядка.

Ледяной ужас сковал Кузю, как представил скорую свадьбу с пионервожатой. До того притих и съежился, что нарушил уже известный второй закон термодинамики – горячее тело Зои, соприкасаясь с его холодным, разогревалось, а сам Кузя наперекор земным правилам все более остывал. Явное чудо, но, увы, не из приятных! Впрочем, Зое, видимо, было хорошо и вольготно, словно под сквозняком. А в Кузиной голове навязчиво крутилось из «Чайльд-Гарольда»: «Мохнатый холм, увенчанный леском».

Им овладела на острове, как в утлой шлюпке, морская болезнь – мутило с утра до вечера, пока не накрывала серой рогожей куриная слепота. Он не знал, что это первые признаки «березанки», здешнего недуга, нередко переходящего в затяжной суицидальный синдром холостяка. «Бедный мой, горький Кузьма, бесталанная голова, рибофлавина тебе не хватает», – говорила Зоя, потчуя назойливо витаминами А и В. И скормила столько, что ночью он стал видеть лучше, чем днем, – внятные сны, в которых ему надевали на палец золотое кольцо.

Он бы не объяснил, отчего так боится женитьбы, но просыпался в поту и тоске, вспоминая молодые пары с колясками, гулявшие в сквере под окнами дома. Ему всегда казалось, что все у них завершено. А «березанка» длилась, тянулась, не оставляла, вызывая ежедневную тошноту, а вместе с нею страх, укоренившийся тут еще с казни лейтенанта Шмидта. Сам остров стал для Кузи лобным местом, где натуральней всего расстаться с жизнью.

Однако дотянул до конца смены, ласково простился с Зоей, ступил на материк, и все будто бы миновало, да не совсем – не до полной, к счастью, свершенности.

Волнение с бубном

Говорят, следует иногда оглядеться да задуматься о жизни – как она идет? Кузя впервые попытался, терзаясь на острове Березань. И вдруг понял, что со времен скифской бабы очень изменился, и, кажется, к худшему – стал пассивен, иначе говоря, страдателен, то есть не он выбирал, а выбирали его, как овощ из корзинки.

Единственная женщина, от которой сам Кузя был без ума, не обращала на него внимания. Точнее, обращала, вызывая к доске, но совсем не благосклонное, поскольку, тонко оценив пустоту Кузиной головы, неминуемо вписывала изящной рукой двойку в журнал. И все же каждое ее слово и движение заставляли его тихо трепетать, а любое наглядное пособие в классе, вроде пластмассовой ДНК, вызывало прилив нежности. До самых выпускных экзаменов Кузя сох, как забытый в корзинке огурец, по учительнице биологии.

В детстве бабушки пугали его цыганами. Холодело в груди, когда видел табор, возникавший вдруг, как из-под земли, неподалеку от дачного места «Графское», или отдельных скитающихся цыганок с выводком ребят. Он и представить себя не мог среди этой грязноватой ватаги. Даже театр «Ромэн» всегда обходил стороной, хотя и тянуло заглянуть, как в бездну.

Но от всяких пучин и пропастей никуда, вероятно, не денешься. И героиней первого настоящего романа стала именно танцовщица из этого театра.

Явилась Рая неведомо откуда на Крымском мосту с маленьким бубном под мышкой. Чуть коснувшись плеча, спросила, сколько времени, и, пока он соображал, легко пленила, сразу узнав имя, а затем и фамилию.

«Рома?» – посмотрела в глаза. «Кузя», – отвечал он искренне. «Бубен», – улыбнулась, перехватив его взгляд и стукнув пальцем по янтарной коже, так что из-под мышки загудело низко и глухо, будто шмель прилетел. Он ощутил, как накрывает с головой звуковая волна, трогая в душе какие-то струны, которым отозвался даже мост, вздохнув тягуче стальными канатами и всем долгим своим пролетом. Пока переходили его, Рая сообщила по-свойски, точно старинная подруга: «Представь, Бубенчик, сегодня утром нашли детеныша трицелопопса». Не зная, что сказать, Кузя понял – это счастье.

Весь день они гуляли в Парке культуры меж колесом обозрения, качелями и пивными ларьками. Рая успела многое угадать в Кузе, поражая верностью обзора, словно глядела с великого колеса бытия, откуда все как на ладони.

«У тебя, Бубенчик, нет никаких жизненных правил и определенных привычек, не считая куриной слепоты и невротического расстройства, – говорила она, ничуть не задумываясь, как по писаному. – Ты любишь всю еду и всех женщин, – игриво подтолкнула в бок. – Словом, драгоценный, ты просто желаешь нравиться. По-моему, это именуется нарциссическим поражением»…

Кузя только слушал, соглашаясь с каждым словом. Если бы назвала вдруг козлом или бараном, то и с этим бы не поспорил. Уже в сумерках присели они на скамейку у центрального входа, подобного триумфальной арке.

Ах, как свежи и дурманны были ее поцелуи во тьме! «Поверь, ничего особенного, – скромничала Рая. – Это от мышьяка в зубе мудрости». Ненадолго отстраняясь, она рассказывала о будущем, о буддизме, о четырех благородных истинах и звала к нирване. Слово показалось весьма тревожным, дерганым, однако обозначало состояние высшего блаженства, к которому Кузя был, кажется, близок, упиваясь вещими цыганскими губами.

«Ты очень, видимо, меня хочешь, – заметила Рая. – Это волнение дхарм».

Кузя не спросил, что за «духармы». Возможно, тайное оружие духа. Но тут же сам уразумел, когда, перекинувшись через спинку, они очутились на траве за скамейкой у парадного входа, и под краткий стон упавшего бубна вечные дхармы их, изначальная материя, первичные элементы живота, волнуясь, стихийно соединились.

Он вошел триумфально-легко, как в Парк культуры имени Горького. Так было просторно, что ощутил себя на миг потерянным в этом вселенском цыганском приволье. Меж ног, добавляя чувственности, шевелились травы, ползали ночные недреманные букашки и, чудилось, разгуливал свободный степной ветер, или это веял беглый сквозняк, порожденный слиянием аур…

«Нирвана! Нирвана!» – повторял он про себя. «Скажи вслух, – поощряла Рая. – Ты в целом прав, хотя нирвана куда глубже».

Кузя растерянно остановился. «Не в том смысле, – утешила она, увлекая к недвижному колесу обозрения. – Совсем не в этих измерениях. Твоя седьмая чакра хороша, но нирвана – это глубина полного покоя, блаженство единения с божеством»…

Они улеглись в люльку, которая вскоре раскачалась, как плоскодонка среди бурных волн.

«Ты мой чакравартин, вращатель колеса, покажи мне семь чудес», – сбивчиво зашептала Рая на ухо. Впрочем, он понял, но в самом затрапезном смысле, устремившись изо всех сил к этому магическому числу. Уже голова шла кругом от нирваны, дхарм, аур и чарок, выпитых в значительно большем количестве, нежели семь.

Ему показалось, что колеблется земная ось, что он одинок в люльке, а Рая покинула его. В отчаянии Кузя задремал, достигнув кое-каких глубин покоя, а пробудившись, увидел – светает, и Рая рядом, вновь на земле, с бубном под мышкой…

Наверное, виной тому бродячая цыгано-индусская кровь, но все их следующие свидания проходили тоже на вольном воздухе, главным образом в парковых зонах – в Абрамцеве и Коломенском, в Петровско-Разумовском и Останкине, в Кускове и Сокольниках…

А ложем, как говорится, внезапной слабости служили то развилка древесного ствола, а точнее тысячелетнего петровского дуба, то пень погибшей в наших широтах араукарии, то ворох опавших листьев, а то и случайный приаллейный сугроб, пребывание в котором живо напоминало о моржевании, что освежало чувства.

«Смотри, – говорила Рая, – даже снежинки отзываются, принимая благостную форму шестиконечных звезд». Но ошалевший Кузя едва ли замечал окружающие красоты, зато Рая во время долгих прогулок непременно отыскивала, как белка, какие-нибудь съедобные фрукты-ягоды – рябину ли, калину ли, засохшую прошлогоднюю землянику или яблочко-дичок – и вкладывала ему в уста, будто редчайшую восточную сладость, эдакий «чко-чок», пробуждавший желания.

О себе она мало чего сообщила. Бывало размышляла, не бросить ли все и не уйти ли в табор. Что ей нужно было от Кузи? Кажется, ничего, кроме общения. Кузя не знал, сколько ей лет, да это и не заботило. Он определял возраст очень примерно – от двадцати до пятидесяти, – соглашаясь с Раей, что все зависит от качества сочетания аур.

Как-то после очередного сугроба она грустно пошутила: «Мои родители – Белоснежка и семь гномов. Найди для меня слово, которое прозвучит в начале нового мира»… И не успел еще Кузя задуматься о смысле, как Рая вдруг повинилась – мол, ее астральное тело, достигнув во время слияния дюжины метров в поперечнике, освобождается, отлетает и вращается где-то на отшибе, обозревая вселенную. «Я все знаю», – просто заявила она, и Кузя не посмел расспрашивать.

«Глупо лечить куриную слепоту витаминами, – сказала однажды. – Все беды от скованности. Надо открыть, как окна, чакры! Они смахивают на маленькие колеса, вроде этого бубна. И могут быть грозным оружием, если зазвучат».

Когда она медленно и празднично расстегивала Кузе ширинку, сразу откликалась сердечная чакра, колотясь, как сумасшедшая. Затем нагревалось солнечное сплетение и закипала с урчанием чакра-хара в глубине живота. Вставали торчком волосы на макушке, прозревал третий глаз меж бровей, и тогда вблизи крестца с треском распахивалась седьмая, ответственная за половое влечение.

Вскрыв Кузю, точно консервную банку, она научила влиять силовой волной на чужие чакры. Первый урок проходил в Коломенском у петровского дуба, так что пришлось немедля устроиться в развилке.

В общем, Кузя до краев наполнился страстями – началом и основанием всякого движения и деяния. Он вроде бы понял, что стоит лишь метко направить из седьмой чакры возбужденные чувства, как возникает отклик. Но оказалось все не так-то просто. «Волна, идущая прямо от крестца, вульгарна и резка, отпугивает, как запах скунса, – объясняла Рая, постукивая по-шамански в бубен – раз-два-три! – словно разучивала с ним фламенко. – Сначала облагородь, пропустив через всего себя, снизу вверх, к третьему глазу, откуда выпускай, прицелившись, наружу».

Под ее присмотром Кузя оживил в общественном транспорте полным-полно замерших, будто сломанные колеса обозрения, чакр. Может, неосознанно избирал малоустойчивых, но именно они составляли большинство.

Можно сказать, Рая перевела его по длинному Крымскому мосту через реку сомнений – оживила, просветлив, точки, обесточенные когда-то дряхлым портным.

Тренировался Кузя неподалеку от школы, где подкараулил учительницу биологии, покупавшую в булочной торт. Слишком увлеченная тортом, она сдалась не сразу – с третьей волны, опутавшей ее спиральными завитками. Она поглядела на Кузю совсем иначе, чем в школьные годы, – будто бы не прочь поставить пятерку. У нее и дыхание сперло, когда Кузя дотронулся до руки, чтобы поднести сумку.

Пока шли к дому, их ауры всецело сблизились, а дхармы взволновались, как стадо овец перед грозой. «Не хочешь ли чаю, кофе? – томно кивая на торт, спросила она у подъезда. – Или теперь предпочитаешь что-либо покрепче?» «Может, в другой раз», – отвечал он, крепясь, и нежно коснулся губами ее щеки.

У трамвайной остановки оглянулся. Биологичка смотрела вслед, присев на лавочку, подобно размягченной скифской бабе. Кажется, задумалась наконец о жизни, хотя прежде только и делала, что научно рассказывала о ней да требовала правильных ответов, выставляя за неверные длинные ряды двоек, напоминавшие кудрявую, но мертвую зыбь.

Эта история огорчила Раю: «Надо же, тетку подстерег! Похоже на подловатую месть. Не ожидала от тебя».

Кузя пытался оправдаться, но ощущал-таки стыд, вроде срамоты, а вместе с ним и какое-то тихое охлаждение.

Поздним осенним днем Рая привела его в дом на Живом переулке. «Тебе здесь будет хорошо, – сказала она. – Узнаешь свое подлинное имя, а может, и сущностные глубины». Познакомила с людьми и оставила. То есть исчезла внезапно, как появилась когда-то на Крымском мосту. В театре «Ромэн», куда все же зашел Кузя, ничего толком о ней не знали.

Он грустил, гуляя по парковым зонам, усаживаясь на знакомые пеньки и приникая к деревьям, от которых еще исходили едва уловимые Раины волны. Хоть и тронутая цыганка, а сильно сроднился с ней Кузя.

Туз

В особняке на Живом переулке, где ваялся некогда рабочий с колхозницей, приняли Кузю, как обычно, за своего. Едва переступив порог, он увидал именно эту знаменитую статую, не только натурально в двух лицах изображенную, правда, без молота и серпа, но и радушно к нему изрекавшую: «Покайся, ветхий человек! Совлеки греховное облачение!»

Воистину, все тут были в белоснежных врачебных халатах, одетых, кажется, на голые тела. Вообще внутри дома оказалось куда теплее и светлее, чем на осенней улице, – от белых одеяний и медицинских шкафов, наполненных сияющими хирургическими орудиями, от стеклянных стен и потолка, через которые мягкое уже солнце било, словно сквозь лупу, обрушиваясь на антресоли, где буйно цвели и плодоносили лимон, апельсин и китайская роза.

Покуда Кузя переоблачался, размышляя о цене покаяния, дама-колхозница, подавшая халат, участливо его разглядывала. «Посмотрите, какой лик! Какая асимметрия!» – воскликнула наконец, указывая скальпелем на Кузину физиономию. «Да, Липатова, явная несоразмерность! – почти согласился с нею бородатый рабочий в хромовых сапогах и феске-кипе, назвавшийся Филлиповым. – Двуликий Анус! Божество начала и конца, входов и выходов»… «Грубые шуточки! – хмыкнула Липатова, ткнув легонько Филлипова скальпелем в зад, и обратилась к Кузе: – Не обращай внимания. Он душевный мужик. В нашем участке все душевные люди с порывом к духовному!»

Признаться, Кузя не уловил грубости, как, впрочем, и самой шутки. Не понял, в чем тут соль. Ну, Янус, так Янус – все же божество. Ему показалось, что здесь и впрямь сердечная и отзывчивая земля обетованная – небольшая, но вселенская, потому что царил на ней полный, хотя и мало населенный, экуменизм.

Случайно-неслучайные люди собрались на участке подножий. Помимо Филлипова с Липатовой тут обитали Вера, Надежда, Любовь, едва различимые в белых халатах, да заведующий всем пространством милый профессор дядя Леня с легчайшей фамилией Лелеков, бесшумно порхавший где-то по снабжению.

В этом краю посреди Москвы реставрировали все, доставленное без разбору отовсюду, – иконы и фарфор, картины и фрески, оружие и канделябры, мебель и книги, альфрейные росписи и ветхие облачения, самовары и прочую посуду, а также пьедесталы и подножия, – православное, иудейское и мусульманское, католическое, буддийское и зороастрийское, манихейское, индуистское и синтоистское, шумерийское и язычески-поганое…

Реставраторы, кажется, упивались таким вавилонским замесом. Впрочем, именовали свой дом и самих себя исключительно по-русски – участок подножий и восстановители.

В первый же день Кузя получил со склада обширно-плоский фанерный ящик, где хранился заклеенный намертво холстом пласт штукатурки из конхи калязинского храма, затопленного в смутные времена. Кто тогда умудрился снять его со стены и что на нем изображено, было неизвестно, поскольку все документы погорели.

Хотелось, конечно, как можно быстрее добраться до росписи, однако идти пришлось неторопливо, ставя на каждом шагу долгие размягчающие компрессы. И Филлипов обучал Кузю не только восстановительным приемам, но и терпению. Показывал, как скальпель держать, чтобы не зарезаться и не содрать всю живопись до штукатурки. «Это все же не нож и не вилка, – наставлял он. – Возьми нежно, как Пушкин брал гусиное перо».

Утро в участке подножий начиналось с Часа умного безмолвия, когда все старались прочувствовать сердцем то, что делают, и вознести молитву какому-нибудь Господу, в зависимости от того, над чем работали.

Иногда, вопреки названию часа, Липатова читала вслух Владимира Соловьева или «Этносферу» Льва Гумилева, Елену Блаватскую или «Жизнь после жизни» Моуди, отца Сергия Булгакова, а чаще «Иконостас» Павла Флоренского, книжный портрет которого очень напоминал Филлипова. О таких лицах сказано коротко – не судите, мол, по ним, братцы. Можно, конечно, не судить, если очень настроиться. И тогда каждое слово, от него исходящее, звучит неожиданно, как дар Божий. «Заклинаю вас, дщери Сионские! – восклицал Филлипов. – Не переварите яйца! Молю, не круче, чем в мешочек…

Позавтракав, садились за преферанс. Еще в раннем детстве бабушки научили Кузю играть в карты, и тогда он легко угадывал любую, извлеченную наобум из колоды. Со временем разучился, но тут вновь кое-что воскресло. Кузя раз за разом играл «семь бубен». И все шутили, как могли: «Бубны дело поправят. Бубны – люди умны. Не с чего ходить, так с туза бубей». Словом, бубнили без умолку. Прежде Кузя и не думал, что он из молчунов, а тут с удивлением заметил – большинство говорит куда чаще и умнее.

За преферансом мысль обостряется, выдавая неожиданные перлы. Профессор дядя Леня, хватанув три взятки на мизере, присвистнул: «Фью-ю-ю! Ну ладно – мир создан словом, а все мы крохотные буковки, звучащие на разный лад». «А я как?» – скромно спросил Кузя. «Ту-у-у-у! – изобразил Лелеков гудок скорого поезда. – Да просто Туз!» И Филлипов уточнил: «Бубей! Бог метит шельму вдруг, без предпочтений!» А Липатова вручила одноименную карту из колоды: «Вот тебе новый паспорт!»

И Кузя принял его благодарно, поскольку данное от рождения имя тяготило с тех пор, как вся страна услыхала про кузькину мать. Не отказался бы, конечно, от Ферапонта, Ануфрия или Мефодия, которым «ф» сообщало величавую мягкость. Но и Туз звучал неплохо, коротко и грозно, как удар кулаком под дых или вскрик бубна, – придавая бравости и лихости. Долго не расставался с этим бубновым «паспортом».

За неторопливым преферансом случались и глубокие беседы о мироздании. «Какая бы наша бесконечная Вселенная ни была, плоская, яйцеобразная или гиперболическая, а в каком, скажите, пространстве она находится? – вопрошал Филлипов. – Что над ней или ниже? Что вокруг!? Каково подножие и где основание?»

Туза тогда поразило, что Вселенная может быть плоской. Еще бы яйцом, даже преувеличенным, куда ни шло, но плоскую, как лист бумаги, не мог представить. Загоревав от непостижимости, впервые напился спиртом. И Липатова, подавая рассол, утешала: «Что такое тело? Всего лишь тень духа, его плоское изваяние! Вообрази себя квадратом, который живет в двух измерениях, долготе-широте, и никогда не почувствует третьего, если оно само не даст знать о себе, подобно тому, как красное смещение от далеких галактик намекает, что Вселенная расширяется».

Эти слова и впрямь отвлекли Туза от телесных мучений, однако взволновался дух. Да тут и Филлипов заговорил об исхождении Духа Святого от Бога-Сына, то есть о «филиокве». А Липатова уточнила, что от некоторых дочерей тоже исходит. И Туз явственно почуял этот идущий от нее волнами дочерний дух.

Липатова, если честно, интересовала его куда больше, чем плоско-бесконечная Вселенная. Хотелось бы получить какой-нибудь намек на возможность нового измерения отношений. Но рядом всегда был Филлипов, сообщавший не к месту, что Господь дает человеку то, чего у него просят. И строятся, мол, прежде всего, башни вавилонские, но не дух, который как раз умаляется. Уже царства мира – чаши переполненные! К чему стремится человек, то и обретает сторицей! Не думает о душе, а только ищет кумира, идола, вождя – и получает… На этом Липатова прерывала, и воцарялась космическая тишина на участке подножий – все погружались в работу, используя куриные яйца для укрепления, а для расчистки спирт-ректификат – «выпрямляющий сердца», по словам Лелекова.

Из этого спирта Филлипов и Липатова, неразлучные, как рабочий с колхозницей, готовили яичный ликер под названием «судья», замораживая потом в холодильнике, так что приходилось ковырять ложками. Липатова ловко била яйца, проникая в зрелое лоно, отделяя белок от желтка. Играючи всколыхивала на ладони нежное райское яблочко, вроде глазного, и вдруг аккуратно пронзала скальпелем, выпуская лучащуюся солнцем йему из съеженной кожицы. После чего Филлипов бурно все взбивал кривым экстрактором для удаления зубов. «Каков орел! – восхищалась Липатова. – Настоящий гоголь-моголь!» Он и впрямь напоминал птицу, но не орла, а редкого черного журавля в кирзовых сапогах и красной ермолке.

Каждый день рождения, а также именины, каковых на одного человека приходилось по нескольку, отмечали тут с раннего утра. Пока профессор готовил легкие, как облака, картофельные оладьи, уже накрывали стол в маленьком дворике, куда вели огромные ворота, через которые выносили когда-то рабочего с колхозницей.

Кроме яблонь в этом райском саду склонялись над столом вишневые, персиковые и гранатовые деревья. И вполне ощущалась нирвана, отделенная от остального мира красной кирпичной стеной Управления пожарных команд. Здесь Туз впервые услышал от Филлипова о «Песни песней». И сразу прочитав – благо, оказалась короткой, – понял, что люди в древности были не глупее нынешних. А главное, чувствовали то же, что и тридцать веков спустя. Чувства не меняются. Или очень незаметно. Например, в сознании Туза «Песнь песней» плотно совпала с учебными свистками брандмейстера. И с тех пор, заслышав пожарных, он неизменно вспоминал царя Соломона: «На ложе моем ночью искал я ту, которую любит душа, искал ее и не нашел».

Туз подзабыл о своем волновом оружии. Пытался раз окатить волной Липатову, но не слишком-то уверенно, стесняясь Филлипова. В общем, волны его тут бездействовали. Либо особняк был так ловко спланирован, либо мешали культовые древности, но они плохо распространялись. Едва зародившись, сразу угасали, кротко всплескивая рябью у женских подножий.

Зато яичный «судья» без разговору бил прямо в голову. Отметив именины и еле успев развернуть желтые поролоновые свитки, восстановители тут же на них засыпали. Ночью огромное пространство, в котором помещался то ли плоский, то ли кубический, то ли все же яйцеобразный их мир, смыкалось через стеклянные стены и потолок с межзвездным. Посапывали Вера, Надя, Люба, бродили тени православных страстотерпцев, буддийских монахов и мусульманских дервишей, и надо всем висели призрачные серп и молот.

Нередко наведывались в участок археологи, рывшие землю по окраинам страны, где в минувшие тысячелетия процветали славные, а ныне забытые государства – Тохаристан и Бактрия, Кушанское царство и Могольская империя. Распаковывали находки, как посылки от дальней родни, хотя кое-что в них неприятно удивляло. Например, мрачная личина по прозвищу «Кипчак», вырезанная, как определили, костяным ножом из дерева карагач, – такую можно встретить лишь злосчастной ночью в темной подворотне. Не хотелось верить в духовные узы.

Зимой ворота в райский сад были закрыты и завалены снегом. Сквозь мерцавшие инеем стекла виднелись огни соседних домов, а через потолок, присыпанный снегом, – отдельные и потому несуразные части мигающих галактик.

Как-то в нетрезвом сне Туза озарило теплое сияние, наполненное словами, и явился Козьма с гвоздем в руке: «Хоть ты, тезка, и отказался от врожденного имени, а скажу тебе, как брату во Христе: ничего не бойся, Бог не выдаст, свинья не съест. Пойми, каков ты, и делай, что присуще, – с восторгом перед бытием»… Он пробудился в упоении, осознав, как должен проживать далее, и тут же услышал шепот с антресолей, с места под солнцем, где работали, а затем нередко и ночевали Филлипов с Липатовой. Они шушукались о первородном грехе. Частенько беседовали об этом грехе, суть которого Туз никак не мог уяснить.

«Как думаешь, долго ли Адам с Евой жили в раю?» – осведомилась Липатова. «Не мало. Больше, чем в нашем мире», – пробормотал Филлипов.

«А есть ли в раю половая жизнь?» – настолько призывно молвила Липатова, что все внутри у Туза опрокинулось. «Ну, это маловероятно», – вяло ответил Филлипов. «А я думаю – есть! – повысила голос Липатова. – По крайней мере у прародителей точно была. Они и рай-то покинули, чтобы продолжать ее без надзора»…

Было слышно, как Филлипов, поперхнувшись «судьей», поднялся и закурил: «Что за чушь! Вкусив от древа, они нарушили заповедь. Их выгнали из рая, как высылали из Британии преступников в Австралию». «Глупости! – разгневалась Липатова. – Грех не в том, что Адам с Евой слопали фрукт, а в том, что избрали новое место проживания. Они нарочно ослушались, чтобы им указали на порог рая – надоело там. Словом, они беглые, а не ссыльные!» «Открою тебе секрет, – мрачно сказал Филлипов и перекрестился, судя по долгому четырехпалому звуку. – Не хотел сейчас об этом, да ладно – истина дороже – помяну всуе имя Божие. Как и предупреждал Яхве, они скончались! Не соблюли установленного поста и умерли в раю и для рая, но не заметили своей смерти, родившись тут же для этого мира». – И он снова шумно выпил, закусив с лимонного дерева. Липатова отметила это с издевкой: «Эх ты, а еще говоришь – ласки твои лучше вина! Тоже мне – судья фигов! Да как ни суди, а без греха не было бы известной нам истории. Ее бурное развитие сам Творец замыслил. Какому Господу нужна тишь да гладь, всеобщая благодать!?»…

Туз во всем соглашался с Липатовой и, думая о рае, непременно вспоминал свою потерянную цыганку. Именно такой представлялась ему Ева – гуляющей в парковых зонах с маленьким бубном под мышкой, пускающей время от времени легкие волны.

Второй Иуда

Вообще-то Туз не ощущал за собой никакого первородного греха. Жизнь казалась ему вполне райской. Он был горд уже тем, что родился в этот мир. Хотя все же на всякий случай старался вести себя примерно, никого не осуждая и всех любя. Возможно, не так, как следовало бы, то есть чрезмерно.

Когда холстинный полог приподнялся наконец со штукатурки, взору Туза явилось что-то невразумительное, будто вновь навалилась куриная слепота, сквозь которую еле угадывался бородатый образ в нимбе. Грубо бросалось в глаза лишь слово из шести букв с окончанием «ец», начертанное, конечно, в смутные времена и означавшее крах всему. «Тем не менее это святой Афанасий, – сказал Филлипов, – духовник Ивана Грозного, проживший сто два года начиная с шестнадцатого века».

Подошла и Липатова, дыша весенними ароматами, будто цветущий абрикос, испуская свежий, клубящийся дух: «Похоже, что Афанасий, да другой, – поглядела в лупу, – Александрийский, живший в четвертом веке, богослов и автор учения о „единосущии“. Ты не слишком скальпелем упирайся, Тузик, – сущность его проявится, когда захочет»… К Великому посту просветлело, и Филлипов с Липатовой увидели старца Мефодия со стилом – брата Кирилла из Салоники, проповедника и создателя славянской азбуки. Образ его, угнетенный надписью, был грустен. Вряд ли предполагал Мефодий, что славяне употребят дарованные им буквы в таких непотребных сочетаниях. Он как бы говорил отсутствующему Кириллу: «Да, брат, опростоволосились мы! Кому, брат, азбуку дали?!»

Под стать монаху Туз отпустил бороду и волосы до плеч. Войти в образ Мефодия было не так-то просто, зато помогало в работе. Перво-наперво затонировал вещее словечко, которое настраивало на игривый лад. «Молодец! – одобрил Филлипов. – Верный ход. А то ведь женщины читают»… Но тут встряла раздраженная постом и вообще воздержанием Липатова: «Не знаю, чем уж так противно тебе это слово? Тоже, кстати, живая история! Истинный вкус, говорил Пушкин, не в безотчетном отвержении, но в соразмерности и сообразности». Почувствовав, что не туда заехала, продолжила с меньшим напором: «Ну, может, здесь оно не по размеру, но в тебе, Филлипов, говорит, уверена, мужской шовинизм».

Наконец в самом начале Страстной недели и впрямь выявился, когда сам захотел и в каком пожелал образе, а именно некто иной, как одинокий Козьма с гвоздем в руке, будто им и накарябал похабное известие.

«А где Демьян? – строго спросил Филлипов. – Уж не счистил ли, ты, олух, Демьяна?» Он забывался в ту пору, восстанавливая на пару с Липатовой «Тайную вечерю» из Фарного костела, что в Могилеве. Обязался воскресить все лики за две недели, точно к Пасхе, и недосыпал.

Они поспели к сроку, хотя неожиданно возник лишний, тринадцатый апостол. Филлипов, кажется, вскрыл более древний слой живописи. «Вот, братие, теперь тут два Иуды», – нервно усмехался.

Забавно, но второй по счету смахивал на Туза. Все собрались поглядеть и сравнивали, пытаясь отыскать различия. Если и были, то лишь в одежде. «Наш в голубом, а тот в гороховом, – заметил доброжелательный Леня Лелеков. – Хотя такой же кудрявый и рыжий – ну разрази меня гром! – точь-в-точь Бубей!»

Сходство неприятно поразило Туза. Он даже заподозрил злой умысел со стороны Филлипова. В тот же вечер взял Новый завет, чтобы разобраться, что к чему, и за ночь проработал четыре Евангелия.

«Один из вас предаст меня, – произнес Иисус за ужином и подал Иуде хлеб, смоченный в вине. – Что делаешь, делай скорее». Тот спохватился и быстренько вышел. Все решили, что за продуктами. Не дожидаясь его возвращения, Иисус поспешил в Гефсиманский сад. Он уже знал свою судьбу, но все-таки молился, чтобы миновала его чаша страданий. А вскоре в этот ночной сад Иуда привел целую толпу с палками и копьями. «Кого я поцелую, тот и есть, – сказал им. – Возьмите его и ведите осторожно». Затем подошел к Иисусу, обнял и облобызал, воскликнув: «Радуйся, Равви!» Когда подступили фарисеи и слуги первосвященников, апостол Петр выхватил меч и отсек одному ухо, намереваясь сражаться. Но Иисус утихомирил: «Как же иначе сбудется писание, что так должно быть? Вложи меч в ножны; неужели мне не пить чашу, которую дал мне Отец?» Его бы защитили, конечно, двенадцать Легионов Ангелов, но замысел-то был другой – показать, что смерть в этом мире побеждена. Страшна, как пугало, но, если подойти поближе, – огородное…

И Туза к утру осенило. Он понял тайну вечери. Вот в чем дело – Иисус, не желая тянуть с чашей, убедил Иуду сдать его первосвященникам. Это был секретный, неизвестный другим апостолам, договор. И деньги-то Иуда взял только затем, чтобы все выглядело правдоподобно, иначе бы вряд ли поверили. Наверное, равнодушно пожал плечами: «Ну, сколько не жалко». Ему и выдали ничтожные по тем временам тридцать серебряников. Заранее условившись с Иисусом о месте встречи, привел фарисеев. Он заклинал их бережно обращаться с Учителем. Мог бы издали указать перстом, однако подошел и поцеловал Иисуса – вот, мол, я все исполнил, как Тобою сказано. Конечно, Иуда не понимал до конца смысла Христовой просьбы, не догадывался о последствиях. Он думал, что Учитель обратит первосвященника Каиафу в свою веру. А когда увидел, как пошло дело, ужаснулся, бросил деньги и повесился. В любом случае он не предавал, а передавал Христа в руки Отца Небесного. Но «мир возненавидел его, потому что он не от мира сего», заключил Туз, изложив свое открытие за утренним «судьей» в участке подножий.

«Однако заворотил ты, батько, – вздохнул Филлипов, недолго подумавши – Может, в Могилеве так оно и было, но не в Иерусалиме. Прочитайте внимательно, юноша-Валет, главу семнадцатую, стих двенадцатый от Иоанна, где сказано: „никто из них не погиб, кроме сына погибели“. А также от Марка, дословно повторившего Матфея: „но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается; лучше было бы тому человеку не родиться“.

«Ах, Филлипов, ты книжник и фарисей! – вскричала Липатова, вставая на сторону Туза. – Это речено в назидание, о предательстве вообще. И сам Иуда, разумеется, не принял слова Христа на свой счет, поскольку шел исполнять уговор с ним. Он хотел, как лучше! Погляди, какое у него доброе лицо – точно как у нашего Тузика. И та же, кстати, ассиметрия»…

«Нам не дано предугадать, – запел Филлипов, начинавший ближе к весне изъясняться тютчевскими строками, – как слово наше отзовется!»…

Конечно, человек далеко не всегда слышит и понимает, что именно хочет сказать ему Господь, – слишком часто толкует превратно. Работа восстановителя недаром считалась вредной. Не только потому, что ухудшалось зрение и обоняние. Портились, замутнялись мысли. И восстановителям причиталось ежедневное молоко, которое получал Лелеков в ближайшем гастрономе на Зубовской площади. Каждый день ходить туда было глупо. Он пропускал пару недель, чтобы затем набрать на молочные деньги долгоиграющих продуктов, вроде шпрот, тушенки и сгущенки. Но как-то перед восьмым днем марта в магазин послали Туза. Был солнечный ангельский день – такой, в который хорошо воскреснуть для новой жизни.

«Еще земли печален вид, – заметил с утра Филлипов, – а воздух уж весною дышит! Пора, братие, брать билеты на поезда». И уехал в кассы дальнего следования, что неподалеку от Крымского моста. А Туз – в гастроном на Зубовской.

То ли настроение у всех в магазине было уже весеннее, но приняли его, как родного ревизора. Завскладом, свежая и душистая, словно мимоза, барышня, беззастенчиво прижимаясь к Тузу на узкой лестнице, привела в сокровенный подвал, где он увидел много чего такого, не умещавшегося в его простую двумерную фигуру, – например, копченых угрей, осетрину, сервелат и салями, баночное пиво и баварские сосиски…

Ну, право, никак не может плоский квадрат представить подобное ранней московской весной середины семидесятых двадцатого века! Туз пустил такую восторженную волну от крестца, прямо из седьмой чакры, что завскладом охнула. Застойная стихия смела ее без лишних слов на мягкие брикеты фиников, где она отдалась, жмурясь и зажимая рот подвернувшейся под руку маргеланской редькой. Словом, щедро и сполна снабдила всем, чего Туз пожелал, заставив потом расписаться всего лишь навсего в амбарной книге за получение трехмесячной нормы молока на весь отдел подножий. Он даже прихватил на память маргеланскую редьку с пунцовым отпечатком губ и тридцатью зубами завсклада.

Увешанный трофеями, еле доплелся на Живой переулок, смутив там Веру, Надежду, Любовь.

В тот же удачно начавшийся день нарядная, как райская птица с полотенца, Липатова в отсутствие Филлипова попросила перенести через обширную и глубокую лужу перед крыльцом. Она обхватила шею, заглядывая в правый глаз, окутав прелестным своим духом, и Туз поднял ее, как початую банку пива.

«Ты читал “Лествицу, возводящую на небеса”?» – шепнула ему на ухо. «Зато я знаю, что нашли детеныша трицелопопса», – отвечал Туз с придыханием, неся ее, словно тень духа, плоское изваяние, и уже дошел до середины, когда ощутил немыслимое бремя, точно поднялся на пирамиду, – ноги подкашивались, руки разгибались – эфирная с виду ноша оказалась вдруг непосильной, будто обрела еще одно измерение.

Насколько мог бережно Туз положил ее в лужу и замер рядом, не понимая, как теперь вытаскивать, с чего, собственно, начинать, за что хвататься. Ему ни разу не приходилось доставать девушку из лужи.

Липатова с виду не слишком обиделась – ни слез, ни ожидаемых воплей. «Именно здесь мое место, – сказала она, скорбно оглядевшись. – По заслугам мне воздается – за дурные мысли и влечения». Поднялась и, не отряхиваясь, побрела в сад. Туз устремился следом, запев романс «Прощание с умершей возлюбленной», но и этим не тронул Липатову – глядела она отчужденно, нюхая молодые листочки, поковыривая кору на яблонях. И с тех пор долго общалась с ним без всяких намеков, чисто дружески.

Вообще Туз не очень разумел знаки, которые ему подавали окружающие, а также свыше. Немало времени ломал голову и над этим печальным случаем и равнодушным взглядом. Лучше бы кратковременная истерика, думал он, чем такое отторжение. И вот однажды его все же осенило – ведь отяжелела Липатова от желания! Испытывала, по плечу ли такое вожделение Тузу, вынесет ли. Конечно, это была проверка, вроде теста, который он, увы, бесславно провалил.

С наступлением весны Филлипов переключался на поэзию, забывая холодную прозу, и не утолял жажду Липатовой. «Вот зима уже прошла, дождь миновал, перестал, – говорил заунывно, как псалмопевец. – Цветы показались на земле, время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей»… И все понимали, что пора туда, где слышна горлица, где цветы на земле. И собирались разъехаться в разные концы, которые ныне отпали, отвалились, чтобы поднимать из пепла и сохранять на местах всевозможные древности.

Перед дорогой, когда уже сидели на чемоданах, рюкзаках, котомках и ящиках с восстанавливающими веществами, Филлипов затягивал: «Грустный вид и грустный час – дальний путь торопит нас. Вот, как призрак гробовой»… «Иди ты к лешему!» – прерывала Липатова, но он все же заканчивал вполголоса: «Путь далек – не унывай!» После чего все вставали и бесконечно расцеловывались в дружеском хороводе.

Дом на Живом переулке опустевал, мертвел, и стеклянная крыша словно прикрывалась куриным веком. Его обитатели убывали по разным направлениям.

Но с какого бы вокзала ни уходили и куда бы ни шли поезда, отправлявшиеся обыкновенно ближе к вечеру, на утро какого-то дня над ними обязательно нависала, запрокидываясь, огромная, замахнувшаяся мечом Родина. Страшная, но зовущая мать, дававшая покой и подавлявшая исполинской властью.

Туза сразу обуревало желание выпить напоследок, а затем, расцеловав подошвы, сложить покорно для усекновения виновную голову.

Подобно каменной скифской бабе Родина притягивала, но в то же время хотелось сбежать от ее подножий как можно дальше, на окраины мира, как поступил, вероятно, рабочий с молотом. Оставшаяся без отчизны Родина-мать, разогнув в сиротстве серп до величин меча, глядела грозно вслед с кургана.

За ней распахивались степи, моря, а затем и пустыни, укрытые весенними маками и тюльпанами.

Хороши были эти пространство и время, но и они вытекли почти без остатка, раздельно, как белок и желток из умело разбитого Липатовой яйца.

Лествица

Несмотря на болезненную бдительность привратников, Туза пускали во все закрытые для посторонних дома – журналистов, литераторов, музыкантов, актеров, зодчих, шахматистов, кинематографистов, художников, Чехова и даже академика Сергеева-Ценского. Всюду требовалось хоть что-нибудь восстановить или хотя бы сохранить, начиная с обстановки и кончая отношениями.

Особенно привлекал старинный особняк на Гоголевском бульваре, где некогда встречались заговорщики-декабристы, а ныне, будто рухнувшие кариатиды, лежали под колоннами у входа, ожидая восстания, уже высказавшиеся до дна живописцы, графики и скульпторы.

Переступив через них, надо было взойти по парадной лестнице и повернуть налево, в едва приметную дверь, за которой открывался тихий, уютный ресторанчик. Хотя в начале вечера дыхание здесь бывало стеснено, поскольку некстати забредали чуждые офицеры из соседнего Генштаба, мнившие себя, возможно, наследниками мятежников.

«От этих блядей никакого проку, – толковали художники. – Недаром им жалованье положено, а не заработная плата. Жалованье – звучит как подаяние! В царской армии, конечно, было офицерство, а это быдло безграмотное. Поглядите на их, с позволения сказать, лица – разве есть тут Скобелевы или Брусиловы?»

А кто-нибудь из штабистов обязательно кивал на художников: «Устроились – свой дом у них с рестораном. Тут и прожигают жизнь – ни шиша для блага страны! Вымирающий вид! Нацарапают квадрат на фоне и гребут тысячи, дурят народ. И ведь ни одного Репина среди патлатых развратников, не говоря уж о Шишкине. Да что там – сейчас даже красок таких нету, как раньше»…

И неминуемо возникали потасовки, быстро, однако, завершавшиеся общей выпивкой за сдвинутыми столами, где сразу находились новые Шишкины и даже Верещагины, современные Брусиловы, а позже и Суворовы с Кутузовами.

Туз не любил побоищ, а рукоприкладство признавал лишь нежное, обхаживая с деловым прицелом мажордома Нинель Ненельевну по прозвищу капитанша. Она вела особый вахтенный журнал, куда записывала количество выпитых в долг рюмок. Нинель доверяла Тузу, давая ссуды без процентов. Даже нетрезвым взглядом различал он издали ее грудь с золотыми галунами в виде якорных цепей, которые каждый вечер ритуально трогал пальцем. Если промахивался, Нинель подбирала его и отвозила к себе домой.

На животе у нее была вытатуирована трехмачтовая шхуна и шаловливый двухвесельный ялик на попе. Впрочем, под песню Глории Гейнор «Я выживу» она лежала задумчивая и отстраненная, точно кормчий, размышлявший о судоходстве в опасных водах.

«Ты так похож на одного боцмана, утопшего в Карибском море», – сказала как-то с чувством. И Туз тогда понял, что все они, эти чувства, пошли, видимо, когда-то на дно вместе с тем боцманом. Он постарался вытащить их на поверхность, так взволновав ее и взбуробив, словно Тихий океан циклоном «Эль Ниньо», и одолел-таки Нинель девятым валом.

Она ахала, сама на себя дивясь. «Ах, прямо в райское яблочко – в белый мой налив! Угодил! Останемся сегодня дома. Я ведь не какая-нибудь там холодная котлета»…

Позвонив официанту Адольфу, сообщила, что приболела, а потом прослезилась: «Быть тебе в раю за твою доброту! Теперь, пожалуй, перетрахаю всех художников, а затем и штабистов!» Даже спросила, с кого лучше начинать – с живописцев, графиков или скульпторов? Так что Туз не жалел об усердии, надеясь на еще более щедрые ссуды и списание старых долгов.

Подчас волны его исходили эдак самопроизвольно, безнадзорными кругами, захлестывая кого ни попадя, вроде Адольфа, известного во всех московских домах небесной голубизной. После двенадцати, когда ресторан закрывался и оставались самые надежные заговорщики, чинный Адольф сразу оборачивался добрейшим Адиком, выходившим с кухни в одних лишь плавках и «бабочке», но с полным подносом недоеденного и недопитого.

Присаживаясь за стол, рассказывал душевно, словно оправдываясь, как был совращен во время оккупации Симферополя неким эсэсовцем Фрицем. Тут возникала путаница. То ли немец полюбил Адольфа за великое имя, то ли сам перекрестил в честь вождя, надеясь, что у мальчика будет славная судьба, – Туз не понимал, поскольку Адик сбивался и всхлипывал, вспоминая, как на его глазах расстреляли Фрица. Так или иначе, но имя не сработало. Может, в Германии он и достиг бы высот, а в косном отечестве, напротив, опустился почти до уровня полового.

«Не было у нас в домах деревянных полов, а только земляные, – издалека и туманно объяснял свое падение. – Обычно-то половицы поют, говорят, напоминая ребенку, кто он таков в этом доме и мире. А что земля скажет? Молчит, мать ее сырая! Отсюда незнание своей природы. Словом, полная неразбериха, – вздыхал Адик, заглядывая в глаза и норовя погладить руку. – Нет, мне нравятся женщины, но мальчики больше»…

Конечно, эта трогательная половая догадка хотя бы с исторической точки зрения не выдерживала – трудно вообразить, насколько растеряны были древние люди до тех пор, пока не появилось в домах деревянное покрытие. У Адика, впрочем, имелась про запас еще теория о тайном нацистском плане «Перверсо», по которому фашисты нарочно развращали большевистских детей, дабы на долгие годы снизить рождаемость в стране. «Но я не поддался, – гордо, как орден, поправлял „бабочку“. – У меня четыре дочки-красавицы на выданье. Поехали в гости, сейчас познакомлю!»

Как-то уговорил безусого лейтенанта, которого с тех пор не видели в доме на Гоголевском. «Так ты, братец, всех штабистов отвадишь!» – поощряли Адика художники.

Но Туз опасливо решил возвести плотины, чтобы большую часть силы, исходящей из седьмой чакры, превращать во что-нибудь полезное, в какое-нибудь электричество, озаряющее внутреннюю жизнь. Увы, никак не удавалось – запруду то и дело прорывало, особенно во время выпивки и на другое утро. Тогда волны накатывали неумолимой чередой, устраивая сущий потоп и весеннее половодье.

Ну а в Крыму, куда его отправили восстанавливать для первого раза не слишком ценную и не очень-то древнюю старину, их мощное движение смело последние условные преграды.

От Симферополя, вспоминая горькую судьбу Адольфа, он ехал до Гурзуфа на такси, которое стоило тогда дешевле маргеланской редьки. Предстояло возродить знамя «Артека», прогрызенное то ли мышами, то ли пионерами. Как только впереди показалось море, Туз разволновался и еле отбился от пышноусого таксиста, предлагавшего снять флигель по рублю за стуки.

Он сразу отправился на городской галечный пляж, где дал волю своим любовным волнам, и ближе к вечеру полонил черноволосую и гибкую, как розга, барышню с не очень-то подходящим для нее именем Наташа.

Словно небольшой, но уверенный в своих силах буксир, Туз углубился в тихую с виду Наташину гавань, однако тут же ощутил себя утлым яликом среди взбудораженной стихии.

Сидя на нем, Наташа весело разглядывала через окно лежащих на пляже и время от времени что-то вскрикивала по-татарски, приходя в неистовство, извиваясь и содрогаясь, как нагайка, всей плотью. Не хватало только тюркской музыки Бородина.

Она долго не отпускала Туза на волю, приговаривая: «Что ты рвешься, как голый в баню? Не растабаривай!» А затем открыла истинное имя, так возопив, что загорающие перевернулись: «Я, блядь, Найзиба! Найзиба я!» Как Иоанн Лествичник, взошел он с ней под татарские небеса.

По правде говоря, Найзиба раскрыла Тузу не только свою бухту и настоящее имя, но и само состояние воистину пылающей страсти, именуемое красивым греческим словом «оргао», которое берет начало в таинственном богослужении Дионису. Туз даже заглянул потом в энциклопедический словарь, прочитав, что это «высшая степень сладострастного ощущения в момент завершения полового акта». И удивился – почему в «момент», когда Найзиба буйствовала больше часа.

Он слыхал, конечно, что женщинам присущ оргазм, но мало о нем задумывался, не обращая особого внимания. Да просто не сталкивался с подлинным лицом к лицу. Так всякий знает о землетрясениях и ураганах и даже ощущал, возможно, их отголоски, но далеко не каждый бывал в эпицентре.

После половецких плясок, затронувших самые сущностные глубины, Туз стал куда участливей и отзывчивей к проявлениям этого сверхвзрыва. Правда, поначалу предположил, что это чисто татарское свойство, но вскоре удостоверился, что вполне международное, и уже жаждал извлечения звуков, стараясь достичь полной громкости.

Туз, кажется, ни у кого не был первым. Но первенство его не заботило. По слухам, и Адам у Евы, совращенной прежде змеем, тоже не был первым. Он стремился быть лучшим, хотя бы на данный момент, – по случаю назначенным судьбой, выпавшим, как жребий, на долю. Вообще-то ведь в основе слова «случай» покоится «слука», увязанная и с «лучшим», и с «благополучием», чего постоянно искал Туз. Он старался угодить, найти отмычку, как опытный домушник, прислушиваясь и прилаживаясь, чтобы уловить, когда щелкнет замочек. Он входил в положение каждой. Был искателен и настойчив.

В Алуште во время расчистки спальни писателя-академика Сергеева-Ценского, исполненной в виде ребристых серебряных раковин, познакомился с венесуэльской мулаткой Кончитой. Дом был закрыт, но Кончита сказала, что, как член христианско-социальной партии КОПЕЙ, оберегающей ракушки, непременно желает осмотреть, а по возможности испытать все предметы гарнитура. «У нас в реке Ориноко, – отметила она, – водятся точно такие же».

Туз полюбил кукурузные лепешки, которые Кончита пекла каждое утро в течение недели. Он пел ей «Беса ме мучо», узнав, что это означает буквально: – целуй меня много. За семь дней очень углубил свой испанский и повысил качество повсеместных «бесо». А Кончита проявила интерес к слову «страда» из романа академика. Как смог, Туз объяснил на их же примере: «Это вроде такой страсти, которая понуждает к труду. У нас с тобой страда в Алуште, а у него была, видимо, своя – Севастопольская».

«Чувствую себя танцовщицей болеро на пике Боливара», – красиво говорила Кончита, кончавшая факультет конхологии в Одессе. Когда они лежали на ребристой академической кровати, во взоре ее отражался весь путь по лествице – от ступеньки к ступеньке. Тузу казалось, что он смотрит снизу, хотя был наверху. Лицо Кончиты поспешно отдалялось, становясь серьезней и бледнея от набранной высоты. И вот с коротким вскриком и широко раскрытыми глазами словно бы падало на руки Туза. «О-о-о-й!» – выдыхала Кончита с нежным удивлением, будто наткнувшись случайно на шоколадку под подушкой или на жемчужину в раковине. И теряла на краткий миг сознание, захлопываясь, как устрица.

На прощание подарила монетку «боливар», сказав: «Ты так похож на мою первую любовь – одного мексиканского анархиста. Только тот в отличие от тебя – брюнет»…

В душу и тело Туза надолго впилась ракушечная ребристость. Он вспоминал, как раскрывалась Кончита, будто мягкий и податливый плеченогий моллюск, карибская двустворчатая перламутровая жемчужница, укрывавшая его своей мантией.

В Судаке, куда Туз заглянул по дороге в Новый Свет лишь за тем, чтобы выяснить, нельзя ли восстановить Генуэзскую крепость, столкнулся на ее развалинах темным предгрозовым вечером с мадьяркой Илоной, приехавшей навестить осевших здесь со времен угорской Руси родственников.

Она работала в венгерском парке Хортобадь, одно название которого возбудило Туза. Пахло от нее на редкость приятно, как от какой-нибудь юной зверушки, занесенной в Красную книгу. Что-то было в ней, как говорится, генуинное – подлинное и первичное, как в самом море, куда они спустились из крепости и бурно соединились в черных волнах, нежных и ласковых. Подобно соляной кукле, Туз растворился в них без остатка вместе с Илоной.

«Отправимся завтра в Новый Свет, – звал ее, – будем купаться на Царском пляже, где нет ни души». Она кивала всем телом, заливисто смеялась, обхватив руками его шею, всплескивая ногами, приникая и отстраняясь лоном.

«Ундина! – шептал Туз. – Нереида!» И только произнес эти нагруженные древним смыслом имена, как прихотливое море взъерошилось. Поднялся ветер, и выплыл влажный растущий месяц, осветивший лицо Илоны, которое, увы, как и луна, оказалось нечистым, – словно побитое метеоритными потоками. «Это от османского ига», – шепнула она, отворачиваясь.

Досадно смущенный Туз разом позабыл о Новом Свете. Может, Илона думала, что звал ее за моря-океаны в Америку? Но чудовищно расстроилась, даже обозлилась так, что само море исполнилось угорским гневом, едва не утопив Туза, оступившегося в какую-то яму, – лишь нога торчала из пучины, как на картине Брейгеля «Падение Икара».

Выбравшись на берег, он увидел, что Илона удаляется в гору, – грациозно, будто альпийская козочка. Так захотелось догнать ее и продолжить восхождение в густой тени Генуэзской крепости. Но тут донеслось заглушаемое прибоем: «Сам ты водяной козел! Вообще, сволочи вы – русские! Только бы встрять в чужую жизнь, разворошить да бросить!»

Ах, как ему было стыдно, как жалко Илону и вообще всех венгров, подавленных в пятьдесят шестом, но все же глупо тащить ее с собой, если на каждом шагу новые ундины и свежие нереиды.

Малодушно ища какой-нибудь поддержки, он вспомнил рассуждения профессора Лелекова об окружающей среде: «Пока еще ни одна баба в Красную книгу не записана»… Какое никакое, а все же утешение.

Терновник неопалимый

Хотя Туз так не думал. Для него-то как раз весь противолежащий пол помещался на красных страницах. Он стремился поднять каждую возлюбленную с пола по лествице, возводящей к небесам. Вместе, об руку, силился достичь последних ее ступенек – высших степеней, заботливо следя за их совокупностью. Ступая на новую, чутко прислушивался к звуку, который она издавала.

Конечно, далеко не все легки на подъем. Когда как получалось, – то по прямой, то по винтовой, а то и на пожарную каланчу с передышками.

Славистка Джуди из городка Шайенн, штат Вайоминг, затерянного в американских глубинах, приехала в Ялту написать о музее Чехова, мебель которого Туз как раз шлифовал и полировал. Джуди немало лет занималась ранним творчеством Антоши Чехонте. Но любила без памяти и его пьесы, а также систему Станиславского.

Она переспала с Тузом, как с правнуком Чехова, на узкой и аскетически строгой кровати Антона Павловича, которую иначе как койкой невозможно назвать. А Туз, пожалуй, возлег с ней из уважения к великой стране. Джуди, кажется, сильно выпадала из промежутка между двадцатью и пятьюдесятью. Было какое-то странное ощущение, будто читаешь добрую старую книжку, вроде «Стоика» Теодора Драйзера.

«Твой дядя Ваня в футляре?» – произнесла она для начала образную фразу, специально, видимо, заготовленную для такого случая и разученную еще в штате Вайоминг, где, судя по всему, чего-то такое добывали из недр проходческим методом, поскольку Джуди все время поминала в койке «пит», то есть именно шахту, призывая спуститься туда как можно глубже.

В чеховском доме она до того прониклась тамошним духом по Станиславскому, что называла Туза не иначе как Антошей. Вскрикивала повелительно, расставляя запятые и восклицательные знаки: «Антоша, факми, жми! Щутинми, Антоша!» Так горячо подсказывала, что Тузу казалось, будто вместо шахтного ствола угодил в суфлерскую будку. Изо всех сил выволакивал Джуди кверху, на лествицу, что было не просто. Помог сам Чехов. Вернее, панцирная сетка на его койке, которая, как батут, войдя в резонанс с движением, настолько его усилила, что они взлетали едва ли не под потолок. Джуди выпустила руль, бросила бразды, крепко ухватившись за Туза. Только попросила: «уэйтми» – и растерянно смолкла.

В финале театрально-шахтного действа Туз увлек-таки пожилую славистку на последнюю ступеньку, на самые хоры, где она заголосила на родном языке без всяких препинаний: «Америкамерикамерика!»…

В Новом Свете, куда Туз в конце концов добрался, ему предписывалось осмотреть бочку, в которую набуробил когда-то первое подобие отечественного шампанского Голицын. Князь, а не поручик. Не тот Голицын, который хотел взойти на русский престол в начале семнадцатого века, и не фаворит Софьи, сосланный Петром Великим в Архангельский край, и не дядька-наставник Петра, управитель Поволжья, и не Голицын, что одержал победу при Гренгане, не друг Вольтера и не обер-прокурор Синода, не председатель библейского общества и не генерал-адмирал-фельмаршал, не этот, который возглавлял Верховный тайный совет, составил «Кондиции», а затем был осужден как заговорщик в 37-м году восемнадцатого, правда, века, и даже вовсе не тот, что изучал землетрясения, тепловые излучения и критические состояния, а скорее всего наиболее близкий Тузу академик – автор теории распространения волн… Да черт их разберет, все они, пожалуй, родня друг другу.

Оберегавшая бочку игристо-раскаленная Одарка мнила себя, кажется, княжеским гостинцем на песчаном берегу Царского пляжа. Приблизившись к ней не более чем на три вершка, волны Туза испарялись от жара. Конечно, он звал ее просто Ода, хотя она куда более напоминала объемистую былинку. О, это опечатка! Следует читать – былину…

«Думала, ты местный, пока не заговорил. Слышен московский акцент, – сказала она с некоторым осуждением, когда возвращались с пляжа по дну укромного оврага, и кивнула на громадный терновый куст. – Смотри-ка, каков жидовинник – целыми ночами горит, а не сгорает до конца»…

Здесь в русле древней речки, вытекавшей встарь из моря, Одарка перестала противиться прибою, и они долго, пылко целовались под сладкоголосое пенье птиц в терновнике.

А ночью в картонном сарайчике на косогоре, окруженном сливовым садом и колючими розоцветными зарослями, горела лучина, отбрасывая на стены изломанные тени в виде копий, и все было озарено этим неровным древесным светом.

Они лежали на мешках со сливами, источавшими терпко-кислый дух мармелада, и слушали мерный гул насосной станции за стеной. Насос безудержно качал что-то, и Туз увлекся этим ритмом, словно наполняя какую-то порожнюю емкость, вроде бездонной бочки, повысить напор страсти в которой никак не удавалось.

Уже утро забрезжило, лучина догорела, уже бешено газовали экскурсионные автобусы и грузовики на косогоре, и все переполнилось трением и хлопками воздуха, как будто подкачивали колесо, но никак не получалось нагнести давление, поднять до того уровня, когда все выплеснется наружу. То есть температура росла, а давление нет – какая-то механическая нескончаемая тяжба.

Одарка, точно неопалимая купина, горела, но не сгорала. И потный Туз уже с тоской вспоминал покойную землю обетованную на Живом переулке и слово, начертанное поверх Козьмы с гвоздем. Похоже, он давно приблизился к состоянию перегрева, а довести Одарку до нужных степеней никак не мог. Воистину, она была алчною ненасытимой бочкой. Правда, в обычную влезает всего сорок ведер, а в эту пышнобокую кадушку могло поместиться сорок сороков. И все же растеребил Одарку, проведя через тернии, – в конце концов их щелевое и согласное, чисто фрикативное слияние завершилось южным долгим ее выдохом: «г-х-х-э-э!»

После чего она утихомирилась и сказала, усмехнувшись: «Гляди-ко, день-деньской на дворе! Давненько не было такого у моей бульбы».

«Бульба?» – не понял мокрый Туз. «Думала, ты грамотный, а простых вещей не знаешь! – рассмеялась Одарка. – Бульба – это то местечко, где находился твой трехвершковый варган».

С той поры Туз зарекся докапываться до происхождения слов, особенно сокровенных, – ну бульба, так бульба…

Известно, что московское произношение, лежащее в основе русского литературного языка, пошло якобы от восточнославянского выговора племени кривичей. Возникло не сразу и складывалось столетиями. Сначала москвичи «окали» на северный манер. Но к восемнадцатому веку уже окрепло пришедшее с юга «аканье».

Долго спорили, как произносить букву «г». И порешили на том, что звук должен быть взрывным, а не фрикативным, то есть выходить без трения воздуха в узком проходе между языком и небом. Проще говоря, его нельзя произносить подобно «х».

«Московское наречие, – писал Ломоносов, – не токмо для важности столичного города, но и для своей отменной красоты прочим справедливо предпочитается».

Наверное, это все же дело вкуса – не более того. Кому-то куда слаще фрикативное «г» на удобных мешках со спелыми сливами. Есть ли вообще незыблемые правила? Уже сейчас все говоры подравнялись, теряя местные словечки, и редко услышишь ярко выраженный южный или сибирский, волжский или вологодский. А раньше чего только не наслышался Туз в русских, малоросских и прочих селениях! Каких только выражений, сказанных то протяжно, то кратко, то взрывно, то мягко с придыханием, то жестко с хрипом, – любострастных, чувственных, сластолюбивых. «Что ни сунется, то и окунется!» – сулили ему. И даже заклинали с древним, домонгольским, возможно, натиском: «Прать меня!», да еще: «Услади мою попелюху!»

«А что же Рая?» – задумывался Туз, не припоминая особо буйных проявлений. Неужто их свидания обходились без высших степеней? Возможно, потому и оставила его, исчезнув без прощаний. Ах, как грустно становилось. Так грустно, как в Коктебеле перед отъездом из Крыма, когда в день Преображения сидел одиноко на крылечке дома Вересаева под горой, склоны которой были усеяны возлежащими парами, а вершина уже дымилась и озарялась неземным светом. Он представлял себя сгоревшим начисто терновником – лишь пепел вяло шевелился от дуновения морского ветерка. О, как хотелось измениться!

Так размышлял он душным вечером в метро, подъезжая к «Парку культуры», а в мыслях уносясь под крымский утренний небосклон, где млела последняя звезда и лунный серп растворялся в набирающей силу синеве, как вдруг подметил, что милая девушка, читавшая «Источник вечного наслаждения» некоего Шри Шримада, отложила книгу и призывно смотрит на него, обещая и преображение, и восхождение – если не к небесам, то уж точно на свежий воздух из подземелья. Они и выбрались вместе из метро, поднявшись далее на двенадцатый этаж – к Тузу домой, куда он пригласил на чай. Долго не могли как следует напиться. Не то чтобы сорок дней и ночей, но с неделю.

