Элоиза Джеймс

Снова в дураках

Глава 1

"От поминок холодное пошло на брачный стол"

Шекспир. Гамлет. Акт 1. Сцена 2; пер. М. Лозинского

Благовоспитанная леди ни за что не станет глазеть на мужчину из-под своей черной вуали, особенно во время похорон ее мужа. Но леди Женевьева Малкастер помнила, что ей не хватило присущей леди выдержки во время побега в Гретна-Грин со своим возлюбленным, встреченным ею всего тремя часами ранее, и потому она продолжала с восхищением наблюдать за Лусиусом Фелтоном в течение всей хвалебной речи преподобного Пули ее усопшему супругу - мужчине (говорил мистер Пули), который в религиозном устремлении поднимался раньше своих слуг, начиная утро не с одежды, а с молитвы. Похоже, Фелтон заскучал. Было что-то такое в его глазах с тяжелыми веками, что заставило Женевьеву почувствовать томление, а то, как он стоял, изящный почти до наглости, в своем черном пальто, заставило ее почувствовать слабость в коленях. Его плечи, должно быть, были раза в два шире плеч ее покойного мужа.

Возвращенная к происходящему этой предательской мыслью, Женевьева пробормотала страстную, хотя и краткую молитву, надеясь, что Небеса так же, как и ее муж, простят ее. Поскольку, если Эразмус уже предстал перед суровым Божьим судом, он, вероятно, был предупрежден, если не послан сразу в ад поджаривать свои ноги. Женевьева давно поняла, что Эразмус ничуть не смутился бы и ограбил епископа, если бы удалось уговорить податливого викария благословить данное предприятие. Она произнесла дополнительную молитву Святому Петру на случай, если Эразмус не удовлетворился первой.

После чего она снова украдкой взглянула на Фелтона. Его волосы были гладко зачесаны назад, придавая ему вид изысканный и властный, чего Женевьеве никак не удавалось добиться. Разве было ей это под силу, если ей приходилось носить одежду столь же изящную, как кухонное полотенце? Священник начал читать заключительную молитву о душе Эразмуса. Женевьева смущенно уставилась в свой молитвенник. Было трудно поверить, что она потеряла другого мужа. Не то, чтобы у нее с Тобиасом Дерби действительно дошло до бракосочетания. Они были помолвлены, если это можно так назвать, всего лишь шесть или семь часов, что находились в дороге, направляясь в Гретна-Грин, прежде чем ее отец, объятый яростью, не настиг беглецов. Больше она никогда не видела Тобиаса; за последующие две недели ее успели выдать замуж за Эразмуса Малкастера. Тайное бегство с Тобиасом стало первым и единственным опрометчивым поступком в жизни Женевьевы. Оглядываясь назад, себе в утешение, можно было бы обвинить во всем шампанское, но правда заключалась в том, что она действительно была сражена диким мальчишкой и его прекрасными глазами. И ради них она отбросила все принципы, внушаемые ей в течение предшествующей жизни, и, смеясь, сбежала из дома своего отца в карете, мчавшейся в Гретна-Грин.

Воспоминания нахлынули на Женевьеву: вот Тобиас смотрит на нее, когда они забрались в карету, и вот она уже оказалась распластанной на сиденье спустя всего лишь несколько секунд после того, как извозчик тронул лошадей, вот руки Тобиаса пробегают по ее ноге, пока она слабо - о, слишком слабо - возражает. В целом это совершенно отличалось от того, как Эразмус довольно чопорно поднялся на брачную постель. Бедный Эразмус. Он не женился до шестидесяти восьми лет, считая женщин излишне расточительными, и потому не смог справиться со своим супружеским долгом. Тогда как Тобиас... Усилием воли она выкинула это из головы. Даже она, которую нельзя отнести к благовоспитанным леди, не должна осквернять похороны Эразмуса такого рода воспоминаниями.

Она открыла глаза, услышав хриплые соболезнования лорда Баббла:

- У меня нет слов, миледи, чтобы выразить мое сочувствие вашему горю в связи с кончиной лорда Малкастера, - произнес он, стоя к ней слишком близко.

Баббл был общительным джентльменом с седыми волосами, который имел обыкновение тихо сожалеть о деловых операциях Эразмуса как раз в тот самый момент, когда получал от них бешеную прибыль. Женевьева видела в нем такого же лицемера, каким был ее покойный муж, хотя и немного более обеспокоенного внешней благопристойностью.

- Полагаю, вы заглянете в Малкастер-хаус на скромные поминки, лорд Баббл? - Так как никто из прихода, кроме двух партнеров Эразмуса, его адвоката, и ее самой, не посетил похорон, они могли устроить целое пиршество с пирогами.

Баббл кивнул, испустив печальный вздох.

- В наше время немного встретишь мужчин столь же достойных похвалы, как Эразмус. Мы должны поддерживать друг друга в эти прискорбные времена.

Язвительная вспышка света в глазах Фелтона давала основание предположить, что он не считает смерть Эразмуса материалом для трагедии. Но поскольку последние шесть месяцев Женевьева исподтишка изучала Фелтона, то она могла сказать, что он часто находился в язвительном настроении. В настоящий момент к этому примешивалось и некоторое удивление. Не мог же он предположить, что интересует ее? Женевьева почувствовала, что краснеет. Разве она смотрела на него слишком часто? Думай как вдова, предупредила она себя, поднимаясь в обитую крепом карету.

- Могу я заменить ваш носовой платок, миледи? - спросила ее горничная, как только Женевьева уселась на сиденье. Элиза имела свои строгие понятия о слезах, которые вдова должна пролить во время похорон своего мужа.

Но Эразмус Малкастер давно выжег любую привязанность, которую его жена могла бы к нему испытывать, хотя он не проявлял ни жестокости, ни пренебрежения. Эразмус был неизменно внимателен все те два часа, которые он ежедневно выделял для своей жены. Находиться возле Эразмуса, являться частью его жизни было изнурительно, мучительно скучно, что, в конце концов, полностью истребило все теплые чувства Женевьевы. Шесть долгих лет Женевьева ухаживала за Эразмусом и подсчитывала по вечерам перед сном его ложки с лекарством, поскольку он не доверял своему собственному дворецкому. Она годами штопала и перешивала предметы своей одежды, так как Эразмус полагал, что женская одежда - это лишние расходы. Он даже со своего смертного одра продиктовал все, что должно было быть подано на стол на его поминках: апельсиновый пудинг, миндальный пудинг и два простых пирога. "Два - более чем достаточно, если вы потребуете, чтобы их испекли очень тонкими", - заметил Эразмус, едва отрывая голову от подушки, чтобы удостовериться, что Женевьева все правильно поняла. В этом он оказался прав, признала Женевьева, как только они прибыли в Малкастер-хаус, и все, включая священника, отказались от пирогов.

Присутствующие испытали огромное облегчение, когда мистер Лик, адвокат Эразмуса, предложил им пройти в библиотеку для чтения завещания. Комната была отделана обветшалой зеленой драпировкой и не содержала большого количества книг, поскольку Эразмус не увлекался чтением. Ему не нравилась любая деятельность, целью которой не являлось получение прибыли. Женевьева ненавидела эту комнату, несущую в себе воспоминания о плачущих клиентах и домашних богослужениях. Баббл проводил ее в библиотеку с заботливым вниманием, в котором сквозило нечто вроде желания, что вызвало у Женевьевы неприятную дрожь. Что же, спрашивается, это за человек? Ему, должно быть, шестьдесят, если принимать во внимание человеческий возраст, но он ведет себя с энтузиазмом подростка, надеющегося на поцелуй.

Фелтон сидел на стуле напротив Женевьевы и Баббла, его светлые волосы блестели в лучах полуденного солнца. Прежде чем начать, мистер Лик дважды или трижды прочистил горло.

- Волеизъявление лорда Малкастера несколько необычно, - объявил он. - Я только упомяну - я всегда так делаю, прежде чем прочитать завещание - что даже такой документ, если он выпущен моей фирмой, будет чрезвычайно трудно опротестовать. Лорд Малкастер был несомненно в здравом уме и твердой памяти, составляя его.

Однажды, оставшись у них на обед, Фелтон через стол встретился взглядом с Женевьевой и улыбнулся так, что она почувствовала себя, ну, в общем, красивой. Иногда она боялась, что ее внешность ветшает, подобно зеленым занавескам, закрывающим окна во всем доме (Эразмус приобрел их по превосходной цене, а потому каждое окно в доме имело один и тот же цвет). Но, хотя ей и исполнилось полных двадцать четыре года, она все же не была слишком древней. Фелтону, должно быть, было за тридцать. Верно ли, что он хочет жениться? Если это так, то почему же он этого не сделал? Он необычайно красив: волосы цвета пшеницы, а синие глаза цвета индиго. И поскольку он был очень, очень богат (еще богаче, чем Эразмус), то в течение многих лет являлся целью всех мамаш, желающих выдать за него своих дочек, судя по тем слухам, которые Женевьева читала в рубриках светской хроники.

- Леди Малкастер! - обратился к ней Лик. - Эта часть завещания касается вас. Ну, фактически и этих джентльменов тоже. Я знаю, что сейчас для вас самое трудное и печальное время, и все же я должен попросить вашего снисходительного внимания.

Женевьева кивнула и сжала руки на коленях.

- Условие, касающееся вашего будущего, леди Малкастер, необычно, но ни в коем случае не незаконно, - заявил Лик, беспокойно вглядываясь в бумаги, которые держал в руках.

Женевьева выпрямилась. Что же, спрашивается, завещал Эразмус?

- Я считаю это превосходным соглашением, - вставил Баббл. - Лорд Малкастер обсуждал его со мной очень подробно, и мы пришли к согласию, что это превосходный способ гарантировать интересы леди Малкастер. Вдова, столь молодая и красивая, нуждается в зрелом руководстве, - добавил он, бросив взгляд на Женевьеву.

Лицо Фелтона, как обычно, было облачено в маску бесстрастной неподвижности.

- Поскольку леди Малкастер и я, похоже, были исключены из данного обсуждения, почему бы вам не продолжить, Лик? - растягивая слова, произнес он.

- Итак, подведем итог, - продолжил Лик. - Завещание гласит, что, если леди Малкастер выйдет замуж за любого из партнеров лорда Малкастера в течение двух лет после его смерти, она получит все его состояние. Если же леди Малкастер либо не выйдет замуж, либо выйдет за другого человека, состояние лорда Малкастера отойдет англиканской церкви с благочестивой просьбой освятить в Соборе Святого Павла часовню Малкастера. Леди Малкастер в этом случае получит только свою вдовью часть наследства. Которая, - добавил он, прямо смотря на Женевьеву, - является прискорбно малой.

Женевьева знала это. В конце концов, она была еще одной сделкой Эразмуса: он взял ее ни с чем, поскольку ее репутация была разрушена. Отец спас ее от судьбы еще худшей, чем смерть, от бракосочетания в Гретна-Грин, прежде обнаружив Женевьеву развлекающейся со своим будущим мужем в экипаже. И когда Тобиас Дерби не возобновил свои торжественные заверения в опьяняющей любви, а вместо этого скрылся за границей, вот тогда Эразмус и взял ее, уже как подеражанный товар. Будет ли Фелтон возражать, раз она была вдовой? Ведь это были бы уже не вторые, а третьи руки, через которые ей предстояло пройти? Он мог жениться на любой красивой молодой женщине в Лондоне. Женевьева не решалась поднять глаза, поскольку могла встретиться с ним взглядом.

В комнате повисла абсолютная тишина. Единственным звуком, который услышала Женевьева, был слабый лай, доносящийся с заднего двора. Спаниель Эразмуса, должно быть, опять загнал на дерево белку. Смущение начало жечь ей щеки. Ни один из сидящих здесь мужчин, кажется, вовсе не стремился предложить ей брачные узы, даже понимая, что их подсластит наследство Эразмуса. Ей казалось, что, по крайней мере, Баббл мог бы это сделать.

- Значит, я не смогу получить вдовью долю в течение двух лет? - наконец выдавила она из себя, внимательно изучая заштопанную левую перчатку.

- Нет. Мистер Фелтон и лорд Баббл установят ваше содержание на этот период времени.

Волна гнева на уже мертвого мужа смыла краску со щек Женевьевы. Эразмус - скупой старый дьявол. Но ты же знала об этом, напомнила она себе. Похоже, за два года ей просто необходимо найти мужа, или же она рискует остаться нищей.

- Эти два года я хотела бы жить в Лондоне, - заявила Женевьева, глядя на Лика.

Адвокат имел красновато-коричневый цвет лица и привычку уклоняться от любых мало-мальски неприятных тем, что, несомненно, сохранило ему нервы на службе у Эразмуса.

- Я не имею к этому решению никакого отношения, - быстро ответил он. - Как я уже сказал, ваше содержание полностью в руках этих двух почтенных джентльменов.

И снова повисло молчание. По-видимому, она должна взять дело в свои собственные руки. Женевьева выпрямилась так, чтобы увеличить грудь, и медленно откинула назад скрывавшую ее вуаль. Черный цвет одежды выгодно подчеркивал ее темно-золотистые волосы. Она повернулась к лорду Бабблу. Ей даже не пришлось ничего говорить. Он разразился массой комментариев о своем чрезвычайном восхищении идеей ее нового брака; о том, как высоко он ценил Эразмуса; какой изящно красивой она была и насколько его (уже подросшие) дети хотели бы приветствовать ее в качестве матери. Женевьева ждала, не произнося ни слова, пока он не затих, как уставший часовой механизм, и затем повернулась, также не торопясь, к Фелтону.

Он сцепил свои пальцы - длинные, красивые пальцы, - один вид которых заставил сжаться ее желудок.

- Я разделяю энтузиазм Баббла, - сказал он очень сухо, его тону явно не хватало этого самого энтузиазма. Она ждала, но все, что он добавил, было: - Естественно.

- Конечно, ни о какой церемонии не может быть и речи до конца траура леди Малкастер, - вставил Лик. - Лорд Малкастер думал, что два года - как раз подходящий срок.

Два года траура! Эразмус явно имел на свой счет повышенные ожидания, кисло подумала Женевьева. Даже самые набожные советовали ходить в черном только год.

- Поэтому в данным момент времени я не могу принять ни одно из полных энтузиазма предложений этих двух джентльменов? - спросила она Лика, лишь слегка сделав ударение на слове энтузиазма.

- Совершенно верно, миледи.

- В таком случае, джентльмены, я хотела бы, чтобы пособие, которое вы утвердите, было достаточным для моего двухлетнего траура в Лондоне.

Лик откашлялся.

- Как раз так случилось, что лорда Малкастера только в прошлом месяце вызвали в суд, и джентльмен, с которым он судился, уступил ему свой городской дом на площади Сент-Джеймс[1]. У его светлости не было времени продать недвижимость в связи с его несвоевременной кончиной.

Площадь Сент-Джеймс! Ура! Женевьева кивнула с подобающим вдове достоинством.

- Это вполне приемлемо.

- Умеренное содержание и городской дом более чем достаточны для потребностей вдовы, - заметил Баббл, - особенно одинокой в период траура.

Женевьева расширила глаза и прикусила губу.

- Первейшей вещью, которую я бы хотела видеть в муже, это щедрость, сродни той, что обладал мой дорогой, любящий Эразмус, - мягко произнесла она. Баббл, несомненно, знал, что любое упоминание о щедрости Эразмуса было шуткой: интересно, найдется ли в пределах сорока миль еще какая-нибудь леди со столь же изношенным гардеробом, платье которой было бы сшито пять лет назад и дважды перекраивалось?

Все же Баббл не был полным идиотом.

- Вы абсолютно правы, моя дорогая леди Малкастер, - расшаркался он. - Естественно, что Фелтон и я желаем, чтобы вы имели щедрое содержание, такое, как лорд Малкастер установили бы вам сам.

- Городской дом нуждается в полном штате прислуги, - продолжила Женевьева. Эразмус, возможно, настоял бы на том, чтобы нанять только одну служанку, но она помнила, как полагалось управлять домом, и что дом, предположительно, должен был содержаться в чистоте. - И я хотела бы, чтобы в моем распоряжении имелось ландо с кучером и парный двухколесный экипаж для самостоятельных выездов. Я собираюсь кататься в парке. - Жадное чтение колонок со сплетнями убедило Женевьеву, что Гайд-парк - одно из Семи Чудес Света.

- Позволю себе выбрать вам лошадей, - неожиданно подал голос Фелтон.

Она перехватила его взгляд, внезапно заметив в нем некое мерцание, очень похожее на вспышку восхищения.

- Это было бы очень любезно с вашей стороны, мистер Фелтон, - согласилась Женевьева. Она подняла руки и снова опустила вуаль на лицо. Интересующий ее предмет разговора был исчерпан.

Глава 2

Год спустя

- Не было никаких публичных объявлений, - заметил Невилл Чарлтон своей собеседнице, леди Первинкл. - Я знаю, что ее много раз видели вместе с ним, и ходят слухи о ее желании найти мужа, но формально она не обручена. Иначе это тут же было бы опубликовано в "Таймс".

Кэрола оторвалась от своего вышивания и покачала головой.

- Хотя я и не хочу тебя разочаровывать, но действительно полагаю, что Женевьева собирается выйти замуж за Фелтона. Я видела, как она на него смотрит, но еще более подозрительно то, что она говорит о нем, не умолкая.

Невилл был красивым молодым человеком, наделенным экстравагантной внешностью, с модной прической в виде кудрявых завитков, словно растрепанных ветром, и обладающий синими глазами по-щегольски разодетого купидона.

- Я должен ее остановить! - мелодраматично воскликнул он. - Фелтон - отвратительный человек. Его сделки, заключаемые в Сити, в большинстве своем весьма подозрительны.

- Я с тобой не согласна. - В этот момент Кэрола пыталась решить, может ли она приспособить на вышиваемый рукав еще один розовый бутончик. А если отбросить листья? - Я считаю, что он очень привлекателен, несмотря на то, что его манеры слегка напоминают мне змеиные.

- Подобен змее! - вскричал Невилл. - Змееподобный! И ты хочешь отдать восхитительную женственность Женевьевы Малкастер змее! - он драматично начал рвать на себе волосы, хотя Кэрола заметила, что при этом он не сильно-то привел в беспорядок свои локоны. - Она самая сочная из всех женщин, виденных мною за последние годы. Она заслуживает лучшего, никак не змею. Она заслуживает меня!

- Самая сочная, хм-м? Осторожней, иначе я посчитаю это за оскорбление, негодник ты этакий!

- Ты тоже прекрасна, дорогая, хотя совершенно немодно увлечена своим мужем.

- Она не так уж и красива, - заметила Кэрола. - Присцилла Брайт больше подходит под стандарты красоты.

- Дело не в стандартах, - нетерпеливо возразил Невилл. - Хотя... как ты можешь утверждать, что кто-то с такими глазами, как у нее, ртом, как у богини, волосами, как...

Кэрола рассмеялась.

- Женщина с глазами, ртом и волосами. Просто совершенство! Невилл, твои стандарты пали довольно низко!

- У нее глаза самого необычного серо-зеленого оттенка, который я когда-либо видел, - заявил Невилл, игнорируя подковырки Кэролы. - Она всегда выглядит так, словно вот-вот рассмеется. Как ей удалось сохранить такую живость характера, учитывая ее брак с Малкастером, я не понимаю. Я видел его четыре года назад, и у него уже тогда отсутствовали почти все зубы.

- О, я знаю, о чем ты говоришь, - согласилась с ним Кэрола. - Женевьева большая хохотушка. Вчера вечером мы пили с ней чай и смеялись в течение целого часа.

- Она упоминала обо мне? - немедленно спросил Невилл.

- Нет, - ответила Кэрола, заканчивая вышивать розовый бутон.

- Возможно, она не знает, что ты и я - близкие друзья.

- Не думаю, что это ей было бы интересно. - Цветок получился довольно странным, но вынести скуку распускания стежков она бы не смогла. Кроме того, ребенку будет все равно, ведь так? Если ее девочка родится похожей на нее.

- Ни одна другая женщина в высшем свете не имеет столь красивых волос, как леди Малкастер.

- Женевьева ненавидит свои волосы, - сказала Кэрола. - Поэтому, Невилл, если ты собираешься делать ей комплименты, советую избегать этого предмета. Ей кажется, что они выглядят полосатыми, как у кошки.

- О! Они словно поймали солнечные лучи... золотые пряди, смешанные с нитями звездного света, - мечтательно произнес Невилл.

- Ох, фу, Невилл! Солнечные лучи! Ну, в самом деле! Я полагаю, что на ночь Женевьева наносит на свои волосы лимонный сок.

- Лимонная сияющая богиня!

- Ты безнадежен! - фыркнула Кэрола. - Но сегодня утром я действительно слышала кое-что интересное. - Он не обратил на нее внимания. - Невилл!

- Как ты считаешь, можно ли срифмовать лимон с Женевьевой? - спросил он, что-то небрежно чиркая на клочке бумаги, вытащенном из его же жилета.

- Абсолютно нет, - сказала Кэрола. - Но послушай же, Невилл, леди Дорсет-Херн сказал мне сегодня утром, что в Лондон вернулся Тобиас Дерби!

- Дерби? Ты имеешь в виду Саймона Дерби? Ну да, он сейчас в Лондоне. Я только на днях видел его и его жену на Роттен-Роу[2].

- Нет, я говорю о брате Саймона - Тобиасе, - объяснила Кэрола. - Тобиас сбежал с Женевьевой Малкастер несколько лет назад. Ее отец поймал их на пути в Гретна-Грин и тут же выдал дочь замуж за лорда Малкастера, но, как это всегда бывает, правда все же просочилась. Во всяком случае, Тобиас и его брат-близнец покинули Англию, как только Женевьева вышла замуж, а теперь он вернулся! Разве это не романтично?

- И что в этом романтичного? - спросил Невилл, сузив глаза. - Ты считаешь, что этот мужчина попытается добиться ее руки во второй раз?

- Я бы не удивилась. Леди Дорсет-Херн сказала, что теперь он чрезвычайно богат. И зачем бы еще ему возвращаться как раз в то самое время, когда у Женевьевы заканчивается траур?

Невилл явно помрачнел.

- Не хватает мне еще одного конкурента, когда и Фелтон так удобно устроился. Сегодня вечером ты и Первинкл собираетесь на премьеру в Ковент-Гарден[3]?

- Думаю, да, - ответила Кэрола. Проблема заключалась в том, будет ли свободен ее муж, Таппи, чтобы сопровождать ее, или же, как обычно, сбежит на свою лекцию о рыбе. - Мы приобрели абонемент.

- Так же, как и я, - сказал Невилл. - Но леди Малкастер будет сопровождать этот чертов Фелтон.

- Тогда ты должен посетить нашу ложу, - немедленно предложила Кэрола. - Возможно, в театре будет и Тобиас Дерби, вот когда мы насладимся прекрасным представлением!

- Если я не смогу сидеть рядом с Женевьевой, - мрачно заметил Невилл, - мне, конечно же, будет не интересно наблюдать за тем, как Фелтон все больше пользуется ее благосклонностью, не говоря уже о Дерби.

- Если ты согласишься сопровождать меня в театр, - уговаривала его Кэрола, - обещаю, что дам обед и приглашу на него Женевьеву. К тому же, за завтрашним чаем, я буду расхваливать тебя от всей души.

Невилл посмотрел на нее, все еще хмурясь.

- Правда?

Кэрола кивнула.

- Честное слово.

Должен же найтись способ вставить хоть одно слово о Невилле в непрекращающуюся хвалебную речь Женевьевы о Лусиусе Фелтоне.