Ее звали Адо, и была она почти такой же рыжей и кудрявой, но куда бледнее, зато речистей Туза, и непомерно восторженная. Сразу заявила: «Я вечно в экзальтации, даже если в опущенке!» Словом, неизвестно чего могла отчебучить в следующий миг. Решила вдруг сварить кашу и тут же рассыпала манную крупу по всей кухне. Пока Туз собирал, разглядывала город, подпрыгивая от изумления, насколько далеко видно с этих холмов в Коломенском. Птицы слетелись на ее щебетание, укакав подоконник, и облака уже, кажется, заплывали в комнату. А когда Адо достигла взглядом колокольни Ивана Великого, настолько суматошно возбудилась, что Туз перепугался, как бы не выпала из окна. Немедля приобнял, и дальний обзор сменился ближним.

Она училась, похоже, на лекаря, поскольку употребляла непривычные слова, казавшиеся русскому уху хворыми, – копуляция, гениталии, тестикулы и прочие слабого здоровья. «Интимней интернируй, – говорила, прижимаясь. – Моя вагина в сомнениях». Адо относилась к ней как-то эпично, называя Пенелопой. Смущенно посмеивалась: «Место утех и развлечений. Увы, долго было пустырем».

Закричала она, как новорожденная, внезапно, сверх надежд и ожиданий, укрыв ладонями лицо. И отвернулась на минуту, приникнув к окну: «Мы так высоко – под нами весь город! Ах, какой чудный коллоидный шрам! – вновь обратилась к Тузу. – Расскажи о генезисе». Туз отвечал коротко, мол, поножовщина. «И на груди тоже? – уточнила Адо после, записывая что-то на память в книжечку. – Тебе к лицу, но могу вывести. – И поведала, как пришла к целительству: – Я тонула, но, к счастью, осталась жива. Меня била молния – три сантиметра от макушки! – после чего открылся канал – глаза боятся, а руки делают. Как скажу „во имя Отца, Сына и Святого Духа!“, так и вижу – пошло-поехало. Во лбу сгущается тайное бытие, и бушуют живительные волны. За пару сеансов, поверь, у тебя все рассосется, как у меня пупок»…

И впрямь, у нее был совершенно гладкий, словно пустырь, живот – никаких следов земного происхождения. Неведомо как и откуда явившаяся в этот мир Адо преобразила Туза, будто сызнова вылепила из праха – омыла восторженными волнами, наполнив силами для новых восхождений. Она оставила и тяжелые, как камень, письмена Шри Шримана, куда, правда, Туз так и не удосужился заглянуть.

И с Адо более не встречался. Слишком многое, чувствовал, сокрыто в ее животе, в ее имени – то ли чрезмерном, то ли, напротив, обрезанном. Полезно поминать не всуе, но лицезреть опасно и губительно. Еще под землей Туз почуял неладное, а теперь додумался, что он всего лишь зыбкий образ чьего-то созидательного воображения – возможно, даже женского. И не единого Творца, а одного из великого множества.

Ну, не досадно ли представить такое!? Другой бы всю жизнь переживал и мучался, но Туз принял как должное. Ведь эта некто, сотворившая его, все равно, как ни крути, но для него одна-единственная – верховная Вседержительница. Захочет, так волной накроет, а то и вовсе рассосет без остатка, распылит на мельчайшие неделимые частицы, которые вряд ли уже вспомнят правильное московское наречие.

Хиромантия и языкознание

Заманчиво, конечно, выстроить всех девушек Туза по алфавиту – от А до Я. Но тогда бы пришлось нарушать временную последовательность, прыгая из отрочества в преклонные годы и обратно. Удобнее все же продвигаться неторопливо, останавливаясь близ каждой заметной вехи и оглядываясь по сторонам.

Хотя остается, конечно, вопрос, ты ли воздвиг эту веху или она тебя?

Так уж пошло-поехало с крымской поры, что Туз и волны-то не пускал, но шла цепная, неуправляемая реакция. Похоже, цыганка Рая поставила его, как скорый поезд, на рельсы и четко определила путь, выверив все ветки, тупики и полустанки. Из звеньев составилась уже изрядная цепь, которой Туз был прикован к огромному колесу обозрения, откуда, правда, будущее едва виднелось – так, серенький туман.

У основания мыса Пицунда, куда его направили подновить постамент Сталина и подножие Хрущева, по которым уже в те времена прошли трещины, Туз ознакомился между делом с их молчаливой хранительницей Светой, имевшей инвентарный номер тринадцать.

При взгляде на нее и в солнечный абхазский полдень наступала пасмурная московская осень – так неизбывны были печаль и скорбь на ее лице, заморенном ответственностью перед сберегаемым. Кто бы мог подумать, что до весеннего буйства – краткий миг.

Одурманенный магнолиями Туз лежал в беседке у бассейна, прислушиваясь к шуму моря и предгорий. Гулкие звуки подкатывались из колючего ежевичного сплетения здешних субтропических ущелий. В этих дебрях, над пяткой мыса Пицунда, все было до того запружено и оплетено звуками, что, убивая и глуша друг друга, они создавали гнетущее предгрозовое затишье. Вокруг бродило множество безмолвных собак. И среди них возникли вдруг тихие и гладкие округло-иконописные ступни Светы. Ласково, как гитарист, коснулся он пальцев, переходя от большого к мизинцу, будто по струнам эоловой арфы, таившей прорву воздушных напевов.

Света обмерла и посмотрела в небо, чего-то ожидая. Поднесла палец к губам и быстро начертила на песке: «Всюду жучки!» Вряд ли бы Туз сообразил, о чем она, кабы не раскат грома, перенесший ударение на последний слог.

Уже не в силах дождаться прикрытия от жучков, Света повлекла Туза сквозь палисадник, сокрушая золотые шары, мальвы и лилии, в темную тайную комнату, вроде пещеры, прямо на разношенный кожаный диван. Не здесь ли когда-то видел угрюмые сны сухорукий, а вслед за ним и лысый? Впрочем, теперь диван был покойницки глух и бессловесен. Только Света, раскинувшись на нем, призывно шептала: «Ах, как вкусно, за что ни тронь – все огонь, говори о желании, называй вещи своими именами!»

«Как же обозвать-то?» – задумался Туз, но ничего, кроме бульбы да варгана, не припомнил. Истинные имена являются вдруг, за преферансом, сверкая, подобно молниям во мраке.

Хранительница не выпускала ни на миг его длань, суя повсюду, сверху донизу. Она оказалась хироманткой, то есть по-древнегречески без памяти любила руки. Туз уже всерьез опасался за здоровье правой, не усохнет ли, чего доброго, как у бывшего владельца дачи.

Окончательно смерклось, и стало так влажно, будто море достало волной. Мерещилось чистилище между раем и адом, который, впрочем, наступал, сгущаясь. И вот на расстоянии трех локтей с сухим оглушительным треском разодранного холста ударила первая молния. Сатанинская грянула гроза, мгновенно пожравшая окрестности. Светопреставление! Она восседала на Тузе, притягивая, как громоотвод, закругленные разряды. Лысые ослепительные шары величиной с человеческую голову в нимбе, колотя огненными десницами, сыпались неведомо откуда и гневно взрывались.

Как ни странно, слово «гнев» происходит вовсе не от огня, а от гниения. Любой гневающийся источает злобный яд, сам от него разлагаясь. Так и гроза стремительно самоуничтожилась, оставив по себе запахи озона и пота, который исходил, казалось, от встрепенувшегося кожаного дивана.

Покинув его, Света с Тузом вышли на белый свет. Стихия потрудилась основательно! В чрезмерно ярком сиянии послегрозовая природа напомнила о скомканных простынях – золотые шары и лилии втоптаны в землю, вскрыта кровля беседки, расплескан бассейн, опрокинута скамейка, дорожки усеяны листьями, лепестками, ежевикой, а подножия и постаменты подорваны и накренены.

Но их хранительница и глазом не моргнула, поспешив на кухню распорядиться обедом.

Как умилялась она, проясняясь лицом, когда глядела на жующего Туза, словно на ручного зверя! Просто млела за столом и неустанно в молчании тискала его руку, так что, обходясь без ножа, он едва изловчался есть одной левой.

Света, похоже, уподобляла себя поглощаемому антрекоту, что приводило ее к приятной мысли, будто бы нужда в ней жизненно неизбежна. Вообще-то неодолимое желание насытить и наслаждение кормлением наиболее обычны именно после постели. Это остаточные продукты coitus, пересказанного кириллицей без затей в виде «соития».

Для многих сами слова «голод» с «желудком» и «желание» чуть ли не однокоренные. Но Туз никогда не ощущал этой связки. Вожделение его не сочеталось с кровожадным пристрастием к еде. Он мог спокойно существовать без мяса. От дикого животного достались иные черты. Оказываясь вдали от дома, подобно волку, норовил пометить вновь освоенные просторы и задирал, так сказать, ногу у каждого, так сказать, куста.

Восстановив свободной рукой подножия и постаменты, оставив дурманно-расцветшую, как магнолия, и просветлевшую хранительницу наедине с жучками, Туз улетел в Армению, чтобы проверить сохранность древних книг в огромном Матенадаране имени Месропа Маштоца.

И уж все одно к одному, встретился пятничным вечером с хироманткой-поэтессой Соней, которая приехала в Ереван выступать во Дворце пионеров. У нее был превосходно-крупный орлиный нос. Из черных ее волос выглядывала над левым ухом самописка в виде розы, а на груди поверх платья висел большой крест.

Вместе они пили кофе в буфете небоскребной гостиницы, торчавшей над городом в виде кукурузного початка. «Хочу, как Пушкин, вступить в масонскую ложу и просвещать мир», – поделилась она грезой. А заглянув в его чашку, узрела в очертаниях кофейной гущи нечто особенное. Настолько, видимо, волнующее, до головокружения, что без отговорок пошла на слабых ногах, эдак приседая, прямо к Тузу – в четырнадцатый номер. К сожалению, дорога была не близкой, и она успела опомниться.

Пока ждали лифт да ехали в нем, читала прерывающимся голосом, словно плутая в глухомани, свои стихи: «Меня заманило сплетенье огней, мерцанье болотного газа, а ночь становилась черней и черней, все ткала темницу для глаза»…

И дальше по гостиничному коридору – про красавицу-внучку хромого лесника, которая в последней строке, когда уже присели на полуторную кровать, оказалась ведьмой. «Ах, я совсем не знаю тебя! – вдруг всполошилась Соня. – Погадаем на газелях»…

Живо выудила из сумочки книжку с киноварным всадником, пронзавшим копьем голубую газель на обложке: «Захириддин Бабур – указала пальцем, – потомок Тамерлана, основатель государства Великих Моголов, этот не промахнется, всегда бьет в цель»…

Не раздумывая, Туз назвал страницу и строку. Соня отворила книгу и сложила губы трубочкой, медленно втягивая слово за слово. Наконец, вобрав все, разом выдохнула: «Чтобы милой достичь – надо тела преграду убрать, и тогда лишь, о сердце, наступит твое торжество»…

Какое-то время они пытались это осмыслить. Уже стемнело за окном, появилась первая субботняя звезда, и призрак большого Арарата надвинулся с турецкой стороны. «Погляди, – взволнованно сказала Соня, – там на вершине останки Ноева ковчега. Его оберегали мои предки урарты»…

Что-то ее тревожило. Попросила руку для осмотра, и Туз протянул с опаской замученную на Пицунде правую. «Иную! – заметила строго, будто обнаружила подлог. – Шую!» – так что он растерялся и не сразу сообразил, какая все же требуется. Вообще выпустил бразды и не управлял уже ситуацией.

Впотьмах Соня мяла и тискала ладонь, складывала то лодочкой, то ковшиком, исследуя на ощупь долготу вспотевших линий. Как возбудительна хиромантия – до умопомрачения! Но и этого ей показалось мало.

«Пусть решат карты, – надумала. – У кого старшая, тот и прав! Тащи!»

Соне выпал трефовый король, а Тузу – валет, да он изловчился и подменил бубновым паспортом из кармана.

Когда она стаскивала через голову украшенное кружевом парчовое платье, напоминавшее церковное облачение стихарь, взошла огромная луна. Великая и малая Армения озарились разом древним светом – аккадско-шумерийским с проблесками семитского.

Казалось, что даже не за окном на Арарате, но прямо в комнате ковчег, не Ноев, а завета – тот чудесный ларец, созданный по указу Господнему для Его же успокоения и отдохновения в субботу. Выложенное чистым золотом изнутри и снаружи, с золотым венцом наверху, это хранилище, распахиваясь и обнажаясь, вещало голосом творца, или, что тоже, поэтессы: «Мне по душе совокупность всех положений, любая инверсия. Однако будем считать, что я – глагол, то есть речь, а ты – наречие. Сочиним балладу!»

Никогда еще Туз не лежал на голом глаголе, проникая в такой волшебный, нежно его вместивший, издающий звуки сосуд. Растворились телесные преграды, осталось лишь нагое слово. Ее орлиный нос перед глазами напоминал об Арарате, и Туз все восходил и восходил…

Соня изменилась в лице, затем в числе и роде, превратившись в чистое междометие. Улучив краткий, в точку с запятой, промежуток, сползла с кровати и, поглядевшись в зеркало, сказала: «Теперь, убеждена, смогу писать не хуже Захириддина! Хотя до размера законченной газели нам не хватает пары двустиший. Осталось кое-что неизреченным»…

Когда завершили конечную строфу, созвучно выдохнув ударные слоги, она зажгла лампочку над изголовьем и вновь достала колоду карт, откуда сразу выпали два бубновых туза. «Всегда к масти! – усмехнулась, изучая расклад. – Знаешь ли, милый, ты вылитое адвербио – часть речи, которая обозначает признаки действия, качества или предмета. Сам мало меняешься, но зависим от всего на свете». – После чего заснула, как по щелчку гипнотизера.

Утром, покидая четырнадцатый номер, сверила его с числом ночных спряжений и тихо напророчила: «В начале мира, известно, было слово. Думаю, глагол. Ах, как бы хотелось услышать его и понять смысл! Тогда бы все стало ясно, а сейчас не знаю, как и когда, но могу сообщить – где. Запомни, умрешь ты на высоте. Так что советую не влезать на столбы и деревья, вышки и горы. Остерегайся, дорогой, любых восхождений, особенно в шабат».

С той поры Туз старался избегать всяческих подъемов, за исключением образных – на лествицу. Вернувшись домой, обменял двенадцатый этаж на первый, а залез только в Даля, где нашел-таки «растабары», помянутые Найзибой. Удивительно, но они не имели отношения к татарам, а происходили от индоевропейского «речь».

Тогда же узнал, что слово «желать» как-то связано корнями с мучительным «жалеть». И сообразил, что им владеет не слепая страсть накопителя, приносящая, подобно урагану, тоску и скорбь, но беспокойная стихия чувственной жалости, наречные волны которой одушевляют имена существительные женского рода, превращая порой из нарицательных в собственные.

Он вспомнил, о чем говорила когда-то Рая, и ужаснулся, поняв, что каждая из подруг уже оставила ему самое меньшее по букве, а он ни одной не запомнил. Такое ощущение бывает, когда сдаешь экзамены во сне и понимаешь, что ты чистый лист, табула раза. «Какой, впрочем, бред! – быстро успокоился. – Невозможно, чтобы первое слово для нового мира доверили собирать такому, как я, обалдую!»

В облепиховом рабстве

Несмотря на мрачное предсказание, Туз в ту пору ощущал себя прекрасно, именно на вершине, – в верхней точке колеса обозрения, откуда ближние, а особенно дальние окрестности выглядели очень привлекательно.

Он сбился со счета, сколько звеньев в цепи, приковавшей его к этому огромному колесу и державшей крепко, как дворового пса на рыскалке. Оставалось удлинить ее настолько, чтобы никогда уже не чувствовать себя на коротком поводке.

Его недаром величали бабьим реставратором. А если приличнее – восстановителем дамского духа. Ему удавалось оживлять безнадежно увядшие женские чувства, наполняя их новыми силами, приближая к цветению. В доме на Гоголевском поговаривали, что он пробудил от летаргического сна не одну спящую красавицу, зато сам впадал в беспамятство, не узнавая их уже на другой день.

Однажды летом очутился под городом Курган-Тюбе, куда вызвали укрепить настенные письмена из археологических раскопок. И застал в предгорьях Памира на берегу умиротворенной долиной реки, укрытой зарослями облепихи семейства лоховых, одни заманчивые имена – Клару, Лету и Электру.

Испив из облепиховой речки, вкусив оранжевых целебных ягод, Туз разом позабыл прожитое, да и все нынешнее словно кануло в почву, откуда сонно возросли жестокие стародавние века – первобытно-рабовладельческие, в частности.

Когда-то этой чудной стороной владели согдийцы и ахемениды, эллины и монголо-татары, арабы и великие моголы, сасаниды и загадочные племена тохаров, разгромившие во втором веке до нашей эры Бактрийское царство, создавшие Тохаристан и сгинувшие вдруг бесследно.

А нынче кудлатые таджикские ребята, нанятые землекопами, вяло, как веерами, помахивали совковыми лопатами, разметая по ветру давешнюю культурную пыль. Поначалу они верили, что Аллах непременно пошлет какой-нибудь горшок, полный золота. Однако довольно быстро закисли, не находя ничего, кроме горшечных осколков и разрисованных буквами глинобитных стен. И впрямь, зачем рыть, тревожа землю, если нет и намека на клад.

«Что за народ?! – раздражалась начальница экспедиции Электра Эридовна. – Вроде бы не совсем дикие, потомки согдийцев и персов, но типичные совки из семейства лохов. Тадж-нахалы! Тут, видно, еще со времен бунтовщика Маздака прижился социализм». «Хватит шабашить! Работать, башибузуки! Работать!» – покрикивала на раскопе.

Слово «работа» во многих языках увязано смыслом с нуждой и мучениями, однако хотя бы в звучании разведено с «рабом» – например, «лабор» и «эсклаво». Правда, из испанского «трабахо» уже выглядывает подневольный труд. Но в русском-то эти слова уж слишком откровенно произрастают из одного корня, что оскорбительно, конечно, для любого лоха. Присев на корточки, подобно бахчевым, они часами заплетали легкие кружева фарси, из которых выскакивали то и дело старославянское «блядь» и латинское «проститутка», направленные, разумеется, красавице Эле.

Да, похоже, здешние края никак не располагали к труду, порождая блудомыслие, а вслед за ним и празднословие.

В первый же день Туза пригласили в соседнее село на милицейскую свадьбу, где все, включая жениха и невесту, только и говорили о зверском разбойнике-гробокопателе по кличке Нож. Последнее, что ему запомнилось, пистолет «тэтэ», из которого дали пострелять добрые милиционеры. На рассвете в палатке голова раскалывалась от дум, не убил ли кого-нибудь. Успокоился, когда обнаружил пулевые дырки в своей же рубахе – пять ранений в грудь. Вероятно, была перестрелка, но все, как в доброй сказке, уцелели…

Сам лагерь из четырех шатровых палаток находился неподалеку от птичьего двора, откуда ранним, чуть начинавшим вызревать утром прилетал медный набат. А следом седобородый сторож Дурды – в тюбетейке с индийскими огурцами, полосатом халате и розовых брезентовых сапогах, с парой заспанных уток или кур в обмен на двести граммов спирта. Да еще пятьдесят стоила каждая порубка головы.

Из бережливости Туз лично взялся за топор, выпив прежде стакан облепихи на спирту, который не только сердце выпрямил, но и вскрыл, будто лопатой, старинный курган подсознания. Сразу вспомнилось, как яростно палил по брошенной под ноги невесте рубашке. Да и в поварихе Лете, уже распластавшей утку на плоской деревянной колоде, проявились знакомые черты – то ли каменной скифской бабы, то ли няни Маруси…

Размахнувшись, как во сне, кратко крякнул – «чух!» и ловко, будто не впервой, усек главу. Настолько обыденно просто, что даже поразительно. Кровь, говорят, роднит и сводит. Дыхание Туза и Леты совместилось, а души обнялись, пока они ощипывали птицу.

«Как распознать – утица или селезень, петушок или курица? – подмигивала смешливая повариха, рисуя крестики и нолики утиной кровью на клеенке. – Отгадай загадку – “белый лебедь на блюде не был, ножом не рушен, а всяк его кушал”? Не знаешь! Это груди! – погладила свои. – А вот еще: “Кругом гладко, в середке сладко, на ту сласть у тебя есть снасть”»? Туз сразу сдался, поскольку думал об одном, не соображая, как лучше окрестить. «Орехи, – мягко сказала Лета, заглянув в глаза. – Неужто так и не узнал меня? А ведь учились вместе в художественной школе, да и на Гоголевском видались»… И переливы голоса уверили, что встречи были насыщенными.

Бросив полуголую утку, они устремились в дальнюю складскую палатку, якобы за солью и макаронами. Среди мешков и коробок, отодвинув лопаты, Лета скоро устроилась на земляном полу и пожелала, чтобы он упал сверху, – решительно, точно топор. «Затопчи, как селезень утицу! – настаивала фольклорно, расплываясь податливой глиной. – Ах, вылепи, что хочешь!»

В памяти Туза забрезжило, и он, наконец, вспомнил Лету. В лицо мог не признать, но по Ней – всегда. Подобно многим племенам постоянно желал и жаждал обладать этой вечно манящей, как древнее междуречье с Персидским заливом, областью стана. Она, словно плавильный горн народов, колыбель цивилизации, заслоняла всю остальную природу, еле замечаемую Тузом. Дождь, солнце. – все одно! И это, конечно, напоминало о рабстве. Едва ли даже с раскопанным подсознанием вымолвишь, у чего именно.

Вообще, в самых простых народных загадках и фигурных очертаниях, не говоря уж о физических картах мира, улавливал он намеки на совокупление. Представлял, например, как плотно сходятся Евразия и Африка с Америкой, сливаясь в один праматерик Пангею, и Берег Слоновой Кости, тесня Ямайку, проникает в нежное Карибское море.

«О, африканский рог! – вскричала Лета, ощутив его замысел, но путаясь в географии. „Ай, палач!“ – взвизгнула она и уже беззвучно, потеряв голову, настолько взрыхлила ногтями землю, что выкопала древний амулет.

Это была бронзовая бляха, вроде квадратной пуговицы с дыркой посередке и четырьмя каменными шариками в виде солнечной облепихи по углам.

«Артефакт. Возможно, тохарский, – заметила, сдувая пыль. – Возьми и носи на груди, не снимая, чтобы оберегал от беспамятства и злых чар, особенно половых».

Когда Туз надел его, дырка и шарики магически совпали с пятью отверстиями от пуль на рубашке. Однако в смысле оберега амулет слабо подействовал. Как раз наоборот – только Лета уехала в Курган-Тюбе за продуктами, какие-то силы природы, то ли разрушительные, то ли созидательные, повлекли Туза в палатку к востоковеду Кларе.

Очаровательная, в ожерелье из черепков и облепиховом венке, она изучала кальки раскопанных надписей – на санскрите и кушанском, на персидском и тюркском и даже одну на кириллице: «Семиреченский Коля-нож бывал тута, искал клад, да не нашел. И вам пуста будет!»

Клара разбирала по слогам разновидность письма брахми, где речь шла о монахе Праджапати, обронившем некогда в здешних краях часть священного… «Ведийского! – кончала она вслух, – талисмана! – И шумно выдохнула: – Ин-н-др-р-ы-ы!» Глянув на Туза, чуть смутилась и решила, видно, его просветить: «Индра – громовержец, устроитель мира и победитель демонов. У него три брата – бог огня Агни, бог воды Варуна и божество дурманного напитка Сома»…

Надеясь захлестнуть ее волной, Туз немедленно призвал Сому с Варуном и предложил выпить во имя братства на брудершафт, но Клара и ухом не повела, рассказывая дальше:

«Со временем древние боги-братья слились в одном Брахме, творце всего сущего. Он запустил сансару, круговорот рождений и смертей, откуда разумные души стремятся выйти в нирвану. К сожалению, далеко не все. Иным, похоже, даже нравятся рабские цепи перевоплощения. Сидят бессмысленно и бесконечно на огромном колесе обозрения, не видя толком ничего вокруг, – вздохнула, отодвигая льнувшего Туза. – Волю Брахмы, имей в виду, всегда исполняла его жена Шакти, клыкастая демоница с кровавыми губами и бусами из отрубленных голов и рук. Помимо человеческих жертвоприношений она требовала обрядового пьянства и обжорства, а также ритуального траханья»…

Эти новые знания сильно взбудоражили. Словно безрассудный жрец, Туз возжаждал изведать всего разом – обрядов, брачных ритуалов, жертв, мяса, еще вина. Зрение до того обострилось, что разглядел, как многолика Клара, будто мировая душа, с которой рано или поздно, но непременно соединишься. Более того, увидел вдруг на столе некий документ, где к светлому ее имени присовокупилась гнедая фамилия – Волосатова. Немыслимое сочетание вмиг отрезвило, будто нашатырь. Колесо заскрипело, останавливаясь. Затишье и безветрие пали.

«Вот ты и приблизился к нирване, что на санскрите буквально значит угасание, недуновение, отсутствие желаний, – прозорливо, как ведьма, отметила Клара. – Всегда одно миганье глаза от исступления до покоя. Надеюсь, теперь ты понимаешь меня. Когда голова забита письменами, ровным счетом ничего постороннего не хочется. Дождемся лучших времен»…

И Туз, конечно, согласился. Более трех волн он никогда не пускал. Если разбивались о скалы, отходил без печали в сторону. Он не считал себя завоевателем, обходясь без затяжного громящего прибоя, что сокрушает в нежный песок любое побережье. Вообще долговолнение вредило ему. Переживал возможное так сильно, что потом, когда оно случалось, нередко лишь руками разводил. Поэтому любил случайные встречи – снег на голову. Внезапность непонятна, остра и живописна, как цыганка Рая у входа в Парк культуры.

На сей раз он только что вышел весьма опустошенный, нога за ногу, от Клары. Не пройдя и трех шагов, споткнулся о совковую лопату и рухнул на колени перед Электрой Эридовной. Она подняла и отвела в палатку. Уложила на раскладушку и попыталась запихнуть в спальник, да отвлеклась, заслышав из транзистора ускользающий голос «Свободы».

Давно и навсегда потрясенная бедами разных племен и народов, природная красавица Эля, служа в Институте этнографии, мало заботилась о своей внешности, а более о свободе и правах человека. Что ее возбуждало, так это призывы к резистенции и борьбе.

И хоть до Элиной тридцать первой буквы алфавита не дошел вроде бы черед, однако изворотливыми усилиями Туза они вместе очутились в односпальном мешке, где от стесненности сразу возникло напряжение, равное, как известно, произведению силы тока на сопротивление участка.

Ах, до чего же много «пыр» в русских словах! Прыгая по ним, как по болотным кочкам, не просто добраться от напряжения до спряжения. Того и гляди, прицепится неуместный вопрос. «Ты случаем не в партии? – щипнула Эля за ухо каким-то точечным зарядом. – С партийными не сплю! По мне так лучше грабитель и растлитель, чем коммуняка!»

Он постарался успокоить, выразившись вполне уголовно – мол, «деда моего шлепнули», – и даже показал расстрелянную рубашку. Умолчал, впрочем, что дед был из большевиков.

Все же Эля обругала их, снимая трусы с вышивкой «но пасаран», но запнулась: «А как ты относишься к вторжению в Чехословакию?» Готовый уже сам вторгнуться, Туз искренне вскричал: «Ужасно!» После чего она ненадолго отвлеклась от прав человека, предоставив свои Тузу. Он ощутил себя штепселем, угодившим не в ту розетку. Вместо привычных двухсот двадцати наткнулся на триста шестьдесят вольт. Его изрядно тряхануло, а затем покалывало, будто на лечебной физиотерапии.

Вокруг строгого лица Эли возникло голубое свечение и вспыхивали маленькие искорки – настолько она переполнилась положительными, судя по всему, токами. Ее заряженные частицы сновали очень быстро, порождая магнитное поле, в котором хотелось остаться навеки. От этой батарейки могло бы завестись множество приборов и двигателей.

Сама страсть, наступившая скоро, была буйной и краткой, как коронный разряд или случайный взрыв самодельной бомбы, – скорбная, будто вопль по невинно репрессированным, по всем подавленным вообще.

Перегорел лагерный фонарь и окончательно заткнулся транзистор. «Глушат, сволочи! – резко переключилась Эля, без всякого промежутка закурив „Беломор“. – Надо помнить о зверствах режима! – кивнула на папиросу. – Знаешь, как звучит на тюркских языках государство? Давлат! Чуешь, как давит держава, держит всех нас в железном кулаке!»

И Туз покорно кивал, хотя, лежа сверху, не ощущал давления. «Если думаешь спать со мной, будь добр, примкни к борьбе!» – предупредила Эля. И сразу мрачно замкнулась, узнав, что у него нет ни одного знакомого иностранца для отправки за кордон списков узников совести. «Вообще-то я переспала с тобой из чистого гуманизма. Хотела отвлечь от кур и беспробудного пьянства». – Она выдралась из мешка и безуспешно, лишь растравляя себя, ловила, опустившись на колени, «Свободу». Ах, как хорошела, когда негодовала! Чем более гневалась, тем лучезарней становилась, и груди ее уподобились опрокинутым курганам – Тюбе и Мине. В конце концов, плюнув на транзистор, с яростью обрушилась на подобравшегося сзади Туза: «Мелкий божок плодородия Фуфлунс! Покажи тебе пах, ты и Родину продашь! Вот из таких и выходят Иуды».

Пережив оргазм как ущемление прав человека, не могла угомониться: «Не Туз, а шестерка! – крыла его, на чем свет стоит. – Выхолостить бы тебя, скотский раб страстей!»

Не одеваясь, голая и гордая, навсегда вышла из его палатки. Уже рассветало, и сонное облепиховое царство начинало, шурша, пошевеливаться. Быстро, как из ведра, все залили окрепшие звуки, включая медный звон с птичьего двора и какие-то отдаленные дудки.

Хлынул дождь, тоже настоянный на облепихе, и очнулась речка. Набухая, переполняясь до потери памяти витаминами, струилась средь кустов, словно подмигивала, чем напоминала о Лете.

Он чувствовал себя не ко времени, никчемным в государстве – ни той, ни этой стороне. Инакомыслящие пинали и поплевывали, угадывая коллаборационизм. Однако и Комитет не вербовал, и в партию не звали. И даже в храме Всех Святых во время службы патриарха ему вдруг так подурнело, еле успел выскочить. Да, пожалуй, все общественные органы отвергали его, а принимали радушно и влекли только частные, половые, где Туз и находил утешение.

Под Курган-Тюбе среди зарослей облепихи, заглянув случайно на птичьем дворе в новый медный таз, обнаружил с удивлением далеко уже не птенчика, а взрослую особь мужского пола – дядьку, уставшего от рабских пут. Печальное открытие. Хорошо, что отвлекла, пригласив на землю, Лета. «Может, еще чего-нибудь откопаю», – мигнула, накрывая просторным, как вселенная, подолом.

Глухой таджикской первомайской ночью, которая, известно, не стукнет и не брякнет, а ко всякому войдет, Тузу приснилась Рая, напевавшая тонким комариным голоском по-цыгански: «Шоно, пинца дынза!»

Он проснулся, но песня не кончалась: «Кумара, них-них запалам бада, эшохомо, лаваса шиббода!» Выглянув из палатки, не понял в первый миг, что происходит, – ощипанные птицы токовали у костра на берегу. Хотя, конечно, великоватые для кур и уток, плясали в облепиховых венках, кудахча и толча нечто в ступе, нагие Клара, Лета и Электра.

Знакомые будто бы девицы внезапно приоткрылись, точно шкатулки с упрятанным на донышках ведовством. Их танцы, песни и костер уже заколдовали всю округу, а полночь растянули до бесшабашных величин. Хотелось немедля войти в нее и разгадать, как народную загадку, но Туз, словно стреноженный, и шагу не мог ступить.

Похоже, не только эта ночь вылепилась из небывалых сказаний разных народов, но весь подлунный и подсолнечный мир, который уразуметь немыслимо. Господь, вероятно, сотворил его в самых общих чертах, как грубый горшок, а уж человек обрабатывал, расписывая, нанося дикие узоры, прилаживая, где ни попало, ручки да носики, и довел в чрезмерном старании до отвлеченного вздора, до полной нелепости…

Туз вспомнил, что ведьмы обычно топят невольных свидетелей в ближайших водоемах, и, опустив полог, тихонько заполз ничком на раскладушку. Сердце колотилось в крепко натянутый брезент, как в бубен судьбы.

«Маяла на, да качала? – доносилось с реки, – Веда, шуча ла на да! Крыда эхан сцона – чух, чух, чух!»

Это «чух!» особенно напугало угрозой усекновения. В завороженной палаточной тьме он обмирал и трясся, припоминая жертвоприношения клыкастой Шакти и буйные пожелания Электры. Перевернулся навзничь, но и эдак не успокоился. «Хорошо, если сразу голову рубанут, а то ведь и впрямь кастрируют у костра или оскопят на раскопе»…

Его поглотило сиротское одиночество лишенца – человека греха и сына погибели, живущего на земле уже не одну сотню лет. Воистину раб страстей, брошенный Господом в мир, как в глубокую лужу, что никогда не высыхает у порога на Живом переулке. Неизвестно, как и куда выкарабкиваться.

До того исстрадался, измаялся в желтой лихорадке, что, пережив кризис и забывшись к утру, освободился от облепихового рабства. Даже подумать было противно! К счастью, все в этой жизни, за редким исключением, проходит, изменяясь…

И неспешное до той поры колесо обозрения так раскрутилось, увлекая в нижние миры, что дух захватывало. Еле различимое мелькало все перед глазами, а когда взор улавливал нечто, оторопь брала от несуразицы.

Охотник до черепов

От переизбытка чувств и облепиховки Туз позабыл начисто, будто помелом в голове прошлись, случившееся под Курган-Тюбе. Не запомнил и полет до каракалпакской столицы Нукуса, хотя был достаточно трезв. И совсем непонятно, как умудрился найти автобус, шедший в сторону исчезнувшего тысячу лет назад Хорезма.

Из колдовского забытья вывел попутчик, настойчиво совавший под нос квадратную ладонь с крупным белым катышем, родственным помету парнокопытных. Прежде Тузу не доводилось жевать помет, но теперь, стесняясь отклонить радушное угощение, распробовал.

«Подержи за щекой, а то, вижу, совсем ослаб, – потчевал сосед в черной шляпе и кумачовой рубахе, доставая из кармана и обдувая от мелкого сора еще один катышек. – Для нас, каракалпаков, лучшая конфета. Овечье молоко с луком дает силу ци. Сто километров пройдешь и еще столько же захочешь. Коля-нож», – подал он руку, скинув другой шляпу.

Лицо его было музейным. Такое можно увидеть среди вымерших животных и растений в отделе палеолита. Покатый лоб, крутые надбровные дуги, скошенный подбородок и почти слившиеся, как у циклопа, глаза. Точно ископаемый дядька из древнекаменных глубин. Когда вышли на остановке размяться, выяснился и рост – метра полтора, из которых ногам досталось не более трети. Но, так или иначе, гомо эректус – человек прямоходящий. К тому же с веселым нравом. Туз не понимал, как можно жить в таком облике, оставаясь незлобивым и приветливым. Это и впрямь дар божий…

«Родом-то я из семиреченских казаков, с верховьев Курты. Да пришлось бежать. Зарезал трех парней, – добродушно улыбался Коля. – Они тоже были неправы. Ясно ведь сказал, что убийца, а никакой не боксер. Так не поверили, полезли с кулачками. А я за свои слова отвечаю – у меня всегда ножик!» Приподнял штанину, показав тесак с костяной ручкой за голенищем.

Чтобы уловить смысл его нескладной, темной речи, Туз очень напрягался и не замечал в ней чепухи и вздора, а Коля-нож, словно и себя убеждая, часто-часто мигал и кивал башкой. «Предки мои, кипчаки, Русь грабили. Жили в низовьях Сырдарьи. Да сто лет назад хивинский хан, собака, переселил нас сюда, к Амударье. Эх, Сырдарья, да, эх, Амударья!» – завопил вдруг радостно, как частушку.

Автобус катил где-то между плато Устюрт и Туранской низменностью, меж мутными дарьями и двумя пустынями. «Кызыл по одну руку, – оживленно размахивал Коля, – по другую – Кара. А и тут и там все кумы – крестные мои пески»…

Узнав, что Туз едет на раскопки древнего Хорезма, чуть не выпал в окно: «Е-мое-немое, да я ведь тоже помаленьку копаю! Как увижу холмик, так и роюсь, точно бобик с тузиком! А нахожу одни черепа. Их у меня, наверное, сто, черепов-то. Да тут, куда ни плюнь, всюду кости, – призадумался он. – Э, кум, как думаешь, сколько же народу померло на земле, если с самого начала?»

Не хотелось Тузу падать в глазах Коли-ножа, но не знал, какую цифру назвать, чтобы не осрамиться. Может, триллионы. А может, миллиарды. Или и того меньше. Ведь было допотопное время, когда жили сотни лет. Мафусаил, например, почти тысячу. Наверное, можно прикинуть на арифмометре. Впрочем, черт его знает, как и с чего приступить…

«Нам здесь! – подтолкнул в бок Коля-нож. – Погостишь, кум, у меня, а потом доставлю прямо на раскоп». – Свистнул, и автобус замер посреди голых беззвучных песков.

Они долго тащились по пустыне. Даже солнце утомилось, намереваясь вскоре прилечь.

И Коля не выглядел уже таким бодрым «эректусом» – продвигался наклонно, похилившись к земле под острым углом. Непостижимо, как удерживал равновесие. «Солнце лупит вкось и печет меньше, – пояснил он и тут же вообще распластался, наступив в чью-то кучу. – Эх, засрали сто блядей междуречье!»

Кто это такие, Туз не стал уточнять, но «сто» было, видимо, любимым числом Коли – все мерил сотнями, не доверяя остальным величинам.

Если и не сто километров отмахали, то около пяти. Кабы не луково-овечья сила ци, Туз вряд ли бы выдержал. Вскоре, тоже угодив в помет, заподозрил, что бродят они кругами. И начал опасаться, не попал ли по легкомыслию и доверчивости в дурную историю – не ограбит ли Коля, вспомнив предков, Русь в его лице. «Скажи на милость, бывал ли ты под Курган-Тюбе? – спрашивал, чтобы не молчать. – Хоть как место называется, куда идем? Есть улица, номер дома?»

Но Коля-нож угрюмо закрылся и только дико взглядывал по сторонам. Рожа с рубашкой стали одного цвета, багрово-пурпурного, а тесак за голенищем топорщился на всю длину ноги. Того и гляди, достанет да пырнет и бросит в пустыне. То ли он казак, то ли кипчак, а может, каракалпак? Хрен разберет! Уравновешенный телесно, зато душевно неустойчивый.

Туз размышлял, как быть при нападении – бежать, бороться или склонить покорно голову? И чувствовал – всего ближе последнее. Из двух знаменитых лягушек, угодивших в горшок с молоком, всецело понимал утонувшую. Однако помнил о своем предназначении, не ясном самому, но определенном Раей, и надеялся, хоть и не до полной уверенности, что ничего особенного не стрясется.

Солнце вдали уподобилось кровавому шатру, и рядом с ним в виде опрокинутой черной «У» вырос одинокий бархан с кривым шестом на макушке.

«Вот она, бля! – вскричал, ободряясь, Коля-нож. – Вообще-то я охотник, кого хочешь выслежу! Знаешь, сколько сайгаков перебил! Но кибитка моя, падла, так всегда спрячется, что и не знаю, найду аль нет!»

Навстречу им с невнятными намерениями, поскольку без хвостов, ушей и лая, выскочило множество лохмато-песчаных собак, каждая величиной с Колю-ножа. «Ах, мои сто блядей! – умилился он, слегка пообнимавшись с псинами. – Прочь, засранки!»

В быстрых сумерках подошли к глинобитному жилищу, окруженному плетнем, на котором торчали, как крынки, черепа каких-то человекообразных животных. Откинув овечий полог, ступили наконец в прохладный мрак. «Ты тут устраивайся, а я быстро соображу», – сказал Коля, отлично видевший впотьмах.

«Почему дети бояться тьмы? – растревожился Туз. – Наверное, помнят о ней такое, что взрослые позабыли». Доносилось шуршание, потрескиванье и нечленораздельные предложения. Стараясь расслышать хоть что-нибудь внятное, он от усилий все разглядел.

Прямо перед ним на резном надгробии сидела каменная баба, вроде скифской, но в ожерелье из раковин и с разинутым в крике ртом. Она рожала, и меж ног уже виднелась голова ребенка.

«Это Лучшая, или Сара по-тюркски. Богиня плодородия! – усиленно кивал Коля-нож, накрывавший у ее подножий если не стол, то пол. – Нашел неподалеку – вымыло дождями из кургана. Да что ты стоишь столбом? В ногах, известно, правды нет!»

Три пачки чая бухнул он в одну эмалированную кружку, и началось наполье чифирем и селедкой. «Горькое с соленым – такая наша жизнь! Первые свои годы совсем не помню. Скитался, кажется, беспризорником по улицам Нукуса. Пил водичку из луж, пока не подобрали добрые каракалпаки. А теперь гляди, каково – наша водочка-нукусовка!» – разлил он теплый напиток по пиалам и громыхнул, будто булыжниками, ладонью о ладонь.

Немедля из глубин кибитки явилась новая бутылка, вынесенная беременной в бледно-желтом сарафане женой, поражавшей, чем дальше, тем больше, сходством с богиней плодородия – такая же молчаливая отрешенность, да и одно на двоих имя. «Сара мне дана судьбой по уговору с Лучшей! У нас чисто платонические отношения, – заявил Коля, подразумевая, кажется, плоть. – Делаем детишек, и все тут! Их уже сто, пожалуй!» – махнул рукой по окрестностям. И только тогда Туз приметил деток, неуловимо и бесшумно, подобно стремительным теням летучих мышей, сновавших там и сям без страха тьмы и бездны, поскольку их самих была тьма-тьмущая и пропасть неизмеримая…

Голубоватая нукусовка из пиал пилась быстро и легко, добавляя гласные в слова и вообще желания поболтать. Коля-нож, свернувшись собачьим калачом на войлочной кошме, рассуждал без умолку: «Где правду найдешь? В ногах нету, да и в боках тоже. В животе, что ли? Порой думаешь, вот она, раскопал, но правда к истине отсылает! А истина только и говорит об имуществе и богатстве, о накоплении и капитале. Да разве ж это истина? Вот в ней, в Саре, истинная истина, хоть и рожает сидя. Видишь, кум, где у нее правда с истиной? Да там же, где вера, надежда и любовь – точно меж ног!»

Туз, дивясь и соглашаясь, уже задремывал, но Коле-ножу хотелось общения: «Слушай, слушай, кум! – донимал он. – Лучшая облегчает моей Саре роды. Обещала брюхатость аж до ста лет и новый клад амударьинский. Старый-то, кучу золота да серебра, нашли век назад, а такие клады открываются раз в сто лет, как раз время, кум, подошло. Конечно, Лучшая требует за свою службу кое-каких жертв, не без того. А что, скажи, кум, жизнь человеческая? Песок! Кара и Кызыл, сплошные кумы!»

Упершись рукой в пол, он растопырил пальцы и стремительно всаживал меж ними свой тесак. В конце концов угодил по мизинцу, едва ли не отрубив, однако и глазом не моргнул: «Во, кум, сила ци! От нее тело и душа каменные. Любая боль как ласка!» И ни с того, ни с сего пырнул Туза острием в зад.

Но тот и без посторонних сил всегда легко справлялся с болью. Не долго думая, падал в обморок, ударив, к примеру, молотком по пальцу. А здесь и падать-то не пришлось. Да признаться, Туз давно уже дрых без задних, как говорится, ног на уютной кошме, и даже нож его не потревожил. Безмятежно, как дитя, в голубоватых снах провел ночь у подножия богини плодородия.

Разбудил неумолкаемый багровый гул, подобный фабрично-заводскому. Привыкший просыпаться в незнакомых местах, Туз все же вздрогнул, увидев над собой рожающую каменную бабу. Вокруг нее копошилось с дюжину маленьких Колек-ножичков, точь-в-точь, как папа, ископаемые. Поклонившись бабе, чтобы приняли за своего, на корточках он выполз из кибитки. И замер, увидев на плетне человеческие черепа. Ранним утром после выпивки все это разом принималось с трудом.

«Каков клаксон!? – отвлек Коля-нож, высунувшись из едва заметного в песках беспородного автомобиля. – Сайгаки, кум, на колени падают, только вяжи! Сейчас, сейчас поедем, тут рядом – за сто минут сто километров!»

В открытой машине освежающе пахло псиной и сайгачным навозом. На дорожку Сара поднесла им по огромной пиале бирюзовой, как каракалпакское небо, нукусовки. «Эта уж не пиала, – кивал Коля-нож. – Эта, кум, зовется коса. После нее в миг косеешь!»

Опрокинув косу, Туз тотчас вновь и бесповоротно уразумел, что первобытные люди никак не глупее нынешних.

Под трубный рев запавшего клаксона Коля-нож вихлял по пустыне, объезжая лишь ему заметные препятствия. «У нас все беды, – орал задумчиво, – от дорог и дураков!» Пески вдруг кончились, и колеса захрустели жесткой соляной коркой, из-под которой выбулькивала черная жижа. «Но от ума у нас, знаешь чего, кум?! – надрывался Коля. – От ума и того хуже – горе у нас! Нарыли каналов, бляди! Превратили пустыню в болото»…

С этими словами он въехал на высокий курган-тепе. «Вот тебе, кум, твои раскопки, твои охотники до черепов! А меня тут не любят! Конкуренция! Столкновение интересов!»

И убыл с ревом в свою багровую тьму междуречья – к собакам, к детям и Сарам, поближе к платоническим отношениям.

Предлог

Темная основа

Курган под полуденным солнцем был глух и нем, хотя отовсюду доносился шелест непроницаемых теней. Туз озирался, соображая, куда попал. Может, Коля-нож завез в другое измерение – по ошибке или с умыслом. Едва шагнув, свалился в укромную канаву на нечто обширное, вроде покрышки крупного самосвала. Но это был начальник экспедиции Ра. На него постоянно что-то обрушивалось. Еще покойный его папа, имевший в фамилии куда больше слогов, а именно «по-по» и «рт», вызвал на свою голову народные проклятия за изобретение знаменитой трубочки, которая улавливала в дыхании алкогольный дух.

Сын же хотел превзойти отца, замыслив устройство, определяющее, как ватерпас, уровень духовности вообще. Даже создал что-то вроде чувствительного матраца, поскольку на грани сна и яви показатели якобы точней.

Но после опытов идею сочли бессмысленной и реакционной. Не только денег не выделили, а заклеймили мракобесом и архонтом в особо тяжком смысле слова – враждебным человеку существом, сродни слуге дьявола. «Не с вашей фамилией мерить нашу духовность», – сказали ему.

И напуганный, вплоть до исчезновения «попорта», Ра убрался от мира в пустыню. Занялся археологией, напоминавшей о беззаботном детстве, об играх в ножички и секретики. Не уважая нынешнее время, все более углублялся в прошлое и не вылезал с раскопок.

Он больше помалкивал – редкий, диковинный тип, считавший себя ассирийцем, а современные слова – легковесными. Если и общался, то на мертвых языках. Исключение делал для неразговорчивого Туза, при взгляде на которого у многих возникало желание поучить жизни.

«Всегда тебе говорил – мысли вертикально, снизу вверх. Воспаряй духом! Это охраняет от падений, – ворчал Ра, выбираясь из канавы и принюхиваясь на манер папиной трубочки. – Где это ты набрался? А, у Коли-ножа, судя по запаху! Синюю пили? Да, один черт, денатурат! У него уйма небесных оттенков – от фиолетового до пурпурного. Мертвый напиток! Чего тебя понесло к этому гробокопателю по кличке Саркофаг? Ты вообще-то рассмотрел его харю?»

«Натуральный первобытный человек, приятный в общении», – вздохнул Туз, сам чувствуя непрошибаемую ауру со стойким ароматом, отпугивающим комаров.

«Коля типичный шайтан – от слова, да за нож, – режет народ в пустыне! – распалился Ра по дороге к палаткам. – В прошлом году у меня три землекопа сгинули. Видел черепа на кольях? Говорит, что находит в земле, а я взял соскобы и убедился – совсем свежие. Не удивлюсь, если все его семейство каннибалы».

Тузу подурнело, и он присел на кустик верблюжьей колючки, ощутив порез на заднице: «Да что ты несешь, откуда в наше время каннибалы!?»

«Ну, если хочешь, людоеды. И какое такое наше время, когда все думают лишь о плоти, а не о духе? Самое оно подходящее для закланий. Оглядись, какова дикость! А в основе ее, заметь, индоевропейское „ди“. Оно и в славянском диве – демоне неистовой природы. И в персидском дэве, пожирающем ежедневно двух мужиков. И в латинском деусе. Следы их всего заметнее в пустыне, – кивнул на колею, оставленную Колиной машиной. – Эти духи темной основы Господа поработят кого угодно».

Туза глубоко задела темная основа. Он всегда полагал, что Господь – чистый свет. Но Ра разуверил: «Все двояко. И на солнце пятна, и в каждом из нас – тьма египетская. А коли созданы мы по образу и подобию Божьему, значит, и в Творце нашем изначально существовала. Недаром Кришна в переводе с санскрита означает Темный»…

Они миновали пирамидку ископаемых черепов близ тростникового навеса, под которым восседала за длинным столом, как на тайном полднике, дюжина землекопов.

В этот сезон, не надеясь на местных, исчезавших в пустыне, Ра отыскал в столице шестерых безгласных, будто отставные пророки, натурщиков и натурщиц. Увы, на раскопе они по привычке то и дело замирали в картинных позах, медленно поворачиваясь, словно подсолнухи, вслед за светилом, так что проку от них было мало. Больше повезло с литовцами, набранными в Каунасском университете. Эти работали протестантски истово, надеясь приблизиться за летние месяцы к какой-нибудь истине.

«На прошлой неделе отрыли древнюю электрическую лампочку, – сообщил Ра, когда зашли в палатку. – Судя по всему, освещала еще темную основу Господа. Показал бы тебе, да уже упаковали, лень распаковывать». И непонятно было – то ли он шутит, то ли всерьез. Туз, впрочем, верил всему, хотя и не до самого конца, слегка сомневаясь.

Солнце пронизывало брезент и так раскалило внутри само время, что на глазах оно заворачивалось дугой, разветвлялось ползучими корнями, образуя бездну черных ломких изгибов, из которых, того и гляди, хлынет тьма. Сознание Туза на миг омрачилось в этом мире, прояснившись для иного. Скользнуло сквозь брезентовую крышу в небесную высь, откуда и наблюдало за всей Каракалпакией и древним Хорезмом, за натурщиками, литовцами и за самим Тузом, лежащим на раскладушке.

Со словами «вот просветляющий источник!» Ра выудил из дорожного сундука бутылку «Чашмы». Портвейн едва ли не кипел, когда открывали. Настолько горяч, что даже прохладен, но и впрямь изгонял тьму.

Откупорили другую бутылку, а третью завернули в марлю и обильно поливали ацетоном, охлаждая до температуры тела. Туз вспомнил, что на местном наречии само слово Бог звучит как Худо.

«Скорее, Худа, – поправил Ра. – Темная основа Господа – это бабья его сторона. Ведь само зло – это время, божества которого злющие тетки, сеющие смерть. Взять хотя бы длинноязыкую Калу, клыкастую Шакти или черную демоницу Ниррити. Все они – фекалии Бога, грязный осадок его светлой сущности. Вон как в портвейне»…

Такое поголовное охаивание задело Туза, и он возразил: «Но в Троице новозаветной Дух Святой считается женской сущностью».

«В основе мира лежит дуализм, – отвечал Ра так, будто сам его туда укладывал. – Троичность возникла много позже усилиями человека. Пожирая грязь времени, мы слегка облагородили темную основу, из которой и выделился благой Дух женского естества»…

На дне кружек оставалось с палец каких-то семян вперемешку с кузнечиками. Склевав их, Ра защебетал, подобно птичка на рассвете, теряя «р» и близясь к португальскому наречию: «То ли потому, что ядом космодом, или все дело в азломе земной коы, в патогенном поясе, но могу поклясться – кугом, включая меня, мутики!»

Туз удивился коверканью вовсе независимого от «р» слова, но Ра разъяснил, что имел в виду: «Мудак и мутик суть азные явления. Мутик – темин в ганицах стогой науки. Это человек не от миа сего, выпавший из совеменности в осадок, ищущий духовность в пошлом».

Их позвали к столу, где землекопы молчаливо поглощали черную кудрявую кашу.

«Сильно пеесолено, Коешок», – обратился Ра к повару Витасу, имевшему дерзкую по тем временам косичку в виде корешка саксаула.

«Соль, равви, ни при чем, – сказал он. – Это только кажется от избытка солнца. Все пороки, как известно, от полноты и чрезмерности».

Поковыривая в носу, Ра не согласился: «От полноты и чезмерности Господь сотвоил человека!»

«Конечно, – кивнул Витас. – Мы и есть Его зримый порок».

Ра извлек нечто из носа, разглядел, как древнюю окаменелость, и попробовал на соль: «Хоть и ветикально мыслишь, Коешок, но по напавлению вниз!» Заметив присевшее уже солнце, поднялся: «Поа, батцы, на аскоп! Мы пизваны своим бытием изжить зло вемени»…

И мутики, подобно кладбищенским теням с лопатами, двинулись к закату.

Тяжесть слов

Витас не имел отношения к университету, трудясь зимой истопником в каунасской котельной, а летом поваром у археологов. Кажется, его весьма огорчила застольная критика каши. «Не так важно, что в рот попадет, – ворчал, убирая со стола. – Важно, чего выйдет. На древнегреческом и буква, и мера веса звучат одинаково – „грамма“. Ах, как тяжелы слова! Ведь это строительный материал Господа, только Ему одному совершенно подвластный. Неужто Он соорудил весь этот мир только для того, чтобы человек хорошо питался? – И глянул на Туза. – Что это у тебя такая гримаса?»

«Мучительно больно, – вздохнул Туз, – за бесцельно прожитое».

«Но что есть жизнь?! – сразу уцепился за слово Витас. – Нельзя быть у нее в рабстве! Здесь мы лишь жалкие изгои вечности, не способные уловить красоту божественного слова. Идея и вера зовут туда, откуда мы так злополучно вышли, но где должны пребыть вечно. От глубины и полноты нас отделяет смерть! – И кивнул на огромный мятый казан, который сроду не ведал своего предназначения – варить пловы или бешбармак, но знал лишь крупу, макароны да грязную посуду. – Вы схожи. Он, как и ты, молчаливый вниматель. Поверь, все мы лишь емкости, наполненные договором с Господом, сказавшим ясно: не суди и не судим будешь! Не тварное это дело судить. Ах, много общего между судом и потом, звучащим на латыни как судор»…

Он так сочетал слова, будто смешивал перловку с гречкой. Его выражения петляли, как путаные тропинки в буреломе. Блуждая по словесным тропам, Туз совершенно потерялся в этих дебрях, уловив лишь неприятное сравнение с казаном и тварью. «Я договоров не подписывал», – вставил между прочим.

«Вот-вот! Все плоды первородного греха с древа познания, – откликнулся Витас, и косичка его выгнулась, как хвост скорпиона. – Мы отравлены их черной желчью! Вкусили, чтоб на все уже времена только жрать да оценивать сущее, включая Господа. Но какому Творцу понравится, когда тварь Его обсуждает?! Какова бы ни была любовь, а захочется приструнить. На Страшном суде, как думаю, прозвучат все людские суждения за тысячи минувших лет. И солоно всем станет. Знай, что „цена“ – сестра „казни“, а ее бабка „кайна“ – возмездие. Помяни судьбу Каина и покайся, пока не поздно. Опасный корешочек „ка“! Послушай – кара, карцер, каюк, каторга, кандалы, капкан» …

Ему удалось вылепить из слов нечто неподъемное, сродни самой темной основе. В подступивших сумерках Туз ощутил жуткую тяжесть во всем теле, да так и заснул за столом, тоскуя по легковесным, но милым словам вроде «бульбы»…

А ранним утром близ умывальника столкнулся с Витасом, чистившим зубы только что откопанному черепу. «Что было в этой голове? – глядел тревожно, как Скомкуновский, в глазницы, забитые каракалпакской землей, из которой пробивались бледные корешки и опийные всходы. – Вот скорлупа, прикрывавшая космос. Я заглянул в глаза монаха, мне различить хотелось в них преданье прошлого иль миг восстанья умерших из праха. В одном рос мак, в другом – тюльпан! Они как будто бы шептали, и, словно гласные скрижали, они вещали: жизнь обман! То мозг – или лучше дух – монаха говорил соцветьями земных растений. Людей грядущих поколений он древней мудрости учил»… И поцеловал череп в желтый скошенный лоб.

Несмотря на пристрастие к смерти, Витас заботился о здоровье – непрерывно мыл руки, ел только из своей посуды, а пил из серебряного стаканчика, очищавшего воду. Он боялся отравы, которую, по его словам, неизменно подсовывали в Каунасе. Только здесь, в пустыне, где и трава не росла, чувствовал себя сравнительно безопасно. Но все же ежедневно проверял свой стул. Для этой нужды подальше от хорезмийских стен расчистил полянку, где начертил большой квадрат, разделенный на клетки, куда вписал по цифре – от единицы до девятки. Усаживаясь на складной стульчик с дыркой, какал поочередно, начиная с первой, а потом сравнивал, каково было неделю назад, вчера и сегодня.

Все полагали, что он довольно быстро загадит, да чего уж там! – засрет поляну. Даже об заклад бились, как скоро. Но вот что поразительно, – когда в каждой клетке имелось по кучке, а в шести первых по две, то есть ровно через пятнадцать дней, они бесследно исчезали, и квадрат был первозданно чист.

Конечно, мудрено принять такое на веру. И землекопы выдвигали гипотезы, сродные догадкам о происхождении вселенной. Одни полагали, что все проглатывают пески. Другие кивали на разлом земной коры, третьи – на четвертое измерение, куда, судя по всему, отправлялись фекалии. Поговаривали и о вмешательстве длинноязыкой богини времени Калы. Квадрат явно намекал на связь с чем-то потусторонним. Возможно, с самой темной основой.

Слухи о закладах, потеряв в пути приставку – таковы уж свойства межпустынья, – достигли Коли-ножа, и он тут же пожаловал в лагерь. Узнав, в чем суть, только плюнул: «Вот стобля! Зря, выходит, на своих-то псов грешил!»

Расположившись к Тузу, Витас позвал его однажды на свою полянку. «Гляди, натуральные числа! – объяснил он. – По вертикали, по горизонтали и по диагонали дают в сумме пятнадцать. Можно цифры заменить буквами – дела не меняет. Сей квадрат магический! Вкупе с латинским, у которого одна сторона подкачала, имеет удивительные свойства. Когда я тут сижу, улавливаю божественные истины. Попробуй!»

Неловко было отказываться от радушного приглашения. Туз наступил в одну из клеток, и мир вокруг перекосился. А может, напротив, выпрямился. Но очевидно видоизменился.

Пустое откровение

Тем вечером Туз впервые внимательно разглядывал череп, ощущая в руках пустоту его веса и слушая пески, шумевшие вокруг, как море. Ни с того ни с сего возникло желание покаяться. Иногда человек захвачен внешними событиями, а порой, не внимая окружающему, целиком погружен в себя – такое обычно бывает в глубоком детстве и поздней старости, то есть во время разрыва или восстановления связей с иным миром. Но с Тузом случилось, когда прошел земную жизнь до половины. Захотелось умертвить плоть, спастись, побив камнями цепкого, как репей, сатану, не оставлявшего все эти годы.

Внутри и вокруг лежала глухая местность, заросшая саксаулом и верблюжьей колючкой. Но где-то под барханами, курганами и прочими наносами наверняка упрятаны клады и культурные ценности. Туз верил, что если и откроется ему какая-то истина, то непременно здесь, в пустыне, где явственно ощущалась ненасытная утроба времени. Одна Господняя минута – бездна, то есть триста шестьдесят миллионов лет. А сутки – больше восьми миллиардов. Когда минует половина этого срока, называемого кальпой, кончается Господний день и наступает ночь, в которой мироздание гибнет, чтобы возродиться в новом порядке. Вот чего хотелось Тузу! Именно что – возродиться новым…

Глядя на прельстительных девушек из числа натурщиц, он вдруг осознал, насколько странны тела человеческие. Вроде бы совершенны, но в тоже время ужасны – сплошные отростки и прорези. Ах, куда приятнее быть чистым шаром, сферой или хотя бы квадратом, на худой конец. Но вот уж предопределенность бытия – живи каким создан! Где тут свобода выбора?

Вообще Туз не был склонен задумываться вообще. Если и размышлял подчас, то о текущем дне жизни, не углубляясь в истоки и смысл. Но теперь в мозгу окрепла какая-то мышца, вызывая желание почесать макушку и мыслить вертикально о вещах отвлеченных, не имеющих прямой связи с женским началом, – над бытием слова, например.

Вот «отшельник». Хоть и связан с решительным уходом, да как-то задом наперед, поскольку напоминает о раке. В «анахорете» слышатся Хорезм и архонт, а также охота обернуть вспять утекающее время. Всех больше устраивал «пустынник», слегка шипящий, как змея, в неровно-мерцающем припесочном воздухе, но совмещавший путь и путы, которые надлежало скинуть…

Солнце так пекло, разлившись кругом, что, казалось, быть не может никаких темных оснований. Однако они торчали из-под каждого кустика и бугорка, напоминая о зле времени. И Господь представлялся хрустальной пирамидой, роняющей густую тень на землю. Туз шел по дорожкам, указанным, как надеялся, свыше, глядя неотрывно в небо, где замечал, в конце концов, дверцы и окна, истекавшие словами – мол, Создатель растворен в людях и развивается вместе с ними. Все мы по большому счету ходячие яйца, в которых вызревает Его дух. Он вылупляется со смертью плоти, когда земное время изжито, и улетает творить в иные сферы…

«Ты поосторожней в пустыне! – остерегал Ра. – Не говоря уж о Коле-ноже, можешь угодить в пески-людоеды. Слопают, а косточки через месяц выплюнут. Бывали случаи. Говорил же тебе – разлом земной коры! Тут мать-земля ведет себя угрожающе. К тому же полно ядовитых тварей – сколопендр, василисков, скорпионов, пауков, змей»…

Из тучных уст архонта «змей» выполз, как «смей». Возможно, именно так, указуя раздвоенным языком на древо познания, убеждал сатана Еву: – «Смей!»

В этом слове слышалось все, присущее темному основанию, – и воля, и норов, и желание, и гнев. Толстый этот змей, похожий на щитомордника, долго преследовал Туза, нашептывая неведомо чего. Да вообще отовсюду, изо всех щелей повылазили вдруг змеи и ползли следом, стараясь спрятаться в его тени.

В плоской пустыне сложно мыслить вертикально. Притягивает горизонт. Туз искал какую-нибудь возвышенность и вскоре увидел холм. Несомненно, никто еще не восходил на него. Туз первым коснулся девственных склонов, карабкаясь, будто на Синайскую гору, с надеждой на откровение.

Уже солнце лежало ниже подошв, когда взору открылось знамение. Точнее – кровавое знамя. Но даже и не знамя, с коим еще возможно смириться…

В кумачовой рубахе, снявши башмаки, сидел на плоской вершине Коля-нож, грызя какой-то молот. Ясно, что сон разума рождает чудовищ, но и безмерная его бойкость может вызвать еще тот ужас. Смутился и обомлел Туз, разглядев к тому же, что Коля глодал не молот, а чью-то кость, вроде берцовой. «Смерть на высоте», – вспомнил предсказание.

«Ты чего, не рад, кум? – привстал Коля. – Морда тоскливая, как у скопца. Как погляжу на тебя, верно говорят – башмак голове родня. Похоже, с жиру бесишься, в себе закопался? Ты в себе не слишком-то копайся. Не к добру». И сунул для острастки шиш под нос.

Они посидели молча, и Коля сказал: «Отсюда, кум, все видать – сайгаков выслеживаю, и старые захоронки, вроде кладов, приметны. Да вот вчера явился под вечер какой-то хер с дюжиной крыл, а все тело глазами моргает. Кто бы мог быть, как думаешь?»

«Филин», – вяло предположил Туз.

«Какой, стобля, когда из-под крыльев руки торчат! – рассердился Коля. – К тому же говорящий хер. Рассказал, что после бомбы в Хиросиме старый мир кончился. А мы, получается, живем в новом, без правил и законов. Не разобрать – то ли око за око, то ли зуб за зуб. А раньше, говорит, строили города для невинных убийц. Ладно, кум, дуй засветло, а то заплутаешь!»

Подниматься якобы легче, чем спускаться. А Тузу всегда было проще – вниз. Небо уже выгнулось сумерками, как лук тетивой, и худо было у него на душе – какие-то квадратные потемки. Вдоль и поперек перекопал внутреннюю сторонку, а ничего, кроме обглоданных костей посреди кладбища школьных знаний, не обнаружил – даже никакой кибитки с каменной богиней плодородия. По дороге к лагерю вспоминал отшельника Антония, искушаемого в египетской пустыне такими образами, которые словам не подвластны, вроде того, что явился пророку Иезекиилю. Вот чего алкал, да не сподобился! Вместо откровения тяжелый первобытный шиш.

Похоже, что Господь единый, создавая мир, даже не раздвоился от усилий, но расчленился на уймищу мелких духов, а из темного основания выделились злые. Конечно, Он собирается воедино, но дело туго идет, поскольку лютые духи жаждут независимости. И впрямь, они свободно витали вокруг. Подобно летучим мышам, выпархивали из каких-то потайных пещерок, будто обрубки бесчеловечного времени, которое всегда норовит прыгнуть внезапно, как из засады. Когда оно тут, можно его ощутить и даже измерить, словно некую больную протяженность, вроде температуры или давления. Когда ускакало, никакой с ним связи, кроме душевной, потому что душа уже навсегда им заражена.

Эти духи дразнили Туза, как белку, измученную колесом: «Тя, тя, тя! В умеренности, кум, одна покорность. Конечно, она обещает долгие лета и счастье почить в покое. Но этого ли ждет от нас Господь? Уж если тебе подарен букет чувств и возможностей, стоит ли засушивать его, превращая в гербарий?»

«Ах, без любви ни зги не видно, ни единой тропы во мраке», – соглашался Туз, оскальзываясь в арыки. И вдруг так тряхануло, что мироздание едва устояло! Когда землетрясение в пустыне, то сверху, к счастью, ничего не обрушится, зато есть вероятность самому ухнуть в разверзшуюся пропасть. А Туз чуть не свалился на некое воздушное, подобное херувиму создание. Укрыв голову, как крылом, платьем, оно сидело, писая во время подземного толчка на верблюжью колючку.

Мими

Это была только что приехавшая девушка-сейсмолог, облюбованная и вызванная архонтом Ра из Литвы для платонических отношений.

«Мими», – привычно-безнадежно поправляла она, перенося ударение на первый слог. Сразу очаровала, выдавливая пасту из тюбика не на щетку, как большинство чистящих зубы смертных, а прямо в рот, невероятно аппетитно. И постоянно улыбалась, даже когда просто писала в пустыне.

«Сплошные мощи! – нежно кивал в ее сторону Ра. – А мне-то как раз интересен духовный аппарат человека»…

Туза тоже влекло к мощам Мими, как к чудотворным, – поклоняться и припадать. Его покорил этот западно-протестантский, вероятно, взгляд на себя, когда ровным счетом ничего значительного не имелось – все чуть плоское, кривоватое и заниженное, – кроме самооценки, порождавшей такое достоинство, что несомая с любовью совокупность производила сильно впечатление. Случилось какое-то тектоническое смещение оценок – манила не стать, а нечто трудно определимое, подобное мимолетному состоянию природы.

«Есть у нее колокольчик для улавливания душ, как у великого китайского божества времени Тай-Суя», – говорил Ра.

Мими и сама напоминала маленький, беззвучно призывавший колокол. Много чего хотелось бы с нею – поднести жертву, оберегать от всего на свете, как одинокую букву, не связанную с другими в ясное слово. Ступала она по земле так, будто прислушивалась каждый миг к дыханию всей планеты. В зацветающей пустыне среди верблюжьей колючки и солянки все время исчезала, словно камешек соли в арыке. Хоть и была литовкой, но какого-то кошачье-египетского облика, чем, вероятно, и пленила Ра. Туз никак не мог припомнить, что означает, помимо родовой принадлежности, «литовка». Угадывалось сходство с растением, выросшим на скале, с листом папоротника, впечатанным в камень времен карбона, даже с самой земной корой. И каменная баба приходила на ум, а точнее – растворимая соляная кукла.

«Она вылитая Рагана, – нашептывал Витас. – Вредоносное существо, из тех оборотней, что превращаются хоть в кошку, хоть в щуку. Имя ей Подражание, и вьет она, снуя поспешно, петлистые веревки из песка. Поверь, она летает, где хочет, не тонет в огне и не горит в воде. К тому же сожительствует с чертом, а в нашем случае – с архонтом Ра. Он играет с ней в ножички и секретики»…

Но дружеские предупреждения не остерегли Туза. Женский пол Мими настолько загадочно усугублялся земным, что притягивал физически-неотвратимо, как всемирная бесовская гравитация.

Надеясь обрести покой, Туз рисовал карандашом пустыню. Занятие почти безумное, но умиротворявшее, кабы не пришел Ра с «Чашмой» под мышкой: «Смахивает на певобытное искусство, – кивнул на рисунок. – Но что-то ябит в глазах. Дико ябит!» И, возбудив Туза напитком и словом, удалился, сожалея о пониженной духовности.

Когда страница альбома плотно усеялась закорючками кустов и взбугрений, бесшумно подлетела Мими. «Забавно! Тут и Чюрленис, и арамейское письмо, – одобрила, указывая в уголок. – Гляди-ка, под этим холмиком я сижу, почти незаметная. А небо, пожалуй, не трогай, и так уже в глазах, знаешь», – замялась она. «Ябит», – согласился Туз и быстро начертал над пустыней «Мими», с мощным, как гром, ударением на первом слоге. Получилась какая-то фата-моргана космодрома, придавшая картинке болезненность земного одиночества. «Ну да! Вот так! В общем, ты уловил здешнюю геопатогенность», – коснулась Мими его плеча.

Давно известно – если долго отказываться и отвыкать, бросая, например, курево, то после временного успеха все наваливается с удесятеренной силой и вместо обычных пяти сигарет не хватает и двух пачек. Все псу под хвост! Насильственно-разделительное «от» быстро сдается предлогам, связывающим воедино. Само слово «предлог» наполнено знаменательными смыслами, включая замыслы, умыслы и намерения, которые были, конечно, у Туза, затеявшего рисовать пустыню с надеждой, что подойдет-таки Мими из любопытства.

«Хочешь, расскажу тебе о древнем Хорезме? – предложил он. – Ближе к ночи»…

Поздним вечером, когда лагерь утихомирился, они гуляли по хорезмийским развалинам среди оплывших стен. «Государство возникло на этих землях в седьмом веке до нашей эры, – говорил Туз, следя, как бы Мими не упала в канаву или арык, и не особенно вдумывался, смешивая в кучу арабов, монголов, улус Джучи, ханство и „ханэсэр“. „Что это? – спросила Мими, тронутая словом. – Хан и эсер в одном лице?“ „Можно и так, но если подробней, то Хорезмийская народная советская республика, – перевел он. – Возникла тут в двадцатом году. Предполагал ли такое Будда, ступая по этим пескам?“ И повлек Мими на глинобитную ступу, подобную растекшемуся от немоты колоколу.

Долго они сидели, глядя в даль, где не было ни единого огонька, но мельтешили отверженные тени. Перебирая в душе двенадцать струн кифары, он напевал про святых, марширующих строем в рай. Немало, наверное, прошагало их здесь в сторону Эдема, как, впрочем, и других, избравших иной путь.

«Я вижу Божественный промысел уже в том, как ловко крутится Земля вокруг оси и Солнца, – сказала Мими словно бы сама себе, подняв лицо к звездному небу. – Зима сменяется весной, лето осенью. Знаешь ли, ночью мы летим во вселенной быстрей, чем днем?» – повернулась к Тузу. «В чем тут фокус? – смутился он. – Или это намек, что даром теряю время?»

И в этот напряженный миг затмил вдруг звезды, опрокидываясь за голову, безмолвный переливчатый свет, точно распахнулся над ними позолоченный зонтик. Темных оснований в помине не осталось, будто раскололся небесный череп – треснул легко, как яичная скорлупа. Собравшись в пучок, лучи воспылали ярким очагом, и наконец все сущее запело на разные голоса.

То ли стремясь защитить Мими, то ли пользуясь случаем, Туз подмял ее, прикрывая. Некоторое время лежали тихо, настолько, что он напугался, не раздавил ли. Но внезапно ощутил, как силовые космические нити, искажая, словно на его картинке, пространство, опутали их. Планета набирала ход, и звезды замелькали. Зенит над горизонтом и надир под ним слились в звенящую и зовущую комариную точку.

Распалась молния на штанах Мими, и посреди иссохшей пустыни Туз угодил в некое средоточие, в наполненный магматической влагой родник, – такой живой, что хотелось бесконечно пребывать в этом источнике всего, внимая колокольчикам, чуть тенькавшим в большом небесном кругу. Вновь, как в Парке культуры, ощутил дрожь и трепетание земной оси. Более того – разлом коры, о котором толковал Ра. Поистине под ним была геологически активная зона. Мими содрогнулась изгибно-колебательно – на дюжину баллов по шкале Рихтера. Ускользая, как слабый оттиск папоротника, сливаясь с землей, сжато вскрикнула: «Мез-з-о-з-з-ой!» А потом сказала со вздохом, словно расчертила на века глиняную табличку клинописью: «Ты попрал мою архегонию во время запуска космического зонда»…

Пока Туз провожал ее до палатки, она мурлыкала на ухо, как кошка, приручить которую невозможно: «Что есть любовь? Ее происхожденье от любого. То есть любой, кто возбуждает страсть и желание, может быть возлюбленным. Тот, который при свободе выбора нравится чуть больше прочих»…

На другой день он смотрел, как Мими, подобно голой щуке, плещется в укрытом камышами арыке, смывая вчерашнюю ночь, – вокруг нее лепетала и зацветала, как от хламидомонад, вода. Туз размечтался об арычной любви, о нежно бормочущих дождях и шепчущем снеге, когда из своей палатки вышел Ра с перебинтованной головой и початой бутылкой «Чашмы». «Что-то хеакнулось в ночи с небес. Навеное, ступень акеты. Все хенов космодом», – бормотал он.

Заметив Туза, совсем утратил ясность произношения: «Дуак! Иуда! Катись отсюда, пока жив-здоов! – и перешел на потусторонний некроязык, звучавший как ведовское заклятие: – Ауя уя ауя!»

Возразить тут было нечего, и Туз понуро отправился собираться, раздумывая, откуда архонт узнал. Пустынные все слухи. Они уведомили об этой драме и Колю-ножа, который явился в обнимку с огромным, на голову выше его, кувшином: «Вот, кум, сам Македонский нукусовку из него хлестал! Бери на добрую обо мне память. Да поберегся бы ты, кум, платонических отношений – опасно в коллективе»…

Мими опять растворилась где-то, а Витас сказал на прощание, подсаживая в грузовик: «Говорил тебе – не ищи истину в подоле. В каждой деве, поверь, кроется жадное дитя, желающее впиявиться в твою грудь. Подумай в пути, не создал ли уже Господь такой камень, который сам не в силах унести?»

Так Туз очутился в каракалпакском селении Ильич, где следовало дождаться самолета, вылетавшего будто бы раз в неделю, но сразу до столицы.

Остановился в странноприимном доме и спал одиноко во дворе на раскладушке. Вспоминал Мими и укорял себя за Иудину глупость. Глядя на деревянную решетку над головой, заплетенную побегами винограда, чувствовал, что изгнан за дело из пустынного рая. В виноградной листве голубело небо, а ночью запутывались звезды. Кричали навзрыд ишаки. Взлаивала собака в соседнем дворе, ей отвечала другая, что-то вставляла третья. Конечно, только ночью и можно поговорить. Днем на улицах жарко, шумно – скучно сидеть на цепи. Совсем уже издалека, из межпустынья, где лежала в шатровой палатке Мими, тихий ветерок приносил потявкиванье шакалов и, чудилось, ее улыбку.

Как-то само собой начало складываться что-то звонкое, сродни грациозной газели Захириддина: «Под лозою виноградной, под высоким южным небом»… Но только замыслил другую строчку, как умолкли собаки, нюхая шакалий ветерок, и он принюхался, засыпая. Пахло луком в мешках у стены под навесом, пахло дневной пылью, и уже казалось, что пахнет рассветом, который вот-вот появится об руку с Мими прямо из кувшина Македонского.

Неожиданно приехала она под вечер другого дня на том же грузовике, доставлявшем продукты в лагерь. Держась за руки, они долго гуляли в саду под тутовыми деревьями, будто поджидали запуск космического зонда. «Ну, давай уже, – сказала Мими, улегшись куда ни попадя в темноту, лишь поелозив попкой, сметая ветки и камешки. – Не будем уповать на судороги рефаимов вроде Голиафа»…

Настолько глух был сад ночной, что Туз, действуя на ощупь, замешкался. Мими сама, как черная дыра, поглотила разом всю близкую к ней материю. Каменные шарики тохарского талисмана на его груди обрели движение, разъясняя, в чем фокус резвости ночного полета, – поступательная скорость совокупляется с вращением Земли вокруг оси против часовой стрелки. Не сразу это дошло, а только когда Мими остановилась и выдохнула «Лиапсе!», прозвучавшее так просто, будто доела овсяную кашу. Ах, все, с нетерпением ожидаемое, кончается, как летняя ночь, как запуск зонда в космос, – неоправданно быстро, на обратный счет от десяти до единицы…

На рассвете Туз шептал ей на ухо: «восходит с лица твоего сияющий солнца лик, а со щек румянец зари блестит», – но она прервала, указав на македонский кувшин: «Тебе вряд ли нужен этот горшок. Ра просил привезти»… Скоро оделась и пошла к грузовику, едва ли оглянувшись, подобно богине легких облаков с кувшином грома за спиной, оставив лишь Тузу на память нечто, неотмываемое в арыке.

В тот же день выяснилось, что самолеты из Ильича никуда не летают, поскольку и аэропорта вовсе нет, а с космодрома вряд ли отправят, или уж совсем не туда. Пришлось садиться на поезд, помчавшийся в ночи с удвоенной прытью. Сидя у окна, Туз всматривался в свое лицо, скакавшее по холмам пустыни и внезапно терявшееся в их темном основании. Припомнил начатую газель, надеясь заснуть, да не смог. С верхней полки все склонялась виноградная лоза, а сквозь потолок виднелись звезды – целый Млечный путь.

Он не завидовал славе, красоте, деньгам. Только избранности. А теперь еще неосязаемому достоинству Мими, имя которой так созвучно обольщенной сатаной Лилит. Должно быть, всю его без малого тысячелетнюю жизнь влекло Адама к первой жене.

Подобие газели, крытой сайгаком, завершилось к утру без упоминания имени автора: «…Мне с тобою ждать отрадно нежно-радостного Феба. В восхождении светила видим мира превращенье, утверждающую силу внеземного притяженья. Настоящее в прошедшем вдруг представилось нам ясно. Жить в минувшем было легче, только что ж грустить напрасно. И взошедшее светило опалило зноем нас, но во мне уже остыло чувство, данное на час»… Увы, начало, как правило, лучше конца.

Туз проснулся от тишины – поезд стоял. И в этом покое он ясно ощутил бескрайнюю свою дурь, о которой говорил Ра. Не то чтобы огорчился, но не понимал, как с этим жить дальше. «А что такое ум? – спрашивал себя. – Не воспоминание ли об опыте прожитых жизней? Если их не было или память плоха, то ты, братец, осел. Да неужто ум в памяти?»

За окном лежала зеленая равнина, полная тюльпанов и маков. Песок под насыпью казался легким, как цветочная пыльца. Славно пахло рельсами и шпалами. Солнце еще не взошло, но уже растеклось по небу, озолотив его. Неподалеку стоял, как эректус, серьезный суслик с желтой грудью, глядя на поезд. Черноглазые дети махали цветами и улыбались. В стороне от них девочка в желтом платье смотрела вдоль состава задумчиво, как маленький суслик. На горизонте замерли холмы, утомленные ночным бегом. А совсем далеко едва синели горы с белыми кое-где вершинами. Казалось, солнце взойдет перед ними. Туза осенило, что он уже бывал здесь – видел суслика, обрывал тюльпаны на холмах и подбирался аж к синим горам. Да заснул у темного их основания, позабыв все на свете. Поезд тронулся, все на свете дрогнуло, отодвинулось и стало неузнаваемым. О, как же давно наведывался он в эти края, если теперь они кажутся настолько чужими!

Конечно, давненько – когда они с бабушкой ездили на целину. Глядя на степи, среди которых являлись одинокие, как у Коли-ножа, кибитки, на заброшенные полустанки, где неведомо какие тормозили поезда, Туз отчетливо припомнил ту поездку. Бабушка доставала из авоськи курицу, пирожки, яйца, резала хлеб и насыпала соль на обрывочек газеты с портретом комбайна. Какая-то крупная тетка разудало косила траву, широко, как мужик, взмахивая косой. Приятно пахнет травой, когда слегка, но случается и чрезмерно, до одури все отбивая. Потому и не вспомнил сразу, что литовка – это и есть коса – большая, в отличие от малой, горбуши. Правда, целина для него умещалась в квартире, а поезд был составлен из стульев и табуреток, но сопричастность-то куда денешь, точно сам эти земли пахал…

По сути дела, мысль – это тоска, в которой страстно желаешь вспомнить ушедшее, чтобы понимать настоящее и провидеть будущее. Он чуял, Земля, конечно, в центре вселенной и совершенно плоская, но в то же время – круглая и где-то на отшибе. И ощутил себя живым и бодрым, почти мудрым, так что захотелось с кем-нибудь поговорить, но попутчики сами болтали без умолку, всхрапывая на разные голоса.

«Все развивается, господа, меняясь час от часу, как вид за окном, – размышлял почти вслух. – Сначала нашего мира вовсе не было. Потом возникло одно измерение, похожее на рельс. Затем второе, когда земля была блином. Ныне в триедином она кругла. Но вскоре, вероятно, наступит пора четвертого замера. Право, все ответы на загадки мироздания вокруг нас – под ногами, сбоку, над головой. Ах, как легко их разгадать, если мыслить вольно, без гирек опытов и цифр. Все в слове, господа! В уже известных образах, затертых, как подошвы на каменистых тропах. Время – песок. Господь – един. Смертию смерть-злодейку поправ». – Здесь он притих, поскольку возникли сомнения, да и мужик с верхней полки глядел волком – вот-вот растерзает.

Ах, как чудесно жить! Великая избранность уже в том, что появился на свет Божий, а все прочее – суета сует, ничтожные напасти.

Распались на плоской земле часовые пояса, и воцарился повсеместный день. Среди степей возник знакомый до боли собор Парижской Богоматери, ацтекские пирамиды, на которые не раз влезал, Синайская гора, куда восходил за скрижалями завета, веселое Святое Семейство, слепленное барселонским корнетом, долина Неандерталь, где впервые ископали останки близкого нам существа – кума Коли-ножа. А в смутной дали уже замахивалась мечом родина-мать да сверху доносилось: «ну мудак, так мудак, вот уж размудак мудакович!»

«И эти слова, – думал Туз, выходя из купе, – не каждое в отдельности, а все вместе, купно, отвечают на вопросы бытия. Может, и не нашего, но грядущего – четырехмерного»…

Колесо жизни так стремительно крутилось, что он и не заметил, как промчались – пять-пять-пять-пять – двадцать лет, будто капель из крана на кухне…

Четыреста сорок «У»

Тузу нравились железные пути. С них не собьешься. Сел, выпил-закусил и, глядишь, уже прибыл, куда намеревался. Раз и навсегда проложенная дорога укрепляет веру в избранность, в необходимость, как у наследственного самодержца, своей жизни. Дух на время утихает, а душа полнится осенней прозрачностью близкого и понятного мира.

Однако хочется порой дернуть стоп-кран или перевести тайком стрелку, чтобы очутиться на каком-нибудь глухом разъезде, где не сразу и представишь, как бы все устроилось, кабы здесь родился.

Когда они с профессором Лелековым, посланные в командировку, спешили к поезду, дядя Леня помог старушке внести чемодан, после чего кивнул на небо: «Ему там все видно. Раз, и поставил плюсик!»

Туза смутил такой деловой подход. Не умаляют ли слова сам поступок? Хотя, возможно, Лелеков нарочно занижал, не желая смущать его, не поспевшего с подмогой? Но тогда получается, что этот мелкий шаг настолько значим для самого профессора? Да, впрочем, как ни крути, молодец дядя Леня – чемодан в вагоне, и старушка не надорвалась.

«Вот у меня в небесах сплошные, наверное, минусы, – подумал Туз. – Впрочем, профессорский плюс на мой минус порождают движение». И заметил вслух: «А проводник тем временем равнодушно глядел вдоль состава». На что Лелеков возразил: «Ошибаешься, Тузок, наш советский проводник не может глядеть равнодушно. Смотри, как внимателен! Его дело билеты, а не чемоданы. У каждого в этом мире свое задание. К тому же наш, судя по величине, не более чем полупроводник»…

Сам профессор до жути напоминал пушистого и бровастого филина с круглыми рыжими глазами. Вырвавшись из гнезда, пребывал он в беззаботности, напевая в коридоре гимн страны, состоявший всего из одной буквы: «Уу – ууу – у – уу – ууу – у!» Звучало хорошо, но оглушительно, так что попутчики, в основном дамы, общались с помощью рук. Не сразу Туз сообразил, что с ними едут глухонемые. Им, кажется, нравилось пение, а может, они увидели в Лелекове птицу своего семейства, но, так или иначе, пригласили его жестом отметить начало доброго пути.

А Туз отправился в ресторан, где вскоре совершенно позабыл, куда едет и зачем. Командировки обыкновенно так и начинались – утратой смысла и суточных, два тридцать в день, утекавших в дороге так проворно, словно километровые столбики. Возвращался он, более шатаясь, нежели двигаясь вперед. Свой вагон едва узнал по полупроводнику, которому барышня неслыханной красы, помноженной, конечно, на выпитые Тузом рюмки, втолковывала нечто заплетавшимися руками.

«Ах, почему эта Му-му не профессор?» – сбивчиво подумал Туз и глазам не поверил, когда немая вскоре вошла в их купе, где на одной свободной полке ехали всякие полезные вещества вроде канистры спирта, а на другую она бросила сумку.

Тут же вернулся из гостей расслабленный долгими беседами Лелеков – руки плетьми висели. Втроем они беззвучно выпрямили сердца ректификатом, после чего профессор упорхнул вверх и засопел умиротворяюще, словно леший. За окном стемнело, купе отделилось от вселенной и стало бы совсем уютно, если б дядя Леня не падал во сне с полки. Уже сбились со счету, сколько раз по-сыновьему ласково запихивали обратно.

«У-у-у! Пу-у-у-у-стите! – загудел он наконец из последних сил, как паровоз на крутом подъеме. – У-у-у-сусь!» Вырвался в коридор и запропал.

Туз с Му-му разговорились на пальцах о погоде, и вдруг он увидел трехперстный образ, не связанный с синоптикой, но звавший явно, хоть и стыдливо, к иному сношению. Немедля притиснулся к ней на узкой полке, дивясь простоте и тишине случая. Раньше думал, что оргазм близок оргии с ором, а теперь понял, что звуки вовсе ни при чем, совсем лишние – такой это мгновенный всплеск и упадок всех органов, союз и сжатие. От Му-му остался лишь дефис, безгласные содрогания которого разделили время на короткие отрезки, вроде шпал, едва не столкнув поезд с рельсов, как показалось сметенному на пол Тузу.

Очнулся он на рассвете, разбуженный воплем проводника в коридоре: «Какая блядь сорвала стоп-кран!? Сейчас всех допрошу и расстреляю!» «Лучше бы за туалетами следил, – проворчал сверху дядя Леня. – Один закрыт, в другой без сапог не влезешь».

В купе мирно пахло жареной курицей, яйцами, огурцами, и милый девичий голос бойко рассказывал профессору о поездке по разнарядке в Москву на оперу Большого «Муму»: «О, так хорош Шохолов в роли Герасима, да и Вишнецкая – восхитительная сучка!»

«Почему же сучка?» – приоткрыл глаза Туз. «А разве в книжке была кобелем?» – удивилась немая.

«Вот так чудо! – обрадовался он. – Вернул красавице дар речи!» За что сразу выпил, не обозначив по скромности причину. «Не рано ли? – улыбнулась она, протягивая свой стаканчик. – Думала, ты тоже глухонемой». Спланировав за столик, Лелеков вздохнул: «Все немы меж собой, а к небу вовсе глухи, сударыня».

Ее звали, как выяснилось, Лара Граф, из немцев, сосланных когда-то поближе к арийской прародине, на станцию Арись.

После стоп-крана поезд так разогнался, что проскакивал часовые пояса без остановок, и время вело себя, как хотело, сжимаясь донельзя, – события теснились, выпихивая друг друга из прожитых минут. Только что родина-мать грозила мечом, но уже мелькнули Каспий, Арал, а вслед за низменностями подкатили плоскогорья, отроги и хребты.

На станции Арись, где сходила Лара Граф с остальными немцами, Туз долго выносил чемоданы, раздражая проводника, и без того всем недовольного. «Чаю не пьют, а что пьют – неведомо, – бурчал под нос. – Гуляют-гуляют, а где бутылки?» Хотелось утешить, да Лара остановила: «Глянь на него, вылитый Герасим, такой непременно утопит. – А на прощание огорошила. – Запомни, умелый выход не менее важен, чем хороший вход». И навсегда спрыгнула со ступеньки. «Счастливого пути! – помахал вслед флажком добрый полупроводник. – Не спотыкайтесь, шлюхи!»

Все сказанное как-то подкосило Туза. Он ощутил себя неуклюжим олухом, будто в метро на эскалаторе. Чтобы хоть как-то ободриться, поделился с профессором успехами в исцелении немоты. Но дядя Леня, сам того не желая, окончательно добил, сказав, что Ларочка переводчица глухонемых, а онемела временно, запив спирт спиртом.

Туз совсем поник, уставившись на ослепительно-унылые солончаки за окном, чувствуя себя незнамо кем – может, даже похотливой немецкой шлюхой. Вид его был крайне удрученным, и Лелеков попытался, как мог, развеселить: «Не печалься, Тузок. Через тысячу лет, говорят, разница полов исчезнет. Пользуйся, и пусть желания не угасают! Иначе взвесят тебя и увидят – слишком ты легок без либидо. Стоит ли такому жить на белом свете? Вообще, хочу сказать, все не так, как видится и слышится. Все иначе! Господь дал слова, но мы исказили их смысл, оболгали. Вот, к примеру, шлюха. Никакой в ней неметчины. Исконно-русского происхождения, от невинного шляния, в основе которого „слать“, то есть дарить и подносить. Короче, шлюха – жертвенное создание, вроде агнца»…

Тут он прервался, запутавшись, и сказал просто: «Выпьем-ка за половодье чувств!»

Спирт-ректификат не только сердца, но и мозги распрямлял. Мир сразу стал понятным, как стеклянный глобус, который профессор всегда брал в дорогу, вращая время от времени, чтобы живее ощущать движение в пространстве.

«У-уу-ууу, – напевал он, стуча крутыми яйцами по столу. – У, какая замечательная буква! Она и в сущности, и в суде, и в духе. Еще у древних греков обозначала все утопически хорошее. А наше “У” – не что иное, как пустившая корень латинская “V” – укоренившаяся на русской земле победа-victory!»

Туз полагал, что дядя Леня занимается историей древнего мира, но тот вдруг заявил: «Вообще-то я профессор в области отечественного “У”, которое особенно любопытно с подставкой “м”. Ах, какое темное у нас слово “ум”! Его цифровое значение – четыреста сорок»…

Ум Туза немедленно откликнулся на эту цифру, связав ее с материальным достатком. Вот бы сейчас четыреста сорок рублей! Или хотя бы трешник. Увы, все в этом мире кончается внезапно, улетучивается без следа. Не только деньги, но и буквы. Например, старинная «ять». Где она теперь? Тузу до слез стало жалко весь алфавит, затрепанный в хвост и гриву. И все вроде бы хорошо, да канистра заметно опустела. Особенно бросалось это в глаза, когда ее опрокидывали, – выглядела точь-в-точь утопической «У». Впрочем, хватило-таки до пункта назначения, который чуть не проспали. Проводник еле добудился, так что выскочили в последний миг, побросав из вагона восстановительные вещества.

Жаль было расставаться с зеленым составом, внутри которого прошла неделя жизни. На окнах уютно пошевеливались занавески. Поезд сонно дрогнул и сдвинулся. Выползли, тускло сверкая, рельсы. Тяжело вздохнув, потянулись и замерли, глядя вслед разогнавшимся колесам. Весь мир вздрогнул, отодвинулся, вновь став чужим и непонятным – уже ни за что поручиться невозможно.

На пустой платформе посреди тюков, ящиков и чемоданов остались кое-какие люди, хотя редкость, чтобы сюда сразу столько приехало, а именно профессор дядя Леня да Туз, глухонемые после долгой дороги и разборок со всевозможными «У».

Туз почитал станционные вывески «кассы-буфетювжд-кипяток» и двуязычное приветствие на голубом полотне «Хуш келибсиз! – Добро пожаловать!» Однако их никто не встречал, и само здание вокзала выглядело средневеково глухим – с высокими, узкими окнами, с башенками и шпилями, где сидели утренние вороны, особенно кучно на слове «Бесзмеин». Перелетая с буквы на букву, разбирали, казалось, как лингвисты, чего такое написано. Некоторые ныряли в окошко «Б», растворяясь в восходящем солнце.

«Похоже, нету этой точки на глобусе, – сказал Лелеков, осмотревшись. – Но хуш ни хуш, а надо устраиваться». И на попутной арбе, влекомой серым ишаком, покатили они к единственной в селении гостинице.

Вдали тягуче прогудел поезд – у-у-у-у! Только их здесь и не хватало до четырехсот сорока.

Бесзмеин

Подходящее название для азиатского городка – Бесзмеин. И змеи тут, и барана слышно, да и бесы выглядывают…

Тем ранним утром красное солнце лежало неподалеку в степи, будто в чашке весов. По обочинам дороги торчали розовые кусты тамариска, и вода в арыках розовела, настоянная на цветах. Женщины в красных платьях до пят тащили бидоны и ведра. На телеге с высокими бортами ворочался какой-то дикий, многорогий и многоухий лохматый шайтан – таращился по сторонам желтыми, как у дяди Лени, глазами. Мекал, бекал, блеял, и вдруг одна голова сиганула наземь. Шарахаясь меж бидонов, расплескивала молоко. Хозяин, распахнув халат, настиг, подхватил на руки, словно дитя, и запихнул обратно – к другим овцам, козам, баранам.

Все спешили на базар, а на улице было тихо. Только слышно отдельное: бе-е! гав! тпру! дзынь! Пробежала собака, запоздавшая на ночной прогулке. Что-то держала в зубах, и, оборачиваясь через плечо, вроде бы определяла по солнцу, сколько времени и нет ли погони.

А солнце поднималось на коротеньких покуда ножках. Уже, кажется, можно проползти под ним туда, где остались вчерашние день и ночь. Наконец подпрыгнуло, и пошел свет волной, гудя и захлестывая улицу. Ворвался на базар, где сразу шумно стало. Раскатывали по земле ковры и кошмы, и желтая пыль выплескивалась со змеиным шорохом.

Закричали торговцы, зазвенели жестянщики молотками и взревел трактор, сгребая в какую-то кучу какие-то камни.

Сняли деревянные ставни с окон лепешечного цеха и распахнули двери магазина «Товары повседневного спроса». Из тонкой черной трубы бани «Чистота» пополз едва заметной змейкой дым. Но и без того так жарко от расплывшегося по небу солнца, что непонятно, зачем баню топить. В куцых тенях деревьев ворковали голуби, а на горячую дорогу, быстро двигая, как заводные, коротенькими лапками выходили горлицы. «Ку-ку-ку-ку-ку-ку», – говорили вкрадчиво, точно сбившиеся со счета кукушки. Раскрывая хвост веером, вспархивали перед редкой машиной, и тела их словно бы крутились, подобно веретену, меж крыльев. За машиной вырастал холм пыли. Медленно оседал, пронизываемый солнцем. А от земли уже подымалось такое знойное марево, что все воспаряло. Посреди сухого фонтана вкруг пьедестала реял невысокий чей-то памятник в розовых трусах и с безответным на груди вопросом: «Кто тут потерял три рубля?» Чуть шевеля большими ногами, порхала черная верблюдица – обрывала листья с макушек деревьев и хрипло звала кого-то, раскрывая зеленый рот.

Арба остановилась у двухэтажной гостиницы, похожей на обувную коробку с окошками. Номер на втором этаже выглядел опрятно, но удушающе, и Туз сразу распахнул балконную дверь, едва не шагнув в пустоту, поскольку под ногой обнаружился лишь цветочный ящик с бледным корешком. Дядя Леня опустился в кресло. На подлокотнике прежний постоялец так внушительно вырезал «здесь лежала моя рука», что положить свою профессор не решился. Почесывая макушку, сказал: «Хорошо бы, Тузок, смахнуть дорожный прах. Приметил я чистилище по дороге»…

На улице ровным счетом никого не повстречали. Только ишаки жаловались на судьбу трубными голосами – со скрежетом, рыданием и безумными всхлипами.

«Куда все подевались? – недоумевал профессор. – Может, на базаре? Или, не приведи Господи, в бане?»

Но баня тоже была безлюдна. На каждом шкафчике – перевернутая шайка. Только отрок в белой майке и тюбетейке колесил на велосипеде по предбаннику меж квадратных колонн. Когда разделись, он замкнул дверцу, не слезая с велосипеда, и снова закружил на шуршащих шинах в серой полутьме.

«Шайтанское местечко, – заметил голый дядя Леня, ухая, как ощипанный филин. – Из горячего – холодная, а из холодного – шиш!»

Туз, впрочем, не столько мылся, считая себя и без того чистым, сколько глядел в незакрашенное банное окошко, откуда виделся ему манящий оазис – под огромными платанами мелькали тени прелестных дев. «Фата-моргана! – огорчил профессор. – Хоть год стремись, не доберешься. В чистилище, Тузок, одни миражи»…

Поплескавшись в шайке, он заметно ободрился. На обратном пути зашел в «Товары повседневного спроса» и купил огромную банку меда. Выпивал дядя Леня только в пути, а прибыв на место, становился трезвенником. «Вот что от миражей помогает! – кивнул на густой, полный солнца мед и задумался. – Интересно, равны ли три литра трем килограммам или тут какой-то подвох? Не силен я в мерах веса»…

Высоко в вечернем уже небе играли ласточки. Полет их был стремителен и вроде бы запутан, но сквозила в нем свободная стройность – в честь заходящего солнца. Ниже, в кронах деревьев, порхали неровно, как бабочки, летучие мыши. Казалось, одни кривые крылья носятся над землей, отсекая ветки и так обстригая сумерки, что мерещились светлые полоски. В мышином полете, родственном мерцанию лампочки ветреной ночью, угадывалось приближение тьмы египетской. Они быстро прогрызли в небе дырочки, из которых и потекла ночь.

Весь городишко собрался в приемном покое гостиницы у телевизора на тонких, как у ягненка, ножках. Стулья были заняты, на полу не хватало места, так что лежали и под самим телевизором, глядя в потолок на бледные тени. Старец в экране душил одной рукой хрупкую шею музыкального инструмента, лаская другой дынное его тулово. Прозрачный медовый напев путался с храпом кавказского розлива, а коридорная уже скатывала на ночь, чтобы не уперли, ковровую дорожку.

Созерцая Бесзмеин со второго этажа, Туз вдруг понял, что такое ум – взгляд сверху и сквозь всякие, вроде темной основы, преграды. В нем взлет над миром, удаление от суеты, погружение в Творца и память прежних жизней. Так захотелось выпить по случаю озарения, да только суточные, как ласточки, улетучились. Пора просить взаймы.

Дядя Леня тем временем, наевшись меду, двигал мебель по номеру, бормоча какую-то околесицу: «Езда-узда, положенная в уста». Услышав о деньгах, загудел протяжно: «У-у-у! Советую, Тузок, – похмелье снимает. У-у-у! Особенно полезно для командированных. А ведь все мы посланы сюда в краткую командировку, но не постигаем, какие щедрые суточные нам выданы. Это тебе не два тридцать на день, а весь мир, каждая живая частица! В самом слове “команда”, заметь, не только приказ, но обещание наследства. А в его корне “манда” – завет и клятва. Сообрази, кто нами командует?»

Заметив, что соображает Туз плохо, профессор воскликнул: «Ясно сказано, будьте птичками да не пекитесь о хлебе насущном! А мы жаждем мертвого богатства, не разумея истинного значения слова, которое прежде всего говорит о сближении с Богом».

Замороченный Туз невольно загудел, недоумевая про себя, о каком богатстве толкует дядя Леня, когда всего лишь трешку у него попросил. Похоже, развезло его от меда. Так бывает с людьми, долго пившими чистый спирт. Хотя, возможно, пчелы повеселились на поле индийской конопли. И такое бывает.

Подобно филину, залетевшему невзначай в номер, Лелеков хлопал медовыми глазами: «Ох, Тузок, скверно у нас лингвистика развита! Бормочем, не понимая смысла. А ведь все сказанное становится сущностью этого мира. Недаром „лингва“ на латыни – язык, а в индуизме „линга“ – знак пола, каменный столб в виде члена. Еще три тысячи лет назад индийский грамотей Яска выделил четыре класса слов – имя, предлог, глагол и частицу. И с тех пор мало что изменилось. Добавили было член, а потом из ложного средневекового целомудрия заменили междометием. Вот мы и мучаемся, не осознавая себя главными членами божественного предложения. Все метим куда-то между»…

Уже опустилась на Бесзмеин тьма египетская, а дядя Леня никак не мог угомониться. Мельтешась по комнате, как летучая мышь, менял местами вещи. Не раз передвинул оба стула, кресло, шкаф и стол, приговаривая: «Все легчает в этом мире! Раньше-то гардероб не своротишь. На одном столе вся семья спала. А койки с панцирной сеткой? Танки! Если без колес, и втроем не одолеть – на века созидали. Ныне же все товары “повседневного спроса”, чтобы каждый день в магазин за новым. Похабный мир потребления, Тузок, пожирающий сам себя!»

Он взялся за кровать, намереваясь подтащить к окну, но только крякнул: «Вкушая вкусих мало меду, и се аз умираю». Легкая с виду лежанка оказалась неподъемной. И вдвоем не осилили – насмерть стояла. Ползая на корточках, Туз проверял, не прибита ли к полу. А профессор, разворошив постель, ощупывал матрац, как хирург больного: «Необъяснимое явление – кровать с безменом. Погляди, тут и циферки в ногах»…

И правда, в подножии матраца находилось окошечко, в котором маячила зыбкая арабская пустота – нули. Дядя Леня присел, и они задрожали, сменившись положительным числом четыре. Лег – выскочило ровно полпуда.

Туз осмотрел свою кровать и тоже отрыл окошко, известившее, что он втрое тяжелее профессора. Они долго взвешивались, меняясь кроватями, – стоя, сидя, ничком и навзничь.

«Что за птичий вес?! – недоумевал Лелеков. – Может, это не количественный, а качественный показатель?» Он уже лежал в постели, но то и дело подскакивал поглядеть на цифры, и матрац каждый раз вздыхал, выговаривая странное слово – пу-ру-ша.

И тут Туза вновь осенило: «Уж не устройство ли это Ра для измерения духовности!?»

«Так что же оно показывает, в каких единицах? – насторожился дядя Леня. – В амперах что ли?»

«Думаю, в градусах, – сказал Туз. – Недаром же говорят – крепость духа!»

Профессор встал и прошелся по комнате: «Выходит, твой крепче моего? Скорее всего, это в литрах или килограммах. Тогда твой тяжел, отягощен бытием, а мой – воспаряющий. В легкости свобода, а в тяжести ничего, кроме земного притяжения». И подпрыгнул, показывая, как легок.

«Сам чую бремя, – согласился Туз. – Так давит, что жить трудно и выпить хочется. Но как же в Библии сказано – мол, взвешен и признан слишком легким?»

Лелеков помрачнел, не находя ответа. Выключил свет, но долго еще ворочался, скрипя безменом. «Зачем Господу обвешивать грешных? – ворчал он. – Ему и так все ясно. Бесовская затея – весы. И куда мы угодили? Ах, и так полное бесправие, да еще тайком, без спросу вешают»…

Тупик времени

Всю ночь в тяжелом сне тщился Туз вспомнить, не он ли потерял три рубля у сухого фонтана селения Бесзмеин. Конечно, весь мир в наследство, но пока его получишь, хотелось бы иметь и простые суточные.

Едва окончилось двуединое согласие тихого рассвета и закричали уже птицы, верблюды, ишаки, как раздался стук в дверь комнаты. Известно, только беса помяни, немедля, в отличие от добрых духов, явится. А тут спозаранок привалило сразу два – в черных костюмах, шляпах и галстуках, а под воротниками носовые платки, оберегавшие крахмальную белизну рубашек от распаренных шей. Вылитые шайтаны.

«Хоп! – хлопнул себя по лбу первый. – Нашли наших!»

А второй защелкал языком, как начинающий соловей: «Получился, товарищи, ошибка! Здесь Бесзмеин Один, а вам в другой, в Тиринацатый, там копают раскопки»…

«Ну вот, как знал, что не туда попали, – распыхтелся слегка пожелтевший с вечера дядя Леня, тоже надевая костюм с галстуком. – Полупроводник-шлюха нарочно на полпути вытолкал»…

Первого шайтана звали Совхоз-баш, и с этим все было ясно, а второго – Завкли-баш.

«Зав, простите, какого клибаш?» – не понял профессор. Шайтаны переглянулись, но растолковали мягко, что не надо расчленять имя, означающее во всей его полноте Восхищенную голову.

«От слова “хитить”, понимаешь! – подмигнул Завкли и спросил: – Как спался новый мест?»

Лелеков сразу наябедничал на койки-безмены. Нахмурившись, шайтаны принялись их осматривать. Завкли даже прилег и внезапно заснул, упоенно всхрапывая.

«Устаем очень! – хлопнул его по лбу Совхоз. – А этот лежанка мне знакомый. Биракованный! Списан из санатории, где худеют, когда спят, большой начальник».

На улице стоял сияющий черный автомобиль, выглядевший так, будто и он при галстуке да в шляпе. Неловко было запихивать в него потрепанные чемоданы, тюки и ящики.

В пути шайтаны болтали без умолку, то прищелкивая соловьями, то булькая лягушками. Выяснилось, что голова Совхоза управляет всеми местными полями – хлопковыми, луковыми и арбузными, не исключая конопляных. А восхищенная Завкли заведовала все же здешним коммунальным хозяйством, куда относились фонтаны, мавзолеи, сквер культуры и прочие памятники старины, включая древнее поселение Мера, где раскапывали сейчас буддийский монастырь и куда, собственно, профессор с Тузом направлялись.

Но главная голова, директор Башкарма, правивший секретным, но известным всей стране Комбинатом бытовых услуг для высоких гостей, поджидал их в городе Бесзмеин, 13, закрытом вообще-то от посторонних из-за близости к границе.

«О, Башкарма не просто голова! – восторженно кивал Завкли. – Головища!»

По дороге в голой распростертой степи виднелись тут и там разновеликие врата, ровным счетом никуда не ведущие.

«Это бабы, – сказал Совхоз, – через них простой человек могут слышать волю Творца». «Вот прямо сейчас подойду и услышу?» – заинтересовался Туз. «Э! Ты-вы-ваш, – никак не мог определиться Совхоз с местоимением. – Совсем не простой человек!»

Вскоре остановились у мавзолея, покрытого небесной глазурью и вязаными, как узелковое письмо, арабскими буквами. «Тут у нас лежит Туман-ака, жена Тамерлана, – вздохнул Завкли так, будто самолично схоронил и по сию пору горюет. – Обязательно поклониться праху»…

Пока дядя Леня кланялся, изучая настенные росписи, Туз приметил горлицу, сидевшую на гнезде в пустом оконном проеме. Песчано-розовая, с длинным узким хвостом, что распахивается в полете округлым веером с белой каймой, она тревожилась, вертела головой, следя за всеми карими глазами. Ах, как хороша, нежна и туманна, точно горянка в горнице, эта горлица, аве Туман-ака! Туз позавидовал топтавшему ее хромому Тимуру, не зная толком, как его обозвать, – может, горл? «Не в том вопрос, кто был первее – яйцо или птица, а в том, кто умудрился эту птицу так трахнуть, что снесла целую вселенную, – размышлял остаток пути. – Вот уж поистине двойственно-космогоническая задача»…

В Бесзмеине, 13, их поселили в такой же точно гостинице, как в первом, но уже без весов, и повезли на свидание с Башкармой. «Головища» его не бросалась в глаза, хоронясь за совокупной обширностью, коей он живо напоминал архонта Ра. Вообще в нем сочеталось много чего, казалось бы, несовместного, и повелевал он явно не только Комбинатом. Но именно с него решил начать объезд владений.

В центре городка за глухой стеной располагалась санатория, возведенная здесь еще по указу последнего императора российского для лечения внутренних органов. В старинном парке там и сям виднелись нарядные, под цвет флагов всех союзных республик, раскладушки, прикованные цепями с амбарными замками к стволам чинар.

«Такое дело, наши гости на память хитили, – пояснил Башкарма. – Теперь у каждого свой ключ и место имения. Лежат, едят арбузы, потеют, а органы отдыхают».

«Ух, как устали мои. Хотелось бы перевести дух», – томно молвил профессор, изучая раскладушки. В их изголовьях откидывались молотообразные столики, а в средней части свисали серпы для кромсания бахчевых.

А Башкарма уже повлек в глубины парка. «Наш сартарошлик!» – указал на слепленный из глины с соломой домик в виде башки, словно умолявшей о бритье и стрижке. Через разинутый рот они угодили в нежданно большой зеркальный зал, где из стен торчало множество агрегатов – колпаки и шлемы, раструбы и шланги, электрощетки, бритвы и вовсе загадочные устройства, вроде пыточных, но тут же почерком прекрасным до предела, прямыми, вогнутыми и округлыми буквами, излагалось их назначение.

«Все машинально, по нынешним правилам моды, – рассказывал Башкарма, жуя какую-то зеленую жвачку и властно поплевывая в урну. – Девять причесок – от полубокса до полечки! Массаж и повсеместное обстригание ногтей. Для низкорослых скамеечки и стремянки. Бывают проблемы, если голова не стандарт. Но чтобы лишнего не срезало, Утуг замеряет черепа», – кивнул на человека в строгом костюме, подпоясанном кушаком с индийскими огурцами. Он скромно стоял в уголке под красочным призывом «Пользуйтесь услугами мандибулометра и парового утюга».

«Ты бы, Тузок, не дышал на них перегаром, – шепнул вдруг дядя Леня. – И не мешало бы тебе подстричься из уважения. Восточные люди, сам знаешь, любят церемонии»…

Башкарма и впрямь давно уже вожделенно как-то поглядывал на лохмато-бородатого Туза и наконец дружески потрепал по затылку: «Хорошая голова, круглая, можно без мандибулометра». «Сильно хороший!» – согласился Совхоз, и Завкли поддержал: «Кируглый, кируглый!»

Завороженный зеркалами и приборами, Туз безропотно сунулся в металлический колпак и нажал кнопку «самсон», спутав с популярным тогда «сасоном». Под мерное жужжание даже вздремнул, а очнувшись, зажмурился от ослепительной наготы – разве что брови кое-где остались…

«Ах, не лицо, а спелый дыня!» – восхитился Завкли, глядя слева, и вдруг осекся, различив в Тузе черты отпрыска какого-то большого начальника. Справа Совхоз, охнув, принял его за внука очень крупного кунака, а спереди Башкарма узнал правнука великого и склонил почтительно головищу. Они, похоже, давно прикидывали на внутренних своих весах, на сколько тянут профессор с Тузом. И вот решили, что тяжелые и солидные…

«Теперь отдохнуть, покушать!» – ударил Башкарма ладонью о ладонь, выбив искру. Поминая «пикник-микник», живо распорядился, и прибыла колонна машин, включая грузовую, сразу устремившаяся на тенистый берег реки Мурхат, где бесконечно выгружали из кузова мертвую снедь и живых баранов, опускали в прохладные воды ящики с разноцветным вином и боржоми, хоть не запретным, но редким уже и в те времена.

Обессиленный иудейской стрижкой Туз плохо запомнил пикник – разве что бесконечное ныряние за водкой. Обнаружил себя с бараньей костью в зубах, когда огромное колесо обозрения в сквере культуры поднимало, скрипя, над окрестностями. Рядом сидел трезвый дядя Леня – вялый, точно мятый помидор, все более час от часу желтевший. «Не пора ли на раскопки, – ныл он. – Время-то уходит». «Поверь, здесь не уходит, – успокаивал Башкарма. – Мы в тупике времени! Старое стоит, и новое, приходя, останавливается. Какое хочешь, такое и бери, как на базаре, – хоть коммунизм, хоть феодализм!»

Действительно, чем выше возносило колесо, тем больше открывалось времен, стоящих плотно, будто забытые паровозы в глухом тупике. В стороне Персии, отделенной ныне колючей проволокой, виднелся трехглавый холм, в пещерах которого жили на заре эры буддийские монахи. Чуть ближе угадывались останки разрушенного монголами восемьсот лет назад Мера – зеленая трава на месте улиц и желтая, как профессор, там, где стояли некогда дома. А среди хлопковых и луковых полей мерещились очертания великой Кушанской империи, не менее могучей прежде, чем современная ей Римская.

«О, сколько же человеческих страстей знали эти земли!» – высокопарно задумался влекомый к низу Туз, но отвлек Башкарма: «Хочу сказать, как близкому другу, те кровати в гостинице, хоть и списаны из моей санатории, но не бракованные. Просто гостям не нравилось, что показывали низкий уровень желаний. Понимаешь? – поднял он кулачище. – Для государственных мужей очень важен крепкий любидо!»

Уже сказанное неловко произносить на новый лад, нарочно вроде бы исправляя, и Туз, спустившись на землю, повторил, как слышал: «Любидо!? Не знаю, крепок ли сейчас мое-моя-мой»…

Немедленно шайтаны засуетились вокруг: «Хоп-хоп! Ходим завтра на проверку в тайный рай!»

«На рай-то, пожалуй, у меня денег нету», – притворно сник Туз, помышляя в душе о халявном ресторане.

«Тэньги-мэньги, анал-манал!» – вскричал Совхоз, а Завкли так удивился, будто впервые о них услыхал: «Какие тэньги, зачем?!»

«За все держава платит», – подытожил Башкарма.

Ночью вдруг выпал, что в этих местах случается весной, мокрый снег, подравнявший улицы, дома и цветущие деревья. Утренние вороны ходили по грудь в снегу – казалось, плывут, как утки, погружая изредка головы, словно надеясь выудить рыбку. На черные тяжелые клювы налипали белые комья.

Дядя Леня хандрил, лежа в кровати, становясь все медовей, и даже любимое «У» ему не помогало. «Куда тебя тянет, Тузок? На какую еще халяву? В какой потайной рай? – слабо вопрошал, едва ли не бредя. – Все халявное непотребно, а тайное сродни воровскому. Вижу тут шайтанский шахер-махер – кругом разбойники и дельцы. О, я увядаю, как индийский огурец»… Туз предложил почистить чакры водкой, но профессор вздохнул: «Ну да, чакры. Их метали древние индусы. А мне эти колеса ни к чему». И признался, что хочет домой, скучает по жене и детям.

А Тузу не по кому было скучать. Хоть и вспоминал Иуду, оставляя занемогшего Лелекова, но поехал-таки с шайтанами. Вообще как-то распоясался, ощущая себя с ними и вправду чьим-то сынком, генеральским по меньшей мере.

День уродился тусклым да блеклым, а Башкарма в машине напевал: «Как утра свет прекрасны лицом они!» Миновали хлопковые поля, где над бесконечными рядами кустиков согнулись женщины – лица закрыты белыми платками, головы повязаны цветными шалями. «По нашему женщина – хотим! – ворковал Завкли. – Мы все хотим женщина!»

Впереди выросли ворота-бабы. Вспомнив каменную скифскую, казавшуюся когда-то калиткой неведомо куда, Туз спросил: «Почему все-таки бабы?» Башкарма по-медвежьи глянул через плечо: «У нас тут широкое движение бабистов. Они отвергают господство Корана и шариата, избирая свои пути и воздвигая повсюду врата-баб, чтобы через них передавалась людям воля пророка-избавителя. Погоди, сейчас услышим»…

Машина замерла у деревянных ворот. Под огромным, как парус, плакатом сидел на коврике меж закопченных кумганов вчерашний Утуг. Наверное, он был как-то связан с разного рода призывами. «Чулларни бустонга айланти рамиз!» – колыхалось над ним в небесах. Выпив по традиции пиалу зеленого чая, Башкарма перевел: «Превратим пустыню в цветущий сад! – и добавил: – Такова воля пророка!»

И ему сполна удалось эту волю исполнить. За воротами снег уже растаял, а скорее, вовсе не выпадал – светило солнце, цвела весна и маячила фата-моргана. Именно тот устойчивый мираж в виде оазиса, замеченный Тузом из банного окошка первого Бесзмеина. Под его прикрытием тут хитроумно воздвигли домик отдыха для очень солидных гостей, вроде Рахитова, Кусаева и других важных кунаков из разных краев обширного союза. Увы, многие богатства мира все же выделены в особые участки, доступные только избранным в мирской суете.

«Вот Гулистон – страна весенний! – наперебой восклицали Совхоз и Завкли. – Наш райский садик – Бог бустон!» И Башкарма кивал хозяйски: «Да, бездна услад. Легко проверить любидо в нашем караван-сарае».

Известно, любой дворец на российских просторах неумолимо превращается в сарай, но здесь, в тупике времени, персидское слово сохраняло изначальный смысл, являя пышную восточную роскошь. В красном розовомраморном углу под портретом чернобрового вождя отрешенно восседал пузатый Будда – почему-то с четырьмя геройскими звездами на груди. Повсюду виднелись кушанские росписи, тохарская скульптура, древнегреческие амфоры и надгробные, испещренные клинописью стелы …

«Предлагаю в шутку обмен на русских женщин», – подмигнул Башкарма, провожая во внутренний дворик-айван, где уложил на покрытый коврами диван у небольшого, но зияющего глубинами водоема по имени хауз. Пожевав каких-то зеленых козинаков, возможно конопляных, Туз очень расслабился и составил шутливую телеграмму на Живой переулок – мол, профессор желтухе зпт хотим Веранадялюба. «Бажону дил! С душой, сердцем и полным, шур-мур, удовольствием!» – принял ее Завкли, поклонившись.

Судя по всему, айван был местом жутко откровенного общения – что называется, борди-керди. И Башкарма заговорил искренне, преисполнясь имперской властности: «Мы, бабисты, еще установим священное царство, где все будут равны и права каждого почитаемы. Это говорю я – потомок Великих моголов. Наше государство наследников Чингисхана существовало двести лет и еще возродится»…

Но Туз едва ли слышал. Вокруг цвели гранатовые, персиковые и урючные деревья. На розовой ветке сидел местный воробей, поклевывая цветки, будто пыльцу собирал. Когда перелетел на другую, с дерева тихо поплыли розовые лепестки. Вот покружатся, да и вернутся обратно. Воробей попил из хауза и опять вспорхнул на ветку. Индийский скворец, раскрывая на лету ярко-желтый клюв, выкрикнул: «Абрикос!» «Урюк!» – отвечал воробей. Видно, об одном думали – скоро ли поспеет. Тюкнув цветок, воробей мечтательно чирикнул и полетел прочь. Вновь закружились лепестки, и еще порозовел хауз – глубокий, как небо, он излучал животворную силу эрос, чувственный восторг перед миром. Пахли цветы спелыми абрикосами, и все окрест – близким летом.

Казалось, уже вызрели все девять плодов женского начала Троицы. А именно, любовь и радость, мир, долготерпение и вера, кротость, доброжелательная благость, щедрость милосердная да воздержание. Тузу давно хотелось их отведать. Вкусившему все девять, по словам апостола, – нет закона! Как после воскресения из мертвых в новой жизни, когда воцарится уже не земная, но ангельская мода.

Наигрывая на цитре, он напевал «Йестердей», и полдень близился, а веки смыкались, так что время становилось неимоверно плотным в своем тупике – не протиснешься.

И вроде бы дотянулся до восьми плодов, но воздержание-энкратия никак не давалось. Может, потому, что висело внутри власти, близ давящей державы, с которой он не желал близких отношений. Ведь в корнях ее укрыты обидные глаголы – драть, рвать, тащить и дергать. Похоже, начал разбираться во всяческих приставках, разоблачая слова до основ и подножий.

Хотя, чего уж там лукавить, не слишком-то его давили и дергали, что подметила еще Электра. А воздержания, если толковать с половой точки зрения, конечно, не хватало, но в расширительном смысле Туз многое себе запрещал – например, брак, ограничиваясь сочетанием. Впрочем, для каждого наиболее важна самая для него тяжелая аскеза.