***

К ВОСЬМИ ЧАСАМ того же вечера Женевьева Малкастер была фактически единственным человеком в Лондоне, не ведающем о том факте, что мистер Тобиас Дерби возвратился из Индии, богатый, как набоб, и, по-видимому, планирующий вновь склонить ее к побегу в Гретна-Грин. Хотя она вряд ли обратила бы на эту новость слишком много внимания.

У Женевьевы имелись свои собственные планы на этот вечер: увлечь раздражающе неуловимого Лусиуса Фелтона. Лорд Баббл отказался от своего предложения руки и сердца, поскольку его свалила болезнь, требовавшая пребывания в постели не менее шести часов каждый день. Женевьева встретила эту новость совершенно хладнокровно, поскольку никогда и не помышляла выходить замуж за этого человека. Ее гораздо больше тревожило нежелание Фелтона предложить ей вступить с ним в брачный союз.

Сначала она думала, что его джентльменское поведение исходит из того, что она находится в глубоком трауре. И она совершенно терпеливо ждала целых шесть месяцев. После того, как он и дальше продолжал вести себя, как священник, она стала надеяться, что это все же из-за ее полутраура. Затем прошли еще шесть месяцев с меньшим терпением, чем раньше. Но вот теперь в течение уже целой недели она не носила свои черные одежды, а Фелтон продолжал относиться к ней все с тем же спокойствием, словно был ее дальним дядюшкой. Он был не более чем внимателен, посылая ей букеты фиалок и никогда не упуская случая спросить, чем бы ей хотелось заняться нынче вечером. Данное поведение сделало бы честь самому внимательному племяннику, если бы таковой у нее имелся.

И все же... и все же. Он никогда ее не целовал. Ни разу. Честность заставила Женевьеву признать, что чаще казалось, что он удивлен, а не сражен желанием. Она села перед своим туалетном столиком и взглянула в зеркало. Все джентльмены выказывали ей лестное внимание; она только что получила стихотворение, в котором ее называли "лимонной сияющей богиней" (странная фраза, но она по достоинству оценила усилия писавшего). Итак, почему же Фелтон не делал того же самого? Возможно, проблема состояла в том, что она выглядела такой утомительно молодой, все из-за ее предательски курносого носа. Она просто не была похожа на энергичную вдовушку. На миниатюрную Венеру тоже. Это было пределом ее желаний. Но даже стремительная смена одежды, которую она смогла купить, не преобразила ее в то, о чем она мечтала.

- Ваш самый первый публичный выход после снятия траура! - радостно заметила ее личная горничная, выскакивая из-за плеча Женевьевы. - Хотите надеть греческую тунику, мадам, или, возможно, сиреневое платье с нижней юбкой?

Женевьева прекратила попытки соорудить из того, что даровано ей природой, нечто обольстительное.

- Тебе не кажется, что я выглядела бы более ярко, если бы подчернила брови? - спросила она.

Элиза поморщилась.

- Скорее, наоборот, - вынесла та приговор. Элиза не обладала ни малейшим даром смягчать сказанное.

Женевьева задумалась. Возможно, Фелтон никогда не пытался ее поцеловать, поскольку в ней не было ничего интригующего. Вот сейчас ее наряд находился на самом острие моды, а она продолжала оставаться сама собой. Это действительно удручало.

- Оденьте тунику, мадам, - убеждала Элиза. - В ней вы будете выглядеть замечательно, это я вам обещаю.

Греческую тунику только что доставили из магазина мадам Бодери. Она была сшита из французского шелка приглушенного золотистого цвета, мерцающего всякий раз, когда Женевьева двигалась, квадратный вырез на груди был весьма глубок, но самым эффектным, с точки зрения Женевьевы, был короткий шлейф.

Как только платье было надето, она почувствовала, что хорошее настроение понемногу к ней возвращается. Ее грудь, похоже, была готова выскочить из корсажа, что слегка смущало, но, по крайней мере, она перестала быть похожей на школьницу.

- Элиза, я хотела бы вплести в волосы золотые бусинки, купленные мной в Пантеон-Базар[4].

Элиза нахмурилась. Она являлась еще одним "удачным" приобретение Эразмуса (горничная для леди, найденная на молочной ферме) и вечно пугалась, если перед ней ставили сколько-нибудь сложную задачу.

- Хорошо, но как, по вашему, они закрепляют эти бусинки на голове? - спросила она. - Не хотелось бы, чтобы они свисали с вас цепочкой, наподобие шутовского украшения, или что-то в этом роде.

Женевьева вздохнула.

- Я не знаю.

- Хорошо, полагаю, мы можем попробовать, - согласилась Элиза. Сорок пять минут спустя золотые бусинки сверкали в волосах Женевьевы.

- Это выглядит прекрасно, - заметила Женевьева, восхищенная результатом.

Ее волосы были стянуты сзади в пучок, из которого спускались свободные пряди, украшенные бусинками. Ей даже казалось, что эти бусинки делали ее волосы более однородно окрашенными на вид.

- Спасибо, Элиза!

- Только не кивайте головой, как сейчас! - проворчала та.

- Действительно, похоже, они не совсем прочно закреплены, - засомневалась Женевьева, покачивая головой. Если поцелуй Фелтона - поцелуй, который, как она решила, он непременно ей подарит - будет хоть сколько-нибудь энергичен, ее волосы упадут на плечи, растеряв все бусинки и придя в полный беспорядок. Что ж, когда Фелтон будет ее целовать, она просто будет держать свою шею несгибаемой. Как же много времени прошло с тех пор, когда кто-то, о ком она думала без малейшего протеста, целовал ее.

Глава 3

Лусиус Фелтон был из тех джентльменов, которых никогда не поймаешь за приглаживанием волос перед зеркалом в прихожей. С точки зрения Женевьевы, критике в нем можно было подвергнуть только его внушительные размеры, которые, на ее взгляд, были даже несколько устрашающими, а еще его глаза с тяжелыми веками и вечно каким-то неопределенным выражением. Считает ли он ее красивой? Ничто на это не указывало. Женевьева выпила свой херес с опрометчивой несдержанностью, обещая себе, что Фелтон обязательно поцелует ее в карете, даже если ей придется приказать ему это сделать.

Несмотря на столь решительные мысли, как только Женевьева оказалась в карете, она поймала себя на том, что усердно рассматривает свои золотые туфельки (сшитые по самой последней моде и слегка открывающие пальцы ног). Ей с большим трудом удалось набраться храбрости и просто посмотреть на Фелтона. Он был одет в шафранового цвета пальто, с изысканной точностью облегающее тело. Фелтон выглядел очень, ну очень недоступным.

- У вас новая трость? - наконец спросила Женевьева, в отчаянии пытаясь сказать хоть что-то.

- Сделана Биттлмейром, - ответил он, приподнимая ее и давая Женевьеве возможность рассмотреть ее получше. Женевьева тупо уставилась на трость. Что же ей сказать такого, что заставит его сесть рядом с нею? Или самой броситься к нему подобно, одной из петард мистера Конгрива[5]? Вероятнее всего, он загородится тростью, и она, отскочив, рухнет на пол.

- Никогда раньше не обращала внимания на эту круглую ручку, - пробормотала она. - Зачем она под вашим сиденьем? Что она открывает?

- Там находится коробка с ликером, - объяснил Фелтон.

- О, могу я посмотреть?! - воскликнула Женевьева, сжимая руки и надеясь, что такой энтузиазм с ее стороны не отпугнет его.

- Конечно.

Фелтон привстал с присущим ему изяществом, поднял со своего места подушку и вынул из ящика коробку красного дерева.

- Сядьте рядом со мной, - сказала Женевьева с обольстительной, как она надеялась, улыбкой.

Он повиновался без комментариев, открыв при этом коробку, в которой находились две бутылки и два бокала, уложенные на красный бархат.

- Могу ли я предложить вам бокал канарского вина[6]?

- О, конечно! - отозвалась Женевьева.

Теперь, когда он сел рядом с нею, она испугалась еще больше. И все же... одна его близость заставила дрожать ее колени. Настолько он был прекрасен. Ни один волос не выбился из его прически, все, во что он был одет, было самого высшего качества. Он посмотрел на нее сбоку из-под густых ресниц, и Женевьева почувствовала, что краснеет.

Она взяла из его рук бокал и сделала глоток.

- Я с нетерпением жду Отелло Уиттера, - лениво произнес Фелтон, опершись тростью в пол кареты. Себе он вина не налил. - Мне понравилась его игра в роли короля Лира, хотя я и сомневаюсь, что Ковент-Гарден подходящее место для таких спектаклей. Ложи расположены настолько близко друг к другу, что публика склонна, как бы это лучше выразиться, быть невнимательной.

- Фелтон, - произнесла Женевьева. К ее ужасу у нее слегка дрожал голос.

- Да, миледи? - откликнулся он.

Карета сбавила ход. Если она не поцелует его сейчас же, то на пути домой у нее уже не хватит на это храбрости, ведь он, несомненно, сядет по другую сторону. Женевьева поставила пустой бокал рядом с собой, положила руки на плечи Фелтона и коснулась его губ своими.

Момент был ужасен, ни один из них не пошевелился. Мгновение спустя, медленно, очень медленно его правая рука поднялась и обняла ее за шею. Он произнес прямо ей в губы:

- Это - восхитительный сюрприз.

Женевьева замерла, ее прошиб пот сомнений и страха. Он вовсе не выглядел восхищенным: скорее, наоборот. Но тут Фелтон все же начал ее целовать, его губы так решительно прижались к ее, что она почти упала в обморок прямо ему на руки.

Карету слегка встряхнуло, и она остановилась.

- Ну надо же, - сказал Фелтон, отодвигаясь. - Полагаю, мы прибыли в Ковент-Гарден.

Женевьева дрожала. Все в ней кричало, что он должен приказать кучеру продолжать движение! Не останавливаться! Ну же... ну же... ну же... Но вспыхнувшее было в его синих глазах возбуждение уже погасло. Мужчины, подобные Фелтону, не обнимаются в каретах. Это совершенно не было похоже на тот случай, когда ей было восемнадцать, и она тайно бежала с Тобиасом Дерби. Тогда, стоило только закрыться за ней двери кареты, как Тобиас словно лев, преследующий свою добычу, набросился на нее. Но ведь он был всего лишь необузданным младшим сыном соседа, человеком, который попытался сбежать с ней в Гретна-Грин после первой же беседы, длившейся приблизительно три часа. Фелтон же совершенно не походил на несдержанное дьявольское отродье, каким выглядел Тобиас. Он был учтивым, искушенным джентльменом до самых кончиков ногтей, в полном смысле этого слова.

- Полагаю, нам стоит посетить представление, - спокойно произнес Фелтон, беря бокал Женевьевы и укладывая его в коробку.

Женевьева почувствовала, как ее унижение выросло вдвое, обжигая не хуже испытанного ею желания. Он угадал ее мысли! Лакей открыл дверцу экипажа. К счастью, Фелтон даже не коснулся ее волос, а значит, ее бусинки остались на месте. Вот если бы Тобиас запрыгнул в карету, то спустя всего лишь пару минут ее волосы... но это уже совсем другая история, случившаяся несколько лет назад.

Пока они входили в театр и продвигались к ложе Фелтона, Женевьева была слишком занята, стараясь внушить своему спутнику, что их поцелуй совершенно ее не тронул, именно поэтому она и не заметила непривычно большое внимание, прикованное к их ложе. И только во время первого перерыва она поняла, что фактически все театральные бинокли в зале направлены на них. Быстрое ощупывание прически подсказало ей, что, хотя ее волосы и закреплены не слишком удачно, бусинки все еще там. Фелтон сидел напротив нее, тонким пальцем рассеянно скользя по золотистому металлу, украшающему край ложи, полностью игнорируя море любопытных глаз, высматривающих их из лож слева и справа, и даже из партера.