Да разве шайтаны позволят завершить дело на подступах к девятому плоду? Они заливались соловьями, неся всякую галиматью, петушиные знания, – мол, в любой работе над собой нет воли, но пустая праздность, а полная свобода в прозе, то бишь простоте. Где солнце, там и тень, и только неподвижность – зло, а равнодушие, – как тьма без света. Так вожделей, не пресыщаясь наслажденьем, стремясь и телом, и душой, желая и душой, и телом. Уйми мятеж плоти против духа, однако и ему не позволяй мудровать.

И сложно было не согласиться с ними в тупике злого времени.

Яча и одна ночь

Соловьи в саду отпускали такие петушиные коленца, что сами, видно, поражаясь, захлебывались от изумления и умолкали, но лишь на миг.

Туз ослабел на диване у хауза под абрикосовым деревом и смежил глаза, а открыв, будто ухнул в восточную сказку, придуманную некогда безумным воробьем Врубелем. Как на его картине, с первого взгляда ничего не понять, и ни вдохнуть, ни выдохнуть, точно спирт спиртом запил. Онемевшего и ослепленного Туза окружало не менее дюжины откровенных до наготы хотим. Милые, но чуть пузатые, как глиняный Будда, они держали в руках блюда с фруктами и сладостями. Весна сменилась знойным летом.

Наверное, в каждом райском саду неизбежен запретный плод, растущий из темной основы и понуждающий перечить Творцу. Так и в домике для гостей имелся, кажется, свой гарем. «Это здешние садовницы, – хрюкнул Башкарма. – Рядовые воины-бабисты».

Мелькая перед глазами, они стремительно накрывали дастархан. Туз заботливо справился, не беременны ли чем-нибудь. «Все аккуратус, – выдал вдруг Башкарма латынью, и тут же огорченно указал на хотим с брюшком, превосходящим меру, – Поистине, всегда была породистой кобылицей арабской, и вот не уследили – какой-то мул покрыл!». – Глянул в упор на Завкли, но тот, ничего не замечая, тряс восхищенной головой: «Хотим без живота, что небо без звезд! А под звездами сладкий, как изюм, чуча!»

Обсуждение женских прелестей мужиками всегда подобно грубому сдиранию чистых покровов, обнажающему требуху. «Ну, какая такая чуча?!» – огорчился Туз.

Уже разлили водку по пиалам, и Башкарма, наминая плов на толстый свой перст, давал отведать этот полукукиш всем по старшинству в знак уважения и признания заслуг. Обряд назывался «бармок», то есть просто – большой палец. Тузу не доводилось еще вкушать с неизвестно где блуждавшей чужой дули, так что запил ее тремя, или даже сгоряча тремями, пиалами.

Все в сарае, похоже, было отлажено и выверено по вечному здешнему времени. От плова и водки взгляды обратились на садовниц, возлежавших вокруг хауза, точно пышные букеты. «Хорошо пахнут! – шумно вдохнул Башкарма, а Совхоз и Завкли, прохаживаясь, как заядлые огородники вдоль грядок, представляли хотим: „Вот Чехра – пахучий бутон! А это чайный роза Атиргуль! Бульбуль – наша соловей! Муххабат, по-вашему Любовь! И, хоп! лучшая из лучших, сладчайшее из всех имен – Яча!“

«Ячея?» – переспросил Туз. «Бери выше – сеть, – отвечал Башкарма и кивнул, будто только что приказ подписал. – По совместительству все одалиски. Мы тут исповедуем учение чарвака. Существует лишь этот мир и цель жизни в нем – достижение наслаждения. Погляди, дорогой гость, на эти цветники и клумбы. Зачем покорять холодные вершины, рискуя обморозиться и разбиться, когда вокруг столько милых взору долин и отзывчивых плоскогорий»…

Целых три толстенных змея-искусителя давили на Туза не хуже державы, как боа-констрикторы. Впрочем, глупо на них пенять, когда сам залез, куда не следует, – в потайной райский сад. И он схитрил, решив, что все это, конечно, лишь сон весенний. «Превратности времени поистине дивны», – возникли в голове строки из «Тысячи и одной ночи», никогда им не читанной. Да разве может происходить подобное в Советском Союзе, пусть даже в тупиковом его пограничье?

«В столице, какая-никакая, а советская власть, – откликнулся Башкарма, легко угадывая мысли. – У нас же все на свой манер, хоть и под крылом старшего брата, но без его указок, сами голова, – хлопнул себя по лбу. – Ну, каковы хотим?! Прикинь же им цену и значение того, что они пошли и пришли к тебе, – и указал садовницам на Туза. – Вот ваш куев – жених знатный!»

«С любовью и удовольствием! Слушаемся и повинуемся!» – немедля подступили они к совместительству, а шайтаны, как водится, тихонько узмеились прочь.

«Мой поцелуй девять и девять и девять раз уста принесут к губам твоим», – шептала Яча, заманивая в силки и петли, и вторила ей Атиргуль: «Глаз твоих взоры газелям подобны!» А Чехра с Муххабат и Бульбуль напевали: «Бахши! Дивились мы, когда во сне ты нас проведал, тем больше жаждем наяву изведать!»

Как истинные наложницы, они, конечно, не только лгали, но застилали обширное ложе из подушек и ковров. «Простор и уют тебе, владыка, ускорь сближение, – молили Туза, как эмира, увлекая на постель, ловко раздевая и почесывая голое темя, распахивая все чакры разом. – О, рахат-лукум, освежающий горло! Бравый воин-жангчи! Укроем тебя своими золотыми зонтиками»…

От их черных густых волос, промытых в пахте, пахло козами – целыми стадами, сошедшими с душистых высокогорных лугов. Одурманенный, охваченный томлением, Туз щекотал гранаты груди, покусывая яблоки щек, и входил, будто шахиншах в шатер. А самого так обнимало, ласкало и лизало многорукоязыкое восточное божество, что одолела страсть до беспамятства, и погрузился он, как в бездонный хауз, в нескончаемую вечность долгих мгновений, подобную широкому неводу.

Склонный к двуединству потерялся в языческой множественности, уже не понимая, где он, в ком – в Бульбуль, в Чехре, в Муххабат или в Атиргуль, а может, в сладчайшей Яче? Они перепутались, точно ветки одной ивы в саду, и он блуждал, словно в зарослях арчи. «Кичкирик!» – вскрикивали мокрые, как львицы, хотим.

Среди персидских ковров и взбитых подушек происходило то, что на тюркском наречии зовется пахтаньем. Нечто подобное творили якобы восточные боги с мировым океаном, после чего оттуда и вышел первый человек.

Но наслаждения, как и сласти вообще, скоро приедаются. Еще в раннем детстве Туз объелся халвой, о чем и вспомнил теперь, почуяв дурноту. Так захотелось пересоленной каши Витаса. Уже и соловьи его доняли, не умолкая ни на миг. Они кишели в кустах и деревьях, перебивая друг друга, будто москиты. Шум и гам, или местные шов-шув, наполнили голову. Всего оказалось сверх меры. В райском саду, бритый и лишенный сил, он ощущал себя точно на каторге. Наконец горлица Туман-ака утешительно проворковала в утренний час. О, не видели глаза вовек подобной ей красавицы!

Но и такого свального греха не знал Туз прежде. Светлые чувства, отделившись, то ли вытекли, то ли улетели, оставив густую скорбь да дремучую удрученность. Вот что значит врожденное единобожие – от язычества тошнит с непривычки. Вспоминая потом эту ночь, задумывался даже, не стал ли причиной развала страны, переполнив пиалу Господнего терпения.

Когда наконец вернули его в гостиницу, спал плохо, обуреваемый конопляными кошмарами, – время разваливалось, как сырая глина, и звучали слова из пустых ворот, где бродили три шайтана в черных костюмах с портфелями: «Поставлен ты на дело, которого не постиг, проси же за блуд свой прощенье!» А далее подробно снилось, как бестолково совал в какой-то погреб тело в целлофане, словно увядший букет в кувшин. Кажется, он и убил. Но кто так аккуратус завернул – неведомо. Пихал в погребок, сдвинув тягостную крышку с кривым кольцом. Отверстие, однако, узко, и кто-то смотрит в зимнее окно. Снег на еловых лапах и серые тяжелоклювые вороны. Скрипят, как ржавые дверные петли. Телега подъезжает к дому, и труп увозят, завалив крупнокочанными, бледно-зелеными цветами. Свежо так пахнут, словно щи. Свежее щей. Как только вскопанная грядка. Навязчивее прочего – тюрьма. Сухая землянка с резной решеткой в санатории. Сидеть страшно уютно. Но ни погулять, ни разбежаться – очень тесно! Если бы еще разбежаться, а так уютно, что и не хочется. Одно не совсем понятно, почему, собственно, в тюрьме. Хотя, думается, непременно за какое-то дело. Средней тяжести. Не более чем на год. А как представишь целый год, так утомительно, сердце замирает. И не разбежаться, потому что срок прибавят. Уже слыхать, как прибавляют. Стучат деревянные дни на бухгалтерских счетах. Целый мешок фасоли передали, лет пять разбирать, раскладывать по росту. И нет вины, одна тоска да обида на себя. «Неужто добился я цели и кончен мой труд? – пытался думать он во сне. – Или это пришел мой смертный час в сардобе, холодном погребе со льдом и снегом?»

И впрямь, похоже было на шеол – ледяное подземное царство мертвых, прообраз иудейского чистилища. Поначалу-то ничего там особенного не происходило, но со временем явились адские муки. Хотя редко кто пребывал в шеоле больше года. Ну, крайний срок давали до пяти…

Таких мерзких снов Туз не видывал и очнулся в тоске, послушав, как капает из крана, подвывает дядя Леня, а за окном тявкают шакалы. И вновь привиделось незнамо чего. Будто лифт застрял, в нем девочка, которой мама кричит с лестницы, с первого, кажется, этажа: «Не теряй времени даром, дочка, учи уроки! Смотри страницу двести шестьдесят семь!» Открыв, увидел полную дребедень – сом и ондатра напали с треском и разорвали со звоном в куски курицу и гуся, а далее изображался сложный лабиринт с заданием на дом: «помогите поймать преступников»…

Окончательно пробудился, когда из окон магазина «Товары повседневного спроса» уже глядело закатное солнце. «Знаешь ли, Тузок, что означает название города Мера? – спрашивал дядя Леня в золотушном полубреду. – Это, Тузок, емкость для измерения жидких и сыпучих тел, равная обычно четверику. О, еще как нас тут замеряют!» Бедный профессор до того уже вызрел, что навестивший их Завкли воскликнул радостно: «Совсем саргиш, желтый, как ослиный огурец, как прошлогодний дыня! – и подмигнул Тузу. – Хоп, какой вахтушлик был! Ай, веселый любидо! Ты-вы-ваш замолви, кому надо, за нам-наш-нас словечко!»

Тем же вечером Башкарма велел перевезти дядю Леню в санаторию на раскладушку. «Когда с тобой ничего не случается, – вяло пошутил профессор, – и желтухе рад».

Ах, все, чего ни захочешь, рано или поздно, а сбывается в этом мире…

Каюк в монастыре

После ночи в райском саду только и оставалось, что податься в монастырь. Благо, неподалеку в верховьях реки Мурхат поджидали останки буддийского.

Цветущая зеленая котловина, где высился трехглавый холм, напоминала казан, до краев уже заполненный, как таинственными пряностями, временем. В нем и копались археологи, пытаясь разобраться, кто такие кушане, владевшие некогда землями от Персии до Китая. Не выходцы ли из египетской страны Куш? Или, как водится, потомки Александра Македонского? А может, родственники тохаров? Ответы на триединый вопрос хоронились, наверное, в трех головах черного холма Кара-тепе, но выудить их было не просто.

Основывая обитель, монахи не предвидели, что через пару тысячелетий именно здесь протянется колючая проволока меж государствами, которых и в помине тогда не было. Откуда бы им знать о длительно-грядущей Российской империи и кратковременном Союзе?

Ранним утром взмывал поблизости красный пограничный флаг, звучала зурна, подобная профессорскому «У», и все укрывались в пещерах, спасаясь от учебных стрельб по мишеням, расположенным так умно, что, миновав их, пули не улетали на чужую сторону, а били прямо в холм, взметая на излете пушистые облачка лесса, откалывая куски глины. Горячие сплюснутые пульки подкатывались, как ручные, к ногам. А когда автоматы смолкали, в гробовой тишине, разучивая психический, видимо, приступ, пограничники шли в атаку, обрушиваясь сверху, подобно архангелам судного дня, с дружным воплем: «У-у-у-р-р-р-а-а!»

Леня Лелеков, нехотя покидая раскладушку, вел с ними трудные переговоры. Горько потом рассказывал: «Ну, что тут поделаешь – боевая у них подготовка. Один лейтенант по фамилии Сорвиглава чего стоит. Любому, говорит, кто сунется на нашу землю, каюк. Очень ярый»…

Словом, раскопки еле пошевеливались в тупике времени, не давая ничего, кроме битой посуды. «Какой-то постоялый двор с харчевней, а не монастырь», – думал Туз. Он позабыл о телеграмме, составленной в райском саду. Однако в участке подножий на Живом переулке ее получили и, видно, приняли всерьез. В Бесзмеин, 13, пожаловали Вера, Надя и Люба. Бледные, увядшие за долгую столичную зиму они сразу порозовели под надзором трех шайтанов, предлагавших прорву бытовых услуг. «Ах, какие чудесные хотим! – захлебывался от восторга Завкли. – Цветки урюка и граната!» На монастырских развалинах девушки и впрямь выглядели маняще, будто нежданный оазис. Но плоть Туза после райского сада настолько умертвилась, что он вообще сомневался, жив ли. Время от времени перед глазами возникало мертвое лицо. Похоже, его собственное, глядевшее откуда-то со стороны, как в том кошмарном сне. Душа затворилась для веры, любви и надежды. Если раньше она представлялась тенистой бамбуковой рощей, куда порой приятно наведаться, то сейчас засохла, уподобившись частоколу лыжных палок. Мир распался, и Туз не улавливал связи событий.

А пограничники теперь нападали с утроенным рвением. У каждого, казалось, внушительный каюк наперевес вместо автомата. Захватив холм, бродили там и сям, интересуясь буддизмом. Угощали девушек сухим пайком. Рота лейтенанта Сорвиглавы так взрыхлила сапогами землю, что обнаружился золотой престол в виде табуретки, на которой, наверное, восседал прежде тот самый Будда из домика для высоких гостей. Находка взбудоражила местное начальство – гражданское и военное. На раскопе стало многолюдно. Башкарма, примеряясь к престолу, подумывал зачислить весь монастырь в Комбинат бытового обслуживания. Так бы, наверное, и случилось, кабы не пограничье. Но хотя командир заставы учредил круглосуточный пост у престола, тот все равно исчез, словно испарился под жарким кушанским солнцем, перейдя в иное состояние.

«Давно заметил, – вздыхал Лелеков, – только объявится Любовь, непременно что-нибудь да стрясется. Оглядись, Тузок, воистину постоялый двор. Харчевни не хватает». «Ну, – сказал он девушкам, – отдохнули недельку, и домой. Нечего суточные разбазаривать»…

А Туза ничего не трогало, не волновало. Чувства исчерпались, мысли закоснели, язык еле ворочался. Вновь подступила куриная слепота, и в зыбких сумерках все казались тенями – то ли есть, то ли нету.

Вот густая, как вакса, тень лейтенанта конвоировала другую, хилую и бледную, будто от саксаула. «Ба!» – только и вымолвил Туз, узнав в ней Витаса. Представить не мог, какой суховей занес сюда Корешка.

«Ты, как всегда, краток и точен, – приобнял его Витас. – Обращаешься поверх прочего прямо к душе, которую еще в древнем Египте так именовали. Эх, губят мою ба масоны. Всю зиму валялся в больнице отравленный креветками. Пора, пора бежать в Сальвадор, где есть надежда на спасение, где проживает двоюродная бабка-латифундистка. Да не столбеней ты! Сам же в телеграмме умолял о каше. Вот и прибыл кашевар»…

«Коли ваш, забирайте – прервал лейтенант. – Однако вылитый нарушитель».

«Границ разума», – подумал Туз, припоминая, кому еще телеграфировал из райского сада.

Витас был одет в бирюзово-полосатый халат и брезентовые сапоги цвета прелой вишни, а из-под тюбетейки торчала все та же косичка. «Чего копаем? – огляделся он. – Да разве это монастырь? Какая-то дыра в другие измерения. Впрочем, истинный монастырь и должен быть такой духовной дыркой».

Тем же вечером в одной из пещер он устроил харчевню. Раскладывая костер под казаном, завораживал безумными речами пограничников: «У индусов божество чувственной любви, склонное к непрерывному движению, зовется Кама, а в латинских языках кама – просто кровать. Но по сути дела любая кама – поле битвы материи и духа, то есть пракрити и пуруши. Именно в кровати эти силы сливаются – вплоть до полного разъединения, в чем и состоит цель нашего бытия. Чуете содрогание почвы? То пуруши борется с пракрити, решая судьбы мира»…

Действительно, со дня его приезда земля тряслась и отовсюду лезли скорпионы. Бледно-желтые с загнутыми хвостами переполнили монастырь, падая с пещерных сводов прямо в казан. «Древнейшее членистоногое, – помешивал Витас варево. – Его ядовитый корешок „ко“ не менее опасен, чем „ка“. Та же „кара“ – чернота. Разумнее поглотить ее, как противоядие. Чтобы вырвать жало смерти, надо принять его в себя»…

С южной стороны холма он вычертил магический квадрат, вписав на сей раз вместо цифр буквы. Присаживался в очередную клетку, укрываясь по древнему обычаю с головой полами халата. Отгородясь от мира, уходил в свои представления о нем. Издали казался грибом семейства сморчковых. А подтирался, как издавна заведено в здешних краях, ломтями глины.

Лелекову он сразу не понравился: «Слова в простоте не скажет. К тому же, извините, срет на глазах сопредельного государства на русский алфавит». Особенно огорчался за любимую «У». У профессора шалила печень, ухая, как филин ночами. Пищевая желтуха сделала его нетерпимым и привередливым. «Что это? – ковырялся в супе. – То ли креветки, то ли саранча»…

«Уха по-монастырски, – мягко отвечал Витас, хотя косичка гневно топорщилась. – Блюдо древних кушан, помогающее медитировать. Полезно расслабиться и раствориться во вселенной. Особенно вам, профессор! Освободитесь от лишней желчи и обретете свет любви»…

«Ты мою желчь не трогай! Сам растворись со своей пурушей! Тошно уже от твоей духовности», – огрызался Лелеков. Врачами он пренебрегал, а разыскивал вшей – старинное народное средство от желтухи.

«Эх, дядя Леня, кабы я не подстригся по вашему наущению, – сожалел Туз, – давно бы здесь с тоски завшивел».

После ухи его повлекло в магический квадрат. Земля тут не тряслась, скорпионы не прыгали, и было невероятно покойно. Пелена куриной слепоты развеялась. Виднелись в дымке отроги Памира. В пяти шагах за колючей проволокой лежала недвижно-желтая река Мурхат, и жаворонок замер в прозрачном небе. Казалось, где-то поблизости преддверие Шамбалы. Туз поднял кусочек глины и увидел на нем рисованный глаз, взиравший мимо, за плечо. Там под цветущими деревьями расположилась компания толстяков. Главный и больший восседал на золотой табуретке, напоминая Башкарму. Его голову окружало белое сияние, а дородное тело окутывал бирюзовый ореол, схожий с халатом Витаса. Над ним уже созрели плоды – не менее четырехсот сорока. «Что ты делаешь в мире страданий? – произнес он, щурясь на солнце. – Твоя пуруша, конечно, слаба, но мы тут ее поправим. Не топчись, Тузок, в проходной на постоялом дворе. Давай уже к нам – в небесные кущи счастья!»

Туз смутился, не зная, как быть. Вроде бы и хотелось в кущи, да что-то мешало. «Может, шайтаны?» – подумал, отступая. В харчевне предъявил глаз. «Ах, какое око! – поразился дядя Леня. – Омут бездонный! Откуда?» И все поспешили к южному склону. Но видение уже исчезло. Вернее, утратило многомерность. Лишь цветная тень размером метр на полтора осталась на монастырской стене.

«Дивная роспись! – воскликнул Лелеков. – Сам Будда с монахами под небесным древом просветления Читтапатали! Все приметы благородства налицо – длинные пальцы, широкие пятки, вытянутые мочки ушей и выпуклость на темени – ушниша. Жаль, не слыхать божественного голоса».

«Я слышал, – признался Туз. – Он приглашал меня в кущи».

«Правильно сделал, что не пошел, – мрачно заметил Витас, уязвленный, кажется, тем, что не его позвали. – Может, это вовсе и не Будда. Ни павлиньего трона, ни лотоса в руках. А что до нимба и мандорлы, так теперь у каждого имеется».

Лелеков понял, что перед ним люди с помраченным сознанием, и загудел: «У-у-у-у! Попробуйте, ребята, авось, поможет!»

Увы, ничего не помогало, не было просветления в пограничном этом монастыре, где из пещер то и дело выпархивали сумерки.

Туз укреплял роспись крайне вонючим синтетическим клеем, а Витас за спиной бубнил под руку: «Оставил бы в покое, а то уродуешь. Монахи сморщились, так называемый Будда помрачнел. Не к добру это. Не знаешь, какую тяжесть на себя взваливаешь. Еще намыкаешься с ними!»

«Оракул хренов!» – не выдержал Туз. «Да, плоскостям не доступен объем, – вздохнул Витас. – Непостижима для квадрата сфера. Время пророков иссякло. Умерли старые истины, а новые не родились. Умолчу о прочем, но даже смерть становится смешной»…

Будду с монахами заклеили холстом и долго спиливали со стены рояльной струной. Сыпался тысячелетний песчаный прах, струна шипела по-змеиному – смей-смей-смей.

Для перевозки в столицу сколотили фанерный ящик, на манер кривого гробика. Когда Туз вбивал гвозди, затмилось на минуту солнце. И в тот же день стеклянный глобус, который дядя Леня выложил из кармана проветриться, тюкнула на излете пуля, расколов на множество занятных в геополитическом смысле кусочков. Они намекали, что в этом мире всяческие границы, несмотря на колючую проволоку, призрачны и зыбки.

На прощание Витас сказал: «Еще увидимся – не на этом свете, так в новом, на небесном поле счастья. Работай над пурушей. А пока – аминь, или каюк по-здешнему!»

В поезде, уставившись на трепетную занавеску, Туз тщетно нащупывал ушнишу на голом темени и убежденно лгал себе: «Все брошу – пить, курить и так далее. К черту пракрити со всеми мирскими прелестями. Чем тоньше материя, тем лучше духу».

Над ним на верхней полке мирно возлежал Будда в ящике, а на другой метался, путаясь в простыне, дядя Леня. «Профессор, расскажите о пурушей», – попросил Туз. «Какой я профессор?! – откликнулся тот. – Так, простодушный кандидат сомнительных наук. Ничего теперь без глобуса не понимаю. Кто мы? Куда движемся? Ах, нет покоя и света! Будь другом, Тузок, купи бутылку на полустанке»…

Они выпили за здоровье Будды и погоревали у подножий Родины-матери о каком-то утраченном рае, слушая, как стучат колеса – «каюк, каюк, каюк», – приближая к следующей станции, где поджидала уже новая мнимая истина.

Третий глаз

В тихом участке на Живом переулке Туз занялся Буддой.

Очертаниями своими роспись точно повторяла контуры Советского Союза. Сам Будда восседал между Обью и Енисеем. На территории РСФСР красочный слой был в хорошем состоянии, зато в границах братских республик осталась лишь глина, замешанная с песком и рубленой соломой. Но даже Филлипов, видевший повсюду знаки близкого крушения мира, не понял намека. Да если бы Будда и прямо сказал о грядущих переменах, вряд ли бы к нему прислушались.

Тогда шла борьба между истинными реставраторами и консерваторами. Одни полагали, что древности следует восстанавливать полностью. Другие призывали вовсе не трогать утраченное. И Туз не понимал, что делать с отдельно взятым глазом из магического квадрата. Ни Будде, ни монахам он не подходил – они уже имели по два. А Филлипов не желал вникать, не до того ему было: «У тебя, что на плечах? Консерва?! – отмахнулся он. – Коли веришь в воскрешение из мертвых, помолись да воссоздай целиком лик!» И срочно убыл на Синайский полуостров к подножию горы Моисея поднимать из пепла неопалимую купину.

Представить, с какого лица должен взирать этот глаз, Туз никак не мог. Не знал, кому в таком случае молиться, и обратился к Липатовой. Она сразу сомлела от взгляда: «Явно чей-то третий. Самодостаточный! Донага раздевает! Проницает суть вещей. Заключи его, Тузик, отдельно в треугольную рамку. Приходи ко мне вечером – покажу образец»…

Она жила неподалеку, на Остоженке, в старом доходном доме. На двери разъяснялось, кому и сколько раз звонить. Например, некоему Ухуеву – семнадцать. Для такой фамилии и одного лица предостаточно, но Ухуевых было трое. Туз долго ждал. Наконец распахнулась дремучая, бездонная коммунальная пропасть, в самые глубины которой сквозь далекие голоса и близкие запахи, словно крылом касавшиеся лица, повлекла Липатова. «Почти всех уже расселили, – шепнула она. – Один только дух и остался».

Они вошли в неожиданно светлую, высокую и просторную комнату. По левую руку возвышался грандиозный резной гардероб, подобный готическому собору, а красный угол занимала двухметровая икона с изображением Сына на коленях у Отца, Святого Духа в виде голубя и Глаза, пристально взиравшего из небесного треугольника. Под иконой лежал стожок – утоптанная куча сухой травы, хотя никакого животного не было заметно.

Липатова, похоже, не знала, с чего начать. «Новозаветная Троица, – рассеянно кивнула на стену. – Строгий глазище. Недреманный. Надзирает день и ночь».

Ощутив смутное беспокойство, Туз спросил: «А что Филлипов?» «Да что Филлипов! – вздохнула она. – Ему бы только „Песнь песней“ декламировать и сборник Тютчева „Впусти меня“. Совсем рехнулся – отвергает брак и спит отдельно, – указала в угол. – Видишь, гнездо свил. Питается, представь, пшеничным зерном и горохом. Ну, что утрачено, уже не восстановишь»…

Он хотел было утешительно обнять, но Липатова отстранилась: «Будь другом, передвинь шкафчик так, чтобы разгородил жизненное пространство»… «Может, потом», – сорвалось у Туза. «Что значит – потом? – искренне удивилась она. – После чего?»

Покраснев, он уперся в неколебимый, как столетний дуб, гардероб, а в голову явилось множество народных поговорок, из которых сложилась одна сомнительного содержания: «и рыбку без труда не съесть». «Осторожненько, – сказала Липатова. – Антиквариат. Купила у баронессы Корф, бывшей хозяйки всей квартиры. Час от часу дорожает». «И тяжелеет», – думал, тужась, Туз. Лишь от смущения всех чувств, вероятно, удалось ему выкорчевать шкаф, обнаживший мохнатый пол, конфетные фантики, катушку посеревших красных ниток…

Липатова тем временем укрыла икону ажурной шалью и одним широким махом разложила застонавший по-женски диван. «Ах, сосцы мои подобны башням», – молвила, коснувшись груди. Сбитый с толку, разгоряченный шкафом Туз не понимал, как себя вести, и набросился с преувеличенной, видимо, страстью. «Бережнее! – остановила Липатова. – Полюбуйся на белье, прежде чем стаскивать. Парижское». Он разглядывал, кажется, слишком долго. Липатова заскучала, точно экскурсовод в музее, поощряющий внимание к искусству, но желающий все же движения вперед по намеченному плану. «Да протяни руку свою, – сказала нетерпеливо. – Чтобы внутренность моя взволновалась». Туз уже не был уверен, туда ли сует. «Да, да, – ободрила Липатова. – До самой спирали, до бесконечности! О, живот мой, будто круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино! Приникни! – сыпала перлами из копий царя Соломона. – Крой меня своим кедром!» «Как-то все не так, – думал Туз, вспоминая прогулки с Раей в парковых зонах. – Кажется, „кровли домов наших – кедры“… И содрогнулся, различив сквозь ажурную шаль недреманное око, подглядывавшее поверх шкафа.

«Не думала, что ты так поспешен, – сухо заметила Липатова. – Бросил меня, как тогда в лужу»… Легким движением камасутры, изогнувшись, будто лук из сахарного тростника, выскользнула из-под него и опустилась сверху, затмив белый свет. Придушенный Туз едва расслышал: «Нос твой подобен Ливанской башне». И глубоко задумался над этим сильным образом, пока Липатова ерзала, сползая с головы к чреслам, где устроилась основательно, по-буддийски, раскачиваясь, как молящийся талмудист.

Сбывшиеся желания успокоили Туза. Хотелось лишь выпить да закусить. В некотором забытье размышлял о Будде с монахами, о том, что все небесное отражается на земле, и наоборот – земное на небесах, которым в таком случае не позавидуешь. Очнулся от звонка – то ли в дверь, то ли будильника. И не сразу сообразил, что это тоненько, переливчато заливается Липатова, смежив глаза, а над переносицей во лбу у нее сияет третий – голубой и безбрежный, словно небесное поле счастья. «Кецалькоатль», – вымолвила не своим голосом и без объяснений заснула. Туз долго разглядывал ее чистое чело, стараясь уяснить, чего там сокрыто. И понял наконец, как надо оформить глаз из магического квадрата.

Теперь Липатова приносила для него в участок завтраки и хмурилась, подзывая к телефону, если спрашивали подруги, особенно зарубежные. «Чего тебя так тянет на иностранное? Или у них там что-то иначе устроено?» «В целом так же, – не спорил Туз. – Просто любопытен образ мышления и проявления чувств». «Ах, чувства тебе подавай? Да какие у них чувства?! – негодовала она. – Уверена, эти бабешки даже Пушкина не читали, не говоря уж о „Песни песней“!»

В ее чувствах Туз никак не мог разобраться. Перед тем как разложить диван, она непременно задавала ему, будто приходящему батраку, какую-нибудь работу – вбить гвоздь, ввернуть лампочку, подмести и вынести мусор. Не то чтобы это утруждало, но наводило на мысли о потребительстве. Хотя все искупали переливчатый звон и открытие третьего глаза, которым Липатова на краткий миг созерцала потаенное. «Вижу тебя на пирамиде под солнцем, – сообщала, как Пифия. – Ах, пернатый змей! Заползи в меня, змеюка». Но однажды увидела такое, отчего стремительно перекрестилась: «Чу! Филлипов». «Какой Филлипов? – не понял Туз. – Где? Откуда?» Сгребя одежду и подталкивая к двери, она путано приговаривала: «Мой Филлипов. У порога дома. Прибыл с Синая. Конечно, христианин. Не убьет, конечно. Но жалко огорчать. Однолюб журавлиной породы. Только бы не сжег себя этот беспоповец. – И выпихнула в пустую беспросветность коридора. – Оденься в туалете. Налево двадцать пять шагов, направо – четыре».

Так внезапно выдернутый из колоды Туз сразу сбился со счета. «Почему, собственно, без телеграммы?» – недоумевал, бредя пахучими коридорами, путаясь в пальто и занавесках, теряясь в тупиках. Мелькали, как в чистилище, бледные тени и пушистые духи. На всякий случай он кивал и даже бормотал: – «Добрый вечер». Оделся наспех в каком-то закоулке, присев на корыто, и тут же за углом наткнулся на Филлипова во плоти.

Туз не думал, что дойдет до рукоприкладства, но ожидал-таки услышать какое-нибудь суровое, ветхозаветное откровение из Синайской пустыни – о блуждании и блуде, об огненных письменах, уже проступивших на стенах. Но Филлипов то ли обознался в потемках, то ли вовсе не придал большого значения этой встрече. В конце-то концов, мало ли на кого наткнешься в коммуналке. «Тузенбах? Жили в квартире сорок четыре сорок четыре веселых Туза, – сказал мягко, по-домашнему. – А я привез тебе камешек с горы Моисея. Уборная, кстати, не занята?» И растворился во мраке.

Туза охватило неимоверное беспокойство, будто перед рождением в Кузьминках. Еще с час странствовал по квартире, не находя знаков, указующих выход, страшась встречи с одним из Ухуевых. Едва не завыл, осознав себя отвергнутым Иудой. Закрыл оба глаза и пошел наугад, доверившись третьему, который, видимо, и вывел на кухню, оттуда к черному ходу и далее к рюмочной в переулке между Большим и Опереттой, где так нахлестался водкой и наперся обязательными бутербродами, что заснул на скамейке в сквере.

Пробудился глубокой ночью без часов и пиджака, что было натурально. Но, отойдя в кусты, столкнулся и со сверхъестественным, обнаружив пропажу трусов. Каким образом их сняли, оставив штаны на месте? Неведение сильно угнетало. Только к утру сообразил, что, скорее всего, обронил у Липатовой. Впрочем, и относительное знание не слишком-то успокоило. Представил, как Филлипов колдует над ними, заговаривает и кромсает ножницами.

На другой день в участке старался не встречаться взглядом ни с ним, ни с Липатовой. Она сама подошла, всучив пакетик из-под французского белья. «Стиранные и глаженные, – улыбнулась нежно. – Отобрала у старушки Корф». Трусы показались неоправданно тяжелыми. Развернув их дома, увидел любовно вышитый красными нитками глаз, пока закрытый. Выпал и камень, привезенный Филлиповым с горы Моисея. Маленький, но увесистый, опаленный древними страстями и овеянный дыханием Господним. Именно на таком, наверное, были выбиты Скрижали Завета. Туз всматривался, всматривался, даже через лупу, но ни буквы не различил.

Гармония сфер

В Варшаву его пригласили на Съезд реставраторов. Предполагалось, что сделает сообщение о восстановлении Будды. Настроился он по-деловому. Захватил фотоаппарат «Зенит» и общую тетрадь для дневниковых записей.

Отель, где разместили, не был, вероятно, роскошным, но очень отличался от гостиницы в Бесзмеине. Да все тут было несколько иным, хотя из окна виднелось пирамидальное здание со шпилем, живо напоминавшее московские высотки.

Давно уже не свистели в этих сферах божественные ураганные ветры, земля не сотрясалась, но сам покой и какая-то тихая торговая прочность возбуждали с непривычки.

«Если мир уподобить пирамиде, – подумал Туз, – то легко представить в основании обширную родину в виде темного магического квадрата. А чем ближе к вершине и скупее пространство, тем светлее, тем меньше зла времени». Впервые оказавшись на расстоянии от отечества, он ощутил неугомонную беспризорность иностранца. Немедленно захотелось чего-нибудь такого, прежде мало доступного. Например, проверить, изгоняют ли после одиннадцати из номера гостей женского пола. Влекло, несмотря на поздний уже час, пройтись по улицам. Похоже, приоткрылся-таки третий глаз, ясно узревший все прелести земной жизни. Туз коротко выразился в дневнике словом «кайф» и вышел в коридор.

Милые горничные интересовались икрой, водкой и шоколадом. Звучала музыка, располагавшая к легкой жизни в достатке. На первом этаже из укромного магазинчика доносилось нежно-тревожащее «Беса ме му-у-у-чо», а пани в голубом фраке манила, казалось, расцеловаться. В кармане у Туза были кое-какие выданные на поездку злотые, но в этой лавке их не принимали. Он вывалил горсть монет, надаренных за прошедшие годы капиталистическими подругами. Ничуть не удивившись, пани все пересчитала, будто привела прожитое к общему знаменателю, вернула только венесуэльский «боливар», и пригласила жестом выбирать.

О, Туз желал многого, включая саму пани, но сомневался, хватит ли на банку пива. Однако указал на виски. И получил еще сдачу бумажкой в десять долларов, прежде не осязаемых. Вернувшись рысью в номер, так же быстро выпил и почуял в себе бьющую копытами белую лошадь. Он угодил в резонанс естественному звучанию мира, которое на просторах его отчизны преднамеренно глушилось, а здесь сразу подсказало продать «Зенит». Сроду не торговал, но теперь понял – нет ничего легче и заманчивей простого обогащения. Стоит пожелать, как все свободные духи спешат на помощь. Неважно, какие и откуда. Только доверься, и все устроится само собой.

У черного входа в ближайший ресторан уже поджидал один из них по имени Ладислав, во плоти и белом костюме. Он не только прекрасно говорил по-русски, но, видимо, очень нуждался в фотоаппарате «Зенит».

«Руковожу джаз-бандой. Гармонизируем пространство, – рассказывал дружески, ведя в зал и усаживая за столик подле сцены. – Скоро освобожусь, а ты пока считай и выпивай», – вручил пачку злотых и удалился к аккордеону.

Ресторанная жизнь потихоньку угасала – без воплей, драк и буйных плясок. Музыканты сыграли «Подмосковные вечера», и Ладислав вернулся. Все выглядело как-то слишком утопично, о чем и сообщил сомлевший Туз. «Это всего лишь гармония сфер и прочность мира, – сказал Ладислав. – Не веришь, что ли, в солидарность?»

Пришлось задуматься. Туз с удивлением осознал, что верит во многое – в Аристотеля, Платона, Ньютона, Гегеля, Дарвина, Заратустру, Будду, Христа, Магомета и – припомнил он, – конечно, в Зевса. Верит в загробную жизнь, в материализм и социализм. Верит, что в целом все на Земле хорошо придумано. Однако во всем, как и в себе самом, сомневается. «Верю, но не до конца, – признался. – Не до полной уверенности». «Ну, тогда еще выпей», – подмигнул Ладислав.

Они вышли из ресторана. По улице Новы-Свят бродили редкие, приятные с виду люди. На душе было легко и свободно. «Вот, гуляю по Варшаве, а в кармане куча злотых, – думал Туз, ощущая уже полную благодать и солидарность. – Да еще десять долларов!»

Он воспринимал все так благостно, что глазам не поверил, когда какой-то прохожий влепил Ладиславу по уху. Улица вздрогнула от звучного аккорда, а Ладислав только поморщился, подставляя следующее. Хотя до него дело не дошло, поскольку явилась, как бог из машины, полиция. Всех троих мягко, не выламывая рук, погрузили в авто и доставили в участок за углом, где перво-наперво усадили пить кофе с имбирным печеньем. И разобрались быстро, без протокола. «Этот бедный человек бывший муж моей невесты, – объяснил Ладислав, почесывая ухо. – Словом, жену у него увел, так что никаких претензий. Подержите минут пять, чтобы не было продолжения»…

«Все-таки утопия», – размышлял Туз, пока их везли на том же авто к отелю – не к тому, правда, где он поселился. «Хочу познакомить с психомузотерапевтом, – сказал Ладислав. – Она умеет удалять сомнения и вселять веру»…

Поднялись на лифте и зашли без стука в номер. Тузу показалось, что на кровати лежит, покуривая, поющая сама собой виолончель. Выключив магнитофон, она скинула покрывало и оказалась вполне соразмерной барышней. Ладислав представил их и откланялся, а Виола поставила «Болеро» и сразу пригласила в постель: «Пшепроше, пан! Прими от меня звуковой душ»…

Она не расставалась с сигаретой и, стоило ее отворить, зазвучала – настоящая музыкальная табакерка. «Не, пан, я долгограюча пластина. Извлеки мелодию. – И перешла на шипящую речь посполиту. – Впровадзач до внетрза. Йесче. Длуже. Добже зробич! О, бардзо!»

Это была глубокая каденция, то есть падение в польскую низменность, за которой сразу началось новое восхождение. Что отличает одно соитие от другого, так это звуки. Если бы Туз удосужился их записывать, мог бы сложиться полновесный гимн богу Дионису. «Не девушка, а какой-то маленький эратофон!» – умилялся он, почти до конца уверовав в гармонию мира.

Утром Виола заказала завтрак в постель и поставила Шенберга. «Помогает с похмелья. Не смейся! Музыка все лечит – заполняет пустоту, восстанавливая энергетический баланс. От мигрени полонез Огиньского. Ваш Чайковский – от грудной жабы. А Карл Хайнц Штатгаузен исцеляет подагру. Разве ты не видишь цветные волны звука? Их гармония побуждает к активности не менее гормонов».

К полудню она собрала вещи и переехала в отель Туза. Все проистекало созвучно и соразмерно. Двуспальную кровать Виола окрестила в честь старинного варшавского театра «операльней». Особенно любила соединяться на ней ровно в двенадцать под бой часов. «Потому что я с полночи, что ли», – пояснила, имея в виду северную Гдыню, где жила и работала в журнале «Моль, древоточцы и прочие мирские захребетники».

Она чутко следила за колебанием верхних и нижних тонов, используя в постели пифагоров строй – чистую квинту с отношением частот три к двум. Сложно объяснить, однако именно так у нее получалось. Она умело настроила Туза – заслышав квинту, он сразу волок Виолу в койку. Вообще ощущал себя истинным паном. Не столько польским, сколько козлорогим и копытным, покровителем ее природы. «Полный консонанс! – ободряла Виола. – Ах, сейчас сообразила, что „Желтый звук“ Шнитке на самом деле оранжевый»…

На съезде реставраторов, видимо, забеспокоились, и в отель заглянул посыльный. Взглянув на небритого Туза с Виолой на коленях, произнес растерянно: «Сегодня намечена поездка в домик Шопена, но вряд ли вы готовы»…

«Хочу в Желязову-Волю! – воскликнула Виола. – Всегда мечтала переспать в домике Шопена – его вальсы лечат нимфоманию».

По пути они остановились в придорожном ресторанчике, где подавали исключительно коньяк «Наполеон» в память о бывавшем здесь императоре. Виола вдруг спела «Варшавянку», пояснив, что это марш зуавов, то есть легкой французской пехоты, действовавшей в Африке. Потом обратилась к публике: «Ведь мы, панове, только и делали, что восставали против России, у которой были под пятой. А теперь, поглядите, у меня под пятой русский зуав, который только и делает, что восстает!»

К Шопену прибыли, конечно, здорово навеселе. Толпа почитателей мешала осуществить мечты, однако Виола увлекла Туза под дерево в саду. Оттуда виднелись окна домика, и мерещился в одном из них профиль юного Фредерика. «Давно уже пережил его, – думал Туз. – Но кто придет в мой домик, которого, впрочем, и в помине нет»…

На обратной дороге Виола рассказывала, как месяц назад побывала в Монголии: «О, до чего чувственна музыка сфер в их голых степях. Прямо видишь катящиеся одно за другим звуковые колеса! Это настоящий звериный стиль. А звуки буддийских ритуалов! Нутро дрожит. Обязательно побывай. Там я впервые поняла, что такое истинное наслаждение»…

Туз не был знаком с монгольской культурой, не считая Чингисхана и смешанного ига. Не припомнил ни одного художника, композитора, писателя и остался равнодушен к ее восторгам. Вообще охладел. Устал от этой польской интервенции, от обилия шипящих согласных, от пани, настолько полонившей, что не успел разглядеть Варшаву. И не то чтобы заездилась долгоиграющая пластинка, но утомила сама гармония. Так нахлебался, едва ли не утоп.

Проснувшись среди ночи в номере, увидел, что Виола исчезла. К стыду своему, кинулся проверять кошелек, однако злотых там даже прибавилось. А на столе лежала записка: «Как сказал Моцарт, все минует – и час, и година».

Перед самым отъездом зашел Ладислав. «Пожалуй, мало тебе заплатил», – вздохнул он и подарил наручные часы в виде глаза, который моргал каждую секунду. «А впотьмах горит зеленым светом», – сказал на прощанье, и Туз едва не разрыдался.

Уже дома, заглянув в дневник, увидел единственное слово «кайф». Как ни тщился потом разобраться, что же с ним происходило, в какие сферы занесло, так ничего и не понял – то ли сладкое помрачение, то ли, напротив, просветление. Когда просили рассказать о поездке, лишь немо разводил руками, показывая мигавшие часы. Да кто поверит в такую утопическую гармонию?

«Похоже, в начале был чистый звук, – думал он. – Более чувственный, нежели осмысленный»…

Внутренняя Монголия

То и дело слышится в этом мире эхо, отраженное, наверное, от небесных каких-то твердей. Проронил кто-нибудь слово без всякого смысла в хубсугульском аймаке на хребте Хангай, а откликается оно самым немыслимым образом в Новом Свете. Все наполнено отголосками, и было так всегда. Еще до телеграфа и радиоволн существовало излучение мысленное, хоть и оформленное словами. Школьный приятель Миша Дзельтерман не раз рассказывал Тузу о еврейских чудесах – о червячке Шамире, с помощью которого за ночь воздвигали крепостные стены, об иерихонских трубах, эти стены разрушавших, о письмах, запечатанных в глиняный конверт и приходивших по далекой связи куда быстрее нынешних телеграмм, о чудесном золотом сундуке – Ковчеге Завета, где покоилась неизмеримая сила творческая. «Главное, знать верное слово, – говорил Миша. – Оно много чего может»…

Кажется, слова Виолы, сказанные близ Желязовой-Воли, откликнулись на Живом переулке в голове Лени Лелекова. Почесав макушку, направил он Туза в Улан-Батор для осмотра буддийского храма, не погребенного покуда под землей.

В монгольской столице его встретили две статные, словно вырубленные из камня, девушки с непроницаемыми, как илистые воды, лицами – Хуха и Жупана. Одна переводчица, а другая – просто ее подруга. Пока ехали из аэропорта, они рассказывали о Монголии внешней и внутренней, о прошлой борьбе с японцами и китайцами и о нынешней – с пьянством. На улицах было мало машин, зато встречались овцы, верблюды и длинные очереди. Отягощенная коммунальным хозяйством в виде серых пятиэтажных строений местность не радовала глаз. Ее дикие золотые времена давно миновали. Трудно представить, что здесь зародилась великая держава, пространства которой унаследовала Россия. Не ощущалось напряжение жизни, будто погрузился в тихое равнинное течение.

В гостинице «Баянгол», что означало «Полноводная река», Тузу поменяли рубли на тугрики и мунгу. Обширные, как центральный проспект, купюры не помещались ни в кошельке, ни в кармане. Чтобы поскорее от них избавиться, пригласил Хуху с Жупаной в ресторан, где было пустынно, но приятно от сознания, что его как иностранца не затрагивают никакие виды внутренней борьбы.

За столом выяснилось, что девушки прямые потомки Темучина-Чингисхана, который здесь точно Авраам в Израиле – все от него родом. Потом речь зашла о каком-то бароне Унгерне, разбитом Сухэ-Батором, и об уйгурах, алфавит коих восходил к семитскому.

Туз, похоже, уже начал понимать монгольский и время от времени спрашивал: «На каком языке говорим?» В голове его все перепуталось и выглядело необычайно знакомым, даже Хуха с Жупаной. Возможно, от быстрой смены часовых поясов и крепкого напитка «Баянгол» они час от часу становились привлекательней. Но никак не возникало чувство перетекания из одного полного сосуда в другой, что предвещает обычно близость, вроде алфавитной. «Пойдем к тебе в номер, – сказала вдруг Хуха. – Ты будешь нашим священным государем богдо-гэгэном».

Кто бы знал, что этот монарх неприкасаем, а права его ограничены? Проснулся он ранним утром на полу, а в кровати, разметав простыни, спали, обнявшись, Хуха с Жупаной. Было где отдохнуть глазу. Их лица, бесконечно-загадочные, простирались, словно плоскогорье Гоби, над которым вчера пролетал. Они казались неотличимыми, как пески соседствующих пустынь, как Сырдарья и Амударья, в воды которых он так и не вошел.

Конечно, его всюду принимали за своего. Однако лицезревшие с одной стороны не могли бывало признать, увидав с противоположной. «Ты кто?» – вздрогнула Жупана, очнувшись. «Это богдо-гэгэн, – сказала, потягиваясь, Хуха. – Он обещал ресторан и сегодня».

Несколько дней они не покидали гостиницу, и Туз завороженно слушал, как Хуха с Жупаной кончали горловым пением, напоминавшим гул запущенной юлы. Без его, впрочем, участия. Им хватало друг друга. В постели они уподоблялись слившимся полноводным рекам – перекрытым и утерявшим природные русла. Такого трудно ожидать вдали от европейской цивилизации. Поначалу Туз пытался разрушить плотину и вернуть их в правильное ложе, но ухаживания были напрасны, как если бы тщился отбить овцу у барана. «Возможно, ты лучший из пастухов, – искренне заявила Хуха. – Но не для нашего стада».

Так и не удалось за неделю изведать Внутреннюю Монголию. Вспомнив, что сегодня к вечеру улетать, пробудился он до рассвета. От нечего делать старался уловить в Хухе и Жупане черты восточной красоты – внутренние уголки глаз прикрыты характерными складками, в районе крестца из-под завитков черных волос проступают синеватые пятна, наследство Чингисхана, а во ртах сияют невероятной белизной крепкие зубы. Наверное, именно так безмятежно почивали Адам и Ева в последнюю ночь перед изгнанием из рая.

Впрочем, неловко разглядывать спящих, и Туз обратился к окну. На обширном небосклоне шевелились пять планет. Зевала, угасая, луна на задворках. Словом, небесные сферы совершали обычный путь, приглядывая за дремлющими отарами. Однако звуковых колес, обещанных Виолой, не было слышно. Только Хуха с Жупаной похрапывали, будто катали по деревянному столу железные шарики. Конечно, нужно ехать в дикие степи, где легче понять здешнюю красоту, где проливается на землю богдо-гэгэн – августейший свет.

Тем не менее рассветало, и проявился приземистый мавзолей Сухэ-Батора, в который упирался центральный проспект. Затем памятник Сталину, замерший в подворотне, слева, но по правую руку. Вдали у подножия гор тянулся бесконечный и одинокий, словно бытие, товарный состав. Постепенно из серой мглы выплыл и сине-красно-желтый буддийский храм. На его покатых и вздымающихся крышах стояли крылатые демоны. Грызя, как воблу, змей, они укоризненно глядели на Туза. Всего лишь одной своей стороной, а точнее промежностью, оборачивалась к нему жизнь. Нет, чтобы сходить в краеведческий музей или послушать монгольскую оперу. Одно и то же наваждение – от Карпат до Памира. Тугрики кончились, и хотелось немедля улететь отсюда на каком-нибудь монгольфьере.

Хуха с Жупаной, узнав, что ресторана не будет, вспомнили о службе и быстро собрались, оставив по себе на память книжку Лодонгийна Тудэва. С похмельной тоски Туз взялся было почитать, да не превозмог названия «Перекочевка» и вновь приник к окну.

Вышагивал мимо косматый верблюд. Пустые его горбы качались из стороны в сторону. Следуя за ним взором, Туз увидел за углом буддийского храма длинный, несмотря на ранний час, хвост у пункта приема стеклотары. «Надо же хоть как-то жизнедействовать», – подумал он и собрал бутылки, которых немало скопилось в номере за дни командировки.

На улице сквозил резкий предгорный ветер, зато в очереди царила уютная теплота. Смущал только старик в рыжем лисьем малахае. Мигая часто, как дареные часы, в упор разглядывал прозрачными глазами. Туз вежливо кивнул, и старик немедленно раскрыл объятия: «Наконец-то приехали, ата! – молвил ясным монгольским голосом. – Давно вас поджидаю». Явно обращался к нему и уже тянул куда-то за рукав: «Пойдемте-пойдемте, ата, здесь рядом ваша могилка в мавзолее»…

Смущенный речью городского сумасшедшего Туз упирался: «Не могу, очередь прозеваю». «Не беспокойтесь, ата, уж сорок лет стою. Хоть вы из самой Москвы прибыли посуду сдавать, и все тут ваши потомки, да вряд ли пропустят»…

Поняв, что просто так от полоумного не отделаться, Туз протянул ему бутылки. Тогда старик скинул малахай, под которым оказался неожиданно рыжим, и стащил через голову веревочку с бронзовым медальоном в виде монеты – дырка посередине и четыре вокруг. «Даю, потому что вы дали, – высказался формулой римского права. – Этот оберег достался мне от самого Чингисхана, воплотившегося в Сухэ-Батора. Носите, ата, на здоровье!» И живо надел Тузу на шею.

По дороге в гостиницу хотелось выкинуть медальон, возможно, заразный, вплоть до проказы и безумия, но тот прочно сцепился с найденным в страсти под Курган-Тюбе тохарским амулетом – каменные шарики, проникнув в дырочки, едва различимо, как пульс, тикали, будто отсчитывая последние минуты близкого к закату Господнего дня.

Похмелье само собой миновало, и Туз увидел, какая сумасшедшая красота вокруг – нутро задрожало от звуков, издаваемых великими колесами бытия.

Из самолета он глядел на долго-ускользающую пустыню Гоби, чувствуя, что покидает нечто дорогое. Все казалось глубоко родным. Задремывая, вспомнил, как звали разгромленного им когда-то барона Унгерна – Роман Федорович, фон Штернберг.

«Хорошо, что с внучками не переспал», – подумал умиротворенно.

Глагол

Проводы

Многое изменилось в окружающем мире с тех пор, как на груди Туза сомкнулись две части амулета. Обострилась борьба пракрити и пуруши, в которой природная материя брала верх. Все распадалось, стремясь к изначальному хаосу. Поначалу это выглядит забавно – взору предстают не виданные ранее формы и сочетания. Но чем дальше, тем опасней. Исчезает почва под ногами, а пути-дороги становятся зыбкими, уводя неведомо куда.

Если прежде в их райском участке на Живом переулке работали с натуральными продуктами – спиртом, яйцами, осетровым клеем да хлебными мякишами, – то теперь явились совершенно непотребные вещества.

«Ксилол! Толуол! Разве ими сердца выпрямишь!? – трубно курлыкал Филлипов с антресолей. – Подобное лечится подобным, а нам что предлагают? Жуть берет! Недаром сказано о дьявольском смраде перед пришествием антихриста. Губим, братие, этносферу! Реставраторы уже пьют денатурат в Княгинином соборе над мощами жены Александра Невского»…

Неизбежно, наверное, на смену древнегреческому эросу приходит латинская эрозия. Все двуедино, и за соединением следует разъедание. А любой райский сад, особенно если он на российских просторах, располагает, видимо, к необдуманным выходкам – от поедания яблок и швыряния мусора до порубки деревьев и какания на тропинках. Вообще покой – бесовская находка, поскольку рождает ощущение вседозволенности и безнаказанности.

И Туза подталкивали бесы, искушали, как могли. Предпраздничным днем оказался в полном одиночестве у открытой и набитой деньгами кассы винно-водочного отдела. Ну, как во сне – протяни руку и бери, сколько унесешь. А он с минуту постоял и медленно вышел из магазина, размышляя, что это – совесть или страх засады? Однако тем же вечером отправился в гастроном на Зубовскую и взял вместо продуктов скопившуюся за лето наличность. Более того, в понедельник спозаранок продал пожарным из соседнего Управления последнюю канистру спирта, выпрямлявшего сердца. И все неправедно добытое прогулял в ресторане у Нинель Ненельевны, провожая Электру в Калифорнию.

Увидев аккуратную прическу Туза, она поморщилась: «Ну, вылитый совок!»

Неприязнь к совкам уже довела Элю до общего отравления организма, токсикоза и нервной сыпи. За столом гневно рассказывала, как уничтожают национальные особенности племен и народов, в частности таджиков, навязывая им русский язык. «На Западе об этом еще плохо знают, но идет подлая ассимиляция, – вещала через кулак, подобно ускользающему голосу „Свободы“. – От местных рабочих не дождешься фарси. Только и слышишь – блядь, проститутка. Вообще наш чертов Союз – это сучьи узы, когда все повязаны одним блядским узлом»…

Сам Туз негодовал редко, на уровне ЖЭКа, но тут, конечно, соглашался, кивал и охал, надеясь только, что Эля не расплещет раньше времени всю энергию, чтобы и ему перепало в постели.

«А знаешь, что сделали на востоке с пророком соцуравниловки Маздаком? – вспорола она апельсин ногтем. – Содрали заживо кожу, набили соломой и вывесили чучело над городскими воротами, чтобы другим неповадно было! Ах, плоха человеческая память! Но пора бы уже и с наших шкуры драть!»

Художников в ресторане почему-то совсем не было, и генштабисты вели себя развязно. За соседним столиком как раз сидели три полковника. Вернее, один из них под, то есть не под столом еще, а еще подполковник, говоривший вызывающе громко, как в казарме: «Не сыскать страны демократичней нашей! Вся власть из простого народа. Колхозница ты или рабочий, вступай в партию, и – вверх по лестнице!»

«До самого оргазма», – заметил пьяноватый уже Туз, желая угодить Эле. Так бывает, что один человек, не совсем уж дурак, начисто тупеет в обществе другого.

«Дурь, разумеется, надо изживать, но не раскачивать весь постамент!» – продолжал Под, поглядывая на Элю и явно ошибочно толкуя ее ответные пламенные взоры.

«Чернь, толпа, охлократы», – цедила она сквозь зубы, терзая вилкой котлету по-киевски.

Было ясно – ни до какой постели дело не дойдет, если Туз не предпримет сейчас же что-нибудь диссидентское. Стараясь инакомыслить, он уставился на подполковника, бывшего когда-то простым, конечно, лейтенантом. Да нет, далеко не простым, а именно тем, с разбойно-банной фамилией, который совратил одноклассницу Женю. Как раз донесся неприятный звук ножа по тарелке: «шай-кин». Туз понял, что не ошибся, прав. Зажал в кулаке затылок ананаса и подошел к соседнему столику. Озирая погоны, уплывавшие в стороны, за пределы зрения и сознания, спросил на всякий случай: «Шайкин? Помнишь Женю Онегину?»

«А? Что такое?! – взволновались штабисты. – Что с ней!?» «А вот тебе такое, что с ней! – хотел рявкнуть Туз, да как-то сорвался, точно мелко тявкнул. – Вот тебе Женю!»

И саданул меж чьих-то погон жесткой лиственной макушкой.

Что было дальше, плохо помнил. Вроде бы бегали вокруг столов и какой-то липы во дворе, плодоносившей ананасами. Звезды на погонах все укрупнялись, застилая глаза, достигая размеров Большой Медведицы. Тузу казалось, что навалилась рота генералов, крепко натузивших. Порвали рубашку и вдруг оставили. Штабист Шайкин изучал, как карту боевых действий, его грудь со шрамом в виде стрелки, указующей на сердце: «Да никак Женин банный кавалер? Она о тебе много хорошего рассказывала. Ну, прости, брат, ты тоже не прав!»

Потом будто бы сидели за столом, вспоминая Полтавскую битву и переход через Альпы. Поодаль бродил Адик в плавках и бабочке, а милый Шайкин, доедая ананас, показывал семейные фото, где растолстевшая Женя – его жена и мать…

Про детей Туз не дослушал. Пошел искать исчезнувшую Элю, а очнулся на клеенке среди грустных охлократов и черни, того самого молчаливого демоса, не только бесправного, но уже и раздетого. Один попытался было запеть – «вставай проклятьем заклейменный». Да его быстро уложили ничком, увязав за спиной руки с ногами.

Было раннее светлое утро, когда после заполнения бумаг Тузу выдали мятый костюм. В карманах остался лишь телефон Шайкина да пять копеек на метро. Выйдя на улицу, глазам не поверил, в каком благостном месте заночевал. Вокруг поднимались храмы красного кирпича, напомнившие о родной стене пожарного Управления, и расстилался пруд бобовых очертаний. Туз постоял на берегу, разглядывая себя среди ряски. Но видел лишь ясное небо и луковичные купола без крестов.

В метро напротив сидела такая харя – как ни старался, не мог найти в ней искры Божьей. «Из какой темной основы такие являются?» – думал с ужасом. И только поднявшись на выход, сообразил, что это его в окне отражение.

Дома, отворачиваясь от зеркал, сразу залез под душ, откуда и вытащила телефонным звонком Электра. «Спасибо за ужин, – сказала она. – Здорово ты навешал этим совкам! Я бы еще от себя добавила, да вынуждена была удалиться. Менты бы замели, так прощай Калифорния»…

У Туза гудела голова, и теплоты в голосе было мало, за что Эля и отчитала на прощание: «Зачем ты расстрелял свою рубашку под Курган-Тюбе? Себя не любишь, а значит, и никого на свете! Вообще не будь глупцом и пролетарием в гнезде кукушки. Скинь холопство, да беги из этой срани!» И как всегда с треском бросила трубку.

Через какое-то время дошли слухи, что в Калифорнии она начала борьбу за возвращение земель бывшим владельцам – потомкам индейцев серис и кикапус. Словом, за реституцию и люстрацию, а уж заодно против абортов, эвтаназии и смертной казни в газовой камере.

Первая синагога

Когда в участок подножий пришла бумага из вытрезвителя да обнаружилась к тому же растрата молочных денег и спирта, Туза пригласили на собрание коллектива, что являло собой, конечно, плеоназм. Он так и заявил: «Товарищи, это излишество, масло масляное, темный мрак, вроде “моего автопортрета”. Давайте обойдемся, я все возмещу!»

Утром того дня Туз получил таинственное письмо из Испании от уже позабытой им гадательной поэтессы Сони. Все порывался прочитать, а тут чертово собрание коллектива…

«Да, неудачное сочетание, – согласился Лелеков. – Пусть будет “собор” или, что тоже, древнегреческая “синагога”»…

Всем понравилось, что состоится не просто собрание, а синагога, где никому из присутствующих не доводилось бывать, и Филлипов, не мешкая, открыл ее.

«Падение нравов, корысть и стяжательство, – начал, не глядя в глаза. – Покайся, и ступай с миром»…

Прежде Туз старался всем соответствовать – и Филлипову, и Липатовой, и Лелекову, и Электре, и даже какому-то Башкарме. А теперь ему, как и всей стране, надоело вести себя скромно и предсказуемо. Хотелось участвовать во всеобщем взбрыкиванье и битье копытами, в деяниях шумерской силы ме – таинственной сущности любого явления природы и общества. Хоть и чувствовал себя кругом виноватым, но не стал каяться, а свалил все на удручающее положение с генофондом, повыбитым в их сраной совковой стране. Чего же, мол, с него спрашивать?

И вся синагога почти согласилась, за исключением Филлипова. После восстановления неопалимой купины на Синайском полуострове он стал чрезмерно строг, словно получил из первых рук ветхозаветные скрижали. Вероятно, так подействовал суровый пейзаж, открывшийся ему с горы Моисея.

«Безбожник! Благодати веры в тебе нет и знаний ни на грош! – вспыхнул он. – Что смыслишь в замыслах Творца?! Россия – великая страна, покуда идет своей дорогой!»

«Но жертвы режима, равенство в нищете, права человека?!» – воскликнули хором Вера, Надя, Люба.

«Ах, права человека!? – как-то прокурорски ухмыльнулся Филлипов. – Думаете, Творец замыслил весь этот мир только для того, чтобы мы жили в достатке и пользовались правами?! Нет, Он обещал не права, а муки и пот, когда изгонял из рая. Создал нас по своему духовному подобию и любит в нас Свой Образ – вечный вселенский дух, а не плоть. Конечно, завещано „не убий“. Но, невзирая на права, Он сметает нас огнем и водами с лица земли! О, братие, в отрыве от Господа жизнь человеческая – прах! Ничто перед движением духа! А гуманизм – сатанинская затея!» И сокрушенно опустил длинный нос долу.

Туз насторожился, к чему это клонит Филлипов – не хочет ли потребовать смертной для него казни? Жутковато становилось от обвинительной речи, в которой то и дело являлись глагол и каленое железо, необходимые стране для выжигания пороков и лжепророков.

Филлипов припомнил Тузу и оправдание Иуды, продиктованное не иначе как самим сатаной. Совсем распалившись, точно сухой куст в пустыне, нарек его орудием иномирян и бесов. Мол, именно они для темных нужд возбуждают его седьмую чакру, пользуясь семенем в корыстных целях. В конце концов сильно перегнул, обличая. Предстал реставратором жестокой ветхозаветности. Устрашил синагогу антигуманизмом и настроил против себя. Чтобы снять напряжение, Лелеков предложил ему погудеть.

О проступках Туза позабыли, как о невинной шалости. Однако он не заметил такого поворота, задумавшись об иномирянах и бесах. У первых, конечно, было полно возможностей похитить его для эксперимента. Вот хотя бы недавно из вытрезвителя. Вообще многие дни и ночи своей жизни он совершенно не помнил, будто провел их в летающей тарелке. А бесы если вселились, то уж давным-давно, в детские годы, когда беззаботно тискал скифскую бабу…

«Ах, какой ты осел! – вернула к яви Липатова, шепнув на ухо. – Золотой, впрочем». И передала привет от цыганки Раи: «Она уже ждет тебя».

«Где?» – удивился Туз, но не стал допытываться, вообще отвлекся от привета, наткнувшись в кармане на утреннюю почту.

«Милое мое наречие, – писала Соня. – Наверное, ты уже позабыл меня, но должен припомнить хотя бы по предсказанию о смерти на высоте!»

А дальше разбирала по косточкам его имя.

«Твоя главная буква “У” произносится при крайнем сближении и вытягивании губ трубочкой, что вызывает у меня самые нежные чувства. Это и предлог, и в то же время междометие, выражающее страх, укор или позор. Двадцать первая буква русского алфавита, а в древнегреческом языке называлась ипсилоном и обозначала 400. На всякий случай, ипсилоний – элементарная частица, состоящая из кварка и антикварка. Его квантовое число – “красота”. Слева у тебя стоит “Т” – твердь, с числом 300, а справа “З” – земля, имеющая номер семь. Словом, имя твое, если прочитать разом, говорит о земной твердыне с красотой в центре. Сумма его – 707, что в буквенном выражении – Тот.

Знаешь это божество с головой ибиса, провожавшее умерших в загробный мир? Он покровитель священных книг и колдовства, бог письма и счета, мудрости и луны, разделивший время на годы и месяцы.

Помнишь ли ты луну, светившую нам в окно гостиницы “Початок”? Ах, не случайно встретились мы с тобой в седьмой день недели, на шабат, который еще в Вавилоне был установлен для отдыха. Сколько лет миновало, а для меня этот выходной остается священным.

Очень хочу, чтобы ты проводил меня в загробный мир! Приезжай срочно, через месяц, на мои похороны в Барселону»…

В постскриптуме Соня сообщала адрес, а заканчивала в своем иносказательном стиле: «Кстати, омикрон посередке имени Тот означает 70. Видишь, у тебя сплошные семерки – божественные числа! Вспомни о семи чудесах света, семи мудрецах, семи свободных искусствах, семи славянских племенах и, наконец, о семитах и семисвечнике. Да тут и семя близко. Аста, надеюсь, ла виста! Знаю, что увидимся».

Туза поразило это безумное послание. Особенно кварки и антикварки. Да еще какое-то 707, напоминающее лишь о «Боинге». Хотел было показать профессору, но раздумал – полный, конечно, бред. Впрочем, если раздобыть денег, можно предъявить его в посольство как вызов для получения визы. Почему бы не слетать 707-м в Барселону?

Возможно, по созвучию с синагогой вспомнил о школьном приятеле Мише Дзельтермане. Пожалуй, из всех знакомых только он мог одолжить на поездку в Испанию. И Туз, не откладывая, позвонил.

Праотцы, или обетование

В школе Миша был известен тем, что дома у него не перегорали электроприборы. С допотопных времен служил холодильник «ЗИЛ», телевизор «КВН» и светили лампочки, ввернутые еще прадедушкой. «Я хорошо о них думаю, что улучшает проводимость поля», – кротко объяснял это явление сам Миша, тихий и стеснительный, почти до униженности, готовый в любую минуту исчезнуть.

В малолетстве Кузя считал Дзельтермана грузином. То ли по масти, то ли из-за фамилии на «дзе». А узнав, что Миша еврей, проникся жалостью, как к инвалиду с врожденным вывихом бедра. В ту пору евреи для него были скрипачами и шахматистами. Ну, еще портными и скорняками. Не мог даже вообразить еврея пожарного или космонавта, казака или разбойника, не говоря уж о воине. Долго не верил в еврейство музейного Давида, пока не услыхал, какой хитростью сокрушил он рефаима Голиафа.

Как ни странно, именно Миша научил распознавать избранное племя, причислив к нему, помимо прочих, все фамилии с кончиком «ин». «И Минин?» – удивился тогда Кузя. «Вместе с Пожарским! – заверил Миша. – И Пушкин, и Кошкин, и Собакин. Все внутренние евреи, замаскированные. Приходится, потому что живем в ненормальных условиях»…

Первое время после окончания школы они встречались довольно часто. Вместе ходили в баню. И однажды за кружкой пива осмелевший уже Миша заметил: «Да ты ведь тоже почти обрезанный, а это вернее лица и фамилии говорит о роде. Судя по харизме, из-за Евфрата, – кивнул куда-то за плечо. – С той стороны еврей».

«Все мы от Адама, – уклончиво ответил Туз, не желая обижать явным отказом на приглашение в новую для себя семью, но в то же время стесняясь примазывания к богоизбранности. – Много чего намешано. – Покрутил эдак пальцем в пивной пене и спросил: – А каково быть избранным?»

«Сам знаешь, – вздохнул Миша. – Особенно когда не только мы с тобой, но и страна наша избранная, вроде опытного поля, где много чего неожиданного произрастает – и бурьян, и кукуруза, и вовсе неизвестные доселе культуры»…

«Ты о какой стране-то?» – не понял Туз.

«Да все от той же, – широко развел Дзельтерман руками. – О благословенной России! Она в новейшие времена как Израиль в древности. Господь, видишь ли, выбирает под особый надзор жестоковыйные народы. С теми-то, кто послушно склоняет голову, скучно. А от упрямства да бестолковости и Господу веселье. То ли блудный сын Эсэсэр, то ли дочь Россия, но угодна и в блуде своем – в нем больше исканий, нежели в оседлости земледельца, каковым, заметь, был Каин, в отличие от пастуха Авеля. Любит Господь Россию, не позволяет ей впадать в губительное земное благополучие. Поверь, долго еще будет испытывать любовью, как некогда Иова. До тех пор пока не пройдет страна весь свой путь к старости и покою».

Помолчав, Миша добавил с неизбывной грустью, будто только что продал первородство за чечевичную похлебку: «Хорошо в ней живется, особенно иностранцам»…

Таких патриотичных речей за пивом в бане Туз еще не слыхал. И сразу вспомнил, что имя прародителя семитов Сима буквально переводится как Слава. Может, славяне и впрямь его потомки, одно из потерянных колен израилевых?

Вскоре Дзельтерман стал знатоком в известной телепередаче. Отлично разбирался, что, где и когда, так что вовремя начал торговать сибирским лесом и открыл свое издательство под вывеской «Манна небесная». Они давненько не виделись, но Туз был уверен, что Миша ему не откажет. Редко встречал столько сердечности в истинных соплеменниках, подозревавших, кажется, в нем Иуду, перебежчика в чужой стан. А Миша, причислив к своим, принял, как блудного, – целиком и полностью, со всеми вшами и коростой.

С возрастом, говорят, народно-племенные черты виднее. «Может, я и впрямь внутренний, – размышлял Туз, ожидая Мишу в гости. – Но, увы, не вечный».

Раньше годы не тревожили, а вот пришло время задуматься, насколько соответствует замыслу Творца, не профукал ли уже все командировочные. Вряд ли выпадет долголетие Мафусаила, протянувшего красивую цифру – 969. Господь едва дождался, когда тот помрет, чтобы устроить великую чистку потопом. После чего ограничил срок здешней командировки ста двадцатью годами. Впрочем, в допотопные времена месяц, вероятно, шел за год, настолько они были насыщенны. А если так, то знаменитый Мафусаилов век чуть более восьмидесяти лет. Но и до них хрен дотянешь. А главное, зачем?

В раковине Туз застиг таракана. Пустил воду, наблюдая, как тот осмысленно пытается спастись. Да засосало-таки в трубу. Но вскоре, к удивлению, мокрый и усталый выбрался из тьмутаракани на свет Божий. Растроганный Туз пощадил соотечественника за любовь к жизни.

Вздохнул, поглядев на часы. Дареный глаз на руке мигал, как шальной, неистово, будто отсчитывал какие-нибудь последние кварки. Слишком много, вероятно, было отжито пятилеток досрочно. Ну до чего же быстро убегает прочь злое время! Все блуждают между прошлым и будущим, не учитывая настоящее. И дела никому нет до сохранения, а тем более восстановления. Забыли о Будде с монахами. Наклеенная на пенопласт роспись по глине висела у Туза на кухне. Если прищуриться, точно карта бывшего Союза. «Интересно, кто больше боится смерти? – спросил Туз у Просветленного. – Впервые посетивший этот мир или уже переживший несколько воплощений?»

И безответный этот вопрос занимал до тех пор, пока не приехал Миша.

На первый взгляд он мало изменился. Хотя прибавилось, конечно, уверенности, словно в потайном его кармане лежала на всякий случай праща.

«О, какое пополнение семейства! – поклонился Будде и заметил таракана. – И этот символ распада по Кьеркегору весь в тебя рыжиной. Давненько не встречались». Прочитав письмо, выпучил глаза: «Заковыристо – сплошная кабалистика! Но кличка твоя скорее всего от английского „ту“. Недаром ты бывший двоечник. – И перешел на шепот, как в школе, когда предлагал списать контрольную в обмен на уличное покровительство. – Знаешь ли, я ведь из очаковских Гохманов, которые продали Лувру поддельную византийскую тиару, так что доверься мне по этой части. Зачем тебе, хочу спросить, Будда? А у меня как раз в Барселоне знакомый буддист – со всеми монахами оторвет. И мне комиссионные»…

Нельзя сказать, чтобы Туз сразу согласился продать Будду. Уже сроднился, беседуя вечерами о жизни. Различал монахов в лица. Однако Миша умел найти верное слово: «Не кажется ли тебе, что это высокомерная глупость – Будда на кухне! Все равно что держать павлина в коммуналке. Таракан, конечно, органичней, но веди себя, в конце-то концов, как Туз, а не как сентиментальный валет». Оставил деньги и адрес барселонского сеньора Аспезио Трефо. «Необычайно, кстати, на тебя похож, – вспомнил напоследок. – Вылитый трефовый Туз!»

Под попечительством Дзельтермана визу оформили за неделю. Он провожал в Шереметьево и уладил дело на таможне, поведав, что друг его везет маме семейный портрет на родной земле, где изображены несколько поколений, а именно – русский дедушка, указал на Будду, дети-казахи, внуки-киргизы и правнуки-узбеки. «Вот какова была дружба народов! – искренне прослезился Миша. – Ах, зачем все порушили!?» Его слова всегда проникали в самые неприступные уши и сокрушали крепостные стены.

Проходя в одиночестве паспортный контроль, Туз ощущал себя крайне беззащитным. Вспомнились вдруг строки Байрона: «мохнатый холм, увенчанный леском», – и в женской голове за стеклом узнал он пионервожатую с острова Березань, до смерти когда-то напугавшую женитьбой. Как же ее звали? Не она ли расстреляла лейтенанта Шмидта? Во всяком случае, на Туза глядела так, будто сейчас шлепнет. Никогда более, ни на одной границе, не встречал он таких пронзительно-осуждающих глаз, уличавших в дюжине смертных грехов. Бесконечно, не моргая, рассматривала паспорт, словно давала время покаяться, так что всплыло ее имя – Зоя. «Да ведь права! – очнулся Туз. – Грешен, скотина! Будду-то сфиздил и задумал продать. И не за тридцать серебряников, а за 707, например, тысяч!» В сиюминутном раскаянии снял дареные часы с руки и протянул Зое, чтобы хоть что-нибудь у нее мигало на память.

Тем временем Миша просочился тайными путями к фришопам – такая уж у него была отличная проходимость любого поля, – купил «Белую лошадь» и поджидал за столиком в кафе для заключительных напутствий. Еще раз объяснил, как вести себя с сеньором Трефо, и на прощание сказал: «Слетал бы с тобой за компанию, да дел много – “Манна небесная” выпускает Евангелие от Иуды, перевод с коптского. Забавная история, вкратце такова – Иуда был любимым учеником, а сдал Христа по его же просьбе. Но позже спас от распятия, подкупив первосвященника. Иисус женился на Магдалине и жил до глубокой старости на острове Патмос, сочиняя откровение о конце света»…

Это были последние слова, услышанные Тузом на богоизбранной родине. Безысходные, отбиравшие надежду на воскресение. Загрустив, прихлопнул он в самолете «белого жеребенка» и внезапно разглядел из иллюминатора крохотную Родину-мать близ Волги. Как стояла, так и стоит с мечом в чистом поле, озираясь с кургана. Может, в стоянии – истина. Остается такой, какой задумал Господь, отличной от всех других матерей на свете. А если изменится, то будет уже совсем иная страна. Квелая и зыбкая, кисейная Рассея – рассеется по миру. Чего ей не хватает, так это великодушия, с которым хорошо бы и на себя, и вокруг поглядеть – без приступов величия и самоуничижения, грозящих привести в богадельню. К сожалению, русские все вместе и каждый по отдельности считают себя самыми умными в мире, поумнее Создателя. То и дело похеривают страну. Ставят на ней жирный крест в виде сокращенного херувима. На Западе такого нет. У них керубин! Они не кроют херами свои страны, не перечеркивают каждые сто лет историю. Там патрия – отечество, а у нас в основном «мадрия» – Родина-мать, сплошная безотцовщина…

Туз помахал ей рукой и до самого Иберийского полуострова размышлял о ее судьбах. Только когда пошли на посадку, понял, чего она хочет. Примерно того же, чего и он сам, – избранности и благополучия с достатком. Увы, это так редко совмещается. Чаще что-нибудь одно. А еще чаще – ни того ни другого…

Ясновидящая

В планы Туза входило следующее – остановиться у Сони, пока та не померла, разыскать сеньора Трефо, сбагрить ему, не продешевив, Будду и насладиться жизнью на вырученные деньги.

В Барселоне было нежно-тепло и празднично. Казалось, вот-вот прибудет Спаситель на белой ослице. От душевного восторга хотелось взобраться на макушку пальмы.

В таком настроении Туз легко нашел поющий птицами бульвар Ла Рамбла, свернул налево в готический переулок и увидел черные дубовые двери, на которых сияли бронзовые буквы – «Кларавиденте». Он предусмотрительно расширил словарный запас песни «Бесамемучо», дабы не заблудиться на чужбине, не умереть от жажды и сговориться на улице о почасовой любви. Однако это слово вызвало в памяти лишь несостоявшуюся под Курган-Тюбе с востоковедом Кларой.

«Узнаем ли друг друга?» – старался он восстановить подробности ереванской ночи, нажимая звонок. Дверь отворилась по внутреннему указу. Посреди обширной залы сидела Соня за массивным столом. Скорее узнаваемая, чем нет. Хотя бы по густому кофейному духу и большой фотографии с видом гостиницы «Початок» на фоне Арарата. И никаких признаков близкой смерти, если не считать стеклянного черепа в человеческий рост. Все та же цветущая Соня. Совсем вроде не изменилась, да нечто смущало в ней. Не в том дело, что стала такой же рыжей, как он. Приблизившись, Туз понял – нет носа! То есть имелся кое-какой, но несравнимый с прежним орлиным. Так, тоненькая, вздорная фитюлечка…

«О, мое наречие!» – поднялась Соня, распахивая объятия. На ней был просторный балахон, расшитый перьями канареек, и сразу стало уютно, словно под крылом наседки.

«Устал, верно, с дороги, приляг на софу, – сказала она. – Ах, сколько лет, не говоря о зимах, а все мальчик с виду, неизменяемое мое наречие!»

«Задержка в развитии, – кивнул Туз. – А ты как-то окаталонилась, чтобы не сказать обарселонилась».

Придвинув плюшевое кресло, Соня заглянула в глаза: «Это, конечно, комплимент? Знаешь ли, ты для меня счастливая карта. Сразу после нашей встречи судьба подарила мне испанского архитектора. Жутко на тебя похож, но талантлив, как Гауди, и богат, как Дали. Такой удачный марьяж! Видишь, это моя гадательная консультация, – обвела комнату взором и вздохнула. – Все чудесно, да только, увы, бесплоден он сам по себе. С полгода назад Бабур известил, – кивнула на книжку со всадником, пронзающим газель, – “По кругу бедствий рок пустил терпенья чашу, на цепь разлук обрек в чужбине верность нашу”. Ну, никогда не промахнется этот Захириддин! Сам знаешь, бес в ребро», – потупилась она.

«Погоди, – привстал Туз, не понимая, кому, собственно, в ребро. – Бес бесом, а похороны-то причем?»

«Ох, и не знаю! – взмахнула Соня руками, едва не вспорхнув. – Но карты тоже не лгут. Выпало сумасшествие супруга, моя близкая смерть от его руки и единственный спаситель – туз бубновый! Вот и написала. Знала, что приедешь. Ты же зависим от предложения в целом»…

Теряя осмысленность, беседа принимала странный оборот. «Рад служить, – смутился Туз. – Насчет спасителя – это слишком, но чем могу»…

«Конечно, можешь! – воскликнула Соня. – Далеко не каждый понимает свое задание в этом мире, а тебе я скажу. Оплодотвори меня!»

«В каком смысле?» – оторопел Туз, полагая, что это поэтическая метафора.

Она приникла, затрепетав всеми перьями: «Ах, дорогой, в самом что ни на есть прямом. В память о прошлом сведем сильное место со слабым, как в четырехстопном ямбе»…

Это никак не входило в планы. Переспать-то за милую душу. Но оплодотворять? Он ощутил непомерную ответственность, а вслед за ней, как часто бывает, упадок сил. К тому же перед глазами мелькал канареечный, безупречно детский носик Сони, заставлявший чувствовать себя каким-то растлителем. Все вместе слишком глубоко ранило.

«Ну, какая, ей-Богу, дикость! – подскочил с лежанки. – Возмутительно! Примчался с края света на похороны, а тут – оплодотвори!»

Соня поспешно ухватила его ладонь: «Да ты ли это? Не узнаю линий!»

«Это я, но лучше почитай свои стихи», – отстранился, как мог, мягко.

Вспыхнув, она отошла к столу, и пара перьев, грустно кружась, упала с ее наряда: «Своих нету. Кончилась эта напасть, как нос поменяла. Послушай чужие, подходящие к случаю. “Каменщик, каменщик, в фартуке белом, что ты там строишь? Кому?” – На этом слове вытащила из шкатулки потертого бубнового туза и указала им на дверь. – А теперь, шулер, уходи!»

«Куда?» – вяло улыбнулся он, уже догадываясь, но не желая верить.

«Тебе дальняя дорога, и святое семейство поджидает, – сказала Соня холодно. – Прощай!»

Туз опешил от такого удара, крушившего планы. Все произошло так стремительно. И обратно не поворотишь. Не говорить же – извини, Соня, образумился, сейчас оплодотворю! Да хрен ей! Он еле сдержался и, прикрывая тяжелую дверь, негодовал лишь про себя: «Какое, бля, еще семейство святое? Совсем рехнулась баба на гадательной почве. Сама спятила, и муж от ее руки погибнет!»

Уже не радовал бульвар, распевавший птицами, которые сидели в многоэтажных клетках. И город не выглядел таким праздничным. Все складывалось как нельзя лучше – и вдруг заело. Не понимая, куда теперь деваться, Туз забрел в бар, где с потолка свисали окорока, а пол был захламлен скомканными бумажками. Подмывало развернуть да поглядеть, не написано ли что-нибудь полезное, какая-нибудь утешительная каталонская мудрость. Здесь вовсе не понимали его испанский – еле добился разрешения позвонить.

Автоответчик сеньора Трефо нес темную галиматью Сониным, послышалось, голосом. От расстройства выпил три кувшина вина, добившись в конце концов раздвоения сознания. Выйдя на улицу, уже плохо соображал, в каком городе.

Остановил такси, кратко буркнул в двух словах «Нагатинская», решив ни с того ни с сего проведать одну старую знакомую, никогда не пристававшую с глупыми просьбами, и заснул. Очнулся на закате и первое, что увидел – невероятная цифра на таксометре, показавшаяся утроенным числом сатаны. Суточных Дзельтермана едва хватило расплатиться. Никакой «Нагатинской», конечно, и близко не было, хотя за такую сумму могли бы и довезти, зато вздымался в вечернее небо четырехглавый, точно из другого измерения, собор архитектора Гауди-и-Корнета – Саграда Фамилия.

«Ах, вот оно Святое Семейство! – осенило Туза. – Ясновидящая!» – перевел он в уме и то медное слово на двери гадательной консультации Сони.

Невольный каменщик

Туз присел на лавочку близ собора, но немного в стороне, опасаясь, не рухнет ли кривоватое, будто вылепленное в детской песочнице, Семейство. У зодчего явно было даже не раздвоенное, а расчетверенное сознание.

Вокруг еще толпился народ, набиваясь в родственники Семейству, а Туз думал, что вся его жизнь такая же, впопыхах слепленная, без линеек и отвесов. И впрямь ощущал себя наречием, склонным только к безличным выражениям, вроде «погано» или «херово». Хотелось увидеть Будду, оставленного в камере хранения, и пожаловаться на карму. А может, влезть на самый верх Семейства да кинуться вниз головой, исполнив предсказание Сони? Он хорошо понимал Еву, вкусившую-таки от древа, несмотря на обещанную смерть.

«Вот и думаешь, не прыгнуть ли со Святого Семейства, когда твоя семья вконец разваливается?» – произнес кто-то слева. На другом конце скамейки сидел холеный человек, и Туз глазам не поверил, узнавая в нем самого себя, только чуть постарше и другой масти – трефового, с траурным оттенком и сигарой во рту.

«Аспезио Трефо? – спросил с придыханием. – Привет от Миши Дзельтермана. Я вам Будду привез».

«Это хорошо, спасибо, – кивнул сеньор, грустно улыбнувшись. – Но буддизм в прошлом. Теперь я вольный каменщик, член трех шаров. Знаешь, камень на камень, кирпич на кирпич строим мы новый мир и нового человека. – И тяжело вздохнул. – Однако семейные дела вкривь и вкось. А ты буддист?»

«Ну, отчасти», – замялся Туз. Разглядев соседа, он понял, что сходство между ними чисто поверхностное, как у постройки Гауди с готическим собором. Лицо сеньора Трефо было возвышенно строгим и слегка надменным: «Это ничего, мы допускаем исповедание любой религии. Единый Бог – великий архитектор всей вселенной! И я могу назвать тебя братом – фра! Чем тебе помочь?»

Узнав о бедственном положении, покачал головой: «Да, ситуация не из приятных. Мне Будда ни к чему. Но есть знакомый коллекционер, собиратель буддийских древностей. Правда, далековато – в Мексике. Каким ремеслом владеешь, фра? Это хорошо, что художник, передается по наследству. Приходи завтра к десяти на улицу Принцесса, что в готическом городе, встретимся в кафе под скульптурой “Ностальгия”. Будет тебе заказ!»

На этом расстались. То есть Трефо ушел, а Туз остался на скамейке. Так и провел ночь под Святым Семейством, надеясь, что оно устоит. Воображал заказ от сеньора на какой-нибудь розенкрейцерский триптих с крестом и розой…

Утром в закусочной на улице Марина на оставшиеся деньги съел похлебку под названием гаспачо, запив красным вином. Бодро вышел на авениду Диагональ, затем по Карлу Первому до пласы Лос Торос, пересек площадь Ангела и углубился наконец в Принцессу, где вскоре отыскал «Ностальгию» – голую бронзовую бабу с орлиным носом, но похожую на русскую. Рядом в открытом кафе уже сидел сеньор Трефо. Да Туз не сразу приметил его, заглядевшись на местных девушек, – сплошь принцессы вокруг! Конечно, русские тоже красавицы, зато у этих другое выражение лица, праздничное, словно каждый день встречают Спасителя.

«Глупо, фра, в твоем положении пялиться на мухерес, – сказал Трефо. – Я бы задумался, что дальше делать». Он обмакивал кончик сигары то ли в бренди, то ли в виски, но не предлагал ни того ни другого. Под барселонским солнцем его виски поблескивали сединой, и уязвленный Туз не преминул спросить о бесе. «Не мне в ребро, – вздохнул Трефо, погрозив кому-то пальцем, – а жене моей Соне! Загуляла со скульптором Рабиновичем. Видишь, вылепил, как живую! – кивнул на „Ностальгию“ и воскликнул. – То ли ее убить, то ли его, то ли себя?»

«В любом случае самоубийство, – поморщился Туз, не слишком удивившись насчет Сони, будто уже знал, чья она жена. – А других вариантов нету?»

Трефо склонился к столу: «Есть еще один, фра, последний – заказ тебе на Соню»…

«Да ты что, братец?! – всполошился Туз. – Ушам не верю! Что за масонские штучки? Ты не понял – я живописец, а не душегубец!» И под шумок набуробил себе бренди, которое на поверку оказалось неплохим бурбоном.

Возвращая его к беседе, Трефо щелкнул пальцами с треском пистолетного выстрела: «Чистое недоразумение, фра! Говорю о жизнеутверждающем заказе – на оплодотворение. Пусть Соня зачнет от тебя. Она тоже не права, хотела сэкономить, а я обещаю билет в Мексику и премиальные».

«А что же Рабинович? – насупился Туз. – Ему и карты в руки!»

«Если сработаешь ты, дитя уродится цветом в мать и похожим на меня, а не на Рабиновича, – раскрыл секрет Трефо. – Это будет твой маленький кирпичик в строительство нашей семьи!»

Вообразив ударную стройку, Туз спросил довольно нагло: «Всего один кирпичик?»

Сеньор Трефо глянул в упор: «Судя по глазам, у тебя не только с деньгами, но и с идеалами плохо. Совсем не обязательно первобытно-общинным способом. Зайдем в клинику, где оставишь семя. Сразу получишь билет, деньги, адрес коллекционера. Дон Пепе большой человек, лучший друг английской королевы, – купит Будду не торгуясь. Кстати, у меня младшая сестра в Мехико, не знаю даже, чем занимается, но есть телефон, – полистал блокнот. – Запиши на всякий случай»…

С юных лет Туза направляли то туда, то сюда. Полетев в Барселону, думал, что это наконец его личный выбор. Не тут-то было. Пути и путы слишком близки друг другу, едва просвет заметен. Влекут неведомо куда, затягивая, связывая и заплетая в придуманную кем-то историю. Да, может, лучше хоть как-нибудь ковылять в путах, чем вовсе погрязнуть в беспутье…

«Эх, в конце-то концов, ничего особенного, – утешал он себя. – Конечно, лучше было бы просто трахнуть Соню, как та и предлагала, на отечественный манер, да что поделаешь, когда тут у них сплошной модернизм, даже в Святом Семействе. Продажный мир капитализма, а рассуждают об идеалах. Ну, получат сыночка-пьяницу»…

Клиника оказалась под боком, прямо за «Ностальгией». Его отвели в специальную комнатку и подробно, словно отправляя в опасную экспедицию на чужую планету, объяснили, как добывается семя. Впрочем, Туз, представляя себя масоном, строителем светлого будущего Сони, долго возился – в отличие от вольных, невольный каменщик.

Закончив сделку с Трефо и сухо простившись, вышел из готического города на бульвар Ла Рамбла. Пели и щебетали птицы, вылетая из клеток и возвращаясь обратно. Замер выкрашенный серебряной краской человек, изображавший известные монументы, как в свое время Филлипов с Липатовой. Туз едва не всплакнул, вспомнив райский сад в участке подножий. Какой-то мужик в фуражке со звездой вещал, взобравшись на скамейку: «Все перепутано! Все ложь, обман! Мы живем в пожирающем себя мире. Мы наслаждаемся сами собой! Чудовищное слово Консумизмо правит нами! В нем последние окончательные времена – ла консумасьон де лос сиглос – потребление столетий»…

Не все разобрав, но со многим согласившись, поскольку ощущал себя потребленным, Туз прошел вниз по бульвару, к набережной, где стоял огромный Колумб. Буквально из его постамента выскользнула навстречу цыганка с букетиком красных гвоздик. Обломав у одной головку, принялась вставлять Тузу в петлицу и едва не вытащила из нагрудного кармана только что заработанные деньги с билетом, да отдернула руку, наткнувшись на двуединый тохарско-монгольский талисман.

«Иди по его стопам, – кивнула на Колумба. – Жизнь не сладка без любви, хотя бы и в райских садах. А найдешь в Новом Свете – и первую, и последнюю».

Звучало туманно, однако заманчиво. Глядя на беспокойно-шумное море, Туз вопрошал смутное свое будущее: «Каменщик, каменщик в фартуке белом, что ты там строишь?»

И не слышал, к счастью, ответа.

Путеводитель Гия

По стопам Колумба не удалось. Путь оказался куда более витиеватым. Сеньор Трефо тоже, скотина, сэкономил. Лететь предстояло чартерным рейсом из Амстердама. Оттуда в мексиканский штат Оахака постоянно отправлялись большие отряды охотников до грибов пейоте, прославленных Кастанедой.

Из-за стесненности в средствах, сожалея, что продешевил с семенем, Туз поехал в Амстердам на автобусе через Францию и Бельгию с остановкой в Париже.

Просветленный Будда, знавший свою участь наперед, скучал под ногами, в багажном отделении, среди легкомысленных чемоданов и сумок.

Глядеть на ухоженные поля и домики быстро надоело. Дымящийся мусор отечества куда как разнообразней. Туз вспомнил о путеводителе, который прихватил из дому, сам удивляясь тогда, зачем. Это был небольшой томик, обернутый по давней бабушкиной привычке в белую чертежную бумагу с надписью красным карандашом: «Париж. Путеводитель. Гия». Последний, вероятно, автор. Похоже, сам француз.

Раскрыв книгу, Туз сообразил, что задержался во времени почти на сто лет – речь шла о Париже начала двадцатого века. Да у русского человека вечный трепет перед этим городом.

«Столица мира! – подтвердил старик Гия. – Здесь вы окружены беспрерывной цепью соблазнов. Это базар, где все продается и все можно купить, вплоть до людского расположения. Ни в каком другом месте деньги не имеют такой силы. Быть в этом городе без денег – значит видеть его лишь с одной стороны и покинуть неудовлетворенным. Небогатых иностранцев, в том числе русских, которые, как правило, бедны, встречают не только равнодушно, но прямо холодно»…

К себе это Туз никак не хотел отнести. Вообще ему претило мирское деление на бедных и богатых. Бедности никогда не чувствовал, зато богатым бывал часто, с трешкой в кармане. Эти состояния не зависят напрямую от количества денег, хотя удобнее, конечно, когда их больше, – пощупал согревавшие грудь увесистые испанские песо.

Финансам Гия уделил много места, сообщив, что в Париже ходят деньги многих стран, даже российские серебряные пятирублевки чеканки 1889 года, а билет из Москвы и обратно в третьем классе пассажирского поезда стоит двадцать шесть рублей. «Надо же, как страна обесценилась! – поразился Туз. – И, верно, не одна Россия. Если на день в Париже хватало двадцати франков, а за скромный номер в отеле достаточно было пяти, то теперь, пожалуй, все надо множить на прошедшую сотню лет», – прикинул, будто провидец.

А Гия со знанием дела уже рассказывал о бане, называя ее русской.

«Посетитель вводится в залу горячего воздуха с температурой 65 градусов. Побыв минут двадцать, что вполне достаточно, чтобы дать телу хорошенько вспотеть, переходит в другое помещение с температурой 50 градусов и здесь на горячем мраморном столе подвергается мытью с мылом и массажу. Потом душ – горячий, затем студеный. Купание в бассейне. И наконец, раздевальня, где производится умелое растирание тела, чтобы восстановить правильное кровообращение. Отдохнув, посетитель может одеваться и уходить»…

«Эх, в Испании не довелось, так хоть во Франции помоюсь», – подумал Туз, представив попутно этого вводимого и всему подвергаемого посетителя в образе самого старика Гии, бледного и хилого, несмотря на распаренность, как неодушевленный обмылок.

Однако после бани тот натурально перешел к бабам, да сразу окатил ледяной водой: «Семейные добродетели у парижанок незыблемы! При всем своем внешнем кокетстве, когда вполне приличные дамы не выйдут из дома, не подрумянив губ, они, прежде всего, строгие матери и верные жены. Не проходя гимназий или высших курсов, так умеют держать себя, одеться и поговорить, что собеседник забывает обо всех внутренних аксессуарах и поддается обаянию, секрет которого таится в самой интонации их говора»…

Старик стелил мягко, без грубых нападок, отмечая достоинства, но в целом умудрялся создать дрянное впечатление. Ни с того ни с сего захаял парижанок в смысле умственного развития и кругозора. Стало ясно, что Гия, конечно, не француз, а русский умник, возможно, даже женского пола. Кто еще будет так распинаться о духовной нищете?

И о Мулен Руже не сказал доброго слова, за исключением цены на билет, не превышавшей десяти франков. Заметил с постной гримасой, что в спектаклях главную роль играет женщина во всех видах – одетая, переодетая и совсем раздетая. Вокруг вас, остерегал, будет множество дам легкого поведения, но воздержитесь от знакомств, поскольку есть риск быть обокраденным или вознагражденным неприятными сувенирами.

«Говорил бы прямо, какими именно, – негодовал Туз. – Вот старый хрыч!» Судя по всему, скупердяй и брюзга, опасавшийся всего на свете, кроме бани. В театрах ему хорошо видно только из первых рядов кресел, которые, впрочем, дороги, узки, тесны, и то, если перед вами не сидит дама в шляпе. В Люксембургском саду являются вечерами мертвецы и призраки, вылезающие из старинных каменоломен. У всех извозчиков заслуженная слава больших грубиянов. Не приведи Господи обозвать полицейского коровой, хотя бы он таковым и являлся, – хлопот не оберешься! Особенно пугал апашами – одичалыми уличными типами, сутенерами с ножами и револьверами, способными всадить ради удали нож первому встречному, не обратившему внимания на предложение проститутки.

Своей осмотрительностью, буржуазной сдержанностью и антигаллицизмом наставник Гия очень раздражил Туза – едва удержался, чтобы не порвать обложку. Интересно, какие в ту пору были отношения между двумя странами? Вроде бы союзнические, а этот – туда нельзя, сюда не рекомендую! Какой-то полупроводник – все туалеты у него на запорах…

Остаток пути Туз разучивал полезные выражения вроде «Сколько должен заплатить? Сколько за час? Где выход?» На письме-то их слова схожи с испанскими, но произносятся абы как, шаляй-валяй. Ну, не свинство ли это – выговаривать две буквы из семи? Французы будто нарочно поплевывают на алфавит, чтобы приезжие ничего не понимали. Попахивает, конечно, великодержавным шовинизмом!

Остановился Туз в самом центре Парижа у подножия горы мучеников, холма Монмартр, в отеле «Астон». Звучало на широкую ногу, но выглядело невероятно тесно, никак не на пятьсот франков. Не развернуться – ни в лифте, ни на лестнице, ни в туалете. А за балконными, как в Бесзмеине, дверями сама пустота окована перильцами.

Да, пожалуй, кое в чем можно согласиться с ворчуном Гией, подметившим, что «типичный парижанин – рутинер, человек ограниченный, ему чуждо все широкое и сильное размахом, а узость умственного горизонта отражается на всем укладе жизни. Чувство тесноты совершенно не развито. Напротив, они предпочитают тесноту, которая для них не что иное, как выражение уюта. Поэтому приезжие русские склонны смотреть на француза свысока, даже с некоторым презрением за ограниченность его кругозора»…

Туз задумался, презирает ли он кого-нибудь за пониженную, к примеру, духовность. Пожалуй, нет. Разве что себя иногда. Впрочем, не часто, пару раз за сознательную жизнь. К презрению как таковому не был расположен. Даже Гию не презирал, а склонялся к упомянутым им «златокудрым, милым, но падшим созданиям, которые прикидываются самыми честными и очень занятыми незнакомками, но всегда готовы отправиться в ближайший отель, где можно недорого иметь отличную комнату с туалетом и теплой водой».

Уже не терпелось прошвырнуться по столице мира, и Туз избрал для начала старинное Турне Великих Князей, названное так в память о походах по притонам аристократов прошлых поколений. Тогда их охранял полицейский агент Росиньоль, а боязливый Гия советовал иметь с собой револьвер на всякий случай.

Увы, знаменитое «брюхо Парижа» близ Центрального рынка оказалось настолько выпотрошенным, стеклянно-пристойным, что притонами там и не пахло. Точнее, само слово «притон» обрело здесь изначальный смысл – мирная пристань, тихая рыбачья бухта.

А Тузу хотелось острых ощущений, чего он вскоре и получил сполна.

Парижская конхология

Оставив в стороне Лувр, не желая терять время на живописное искусство, на которое и в альбомах предостаточно нагляделся, Туз шагал к Красной мельнице.

Голых девушек тоже повидал, да только вблизи, вплотную. Но одно дело работа над камерной картиной в тесной мастерской и совсем другое – монументальная роспись площадной, к примеру, стены. Хотелось посмотреть издали, из зрительного зала, когда простое скидывание одежды переходит из области чисто половой в изобразительную. К тому же в подобающей обстановке легче взять какую-нибудь Бастилию без долгого штурма. А на улице не решался подойти к златокудрым созданиям. Как и указывал Гия, все они выглядели невероятно честными и занятыми, но, хрен знает, падшие или нет? Может, вовсе и не прикидываются…

Миновал галереи Лафайет и от церкви Святой Троицы поднялся по улице Пигаль до одноименной площади, а затем свернул на бульвар Клиши. Мулен Руж напомнил фасадом ресторан средней руки. Наверное, за минувшие годы немало тут было муки перемолото. Но теперь мигающие красными огнями мельничные крылья не крутились и выглядели затрапезно, без размаха.

Слово «момент», известно, происходит от «мовимьенто», движение. То есть каждый миг – движение. А если его нет, то разве скажешь: – «остановись, мгновение, ты прекрасно»? Так, путано размышляя, Туз подошел к кассам. Однако цены действительно не знали покоя и выросли в сто раз. Спектакль и полбутылки шампанского стоили тысячу франков! Особенно эти полбутылки оскорбили Туза. Поняв, что здесь навряд ли получит что-либо сполна, двинулся дальше по бульвару.

Прошел кабаре «Проворный кролик», хотя название и привлекало, миновал «Жардиньерку». А в «Жемчужную раковину» его завлек зазывала по имени Лялянг, из тех, кого век назад называли «маль блан», то есть плохой белый, а точнее – негр. Им платят половину из потраченного гостем, так что стараются изо всех сил, выказывая почтение и дружелюбность. Туз не раз уже наплевал на мудрые советы старика Гии. Не насторожил его даже отложной воротничок типа «апаш» на рубашке Лялянга.

«Запретный Париж! Сексуальный акт вживую! Комплето и реаль! – болтал тот примерно на таком же французском, как и Туз, отчего они хорошо понимали друг друга. – Сэнкэнт фран! Сэ гратью!» «Действительно, даром», – прикинул Туз. Деньги он оставил в отеле, схоронив под ковриком, а взял с собой сто франков, которых должно было хватить для умеренной потехи. Вот за пятьдесят и раскрылась «Жемчужная раковина».

В небольшом зале перед сценой в форме ракушки восседало американское, кажется, семейство – дедушка, бабушка и два малолетних внука, приведенные специально для эротического обучения. Наверное, купили познавательный тур, означенный в буклетах отелей тремя херами, то есть иксами. Но ожидали начала с таким видом, будто пришли на «Синюю птицу» или «Трех толстяков» в филиал Художественного. Бабушка живо напомнила Тузу театралку Джуди на чеховской койке, хотя компания в целом ему не приглянулась.

Лялянг провел в полутемную комнатенку, где усадил в глубокое ракушечное кресло, вылезти из которого без посторонней помощи уже не представлялось возможным.

Не успел Туз оглядеться, как возникли две голые, но мнимые француженки, потому что даже в сумерках была различима монгольская синева у крестцов – вылитые Хуха с Жупаной. И это бы куда ни шло, да никакого, увы, дразнящего раздевания на расстоянии. Все прелести предъявлены, как паспорта, – без разговоров, под нос. Уселись на колени, стеснив, нащупывая возбуждающие точки, и принялись угощать шампанским, а больше сами хлестали, что озаботило Туза.

Едва пригубив, он объяснил, что в общем удовлетворен и хотел бы откланяться. Никто и не возражал. Монголки растворились в портьерах, и появился Лялянг со счетом на подносике. Туз было подумал, что все это в тугриках. Сполна испытал все банные ощущения, обещанные Гией, – обдало горячим паром и сразу ледяной душ.

«Рэпэтэ», – попросил он, чуя приступ куриной слепоты. И Лялянг бесстрастно подтвердил сумму, измеряемую многими милями. Ни о какой Мексике уже и думать не стоило. Да, так бесславно закончить путь в борделе, не получив ни на грош удовольствия!

Уже перепутались все разученные выражения. Смог только горестно сообщить, что его тошнит: «Же маль о кер!»

На Лялянга это не произвело впечатления. Он лишь отошел на два шага и включил слепящую лампу, какие используют при допросах в полиции. От его дружеской говорливости и следа не осталось. Без лишних слов обыскал Туза, выложив на столик все, что было в карманах, вплоть до венесуэльского «боливара», не принятого в Варшаве.

«Париж – рай для женщин и ад для лошадей, – пришла на ум поговорка, легко теперь продолженная. – А для меня чистилище! Эх, револьвер был бы кстати!»

Туз не знал, что делать. Не попросить ли жалобную книгу – мол, вместо француженок подсунули азиаток. Да может статься, они коренные парижанки в пятом поколении, а его обвинят в разжигании розни, нацизме и антимонголизме. Отчаявшись, потребовал по старой отечественной привычке директора или хотя бы заведующего.

«Патрон?» – грозно переспросил Лялянг. Стало понятно, что он типичный апаш, запросто всадит ради молодечества нож под ребро или стрельнет из кармана. Силясь выбраться из кресла, Туз вспомнил, что говорил когда-то Достоевский о Париже: «Здесь можно быть несчастным и не страдать». И от себя добавил: «А можно пострадать, будучи вполне счастливым!»

О, предупреждал мудрый старик Гия, – «иностранец без денег в Париже – человек вне закона. При малейшем неосторожном шаге его безжалостно хватают, судят, сажают в тюрьму, а затем высылают на ближайшую границу». Да пусть так, лучше сдаться властям, чем терпеть от какого-то Лялянга. Или пойти попросить взаймы у Джуди? Но вряд ли узнает, а и узнает, так не даст! Похоже, куриная слепота затронула и сознание Туза.

Повеяло вдруг кукурузными лепешками, морем и чем-то вроде Новикова-Прибоя. Вошедший патрон, а точнее патрона, воскликнула: «Ах, моя алуштская страда! Сергеев-Ценский! Академик! Беса ме мучо!»

Трудно поверить, но это была любительница ракушек, венесуэльская Кончита!

Казалось невероятным встретить ее в парижском борделе, но, с другой стороны, предусмотренное свыше число новых встреч уже, вероятно, исчерпалось, и пошли в ход старые знакомые. Столько их накопилось, что настала пора повторных свиданий, якобы случайных. Круг жизни сомкнулся. Колесо прокручивалось на месте, никуда не катясь. А время с пространством завернулись мертвой петлей.

«А может, я давно умер? – подумал Туз. – Погиб, например, в потасовке с Шайкиным? Или в вытрезвителе добили? Тогда скорее всего в зале и впрямь Джуди с внучатами. Вдруг одолжит?» Но когда заикнулся о деньгах, Кончита искренне обиделась, произнеся по слогам: «Тебе хочешь меня ос-кор-блядь? Не тесни сердце! Сразу извиняй, но не пущу». И выдернула из кресла в объятия.

Она подзабыла русский и, видимо, решила восстановить, задержав Туза на неделю.

Конечно, ничего общего с Бастилией она не имела. Через час в постели сказала: «Ты сильно возмужай. Испытываю там Вандомскую колонну!» – и все так же схлопывалась в устье, что сама называла аусенсией – свободным отсутствием. Возвращаясь оттуда, напоминала растерзанную Свободу на баррикадах. По крайней мере, грудью. «Свобода – это всего лишь мои особенности, которые могу не скрывать, – усмехнулась в ответ, – Конхология не дает свободы, а стриптиз дает!»

Они много гуляли по старому Парижу, и Туз обнаружил, что нумерация домов здесь всегда начинается от Сены, а если улица расположена вдоль реки, то по ее течению. Как мудро – все по течению!

В Люксембургском саду, где по соседству с Латинским кварталом Кончита чувствовала себя как дома, они целовались, поджидая привидений из каменоломен. И в первый же вечер промелькнуло одно с хилой косичкой, в котором Туз успел, однако, различить черты археологического повара Витаса.

Однажды, когда проходили у подножия громадного собора Сакре-Кер, Кончита вдруг заметила, как много смысла заключено в сочетании этих трех букв – «кер», начиная с самого сердца. Тут и ангел-керубин, и креер – верить, и креар – творить.

«И в основании крепости, – подхватил Туз. – Да и в кресте!» Ему показалось, что неподалеку действительно стоит бронзовое распятие, но Кончита покачала головой: «Уже плохо смотришься, Сергеев-Ценский! Там прикованный кандалом мальчик к столбу. Его давно спалили за так, как не снял шляпу перед процессией со Святыми дарами». И у Туза мурашки побежали, настолько ясно разглядел все это шествие и себя лет шестнадцати в шляпе.

Позже в Нотр-Дам осознал, что точно был здесь или видел подробно во сне. Даже вспомнил мексиканский флаг в одном из приделов. «Может, сдать Будду в музей, хотя бы в Трокадеро, и остаться? – задумался он. – Устроюсь зазывалой на пару к Лялянгу»…

Однако Кончита не слишком-то приглашала. Прошло дней пять, и она начала интересоваться, куда его путь лежит. Узнав, что в Мехико, обрадовалась: «О, там живет мой любимый Габриель Маркес! Передавай привет. Он навещал мою кончу, то есть „Ракушку“. – Таинственно улыбнулась и написала письмо своей подруге Аргентине в мексиканский ресторанчик „Сарго“: „Прошу, чтобы приголубила тебя!“

Они нежно поцеловались на пороге «Жемчужной раковины», и створки ее навсегда для Туза захлопнулись.

Господь Господа моего

Уже осень выглядывала из закоулков, и в пламенном закате вечерний Амстердам напоминал многолюдством и цветом все разом картины старшего Брейгеля.

С первого взгляда так красиво! В каждом уголке нечто занятное, и любопытно разглядывать подробности. Но ближе к ночи Туз отметил, что масленица тут окончательно расправилась с постом. Повсюду, что называется, лухурия – вожделение и похоть, плотский разгул. Нескончаемая деревенская, с признаками собачьей, свадьба…

Там и сям над окнами нависали черно-красные маркизеты. Вспомнив обычай иных народов оповещать траурными лентами о покойнике в доме, Туз напугался, не чума ли в городе. Но за пунцовыми занавесями, раздвигавшимися, как устричные створки, виднелись, будто в стеклянных шарах, живые голые девицы. Настолько откровенные, что даже не влекли…

На горбатых мостиках то и дело предлагали наборы средств, отправляющих душу в дальние командировки. «Зачем им мексиканские грибы, когда своего добра навалом?» – не понимал Туз. За ним увязался какой-то человек и долго шел, ни слова не говоря, по пятам, а затем обогнал, свернул за угол в подворотню и тут же отдался глубокому онанизму. Приличные с виду люди без стеснения пукали, если не сказать пердели. Словом, в глаза и уши лезла всякая дурь. Того и гляди, появится безумная Грета, в латах и со сковородой. Запрыгают по улицам, глотая прохожих, голенастые рыбы и грянет битва сундуков с копилками.

Казалось, Око недреманное отворотилось, не глядит на этот город. Вряд ли существует в мире совсем забытое Богом место, но Амстердам – полузабытое. Да, пожалуй, тут нет единого божества, зато скопище мелких прибабахнутых духов. Вот бы Гия набрюзжал, описывая здешние нравы. Где же чистый, целомудренный Вермеер? Кругом непрестанное волнение дхарм и сплошная напоказ канализация.

«Конечно, счастье – явиться в этот мир, – размышлял Туз, слоняясь по городу. – Но и большой риск для души и плоти. Поэтому само рождение можно считать подвигом. Недаром же тебя выбрали и направили посланником. Другое дело – кто и зачем?»

Он надумал проплыть по каналам, и после недавней встречи в «Жемчужной раковине» совсем не удивился, столкнувшись на корабле с архонтом Ра.

Тот летел в Южную Америку, где в городе инков Мачу-Пикчу нашли еще одну лампочку трехтысячелетней давности. «Дуешь из России? – спросил, теряя чудным образом „т“ вместо обычного „р“. – Оно и верно! Не буду об эксремизме, но Россия – срана крайносей!» А здешних вроде не замечал. Когда Туз поделился впечатлениями, ответил жестко: «По вере воздаяние. Видишь, чего желаешь!»

В общем-то был не слишком приветлив и разговорчив. Но вскоре у слепой стены какого-то пакгауза извлек карманную фляжечку, и они украдкой выпили. Сознание, конечно, просветлилось, языки, развязавшись, обрели уверенность, и время началось.

Туз так и сказал, глянув на мигавший глаз: «Наверное, часы пошли только тогда, когда Адам с Евой вкусили от древа, а прежде времени не было. Оно признак болезни, имя которой – жизнь. Господь единый совсем не то замышлял»…

«Какая узость умственного горизонта! – воскликнул Ра словами Гии. – Сколько раз тебе говорил – мысли вертикально, без стереотипов! Прародители не яблоко надкусили, а сожрали, прямо скажем, всех своих первых детишек, за что и были отправлены в ад. Мы с тобой, голубчик, в аду, где нет и никогда не было единого Господа!»

Он еще прихлебнул из фляжки, уже не предлагая Тузу, и продолжил: «Из массы духов практичные евреи выбрали самого в ту пору сильного, потому что ленились поклоняться многим. Это был Йево – один из тьмы божеств, которым молились еще финикийцы. Укрепившись человеческой верой, он стал Вседержителем и принял имя Яхве – Сущий. Но даже в Библии немало проговорок о других богах, – перешел Ра на шепот. – В книге Бытия сказано: – “Вот, Адам стал как один из Нас”. Позвольте, что значит – один из нас? И царь Давид в сто девятом псалме обмолвился: “Господь господа моего”. Вот пойди и разберись, чьи мы дети. Увы, кругом стереотипы. Как пропечатали нам мозги, выкопали в них глубокий ров, так и уперлись все в одну точку, не в силах расширить кругозор. Мы в плену каналов! – огляделся он и, прищурившись, кивнул на набережную. – Чего это там такое? Никак не разберу»…

Да и Туз не сразу понял. Это был целый отряд бойскаутов, спустивших до колен штаны. Их разновеликие голые задницы, обращенные к каналу, сияли в сумерках буквами, из коих складывалось пожелание: – «Идите все в жопу!»

Но Туз перевел деликатно: «Спокойной всем ночи!»

«Кажется, там букв поменьше, – отметил Ра. – Впрочем, спасибо. Давно пора прибиться к берегу»… На этом они и расстались, не проронив ни слова о Мими, хотя Туза волновала ее судьба. Ночью в отеле вспоминал короткие с ней встречи, и все быстрее летела Земля во вселенной.

Утро было тихим, как умиротворенный отдых жнецов, наметавших за ночь премного, хоть это и не слишком благозвучно, но все же скирд. Не скирдов же. По узеньким дорожкам неспешно шуршали велосипедисты. Туз взял такси до аэропорта. Водитель притормозил у траурной витрины, еще горевшей закатными огнями, и вышел на минутку, вроде бы привет передать. А Туз увидел в стеклянном шаре Лару Граф, манившую пальцем в свои арийские глубины.

«Войти-то войду, – остановил себя. – Да как будет с выходом?» Водитель что-то замешкался с приветом, и в машину заглянули не то арабы, не то туркмены. Извинившись перед Тузом, быстро собрали и вынесли все водительское, включая руль. «Жалко, кондоны забрали», – сказал тот по возвращении, достав из багажника запасную баранку.

Туз давно подозревал, что безумен, – окружающие знают об этом, однако настолько добросердечны, что виду не подают. А сейчас вдруг успокоился. Если и безумен, то не слишком. В отсутствие единого божества ничего не пекло и не кололо душу, а ощущалась полная личная безгрешность. Какой полезный, психотерапевтический город Амстердам!

В аэропорту, где собирается весь мир, поднялась перед внутренним взором недостроенная Вавилонская башня. Казалось, из каждого ее окошка выглядывает знакомая личность. Туз был уверен, что кого-нибудь повстречает. И впрямь – из туалета вышли Совхоз и Завкли, в черных костюмах, шляпах, с металлическими, вроде шашлычниц, портфелями. Обняли, сердечно нахлопав по спине и по лбу. И рассказали наспех, что Башкарма возродил-таки с некоторыми издержками царство Чингисхана. Теперь он президент нового кушанского ханства. Восседает на золотом престоле, занятом у Будды. «А мы ссыльная оппозиция! – до слез восхитился Завкли. – Ах, часто вспоминаем наш цветущий садик – Бог бустон!»

Хоть и не ссыльным был Туз, а тоже не мог забыть райский сад в участке подножий, так походивший на уютное гнездо, – не какой-нибудь скворечник, но свитое с любовью, где могла отдохнуть душа. Да вот разворошило ураганом. Первыми его покинули Вера и Люба, полетев на юг в сопредельные страны за челночными товарами.

Но далеко не все оказались перелетными птицами. Филлипов в самые тяжелые годы уподобился святому Симеону. Дал обет столпничества, подвизаясь на обычном телеграфном. Избрал надежный с бетонным пасынком, близ Ярославского тракта под Мытищами и сидел на нем с утра до вечера в кирзовых сапогах и ермолке, озирая немытую Россию. Еще с весны занимал место, распугивая остальных журавлей. А если кто подходил прилепить объявление или узнать, не демонстрация ли это какого-нибудь протеста, делал вид, что чинит проводку.

Липатова его не оставляла, подавая на удилище пирожки с визигой. Через пару лет под пасху обет увял, и они занялись расписыванием яиц, которыми завалили всю ойкумену. Где только Туз не встречал эти деревянные яйца величиной с журавлиные, с броским вензелем – «Фил-Лип». Изящные, подходившие для любой обстановки, но не для ликера под названием «судья».

Профессор Лелеков, объединившись с Надеждой, чинил домашнюю мебель, начиная от пролетарских раскладушек с табуретками, кончая имперскими оттоманками и креслами. Настолько преуспели, что открыли в гнезде кашерный ресторан «Гоголь-Моголь», где подавалась всевозможная пища, годная для ортодоксов разных мастей.

«Кабы такие обеды бытовали за Евфратом, не скиталось бы племя Авраамово по свету, – мечтал дядя Леня. – Скажу больше, если б Адам с Евой так питались, не взглянули бы на чертов фрукт – по сей день жили бы в раю»…

И верно, знал бы Туз об этих успехах, так вернулся, возможно, с полпути. Но Будда завел его в эдакие дали, которые и в самых жутких пророческих снах не видели праотцы библейские.

Большой умный дом

Грибников набралось много – полный 707-й «Боинг». Рядом сидела дама, сразу привлекшая внимание размером ноги, а потом и общим, отчасти скрытым черным платьем. Кажется, в каких-то сусеках судьбы еще остались про запас новые знакомства. «Тоже по грибы?» – спросил Туз. «У меня их куры не клюют», – отвечала она с вызовом.

Ее звали Урсула Мюллернеллер, шведская подданная, но проживавшая в своем доме на берегу Тихого океана, неподалеку от Акапулько. Имя и фамилия, в которых сквозил балтийско-скандинавский хлад, неважно сочетались с теплым и беззаботным названием мексиканского городка. Все же над облаками Тузу удалось пронять ее девятым валом. «Асемос амор, – шептал он на ухо. – Сотворим любовь в авионе»…

Едва барахтаясь в волнах, Урсула откликалась прерывисто, словно захлебывалась: «Не против. Но прямо с похорон. Боюсь Бермудского треугольника. После»…

Однако до Майами все туалеты были заняты. А потом Туз отвлекся, разглядывая Мексиканский залив. Опасное изобретение – самолет. Всего за десяток часов в небесах человек не способен уяснить, как далеко его забросило, – в совершенно новый свет.

Урсула то вспыхивала, то угасала, как маяк на прибрежной скале, и что-то сочиняла, занося в блокнот левой рукой, направляя карандаш к себе, сверху вниз, как инопланетянка. Никогда прежде Туз не замечал, чтобы люди писали таким манером, и уяснил, наконец, сколь глубока пропасть меж цивилизациями. К обеду Урсула умылась и переоделась, представ в латинском образе – лавровое платье, маслиновые глаза и грудь, подобная юбилейным рогам изобилия. Она нервно вскрыла все упаковки, но к еде не притронулась.

«Богиня, дьоса! – приговаривал Туз, откупоривая вторую авиабутылочку джина. – Мы в перелетном раю». И нежно дул ей в ухо.

«Все! – встрепенулась она. – Эпитафия и траур окончены! Я только что с кладбища. Ты был на острове посреди Сены? Ну, как можно посетить Париж и не побывать в этом дивном месте? О, до чего там уютно! А какие надписи на плитах! Крумиру, например: “Он умер от огорчения через десять дней после своего хозяина”»…

«Как? – не понял Туз. – Кладбище рабов? И кто же такой Крумир?»

«Ах, ты не знаешь! – рассмеялась Урсула. – Это кот! Там покоятся в мире множество собак и кошек. Есть лев, пантера, слон, дюжина попугаев, три кобры, четыре голубя и гусь. А я хоронила мою руконожку по имени Ай-ай! – смахнула слезу. – У меня много любимцев. Для них купила лучший участок под тремя каштанами. Хотелось бы лежать рядом, – значительно взглянула на Туза. – Ты похож на рыжего зверька – назойливый, но привлекательный! Хочешь в мой зверинец?»

«Ну, вот повезло, – подумал он. – Безумная миллионерша!» И не стал носом крутить, гордо отказываться. Почему бы не побывать в инопланетном зверинце? Подмывало, конечно, спросить, в качестве кого, но воздержался, надеясь, как всегда, на лучшее.

С пересадками уже в ночи они прибыли в ее поместье на берегу Тихого океана. Туз заметил, что дом огромен и непонятен, как Бермудский треугольник. В саду слышалась ночная жизнь мелких, судя по всему, тварей.