- Я так понимаю, вы не в курсе, что ваш старый поклонник вернулся в Лондон? - наконец спросил Фелтон, поймав взгляд Женевьевы, явно говорящий о том, что она сбита с толку. - Кажется, его появление вызвало небывалый взрыв интереса среди представителей высшего общества. Вы не знали? - он сделал паузу. - В таком случае я еще больше польщен вашим... вниманием в моей карете.

- Старый поклонник? - эхом отозвалась Женевьева. - Но у меня нет никакого... - Ее голос умолк. Там, напротив них, в другом конце театра, в ложе Саймона Дерби был... находился Тобиас.

Ее Тобиас. Нет! Тобиас, который был ее всего лишь краткий миг. Почти ее первый муж. Когда они втайне сбежали, он был долговязым, костлявым подростком, суетливым и неугомонным. Мужчина, который через зал поймал ее взгляд, был еще более высоким, но и более солидным. Беспорядочно вьющиеся кудри составляли его прическу. А его глаза! Она узнала блеск в его глазах.

Негодяй! Как он смеет так публично приветствовать ее - если вообще он ее приветствует?

Женевьева быстро отвернулась. Бровь Фелтона приподнялась, выдавая его вялый интерес к происходящему.

- Как это странно, встречать знакомых после столь длительного отсутствия, - сказала она ему. Это был единственный комментарий, пришедший ей на ум.

- Знакомых? - поинтересовался Фелтон, его бровь подпрыгнула чуть выше.

- Ничего больше, - ответила Женевьева, пожимая плечом.

Действительно, с его стороны было весьма невежливо напоминать о ее прошлом. Ведь теперь она почтенная вдова. Уголком глаза Женевьева заметила, как Тобиас встал и поклонился леди Генриетте, жене его брата, а это означало, что он собирался покинуть ложу. Зная Тобиаса, можно было ожидать, что он постучит в дверь их ложи спустя пару минут, не думая, какой скандал это вызовет. Она повернулась к Фелтону.

- Поцелуйте меня, пожалуйста, - произнесла она весьма игриво.

Он откинулся назад на своем стуле и закрыл глаза, словно неотесанная деревенщина.

- Фелтон, - повторила она. - Я хотела бы, чтобы вы меня поцеловали. Пожалуйста.

Маска невозмутимого спокойствия, словно саван, наконец, спала с его лица.

- Вы вполне отдаете себе отчет, что такой поцелуй покажет всему обществу наши намерения насчет женитьбы? - спросил он достаточно вежливо.

Целовать ее он не собирался. Женевьева почувствовала, как ее раздражение разливается по щекам розовым цветом.

Легкая язвительная улыбка тронула губы Фелтона.

- Кажется, у вас разыгрались нервы. Но для подобного жеста требуется подходящий момент.

Она сузила глаза.

- И когда же он настанет?

Раздался стук в дверь, и Фелтон произнес:

- Войдите!

- Что?! - рявкнула Женевьева, внезапно совершенно разъяренная. Она презирает их обоих!

- Сейчас, - сказал Фелтон.

Он встал, поднял Женевьеву на ноги, сжал ее лицо своими длинными, изящными пальцами и поцеловал ее. Прямо в губы, на виду у каждого сколько-нибудь значимого представителя светского общества, включая мистера Тобиаса Дерби, так недавно вернувшегося из Индии.

Женевьева задохнулась и полностью забыла о джентльмене, только что вошедшем в ложу. Губы Фелтона были прохладны и решительны, от него исходил слабый аромат изящных мужских духов. Она вся задрожала и уже собиралась подтянуть его поближе, когда он внезапно отстранился.

- Мистер Дерби, - произнес Фелтон. - Хотя мы и не встречались с вами ранее, я, конечно же, рад вас приветствовать.

Тобиас ничуть не изменился. Очевидно дьявольские отродья не меняются с годами. Его волосы свободно вились, как и тогда, когда он был юношей. Его глаза оставались точно такими же: горящими страстной решимостью. Будучи девушкой, она всегда думала, что он похож на ветер, дующий над вересковой пустошью, и вот он стоит перед ней все тот же, но только больше, сильнее, ярче любого утонченного джентльмена из высшего общества.

Женевьева шагнула ближе к Фелтону.

- Отлично, - сказала она, остро ощущая, как сотня пар глаз уставилась на них, фиксируя каждое мгновение встречи. - Полагаю, что так. Хотя я предпочла бы менее бросающуюся в глаза встречу, мистер Дерби.

Он пожал плечами.

- Я хотел навестить вас завтра утром, но вот вы здесь, и я не смог делать вид, что не замечаю вас. - Он усмехнулся, и его глаза окинули ее с головы до ног столь же открыто, как это сделал бы любой уличный негодяй. - Вы выглядите очень изысканно, Женевьева.

Женевьева почти улыбнулась в ответ. Конечно же, нанести ей частный визит завтра утром было бы вежливо и осмотрительно, но Тобиас принадлежал к тем мужчинам, что шли к своей цели напролом.

- В самом деле, присядьте, - предложил Фелтон, казалось, все это доставляет ему удовольствие. - Тогда большая часть публики не сможет нас видеть, пусть помучаются от любопытства.

Тобиас оказался намного массивнее, чем его помнила Женевьева. Как только он отошел от двери, ложа показалась ей почти тесной. Женевьева несколько замешкалась, но села.

Тобиас Дерби выглядел так, словно был готов расцеловать свою жену - ну, вообще-то, Женевьева никогда полностью не была его женой - и с трудом сдерживается, чтобы не броситься к ней через всю ложу. Однако это было бы неблагоразумно, как сказал бы его брат-близнец. В результате, он всего лишь поклонился.

- Мистер Фелтон, я также рад вас видеть.

Фелтон махнул рукой на один из хлипких небольших стульев рядом с Женевьевой.

- Да садитесь же вы, - произнес он вялым голосом, который так презирал Тобиас. - Мы можем и дальше разочаровывать толпу, ведя вполне цивилизованную беседу.

- Очень любезно с вашей стороны, - ответил Тобиас.

К его сожалению, он не мог совершенно сбросить со счетов этого Фелтона как никчемного статиста. В конце концов, он же целовал Женевьеву. И в его обманчиво безразличном взгляде сквозила беспощадность. Тобиас сел рядом с Женевьевой. Она потянулась рукой к струящейся львиной гриве волос на голове, пытаясь скрыть их буйство за блеском небольших бусинок. Она все еще была так же восхитительно необузданна, какой он ее помнил.

- Как ваш отец? - спросил он ее. Нет, он вовсе не ожидал, что старый козел раскаивается в бракосочетании своей единственной дочери с престарелым скупердяем.

- Он умер почти сразу после вашего отца, мистер Дерби. Я сочувствую вашей потере. - Но она и на грамм не выглядела сочувствующей. - Так как вы тогда не вернулись в Англию, я делаю вывод, что вы до последнего времени не знали о его смерти?

Когда это произошло, его поставили в известность.

Просто он не видел в этом причины для возвращения домой. И лишь услышав о смерти лорда Малкастера, Тобиас нанял первое же доступное судно.

Великолепные глаза Женевьевы смотрели на него с раздражением.

- Я уверена, что ваш отец регулярно нанимал частных сыщиков, пытаясь разыскать вас, - едко заметила она.

- Я жил в Индии, - ответил Тобиас, отбрасывая от себя слабое чувство вины.

Его отец был довольно жестким человеком, маскирующимся под джентльмена; а потому со стороны Тобиаса совершенно абсурдно чувствовать какую-либо вину. Он покинул страну после того, как ему было приказано это сделать, причем не однажды.

В этот момент начал подниматься театральный занавес, сигнализируя о начале следующей части истории о бурном браке Отелло. Никто из публики не потрудился взглянуть на красный бархат, предпочитая продолжать наблюдение за ложей Фелтона.

- Мы привлекаем слишком большое внимание, - заметил Фелтон.

Тобиас пожал плечами.

- Меня это не волнует.

- Зато, мне кажется, леди Малкастер несколько смущена таким вниманием, - мягко произнес Фелтон. - К сожалению, сам я не могу покинуть театр, поскольку являюсь одним из спонсоров Уиттера. Может быть вы, мистер Дерби, проводите леди Малкастер домой?

Женевьева вспыхнула.

- Нет!

- Я был бы более чем счастлив сделать это, - спокойно ответил Тобиас, не обращая внимания на ее возражение. - Леди Малкастер?

Он поднялся и протянул ей руку.

Она смерила его взглядом, выпятив пухлую нижнюю губку с явным неодобрением.

- Я не желаю уезжать! - прошипела она ему.

Слабый гул загипнотизированного зрелищем благовоспитанного общества, наблюдавшего за их ложей, угрожал заглушить рокот голоса Отелло, который в данный момент сообщал всему миру, что считает свою жену неверной.

Фелтон наклонился вперед.

- Мне ужасно не нравится, что именно мы обеспечиваем большее развлечение, а не мистер Уиттер, - заметил он. - Вы окажете мне большую услугу, леди Малкастер, если примете эскорт мистера Дерби.

Женевьева прикрыла глаза. Фелтон хочет, чтобы она ушла, и это после того, что с ними произошло? После их поцелуя? Разве он не хочет сам сопровождать ее домой, чтобы в теплой и темной карете обнять ее и... Разве они не были теперь помолвлены? Почему он отсылает ее с другим мужчиной?

- Я навещу вас утром, если смогу, - сказал Фелтон, целуя ей руку.

Женевьева почувствовала, как поцелуй достиг кончиков пальцев на ногах. Она отняла руку и попыталась справиться с глупой улыбкой, расплывающейся по ее лицу. Возможно, Фелтон прав. Она должна вывести этого неотесанного гиганта из театра и вдолбить в его непробиваемую голову, что совсем не заинтересована в их дальнейшем знакомстве.

- Очень хорошо, - сказала она, беря Тобиаса под руку.

Фелтон снова ей улыбнулся, и в его глазах она прочла одобрение. Возможно, демонстрация беспечного равнодушия - вот путь к сердцу Фелтона? Она думала об этом, пока они с Тобиасом выходили из ложи и спускались вниз по лестнице. Может быть, Фелтон хочет иметь жену, которая смотрела бы на мир так же, как и он: с невозмутимой отстраненностью развлекающегося, но ни во что не вмешивающегося человека. Даже несмотря на то, что простое прикосновение его пальцев к ее руке приводило в трепет все ее тело, и на то, что она постоянно украдкой бросала взгляды в его сторону, и на то, что краснела намного чаще, чем ей бы хотелось.

Карета Тобиаса оказалась на зависть роскошной: обитая темно-синим бархатом с серебряной вышивкой. За прошедшие семь лет он, должно быть, преуспел, а ведь был младшим сыном в семье, глава которой проиграл их дом в карты. Женевьева внимательно на него посмотрела и решила, что, пожалуй, нет никакого смысла вспоминать о его прошлом недостойном поведении. В конце концов, это не имело для нее никакого значения. Теперь она принадлежала Фелтону. Ведь он поцеловал ее на глазах у всех.

Даже забавно, насколько эти двое, Фелтон и Тобиас, не похожи друг на друга. Тобиас - дикий мальчишка из юности Женевьевы, казалось, почти не изменился. Он всего лишь несколько подрос. Хотя их семьи не общались, но ее отец часто упоминал его отца, называя того беспутной рыбешкой[7]. Ходили слухи о пристрастии отца Тобиаса к азартным играм, и, по мере того, как подрастали близнецы, распространялись слухи о самих братьях, точнее об их неблаговидном поведении. Будучи ребенком, Женевьева редко встречала этих мальчишек, она лишь изредка видела их, шагающих по деревне, полных жизни и веселья. Собственный отец громогласно проклинал их и называл нахальными щенками. Они смеялись над ним и гордой походкой удалялись прочь, не обращая на него никакого внимания. Только несколько лет спустя Женевьева поняла важность благовоспитанного поведения.

- Вы сказали, что все эти годы провели в Индии, мистер Дерби? - спросила она, снимая с плеч ротонду и кладя ее возле себя на сиденье. В карете было замечательно тепло. - Должно быть, вы были удивлены, вернувшись и найдя своего брата женатым, - сказала она. - Леди Генриетта - прекрасная женщина.

- Очень удивлен, - согласился он.

А ведь он действительно красив, даже с этими его беспорядочными локонами. Она привыкла к гладким волосам Фелтона. Хорошо, что она так сильно увлечена им, иначе могла бы вновь оказаться во власти Тобиаса, подумала Женевьева с некоторым изумлением. То, как он на нее смотрел, являлось полной противоположностью прохладному отношению Фелтона.

- Почему же ваш брат Джайлс не вернулся в Англию вместе с вами? - спросила она.

- У него не было на это причин.

- А у вас были? - спросила Женевьева и внезапно замолчала.

Он смотрел на нее, не отрываясь, и что-то такое было в этом его взгляде.

- Да, - медленно ответил он. - Были.

- Гм, - сказала Женевьева, пытаясь придумать другую тему для беседы. - Что же вы делали все эти годы в Индии? - наконец спросила она.

- Зарабатывал состояние, - ответил он, все еще не отрывая от нее глаз.

- О?! - Она изо всех сил пыталась, но так и не смогла ничего придумать в ответ на это заявление. - Как удачно.

- Я планирую жениться, - сказал он ничем непримечательным голосом. - Теперь я в состоянии содержать и жену, и детей.

- Превосходная мысль! Могу представить вас нескольким прекрасным молодым женщинам.

Внезапно Женевьева поняла в чем дело. Тобиас заработал состояние и теперь желал искупить свое отвратительное поведение семилетней давности. Он решил использовать ее, чтобы успокоить свою совесть, но, к сожалению, она была недоступна. Женевьеве пришлось прикусить губу, чтобы не улыбнуться.

- Правда-правда, - добавила она, - у меня появилось много друзей, и я вас им представлю.

- Но я уже знаю вас, - тихо произнес Тобиас. Внезапно он оказался сидящим рядом с ней, а не напротив, как было в вначале поездки. - Не так ли, Женевьева? Я хочу сказать, что знаю вас, вы понимаете?

Она покраснела и отодвинулась.

- Нет никакой необходимости быть... быть дерзким! - воскликнула она.

- Это была простая констатация факта, - ответил он, и что-то в его глазах заставило промелькнуть в ее памяти бесстыдные воспоминания.

- Лорд Фелтон и я, вероятно, поженимся, - быстро проговорила она.

- Вероятно? - Теперь он не только сидел непозволительно близко, но и начал поглаживать голую кожу ее руки своим пальцем. - Какая странная неуверенность в вашей помолвке. Так вы помолвлены или нет, Женевьева? В конце концов, Фелтон поцеловал вас перед чрезвычайно заинтересованным собранием. Фактически, перед целым театром.

Она нахмурилась и наконец нашлась, что ответить.

- Как вам хорошо известно, сэр, - произнесла она надменно, - нельзя формально обручаться, не узнав друг друга.

Его палец на секунду прекратил свое движение, а затем вновь его продолжил.

- Очень верно.

Она ничего не могла прочесть в его глазах. Несмотря на то, что в карете горело четыре лампы, его лицо оставалось в тени.

Он взял ее за руку. Женевьеву инстинктивно бросило в дрожь. Но когда она повернулась, чтобы накинуть на плечи свою ротонду, он остановил ее.

- Сэр! - запротестовала она.

- В последний раз, когда мы встречались, вы не называли меня "сэром".

Его глаза просто впились в нее. Локон его волос упал ему на бровь. Бог мой, да он просто бесподобно красив. Как хорошо было бы так думать, если бы ничего не мешало, если бы когда-то давно, когда она была совсем девчонкой, она не сделала того выбора.

Женевьева открыла рот, чтобы ответить, но он уже был там. Его руки были быстрее молнии, хотя и казались слишком большими для этого. Одна из них захватила ее подбородок, и его губы сомкнулись на ее прежде, чем она смогла издать хоть какой-то писк. Тобиас целовал ее с тем же самым неистовством, что и семь лет назад. Он вторгся в ее рот с животной страстью, которая привела ее... ее...

И словно не было этих прошедших лет. Его запах был все тем же - грубым, диким запахом Тобиаса с улицы, необузданного мальчишки, превратившегося в мужчину, бесшабашного и свободного. Его прикосновение вернуло ей воспоминания обо всех тех днях, когда она степенно шла по деревне рядом со своей гувернанткой, надеясь хоть мельком увидеть этих неистовых двойняшек Дерби.

И именно поэтому, только на мгновение и только из-за этих воспоминаний, она вернула ему поцелуй, позволив их языкам станцевать свой танец вместе, поддавшись опрометчивой глупости момента, прежде чем отпрянула от него.

- Что, спрашивается, вы делаете? - задохнулась она, думая, что в действительности в ее голосе должно бы прозвучать гораздо больше негодования.

- Продемонстрировать снова? - спросил он, в его глазах плескался смех.

- Что? - не поняла она; голова плыла, словно в тумане.

Еще одно быстрое движение, и вот она уже сидит у него на коленях, окруженная его руками, а он снова занят дегустацией ее вкуса. Ее голова отклонилась назад на его плечо без всякого протеста. И на сей раз, находясь в его крепких объятиях, чувствуя, как его губы грубо перемещаются по ее телу, а ее рука непроизвольно обхватила его шею, она даже не вспомнила о негодовании. Их языки сплелись под гулкие удары ее сердца. Он сам прекратил их поцелуй, его губы оставляли горячий след на ее щеках.

Она сидела у него на коленях, лишившись дара речи от удивления, в то время как он целовал ее в ушко. Что же она делает? Что за ощущения совершают свой танец вверх-вниз по ее ногам и делают ее грудь необычайно чувствительной? Что же она делает?

Его губы снова вернулись к ее. В его теле почувствовалось некоторое напряжение - в том, как он изогнулся, стараясь слиться с ней в единое целое. Она должна оттолкнуть его, предупредить его, угрожать ему!

- Да, - выдохнула она, запустив пальцы ему в волосы и притягивая его еще ближе.

Язык Тобиаса погрузился в ее рот, словно... словно...

Раздался слабый звенящий звук, это золотистые бусинки каскадом полились на пол, освобожденные сильными руками, расчесывающими ее волосы. Его руки были повсюду - касались ее шеи, поглаживали ее узкую спину, останавливались на выпуклостях бедер. Он трогал ее, не переставая. И она услышала свой собственный вздох, когда его рука подхватила ее грудь. Она едва смогла справиться с обуявшим ее голодным чувством, последовавшим за этим прикосновением, с безумным желанием прижаться к нему еще сильнее.

- О, Боже, Женевьева, - пошептал Тобиас прямо возле ее рта, его голос сел от желания. Она услышала то, что уже почувствовала гораздо раньше. - Как же я скучал по тебе!

Карета остановилась, и Женевьева почти упала с его коленей.

- Что я делаю? Уйдите от меня! - Она отодвинулась настолько быстро, что почти отлетела к сиденью напротив. - Этого не должно быть никогда, это всего лишь было когда-то, это все из-за нашего прошлого! - кричала она. Ее руки взметнулись к волосам. - О нет, где мои булавки? - Через мгновение ее слуги увидят распущенные волосы и поймут, что случилось. А как только они убедятся, что она была с Тобиасом, на следующий же день весь Лондон будет полон сплетен о ней.

- Все в порядке, - успокаивал ее Тобиас, вручая ей три поднятые с пола булавки. - Это - мой дом, а не ваш.

- Ваш дом? - ошеломленно произнесла Женевьева. - С какой стати мы здесь? Это неприлично! Я не могу посещать ваш дом без компаньонки. Я немедленно хочу отправиться домой!

- У меня нет никаких низких планов на ваш счет, - сказал Тобиас. - Я просто хочу показать вам дом, который купил только этим утром.

- Вы купили дом этим утром, - он снова ее поразил. - Я не желаю его осматривать, мистер Дерби. Как вы посмели привезти меня сюда, даже не спросив, что я об этом думаю!

- Я хотел иметь место, куда смогу привести свою жену, - сказал он, наблюдая за нею. - Как только она у меня появится. Вы сможете заколоть ваши волосы, и затем я доставлю вас к вам домой. Здесь нет ни одного слуги, поскольку я еще не нанял штат, и вам нечего опасаться сплетен.

Совершенно очевидно, он оставался все тем же самым бесчестным проходимцем, что и в юности. Подумать только, он привез ее в свой дом, словно она была какой-то девкой, готовой упасть ему в руки, а затем залезть в его кровать.

- Я больше не ваша игрушка, мистер Дерби, - резко возразила Женевьева. - Я взрослая женщина, и я хочу выйти замуж на Лусиуса Фелтона. Тот факт, что мы с вами целовались, ничего не значит. Это произошло просто из-за некоторой ностальгии и больше ничего. С вашей стороны тоже ничего другого не было.

- Абсолютно нет, - с чувством собственного достоинства произнес он, чему Женевьева не поверила ни на мгновение.

Но ей действительно необходимо заколоть свои волосы. Не может же она вернуться домой с такой прической.

- Как вы понимаете, - сказала она, бросая на него угрюмый взгляд, - мне больше не восемнадцать. Возможно, я вела себя, как дура, будучи очень молодой, но теперь я вдова, и я многое знаю о мире и о мужчинах, подобных вам.

- Я это вижу, - быстро ответил он.

Женевьева выглянула из кареты. Грум Тобиаса открыл дверь дома. Это было красивое здание, высокое, но не чрезмерно узкое, выстроенное со вкусом, но не подавляющее своим величием.

- Я не безнравственная женщина, - прошипела она Тобиасу, пытаясь еще раз донести до него правду. - Только потому, что когда-то давно мы намеревались пожениться, вы не можете пытаться использовать меня!

- Я никогда бы не сделал ничего подобного, Женевьева.

- Я предпочла бы, чтобы вы обращались ко мне, как к леди Малкастер, - заявила она.

Затем Женевьева вихрем пронеслась вверх по лестнице, так что не могла видеть, как его глаза неотрывно следили за ее пленительными изгибами. Греческая туника восхитительна, с какой стороны ни посмотри; облегающий шелк ничего не оставлял для воображения в соблазнительной маленькой фигурке леди Малкастер.

Тобиас сглотнул и проследовал за ней. Конечно, она не безнравственная женщина, но она принадлежит ему. И для него она просто Женевьева. И Женевьева больше не будет говорить ему, что собирается выйти замуж за того проныру, которого целовала. Только сама она этого еще не понимает.

Глава 4

- Это прекрасно! - воскликнула Женевьева, осматривая столовую. - Я никогда не видела обои такого сочного оттенка. Это абрикос?

- Что-то в этом роде, - откликнулся Тобиас.

Он следовал за ней с лампой Арганда[8], держа ее так, чтобы Женевьева могла смотреть на стены, а он мог смотреть на нее. Волосы Женевьевы были намного прекраснее, чем обивка стен. Абрикосы и подсолнухи, смешанные с небольшим количеством сливок. Ее лицо оставалось столь же восхитительным, как и в его воспоминаниях, особенно ее серо-зеленые глаза. В них все также пылала страсть, которая в ранней юности дополнялась наивным простодушием. Теперь же эта пылкость чувств смешивалась с соблазнительным намеком на нечто большее.

- Конечно, вам необходима мебель, - продолжила она. - Я знаю одного краснодеревщика, Джорджа Баллока[9], на Тентерден-стрит, у которого можно приобрести красивые вещи.

- У меня уже есть кое-что из мебели, ее скоро доставят из Индии, так же как ковры, чайные принадлежности и некоторые другие мелочи.