В постели очутились стремительно, но Урсула успела нацепить зачем-то прищепку на нос. Изъяснявшаяся басом, запищала, как цыпленочек: «Ах, какая совместимость! Я чувствую себя такой маленькой! Будто вообще меня нет!»

«Ну, не такая уж и маленькая, – думал Туз. – В щелку не закатишься»…

И тут она исчезла – ускользнула из рук, точно канула в невидимую пропасть. Оставшись в крайне глупом одиночестве, Туз не знал, что предположить. Может, заснул внезапно, впал в краткое забытье? Пока изучал странный воздушно-водяной матрац и заглядывал под подушку, в дверях появилась, хохоча, мокрая Урсула, уже без прищепки: «Забавно?! Это ахтерлюк! Специальный агрегат, настроенный на мой оргазм! В нужный миг падаю в бассейн! Придает остроты чувствам»…

На утро в спальне Туз рассмотрел столь мощные узлы и орудия ублажения, с которыми и не подумал бы состязаться. Один их вид неволил содрогнуться. «Но пойми, хочется живого, а временами и животного секса, – улыбалась Урсула. – Механика, конечно, хороша, но холодна, не вполне угождает»…

Ее дом был полностью автоматизирован. Умный, смышленый – сам все делал, как надо, без кнопок и рычажков, но по какой-то программе. Туза поразил один из унитазов второго этажа, определявший вес присевшего и объем испражнений. Он сообщал все данные на трех языках, а затем исполнял бравурный марш. Разве что духовность не измерял, зато реагировал по китайскому методу на запахи, меняя цвет и указывая на неверное питание. От Туза краснел и заливался пожарной сиреной. Кроме того, был оснащен вакуумным «лимпиадором», насильно очищавшим прямую кишку. После этой процедуры уже ничего не хотелось.

Повсюду в доме тянулись лесенки-чудесенки, то есть эскалаторы. Встав на один, можно было с короткими пересадками объехать часа за полтора почти все комнаты. Как-то Урсула застигла Туза на этой подвижной поверхности и не отпускала, пока не вернулись с половой экскурсии на прежнее место. С тех пор, позабыв о своем ахтерлюке, стремилась к близости на всякого рода лестницах. Туз ознакомился с каждой ступенькой парадной. Побывали на винтовой в подвале, на стремянке в чулане, на потайной в левом крыле дома и даже на пожарной вовне. В общем, дни проходили весело.

Дело было, похоже, на Великий пост, во время католической кварезимы, яростно соблюдаемой Урсулой.

«У здешнего солнца совсем иной вкус, чем у европейского», – говорила она, отказываясь от всякой пищи, и вкушая одного Туза – на завтрак, обед и ужин. «Насыщай меня! – умоляла. – Ты моя прана! Я питаюсь только тобой!» Конечно, его подмывало встать среди ночи и проверить, так ли это, да сил не было. Он спал без задних ног на укачивающей в разных режимах кровати, как препарированный, с прочищенными кишками, труп. Уже ощущал себя частью дома – только Урсула мигнет, и поехали по всем отсекам, с нулевого этажа до крыши.

Правда, в одну комнату доступ был закрыт. Вспоминая Синюю Бороду, Туз и сам старался держаться подальше. Мало ли, какие внутри причуды?

Впрочем, вскоре Урсула показала, что там творится. Это была студия с прозрачным потолком, где она создавала зримые модели психофизических состояний человека. Их заказывали клиники и отдельные клиенты. Туза глубоко поразили «истерия», «оргазм» и «шизофрения», похожая на редкий в ту пору сотовый телефон, наполненный внутренними голосами. От зеленой с прожелтью пластилиновой «тоски» едва не стошнило, и на «похмелье» он категорически отказался взглянуть. А посреди залы возвышалась, как статуя Свободы, модель климакса из мутного стекла и титана – в четырех измерениях. Внезапно рдела, накаляясь до испарины, и тут же отключалась, проваливаясь в черную дыру.

«Но труд всей моей жизни еще не окончен, – призналась Урсула. – Это модель чистилища»…

Работая над ней, она сказочно разбогатела, запатентовав как побочный плод машину по переработке мусора. Тогда же купила дюжину гектаров мексиканской земли, на которой построила умный дом. Более всего многомерностью и неописуемостью он напоминал то, что явилось когда-то пророку под видом Славы Господней.

Треугольный, но в то же время колесообразный. Да разве расскажешь о нем лучше Иезекииля – вид колес и устроение их – как вид топаза, и подобие у всех четырех одно; и по виду их и по устроению их казалось, будто колесо находилось в колесе… И крылья его сверху были разделены, но у каждого два крыла соприкасались одно к другому… А над сводом… было подобие престола по виду как бы из камня сапфира… И сияние было вокруг него…

Увы, слишком умный этот дом имел склочный характер. Невзлюбил Туза – выпирал где ни попадя порожки, уклонял ступеньки, отключал свет под носом и не откликался на голос. Ущемлял то остановкой эскалатора, то внезапным закрытием двери по лбу, то кипятком из душа. А на стене кинозала вспыхивал время от времени зловещими письменами – мене, мене, текел, упарсин! Похоже, он считал Урсулу своей невестой. По-испански дом – «каса», а женитьба – «касамьенто», где привесок «мьенто», означает не что иное как образ мыслей, желание и волю. Короче, по своей программе дом желал хозяйку, а Туза хотел спровадить куда подальше.

Несмотря на пристрастие к технике, Урсула искренне любила все живое – особенно мелких форм и сатанинского облика. В саду среди плодоносящих фиг веселились сплошь карликовые – гиены, долгопяты и щелезубы, муравьеды и броненосцы, летучие вампиры и черные ревуны, мангобеи и краснозадые мандрилы, электрики, ветеринары и собственно садовники.

Не говоря дурного слова, Туз избегал этот вертоград. Но во время солнечного завтрака в беседке, когда руконожка-сын Уй-уй залез длинным пальцем ему в ухо, добравшись до среднего, не стерпел и высказался о рае в шалаше и адских дворцах. Урсула, кажется, не поняла намека, но произнесла загадочно, будто с подарком за спиной: «Ад в пятом измерении, а рай сразу в двух – в шестом и седьмом. О них достаточно сведений, а вот чистилище – место темное во всех смыслах. Что ты знаешь о нем?»

«Ну, открыто около семи столетий назад Дантом, – задумался Туз. – Там вроде не так уж плохо. Хотя, наверное, скучно, серо, однообразно»…

«Общие места, – поморщилась Урсула. – Я уйму денег пожертвовала Ватикану на исследование чистилища как четвертого измерения. Там обитают души животных. Всегда надеялась успокоиться среди моих зверушек. После смерти любимого лапундера уже намылила веревку, но заглянула напоследок в свежую газету. Представь, что я узнала, – церковь отменила чистилище как загробную сторону света! Упразднили, козлы, решением собора. Я была в бешенстве, но вскоре поняла – Ватикан близок к истине. Чистилище здесь, в этой жизни. Пройдя ее до половины, я очутилась в сумраке, – сделала она значительную паузу. – То был климакс! – И тень дурных воспоминаний скользнула по челу. – О, как там скверно! Но ты вывел меня по лесенке. Ах, эти спуски и восхождения! – прикрыла глаза и выпростала из-за спины руки. В одной был марципан, в другой – отбивная. Не взирая на солнце, немедля их проглотила.

«Наверное, это самое значительное, что совершил я в жизни», – размышлял Туз. Впрочем, этим его дары не кончились.

С первого дня в умном доме он чувствовал себя неловко, будто где-то чего-то чесалось. А после взгляда на модель тоски зуд окреп, и при внимательном осмотре обнаружился один из упомянутых стариком Гией «неприятных сувениров» – «мирские захребетники», как говорили в старину, весьма гнусные твари. Когда-то давным-давно они уже гостили пониже живота. Тогда близ буддийской ступы он спал в чужом мешке, пил часто и редко мылся в арыках, так что вернулся домой, как говорят латины, «мальакомпаньядо» – в плохой компании. Кто знает, чем занимались эти существа в Каракалпакии на развалинах древнего Хорезма? Возможно, поджидали именно Туза. Или переметнулись от Мими на память? В пустыне вели себя мирно, а в Москве, не понимая, куда их занесло, начали зверски кусаться. Истребить удалось, сплошь побрившись и едва не спалив себя керосином.

Слово керосин воскресило беседу с Кончитой о важной основе «кер». Но Туз отмел подозрения. Больше занимало, какой они породы – шпанские, галльские или нидерландские? По безбожности укусов, скорее всего, из Амстердама. Ну, коли обычные вши заводятся от тоски и неуверенности, то по какой же причине лобковые? Может, от чрезмерного веселья и национальной неопределенности? И пока ломал голову, Урсула неистово, припадочно зачесалась – приседала, подтанцовывая и крутясь на месте, будто за хвостом. Точно как сенбернарша у знакомых. И смех, и грех. «Ничего веселого! – мрачнела она. – Что за напасть такая?!» Туз уже собирал пожитки, но, разглядев все через лупу, Урсула умилилась до слез: «Пьехос де пубис! Малютки! Чуть больше миллиметра, а живые. Тут у меня для них вселенная»…

«Что значит имя, – подумал Туз. – Пьехос де пубис! Хоть поэму пиши. Услыхала бы по-русски, так не радовалась бы». И предложил, если нет керосина, применить для пробы бензин. Вот когда Урсула всерьез разгневалась. Все-таки умудрился вывести не только из климакса, но из равновесия вообще. «Асесино! Убийца! – всхлипывала, снимая площиц пинцетом и бережно пересаживая в хрустальную бонбоньерку, – Откуда такая жестокость?! Неужели все русские таковы?» Тем же днем заказала уютную банку из увеличительного стекла, чтобы наблюдать за их частной жизнью. Хотя Туз сомневался, перенесут ли малютки разлуку с лобком. «Хорошо, что чистилище вовремя прикрыли, – думал он. – А то, глядишь, и там бы встретились»…

Ой, да признаться, все это – грубая шутка! Ну, почесались на нервной почве. А «мирские захребетники» понадобились только для того, чтобы в ряду великих слов с тремя буквами «к», «е» и «р» заслуженно помянуть керосин… «Керидо! Дорогой! – растолкала среди ночи Урсула. – А чем же их кормить? Может, есть сухой корм в магазинах?»

Конечно, она была гениальна, со всеми последствиями. Явно исповедовала буддийскую ахимсу – непричинение вреда живым существам. И Туз очень надеялся, что купит самого Будду на мусорные деньги, хотя бы из благодарности за новых питомцев, не говоря уж об избавлении от чистилищных уз. Но Урсула нежданно обиделась, сказав, что не предполагала такую корысть в русских. Честно говоря, Туз и сам дивился, обнаружив признаки корысти, поскольку после отказа заметно охладел к Урсуле.

Завершилась сорокадневная кварезима, шутки кончилис, ь и отношения разладились. Он подолгу плавал в океане и гулял по длинному выгнутому дугой пляжу, где сновали крабы, ступали пеликаны и выползали из прибрежных зарослей под солнце игуаны, стремясь насытиться открытой пастью праной. Ах, как ритмично накатывали волны, рождая поэтический размер.

Пляж пресекала выступавшая в океан скала, под которой виднелась убогая хижина. Хотелось дойти до нее, но Урсула, приглядывая с балкона, возвращала трубным сигналом, вроде пароходного. «Ничего интересного в этой чосе, – кивала потом в сторону хижины. – Живет одна моя кузина. Да не совсем кузина, а так называемая»…

Но день за днем Туз уходил все дальше. Урсула начала новую модель «меркантилизм» – нечто бесформенное из песка – и не успела или не захотела остановить его вовремя.

Туз сам присел в раздумье, не повернуть ли обратно, чтобы оставить по себе на память хоть что-нибудь хорошее. Да, пожалуй, все, что мог, уже предложил. А Будда звал в дорогу.

Мудрая хижина

Туз брел по бесконечному пляжу с рюкзаком и Буддой за спиной. Тяжелые ботинки для среднерусского туризма увязали в песке. На ум пришла критическая плотность, а за ней темные галактики и черные дыры – схлопнется наша вселенная или будет бесконечно расширяться? Неисповедимы пути! Но ему под ноги ложились пока торными дорожками.

Место называлось Папаноя, и Туз припоминал, кто же был папой Ноя – Мафусаил, что ли? Да нет, этот – дедушкой, а папой – Ламех, проживший срок в три семерки – «777» – как портвейн.

Ближе к вечеру достиг тростниковой хижины под пальмовой крышей. У входа, занавешенного ковриком, стоял трехколесный велосипед с прицепом и лежали три игуаны со связанными веревкой лапами. Все говорило о тихой допотопной жизни.

Коврик чуть колыхнулся, и явилась индианка в белом платье, расшитом красными цветами по горлу, рукавам и подолу. Лицо ее было недвижно, словно букет садовых лилий. Она встретила Туза примерно так же, как пятьсот лет назад Монтесума конкистадоров, сочтенных им богами, – почтительно, но без восторга.

Испанский был для нее чужим, и понимали они друг друга не очень хорошо. Поедая запеченную для него игуану, Туз все же уяснил, что она из ацтеков, а имя ее – Кальи означает – дом. Ей принадлежало четверть акра кокосовых пальм и роща папай. Жила одна. Охотилась с рогаткой на игуан, ловила рыбу уачинанго и била палкой диких индеек, из перьев которых мастерила плюмажи и веера. Из пальмовых листьев плела сомбреро, а огромных жаб, скрежетавших ночами в прибрежной сельве, превращала в безмолвные кошельки. По утрам, снарядив трицикло, выезжала на большую дорогу, ведущую от Акапулько в Нижнюю Калифорнию, и торговала на обочине.

Туз отметил камень на ее груди, подобный закатному солнцу, и красоту ее платья.

«Это все праздничное, – сказала Кальи. – Сегодня мне исполнилось полвека»…

Нельзя было поверить. Обхаживаемая умным домом Урсула в сорок пять выглядела на тридцать, а Кальи по виду никак не больше двадцати пяти. Тем не менее она выставила великую, размером с полувековой юбилей, бутылку желтоватого напитка. «Что это?» – заинтересовался Туз. «Мескаль, – отвечала Кальи. – Старший брат текилы»…

Так крепок был кактусный братишка, что вызвал временное окаменение. Сидя на берегу затаившего дыхание океана, они пили молча, пока не приблизились ко дну, где колыхалась толстая лохматая гусеница. «Гусано, – погрозила пальцем Кальи. – Как мой маридо». И спокойно поведала о муже – он де похаживал в умный дом к Урсуле, оставляя свой без внимания, а три года назад его ударило волной о скалу и утащило течением. «Здесь, в этой бухте, совсем нет дна». – И положила, точно ньюфаундленд, тяжелую голову Тузу на колени. Он наклонился поцеловать, и Кальи не отстранилась. Однако не разжала зубов, что и поцелуем-то сложно назвать. «А зачем открывать рот?» – спросила она. «Да так лучше! – пытался объяснить Туз. – Удобней и приятней!» Стаскивая платье, Кальи замерла на миг: «Не думаю». И ноги едва раздвинула, не более чем на два пальца, позволив войти лишь частично, словно в предбанник. Ну, вылитая скифская баба. «У ацтеков так заведено», – сказала строго, ощутив его усилия к проникновению. «Откуда же дети?» «Достаточно умелого плевка в ладонь», – ошеломила Кальи, и последнее, о чем успел подумать Туз: «Ах, сеньор Трефо не знал!»

Пробудился он в двуспальном гамаке. Хижина была пуста – циновки на полу, длинное мутное зеркало на стене, а посередине сундук, уставленный глиняными изваяниями. Они изображали радость и умиление, ужас и отчаяние. Особенно тронуло раскаяние. Вот откуда выросли модели Урсулы! По сути одно и то же. Разница не более чем между «Одиссеей» Гомера и «Улиссом» Джойса…

Но как беспощаден и суров старший брат текилы! Если б не гамак, каменная голова наверняка бы уже оторвалась и лежала на циновках. Туз позвал на помощь, да таким сухим и косным языком, что вместо ацтечки брякнул «аптечка». Впрочем, Кальи все поняла. Глазом не успел моргнуть, как она чиркнула обсидиановым ножом по его ладони и выпустила немного крови в чашку. «Бесценная жидкость чальчиуатль – кровь кающегося», – говорила, добавляя мескаль и грибную настойку. Перемешала и дала выпить. Стало легче. Туз смог приподнять голову, а вскоре выполз на берег.

Сидя на горячем песке, Кальи кивнула в сторону умного дома, казавшегося отсюда нелепой хижиной: «Меня навещают разные духи. Ты с какого неба?»

«Нельзя сказать, что с седьмого», – задумался Туз, а других не знал…

«Небес тринадцать». – Она провела рукой от зенита до горизонта, будто сдернула занавес со входа в хижину, и взору Туза открылись все разом.

Потрясающее зрелище, напомнившее и Вавилонскую башню, и многослойный торт!

На третьем небе полыхало солнце, на втором мерцали звезды, по пятому носились кометы, а на восьмом ворочалась непогода. Иные вовсе пусты и отличались лишь цветом – зелено-черное, белое, желтое, красное…

Но многие были населены. По ближайшему двигалась луна Тиакапан – Та, которая указывает путь. И тут же пританцовывал беспутный Ауя с веником в руке – такой гласный, легкий, беззаботный бог сладострастья и веселья. Увы, криводушный! За ним волокся неприметный с первого взгляда, но тяжелейший похмельный хвост.

На четвертом небе Венера хозяйничала в нежном доме утренней зари, где Туз бывал редко, просыпаясь обычно к полудню. Седьмое, прозрачно-голубое, шептало о бесконечной беременности. От края до края возлежала на нем Уицилопочтли – Великая Праматерь с ожерельем из человеческих рук и голов, точь-в-точь как у индийской Шакти. Покоем и счастьем здесь и не пахло, но бытием во всей полноте – жизнью и смертью.

Двенадцатое было общежитием ацтекских богов. Когда-то они боролись за любовь людей и жертвовали собой, чтобы заслужить ее. Пернатый змей Кецалькоатль, каясь после загула, пролил свою кровь, давшую ход нынешнему, пятому по счету, Солнцу.

Последнее небо расщеплялось и двоилось в глазах. Так часто бывает с сокровенными местами происхождения – никак не разглядеть в подробностях. Все клубится, перетекая из одного в другое, – земля и небо, огонь и вода, пространство и время, цветок и песня, ночь и ветер. Даже владыка Ометеотль, создавший самого себя и завязавший пупок огня после рождения вселенной, казался то мужчиной, то женщиной.

«Да, все двойственно. Хорошее отчасти плохо, и наоборот, – услышал Туз его голос. – Первый человек, сотворенный Мной из маиса, был среднего, как и само двуединство, рода. Он жил в кукурузном раю, покуда Я не разделил его, создав жену из ребра. Тогда и выяснилось, сколь слаба разобщенная двоякость – уже не в силах противиться темной основе. А нынешнее модное триединство – это та же двойственность, но с еще одним измерением – таким, правда, тонким, что не часто проявляется. К примеру, гроза и дождь обычны, а радуга – редка, хотя и триедина с ними»…

Прищурившись, Туз еще раз глянул на тринадцатое небо и различил огромную грушу с четырьмястами плодами в виде «У».

«Это Груди времени, кормившие людей еще до их рождения, – сказала Кальи в самое ухо и потянула за руку. – Пойдем отсюда, уже пора. Тебе надо отдохнуть. Преисподнии не покажу – там ветер из ножей в густом тумане и хищники пожирают сердца. А райских обителей четыре. Они ближе к земле, чем к небесам»…

Привлекательнее прочих выглядел дом кукурузы, куда попадают женщины, умершие во время первых родов. Правда, зачем-то раз в пятьдесят два года они являются живым в неприглядном обличье – голые черепа и когти на руках-ногах. При встрече непременно превратят в жабу, если не успеешь укрыть лицо листом магея. «Вон сколько их, заколдованных, – кивнула Кальи в сумеречную уже сельву. – Скачут и тужат, скрежеща»…

Туз понял, что на землю, которую он столько лет бездумно и бесчувственно топтал, нисходят все божественные силы. Только на ней обретает смысл происходящее в небесах…

«Ее оплодотворяют боги, – указала Кальи за океан, примерно на дальний российский восток, куда падало солнце. – Там ее влагалище». Туз немедленно представил, как хорошо сейчас будет солнцу, и, едва они вошли в хижину, завалил Кальи в гамак.

На другой день помогал ей охотиться на игуан, ловил лягушек и бил индеек палкой. Узнал, что век у ацтеков равен пятидесяти двум годам, так что Кальи исполнилось всего-то двадцать шесть. Вечером на берегу океана, она молилась, поминая Хесуса Кристо, вирхен Марию, творящего день Тонатпу и крылатого ящера Тонакатекутли, властителя плоти и силы, – помесь игуаны с индейкой.

Она, видимо, не решалась ходить с Тузом по небесам каждый день и бегала одна, пока он спал, в дом утренней зари за солью и грибами. Вернувшись, рассказывала, как сплетни из сельской лавки: «У моих предков было двадцать дней в месяце и двести сорок в году. А теперь Земля крутится медленнее, потому что Солнце устало. Скоро это пятое совсем обессилит и сменится шестым»… Потом задумывалась, отсутствуя рядом. Когда Туз спрашивал, в чем дело, говорила: «Нада, нада. Я просто скучаю по богам».

На испанском «нада» означает – ничего. «Вот как оно получается, – сообразил Туз. – Мне все время чего-то да надо, а выходит – ничего. Стремлюсь к пустоте, а по богам не скучаю». Вспомнив о Будде, распаковал поглядеть, как тот поживает. «Кто это такой просветленный? – подошла Кальи. – Кристо всегда с бородой. А этот безбородый, как ацтеки, но слишком спокоен, чтобы быть нашим божеством»…

«Он человек, ставший богом по имени Будда, – сказал Туз. – Вообще-то он индус».

«Из тех, с кем нас перепутали, – быстро сообразила она. – И русские тоже буддисты?»

«Ортодоксы, – ответил Туз, не слишком задумываясь. – Хоть и говорим о триединстве, но во что бы ни верили, а все в одном измерении». «Так оставь его мне, – попросила Кальи. – Взамен дам тебе половину папайевой рощи». «Не могу, – покраснел он. – Везу в музей»…

Пять солнечных дней провел Туз в хижине в пору растущей луны. Дождавшись полной, Кальи предупредила: «Сегодня на землю спускается Ауя. Много чего позволено этой ночью. – И посчитала, загибая пальцы: – Се, оме, йей, науи, – остановившись на пятом, – макуильи! Ты уже прожил здесь вот столько. Утром уходи». «С чего бы это?» – удивился Туз. «Я слишком привыкну, если будешь дольше, – впервые улыбнулась Кальи. – Сейчас войди в мой дом!» И раскрылась до конца.

Содрогнувшись, так что груди едва не взлетели на плечи, а гамак опрокинулся и они выпали на пальмовые циновки, очень смутилась: «Чичи мои порхают, как голуби»…

Ее закатный камень проник в талисман на груди Туза, заполнив пустоту посередине, и вращался, издавая звуки вроде тех, что слышны, если прильнуть ухом к большой раковине. Снимая его с шеи, Кальи сказала: «Он с седьмого неба. Обронила Великая Праматерь, и тогда пришли белые. Теперь он твой».

Устроившись в талисмане, камень стал зеленым, как изумруд. В нем струились перистые облака. Он истекал травяным дуновением. Даже ворковал, будто горлинка, – кауитль, киауитль, куикатль. «Ожил! – обрадовалась Кальи. – Не знала, что поет, – прислушалась она. – Кауитль – время. Киауитль – дождь. Куикатль – пение. Это о времени, дожде и песне, о том, что уходит, оставаясь»…

И ночь уже ушла, а утро приподняло коврик у входа. Камень засыпал, нашептывая: сешикипильшикипильи… «Шестьдесят четыре миллиона, – разобрала Кальи, – столько ему лет! – и попросила Туза. – Загляни в зеркало, чтобы остаться со мной».

Он подошел к мутному стеклу, и оно вдруг прояснилось, точно дом утренней зари. Уже выходя из хижины, оглянулся и увидел, что так и стоит в нем, будто портрет на стене.

Кальи подбросила до шоссе на трицикло. Когда подъехал автобус, надела Тузу только что сплетенную пальмовую шляпу, дала узелок с жареными игуанами, провела пальцем по губам, но уже не глядела вслед и не махала рукой, занявшись делом, – раскладывала на циновках по обочине жабьи кошельки, плоды папайи, плюмажи и веера.

Туз долго видел ее белое платье в красных цветах, ощущая тяжесть сомбреро, тень от которого была особенно свежа и прохладна. Голова чувствовала себя на месте, и мысли приходили неторопливые, как сама допотопная жизнь в тростниковой чосе под пальмовой крышей. «Куда еду? – думал он. – Опять куда-то в “нада”! Надо было бы остаться на следующий век, хотя бы до шестого солнца»… Пока добирался до Мехико, шляпа высохла, пожелтела и стала такой легкой, что в самый раз вернуться за новой, поскольку в голове уже хлопали форточки и двери – начался обычный сквозняк.

Грабеж по-ацтекски

После жары Папаноя в автобусе было прохладно. Вообще очень удобно. Маленькое неудобство состояло только в том, что Туз никак не мог определить, чего сейчас хочется. Но и оно миновало, когда поглядел на девушку у противоположного окна. На подбородке у нее виднелась привлекательная щелочка, какие бывают только у лучниц от частого соприкосновения с натянутой тетивой. Она и дрожала, точно тетива.

«Мучо фрио! – сказала, встретившись взглядом. – Очень холодно! В могиле и то теплей. От самой Калифорнии в этом морозильнике. У нас на Кубе так людей не мучают»…

Когда он представился, удивилась: «Туз? Это аббревиатура?»

«Вроде эсэсэр, – пошутил он. – Означает “ты уже здесь!”»

«Эсэсэр? А что же вы социализм просрали?» – покачала она головой, и никаких оправданий Туз не нашел. «Нам с Фиделем хорошо!» – добавила, стуча зубами.

Ее звали Лурдес, и была она балериной. А ездила в Калифорнию навестить брата, бежавшего по глупости с их острова. На горном перевале Сьерра-Мадре в селении Чилпансинго автобус остановился. «Прокол! – радостно объявил водитель. – Тронемся через час». И удалился перекусить буритасами, то есть осликами из кукурузной муки с мясной начинкой.

В поднебесном этом селении было прохладно. Прямо над центральной площадью висела прозрачная, чуть ущербная луна. Значит, где-то рядом отплясывал беспутный Ауя.

Лурдес совсем посинела и, подойдя к Тузу, еле выговорила: «Окажи по старой дружбе братскую помощь – согрей, а не то умру!» «Охотно!» – сказал он, думая, что речь о бутылке текилы. Уже направился к магазину, но Лурдес развернула и повлекла в приют для проезжающих «Курва пелигроса», то есть «Опасный поворот».

Под потолком комнаты, будоража простыни, буйствовал пропеллер, и Лурдес тотчас его вырубила. Лопасти устало, как у приземлившегося самолета, замерли, и пала нелепая тишина. «В безмолвии все острее, – нырнула Лурдес в постель. – Туз, ты еще не здесь? Рапидо! Быстро!» Каждая ее часть, глядевшая из-под одеяла, призывала к поспешности. Но Туз был как-то заторможен – то ли оставался в допотопном времени Папаноя, то ли влияло высокогорье. Вдруг задумался, снимать ли туристические ботинки, – уж очень долго расшнуровывать.

«Ты же не гринго, а тут не проселочная дорога! – воскликнула Лурдес. – Скидывай! Ну, наконец-то, ты уже здесь. – И потребовала: – Пронзи! Выпусти весь колчан!»

Хотелось услышать от нее традиционное «о, да!», которое на испанском превращается в бесконечные позывные космического спутника: «си-си-си-си!». Да из какого-то упрямства она вскрикивала «о, нет!»: «но-но-но-но!» Словно понукала осла. Чувствуя себя безответным животным, Туз добросовестно, не упрямясь, исполнял все приказы. «Вот оно, лицо диктатуры», – глядел на розовеющую под ним Лурдес.

Начав согреваться, она отчебучила несколько «па» из «Щелкунчика», а в антракте спросила: «Сколько тебе лет?» Туз отвечал искренне по ацтекскому исчислению: «Без малого век». «Ну, век не век, а близко, вижу, к полтиннику. В таком возрасте всякое может случиться, – заботливо коснулась шрама на его груди. – Так что кончай шутить и особенно-то не парься. Я лучше сяду на тебя, а то неприятно стаскивать покойника».

Удивительно, но как ни умерщвляй плоть, она воскресает, пропуская мимо ушей и самые печальные слова.

За отведенный час Лурдес сильно накалилась. Даже включила вентилятор. Желая, наверное, сделать Тузу приятное, пропела довольно сносно по-русски: «Под крылами авиона поет зеленое море тайга. Ах, мечтаю там искупаться!»

Уже в автобусе сказала, потянувшись: «Тайга тайгой, но есть хочу до одури!» Туз не знал, как поступить с игуанами Кальи. Неловко скармливать другой женщине так трогательно для тебя испеченное. Но Лурдес принюхалась и сама залезла в карман рюкзака.

Справа поднял дымящуюся башку великий вулкан Попокатепетль, и автобус пошел на посадку. Уши закладывало, и вот за поворотом распахнулась далеко внизу огромная, подернутая рыжей мглой котловина, откуда выплескивались до самых предгорий дома мексиканской столицы.

На автобусном вокзале Лурдес крепко пожала руку: «Адьос, тайга!» И растворилась в толпе.

А Туз нашел поблизости отель «Сочикалко», десять долларов за двоих в сутки, где и разместился вместе с Буддой и монахами до завтрашнего утра. Хотя название на языке ацтеков означало поляну цветов, но пахло кукурузными лепешками да перцем чили. Ночь напролет местные путы водили в номера клиентов, и Тузу снилось, что он связан по рукам-ногам. Ни свет ни заря пробудился с тяжелой головой и занемевшими членами.

У мексиканцев с утра до двенадцати день, а позже и до самой ночи тардес, имеющий досадные смыслы – вроде запоздалый, непонятливый. Дней Туз, как правило, не видел, проживая именно в тардесе, так что в непривычное для себя время ощущал неловкость.

Наметив в уме план разговора, позвонил коллекционеру дону Пепе. «Буэ-эно!» – воскликнул нараспев женский голос, совершенно сбив с толку, поскольку это значило просто «Хорошо-о!»

Что ответить на такое утреннее поощрение, направленное явно не тебе? Ну, право, чего скажешь, когда и без того хорошо? Будто на ровном месте Туз споткнулся о невидимый порог и перешагнул только с третьей попытки, но ничего хорошего не узнал. Оказалось, что дон Пепе устроился на работу губернатором и очень редко бывает дома. «Если хотите, оставьте сообщение, я передам в Тбилиси». «Куда?» – переспросил Туз, и еще раз отчетливо услышал: «Тбилиси». «Буэно», – вымолвил он, роняя трубку.

Тбилиси не помещался в голове. От огорчения заснул. А встав к обеду, решил найти хотя бы ресторан «Сарго», куда имел послание от Кончиты. Хотелось верить, что он еще не переехал в Ташкент или Ереван.

Выйдя из отеля, показал письмо полицейскому, уминавшему осликов близ светофора, и тот отнесся к делу крайне серьезно. Вытер руки и рот. Натянул белые перчатки и выхватил из кобуры лупу. Вертел конверт и так, и эдак, рассматривал на просвет, как фальшивую банкноту, едва удерживаясь, чтобы не вскрыть. Закатывал глаза и вращался на каблуках, сверля взглядом все четыре стороны света, но, увы, ничего схожего с нужным адресом нигде не находил.

Еле отобрав письмо, Туз пустился наугад по улице Евгения, свернул на Электру, споткнулся на Лете и вскоре понял, что все улицы, включая переулки и тупики, этого района носят женские имена. Ах, как славно было идти по ним, вспоминая прожитое! Сердце защемило у парка Рая. А сколько еще улочек, по которым не гулял…

Впрочем, этот город давал простор не только эротической ностальгии, но и самообразованию. Вслед за женским начался район географии, где рядом с Ниагарским водопадом теснились Уральские горы. А далее, в литературном, за улицами Гомера, Данте и Байрона начинался длинный проспект Толстого, пересекаемый авенидой Пушкина и тенистым бульваром Бунина. Только среди художников – Боттичелли, Брейгеля, Дали, Риберы – не встретилось ни одного соотечественника.

Зато сколько наглядных пособий! Бесконечная вереница антикварных лавок, набитых русскими иконами и яйцами Филлипова, сменилась чередой мебельных магазинов. Потом двинулась шеренга автомобильных салонов, затем ванны, краны и унитазы, кондитерские-дульсерии и обувные-сапатерии. Словом, парад потребительства, в котором трудно не принять участие и сложно остановиться. На каждом шагу являлись мелкие базары-тепито, но чего там только не было, как в участке подножий на Живом переулке, – и христианского, и мусульманского, и ацтекского, и буддийского – по бросовым ценам, доступным второгоднику. Корону ацтекского правителя Монтесумы, в которую тот был одет, когда испанцы рубили ему голову, предлагали за триста песо. А ту, в которой его хоронили, отдавали за сто пятьдесят.

На этой цифре Туз понял, что у него сегодня день рождения – ровно пятьдесят. Он уже вполне согласился с утренним телефонным голосом. Действительно, хорошо и буэно! Веселый город Мехико, где слышны не только машины, но и голоса людей. Отовсюду виднелась чета вулканов – Итца и Попо, словно говорившая о вечной любви с первого взгляда. Горный воздух, будто птичья стая, залетал в долину, освежая жару. Цвели деревья, а в небе без дождя и грома сама по себе сверкала радуга. Невозможно сообразить, какое теперь время года. Да и не так уж важно – месяцем раньше юбилей или тремя позже, а хотелось отметить здесь и сейчас.

После того как ожил в талисмане камень, упавший с седьмого неба, Туз, хоть и смутно, но кое-что предвидел за пару часов до события. С утра чувствовал, что обзаведется новыми башмаками. И вот зашел в сапатерию «Индио». Покупателей было немного. Какая-то утомленно-беременная в бледно-желтом сарафане совала ногу в домашние шлепанцы.

Он быстро нашел, чего хотел, – мягкие, легкие мокасины, которые запросто, без задержек скинуть у кровати. И только примерил, как в магазин втиснулось небольшое племя индейцев, семь человек, – в перьях, луках и копьях, с расписными лицами и одним на всех барабаном судьбы. Тоже, верно, за мокасинами. Туз впервые увидел вживую да так близко потомков ацтеков мужского рода и разглядывал с открытым ртом. Но было в них что-то поддельное, будто в фильмах из восточной Германии с югославом Гойко в роли Чингачгука.

Роясь под набедренными повязками, двое направились к кассе. Точно, как в кино, вытащили потертые револьверы: «Динеро! Деньги, стобля!»

Вероятно, случился какой-то прокол во времени, настолько все замедлилось. Тузу казалось, что он уже вечность сидит на банкетке, с грустью размышляя, удастся ли поносить новые ботиночки или в них и похоронят. Оно, это чертово время, и совсем встало, когда подошел шаманского вида краснокожий и сунул ему в рот самокрутную сигарету. «Тьенес ке фумар!» – приказал с выговором, близким к русскому. Если перевести буквально – имеешь, что курить! Тут уж не откажешься. Сигарета пахла осенним костром на курьи именины и в миг одурманила. Стало до жути весело. Все смешно, а особенно как индейцы пихали деньги в барабан судьбы и натягивали мокасины.

«Порфавор, син тиротео, – забавно всхлипывала беременная. – Не стреляйте, а то рожу!»

«В рожу им! – кивал обкуренный Туз. – Дадим бой!»

Напрасно подавал он голос. Лучше бы тихо сидел. Индейцы подхватили его вместе с беременной под руки. Выволокли из магазина и затолкали в фургон с надписью «Херальдо», мрачно поджидавший у входа.

А радуга в небесах обещала, что все будет хорошо…

Освещаемый тусклой с мизинец лампочкой, фургон двигался незнамо куда. Можно было бы и затосковать, да мысли, играя в чехарду, скакали беззаботно. Хитрые ацтеки – вырубили человека, будто вентилятор, освободив от лишних тревог. Туз все соображал, но его веселило каждое слово. Как на испанском – заложник? Секуэстро – это, кажется, похищение. А заложник? Наверное, так и будет: «туз» – типичный убогий заложник. Милое словечко, точно ты леденец за щекой или сто граммов в рюмке – сейчас выпьют…

Индейцы меж тем ощипывали друг друга, избавляясь от перьев, и утирали рожи. Чем меньше оставалось краски, тем более дурел Туз, даже в таком состоянии понимая, насколько невменяем. Как в конце просмотренного фильма, перед ним уже плыли титры: в главной роли вождя не кто иной как повар Витас, шамана сыграл Коля-нож, беременную – жена его Сара без грима, а в эпизодах – их ребята, подросшие ножички.

Уморительная комедия – вот уж создатель-то, наверное, потешается на тринадцатом небе, хотя бы половиной своего существа!

Витас скинул перьевой парик, и предстало странное круговое облысение, на висках и затылке, – типичная прическа монаха-францисканца, из тех, что несли в Новый Свет слово божье. Коля-нож в тельняшке сильно смахивал на ацтекское божество, вроде пернатой игуаны, а Сара…

«Уицло, что ли, почти! – рухнул ей в ноги Туз, целуя тапочки. – Великая Праматерь!»

Коля покачал головой: «Ну, кум, эко шибануло тебя. Она давно не беременная. От хорошей житухи разнесло».

И это довело Туза до умильных слез любви к житухе в целом, невзирая на отдельные грабежи. Ехали долго, не менее часа, и он был поистине счастливым этот час…

Наконец фургон остановился. Когда спрыгнули на землю, Туз решил, что вообще на небесах, столь далеко внизу лежал город. Зато рядом среди банановых зарослей виднелся дом под радугой – укромная асьенда на склоне вулкана Попо.

Уроки Розен-Льва

Но, увы, как хрупки, недолговечны любовь да счастье! Особенно те, что зависимы от самокруток, легко смываются холодной водой. Под душем Туз невольно задумался, так ли все хорошо, как кажется. Когда вышел в просторную гостиную, бывшие индейцы, устроившись на диване, изучали добычу. Нюхали деньги и обувь. Витас поднял голову: «Ты уже здесь? И в себе?»

«Почти, – отвечал Туз. – А какими вы судьбами?»

«Как все нормальные люди – на самолете! – подмигнул Коля-нож. – Угнали кукурузник из Ильича. Хотели в Индию, да сбились, как Колумб, с курса».

«Сроду не было в Ильиче кукурузников», – нахмурился Туз.

«Глядите-ка, поистине в себе, – сказал Витас, усаживая его на обширный, топкий, как трясина, диван. – Теперь и чистой правде вряд ли поверит»…

И вкратце изложил события анекдотического романа, в почине которого Колю-ножа в кой уж раз посетил хер с крыльями, сообщивший между прочим, что амударьинский клад зарыт посередине магического квадрата Витаса. Вместе они взялись за лопаты да и впрямь выкопали знатный македонский горшок с золотом. После чего решили не расставаться, а навестить двоюродную бабку-латифундистку. Сочинили познавательную экспедицию «Приплывут ли каракалпаки в Сальвадор?» и немедленно заказали особый карамаран из саксаула, назвав в честь архонта Ра окончанием его фамилии «Попо-рт», полезно-созвучной мексиканскому вулкану. Упрятали в корпус сокровища и отчалили из Одессы. Прошли пять морей, аки по суху…

«Какие пять?! – перебил тут Коля-нож. – Сто пять!»

Короче, долго скитались в океане, пока не наткнулись на рифы у какого-то собачьего островка. И все бы ничего, но правая часть карамарана «рт» затонула со всем золотом. А уцелевшую «Попо» прибило к Юкатану. О них много писали, пока не позабыли, как об Атлантиде.

«Натерпелись, стобля, в пути, – вздохнул Коля. – Да чем хороша большая семья, с голоду не пропадешь»…

Теперь они копили деньги на подводные работы. Перебравшись в столицу, купили старый фургон и развозили газету «Херальдо», но еле концы сводили, так что пришлось искать дело повыгоднее. Тогда-то и наткнулись на объявление – «Набираются ученики в академию экспроприации». Единственным профессором там был художник по кривым зеркалам Розен-Лев, прямой потомок Троцкого и Розы Люксембург. Начали со вскрывания машин и мелкого уличного разбоя, но уже перешли на вторую ступень.

«Вот сегодня выполняли домашнее задание – ограбление магазина, – сказал Витас. – Пока присматривал, какой брать, гляжу – ты слоняешься по улицам. Ну, дай, думаю, совместим приятное с полезным, повеселимся!»

Чем дальше, тем нелепее, однако правдивей звучал рассказ, поскольку Туз уже курил новую самокрутку. На стене он заметил очень кривое зеркало, а на полу в центре гостиной – большой черный магический квадрат, выложенный кафельной плиткой с буквами самых разных алфавитов – латинского и арабского, кириллицы и глаголицы, шумерской клинописи и пиктографии индейцев. Квадрат был огорожен, как в музее, канатиками на стойках.

«Если пройтись по клеткам, сложив нужное слово, вроде адреса, попадешь туда, куда заказывал, – пояснил Витас. – Всего двести сорок букв, по числу дней в ацтекском году. Хотя важен, конечно, не сам квадрат, а ты в нем. Когда двуединство, все отлично работает».

«А наука превышает свою потенцию, не веря в чудо!» – высказался Коля-нож.

«Это чьи же такие слова?» – спросил Туз.

«Да разве на мои не похожи? – насупился Коля. – Вообще опасная хреновина – такое невзначай соврешь всего из трех буковок, что черти куда заносит. Был со мной случай»…

«Именно! – перебил его Витас. – Туда ссылаем провинившихся. Многие по сию пору не вернулись».

Они просидели до ночи, вспоминая межпустынье и тупик времени, закусывая лимоном текилу, облизывая соль с кулаков и слезы от смеха. Спал Туз без задних ног до самого тардеса, который ознаменовался еще одним нежданным поворотом событий.

В гостиной на диване устроился сугубый старец, состоявший из белоснежных сапог и косоворотки. Он то ли сухо кашлял, то ли черство похихикивал, пил чай и жадно курил, жуя папиросу.

«Наш сосед и учитель Розен Львович, – представил его Витас. – Сегодня теоретические занятия перед выпускным экзаменом»…

Розен-Лев был из тех стариков, что не горбятся, однако стан его уходил в таз по самые плечи, и голова располагалась поблизости от зада. Такое впечатление, будто сложенная подзорная труба. Все, впрочем, примечающая. «Бремя жизни! – развел он руками, объясняя свое устройство. – Люди и годы»…

Туз съел банан, выпил чая и, ощутив славную пустоту в голове, спросил: «А что это за табачок мне вчера подсунули?»

«Да Розен Львовича изобретение», – кивнул Витас.

Тот оживился: «Сигареты “де риса”, а в просторечии “хохотушки”, на основе здешних сморчков и поганок. Когда, знаете ли, круглый год лето, фрукты шалеют, в особенности грибы. Они тут с большими причудами! Местные до них не охотники, а наши, простите, соотечественники очень любят собирать. У подножий Попо знатные места. Есть одна заветная полянка, так вся в грибах! На ней испокон веков назначали свидания ваши, пардон, разведчики. Якобы по грибы, да всем известно, что к чему, – вот, мол, опять шпионы с лукошками»…

Коля-нож меж тем поглощал бананы. Сара еле успевала сдирать кожуру.

«Банановый наркоман!» – усмехнулся Витас, а Розен-Лев добавил как строгий педагог: «В них мало белков, так что следует закусывать пауками. Но, по словам Карла Маркса, человек, питающийся бананами и пауками, по определению не может быть богатым».

«Да у меня с ними чисто платонические отношения, – смутился Коля. – Тутошние бананы так и кличут – “платано”». Он с трудом выговаривал имя-отчество учителя, и называл упрощенно «хозяином», а по-здешнему совсем удобно – амо. Вообще на испанском говорил куда отчетливей, чем на русском. Даже свою кличку «нож» сменил на звучно-размашистую «наваху».

«А в Амстердаме ваши студенты не практикуют?» – спросил Туз и поведал, как обчистили такси.

«Сработали на троечку, – поморщился Розен-Лев. – Хотя почерк схож. Но перейдем к уроку. – И значительно кашлянул, поглядевшись в кривое зеркало, где отражался красавцем, точь-в-точь Давид-псалмопевец. – Зачем нам экспроприация – изъятие чужой собственности? Дело ведь не в деньгах. Их у меня, например, больше, чем секунд жизни, и это пугает до окоченения. – Померк на миг. – Даже если каждую секунду тратить десять долларов, вовек не израсходую! Хоть помогай внеземным цивилизациям, затыкая черные дыры деньгами, а они все равно липнут, как говно к подошве. Вот, отправляю с помощью магического квадрата и торсионных полей баскам на сепаратизм. В парижских каменоломнях под Люксембургским садом у нас штаб-квартира. Оттуда их везут в Бильбао»…

«Будду не купите ли?» – встрял Туз.

«Даром не нужен, – отмахнулся Розен-Лев. – Недавно приобрел портрет Троцкого кисти Риберы за три миллиона. Вот кто непризнанный пророк! Ах, чистый пламень, а его ледорубом! Сволочи! Заживо с них шкуру драть!» Было не совсем ясно, в каком родстве он с Троцким, но говорил о нем со слезами. Черные, глубоко сидящие глаза смотрели, точно волки из оврага, горя жизнью и яростью. В какой-то миг Туза посетила мысль, не сам ли это Троцкий, выживший после ледоруба?

А Розен-Лев уже перешел к основной части урока: «Что такое теория? Не более чем частное наблюдение! Мир наш, как известно, лежит во зле времени. А мы призваны сюда уничтожать зло – такова цель нашего бытия. И каждый по мере сил невольно изживает его вместе с годами своей жизни. Добро никогда не одолеет зло. Оно может быть побеждено окончательно только самим собой. Значит, чем больше мы злодействуем, тем меньше остается самой идеи зла в темном основании Господа. Герои человечества – императоры и полководцы, загубившие тысячи жизней»…

Тузу казалось, что эту ересь слушать невозможно, но все внимали, как завороженные. Наверное, Розен-Лев обладал гипнотическим даром. Даже Коля-нож, высунув язык, строчил в тетрадку. «Не так шибко, амо! – просил он. – Никак не поспеваю».

И учитель продолжал размеренней: «Зло не безгранично. Чем больше его творят в одном краю, тем меньше выпадает другим на долю. Есть места, где оно истребляется со скоростью света. Ошибался президент гринго, называя „эсэсэр“ империей зла. Именно его искоренение – бессознательная национальная идея. Россия – жертвенная страна. Спроси простого мексиканца, что знает о ней? Коктейль Молотова да автомат Калашникова – вот ее паспорта. Когда тут были олимпийские игры и настал черед русских пройти по стадиону, люди на трибунах глаза закрывали, ожидая увидеть чудовищ. Мало кто понимает, что эта держава – всеобщая спасительница. Она более других помогает Господу корчевать темную основу»…

Туз уважительно относился к пожилым, но этот старикашка огорчал не только отказом купить Будду, но вывихом всех суждений.

«Жопины слова», – брякнул, думая повеселить хотя бы Колю-ножа, но тот вдруг покраснел, как барышня на исповеди, а Витас встал, щелкнув каблуками: «Воздержитесь, сударь, от бранных выражений! Не то сейчас же пристрелю!»

«Ну, зачем же так?! – примирительно улыбнулся Розен-Лев. – В жопе ничего грубого, кроме говна, нету. Следуйте не за звуком, но за сутью слова. Что, кстати, означают в глубине своей “суть” или “истина”? На дне их покоится “капитал”. Вот настоящая правда, которая на поверку так проста, – действие и наличные деньги! Это и есть сущность бытия в нашем вещном мире. Главное в жизни богатство, сделанное своими руками. В начале его лежит, как слышно, Бог, – крякнул, поднимаясь с дивана. – Занавес!»

Напоследок выпили по рюмке. Настала пора непринужденной беседы, и учитель рассказал, как однажды в час связи с каменоломнями Наваха с пьяных глаз ступил за ограждение. «Очутился, бедняга, в Париже. Целую неделю показывали в музее восточных древностей. Но наука, как всегда, превышает свою потенцию, отрицая чудо», – вздохнул Розен-Лев. Узнав, что Тузу стукнуло пятьдесят, обнял его, обдав запахом вулканической пыли: «Ну, наконец-то, русским духом повеяло! – пошлепал по щеке. – Знаешь ли, кто бы сюда ни приезжал, все поддерживают друг друга, сливаются в землячества, за исключением русаков, которые, молодцы, каждый сам по себе. Ты, похоже, один в этом доме русский – тебе и карты в руки. Хочу сделать подарок к юбилею. Сдашь весь курс экстерном. Сразу выпускные экзамены – ограбление банка»…

Собираясь уходить, уже надел соломенную шляпу, пальмовые калоши, вроде лаптей, и раскрыл китайский зонтик с райскими птицами, но остановился, осматриваясь: «Здесь я родился. Вот, на стене начертано: Тамоанчан – обитель, из которой мы спустились. Милый дом, сладкий очаг, да только вулкан застит свет и засыпает пеплом. Вокруг своего нынешнего я установил систему зеркал, так что солнце круглый год – днем и ночью. Но, знаете ли, уже галактика наша накренилась, погнулась ее ось, и созвездия сместились. Не вижу по утрам радугу на подушке. На исходе божий день! Спешите изживать зло! Где конец, там и начало, где вход, там и выход». Поклонился и тихо прикрыл за собой дверь.

Частица

Счастливый час в банке

Долго молчали, осмысливая урок.

«Повезло вам с учителем! – хмыкнул Туз. – Вот уж двойственность во всей красе – какой-то гибрид вегетативный»…

«Не надо говорить о нем дурно», – прервал Витас.

Не заметив звенящей струны в его голосе, Туз продолжал дурака валять: «А мне-то подарочек отвалил! Целый банк! А там и скамья подсудимых! Увольте – я все-таки не преступник».

Коля-нож кивнул ему на ноги: «А кто, стобля, слинял из магазина, не расплатившись? Ботиночки-то упер»…

Только теперь Туз заметил новые мокасины – ну, до того удобные, что и спал в них. Сожалея в душе, что не прихватил под шумок и другую пару, он потупился: «Это, простите, обстоятельства».

«Было время скинуть, – мрачно сказал Витас. – А сейчас у тебя опять обстоятельства, хуже некуда. Как ни прискорбно, слишком много знаешь. Ограбишь с нами банк – гуляй с миром».

«Да, ладно, бросьте шутить, ребята! – еще посмеивался Туз. – Ну, в крайнем случае, давайте своруем. Это мне ближе. Корень тот же, что и в слове „врать“. Да и на испанском вор звучит красиво – „ладрон“, а попросту брехун. Побрешем без большого ущерба для общества».

«Он совсем тупой», – обернулся Коля-нож к Витасу, ходившему без устали по гостиной.

«Брехня и шутки кончились! – замер тот перед Тузом. – Не забывай, ты реэн – заложник. Или банк с нами, или темная основа в одиночку. Шлепнем в квадрате, а найдут на парижском кладбище животных. Бывал? Чудное местечко! Будешь лежать рядом с какой-нибудь Жужжу или Бобиком. Выбирай, а утром дашь ответ»…

«Да, кум, – кивнул Коля-нож, направляя револьвер прямо в живот. – Лучше банк, чем Бобик!»

Все это было противно. И не столько Жужжу с Бобиком, сколько револьвер. То есть тоже ничего особенного, если не представить, как вырвется с треском пуля, разорвет кожу, а вскоре и важные внутренние органы, пребывающие в покое и неведении.

«Похоже, вы спятили», – сказал Туз, начиная догадываться, что все это всерьез.

«Знаешь ли, – вполне разумно ответил Витас. – Каждый немного сумасшедший – локо, как тут говорят. И вселенная наша трижды безумна, потому что состоит из трех миров – лок. Выходит, трилока! Так нужно ли хранить благоразумие? С тех пор как игры стали профессиями, все допустимо в этом мире»…

Бежать Тузу было некуда, и он провел бессонную ночь в думах: «Что я совершил в жизни? Какие отношения имел, кроме поверхностных половых? Кто я в этом мире – гость или заложник? Да за меня и выкупа не дадут! Но какое безнадежное слово – реэн! В нем возвращенная безличность. Неужто остается грабить банк? Хотя до гроба тут рукой подать – одна основа. Возможно, пора начать новую жизнь, уйдя из этой. Коли житье вялое, то лучше быстрая смерть. Для грешника страшен только сам миг смертельный, о чем говорил в псалмах царь Давид. Увидишь и осознаешь всю мерзость дел своих – это и есть мгновения адские. А за ними – свет и любящий, прощающий Отче».

Уже на рассвете вспомнил о кандалах, капкане и карцере, повязанных одним зловещим «ка», и утром дал ответ: «Ну, банк так банк! А вы бы и впрямь меня застрелили?»

Елозя шваброй по полу, Витас выразился туманно: «Слыхал о телескопе Хаббла, который установил, что все мы звездная пыль? Погляди, сколько пыли. Такая пылища вокруг! Сара к ней привыкла у себя в кибитке, но хуже нет, когда лежит мертвым слоем. Зато в движении забавна. – Дунул на тумбочку, подняв целое галактическое облако, – Когда действуешь, веселее жить и земля быстрей летит во вселенной. Нужны потрясения в жизни. Все к твоему же благу! Как говорила древняя Пифия: „Делай, что суждено, а беды одни за другими“.

Такой ответ, конечно, не мог удовлетворить. «Не позвонить ли тайком, куда следует?» – мелькнула мысль, и, вспомнив полицейского, дотошно изучавшего конверт, Туз сказал между прочим: «А полиция тут въедливая – из-под земли достанет».

Коля-нож согласно кивнул: «Почти все чирики».

«В смысле взяточники?»

«Напротив, неподкупны, – пояснил Витас. – Индейцы из племени чириков. У них другой порок – уверены, что все на свете знают, и крайне речисты. Особенно с адресами перетык. Пока не разберутся, что к чему, не успокоятся – до победного конца ворошат память».

Завтракали всем семейством кукурузными хлопьями с молоком.

Туз вздохнул, отодвигая тарелку: «Значит, опять в индейцев играть?»

«Где же ты видел, чтобы они гурьбой по банкам шастали?» – поперхнулся Коля.

«Я и в обувном их прежде не видал», – совсем загрустил Туз.

«Как учит Розен Львович, для каждой двери своя отмычка, – заявил Витас. – Но чем проще, тем надежнее. Учитель так и говорит – где просто, там ангелов со сто».

«А нельзя ли почитать какое-нибудь руководство по ограблению?» – пытался шутить Туз, но ответы получал не в тон серьезные. Раскладывая на столе карту города, Витас сообщил, что издательство «Мека-Мека» выпускает учебник Розен-Льва, с картинками, графиками и диаграммами: «Там обобщен опыт лучших разбойников западного полушария. Не думаю, что нам стоит тягаться с ними в области пракрити, то есть, хочу сказать, не будем применять материально-технические средства, но возьмем свое чистой пурушей – духовным абсурдом. Нелепость всегда вела русского человека к успеху».

Коля, покончив с хлопьями, всаживал, как в былые времена, нож меж пальцами. «Ты, кум, это, не ссы в пустое корыто – далеко слыхать! – ободрил народной мудростью. – Короче, не сходи с ума, а будь на стреме. Вообрази, что покупаешь кило бананов. Чинно и покойно. Удобнее всего в фартовый час. Верь, у нас будет счастливый час в банке!»

«Как?! – удивился Туз. – Целых шестьдесят минут?»

«Ну, не буквально, – хмыкнул Витас, рисуя на карте кружочек. – Минут поменьше, однако час воистину счастливый. Разве не знаешь – с четырех до пяти – когда в любом баре наливают две рюмки за одну цену? Самое хорошее время для посещения банка!»

Это было совсем интересно: «Просишь сотню, а получаешь две?»

«О, небо, с кем приходится работать! – потянулся Витас и ткнул карандашом в кружок. – Вот подходящий объект. Собирайтесь-ка на визуальный осмотр»…

Он выбрал банк под названием «Бананмекс» на улице Данте.

Стояла чудесная демисезонная погода, когда сами ангелы спускаются с горных вершин, принося с собой легкое дуновение эфира на вечноцветущие улицы Мехико. В кроне каждого дерева, на каждом кусте возились птицы – от колибри, щурков и райских до козодоев, индийских удодов и здешних дубоносов. Немыслимо пели, лопотали, стрекотали, гомонили.

«Заткнись!» – шикнул Коля-нож на особенно громкую птичку-завирушку, мешавшую сосредоточиться. Устроившись на скамье напротив стеклянной стены банка, они озирали поле грядущей битвы. Место казалось уютным и мирным, даже каким-то сокровенным, вполне пригодным для ограбления. У входа сидел охранник, разглядывая что-то под носом – то ли козявку, то ли кусочек кукурузного ослика, застрявшего в усах с обеда. На поясе у него висела внушительная кобура, по правую руку – короткоствольное помповое ружье, а по левую – велосипед с тремя скоростями. В самом банке прохлаждались несколько посетителей, не думая о грабежах. Туз тоже верил в здравый смысл и надеялся, что за время длительной подготовки высшие силы успеют вразумить налетчиков.

Наскоро изучив полицейского, Витас щебетнул: «Чирик! С ним просто. Главное, как следует озадачить. Не правда ли, экспромт и экспроприация схожи?» – И мигнул Коле, который, все смекнув, тотчас устремился к охраннику. Будто отчаянный сирота, протянул мятую бумажку с адресом и молвил со слезой: «Кум, как пройти в ад?»

У чирика глаза разгорелись – быстро вытащил блокнот и помповым ружьем, только с виду огнестрельным, а на самом деле писчим, начал изображать витиеватый маршрут.

Солнечный день посерел, смолкли птицы. «Пур ле пти» – вспомнил Туз выражение путеводителя Гии, то есть – делать по-маленькому. И поискал глазами корыто. Честно говоря, был близок и к большому. Но делать нечего – поплелся вслед за Витасом в банк.

Достав из кармана безразмерную сумку с револьвером, Витас поклонился: «Сеньориты и кабальерос, какой чудесный буэнас тардес! – начал, как уличный попрошайка. – А утро будет еще прекрасней. Если желаете убедиться, живо – деньги!»

Никто не возражал. Всем было любопытно увидеть следующее утро. Сумка наполнялась, мирно переходя от окошка к окошку. Вот благоразумные люди – что капитал в сравнении с днем жизни! Ах, как ясно осознал это Туз, и стало ему совсем дурно в роли грабителя. Казалось, вот-вот рухнут тринадцать ацтекских небес, а сам он уже в жерле вулкана. Вмиг вспотел и завонял, точно год не мылся. «Господь Господа моего, как же тебе одиноко в расщепленном твоем двуединстве, – думал, цепенея. – Измыслил нас и создал, а мы чего творим!» Он должен был быть на стреме, как в стременах, на цыпочках, все примечая. Да так ошеломила внезапность и неотвратимость происходящего, что сгоряча проник взором в тонкие миры.

И увидел серебряного ангела-керубину. Конечно, ангел уместен на улице Данте, как, впрочем, и грешники. Отвергая бесполость, керубина приблизилась, прошептав: «Трахни меня, не отходя от кассы. Аз ме амор!» Лет двадцать назад Туз, возможно, и отважился бы, но теперь остерегся, не понимая, то ли у ангелов с обонянием плохо или просто насморк? Счастливый час подходил к концу, и следовало убираться из банка. Чирик уже подробно обрисовал на листочке весь путь до ада. «А теперь, компадре, разъясни, как попасть в рай», – от души просил его Коля. Но не суждено ему было узнать. Оставив довольного охранника, они скрылись в путаных переулках географических названий.

«Сдали экзамен! – чирикали наперебой, будто шальные воробьи, упорхнувшие от кошки. – Не сложнее, чем купить бананов! Чудесное ограбление! Розен Львович включит в учебник!»

Как птички беззаботные, они любили весь мир, друг друга и жалели ограбленных.

Три Марии

На следующее утро, размахивая газетой, ворвался к ним Розен-Лев.

«Кол за экзамен! – негодовал, подрастая, будто подзорная труба, готовая к применению. – Чем слушали на уроках?! Говорил же – среди чириков полно художников-самородков! Даже Рибера из этого племени! Совсем плохо тему отработали. – И швырнул на стол „Херальдо“ с большим, почти фотографическим, изображением Коли-ножа. – Вот, полюбуйтесь, каков красавец – то ли лошадь Пржевальского, то ли снежный человек. Но до чего же похож! Непременно закажу свой портрет у охранника»…

«Простите, амо, моя вина, – потупился Витас. – Хоть Коля и записывает лекции, да читать не успевает. А я совсем упустил из виду».