- О, это замечательно! У моей подруги Кэролы есть великолепный ковер из Индии таких ярких цветов, как на кашемировой шали[10].

- Я надеюсь, что моя жена придаст всему этому новый блеск, - сказал Тобиас, входя за Женевьевой в бальный зал.

- Ваша жена? - спросила она. - Но вы должны приобрести хоть какую-то мебель уже сейчас. Вы же знаете, что нельзя найти жену вот так в один день.

"Нельзя?" - подумал Тобиас, любуясь видом ее очаровательной круглой попки, в то время как она подалась вперед и с усилием дернула одно из высоких окон, находящихся в комнате.

- Они открываются? - спросила Женевьева.

- Они выходят в сад, - ответил он, подходя к ней и резко поворачивая ручку окна. Оно распахнулось, и легкий порыв ветра принес с собой ночные ароматы.

- Как восхитительно пахнет! - воскликнула Женевьева.

- Это жимолость[11]. Она распускается по ночам. - Он не стал уточнять, что именно этот сад заставил его купить и весь дом. Ему не хватало буйной красоты индийских цветов.

Женевьева танцующей походкой миновала двери и окунулась в ночь, и в этот самый момент Тобиас понял, что она ни капельки не изменилась за прошедшие годы. Возможно, она и приобрела элегантность tres-grande dame[12], но в ней все еще чувствовался избыток неудержимой жизненной энергии, который и заставил ее сесть с ним в карету в свои восемнадцать лет. Он никогда не забудет тот миг, когда увидел ее впервые. Это случилось на скучнейшем из вечеров, посетить который своих троих сыновей заставил их отец, поскольку был должен отцу Женевьевы достаточно много денег. Дерби Старший задолжал очень существенные суммы всем, кому было возможно в пределах пятидесяти миль от их дома.

- Если один из вас сможет жениться на его девчонке, - напутствовал их отец, - мы схватим удачу за хвост.

Тобиас полагал, что данный комментарий по большей части адресовался Саймону, его старшему брату. Саймон являлся наследником отца и уже был самым безукоризненным и изысканным джентльменом, чем любой другой по их сторону от Лондона. Принимая во внимание, что он и Джайлс слыли известными в округе драчунами, едва ли их можно было заманить в бальные залы. Они всего лишь являлись младшими сыновьями закоренелого игрока, который всегда проигрывал. Какой отец захотел бы такого зятя?

Зато она захотела. Он отправился на вечеринку, приготовившись вынести двадцать минут пустопорожних напыщенных разговоров, и вдруг увидел девушку, стоявшую возле фортепьяно и смотревшую на него. Женевьева оказалась самой красивой из всех когда-либо виденных им женщин. Ему потребовалось ровно две секунды, чтобы пробраться от двери к ней поближе, и как только ее зеленовато-серые глаза улыбнулись ему, он пропал навсегда. На ее лице читались явный интерес, удовольствие и... желание. Возможно, он тогда был очень молод, но совсем не глуп.

Три часа спустя они украдкой покинули дом со всеми его и Джайлса деньгами, лежащими в кармане Тобиаса... Еще час спустя они мчались по дороге в наемном экипаже... А спустя еще шесть часов отец Женевьевы нагнал их. Но до этого...

Да, у него были годы, чтобы вспоминать о том, что произошло за эти шесть часов.

Ему все еще трудно поверить, что он снова видит Женевьеву. Вот она, стоит возле белоснежной жимолости, купающейся в лунном свете. И, похоже, вовсе не жаждет вновь отправиться с ним в Гретна-Грин. Она считает, что влюблена в Фелтона. И этот ублюдок, очевидно, настолько в ней уверен, что даже ни на минуту не задумался, отсылая ее домой с соперником. Но ведь это она целовала его в карете. А теперь Женевьева делает вид, что данного эпизода никогда не существовало, но каждая частичка тела Тобиаса уверяла его в обратном.

- Ваши волосы все также исключительно красивы, - сказал он, протягивая руку, чтобы дотронуться до них. Длинные вьющиеся пряди сбегали вниз по ее спине, переливаясь всеми возможными оттенками от коричневого до золотого, словно бурые камни смешали с золотом.

Она обернулась, ветка жимолости прильнула к ее лицу.

- Этот сад стоит целого дома! - воскликнула она, не обратив никакого внимания на его комплимент. Он помнил, что лесть ее никогда не интересовала.

- Вы знаете, за что жимолость получила свое название? - спросил он.

- Нет, - ответила она, и в ее глазах сверкнул интерес.

Он сорвал один цветок и шагнул к ней ближе.

- За то, что ее цветы имеют сладкий вкус[13], - сказал он, слегка касаясь белыми лепестками ее губ.

Она нахмурилась.

- Очень смешно. Это всего лишь цветок. Кому придет в голову есть цветы.

Он перевернул растение и показал ей его самое узкое место.

- Вкусите это, Женевьева.

- Я прошу вас прекратить обращаться ко мне так неофициально! - резко высказалась она, явно полная любопытства, но не желающая никакой интимности.

Тобиас провел узким соцветием по линии ее губ.

- Насладитесь же.

Его голос был таким же низким и густым, как серо-синее небо над ними.

- Я не ем цветов! - упрямо твердила она, отталкивая его руку.

- Это делается так. - Он поместил цветок между своими губами, и капля сладкого нектара скатилась ему в рот. - Вот так, попробуйте. - Он положил свою большую ладонь ей на затылок, на эти великолепные волосы, и подтянул ее к себе. - Ну же, попробуйте!

Его губы коснулись ее, затем приоткрылись, приглашая вкусить цветочный нектар, и она... - о, его Женевьева никогда не станет сопротивляться такому подарку - ее язык с тихим вздохом проскользнул в его рот. Сладость цветка ушла, но сладость губ Женевьевы могла заставить его наслаждаться ею всю ночь. Жимолость оказалась между их телами, зажатая между его грудью и ее. Руки Женевьевы взлетели к волосам Тобиаса и притянули его ближе.

Желание пробежало по его венам, как тягучий мед, как пьянящий аромат смятых цветов. Он обхватил лицо Женевьевы ладонями и поцеловал ее бесконечно долгим поцелуем, молча и страстно задавая вопрос, на который не имел никакого права.

Голова у Женевьевы закружилась, и она снова перестала о чем-либо думать. Здесь и сейчас был только Тобиас, и вкус его рта, и ощущение его рук на лице, держащих ее так нежно и ласково, словно она была некой драгоценностью, в то время как его губы производили разрушающие ее действия. Тело Тобиаса было большим и горячим, через шелк своего платья она чувствовала все выпуклости его железных мускулов, а также... также некие выпуклости, приносящие наслаждение. Ощущения были очень смутными, основанными на поцелуях тех кратких шести часов, закончившихся несколько лет назад. Но память о них неумолимо к ней возвращалась: твердость тела Тобиаса, и нечто похожее на ворчание, рождаемое его горлом, и способ... да, способ, которым он обхватил ее своими руками и затем уложил на сиденье кареты. За исключением того, что вместо жесткого сиденья под ней вдруг оказался мягкий ковер из травы, а вокруг чувствовался запах цветов, и слышалось неясное пение какой-то птицы, забывшей вовремя лечь спать.

Она тоже что-то забыла, но сейчас это не имело значения, не тогда, когда у нее был Тобиас, были его руки, его нога... это ощущение было настолько всепоглощающим, что Женевьева выгнулась к нему, дрожа от тоски по тому чувству, которое едва помнила, но которое охватывало подобно пламени.

Он что-то говорил, и его голос тоже дрожал.

- Сладкая, - говорил он, - ты такая сладкая, Женевьева. Моя Женевьева.

Он провел рукой по ее груди, и туман снова опустился на ее глаза, как раз в то самое время, когда она уже собиралась остановить его, а вместо этого снова притянула его голову к своей. Она вся горела, между ног разлился жар, огонь обжег ее губы прежде, чем она успела потребовать... попросить... но казалось, что он и так все знал. Его рука дразнила ее грудь, его большой палец двигался поверх шелкового лифа, лаская мягкую кожу чуть выше выреза платья. Она извивалась, невнятно протестуя. Он мучил ее, а ей всего лишь хотелось той страсти, того взрыва и вспышки света, того...

Его рука вернулась к ее груди. Томительный стон прорезал вечерний воздух словно музыка, способная конкурировать с соловьем.

- Так ты хочешь вкусить медовой жимолости, Женевьева? - спросил он ее. Его голос прерывался от сильнейшего желания, но был тверд и управляем. Он прочертил цветком дорожку по ее разгоряченной щеке, оставил капли сладкого сока на ее глазах и губах.

Она неохотно открыла глаза, приходя в себя и осознавая, что еще раз сыграла роль развращенной девицы: что в нем такое, в этом Тобиасе Дерби? Почему ему удается заставить ее играть столь развратную роль?

Его глаза потемнели от желания. Он аккуратно взял цветок и нажал на него, выжимая сок прямо возле ее рта. Капля нектара упала ей на язык и стремительно скатилась, оставляя на своем пути медовый вкус.

- Вот видишь, Женевьева, - прокомментировал он свои действия, - каждый цветок готов накормить сладчайшим медом из своей груди.

- Я не могу этого сделать, Тобиас, - прошептала Женевьева.

- Мы ничего и не делаем, - сказал он ей, его густые ресницы прикрыли глаза. - Мы просто целуемся, Женевьева. - Его рука, не двигаясь, совершенно невинно лежала на ее груди, словно он думал, ей удастся забыть о его действиях. - Я же не стянул вниз лиф твоего платья, например.

- Надеюсь, что нет! - воскликнула она, но тут же замолчала, поскольку именно это он сразу же и сделал.

- О, боже, Женевьева, ты еще прекраснее, чем я запомнил, - мгновенно охрипшим голосом произнес он. Ее грудь, полная, не умещающаяся в его руке, светилась в лунном свете так же, как жимолость, ее сосок был подобен нежному бутону.

Женевьева изо всех сил пыталась заставить себя оттолкнуть его. Необходимо подтвердить тот факт, что она является добропорядочной вдовой с... с чувством собственного достоинства. Она вовсе не из тех женщин, что готовы сбежать с мужчиной после трехчасового знакомства, не из тех женщин, которых можно соблазнить в саду.

- Должно быть, вы подумали, что я не что иное, как женщина легкого поведения, - прошептала она. - Вы вернулись, так как посчитали, что можете запросто взять меня снова... везде, где пожелаете? - Ее голос надломился.

Он замер, словно она нанесла ему удар в ребра.

- Нет! - воскликнул он. - Нет!

Она рывком подтянула лиф платья и уже через секунду, вскочив, мчалась к дому, подальше от этого душистого сада и его обещаний земных наслаждений. Он поймал ее уже на входе в бальный зал.

- Женевьева! - потребовал Тобиас. - Не смейте так думать!

Но Женевьева, заметив комнату для леди возле бального зала, выхватила у него лампу и бросилась в том направлении. Все, что оставалось Тобиасу, это прислониться в темноте к стене и проклинать себя. Затем, как только он снова смог мыслить разумно, он сходил за ее сумочкой и предложил ее ей.

В леди, появившейся приблизительно двадцать минут спустя, не было ничего от той перепуганной девчонки, которую пытались зажать в углу. Это была истинная леди: волосы уложены в благородное кольцо, платье точно на своем месте, словно оно никогда не опускалось ниже ватерлинии.

- Мистер Дерби, - сухо произнесла она, - будьте так добры, я хотела бы отправиться домой.

- Женевьева, вы должны выслушать меня. - Злость, прозвучавшая в его голосе, удивила его самого.

Но она коснулась его руки и улыбнулась, бог ты мой, как если бы он допустил какой-то мелкий простительный промах в светском этикете, например, прибыл на встречу чуть позднее назначенного срока.

- Я уже подумала об этом. Я смущена тем, что только что произошло.

- Но я хочу жениться... - попробовал заговорить Тобиас.

Она прервала его.

- Я верю, что вы действительно хотите на мне жениться. Я даже не сомневаюсь, что вы вернулись в надежде успокоить свою совесть и искупить вину за то, что случилось семь лет назад, и я уважаю вас за эту мысль. Кажется, я слишком восприимчива к вашему... вашим дурацким выходкам, - сказала она, и на одну секунду что-то похожее на панику мелькнуло в ее глазах. Но затем это выражение сменилось на спокойную уверенность. - Думаю, что это произошло из-за нашей юношеской истории. В конце концов, я ведь действительно однажды согласилась выйти за вас замуж! - Она рассмеялась, но как подумал Тобиас, смешного в этом было мало.

Он уже открыл рот, когда она махнула рукой, запрещая ему прерывать ее.

- Я хочу высказать вам свое мнение, мистер Дерби, после чего, полагаю, мы не будем больше возвращаться к данной теме. Я бы с уважением отнеслась к вашему намерению жениться на мне, если бы не методы, которыми вы надеетесь добиться своей цели. Поскольку в прошлый раз эти методы оказались успешными, справедливости ради, я должна признать, что вы были вправе попытаться их использовать и теперь. Но меня, мистер Дерби, брак с вами не интересует.

Тобиас смотрел на нее сверху вниз и думал лишь о том, насколько быстро его поцелуй выветрит из ее головки всю эту ерунду.

- Видите ли, я желаю выйти замуж за мистера Фелтона, - сообщила она ему, улыбаясь, от чего на ее щечках появились милые ямочки. - Возможно, увидев вас, я испытала ностальгию, но на самом деле я до смешного увлечена мистером Фелтоном и думаю, что у нас сложится очень счастливый брак.

Теперь Тобиасу стало уже не до смеха.

- По мне, так он очень похож на нечистоплотного дельца, - рявкнул он. - Такова молва о его делвых операциях в Сити.

Она выгнула бровь.

- Он был деловым партнером моего мужа, а если в чем Эразмус и разбирался, так это в бизнесе. - Она не видела смысла сообщать Тобиасу о том, что Эразмус получал истинное удовольстве от теневых сделок.

- Вы не можете выйти замуж за такого человека.

- Осмелюсь иметь совершенно другое мнение, - высокомерно заявила она. - Теперь же я была бы вам очень признательна, если бы вы доставили меня ко мне домой. И я постараюсь присмотреть вам молодую леди, которая занялась бы наведением блеска в вашем новом особняке.

Тобиас заставил себя выпрямиться. Он может играть в эту игру так же прекрасно, как и любой другой. Ему было ясно, что его маленькая возлюбленная в данную минуту решила проявить свое упрямство.

- Могу я сопровождать вас завтра вечером в театр? - спросил он.

- Мне очень жаль, но на завтра у меня уже есть приглашение в другое место. - По ее улыбке любому дураку стало бы ясно, что она чертовски рада иметь данное оправдание.

- Куда? - раздраженно спросил Тобиас.

- Не вижу причин, почему я...

Она уже почти миновала двери, но Тобиас рукой преградил ей дорогу.

- Женевьева? - Таким голосом отдают приказы.

Она вздернула свой милый маленький носик.

- Я буду на музыкальном вечере леди Риклшоу. Вынуждена вас предупредить, этот вечер для очень ограниченного круга.

Тобиас не стал затевать с ней спор. Иначе он мог бы ей рассказать, что предыдущей ночью после пяти минут его первого публичного появления в свете лондонские матроны были совершенно счастливы принять в свои ряды вновь прибывшего неженатого джентльмена с отличным состоянием. В любом случае он не собирался соглашаться с ее отказом.

- Послезавтра? - спросил он.

- Я занята, - не задумываясь, ответила Женевьева, садясь в его карету.

- Еще через день? - он уже начал раздражаться.

- Занята!

- Женевьева, я буду спрашивать вас о каждом вечере, начиная с сегодняшнего и до следующей недели. За время пребывания в Индии я приобрел привычку получать все, что хочу. - Предупреждение в его голосе звучало столь же ясно, как и читалось в его глазах.

- Что ж, теперь вы должны научиться жить по-другому! - огрызнулась Женевьева. - Я не собираюсь снова куда-либо с вами ехать, особенно после того, как вы столь бессовестным образом воспользовались сегодняшними обстоятельствами и привезли меня в ваш дом! Да, я - вдова, но я также могу лишиться своей репутации, если кто-то увидит меня в таком месте без сопровождающей компаньонки. Вы все тот же подлец, что и были, Тобиас Дерби! Я никогда не позволю вам сопровождать меня по вечерам.

Тобиас не сумел бы стать набобом[14], если бы не использовал каждую представившуюся возможность.

- Тогда днем, - предложил он. - Вы заняты завтра днем, Женевьева?

- Конечно! - отрезала она.

- И так всю неделю, начиная с сегодняшнего дня?

- У меня нет ни малейшего желания быть замеченной в вашей компании, - ответила она. - Нет, не так. У меня нет ни малейшего желания общаться с вами, мистер Дерби. Если я буду проводить с вами время, это укрепит вас в ошибочном мнении, что брак с вами компенсирует мне ваше подлое поведение семь лет назад.

- Вы так уверены в Фелтоне? - проницательно поинтересовался Тобиас.

Она моргнула.

- Конечно, хотя не могу не заметить, ваш вопрос совершенно бестактен, что для вас достаточно типично.

- Фелтон действительно поцеловал вас на глазах у всего света, - кивнул Тобиас.

- Именно так!

Ему было ненавистно то, как осветилось ее лицо, стоило ей вспомнить этот вялый поцелуй равнодушного поклонника.

- Но после него он совершенно беспечно отослал вас со мной, - заметил Тобиас.

- Фелтон во мне уверен, - надменно заявила она. - И я полагаю, он вряд ли представлял себе всю глубину вероломства, на которую вы способны опуститься.

- Возможно, он в вас чересчур уверен, - предположил Тобиас. - Возможно, было бы правильней заставить мистера Фелтона поволноваться, заставить думать, что у него имеется достойный соперник.

- На самом деле, - сказала Женевьева, слегка ухмыльнувшись, - вы можете этому и не поверить, но мне кажется, я пользуюсь популярностью у лондонских джентльменов, и мне не составит труда найти соперника для Фелтона.

- О, но я-то намного более весомый соперник, чем они, - мягко заметил Тобиас. - Они, в конце концов, всего лишь городские щеголи, тогда как я - ваше прошлое. Если вы, Женевьева, желаете подтолкнуть Фелтона сделать вам предложение, то гораздо быстрее преуспеете в этом, если позволите и мне ухаживать за вами.

- И с чего бы вдруг вы пожелали мне помочь? - подозрительно спросила она, сузив глаза.

Тобиас попытался придать своему лицу вполне невинное выражение, но внезапно она продолжила:

- О, я понимаю! Если бы я вышла замуж за такого достойного человека, как Фелтон, а вы поучаствовали в этом процессе, то ваша совесть успокоилась бы. - В ее голосе прозвучал легкий намек на разочарование, который Тобиас посчитал очень обнадеживающим.

- Верно, я хотел бы видеть вас в счастливом браке, - подтвердил он. - В конце концов, косвенно я чувствую свою вину за ваш брак с лордом Малкастером.

Женевьева глубоко вздохнула.

- Эразмус не был так уж ужасен.

- Я слышал, что он был скрягой и чрезвычайно опасным типом во всех своих деловых предприятиях, - сказал Тобиас, внимательно следя за реакцией Женевьевы.

- Оба утверждения верны, - согласилась она.

Он коснулся ее лица.

- Я сожалею, Женевьева. Я так сожалею.

- В этом нет никакой необходимости, - весело откликнулась она, убирая со своего лица любой намек на печаль. - Если бы я не вышла замуж на Эразмуса, то, возможно, никогда не встретила бы Фелтона! - Казалось, сама мысль об этом встревожила ее.

Тобиас поразился той волне гнева, что на какое-то мгновение затопила его целиком.

- И все же, вероятно, вы правы, - сказала она секунду спустя. - Фелтону, должно быть, хорошо известно, что никаких существенных конкурентов у него нет. - Она слегка покраснела, и Тобиас задумался, что же произошло между ней и ее изысканным бездельником. - Я даю вам день, - закончила она.

Он кивнул.

- Что мы будем делать? - поинтересовалась Женевьева, выглядя восхитительно заинтересованной. - Поедем в Гайд-парк?

По этому вопросу у Тобиаса не было никаких сомнений.

- Ну уж нет, - резко возразил он. - Сегодня днем я сопровождал на прогулке свою невестку. - Они искали Женевьеву, хотя сообщать об этом не было никакой необходимости. - Более нудного занятия я еще не знал. Ничего, кроме медленного кружения в темпе хромой улитки. Я думал, что лошади умрут от скуки прежде, чем мы сделаем полный круг.

Женевьева захихикала. Где-то очень глубоко в своей душе она признавала, что также была весьма разочарована церемонными прогулками в Гайд-парке. Они и близко не были так интересны, как это представлялось на страницах газет со светскими сплетнями.

- Чем же мы тогда займемся? - спросила она.

- Подождите, и вы все увидите, - ответил он.

Глава 5

- О! Мне кажется, это так романтично! - воскликнула леди Кэрола Первинкл.

Подруга Женевьевы была прелестной женщиной небольшого роста с копной очаровательных кудряшек и едва намечавшимися признаками интересного положения. Женевьева не могла ей не улыбнуться.

- Вовсе это не романтично, глупая ты женщина, - ответила она. - Что романтичного в Тобиасе, желающем возместить причиненный ущерб? В прошлом его поведение по отношению ко мне было чрезвычайно бессовестным.

Кэрола покачала головой.

- Ты не можешь не видеть некоторого донкихотства в том, что Тобиас Дерби насовсем вернулся из Индии только для того, чтобы просить твоей руки! Он ждал тебя все эти годы, и вот наконец ты свободна, - вздохнула она. - Мой муж сразу бы нашел речку, полную форели, и утопил бы в ней все свои печали.

- Возможно, Тобиас и возвратился в Англию, но лишь для того, чтобы удостовериться, что у меня все в порядке и я счастлива, - предположила Женевьева. - Действительно, Кэрола, в твоих устах все становится похожим на роман.

- А я люблю романы! Ах, если бы это был роман, то Фелтон и Дерби дрались бы на дуэли, и кто-то из них был бы убит.

От одной только мысли об этом Женевьеве стало дурно.

- К счастью, по крайней мере, Фелтон - джентльмен и весьма сдержан в своем поведении.

- Ну да, но вот Тобиас Дерби никак не выглядит сдержанным, - возразила Кэрола. - Думаю, он - тот самый мужчина, который вполне подошел бы на роль героя одного из романов госпожи Рэдклифф[15].

- Тобиас - герой? Да, никогда! Он - всего лишь дикий мальчишка, каким и был всегда. Просто он надеялся успокоить свою совесть, женившись на мне.

- Мальчишка?! Ты что - слепая?! - не поверила ей Кэрола. - Мой друг Невилл отчаянно влюблен в тебя последние несколько недель, хотя ты, вероятно, этого и не заметила. Он практически расплакался вчера вечером, когда Дерби вошел в вашу ложу. Мы все были свидетелями того, как он на тебя смотрел. В результате Невилл разорвал свое ужасное стихотворение, сочиненное специально для тебя.

- Я не знала, что ты и мистер Чарлтон друзья, - сказала Женевьева. - И как долго вы с ним дружите? И что по этому поводу думает твой муж...

- Не пытайся меня отвлечь! - возмутилась Кэрола. - Так кого же ты выберешь, Женевьева? Фелтона или Дерби? Вот я, например, знаю за кого бы вышла замуж!

- За кого?

- За Дерби, тут не может быть никаких сомнений. Фелтон очень хорош. Его мрачный вид безусловно привлекает, и он, конечно, довольно красив. Но увидев вчера вечером, как смотрит на тебя Тобиас Дерби... да после этого женщина была бы просто дурой, решив от него отказаться.