Розен-Лев закурил «хохотушку» и оттаял: «Эх, балбесы! Включу этот случай в учебник как пример вопиющего разгильдяйства. А сейчас отправляйтесь к Трем Мариям грехи смывать. Моя машина у входа»…

Горное озеро Три Марии лежало на склоне вулкана Попо неподалеку от францисканского монастыря. Вокруг рос подмосковный хвойный лес, перемежаемый великанскими кактусами, торчавшими тут и сям, как готические соборы. С обнаженной скалы струились прозрачные потоки, занавешивая однако вход в пещеру. Там во мгле угадывалось в каменном ложе подобие обширной купели.

Нельзя сказать, что, провалив экзамен, Коля-нож сильно расстроился. По дороге накупил кучу газет и теперь разглядывал себя во всех сразу: «Всю жизнь мечтал прогреметь! Вот, стобля, подфартило славно!»

Действительно, было необыкновенно хорошо. Вода и грела и бодрила, так всплескивалась, закипая местами, словно отчитывала за грешные дела, но мягко, как блудных детей. Казалось, добродушные призраки поглядывают с высокого свода. То ли это участок глубокого покоя, где пребывают души некрещеных младенцев, то ли зона сожалений, куда попадают не слишком закосневшие в пороке взрослые, способные отмыться. Хотелось верить, что таково истинное чистилище.

Из пещеры полагалось нырнуть в озеро. Пробуя воду ногой, Витас сказал: «Здесь купаются все ребята после ограблений, разбоев, похищений и убийств. Наведываются и ангелы, и демоны. Отсюда различимы рай и ад. Лучший край для изучения прилегающих областей – промежуточная станция. Тут еще можно определить дальнейшую судьбу. Так процеди, меня, Господи, отдели плохое от хорошего!»

Ему вторил Коля-нож с особым молитвенным привыванием: «Позволь мне, Боженька, по раям походить, по адам посмотреть, чтоб в чистилище остаться!» И оба нырнули с просьбами на устах. А вслед за ними Туз бессловесным солдатиком. Поплыли рядом.

«Древняя традиция, – говорил, отфыркиваясь, Витас, – зародилась в шестнадцатом веке, когда некий сеньор Анастасио изнасиловал и кокнул здесь трех Марий, монахинь из монастыря, после чего решил освежиться, да камнем на дно».

«Тут и дна-то вовсе нету!» – прибавил Коля, так зверски гребя по-собачьи, что до пупа торчал из озера.

Хлебнув воды, несносно горькой, Туз поспешил к берегу.

«Подавляющее большинство не тонет! – успокоил Витас. – Был, говорят, случай лет двадцать назад – сразу три наших полковника-грушника сгинули. Да неизвестно еще, сами или кто помог»…

Они вылезли на горячие камни, где Коля уже накрыл раскладной стул, и Витас произнес тост: «Полезно лишний раз убедиться, что грехи наши ничто в сравнении с сеньором Анастасио. Так выпьем за успешную пересдачу экзамена!»

Долго еще отмывались и пили – за угрызение и раскаяние, за индульгенцию и преображение, за чистилище, а под конец даже за консервацию и реставрацию.

Возвращаясь с озера, остановились в придорожном кабачке, устроенном на манер индейской хижины. За соседним столиком сидели три девицы, и Коля-нож бурно их приветствовал: «О, стобля, сестры – Тримарии!»

Хотя лишь очень беглому, легкомысленному взгляду они могли напомнить монахинь. Разодетые в пух и прах, то есть жутко скупо, – чуть пуха и горсточка праха, – а потому влекущие каждым выступом тела.

«Позовем?» – предложил Коля.

«На ваше усмотрение, ребята, – сказал Витас. – Мой орган в чужие не суется. Он, так сказать, правоохранительно-дремлющий»…

Когда Тримарии перебрались за их столик, что-то насторожило Туза. Сам не мог понять, в чем дело. В глазах уже двоилось, как на тринадцатом небе, и девушки казались отчасти мужиками. Проступало в них не столько сестринское, сколько братское.

Коля-нож засек время и заказал пульке – легкую кактусную брагу, непременно валящую с ног через час с четвертью. После утренней газеты он как-то разнуздался. Всяко намекал, что люди тут знаменитые, о которых то и дело трубят на весь мир.

«Ах, мы где-то видели твой портрет! – восхитились Тримарии. – Похож на Чавеса-Матадора! Ты известный боксер!? В каком весе? А мы ведь тоже раньше боксировали!»

«Женский бокс не уважаю!» – кобенился Коля.

«Мы выходили на ринг во втором полулегком, – скромно сообщили Тримарии. – Среди юношей».

«То есть?» – обмяк Коля-нож в нокдауне, утратив на время всякие способности.

Тримарии честно сосчитали в уме до десяти и поняли, что потрясение чересчур тяжелое.

«Аут!» – сказали, удаляясь, хором.

А Коля неуклонно валился с ног куда раньше установленного пульке срока. «Что это? – шептал. – Мужики переделанные?»

«Именно, – охотно подтвердил Витас. – Вот причина гибели империи ацтеков».

«Да что же у них в головах-то творится? – медленно очухивался Коля. – Хотел бы глянуть на их голые черепа. Я не боксер! – заорал на всю индейскую хижину. – Я убийца!»

Вопль отобрал последние силы, его загрузили на заднее сиденье, а машину не слишком уверенно повел Витас. Покуда ехали до асьенды, он разбирался с половым вопросом.

«На русском “пол” ко всему прочему означает, как ты догадываешься, половину. То есть происходит воссоединение двух, что натурально. К этому, согласись, тяготеет вся природа. А здешнее понятие “секс” ровным счетом никакого отношения к половине не имеет! Так чему тут, скажи, соединяться? Отсюда трагические аномалии! Одно лишь слово, да как много значит – не только к разврату побуждает, а к изведению самого рода человеческого»…

Коля-нож проснулся мрачным и на всех глядел с подозрением, а особенно на Сару.

Тем же вечером, не до конца придя в сознание, сложил в магическом квадрате слово зигзагом – русское, но шумерской клинописью, так что занесло его неведомо куда. Возможно, отправился по указанному чириком адресу – в направлении ада.

Признаться, Туз не видел самого зигзага, но объявился Коля только к полудню на диване, весь перекрученный торсионными полями, как веревками. Ничего не мог объяснить, а лишь рычал поначалу. Выпив рюмку, сообщил: «На первый взгляд там пусто, как воскресенье в банке. Один сеньор Анастасио, падла, бродил в женском платье. А потом вдруг поперло – ураган из ножей, и поплыли утопшие по рекам. Очень погано. Да еще какой-то хер тысячеглазый Пуруша зырил отовсюду, ровно прокурор»…

«Странные видения, – задумался Витас. – Да ты крещеный ли?!»

«Хрен его знает, – уныло отвечал Коля. – А хочется покинуть темницу тела»…

Вид его был ужасен. И впрямь сплошной какой-то угрюмый каземат или кутузка. Следа не осталось от прежнего первобытного человека, будто и вправду побывал в девяти преисподних, где здорово ему перепало. Рожа час от часу пухла, наливаясь черновато-зеленым багрянцем, точно встретился на ринге с Тремямариями и Чавесом-Матадором.

«Любой фрукт в темноте шибче портится», – вздыхал он, задремывая.

Ложные похороны

«В таком состоянии Навахе никак нельзя в тюрьму, – решил Розен-Лев на летучке. – Давайте-ка, други, захороним его, чтобы никто уж не докопался. – Погладил по голове. – А самого Кольку сошлем на остров Перрос, что в Карибском бассейне. Это островок как раз для невинных убийц – ислита пара лос матонес иносентес. Там не отыщут!»

Тут же послали за гробом и выбрали напрокат простой, но удобный, бывавший, кажется, не раз в употреблении. Равномерно уложили полцентнера картошки и гроздь бананов по личной просьбе усопшего, прикрыв все газетными портретами.

Коля-нож, стараясь не заглядывать под крышку, все время дергал головой, как взнузданный сайгак. «Не писай в ванну, – утешал его Витас. – Только в романах умирают и хоронят, а на самом деле все живы!»

Похороны Розен-Лев организовал на старом французском кладбище сразу после Дня поминовения всех мертвых, поэтому у всех на душе было еще празднично.

«Вот единство материи и духа», – осматривался Витас.

Вокруг теснились уютные гробницы и часовенки, похожие на небольшие виллы, украшенные гирляндами цветов и лампочек, воздушными шарами и бумажными флажками. Повсюду лежали горки фруктов и овощей, там и сям – бутылки текилы и брата ее мескаля, сладкие скелеты и шоколадные черепа. Покойнику бы здесь понравилось. Хотелось жить среди такой красоты.

«Здесь хочется жить! – так и воскликнул Розен-Лев. – Как ясно ощущаешь, что успех всегда лишь в шаге от успения. Едва созреешь, станешь сильным, а уж покидают надежды и чаяния, приходят немощь да трухлявое дряхление»…

Держа в руке сахарный череп, он сказал короткую речь над гробом: «Известно, Адам с Евой согрешили в раю, откуда были изгнаны в мир иной, то есть сюда, непосредственно к нам. Здесь они любили, рожали, пахали, сеяли и были безгрешны для этого мира. А мы тут грешим! Вот он, лежащий у ваших ног, много грешил. – Учитель до того увлекся, что начал подмигивать в стеклянное гробовое окошечко. – Например, совался поперек батьки в пекло, желая заглянуть в ад. Но для того света он агнец невинный! Поверьте, каброны, ад – это чистой воды брехня! Выдуман, дабы человечество не совершило массового самоубийства, в случае отказа сотрудничать с Творцом. Нету ничего, кроме рая! А посему ад патрес – ступай к отцам», – закончил Розен-Лев и с треском разгрыз череп, отчего Саре сделалось дурно. Ножички уложили ее в соседнем склепе перевести дух.

«И гроб опущен уж в могилу, – бросил Витас горсть земли. – А небо так нетленно-чисто»… И все деликатно уставились в небеса, не желая смущать кладбищенских работников, высыпавших картошку, чтобы унести мертвый инвентарь в пункт проката.

Возвращаясь домой, завернули в храм Святого Георгия на авениде Нижняя Калифорния рядом со станцией метро под странным названием «Хам».

«Теперь и в русском посольстве вместо серпа и молота этот воитель с копьем, – кивнул Розен-Лев на мозаику над входом и дважды перекрестился, православно и католически. – Все церкви отчасти секты, и тем бдительней оберегают чада свои от излишеств плотских и духовных. Прибежище боязливых и уставших! А ведь мы давно прощены, то есть в буквальном смысле – освобождены от налогов. Просто, отправляясь в лучший мир, предъявляем нашу жизнь, как билет, – кто в скорый поезд, а кто в грузовой состав»…

Приехав на асьенду, откупорили трехлитровую бутыль шведского «Абсолюта», гениального, как хозяйка умного дома, и устроили поминки у ложа Коли-ножа.

За время похорон его беспокойная личность так заплыла в одиночестве, что глаз не видать и рот едва угадывался. Тем не менее, очутившись в центре внимания, он посасывал, словно дитя, губку с водкой и бойко рассуждал: «Прикиньте, сколько народу померло за последние сто веков. На каждом шагу должны быть кости, а где они? Может, все похороны поддельные? Вообще, верно говорю, после бомбы в Хиросиме старый мир кончился. Теперь ни правил, ни законов. Живем, не понимая где»…

«Не умничай, труп! – осадил его Витас. – Ты кадавер! Запомни это и помалкивай. Был в дюйме от вселенского духа, а ни хрена не разглядел и в толк не взял. Пуруша – главный прачеловек! Из него возникло все сущее!»

Вспомнив тысячеглазого, Коля окончательно померк лицом, как небосклон за миг до ливня. Туз видел немало морд, но эта и впрямь пугала, напоминая лохань с водой после мытья пола. По ней, завлекая в мутную глубину, расходились будто бы круги, обращаясь, однако, в квадраты.

«Укройся плюмажем!» – посоветовал Витас.

Но оперенные черты стали вовсе неописуемыми. Откинувшись на подушки, Коля-нож выплюнул губку и сказал обиженно-загробным голосом: «Лучше б меня погребли, стобля. Не могу так больше! Все ж нукусовка слаже, а этот больно лютый».

«Вот пример свободного отпадения человека от абсолюта», – вздохнул Витас.

«Да, есть непознаваемое, – согласился Розен-Лев. – Дарвин хорошо трактует с точки зрения происхождения тела. Но, по последним данным, неандерталец не был предком человека. Впрочем, во всем свои плюсы – по дороге на остров его не узнают».

На другой день они честно поделили сумку мятых денег. Прежде такое количество Туз видел лишь в тугриках.

Прощаясь, Розен-Лев неожиданно спел нечто вроде лирической частушки: «Только сложишь слово странное, не звучавшее дотоль, как летит уж смерть нежданная и пронзает сердце боль. – И поклонился в дверях. – Мой романс на стихи Троцкого»…

Коля-нож со всем семейством уже готовился в новый дальний путь до Карибского бассейна. Разминаясь, ходил в ластах. Маска пока не налезала, и он засунул голову в большой садовый плафон. «Еду, кум, к бесам на собачий остров, – глядел невесело, как перегоревшая лампочка. – Хоть бы Карибский этот бассейн был глубок, чтобы понырять. Вот, глаз со стеклом обвыкается. Ладно, кум, дуй, пока совсем не стемнело»…

Таким его Туз и запомнил на пороге дома под надписью «Обитель, из которой мы спустились».

«Грустный вид, и грустный час, дальний путь торопит нас, – помянул он и Филлипова. – Вот, как призрак гробовой, месяц встал – и из тумана осветил безлюдный край»…

Витас отвез в город и высадил у отеля «Сочикалко».

«Всегда завидовал тебе! – признался вдруг. – Живешь благополучно. Наверное, это счастье – жить так легко. А я страдаю. Видно, соткан из темной основы и омрачаю все вокруг. Может, не хватает чего-то в крови. Аксиотоцина, например. Женщины боятся, не понимая со второго слова. Пожалуй, уйду в монастырь к францисканцам учиться безгневию. Кончен пир, умолкли хоры. Ну, пока! Еще встретимся – не на этом свете, так на том»…

Аргентинская Груша

Будда уже заскучал в номере с одними монахами. А Туз и не знал, как дальше с ним быть. Денег до Тбилиси, наверное, хватит, но без Миши Дзельтермана вряд ли одолеть таможни. Да и глупо мотаться за доном Пепе по всему миру с призрачными надеждами впарить Будду. Не лучше ли отправить его бесценной посылкой прямо в Эрмитаж?

Грехи угнетали, несмотря на кладбищенские речи Розен-Льва. Давили награбленные песо, означающие сами по себе не что иное, как тяжесть и бремя. Хотелось побыстрее избавиться. Туз приоделся. Купил для Будды чемодан, напоминавший малолитражный автомобиль, и переехал в дорогой район Ломас Бердес, или Зеленые Холмы, поселившись в отеле «Камино реаль» – «Королевская дорога». Сама принцесса Диана гостила здесь, о чем сообщала бронзовая доска у входа. Вряд ли она жила в том номере, куда разместили Туза, но дух ее, что называется, витал.

С тринадцатого этажа открывался умопомрачительный вид на гигантский город. Деньги Туз упрятал в сейф, обнаруженный в тумбочке под телевизором. Однако либо перепутал цифры кода, то ли не до конца разобрался в устройстве, а достать не мог. Долго бился, как начинающий медвежатник. Пришлось вызвать служащего отеля, который вмиг отворил дверцу особым ключом, да штраф взял, будто за месяц круглосуточной работы.

Все это взбудоражило. Поглядывая сериал «Разбитое сердце», где героиня только что лишилась наследства, Туз задумался о несправедливом распределении доходов в мире и съел почти все чипсы из мини-бара. Тогда-то и нашел простой до нелепости способ сбережения денег. Свернул купюры трубочкой, распихал по банкам, а сверху прикрыл недоеденными кружочками. Свободно вздохнув, отправился на поиски почтамта.

Отель располагался на бульваре Фелисидад – Счастье.

Да все улицы тут имели чувственные названия – Восторг, Радость, Удовольствие – и прочие в том же приподнятом духе, которому отвечала архитектура и лица прохожих. Конечно, возбуждающе прогуляться по проспекту Экстазис. Но хотелось бы взглянуть на эти же физиономии, окажись они темным слякотным утром в каком-нибудь Девятом Сталелитейном тупике.

Наверное, потому, что почта связана с беспокойным ожиданием, ей не нашлось тут места. Зато в переулке Желание Туз наткнулся на ресторан «Сарго» с большой серебряной кефалью над входом. Как раз подоспел тот самый подлинно «счастливый час». Уютный сумеречный зал рассекал деревянный помост в виде Колумбовой каравеллы. При полном штиле на каждой из трех мачт колыхались, вздымаясь и опускаясь, словно паруса легкого поведения, нагие девицы в широкополых пиратских шляпах. Две из них – за одну, как надеялся, цену – сразу подсели к Тузу. Он еще не имел дела с морскими разбойницами. Хлопнув французскую пинту рома, то есть почти литр, они пожаловались, что тут здорово укачивает и пора куда-нибудь причалить, хотя бы в ближайший отель. Уже послали за шлюпкой, когда краем глаза Туз подметил серебристое мерцание на палубе.

Это была ангел-керубина из банка! Она исполняла грустный танец пойманной кефали.

И сердце Туза затрепыхалось в сетях. Хотел было обменять двух на одну, да неловко обижать разбойниц. Так что заказал у официанта рыбу. Придав танцу оптимистичный финал, она нырнула с палубы за столик.

Видимо, в здешнем морском уставе не прописали случай повального бегства с корабля в «счастливый час», и смущенный капитан при расчете сделал скидку тремя бутылками шампанского. Знай подобный замес старинные корсары, вряд ли бы Байрон отважился воспеть их героическим двустишием. Как вдребезги загулявший купец, Туз бил бокалы на пороге и долго оглядывал улицу, нету ли лошади, желающей из ведра. Под пушечный залп с каравеллы они упали четверо в такси.

Сложности начались в отеле. Одну разбойницу пускали даром, за вторую взималась мелкая пеня, не больше пачки кондомов, а за ангела пришлось выложить тысячу песо. Такой очень прогрессивный налог на чрезмерность. В номере пиратки перво-наперво абордировали мини-бар и уселись перед телевизором, выпивая, закусывая и споря, кто кому разбил сердце в любимом сериале. Туз живо представил себя главой семейства, особенно узнав их имена – Иха и Тиа, то есть Дочка и Тетя. Похоже, тут повсюду был тематический подход к названиям. К счастью, ангельскую рыбку величали просто Аргентина. Но и она тотчас огорошила: «Ты вылитый мой старший брат». Словом, у легкого развлечения возник кровосмесительный привкус.

Туз отлучился в ванную, а когда вернулся, Дочка пала перед ним на колени, моля освободить от занятий. «Папито! – трогательно канючила. – Живот разболелся от конфет с ликером. Пуэдо дар ун педо аорита!» Умиленный предупреждением, что она вот-вот пукнет, Туз вызвал машину и бережно усадил, призвав к воздержанию.

Аргентина стояла у окна, разглядывая распластавшийся внизу город. «Ах, как прекрасно чертово Мехико!» – сказала от всего сердца.

А Тетя уже водрузила на тумбочку близ изголовья будильник, тикавший назойливо-строго, будто таксометр. Усаживаясь, как в маршрутку, на Туза, мельком засекла время.

«Разберемся в терминологии, – попросил он. – Это, я знаю, называются чичи, – указал на грудь. – А то, что меж ног?» Тетя пожала плечами: «Ну, она такая вагабунда – блудница и скиталица – сама порой не узнаю. А когда в паричке, как сейчас, так будто вовсе не родная». Действительно, ее лобок украшала крайне затейливая прическа с буклями, кудельками и косым пробором. «Под леди Ди, – пояснила Тетя. – Если хочешь, так и зови». Доехав без приключений, она слезла на остановке, уложила парик в футляр и пошла под душ общаться со своей блудницей.

Аргентина медленно расстегивала перламутрово-жемчужный комбинезон, раскрываясь сверху донизу, как раковина, с такой дивной устрицей внутри, что не терпелось заглотить. «О, ужас! – покачала головой. – Сравнивать бабу с моллюском»…

«С чего ты взяла?» – удивился Туз, соображая, не высказался ли от избытка чувств.

«Пила из твоей рюмки, – подмигнула она. – Теперь знаю, что думаешь. Текила, брат, такова – сразу впитывает все волны и вибрации, а потом сообщает тому, кто умеет их читать. Одно слово – мухер! Женщина! Приходится угадывать мысли клиентов – иначе пропадешь. – И подзавела счетчик. – Извини, в банке был душевный порыв с надеждой на процент от выручки, а сейчас рутина».

Тетя в ванной гремела чем-то, будто мыла посуду.

«Кажется, у нее меж ног “мармита” – кастрюлька, – заметила Аргентина, – А у меня, если хочешь знать, ракушка – “конча”…

И только теперь Туз вспомнил о парижском письме от Кончиты в ресторан «Сарго» для Аргентины. Прочитав, она усмехнулась: «Очень мило с ее стороны. Ну, ограбь меня еще раз. Пересплю по-сестрински бесплатно – гратис!» – И на кровати королевской ширины раскинула ноги, будто от Па-де-Кале до Бристольского залива, так привольно, как можно раскинуть только руки, упав на летний луг. Иди в гнездо, птенчик», – позвала, обнимая.

Тузу казалось, что у нее есть третья длань, дружески вовлекавшая, пожимавшая и выталкивающая, – истинно, что упражняется, то развивается. «Вот оно – гнездо времени, – понял он. – Место для отдыха внизу, где все двойственно – и рождение, и краткая смерть». Аргентина тоненько, как раненая зайчиха, заверещала, так обхватив и стиснув, что он постиг все ее ракушечные закоулки.

Из ванной выскочила Тетя, замахиваясь ершиком для унитаза.

«Впервые кончила с клиентом, – успокоила ее Аргентина. – Может, потому что даром. Знаешь, как возбуждает слово “гратис”! Иди сейчас же и передай всем девочкам!»

Еле отобрав позолоченный ершик, они проводили Тетю с леди Ди.

«Сходим сейчас в ресторан, – предложил Туз. – Здесь в отеле уютный». И сунулся за чипсами, но все его банки были пусты. «Как в воскресный день!» – вспомнил Колю-ножа. Странно, но сильного потрясения не испытал. Напротив, отлегло от сердца и полегчало на душе, будто только что исповедовался.

«Почерк Дочурки! – развеселилась Аргентина. – Вот отчего живот раздуло! Ну, половину у нее заберу. Так будет справедливо. Она тоже старалась – нашла и потихоньку сперла. Труда не меньше, чем махать револьвером в банке». Подобрав с пола листок, выпавший из записной книжки Туза, замерла: «Мой номер? А это рука братца Аспи! Аспезио Трефо. Ты с ним знаком!?»

Глядя в окно, выслушала рассказ о встрече в Барселоне, и, не поворачиваясь, сказала: «Этот каброн давным-давно бросил меня одну, сбежав в Европу. Не хочу иметь с ним дел, а к тебе есть серьезное предложение. Едем в Тбилиси! Там обещаю любовь, верность и возрождение»…Так, не очень точно, Туз перевел для себя слово «реституция». Он несколько удивился, куда нынче ведут все дороги, и не понимал, чего именно возрождать, но согласился запросто: «Почему бы и нет. Повидаюсь с губернатором доном Пепе».

«Ах, как хорошо, что ты знаком с губернатором! Меж нами не должно быть тайн! – возбудилась Аргентина не менее, чем от слова „гратис“. – Это негосио на много миллионов! Без брата я не справлюсь, а ты сойдешь за него. – И призналась, кстати, что по правде зовут ее Пера. – Только не рычи! С двумя “р” выходит “сука”, а с одним – “теплое местечко” или “груша”»…

Все было ей к лицу. Пока Туз спал, аргентинская Груша съездила в ресторан, забрала справедливую часть денег у Дочки и вернулась в отель на маленьком автомобиле, напоминавшем зеленый, но спелый дюшес.

«Теперь в аэропорт?» – спросил Туз.

«Зачем? – удивилась Груша. – Доберемся дня за три на моей машине».

Туз ничего не смыслил в авто и не стал перечить – мало ли какие у этого возможности. В тот же день они выехали из Мехико, румбом на восток.

Дорога на восток

К вечеру, миновав Пуэблу и Кордобу, остановились на берегу Мексиканского залива в Веракрусе, основанном пятьсот лет назад конкистадорами, прибывшими, как известно, на каравеллах из Старого Света. Судя по всему, чтобы попасть обратно, надо плыть или же взлетать. Других путей в Тбилиси с Американского континента Туз не знал. Однако они устремились вдоль берега, намереваясь, видимо, как-то обогнуть океан.

Далековато, конечно, да с Грушей – все рядом. Туз настолько устранился, что верил – доберутся и посуху. Вообще неважно разбирался в окружающей обстановке, а теперь вовсе не понимал, где находится. «Странно, – думал он. – В основе самой ориентации лежит восток, но все давно глядят на запад. Может, слово устарело или же мир еще к нему не подтянулся»…

Так или иначе, а с «ориенте» в этом мире у него стало совсем плохо. Не глядел ни на одну часть света, кроме Груши. Зато на нее, как в окно, выходящее на все четыре, – будто на розу ветров. Сверяясь не со звездами и солнцем, но с Грушей, полагал, что она найдет какую-нибудь щель в пространстве. Стоит мигнуть, как окажутся на Военно-Грузинской дороге или уже в пригородах самого Тбилиси. Удивительно, но Груша иногда спрашивала у полицейских, куда ехать, и чирики указывали дорогу. Возможно, занимаясь грабежами, Туз упустил что-то из виду, и этот город теперь связан с Мексикой братскими узами, вроде перемычек и мостов.

Ах, никогда прежде не совершал он такого путешествия – в легковой машине по Новому Свету с Грушей за баранкой! Ее летящий ангельский вид завораживал. Когда она переходила с одной скорости на другую, обмирало сердце.

Едва они покинули прибрежную деревушку по имени Дисциплинас, Груша толкнула его в плечо: «Хватит пялиться! Держи воланте, а я на тебя погляжу». Услыхав, что он не умеет водить, поразилась: «Шутишь? Может, и шнурки на ботинках не сможешь завязать?» Он не стал признаваться, что и с этим плохо, посему и предпочитает мокасины, но живо осознал, насколько недоделанный, – ничего толком не умеет. Так расстроился, что вблизи какого-то леска немедля попросил остановиться и затащил Грушу в кусты.

«Молчу, лобо! – улыбалась она, усаживаясь за руль. – Знаешь, серый волк, как ягненка уволочь. Можем открыть с тобой школу. Народ пойдет!»

«А как назовем?» – спросил успокоенный Туз. Груша чуть подумала и выдохнула со знакомым фрикативным «гэ»: «Когер!» Это было ее любимое словечко, имевшее, помимо совокупления, бездну иных смыслов, а именно – поглощать и вмещаться, ютиться и вбирать, настигать, приживаться, находить и улавливать… Да всего с полсотни.

От Груши он узнал множество новых слов и понятий. Она постоянно меняла имена своей «кончи», отчего близость с ней была каждый раз внове. Туз замирал у порога, ожидая открытий. То его встречала «маримонья» – красная камелия, то «чупета» – детская пустышка. Погружался он в клумбу – «масизу» и входил в «пису» – дом терпимости. Вот где хорошо ориентировался…

«Ке онда! – восклицала Груша. – Падриссимо!» Что означало буквально «какая волна» и «паписсимо», сродни похвалам «клево» и «брависсимо».

В намеченные три дня пути они уже никак не укладывались. То и дело съезжали на проселочные обочины и тормозили у мотелей, где Груша учила его танцевать афроамериканскую румбу в койке. Отмечались в каждом населенном пункте – в порту Кампече, в старинной Мериде и древней столице майя Чичен-Итце – там Туз искал признаки грудей в очертаниях дворцов и пирамид и нашел-таки Грушины, которые расцеловывал на вершине обсерватории, озирая бирюзовые небеса и бесконечно-зеленую сельву.

Впервые, кажется, обратил внимание и на прочие ее прелести – бедра, кисти рук, лодыжки, губы, уши. Ах, какой сочный и нежный, сверху донизу, плод! Герцогиня Дюшес! Гру-у-у-ша – будто опрокинутая «У» на древе познания. Даже заглянул в глаза, оказавшиеся медовыми, – такой мед пчелы собирают в самых сокровенных местах, на тайных каких-то масизах. Хотелось прочитать ей что-нибудь из Песни песней, но на этой широте они совсем не звучали. Зато вспомнил имя богини с одного из здешних небес – Тонакасиуатль, владычица плоти.

«Отчего ты все делаешь с открытыми глазами? Ты соглядатай, вихиланте?» – спросила она. «Да какой там! – честно сказал Туз. – Страшно глядеть в темноту, когда не спишь. А ты почему закрываешь?» «Жутко увидеть какую-нибудь рожу, – призналась Груша. – Представить не можешь, как ужасны мачо, если смотреть снизу. Да и сверху не лучше».

Груша ему нравилась, как давно уж никто. Он чувствовал, что из малой его частицы возродился весь организм, и понял – на райском дереве росли вовсе не яблоки, а груши. Кажется, отдал предпочтение одному фрукту, выбрал излюбленный, созданный из звездной пыли высшего сорта и потому идущий нарасхват. Век искал именно такую невинную, как агнец, шлюху. И в мотеле городка «Виста Хермоса», или «Прекрасный вид», впервые в жизни великодушно сказал: «Не знаю, на какие шиши, но мы откроем и школу, и университет, если выйдешь за меня замуж!»

Груша развеселилась: «Милое предложение! Да мы с тобой уже родня – как текила с мескалем. А ты что хочешь, братец-грешник!? Хермано-пекадор! Любопытно, конечно, какого цвета могут быть наши дети – черные или рыжие? Увы! – всплеснула руками. – Для негосио это невозможно! Прости, но даже ради тебя не откажусь от целой страны».

И рассказала наконец о сути дела. Ее далекие предки-майя правили городом-государством Киче, владея восточным побережьем полуострова Юкатан вплоть до шестнадцатого века, когда испанские конкистадоры перевернули все с ног на голову. И вот теперь, пятьсот лет спустя, настала пора реституции – восстановления прав прежних владельцев, возврата имущества и земель, захваченных во время войн и революций.

«Но у нас повсюду этот хренов мачизм, – вздохнула Груша – Реституция действует только по мужской линии. А для меня брат Аспи – ларго а ла малета! То есть смылся в чемодан, а точнее – сыграл в ящик. Зато боги послали тебя! – взъерошила ему волосы. – Перекрасим в негро на границе с Белизом, который временно устроился на моей территории, и все будет прекрасно! Продам или сдам в аренду землю и дико обогащусь!»

Только теперь Туз сообразил, что Тбилиси в стороне от их дороги, то есть совсем ни при чем. О, надо же быть таким тугоухим ослом! А туда же – женюсь на принцессе майя! Наверное, и впрямь лучше остаться ее братом. И всплыли невесть откуда строки Байрона: «Сестра! Мой друг сестра! Под небесами нежнее слова, лучше слова нет!»

Чемоданчик

Они остановились в приграничном мотеле, где нашли кипу путеводителей и буклетов, подробно рассказывавших о будущих владениях Груши.

Государство Белиз со столицей Бельмопаном – небольшая страна, омываемая Карибским морем. Размерами и числом жителей сопоставима с герцогством Люксембург, а ее название означает не что иное, как Чемоданчик. Он будто бы наскоро собран в дорогу – всего понемногу, но на первое время достаточно. Четыре городка. Две реки – Рио-Ондо и Белиз с водопадами. Горы Майя с пиком Виктория, умеренной высоты около мили. Саванны и тропические леса, где растет ценное красное дерево и карибская сосна.

Но чего в избытке, так это народностей! От индейцев, испанцев, негров и китайцев возникло множество новых племен с именами собственными. В суровые годы конкисты и рабовладения, когда испанцы познакомились с индианками и мавританками, появились первые немудреные помеси – метисы и мулаты. Они были хороши собой, а испанки тоже ведь люди. Их любовь к мулатам сотворила «мориско», которые дали миру «чино», а уж эти с индианками сделали «сальтоатрас», прыжок назад, кои, в свою очередь, породили с мулатами «лобо» – волков. Увы, названия двух последних говорят, что далеко не всегда усложненные коктейли приятны на вкус.

«Но какая ясность в смысле расовой принадлежности! – думал Туз, крася голову и брови черным. – А в многонациональной отчизне – густой туман. Хотя, если дать имена всем российским замесам, многие наверняка потребуют самоопределения, вплоть до создания республики хохлоцапов, например, или коцахлов с вхождением в Европейский союз».

«Кто у нас с тобой может родиться?» – спросил он Грушу. «Да какой-нибудь бубновый валет, “петушиный хвост”, – махнула она рукой, разглядывая карту.

В середине девятнадцатого века эти земли перешли Великобритании по праву сильного и назывались, будто тяжелое внутреннее заболевание, Британский Гондурас. Уже лет двадцать как Белиз считается независимым, однако его главой остается королева Елизавета, представленная губернатором. И все здесь мерят на английский манер – в акрах и рудах, ярдах и родах.

Это совершенно запутало Грушу. По имевшимся бумагам ей причиталось девятьсот тысяч акров. В акре четыре руда. Один руд – примерно пять тысяч квадратных ярдов. В роде – более пяти тысяч метров. Все получалось «вроде», но как-то выходило, что Груше достанется вся страна площадью в двадцать три тысячи квадратных километра. Она долго считала в столбик, переводя из одной меры в другую, и наконец поняла, что Белиза ей вообще не хватит – придется предъявлять претензии Мексике с Гватемалой. Словом, очень возбудилась. «Да ты уж так не замахивайся, – осаживал Туз. – Еще туманны дали!» От одного взгляда на кучу бумаг ему по отечественной привычке стало дурно: «Вот уж канитель потянется. Хорошо, если за год оформят»…

Проверка на границе оказалась не строже, чем у входа в кинотеатр. Белизский пейзаж ничем не отличался от мексиканского – та же сельва по сторонам и развалины пирамид. Но Груша, озирая все хозяйским уже глазом, сокрушенно вздыхала. Особенно когда асфальт кончился и пошла грунтовая дорога. А при въезде в Бельмопан едва не задавила от огорчения горбатую корову. Не только столичным городом, но и деревней невозможно было назвать это селение в несколько десятков домов у ворот английской вертолетной базы. Не верилось, что здесь находится правительство какого-никакого, а государства. Однако им сразу указали двухэтажный особнячок из пяти комнат, где разместился губернатор.

Дон Пепе принял немедленно, будто совсем заждался. Величавой дородностью и сигарой очень напоминал Уинстона Черчилля на склоне лет. Узнав в Тузе своего старого знакомого Аспезио Трефо, обнял и усадил на диван под огромным портретом карибской лангусты: «Наш кормилец! Здесь молятся лобстеру, как Кецалькоатлю или Будде».

«Кстати! – воодушевился Туз. – Для вас есть прекрасная монастырская роспись двухтысячелетней давности – Будда с монахами!»

«Любопытно, но приобрести не смогу – не то международное положение. Все обесценивается, и лангусты покидают наши воды». – Голос дона Пепе вдруг затих, как поступь членистоногих вдали. Голова склонилась на грудь, веки смежились, и лицо вмиг окаменело, погрузившись в сон. Хотелось воскликнуть словами английского министра: «Пробудись, Европа!»

«Не лезь ты со своим Буддой, – разволновалась Груша. – Дядька, того и гляди, уснет навечно, не успеет разобраться с реституцией»…

«С этим никаких проблем, амигос! – очнулся дон Пепе, делая щеками и носом подобие утренней зарядки. – Хотя за последние годы старинные меры площади сильно урезались, один к сотне, но по дружбе я выпишу документ на десять тысяч современных акров. Не хотите ли взглянуть на место, где стоял город Киче? Надеюсь, вы на машине?»

Они выехали из Бельмопана и вскоре очутились в предгорьях у реки Белиз. Над шумным водопадом выгибалась дюжина радуг, рядом бродили добродушные мапачи, кивая полосатыми хвостами. Тут и там виднелись руины древних зданий, поросшие манговыми и кофейными деревьями, папайей и кустами мимозы. Порхали огромные бабочки и маленькие птички. Наверное, такой уголок открывается взору раз в жизни.

Дон Пепе, вернувшись из очередного краткого забытья, повел рукой справа налево: «Вот, собственно, ваши владения»…

В пути Груша молчала, подавленная потерей целой страны, но тут ободрилась – столь чудесно выглядело наследство. Ее беспокоила лишь большая деревня, неуместно раскинувшаяся вдоль берега, да какие-то жалкие кибитки, вроде цыганских, поодаль. «Зачем мне эти постояльцы?! – с жаром шепнула она. – Скажи, чтобы всех переселили!»

Туз нехотя передал эти требования, и дон Пепе поморщился: «Да, Старый Свет меняет человека. Впрочем, хорошо тебя понимаю, Аспи, но, увы, бессилен. Только не волнуйтесь, друзья, за свою землю вы получите чемодан денег – большего предложить не могу. Иначе начнутся беспорядки – кровь, тяготы, слезы! Королева-мать лишится покоя, если будем разбазаривать территории, и гринго вмешаются».

«А как же независимость?!» – воскликнула Груша.

«Да где вы ее видели? – резко ответил дон Пепе. – Даже думать о ней глупо! – Он явно брал пример с Черчилля, запросто перескакивая, как и тот, от консерватизма к либерализму. – Приходите завтра, амигос. Все оформим и обретете эффектную сумму наличных. Вот, пометил для памяти», – показал пухлую книжечку.

Они расстались у его дома, и Туз приободрил Грушу: «Какой обаятельный дон! Сразу видно – подарок судьбы». «Вроде бы», – кивнула она задумчиво, еще не понимая, победа это или полный провал.

На следующий день дон Пепе вновь был радушен, но сдержан и временами взглядывал так пристально, что холодок пробирал, словно от кондиционера. Кажется, плохо помнил, что было накануне, и сверялся с блокнотом. Впрочем, обещанное выполнял. Туз подписал бумаги, и без всяких загвоздок им вручили крупный потертый чемодан крокодиловой кожи. Открыв его, Груша обомлела – набит деньгами, сосчитать которые немыслимо простому смертному. Белизские доллары, перуанские инти, гондурасские лемпиры, панамские бальбоа и коста-риканские колоны – в глазах рябило от пестроты.

«Не сомневайтесь, тут все точно, – успокоил дон Пепе. – По расценкам первой четверти шестнадцатого века. Если перевести тогдашние реалы в нынешние доллары, выходит двадцать пять центов за один теперешний акр. А у нас в Белизе такая сумятица с банкнотами разных стран и народов. Зато, не правда ли, красиво? И чемодан в подарок!»

Ни слова не говоря, Груша выволокла этот гостинец, подпихивая коленом, из губернаторского кабинета.

«Ну, сестра у тебя – дикарка, – заметил дон Пепе. – Куда вы теперь?»

«Лежать у волн, сидеть на крутизне, уйти в безбрежность, в дикие просторы, где жизнь вольна в беспечной тишине!» – с чувством отвечал Туз из «Чайльд-Гарольда».

«Тогда поезжайте в Фелис. Милый город. Полной дикости не обещаю, хотя есть алькальд Атрасадо, а также волны и беспечность. На тамошнем кладбище, кстати, покоится лорд Байрон, на которого ты, Аспи, чем дальше, тем больше похож. – Дон Пепе извлек из стола портрет пожилого человека в перьях и с копьем наперевес. – Это копия дагерротипа, сделанного как раз в Фелисе незадолго до его кон»… – И задремал на полуслове уже основательно, выронив изо рта сигару. Туз удалился по-английски без прощаний, но пританцовывая, до того удачно сложилось все с реституцией. Он очень сомневался в этой затее. Урвать хоть что-нибудь у государства всегда казалось ему великим, но несбыточным достижением. «Нам просто сказочно повезло, что губернатор в старческом маразме! Целый чемодан деньжищ без проволочек!» – тормошил Грушу.

Но для нее эти доводы выглядели не менее странно, чем дорога без асфальта. Она размышляла, сильно ли ее надули в спешке. «Мог бы, братец, поторговаться! – произнесла в сердцах, заводя машину. – Ах, прости, забыла. Ты, лобо, только одно умеешь!»

К счастью, через час, когда впереди показалось Карибское море, расслабилась и оттаяла.

Город Фелис

В городишке Фелис обитало полсотни тысяч человек – так сообщал камень при въезде, на котором число было вырублено на века, будто жителей в этом счастливом месте никогда уж не прибудет и не убудет.

Тут преобладала раса «искушение в воздухе», или проще «хочутебя», возникшая от слияния «камбухо» и «кальпамулато». Первые – смесь индейцев с китайцами, вторые с негроидной добавкой. Изредка встречались «ятебянепонимаю», а редчайший «поворот вспять» представлял в единственном лице городской голова – алькальд Атрасадо.

Люди на улицах городка непременно здоровались и заговаривали о жизни, дивясь, как она хороша, но всегда прибавляли – если б не сеньор Атрасадо.

Наверное, с грамотностью было так себе. Названия улиц заменяли стеклянные изображения обитателей морей и океанов – креветка и тунец, камбала и кальмар, барракуда и осьминог. Следовало хорошо разбираться в подводном мире, чтобы не спутать, к примеру, улицы Скумбрии и Сардины. Ну, а в центре города торчала гигантская бронзовая лангуста. Разумеется, отвлеченных наименований, вроде площади Независимости, тут и быть не могло.

В переулке Ракушки на берегу моря Туз с Грушей купили дом под пальмовой крышей, похожий на индейскую хижину, но двухэтажный. Хватило еще на плетеный гамак с красивым именем Чинчорро. Остальное положили в банк и зажили на скромные проценты.

Но чего стоит ходить круглый год босиком в трусах и падать с похмелья в нежное море, осветляющее голову несравненно лучше хваленого алка-зельцера или забубенного рассола. В Карибском и «кар» звучало без угрозы. Погода в здешних местах вела себя предсказуемо. Известно, когда дождь, когда ураган. Но до половины дня всегда солнце. И каждая суббота – для отдыха. А у Туза их было семь на неделе.

Груша гуляла по дому и двору вообще голой, исполняя время от времени танец кефали. Она купила нечто струнное, размером с виолончель, и пыталась играть. Мало чего получалось, но то, как она держала инструмент меж ног, восхищало. Искушение тут было растворено и в воздухе, и в море. Веселые фелисчанки племени «хочутебя» порхали по улицам, как летучие рыбки. Да Тузу пока хватало Груши.

Ночи они проводили на пляже у самой воды, по которой блуждали светящиеся пятна, вроде фонарей аквалангистов, но квадратные, и было слышно, как лангусты маршируют строем по песчаному дну. Рассветало в одно и то же время. Казалось, свет идет не сверху, а прямо из-под Груши, от белейшего песка. Их окружало небесное поле счастья, где люди рождаются заново, сливаясь с миром и заполняя собой вселенную.

А Чинчорро?! Народы Карибского бассейна легко обходились без колеса, но их изобретение значительней – гамак. Если целый день в одних трусах, проще простого очутиться в обнимку с Грушей под финиковой пальмой во дворе, в прибрежных радужных кустах или в самом бирюзовом море, да где угодно. Но большую часть суток, как две рыбки в сетях, надолго уловленные, они трепыхались в гамаке. А когда Груша плавала среди прозрачных волн, он лежал там один, укрытый сквозной тенью зонтичной акации, с которой глядели продолговатые черные глаза летошних стручков.

Словом, Туз жил в раю, и, что бывает редко, даже понимал это, созерцая по утрам, как раскрываются маленькие дикие орхидеи, чуть только их лепестков коснется солнечный луч, как зависают над ними колибри и наливаются оранжевым огнем папайи.

В этих краях море света и почти нет времени. Оно измерялось тут световыми годами…

Повсюду в городке вместо обычных часов стояли на пьедесталах песочные, подобные восьмерке или бесконечности. За ними следили, чтобы перевернуть, особые служители. Туз и себе накупил полу– и пятиминутные, на три часа и суточные. В одних песок был красноватый, в других белый, в третьих почти черный. Он наблюдал бесшумное его истечение и был в каком-то смысле при деле. Через каждые пять минут время обрывалось, что влекло за собой конец отдельно взятого мира. Но достаточно движения руки, чтобы все началось сызнова. А рядом под ногами целый пляж длиною в сотни жизней. Пожалуй, песок в стеклянной колбе и есть время в безмерности. Злое или нет, но оно, это время, никуда не уходит, а если уходит, то оставаясь. Стоит опрокинуть бесконечность, как потечет с той же скоростью, но в ином порядке и потому – непостигаемое. И все мы в нем снова обретаемся, но перемешаны частицы нашего праха, и не узнаем друг друга. И будет так вечно, покуда длятся дни и ночи Творца – миллиарды лет. А что за их пределами, знает лишь Господь Господа моего.

Туз и себя ощущал песочными часами, которые уже следовало бы поставить с головы на ноги или наоборот. «Интересно, прожитое время уже пустое? – думал, глядя в верхнюю сиротеющую чашечку. – Что в нем сохраняется? Скорее всего, только звуки изреченных слов»…

Их гостиную на первом этаже украшал Будда с монахами, а рядом на стене висели резные деревянные божества – ветра и дождя, неба и мертвых, кукурузы и жертвоприношений – все воистину неземного, устрашающего облика. Была и загадочная богиня любви Тласоль, исправляющая сердца, но отнимающая лицо. Иногда Груша садилась перед ними и кому-то молилась, силясь вспомнить своих предков. Ее увлекало, похоже, древнее индейское понятие «майя», говорящее о призрачности видимого мира, за коей таится истина. Хотя здешний был так тонок, что ничего и не скрывал.

Время в Фелисе очищено, почти изжито тысячами поколений. Просвечивает, как кисея от москитов на окнах. Подобно гамаку, прогибается и растягивается, охватывая мягко. Ласково обвевает, как карибский ветер, потомок того, в котором открылся пророку Господь. В этом времени легче существовать, нежели в молодом и густом европейском, нулевом по гринвичской долготе.

Туз слушал вздохи моря, лепет акации и шепот песка. «Шу-у-у», – угадывалась сквозь веки тень человека, держащего руками небо. «Шу!» – звучало так низко, что время замирало, открывая дикую пустоту, которую предстояло еще наполнить.

Песок в часах потек вспять, взметнувшись вихрем в верхней чашке, когда из моря вышла свежая Груша, чтобы подать завтрак. Туз относился к ней нежно, как к неразумному фрукту. Да нет! Женщины в среднем куда умнее мужчин. По крайней мере, в Фелисе. Но оценивать и порицать их не стоит. Груша могла устроить изрядный скандал. Особенно если в глубине души ощущала свою неправоту. Припереть ее к стене какими-либо доводами было опасно – она впадала в ярость, как маленький степной койот, готовый растерзать и бизона. В ней жил, конечно, гордый, строптивый дух принцессы майя. Сладость соединялась с горечью, и все блюда она готовила в шоколаде с перцем.

Когда наступил сезон дождей и небо после полудня плотно укрывалось облаками, они много часов проводили за карточной игрой «аррива-абахо», то есть «вверх-вниз». Ясно, что победивший был наверху в гамаке. Разница невелика, но Груша злилась, проигрывая. А если водружалась в редких случаях на Туза, то с таким триумфальным видом, будто въезжала на белом коне в покоренный город. Он даже глаза закрывал.

Называя его ласково Тузенсито, давала понять, что ждет куда более значительных поступков, нежели ежечасное заваливание ее в гамак. Как известно, все себя изживает. Нет вечного блаженства на земле. «Ну и видочек у тебя, братец, – говорила иной раз Груша. – Таких черно-рыжих тузов не бывает! Какая-то помесь дворовая – пожилой барбос!»

К концу полугода совместной жизни Туз пресытился шоколадом, да и прочими прелестями круглосуточного употребления. Он ощутил, как что-то жжет и беспокоит в этом первобытном саду. То ли перец припекал, то ли пятое солнце незадолго до своей кончины излишне жарило – до волдырей и пятен. Глядя на утекавший песок, искал то слово, которое все свяжет в его бытии. Но в голову лезло одно наречие из шести букв с окончанием «ец», начертанное в смуту гвоздем поверх бессребреника Козьмы.

А жизнь шла каким-то образом, куда-то дальше, ни шатко, на валко, сама по себе. У индейцев для такой есть особое имя – Семикак.

«Наверное, когда замедляется внешнее движение, усиливается внутреннее, – думал Туз, внимая темным мыслям и отчетливому урчанию в животе. – Ветер то дует, то затихает, и в этом его обаяние. Если бы все время дул, мы не знали бы покоя. А в полный штиль не догадывались бы о буре».

Прислушиваясь, как тикает на груди камень седьмого неба, он задремывал, и душе его становилось легче вспоминать, что давно уже следовало припомнить, да все недосуг было. Душа поняла, что любила не истинное бытие, а лишь плоские его тени, то есть, по сути дела, тьму. Все приникала к темной основе, стараясь пройти насквозь, узнать, что сверху и снизу. Но тут и там лишь время, утвердившееся до конца света. С ним борются и поклоняются ему. Настольные, напольные, наручные часы – священные его алтари. Подобно зверю в норе, оно сидело в темном основании, обременяя Творца, как нудная болезнь. Чтобы уничтожить, следовало выкурить, дать ход. И Адам с Евой, вкусив от древа познания, запустили время этого мира. Не по дурости своей, а по Господнему соизволению.

«Ветхий я человек», – уяснил Туз в забытье, чувствуя, как рассыпается на мелкие песчинки, утекая безвозвратно сквозь сети гамака.

Его собрала в горсть Груша, позвав ужинать кукурузными лепешками, политыми шоколадом с перцем.

Человек челна

Два раза на неделе в порт Фелиса заходили круизные теплоходы – чудовищные создания других миров, водоплавающие города, несоизмеримые со столицей этого государства. В те дни, прикидываясь пассажиром, Туз проникал в магазин беспошлинной торговли на причале, где за семь долларов брал литровый клюквенный «Абсолют» и ментоловые шоколадки «После семи» для Груши.

Круглый год в тропических широтах темнело именно после семи, а к полночи жизнь угасала. В эту пору Туз любил ходить за покупками в круглосуточную лавку.

Вздыхало море, слышались песни цикад и созревание плодов на деревьях. Уличные фонари уже не горели, зато огромные светляки – люсьернаго – повторяли очертания далеких созвездий на расстоянии вытянутой руки. Будто все в этом мире создано для тебя одного – плоды, звезды, море, магазин с текилой…

В городе проживало множество блохастых собак-париев. То ли с рождения дикие, то ли с возрастом одичавшие, но отверженные уличные псы. Неуклюже сложенные, как алькальд сеньор Атрасадо, коротконогие, с висячими лохматыми хвостами. Днем спали, а ночью бродяжничали, не признавая никого и увязываясь за всяким, кто звал и подкармливал. Например, за Тузом, который к париям вообще относился с жалостью и угощал кукурузными осликами. С заходом солнца псы собирались в стаи, устраивая порой шумные свадьбы. Несмотря на скудное питание, они бодро размножались. Когда собак становилось слишком, их отлавливали и увозили на баркасе в море. Грустно было видеть вернувшийся баркас пустым. Туз надеялся, что есть тихая обитель, где все эти несчастные находят покой.

На ступеньках перед лавкой сидел человек неясного возраста, выставив деревянную ногу, полосатую, как пограничный столб, а вокруг клубилась собачья свора. Туз и раньше встречал этого дона Кохо, прозванного так в связи с хромотой. Чудище обло, озорно, огромно, стуча по улицам деревяшкой, разве что не лаял, но бормотал – «адьос, а дьос!» – что можно толковать как изумление перед миром или прощание с каким-то богом. На сей раз дон Кохо кивнул на псов: «Репробо! Такие же, как я, изгои. Вся моя команда, перрахе. Вон тот лопоухий матрос Петро. Кривой на трех лапах – боцман Ванюшка. А вот и рыже-черный, ихо де перра, сукин сын, юнга Кузя. Нету ли у вас для меня маленького кобелька?» Протянул руку, имея в виду немного денег.

Подав доллар, Туз спросил, откуда русские клички?

«Сой русо – русский я. Боцман с потонувшего судна. Видишь, нога будто в тельнике, – дон Кохо, вглядываясь, приподнялся со скрипом и воскликнул на языке отечества: – Иходеперра, неужто земляк!?»

Они крепко обнялись, уже чуя близость совсем непривычного для чужбины – случайного, но братского распития напитков. Да тут же на пороге лавки и откупорили бутылку текилы, за которой хромой боцман поведал свою историю. Тридцать лет назад его сухогруз шел из Балтики на Кубу. При полном штиле в самом остром пятом углу бермудского треугольника поднялась вдруг волна с десятиэтажный дом.

«Ну, стена роковая посреди ровного пути! – побледнел он от воспоминаний. – Рухнула, как лопатой по темени. Очнулся без ноги у индейцев. Одного и спасли. Долго лечили. Вот, – постучал по дереву. – Вырезали из секвойи, а я уж раскрасил. Выпьем, что ли, за мою подставку – устойчивый мой суффикс, как говорит здешний падре Пахарито!»

«А чего же домой не вернулся?» – спросил Туз.

«Кому я там нужен?! Была в Москве важная баба – Нинель Ненельевна из ресторана на Гоголевском. Да на кой ей ляд калека? Вот в последние годы зачастили соотечественники, и все шарахаются. У нас, говорят, своих бомжей в избытке. Нет, от наших помощи нечего ждать! Недавно нашел на берегу книжку русскую без обложки, автора не знаю, но стихи славные, отчаянные, как сама жизнь». И прочитал по памяти с надрывом: «Хандра по случаю весны, тоска – не то чтобы с похмелья. Нам и без огненной воды не до веселья. Чуть что – споткнешься, нос расквасишь, а если нет – дойдешь до точки, до “вот те крест”, до “Христа ради”, – смахнул он слезу. – Ах, ты боже мой, в России на худую собаку все блохи прыгают, а тут и в ус не дую – сторожем на кладбище»…

Дружески величая Туза иходеперра, боцман сказал: «Завтра Рождество. Приходи в гости – с интересными людьми познакомлю. Первый участок, седьмое захоронение. Адьос!» Кивнул поверх светляков в звездное пространство и удалился, стуча суффиксом оземь.

Вечером другого дня Туз купил две бутылки текилы с белым вороном на этикетке, называемой здесь «Куэрво», или «священник-прощелыга». В городе было тихо, празднично – дома и деревья увиты разноцветными лампочками. На каждом дворе разложена вата, на которой ясли с младенцем, златовласая Мария, всепонимающий Хосе и умудренные волхвы – из папье-маше, деревянные, а то и живые ряженые. Изо всех окон доносятся нежные песни колокольчиков о королях-магах и ребенке-господе. Ниньо Хесус родился! С миром все тушат в белом вине рождественскую рыбу бакалао, то есть треску. Жестоковыйность покидает, души смягчаются. Чисты помыслы в эти дни солнцестояния. Уже восходит звезда любви. О, непорочный навидад – явился ребенок-спаситель…

На розовой арке кладбищенский врат виднелись буквы, как у входа в гостиницу, – «Приют счастливых». Над ними сидел алебастровый ангел, свесив ножки и обломанные крылья. Кладбище оказалось маленьким, заросшим смоковницами, манговыми и лимонными деревьями. На могилах лежали собаки, поглядывая, так ли просто забрел человек или с умыслом остаться. По указанному адресу располагалась гробница в виде беседки-ротонды. Туз постучал в деревянную дверь и услыхал сильный голос боцмана: «Заходи, иходеперра!»

В склепе было уютно. Со свода спускался фонарь «летучая мышь», окруженный длинными снизками вяленой камбалы. У стен стояли удочки, весло и лопата, посверкивали блесны, шевелились на сквозняке мормышки в сетях и гамак над убранной пальмовыми листьями надгробной плитой.

Дон Кохо пристегивал ремешками ногу, поглядывая в зеркальце и напевая: «Сам на себя стал не похож, а все ж хорош, чертяка, – по-волчьи воешь, цепку рвешь и лаешь, как собака!» Поднявшись, смахнул листья с камня, плюнул и растер, освежив надпись: «Здесь покоится тело, бывшее при жизни доном Хорхе Бироном. 1788–1868».

«Вот какая кают-компания! – гордо сказал он. – Тот самый лорд, что о корсарах писал. Джордж Байрон – отец-основатель английского Белиза».

«Ладно тебе, – хмыкнул Туз. – Хорошо известно, где он умер и где могила»…

«Да вот же тебе – здесь и лежит! Показать, что ли?» – постучал боцман в плиту и рассказал, что в Англии захоронен корсар Конрад, а сам поэт на пиратском корабле приплыл к берегам Юкатана, женился в Фелисе на индианке-майя, обретя покой, а затем подготовил почву для колонизации страны Великобританией в 1852 году.

«Истинно говорю, – нахмурился он, видя недоверие в глазах Туза. – Настаиваю на моем суффиксе. Просто британцы, сукины дети, скрывают правду! Давай-ка, иходеперра, помянем лорда»…

Они выпили за мятежного карбонария и полизали соленую камбалу, после чего боцман выглянул из склепа. «Хорошо тут, все под боком». Сорвал с ближайшего дерева пару лимонов и кивнул на стену, где было начертано: «Пусть над тобой утратит власть гнев иль улыбка красоты. Умей унять любую страсть – не мальчик ты!» «Вот сказано, как нарочно для меня, а я, бляха-муха, никак не уймусь. Все Нинель перед глазами, – вздохнул он. – Эх, грехи любезны, доводят до бездны! Давно хотел спросить соотечественника. Как думаешь, иходеперра, онанизм – это смертный грех?»

«Ну, не то чтобы, – призадумался Туз. – Сам Адам, кажется, не гнушался, покуда не вкусил с древа познания и не разглядел, для чего ему дана Ева»…

Дон Кохо глянул, как побитый пес, исподлобья: «Но если на могиле Байрона?»

«Да тут – все поэзия! Вряд ли бы лорд возражал против библейских традиций», – хотел утешить Туз, но боцман махнул рукой: «И ты, иходеперра, либерал! Кругом либералы. Здешний падре Пахарито все грехи зараз отпускает. А я ведь морской черт, человек челна, – хочу по всей правде и строгости, как в книге Бытия»…

И они выпили за бытие вообще, закусив спелым кладбищенским лимоном.

Рождество в склепе

В дверь тихонько поскреблись, и человек в белой сутане просочился, будто сквозь щелку. Настолько маленький и бледный, словно дитя креветки. Чуть-чуть пракрити и бездна пуруши – таков был падре Пахарито. «Фелис навидад! – поздравил он и неприметно, порхающее, перекрестился, однако тоненькими пальцами, точно лапкой колибри, цепко ухватил стакан. – Хотел, дети мои, пригласить на рождественскую службу, да посижу немного с вами. Чудесное местечко! – Сиял, как волхв, которого путеводная звезда вывела наконец куда нужно. – До позапрошлого века и сторожей-то тут не было. Полежит человек в земле год-полтора, так выроют и свалят останки у ограды, чтобы место освободить, как в отеле. Теперь, конечно, другое дело, но все равно ясно понимаешь, насколько смерть важнее жизни. – Часто замигал, оглядывая склеп. – Ведь сказано, если зерно не умрет, то останется в земле. Зато, умерев, даст множество плодов. У всех нас плодово-зерновой путь. Так разве тут мы не послужим Господу нашему?»

«Еще как послужим! – сказал боцман. – Только не надо, падре, философии. Лучше душевно расскажите о смертных грехах».

«Охотно, – кивнул тот, будто клюнул зернышко, и подставил стакан. – Приезжаю я на прошлой неделе в деревню Сан-Анхел. И что же я вижу и слышу, ихос миос!? Крестьяне имеют отношения с мелким рогатым скотом!»

«Какие отношения?» – не понял Туз.

«Тесно-интимные, – пояснил падре. – Ну, как, по-вашему, смертный ли это грех?»

«Смертельней не бывает», – омрачился боцман. «А вот и ошибся, сын мой! – воскликнул Пахарито. – У них так издревле заведено – побалуется с козой, зато не тронет соседскую мучачу. Не благо ли это?»

«Благо», – согласились Туз с боцманом.

«Или взять человеческие жертвоприношения, – продолжал падре. – Чего уж грешней в наших глазах. Но не думайте, что древние народы, майя, ацтеки, были тупыми извергами. Они исполняли волю своих божеств. Каков ворон, таковы его яйца! Небесная смута отражалась на земле. И Авраам зарезал бы возлюбленного Исаака, если б Господь в последний миг не остановил его руку. Уже смягчился Яхве, победив в духовной междоусобице, и вскоре явился людям в облике сына своего со словами любви. Смертию смерть поправ, простил он все грехи земные. Теперь, ихос миос, смертных грехов вовсе нету, а есть бессмертные».

«Что я тебе говорил?! – мигнул боцман Тузу. – Видишь, какой либерал небесный!»

«Всего лишь простой консоладор, – поклонился падре. – Утешитель в попытках соединить одиноких. Вот мы отмечаем чудеса непорочного зачатия и воскресения, а надо бы праздновать рождество Нового Завета в Нагорной проповеди, когда люди были признаны детьми Божьими. Поклоняйся ты Зевсу, Кецалькоатлю или Будде, а все мы с тех пор воистину братья, частицы единого тела Господня»…

«Если так, падре, – встрял боцман, – то я давно у него в жопе».

«Там тоже прекрасно, сын мой! – успокоил Пахарито. – Но ты, как многострадальный Иов, в самой зенице ока Его! – И вдруг пропел. – Уна копа мас!» Да так пронзительно-высоко, что взвыли собаки на могилах. Уж очень странно звучала из склепа английского лорда просьба налить еще стаканчик. Но текила и впрямь хорошо шла в приюте счастливых рождественской ночью. Поднимая копу, Пахарито говорил по-русски, словно магическое заклинание, «За здоровье!», и оно явно крепло, особо в области души, и все ощущали себя братьями в зенице Всевидящего глаза.

«И ты, сын мой, одинокая душа? – обратился падре к Тузу. – Научу тебя, где покупать утешительные снадобья. Выгодней всего в магазине на причале. Всегда беру там мадеру для причастия. А пока, ради всех святых, сбегай в лавку за бутылкой!»

Несмотря на поздний час, на улице было светло. По небу плыли два сияющих месяца, точь-в-точь челны с волхвами на борту. Туз понял, что это знамение, и взял сразу пару текил «Куэрво». Ах, какая чудная ночь – «ноче буэна»! Собаки, виляя множеством хвостов, проводили короткими могильными тропками туда и обратно.

В прохладном склепе под мерцающей «летучей мышью» Пахарито растолковывал боцману. «Все народы прошли от многобожия к единобожию. Настало время повернуть вспять. Благословляю именем Падре, Ихо и Санта Эспириту, – приветствовал Туза, а увидав бутылки, воскликнул: – Ах, нам остро не хватает сущностей Господних! Нужны новые ипостаси, хотя бы Дьос-тио и Дьос-ньето»…

Боцман, лежа в гамаке, протирал тряпочкой отстегнутую ногу. «Набрался выше ватерлинии, – сказал он по-русски, – не остановишь! Голова моя и без того не на месте, а тут еще какие-то Бог-дядя да Бог-внук. Не пора ли, падре, на службу к пастве?»

«А вы кто? – удивился Пахарито. – Возлюбленные мои заблудшие овцы. Теперь хватит эспириту, чтобы поведать о первородном грехе. Внемлите, овехас! И создал Господь человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою. Впервые одухотворил Он плоть и не знал еще, чем дело обернется, но остерег: „А от дерева познания добра и зла не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь“. Однако вкусили. Но суть не в простом ослушании. Какой любящий да всемогущий отец выставит из дому несмышленых детей за такой проступок? Увы, чаша терпения переполнилась. А началось с того, что дух темной основы Самаэль совратил первую жену Адама. Покинув рай, Лилит стала матерью многих бесов. Господь сдержался, но Самаэль обольстил и Еву, родившую от него Каина. А тут еще, как назло, и с древа отведали. Вот тогда-то и погнал Он прочь из рая творение свое»…

«Да при чем же бедняга Адам? – подал голос боцман. – Совсем без вины виноватый!»

Пахарито замельтешил под лампой, как мотылек, утрачивая остатки телесности: «Ихос миос! Лишь там темный дух в силах, где нет полноты любви! А коли человек не любит плоть от плоти своей – это и есть грех смертно-первородный»…

Уже все выпили и оборвали все лимоны с ближнего древа. Выговорившись до дна последней бутылки, падре прислонился к дверному косяку. «Ах, не думайте ни о грехах, ни о Страшном суде. Если он и будет, то по неведомым нам законам. Страстно живите, а вслед за тем – без шума из земного круга, без лишних слов уйдем во тьму, не беспокоя даже друга, не портя пира никому», – закончил словами хозяина склепа, растворясь, будто перистое облачко, в рождественской ночи под легкий перезвон колокольчиков. Да слышно еще было, как провожают его до ворот, поскуливая и побрехивая, собаки-парии.

Остров Перрос

Очнулся Туз, будто и не спал, в ворохе пальмовых листьев на могильной плите – дон Кохо щекотал нос удочкой: «Сговорились на рыбалку, а ты все дрыхнешь, иходеперра!» Боцман уже успел пристегнуть ногу и снарядился блеснами – одна, крупная, сияла под правой мочкой, другая, поменьше, в левой ноздре. Словом, выглядел новогодней разлапистой елью. «Но вообще-то очень крудо», – вздохнул он, что буквально означало состояние недоваренности, сырой грубости или неспелости, а образно говоря – глубокое похмелье.

Умывался Туз под кладбищенским краном, давая попить зевавшим собакам. В ушах звенели вчерашние колокольчики и вспыхивали перед глазами рассветные фейерверки. Верно заметил апостол – все беды от излишества. Очевидно, Адам с Евой объелись груш до полного расстройства и уже не могли отличать добро от зла, что унаследовали и потомки. Поэтому многие из них давно приняты обратно в рай. Да, впервые, пожалуй, ощущал он такое первобытное похмелье библейского розлива.

На берегу у долбленой пироги, подаренной боцману индейцами, они долго ждали падре. Солнце с недоумением выглянуло из моря, будто интересуясь: «Где брат твой Авель?» Страшнее в мире нет вопроса. Уму непостижима дерзость Каина – мол, не сторож я ему.

Видно, «ноче буэна» оставила след в душе Туза. Его беспокоило, как там в одиночестве Груша и не растворился ли навсегда, без остатка, падре – столь хрупкий и маленький, что любая жаба проглотит.

«С такими-то как раз ничего не случается, – сказал боцман. – Либерал-пройдоха! Любая щелка – дом родной»…

Действительно, Пахарито припорхнул вполне свежий, даже нарядный – в сквозной рубашке с рюшами на груди, в соломенной шляпе, белых носочках и сандалиях на босу ногу. Возможно, это последнее загадочное обстоятельство делало его молчаливым. Но когда вышли на одном весле в море и закинули удочки, начал сызнова знакомиться. «И ты одинокая душа в подлунном мире, сын мой?» – обратился к Тузу.

Боцман откликнулся раздраженно, поскольку не клевало: «Текила в море под запретом! К тому же говорил я вчера, что он не „сын мой“, а просто, как и я, русский „иходеперра“. У него есть вроде бы жена, которую он выдает за вроде бы сестру».

«О, это не совсем буэно, – погрустнел падре. – Однако, если избранный, все позволено. Вспомните случай с Авраамом. Избегая неприятностей, представил жену свою Сару сестрой, едва не выдав замуж за царя финикийского. Поступок, согласитесь, бесчестный. Но с тех пор и началось преуспеяние Авраама как отца множества. Так что Господь не склонен осуждать своих порученцев, и не нам оценивать Его замыслы».

«А оцените, падре, – попросил боцман. – К чему бы мне снится одно и то же, что сижу безвинный в тюрьме, а потом плыву по волнам, точно корабль, и просыпаюсь с такой грот-мачтой на палубе, хоть руби, – не знаю, куда и пристроить, торчит, как второй суффикс».

«Дух скован, а у плоти фиеста, – сказал Пахарито, лежа на дне пироги обмершим солнечным бликом. – Рекомендую полный телесный покой».

И море было совершенно недвижно, не всплескивая у бортов, будто вслушивалось, не в силах понять, о чем это они толкуют.

Примерно в миле от берега Туз заметил стаю каких-то морских собакоголовых животных. «Тюлени, что ли?» – указал боцману.

Вглядываясь, тот отвечал: «Тюленей в этих водах быть не может»…

А падре молвил, не открывая, впрочем, глаз: «Левиафан многоглавый. Здесь такие встречаются»…

Стая приблизилась, и боцман воскликнул: «Псы! Перрос! Все знакомые – пару лет назад увезли на баркасе!» Собаки тоже признали его – хоть лаять не могли, поскольку пасти были заняты рыбой, но завиляли в прозрачной воде хвостами. Будто не имея отношения к тверди земной, они, окружив пирогу, устремились в открытое море.

«Ах, вот оно что! – догадался боцман. – Ну, ихосдеперрос! К косяку ведут»…

«Все пути приводят к Богу, – изрек падре. – Даже ложные и кривые туда же, если идти, а не сидеть. Любое движение, ихос миос, – это поиск Создателя от неудовлетворенности собой»…

Уже Юкатан скрылся из виду, и солнце в зените припекало, а собаки все плыли, увлекая в неведомые дали. «Узнаю место, – сказал боцман, обозрев безоблачно-пустые горизонты. – Где-то тут мой сухогруз затонул». Пахарито с тревогой выглянул за борт: «Пора возвращаться, дети мои! Может, это вовсе не псы, а разновидность демонов – сирены. Обиженные твари часто служат сатане».

«Ну, вы скажете, падре! – обиделся боцман. – Не отличу я собаку от сирены? Знаком и с теми, и с этими! – Да все-таки начал поворачивать, табаня, но увидел впереди землю и решительно налег на весло. – Если это Куба, попрошу убежища у Фиделя – с детских лет его люблю».

Увы, глазомер обманывал боцмана. Это был островок величиной с пуговицу – судя по всему, та самая собачья обитель, на существование которой надеялся Туз, когда наблюдал пустой баркас из моря.

Угодив в попутное течение, пирога обогнала стаю и первой подошла к покрытому мангровыми зарослями берегу. Стояла такая тишина, что слышалось, как дышат корни, тянущиеся из воды к небу. В их ровное дыхание вплетался какой-то свист – все ближе и ближе. И только дно пироги чиркнуло по песку, как ветви с корнями раздвинулись. В ластах, со стеклянной маской на лбу вышел из дебрей лесной человек. «Вот так стобля! – присел от неожиданности. – Кум в гости!»

Это был Коля-нож, точь-в-точь каким запомнил его Туз, прощаясь в Мексике. Разве что без садового плафона на голове. Он искренне обрадовался. Обнял всех подряд, включая мокрых собак, и немедленно потащил показывать свой маленький остров Перрос, где умудрился развести и картошку, и авокадо, и коноплю индийскую, и орхидеи, продавая все в сопредельные земли. «Тесновато, конечно, с псами, – рассказывал, – да приучил к воде. Теперь они больше в море, рыбу ловят»…

Молчаливая Сара, окруженная индейками и павлинами, уже накрывала стол у входа в тростниковую хижину, а неподалеку под сенью цветочного шатра, раскинув рот и ноги, рожала каменная баба. «Богиня плодородия, – пояснил Коля. – Как увидел на базаре в Фелисе, взял не торгуясь».

«Экий табернакль. Как раз для вирхен Марии, но вряд ли сей отрок слыхал о Христе», – прошептал падре, возгораясь наследственным миссионерством.

Над столом свисали крупные, точно сливы, плоды морского винограда. Коля-нож выставил трехлитровую бутыль калифорнийского вина, наполненную бирюзовым, будто воды Карибского бассейна, напитком: «Тростниковый ром моего производства. Не сахарный, но заборист, не хуже нукусовки!» И это была чистая правда. Хоть и припахивал ром свежей рыбой, но от преград, бывших поначалу в общении, и следа не осталось.

«Живу, кум королю, – рассуждал Коля-нож. – Тут на коралловых рифах чего только нет! Нашел затонувшую часть карамарана с золотом, понемногу достаю, как из банка, ножичкам на университеты. Да там же и сухогруз лежит, полный автоматов Калашникова. На них повсюду большой спрос Я и амо пригласил в гости, чтобы поглядел, как устроились»…

«Ох и задаешься, бахвал, – разговорилась вдруг Сара. Тоже, видно, хотелось чем-нибудь похвалиться, и она сообщила: – А у меня по сию пору месячные. Не чудо ли, в мои-то годы!? Вот каков заквас силы ци!»

«Это муж хорош», – заметил боцман.

«Да, какой он мне муж?! – фыркнула Сара. – Брат единокровный».

И только теперь Туз увидел, насколько они схожи – и лицом, и фигурой.

«Все мы братья и сестры, одно тулово Богово», – высказался боцман.

Но Сара не слушала, а запальчиво посулила: «Гореть тебе, братишка, в аду!»

«Амо говорил, что ада нет», – покраснел Коля-нож, словно от близкого жара.

«Кое для кого есть! – вмешался падре. – Для особо страждущих туда угодить. Но ты, сын мой, надеюсь, не из таковских. – И запел рождественский кансьон, мелодия которого была подобна журчанию быстрого ручья: – Перо мира комо бебен лос песес эн эль рио, перо мира комо бебен пор вер а дьос насидо!» «Веруешь, иходеперра, что рыбки пьют в реке, увидев рождение Бога?» – строго глянул на Колю.

«Не знаю, как в реке, – признался тот, – а в море – точно! Без всякого бога только и делают, что пьют. Бебен и бебен»…

«Вуэльвен а бебер, лос песес эн эль рио пор вер а дьос насер!» – продолжил песню Пахарито.

«А ведь и правда, – подтолкнул боцман Туза. – Как родишься, так рано или поздно, но обязательно чего-нибудь то бебер, то насер».

«Ладно, ребята, валите отсюда, – сказал Коля-нож. – Смеркается, а нам еще птицу кормить»…

Падре и в море не смолкал, и собаки подтянули, присматривая, чтобы никто не выпал за борт. Проводили до самого Юкатана, куда пирогу быстро принесло местным ответвлением Гольфстрима. Весло, конечно, обронили и подгребали полосатой ногой боцмана. «Чую, скоро быть урагану», – говорил он, тыча оплеванным пальцем в небо.

«Близка кончина пятого солнца, – вздохнул падре, когда причалили. – Жили люди пять тысяч лет душевно, а за последнюю сотню чего-то стряслось. Такого понаделали, уму непостижимо! – кивнул на гигантский теплоход, превосходящий размерами остров Перрос. – А гостили мы сейчас, ихос миос, не где-нибудь, а в параисо. Истинно говорю, таков он был – рай первобытный».

«Да только Ева воду мутит», – подытожил боцман рождественский день.

Девятый дар

В здешних широтах ураганы нередки. Один по имени Абандона, недавно зародившись, блуждал в океане близ Панамского канала, намереваясь проникнуть в Карибское море. В Фелисе слушали сводки о его движении, как фронтовые. И Туз в глубине души надеялся, что Абандона заглянет к ним – кому не хочется увидеть конец света при жизни?

Ураган – слово исконно карибское. Груша своими майскими ветвями ощущала, видимо, его присутствие в воздухе, поэтому нервничала по пустякам. Все ей было не по душе – не нравились загулы с боцманом, а главное, что Туз ни шиша не делает. Удалые черты грабителя, которые хотела бы видеть в нем, никак не проявлялись, а выпирало заурядное пьянство вкупе с альфонсизмом, поскольку жил за счет ее наследства. Чем дальше, тем больше она мнила себя принцессой майя, у которой некто похитил надежды на трон. Кажется, именно Туз.

Отвлекаясь от горьких раздумий, отправился он на причал, где отдыхал самый большой в мире теплоход «Королева Елизавета – 9». У кассы беспошлинного магазина кто-то тронул за плечо. В зебровидном купальнике стояла перед ним знакомая по Курган-Тюбе востоковед Клара Волосатова. Ах, как это было кстати!

«Тоже в круизе? – спросила она и удивилась, услыхав, что Туз местный житель. – Ну, сейчас повсюду русские – или гуляют, или вкалывают. Ты-то, конечно, из первых». – Кивнула на «Абсолют» в его руках.

Они поднялись на верхнюю палубу теплохода, откуда был виден весь Фелис. Бронзовая лангуста на центральной площади сияла под заходящим солнцем, а у ее подножия раскинулись какие-то цыганские шатры. Клара рассказала, что живет в Западной Виргинии в духовной общине, называемой «Назад к Господу».

«Я теперь гопи – близкая подруга Кришны и Шри Шримада. О, это великий учитель!» – вытащила из купальника портрет старикашки, напоминавшего утомленную игуану в лепестках лотоса.

«Значит, настали лучшие времена», – припомнил Туз ее обещание двадцатилетней давности.

«Не знаю, как вообще, но для меня – бесспорно, – согласилась Клара, и усмехнулась, сообразив, о чем он. – Я не против. И Кришна в юности не чуждался любовных забав с селянками. Но при условии, что все будет без спешки – основательно, сущностно».

«Всегда за!» – воодушевился Туз, и они спустились на лифте в утробу теплохода.

В каюте смеркалось, но от Клары исходил светло-нежный запах мангового крема для загара, и в здешнем морском климате сама фамилия ее звучала привлекательно, вроде Поло-сатова.

«Недавно в Калифорнии встречалась с твоей старой возлюбленной Элей, – улыбнулась она. – Теперь борется за сохранение озонового слоя Земли, против дезодорантов, и это прекрасно, да уж очень несет от нее козой средних лет»…

Затем бережно достала письмо Шри Шримада. «Моя дорогая гопи, умонастроение, которое ты развила, труднодостижимо даже для великих мудрецов и святых. Это великое благо, что ты отказалась от семьи, работы и дома. В тебе развилась любовь ко всему сущему, моя милая подружка! – прочитала она со слезами. – Представь, Шри перешел в нирвану пятнадцать лет назад, переселился в мир иной, на высшую планету Брахмачарья. Вот конверт оттуда». И показала треугольничек с того света.

С ее позволения Туз откупорил за упокой бутылку «Абсолюта», и они вспомнили, как на раскопках, экономя спирт, рубил он головы уткам. «А вот еще память тех лет», – показал тохарский талисман.

«Да у тебя все части вместе! – изумилась Клара. – Не понимаю, как ты уцелел. Когда Индра рядом с Шакти – это разрушительная сила. Мог бы уже банки грабить, спиться или сидеть в тюрьме. Разъедини, пока не поздно».

«Кларо! Конечно! – путая русский с испанским, спешно обещал Туз. – Но сначала унимос». И торопясь соединиться, обнял, но Клара отстранилась.

«Извини, мы же условились на сущностный, тантрический секс».

«Ну, объясни, что мне делать», – смирился он.

«В том-то и прелесть, что ровным счетом ничего, – огорошила Клара. – Гениталии не в моде. Создатель Праджапати, творя мир, расчленил себя, наполнив пространство силой своей ваджры. Так что твои усилия излишни! Сиди и поклоняйся Шакти, соединяясь, насколько можешь, с космическим абсолютом»…

Туз, как ни тщился, не уяснил свою роль, и спросил на всякий случай, что такое ваджра. Снимая купальник, Клара терпеливо объяснила: «Палица грома, символ прочности и мгновенного просветления. В общем, фаллос, вроде бычьего, однако духовный. При тантрическом слиянии ощущаешь его как, например, воздушный поцелуй».

«А что же с подлинным? – еще надеялся он. – Может, хоть как-нибудь пристроим?»

Да Клара уже ничего не слышала, а вбирала в себя из распахнутого окна каюты части хренова Праджапати. Туз по старинке хотел пустить волну, способную отвлечь от тантры, но обнаружил в своих глубинах тишайшее море без намека даже на мелкую рябь.

«Аум – Ом!» – вскрикнула меж тем Клара, будто подавилась фруктом, кончая от порыва ветра, племянника того, в котором являлся некто пророку.

«Таков был звук Большого Взрыва при рождении вселенной. Она теперь во мне, – шепнула, провожая к трапу. – Однажды мама Кришны заглянула сыну в рот – проверить, не ел ли он глину. И, представь, увидела весь мир, включая самое себя. Загляни мне на прощание в рот!»

Пока Туз размышлял, с чего бы Кришна жрал глину, трап начали убирать. Так и не узнал, что там во рту у Клары. Долго смотрел на сияющий во тьме между морем и небом теплоход и понял вдруг – это отвалила от причала вся его прошлая жизнь. А новая, для которой гениталии устарели, была не совсем понятна. Выпал из современности, стобля!

С юго-запада от Панамы, из далекого залива Москитос доносилось уже дыхание урагана Абандона – остро-трепещущие серебряные нити сквозили во влажном субтропическом плюше. А дома перегорели разом все лампочки. Груша при свече читала книгу о счастливой семейной жизни под названием «Хоть бы он умер!», где, в частности, говорилось, как полезно, когда ранним утром вчерашний мусор и муж убираются из дома.

«Не приближайся ко мне! – вскричала она. – Тебя видели с какой-то старой блядью на теплоходе!»

Чувствуя себя совершенно невинным, Туз мягко отвечал: «Ну что ты? Это моя соотечественница».

«Тем более блядь! – разъярилась Груша. – Ты разменял изумруд на мелкий жемчуг, но мне еще заплатишь! Если на земле нет справедливости, на небе увидишь!» – повторила скороговоркой слова песни из какого-то сериала.

И Туз почел за лучшее не разъяснять, чем занимался в каюте. Вряд ли бы кто поверил. Он и сам – не до конца.

А Груша и впрямь перестала подпускать к себе. «Живем на сраные тридцать инти хуже индейцев, – говорила сухо и потому особенно страшно. – Сначала заработай на жизнь, потом приходи с деньгами на подносе».

Туз честно пытался. Изготовлял золото, впрыскивая в куриное яйцо ртуть и возвращая на неделю наседке. Именно так по старинному рецепту рождается отменная золотая краска – для чего угодно, с детских люлек до кладбищенских надписей. Однако у Туза получалась невероятно-тухлая муть. Пробовал расписывать деревянные яйца, изображая пернатого змея Кукулькана, но все лавки Фелиса были завалены филлиповскими отборными, с которыми Туз не мог тягаться. Не хватало, видимо, веры, а может, и любви с надеждой.

«Откроем, наконец, школу “Когер”»! – вспомнил как-то ясным утром.

«Да какой из тебя учитель!? – так презрительно взглянула Груша, будто плюнула. – Ты только хочешь, а не любишь! Этого мало, чтобы давать уроки. Между “керер” и “амар” – пропасть, о чем пел еще Хосе Хосе»…

Болтаясь одиноко в гамаке Чинчорро, Туз думал: «Интересно бы узнать, Господь-креадор хочет человека или только любит? Керер – хотеть, креар – творить, креер – верить, кресер – расти. Действительно, этот „кре-кер“ вроде краеугольного камня. Если хочешь и творишь с верой, тогда растешь и воскресаешь. Да как сподобиться?»

Он сговорился с хозяйкой круглосуточной лавки Сиу из племени «ятебянепонимаю» о свидании на кладбище, где боцман любезно предоставил им склеп. Ничего особенного в смысле пракрити от нее не желал. Увлекся одной пурушей, что самого удивляло. И встреча приняла чудной оборот, быстро завершившись поэзией при луне – даже не лордовской, а нынешней российской из любимой книги дона Кохо.

«Нога устала быть ногой, рука рукой устала!» – прочитал Туз, держа в уме и прочие части тела.

«Я тебя понимаю. Десканса эн пас, – поежилась Сиу, хлюпнув носом. – Отдыхай в мире». И покинула поэтическую могилу.

Девятый дар Святого Духа рухнул Тузу на плечи. Овладела энкратия, будто власть сомнительной буквы «эн». Не бессилие, но отсутствие страстей, освобождавшее от многих суетных хлопот.

«Или это закономерный переход к старческой самодостаточности? – размышлял он, сидя на прохладной плите. – Как говорил апостол, все тебе позволено, но ничто не должно обладать тобой».

Утром следующего дня на местной волне «Голос счастья» услыхал знакомый с детства напев: «Легко на сердце от песни веселой!» Правда, без слов. Груша сказала, что это марш времен мексиканской революции десятого года двадцатого века.

«Вряд ли наш Исаак упер его или купил за чечевичную похлебку, – решил Туз. – Скорее всего, почерпнул из гармонических небесных сфер. Чего там только не витает»…

Так или иначе, а на сердце стало легко и пусто, будто в верхней чашке забытых песочных часов.

Отец множества

В воздухе явственно попахивало ураганом Абандона, и с его приближением творилось много несуразного. Чем крепче становился ветер и понижалось атмосферное давление, тем более диковинные дела вершились на земле.

«Знаешь, чего надумал этот скотина алькальд Атрасадо? – сказала Груша за обедом. – Всем здешним бабам из числа простых вставляют отрицательную спираль!»

«От пьянства что ли?» – не понял Туз, заранее жалея фелисчанок с отрицанием в попе.

«У тебя одно на уме, – сразу рассердилась Груша. – От беременности! Чтобы не рожали! Алькальду лень обновлять надпись на камне. Хочет, чтобы население не превышало пятидесяти тысяч. Скоро будут вывозить, как собак, на необитаемые острова!»

Не успел еще Туз должным образом возмутиться, а Груша рассказала, что повстречала на улице самого алькальда Атрасадо, кривого, но зорко видящего, который признал в ней танцовщицу из ресторана «Сарго», куда частенько наведывался, бывая в Мехико, и предложил на выбор – выложить кучу денег за гражданство или пару раз в неделю изображать перед ним пойманную кефаль.

«Иначе вышлют из страны!» – заключила с истерическими нотками.

По правде говоря, гражданство в Белизе стоило копейки, но Груша желала, чтобы Туз не сидел на жопе ровно, а хоть как-то действовал.

«Так уедем отсюда», – легко нашелся он.

«Ах, ты хочешь, чтобы я опять гуляла с мачо по требованию?!» – вскипела Груша.

Положение и впрямь создалось безвыходное. Глупо идти на прием к алькальду и бить его в кабинете. Лет двадцать назад, наверное, так бы и поступил, а сейчас все казалось суетой сует. Хотя тошно было представить, как это последнее делает Атрасадо с Грушей, – душа сжималась до размеров чернослива. Он не спал всю ночь, точно перед ограблением банка, и к утру сообразил, что алькальда надо убрать. Можно, конечно, пригласить Колю-ножа с автоматом Калашникова, но это излишне преступно. Разумнее сместить Атрасадо с поста, написав жалобу губернатору, – вот цивилизованный путь.

Туз сочинил прошение и отправился на автобусе в Бельмопан, но к дону Пепе его не пустили – то ли был в отъезде, то ли в забытьи, – так что пришлось оставить бумагу за безнадежно-тюремной решеткой окна канцелярии.

По последним сводкам ураган Абандона уже топтал остров Горда близ побережья Гондураса. И в Фелисе его дыхание ощущалось все сильнее. Уличные песочные часы переворачивались до срока, застывая с пустой верхней чашкой.

Призадумавшись, не ограбить ли все-таки банк, Туз пересекал центральную площадь, где у подножия бронзовой лангусты набухали от ветра шатры, и едва не столкнулся с дородной цыганкой, окруженной выводком детишек. Глаза его, как говорится, были удержаны, и он не сразу понял, кто это.

Но когда она щелкнула в бубен под мышкой, звук пронзил сердце и отворил вежды. Обведя рукой рыже-кудрявых цыганят, Рая без предисловий сказала: «Бубенчик, это твои сорванцы!» Они скучали и дурачились, швыряли в лангусту камешки и подбирали, как мама в прежние годы, ягоды, плоды, корешки, немедленно суя в рот. Кроме недоумения, Туз ничего не ощутил. Душа не встрепенулась, как ни понуждал ее к скромным хотя бы родственным чувствам. Ну, еще куда ни шло – один-двое. А тут целая шайка, не менее дюжины! Наверное, именно так смотрит отец множества на свое потомство, не в силах различить и выделить. К тому же он прикинул, наконец, сколько не виделись, и выходило, что сорванцам, если от него, должно быть около тридцати.

«Можно сказать, отложенным платежом! – улыбнулась Рая, поняв расчеты. – Берегла в пробирке до подходящего времени, пока не вышла замуж за цыганского барона. Он хочет видеть тебя сейчас же»…

Дети из пробирки, Рая и цыганский барон не помещались в голове, и без того отягощенной алькальдом, гражданством и банком. «Не идет ли дело к взысканию алиментов? – мелькнула мысль. – Не против, но не из Грушиного же наследства выплачивать!» Опасаясь скандала с поножовщиной – мало ли, какие у цыган причуды! – поинтересовался: «Надеюсь, ты не рассказывала лишнего?»

«Он и без меня все знает и видит», – не слишком-то успокоила Рая и приоткрыла тяжелый полог шатра.

Внутри сияла странная лампочка без проводки. Такой пронизывающий неземной свет Туз встречал только в стриптиз-барах.

«Этот лампион освещал еще темную основу мироздания, – раздался голос. – Под ним ничего не скроешь». Барон свободно восседал на каменной голове пернатого змея. Вылитый Шри Шримад с фотографии Клары – пожилая игуана с широченным губастым ртом. Да и говорил так, будто только что с планеты Брахмачарья.

«Цыгане – потомки Лилит, первой жены Адама, – сразу взял быка за рога. – Ангел погибели Абандона, приходящий из смертельной бездны во главе полчищ саранчи, долго понуждал нас скитаться по миру»…

Достаточно огорошив словом и видом, предложил сесть на коврик и перешел к более современной истории: «В конце первого тысячелетия нашей эры, между правлением Чандрагупте Второго и Делийским султанатом, монголы из киданского царства Ляо проникли в Бхарат, то есть Индию, и похитили часы, отмеряющие время Брахмы – века кальпы. Известный как оберег Индры, бронзовый квадрат с пятью камнями поддерживает государственность народов. С его помощью Чингисхан покорил многие земли и создал великое ханство. А цыгане, владевшие прежде целой страной Тохаристан, рассеялись без него по миру»…

Туз мало почерпнул из этой насыщенной речи. Кроме Чандрагупты, созвучного Брахмачарье, ничего не задержалось в голове.

«Да это и не важно, – ободрил барон. – Значимо другое – часы кальпы показывают, что пора нам осесть на своих землях в Белизе. Нынешний век станет цыганским. А через тысячи лет Гитания будет самой могущественной страной на земле».

«Любопытно, – думал Туз, изо всех сил гоня мысль, что слушает полоумного. – Но я-то тут при чем?»

«Все мы Божьи дети, а в этом мире безотцовщина – сироты и подкидыши, – заметил барон и приступил к техническим подробностям. – Белиз входит в Британское Содружество наций, и у нас есть договор с королевой, а документы уже на подписи в секретариате Содружества. Конференция стран изберет меня губернатором. Восьмого апреля в международный день цыган после восхода солнца Белиз будет нашим. Так передай мне оберег Индры!»

«Ах, слишком я подвержен внушению, – огорчался про себя Туз, снимая талисман, собранный в разных частях света из даров Леты, монгола и Кальи. – Да и где тут разместятся цыгане со всего мира, когда и здешним тесно?»

Барон немедленно успокоил: «Индра все быстро расчистит! Вложу его в зубы пернатому змею Кукулькану, и начнется светопреставление, или преображение мироздания. Но нам еще нужен и твой Будда. Новой стране требуется старая крепкая вера».

«А не много ли ко мне претензий?» – заартачился было Туз.

«Такое у тебя предназначение! – твердо сказал барон. – Ты теперь отец родной всем цыганам. А вот награда за труды, – вытащил из каменной пасти мешочек, вроде банковского. – Тут и на гражданство, и на хороший дом». И повел рукой, так что полог шатра откинулся, как от порыва ветра, предлагая удалиться.

На площади у подножия лангусты Туз пытался сообразить, что это такое было – не краткий ли обморок от метеозависимости в преддверии урагана? Однако, прощаясь с Раей, задал вопрос, тревоживший все эти годы: «Скажи, кончала ли ты со мной?»

Она поморщилась, как бывало, когда подхватывала с земли что-либо малосъедобное: «Слово слишком плоское. Ни о чем не говорит. Бубенчик, я испытывала дуэнде, как на вершине танца фламенко, когда все миры под ногами – рушатся и воскресают. Иначе бы разве завела от тебя детей? Впрочем, вся моя жизнь – сплошное дуэнде»…

Звучало и впрямь не хуже оргазма. И Туз повинился, будто школьник, не решивший домашнюю задачу: «А вот слово для начала, о котором ты просила, не сложилось»…

«Забудь, – ударила Рая в бубен. – Основа, поверь, уже есть, а окончание само собой явится. Услышишь его в грозе и буре». И направилась к шатру, заметая память о себе длинным подолом.

Когда Туз явился домой с цыганскими посыльными, Груша охнула: «Гитанос по всему городу – не иначе, к концу света!» А увидев, как он снимает Будду со стены, разревелась: «Да что же это такое? Все из дома тащит!» Она была невероятно ранима. Легко испытывала униженность и растоптанность, горько плача от жалости к себе, и тогда становилось видно, насколько хрупок их странный союз.

Удивляясь, почему живет на краю света с этой мало знакомой женщиной, Туз все же постарался ее успокоить: «Он будет символом нового государства, как когда-то у нас серп и молот». И рассказал о планах барона, чем вконец расстроил Грушу: «Заботишься неведомо о ком, а обо мне не думаешь. Это моя страна! Сделай так, чтобы я стала принцессой, и ты не безликим тузом, а королем бубновым!»

«Без революции тут не обойтись», – усмехнулся он.

«А хоть бы! – запальчиво воскликнула Груша. – Знаешь, как в Сальвадоре борется фронт Фарабундо Марти?! Можешь съездить и набраться опыта. А пока разберись хотя бы с окнами – ураган на пороге»…

В городе, будто накануне бомбежки, заклеивали стекла бумажными полосками крест накрест, забивали досками или прикрывали ставнями.

Сизые тучи скрыли верхушки деревьев, и виднелась лишь шейка лангусты. Где-то повыше уже зарождалось, наверное, шестое солнце этого мира, и в воздухе витало тревожно-восторженное ожидание, как перед свиданием с новой возлюбленной, настолько желанным, что и подумать о нем заранее боязно.

Ураган Абандона, войдя в порт Кортес, бушевал в Гондурасском заливе. Карибское море содрогалось от его поступи. Наполненные влагой облака неслись над землей с воем, в котором явственно слышалось эсхатологическое русское слово из шести букв, означавшее конец всему.

«Дец! Дец! Дец!» – неустанно били волны в борт выброшенного на берег собачьего баркаса, так что в ушах звенело.

«Крайне революционное! – думал Туз, порхая в гамаке под порывами ветра. – В нем не только конец, но и начало. Если разучить с местными крестьянами – это будет страшная разрушительная сила, похлеще Индры, все крепостные стены рухнут!»

Все возникает из пустяка. Любая борьба, любое напряжение в пространстве. И тот самый Большой Взрыв, положивший начало вселенной, случился не иначе, как на пустом до дикости месте. По сути дела, от ветреного слова.

Окончание

Второстепенный член

Окончание подвижно, как собачий хвост. Так и называется «флексия», то есть сгибание. У слова немало флексий, связывающих его с другими членами предложения. А в жизни и вовсе неисчислимое множество концов-эсхатос, которые указывают на отношения с Творцом. Если ты не слишком окостеневший и жестоковыйный, кончина способна изменить смысл прожитого. Как окончание меняет слово, так смерть может преобразить всю жизнь в царствие небесное. Примером тому прощенный на кресте разбойник.

Несмотря на мешочек, где денег почти не убыло после покупки гражданства, Туз сожалел о талисмане и Будде. Они, видимо, гнали его по свету, а теперь он не понимал, что делать. Со времен первого слова в этом мире настолько замысловатое предложение сложилось, не разобрать по частям. Каждый живший и живущий – его член.

«Какая же у меня-то роль? – размышлял Туз. – Конечно, наречие второстепенно, но все-таки распространяет суть, а иногда бывает важнее главного. Так не напомнить ли миру о своем существовании?»

Сбереженные воздержанием силы просили применения. Став гражданином, он ощутил повышенную ответственность за здешнюю жизнь.

Простые белизцы жили так себе. Ловили рыбу, обрывали бананы, пекли кукурузные лепешки и ходили круглый год, как сам Туз, в одних трусах и босые. Латифундисты кивали на климат. Но образование, как ни крути, от этого не зависит. А белизцы были сильно безграмотны, унижены и обездолены. Умильдес и десдичадос, как тут говорили. Одни отрицательные спирали чего стоили! С этим надо было что-то делать наперекор погоде и землевладельцам.

Известно, что совокупность слов создает образ, который сам по себе – действие. Испанское «обра» вообще означает деяние и творение. В склепе Туз образно рассказал о закидонах Груши насчет революции.

«А я бы, пожалуй, поддержал», – заявил вдруг боцман, и либеральный падре Пахарито нежданно признался, что всегда мечтал установить в Белизе республику советов.

«С ведическим содержанием, близким знанию и совести», – пояснил он.

«Не лучше ли каганат!?» – брякнул Туз. Значение позабыл, но звучало так хорошо, что основать хотелось. «Прости, ихо мио, – покачал головой падре. – На испанском это чудовищно – созвучно поражению, вплоть до поноса».

Так и не сговорились, куда перевернуть Белиз. Хотя в этом деле не так уж важно, в какую сторону повалится опрокинутое. Главное, вместе упереться, чтобы рухнуло. А там видно будет, когда пыль осядет. И Туз составил листовку с призывом к «ревуэльте», к обновлению вообще. На могиле Байрона легко вообразить себя карбонарием, угольщиком, страждущим справедливости, – «кто драться не может за волю свою, чужую отстаивать может!»

«Надену на лицо шапочку с прорезью для глаз, приму имя „команданте Худас“ и возглавлю крестьянское движение в сельве, – думал по дороге с кладбища. – Сколочу из кампесинос две роты по сто человек в каждой. В склепе устроим штаб повстанцев. Падре завербует прихожан, а боцман будет командиром дикой собачьей сотни. Сместим Атрасадо к черту! Порадую принцессу майя, честно разделив страну между ней и своими цыганскими детьми»…

«Ну, наконец-то, взялся за ум!» – оживилась Груша, услыхав о его замыслах, и уже собралась на рынок за револьвером, да Туз остановил: «У нас будет другое оружие – словесное. Сила слова убойней огнестрельной». Он надеялся на бескровную, как при взятии банка «Бананмекс», операцию.

Тем же вечером, проездом с острова Перрос, к ним заглянул взволнованный близким ураганом амо Розен-Лев с приветом от Коли-ножа. За индейкой, приготовленной Грушей под шоколадным соусом с перцем, рассказал между прочим, что Витас ушел в францисканский монастырь у подножия вулкана Попо, где круглосуточными молитвами монахи сдерживают извержение.

«Совсем не понимаю такой консерватизм! – сверкал глазами из своих оврагов. – Глупо останавливать то, что желает расплескаться!»

Узнав о здешних событиях, крайне возбудился: «К чему эти петиции, жалобы, бумажная волокита?! Грамота революции помеха. Без слов к делу! Все здесь переменим! Создадим страну-утопию! Назовем Нуэво Люксембург, а столицу – Троцкий, поскольку Бельмопан явно отдает классовой слепотой». Он распрямился, помолодел и кокетничал с Грушей, нашептав Тузу, что она вылитая Коллонтай.

Такого деятельного человека им в Фелисе как раз не хватало. На другой день Туз отвел его на кладбище. Юным утопичным задором Розен-Лев пришелся по душе боцману и падре, который организовал ему выступление перед сельскими прихожанами.

На окраине города в цирке-шапито, вспархивающем от порывов ветра, учитель произнес краткую, бурную речь о верхах и низах, доходчиво показывая на себе, где у него не может, а где просто не хочет. Потом на арену вышел боцман и увязал его по рукам-ногам велосипедными цепями. Груша исполняла танец пойманной кефали, а Розен-Лев, стремительно освобождаясь от оков, вещал: «Нельзя быть в рабстве у свободы! Она растлевает! Мир ныне невероятно либертосо – избалованный. Мы, террористы, призваны похоронить его и возродить суровый Ветхий завет. Вступайте, камарадос, в мои ряды!»

Крестьяне не все поняли, зато их восхитил жуткий цепной трюк с проповедью. Они, видно, приняли Розен-Льва за шамана из давних, и чуть ли не весь цирк-шапито составил его команду бунтарей – «ребельдес».

«Но при чем тут терроризм?» – недоумевал Туз.

«Всегда уместен, на всякий случай, – подмигнул Розен-Лев. – А у тебя, кстати, какая платформа?»

Подумав, Туз честно определился: «Внешне консерватор, а внутренне, для себя, – либерал».

«Э, так нам с тобой не по пути. Мне не нужны ответы на вопросы „как?“, „зачем?“ и „почему?“ Никакого либерализма! Это гордость перед Богом, а в гордыне – ожирение души!» – ткнул Розен-Лев в живот.

Дома попросил бумагу и немедля засел за расписание вооруженного восстания: «Для начала, как заведено, возьмем почту и телеграф».

«Да где ж их взять? – удивилась Груша. – Я их тут вообще не видела»…

Розен-Лев легко внес изменения: «Тогда банки».

На Туза уже внимания не обращал, вычеркнув из своего простого побудительно-революционного предложения. Прислушивался только к Груше. Но у нее был глубоко личный план – присоединить Белиз на правах автономии к Мексике, а затем отделиться географически, всем полуостровом Юкатан, то есть возродить царство майя классического периода. Перечила учителю на каждом шагу, и тот, в конце концов, не сдержался: «Твоя Груша – политическая блядь!»

Он где-то пропадал, обучая свои боевые отряды. Предлагал индейцам испытанные средства, автоматы Калашникова и коктейли Молотова, но те выкопали старинные сарибаканы – трехметровые духовые трубки, из которых плевались, как дети в классе, стрелами, смоченными в грибных отварах.

Ураган, задержавшийся в порту Кортеса, подступил к побережью Белиза, и всякая мелочь катилась по улицам неведомо куда, а цыганские шатры исчезли. Большинство фелисчан укрылось в подвалах домов и в храме Архангела Мигеля, так что город, как перезревшая фига, сам упал в руки повстанцев.

Они успели вскрыть банки, своротить лангусту с пьедестала и побить песочные часы, поскольку учитель неосторожно заметил, что время, хотя и зло, но золото.

Настало сущее безвременье, пользуясь которым Розен-Лев захватил дом алькальда Атрасадо. Того давно уже не было в Фелисе – сидел в мексиканской тюрьме. Гуляя в счастливый час в ресторане «Сарго», возомнил себя корсаром и пристрелил тамошнего капитана каравеллы.

Туз размышлял, не примет ли дело континентальный, а затем и мировой оборот. Он вспоминал горькие слова многих участников победивших переворотов – мол, не за то мы, стобля, боролись! Ах, недаром Клара предупреждала о разрушительной силе талисмана Индры.

Первого сентября в день Ольин, означавший на индейском языке наутль «движение», повстанцы нацелились выступить вглубь полуострова, чтобы взять столицу, а лангусты громадной стаей ушли в сторону Панамского канала. Далеко была слышна их строевая поступь.

«Всегда найдутся недовольные, – сказал Розен-Лев. – Впрочем, следует доверять животным инстинктам». И отбыл, не прощаясь, в Мехико на свою кривозеркальную асьенду.

Как раз к исходу того дня подоспело обещанное цыганским бароном светопреставление.

Туза оно застигло в склепе за бутылкой текилы. В дверную щелку они с боцманом наблюдали летающих жаб, рыб и собак. Сверкали непрерывно молнии без грома, озаряя приют счастливых срамным светом стриптиз-бара. Безмерное дуэнде урагана Абандона! Казалось, вот-вот сдвинутся надгробные плиты и выпорхнут встревоженные мертвецы.

В какой-то полуночный миг все опрокинулось, скакнув назад и вбок.

И мир преобразился, представ к утру неудачной помесью индианки с чино. Выглянуло бледное солнце, словно не понимая, над чем взошло. Город будто бы неряшливо побрили – в целом ровно, но тут и там клочками. Среди развалин по колено в утопии бродили цыгане, вбивая колышки и вешки для будущих своих жилищ. А небо полнилось вертолетным рокотом.

Дом Груши разнесло по закоулкам вселенной. Лишь гамак Чинчорро болтался под сломанной зонтичной акацией. В нем-то и взяли Туза как зачинщика беспорядков, автора листовки, призвавшей ураган. Без разговоров, не вынимая из гамака, сунули в вертолет.

Они пролетели над мутной рекой Белиз, над землями Груши, узнаваемыми по радужному водопаду, и приземлились в Бельмопане на английской базе.

Электричества не было, детектор лжи не работал, и полковник по фамилии Хаос допрашивал, применяя древнюю уловку – куриное яйцо. Если даст в руках трещину, значит испытуемый врет. «Замешана ли в деле Россия?» – таков был вопрос.

Туз наконец-то ощутил себя главным членом, а не каким-то придаточным, поэтому отвечал довольно дерзко – она, мол, всюду, куда ни плюнь, чем дальше, тем больше. Даже показал насколько, нарочно раздавив яйцо, так что внутренности спутались.

Его отвели в карцер. При входе удивил настенный сантиметр, затертый на отметке полутора метров, точно здесь замеряли одних индейцев. Самое странное – сам Туз оказался не выше. Настолько, видимо, угнетала тюремная обстановка. В сумраке на жесткой койке сразу возникло неприятное чувство пожизненной забытости. Хотелось выть, и ближе к ночи, не сдерживая желаний, он начал поскуливать. Но не успел еще совсем одичать, как охранник вытолкал во двор, указав направление к видневшемуся в лунном свете полосатому столбику, вроде пограничного.

Приблизившись, Туз понял, что это нога дона Кохо. «А говорил, русские друг другу не помогают». Обнял его, а боцман шепнул: «Груша дала денег на подкуп»…

По реке Белиз в пироге они спустились к морю и на рассвете вышли из лагуны Гереро, держа курс на Кубу. Когда берег скрылся из виду, Туз сказал: «Напрасно ты не вернулся к Нинель в Россию. Она, знаю, ждала». «Так махнем прямо сейчас! – вскричал боцман. – Чего нам терять?!» До того замечтался, что угодил на рифы близ необитаемого островка Коралловая Голова, на котором они и решили остаться. Через пару дней, залатав пирогу, боцман привез туда Грушу.

Неподалеку был собачий остров Коли-ножа, куда плавали по выходным в гости. Так и зажили, будто в раю, где совсем неважно, какой ты член вселенского предложения…

Пирамида

«Точка», – выдохнул Туз над последним словом и поставил еще две, составившие триединство – простор для дальнейших действий.

Поскольку писал он, как мог, на романском языке, вышел роман, хотя совсем без правил. Ему казалось, вот-вот найдет божественное слово для устройства нового мира. Однако, увы, не случилось. Истина якобы в длине, но даже эпос и эпопея далеки от нее, не говоря уж об условном романе. Кроме школьных изложений, заявлений и прошений прежде ничего не составлял, так что получилось почти как в жизни, какой-то кроссворд – бессмысленный словесный забег.

Груша читала, точно покаянную исповедь, вроде дневника. Ее тронула сцена знакомства в банке, но продолжение в ресторане «Сарго» смутило: «И зачем ты обо мне такое написал? Можно подумать, что пута, а я в основном танцевала кефаль»…

Места, где речь шла о других женщинах, вовсе забраковала. «Ах, ты спал при мне с Тетей, каброн! – Швырнула в него первое, что под руку попало, а именно обидное слово, означавшее не только козла, но вообще скотину и сволочь. – И почему все мухерес у тебя такие разговорчивые, особенно в постели?»

«А как бы ты хотела? – удивился Туз. – Не воробьихи! Это те на миг взъерошатся и даже не чирикнут»…

Но особенно прогневили Грушу всякие входы и выходы, а также поминание вагины всуе. «Простотошно!» – восклицала слитно, выбегая с рыком из дома.

Туз, конечно, привел Пушкина – относительно истинного вкуса, не связанного с безотчетным отвержением слова. Но Груша не слыхала о поэте. Хоть и жила в Мехико поблизости от бульвара его имени, а думала, что это революционер, сродни Троцкому.

Дочитав все-таки до конца, спросила, где деньги.

«Какие?» – не понял Туз.

«Да те самые, в мешочке, от цыганского барона!» – безотчетно верила она написанному слову.

Пришлось объяснять, насколько мало тут общего с бывшим. Хотя и сам не знал, откуда начался вымысел. Не с тех ли пор, когда наступил в магический квадрат Витаса, попав в иное измерение, где все слегка не так, как в нашем? Или был заколдован под Курган-Тюбе и утоплен в облепиховой Лете? А возможно, не очнулся от Раиных чар и чакр на колесе обозрения близ входа в Парк культуры? Но скорее всего, прямо с прозаичного рождения в Кузьминках…

Узнав, что все вранье, Груша потеряла интерес, сказав с укором: «А революцию мог бы и в самом деле! Да герой у тебя безликий».

«Ну, не король и не валет, лица нету, а только масть являет, – оправдывался Туз. – Не называть же Шестеркой!»

«Было бы справедливей, – заметила Груша. – Но неужели ты согласен жить на занюханном островке? Что за финал такой собачий?»

«Есть другой про запас». И Туз прочитал: «Его добили на могиле Хорхе Бирона, куда он приполз смертельно раненый. Губернатор дон Пепе, содрав с лица вязаную шапочку, задумчиво произнес: „Вылитый престарелый Байрон“…

«Это еще куда ни шло. А то ведь у тебя никто не умирает, даже похороны фальшивые», – отвернулась Груша.

«Погоди, скоро я по правде умру», – обещал в сердцах Туз, на что она рукой махнула: «Дождешься от тебя, как же. Вот насчет своих детей ты прав – только и могут быть уличными попрошайками»…

Туз сгоряча плюнул ей в ладонь на ацтекский манер, как учила Кальи, и уехал в Мексику пристраивать рукопись. «Что мне дороже? – спрашивал себя. – Роман или жизнь?» И не находил определенного ответа, чувствуя, как все выделившиеся из него за время писания сущности возвращаются, объединяясь.

Его хорошо приняли в издательстве «Мека-мека». Прочитали за полчаса и заключили договор. На радостях хотел навестить Витаса в монастыре, но ни один таксист не согласился везти. Ураганы сюда не добирались, зато вулкан Попо дымил и обильно сыпал черный пепел, хрустевший наждаком под ногами.

Тогда Туз отправился в другую сторону, в Теотиуакан – местечко, где родились все боги, – в часе на машине от Мехико. Давно собирался побывать на великих, как мертвые вулканы, пирамидах.

Около полудня седьмого дня, а именно в субботу он подошел к подножию пирамиды Солнца. Паломников было немного. На первой ступеньке сидела одинокая в пробковом шлеме. Сомневаясь до последнего, Туз узнал в ней Липатову.

Она ничуть не удивилась, будто только накануне виделись в участке на Живом переулке, и сообщила, что завезла с Филлиповым новую партию яиц.

«Застрял чего-то беспоповец на пирамиде Луны. Вот-вот подойдет. Давай-ка, подкрепимся». Сняла заплечную котомку, откуда достала заманчивые баночки с вареньями и соленьями. Туз сунулся в каждую, отведав и огурчиков, и груздей, и помидорчиков, и маслят, запив каким-то терпким молочным напитком, пока Липатова отвернулась. Она, признаться, не слишком угощала. Напротив, выхватывала из рук: «Это же эликсир бессмертия! Оставь, скотина, Филлипову!»

Так и не дождавшись его, начали восхождение по высоким, крутым ступеням, с каждой из которых поглядывали на Туза лица знакомых и уже подзабытых женщин, так что он остерегался их считать.

Примерно через пятьдесят две Липатова жалобно попросилась на руки. За прошедшие годы заметно отяжелела, и Туз еле переставлял ноги. Казалось, на пирамиде не 366 ступенек по дням високосного года, а все шестьдесят четыре миллиона, а то и шестьсот сорок миллиардов.

На половине этой кальпы Господний день, вероятно, подошел к концу, потому что в глазах стемнело. «Надо бы ее бросить, – подумал Туз. – Однако дважды неудобно, похоже будет на злой умысел». И тащил из последних сил. А Липатова, точно каменная баба, цепко держалась за шею, нашептывая какую-то околесицу: «Ты, Тузик, ничего не бойся. Так не хочется идти в школу, а после жаль с ней расставаться. Страшно рождаться, а потом печально, когда жизнь кончается. Ужасно умирать, но затем, но дальше»…

Туз перебил: «Как тебя зовут-то хоть, Липатова?»

«Неужто до сих пор не знаешь? А коли так, и знать ни к чему, – премудро ответила она. – Поверь, долгожители в некотором смысле – второгодники, никак экзамены не сдадут»…

Это было осенью, на курьи именины, в истинный полдень. Тузу исполнилось ровно пятьдесят два года, или шестьсот шестьдесят месяцев, или 18 тысяч 980 дней, или один миллиард 639 с лишком миллионов секунд, что вполне уже сопоставимо с вселенскими величинами.

Он глянул в самую середину солнца – средоточие зенита, надира и будущей черной дыры. Все расплылось твореным золотом. Стало душно, как цыпленку в скорлупе, когда настало время вылупиться. Отворился родничок на темени, соединивший трепещущей нитью с небесами, и поплыла его кудряво-лысеющая голова в необозримые дали, где проступали вершины индейских вулканов и невысокая гора Моисея, и даже чело Господнее Джомолунгма, но и другие, не виданные в этом мире.

«И всякий остров убежал, и гор не стало… Бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него… А из середины его как бы свет пламени из середины огня… Слышался шум крыльев и многих вод»…

Гроза вдруг разразилась над пирамидой Солнца. Хлестали молнии, как ливень, и так насытили силами небесными, что разглядел все вдоль и поперек – вглубь, вширь и в полноту. Видимое услышал, а слышимое увидел.

Земная ось ходуном ходила, стремительно вращая вселенский жернов, откуда открылась, как на ладони, вся жизнь. И в то же время наблюдалось со стороны само колесо обозрения, а в каждой люльке он сам, с младенчества по эту пору.

«Вид колеса был как вид топаза, и казалось, будто колесо находится в колесе, а ободья их высоки и страшны были они – ободья их полны были глаз»…

Будто вакуумный лимпиадор тянул его в жесткий коридор, где бывал уже не раз, рождаясь невольно – монголом и русским, литовцем и евреем, ацтеком и цыганом, корсаром и бароном, лордом и Байроном, Адамам, Евой, Иудой и – в тот же миг был высосан из плоти пустотным очистителем. Не очень-то и упирался. Правда, кто-то пытался удержать, дуя в рот, назойливо стучась в грудную клетку.

«Бросил, Иуда!» – услышал далекий вопль Липатовой.

А вслед за ним нарастающий гул – шепот Венеры, напев Луны, рев Солнца – голоса небесных сфер, звуки рая.

И время не то чтобы совсем кончилось, но изменилось, став зримым, как медленно с шорохом истекающий свет, подобный заключенному в часы карибскому песку, – можно остановить и пустить вспять. Туз двинулся по нему, точно по руслу иссохшего ручья. Узка дорожка, да обхода нету…

Миновал восемь преисподней, достиг девятой, однако и эту пролетел насквозь. Влекло дальше, через дюжину небес в пупок огня, к туманному зеркалу дня и ночи, где отразился дедушкой самому себе и угодил в место двойственности, припав к грудастому древу познания из шестнадцати букв, расположение которых вновь позабыл.

Под древом стоял огромный стол, а за ним множество вкушающих. «Тайная, что ли, вечеря?» – подумал на новый лад, узнавая себя в каждом.

Восстал впереди Великий Предел, родственный веселому и зыбкому барселонскому Святому Семейству, и распахнулась ветреная пустота, откуда доносился лишь шорох – «Шу-у-у-у!» Взвихрились управляющие вселенной могучие силы ме, унося от «У» и оставляя совсем безумным, так что не мог уловить никакой сути в том, что было, есть и будет.

Вообще ничего не понял, – ни тайну первородного греха, ни триединство, ни темную основу. Да что там – даже не узнал, как звать Липатову! Все кануло и стало безразличным. Вполне по вере воздалось. Уже погасла мысль, уже язык немел. Что рай? Лишь отзвук отдаленный слова, лунный свет, неверный, зыбкий…

В самом конце испытал вдруг дуэнде, возносящее по лествице к полному покою, какой может быть только после длительного сношения с жизнью.

Вроде бы освободился, уняв волнение дхарм, но тут же вновь начал обретать чувства, просыпавшиеся медленно и незаметно, как орхидеи под лучами восходящего солнца. А когда они распахнулись, сейчас же возникли свежие желания и тревоги, необъяснимые здешними словами…

И Господь Господа его принял за своего без лишних вопросов – все зная, бесконечно прощая и понимая.

Суффикс

Настаиваю на своем суффиксе, как говорил боцман дон Кохо. Нужна тут маленькая увеличительная подставка…

Роман Туза издали в виде серии веселых картинок с печальным эпиграфом из Байрона. Груша получила за него больше денег, чем за землю предков по реституции.

После выхода книги то тут, то там появлялись команданте Худасы.

Одним из них была аргентинская Груша. В Лакандонской сельве Ла Кондона мексиканского штата Чиапас она устроила нешуточную смуту среди крестьян. Движение называлось «тузисты», что привело правительство страны в замешательство, поскольку означало слишком многое на испанском – простолюдины или молчащие кобели, подстригатели или кашляющие суки, а также горячее желание, страх и беспокойство.

«Тузисты» прошли молчаливым маршем до самого Мехико, разбив близ города лагерь. Никто не знал, чего от них ожидать. В стране было неспокойно. Только что застрелили на предвыборном митинге молодого кандидата в президенты Колоссио.

Уставшая за девяносто лет власти бывшая революционная партия вступила в переговоры с команданте Худасом, который не проронил ни слова, выдвигая письменные требования в виде карты древнего царства майя.

В конце концов порешили на том, что одно селение у подножия вулкана Попо переименовали в Тузбубей, а Грушу назначили алькальдом.

От плевка в ладонь она родила бубнового Соту, условно русского Валета, кудрявого и рыжего, нахального и бесстыдного, но слугу и помощника, в отличие от папы, до скончания дней.

Английская королева пожаловала ей титул баронессы, так что сынок Туза стал ни с того, ни с сего бароном. Ко всему прочему в конце года она получила международную премию и медаль «За жизненные заслуги» – все же далеко не каждая блядь становится политической.

Новый кон

Как далеки, казалось бы, друг от друга слова «начало» и «конец», однако произрастают из одного корня «кон» со значением ряд, порядок. В любом конце новое возникновение, а в любом молодом начале заметна уже початость, сквозь которую виднеется покойное дно неведомого рассвета, предвестника заката.

Туз расслышал голоса и, к удивлению, понял, о чем речь: «Это немыслимо – встретиться у черта на рогах, чтобы присутствовать при его смерти! – негодовал один. – Только погляди, совсем белый, и язык, точно ливерная колбаса. Говорили тебе в Оахаке – осторожней с грибами!» А другой виновато отвечал: «Не уследила. Глазом не успела моргнуть, как натрескался. Сначала из одной банки мухоморов, а потом самых крепких пейоте из другой. Да еще запил амритой. Ну, убей меня!»

«Довольно глупо помереть, объевшись. Есть ли тут высшая воля или только собственная дурь?» – подумал Туз и обнаружил склонившихся над ним скорбноликую Липатову и Филлипова, вылитого журавля в трауре, курлыкавшего: «Ишь, замахнулся – почить у пирамиды Солнца»…

Ощутив себя легчайшим, указывающим путь наречием, Туз устремился вверх.

И тут же очнулся в гамаке – Груша звала обедать.

Чихнул от обилия перца и проснулся за полдень в мудрой хижине Кальи, имя которой «дом» на языке наутль. Да и здесь не задержался, очутившись на берегу московского пруда, где отражались среди разметанных перистых облаков купола с крестами.

Нагнулся, чтобы разглядеть, и увидел свое отражение в медном тазу на птичьем дворе под Курган-Тюбе.

Мигнул, и оказался в райском участке на поролоновом свитке, услыхав рядом сопение Нади, Веры и Любы.

Повернувшись на бок, уткнулся в ровный без изъяна живот вседержительницы Адо.

И только положил на него голову, как ахнул в объятья каменной скифской бабы, из которых уж никогда не вырваться…

Но Туза сразу подкинули в следующую ставку другого кона.

О прежнем-то, конечно, ничего не помнил. Иной раз, выпив, забываешь, что было накануне. А померев, разве вспомнишь в новой жизни бывшую? Хотя находятся, говорят, трезвенники с такой пронзительно-ясной памятью.

Он появился на свет в холодном, ослепительном мире, и начался отсчет мгновений – се, оме, йей, науи…

Еще одна бесконечная кальпа, иной день на небесном поле счастья, где легкость и свобода, но никакого успокоения.

Только в романах умирают и хоронят, а на словах – все живы…

Content

Александр Дорофеев
Московское наречие

Имя

Цыганский Байрон

Срам

Чистилище

Лобное место

Волнение с бубном

Туз

Второй Иуда

Лествица

Терновник неопалимый

Хиромантия и языкознание

В облепиховом рабстве

Охотник до черепов

Предлог

Темная основа

Тяжесть слов

Пустое откровение

Мими

Четыреста сорок «У»

Бесзмеин

Тупик времени

Яча и одна ночь

Каюк в монастыре

Третий глаз

Гармония сфер

Внутренняя Монголия

Глагол

Проводы

Первая синагога

Праотцы, или обетование

Ясновидящая

Невольный каменщик

Путеводитель Гия

Парижская конхология

Господь Господа моего

Большой умный дом

Мудрая хижина

Грабеж по-ацтекски

Уроки Розен-Льва

Частица

Счастливый час в банке

Три Марии

Ложные похороны

Аргентинская Груша

Дорога на восток

Чемоданчик

Город Фелис

Человек челна

Рождество в склепе

Остров Перрос

Девятый дар

Отец множества

Окончание

Второстепенный член

Пирамида

Суффикс

Новый кон