- Фелтон смотрит на меня не хуже, - заявила уязвленная Женевьева. - И он поцеловал меня перед всем высшим обществом. Полагаю, ты сама это видела, разве нет?

- Да, но что явилось причиной данного поцелуя - твоя привлекательность или его ревность? - уточнила Кэрола.

Женевьева половину ночи размышляла над этим вопросом.

- Думаю, ревность - показатель глубины его чувств ко мне, неужели это не понятно?

- Нет, - ответила Кэрола. - Мне не понятно. А вот во взгляде Дерби, мне кажется, глубина его чувств к тебе видна без всяких сомнений.

- Я могу точно сказать, за кого хочу выйти замуж, - заявила Женевьева. - Сегодня утром Фелтон попросил моей руки. - Триумф легким румянцем окрасил ее щеки.

- И ты сказала "да"? - спросила Кэрола без всякого энтузиазма, что было несколько досадно.

- Конечно, я ответила "да"!

- О! Ну, в таком случае, прими мои поздравления, дорогая, - сказала Кэрола, вскакивая и целуя Женевьеву. - Городской дом Фелтона всего в двух улицах от моего. А значит, мы сможем вместе выезжать в парк каждое утро!

Но некий оттенок сомнения в ее голосе слышался также хорошо, как если бы она произнесла это вслух.

- А как твой муж делал тебе предложение? - поинтересовалась Женевьева.

- Таппи? - Кэрола закатила глаза. - Заикаясь. Поскольку мы были едва знакомы, я оказалась ужасно напугана всем происходящим. Конечно, он заранее поговорил с моим отцом, и тот приказал мне принять предложение, так что я вряд ли могла поступить как-то иначе.

- Ты испугалась? Но почему? Вы оба выглядите такими счастливыми в браке, - сказала Женевьева, вспоминая высокого, довольно робкого мужа Кэролы и то, как светятся его глаза, когда он с восхищением взирает на свою миниатюрную женушку.

- Да, мы счастливы, но это теперь, - хихикнув, заметила Кэрола. - На что потребовалось несколько лет. Хватит обо мне, а как Фелтон делал тебе предложение? Он встал на колени?

- Конечно, нет, - ответила Женевьева. - Фелтон никогда не сделает ничего, столь не совместимого с поведением джентльмена. Он просто прокомментировал свой поцелуй в ложе театра, решив, что он ясно показал всему светскому обществу наше намерение пожениться, а потому он поспешил отослать сообщение об этом в "Таймс".

Кэрола моргнула.

- И это все? Он не сказал, что любит тебя, и не спросил, хочешь ли ты выйти за него замуж?

Женевьева почувствовала, что краснеет.

- Нет... точнее... полагаю, он решил, что это я сделала ему предложение. Поскольку вчера вечером я сама попросила его меня поцеловать.

- Ты... его... попросила?! - Кэрола была в шоке.

- Но не жениться на мне, - торопливо вставила Женевьева. - Только, чтобы он меня поцеловал. Вчера вечером. И прежде, чем это сделать, он объяснил, что такой поцелуй ясно даст понять всем окружающим о наший планах заключить брачный союз.

- Так сегодня утром он вообще ни слова не сказал о том, что любит тебя? - настаивала Кэрола.

К сожалению, это был тот самый неприятный вопрос, который Женевьева прошлой ночью задавала себе неоднократно.

- Он не из тех мужчин, что привыкли к высокопарным выражениям, - заметила она.

- Да, но, прося женщину выйти замуж...

- Фелтон считает очень важным вести себя благопристойно, - твердо заявила Женевьева, - и я должна сказать, что согласна с ним. Как-то раз я уже поплатилась за отсутствие у Тобиаса цивилизованного поведения. В результате я оказалась замужем за Эразмусом Малкастером. Это длилось целых шесть лет, и это не был счастливый брак, Кэрола.

- Я знаю, дорогая, - вздохнула Кэрола. - Но действительно ли ты уверена, что мужчина, так жестко придерживающийся всех правил приличного поведения, как Фелтон, это то, что тебе нужно? К тому же, возможно, Тобиас за это время изменился.

- Нет, он все тот же, - Женевьева была неумолима. - Могу это утверждать по тому, что увидела вчера вечером. Он остался таким же необузданным, каким был в юности.

- Единственный человек, который когда-либо смотрел на меня так же, как Тобиас Дерби на тебя, это мой муж. А моего Таппи никак нельзя назвать необузданным, Женевьева. Думаю, ты просто неверно истолковываешь интерес Тобиаса лично к тебе, считая его пылкость и необузданность чертами его характера. - Она захихикала, и вряд ли в Лондоне нашлась бы еще одна леди со столь безнравственным смешком, как леди Кэрола Первинкл. - Ты должна понимать, Женевьева, что любая из нас не захотела бы, чтобы мужчина всегда вел себя исключительно цивилизованно!

Женевьева снова покраснела. Она точно знала, что подразумевает Кэрола, но комментировать ее высказывание отказывалась.

- Лусиус Фелтон всегда ведет себя исключительно благородно, - холодно заметила она. - И это именно то, что мне нужно.

- Ну, если ты так считаешь, - заключила Кэрола. В ее голосе явно слышалось сомнение. Она потянулась к рядом стоящему столику и взяла с него свое рукоделие. - Посмотри, Женевьева. Как ты считаешь, я не сильно изуродовала рукав таким большим количеством розовых бутонов?

***

ЛУСИУС ФЕЛТОН участвовал-таки в некоторых подозрительных сделках, что есть, то есть. Но он никогда не нарушал никаких законов, хотя покойный муж Женевьевы, похоже, такой щепетильностью не обладал. Из того, что удалось узнать Тобиасу, следовало, что Фелтон стоит гораздо дороже, чем он ранее подозревал, и как считало светское общество. После пяти часов сбора информации Тобиас начал испытывать к этому человеку уважение. Возможно, Фелтон и пользовался несколько сомнительной репутацией, но некоторые из его, на первый взгляд, недозволенных сделок явно были просто блестящими.

Одну интересную вещь Тобиас обнаружил сразу же, и заключалась она в том, что появление Фелтона в жизни Женевьевы ни в коей мере не было случайностью. Должно быть, Фелтон, увидев где-то Женевьеву, решил, что она должна принадлежать ему. И он совершенно внезапно стал партнером лорда Малкастера как раз за шесть месяцев до смерти последнего, причем процент Фелтона в совместном деле оказался совершенно пустячным.

Очевидно, Фелтон стремился получить нечто большее, чем деньги Малкастера. Он хотел его жену, а деньги были совершенно ни при чем.

Однако Тобиасу стала известна и слабость Фелтона: его конюшни. Фелтон, как оказалось, был просто фанатиком лошадей, он готов был свернуть горы, но купить того жеребенка, которого хотел видеть у себя. Тобиас потратил четыре дня на покупку всех пяти лошадей в Англии, которые, как предполагалось, приобретут славу в последующие несколько лет.

Таким образом, Тобиас появился на званом обеде леди Первинкл в очень хорошем настроении, которое, однако, быстро испарилось. Первым, что он увидел после обмена приветствиями с миниатюрной, но энергичной хозяйкой, стал поцелуй Фелтона руки Женевьевы с демонстративно возмутительной галантностью. В ее золотисто-каштановые волосы в необъяснимом беспорядке и очень непрочно были вплетены несколько цветков. Любой другой женщине это бы придало взъерошенный вид, однако Женевьева смотрелась лишь еще более живой. И Лусиус Фелтон прекрасно это видел. Глубокое, жадное ощущение обладания так и сверкало в его глазах, заставив Тобиаса впервые в жизни серьезно задуматься об убийстве.

Тобиас прошел дальше в гостиную и приветствовал весьма изысканную мисс Присциллу Блайт. Женевьева заиграла на фортепьяно, Фелтон стал наблюдать за ней сонным взглядом, что заставило Тобиаса по-волчьи подобраться. Но, будучи готов к продолжительной игре и потому придерживая свои карты, он продолжал болтать с Присциллой, пока у него от скуки чуть не свело зубы. Она, казалось, могла говорить только об одном предмете: ее маленькой собачке Ланс.

За портвейном возник один интересный момент. Лорд Первинкл болтал с двумя джентльменами о ловле форели, в которой Тобиас совершенно не разбирался. Лусиус Фелтон стоял, оперевшись на камин, и Тобиас решил подойти поприветствовать его. Он не волновался по поводу возможных дерзких шуток с стороны Фелтона: из собранных за последние несколько дней сведений Тобиас знал, что тот, находясь в обществе, изысканно любезен в любых ситуациях.

- Мне кажется, у вас имеется то, что я хочу, - заметил Тобиас достаточно учтивым тоном.

Фелтон вскинул голову и посмотрел на него. Тобиасу доводилось видеть змей на индийских рынках с более сердечным взглядом.

- Я никогда не отказываюсь от того, что мне принадлежит, - ответил он.

Тобиас выгнул бровь.

- Ни при каких обстоятельствах?

- Никогда. Я настоятельно рекомендую вам, мистер Дерби, обратить свое внимание на кого-то другого. У леди, которую вы имеете ввиду, нет никакого желания дезертировать с корабля, как вы понимаете. - Он улыбнулся с изысканной любезностью кошки, играющей с мышью.

Но Тобиаса никак нельзя было назвать мышью. Он тоже сложил свои губы в улыбку с мастерством, отточенным в глухих переулках Бомбея и мраморных дворцах индийских раджей.

- Мнение леди мы учитывать не будем? - мягко поинтересовался он.

Глаза Фелтона скромно потупились, он начал рассматривать свои ногти.

- Я просто хотел уберечь вас о неприятностей, - предупредил он. - Она весьма и весьма ко мне привязана.

- Сегодня мне удалось купить кобылу, - произнес Тобиас, наблюдая за ним. - Пруденс, от Прунеллы и Вакси.

Фелтон снова взглянул на него, в его глазах вспыхнул интерес.

- Хороший выбор, - одобрил он. - Я и сам на нее посматривал: но пока не был готов к покупке.

Тобиас ощутил гнев - этот человек проявил легкий интерес только, когда заговорили о лошадях, а не о Женевьеве - но он сдержался.

- Честно говоря, последние несколько дней я провел достаточно интересно. Я приобрел небольшую венгерскую красавицу-кобылу, Ньяр, от Доктора Синтакса и Ксиллог.

- У Ньяр есть немного и английской крови, - с похвальным безразличием, по мнению Тобиаса, откликнулся Фелтон. Все же он не безнадежен.

- Менуэт я тоже купил, - мягко продолжил Тобиас.

- Юстон Стад никогда бы не продал Менуэт! - рявкнул Лусиус. - В прошлом году она выиграла Окс-Стейкс[16].

- Да, полагаю, Графтон предпочел бы не продавать Менуэт. Но у каждого человека есть цена, вы же знаете. - Утверждение повисло в воздухе. - И еще одно приобретение, - через мгновение добавил Тобиас. - Смоленско.

- О! Мои искренние поздравления, мистер Дерби.

Вот теперь он был в его руках; в глубине цивилизованных глаз Фелтона вспыхнул неприкрытый, холодный гнев.

- Ну что вы, - скромно отозвался Тобиас. - Теперь мне приходится думать, как же они выдержат долгое путешествие в Индию. Некоторые лошади не могут приспособиться к замкнутому пространству судна, тем более на несколько недель.

- Вы не можете везти их в Индию, - заявил Фелтон. - Это просто убийство.

- Конечно, могу. Я также веду переговоры по поводу Уискера. Вы должны его помнить, ведь в прошлом году он обошел обоих ваших скакунов в Эпсом-Даунс[17]. Вы знаете, лорд Первинкл, - произнес Тобиас, поворачиваясь к хозяину вечера, - я только что рассказывал Фелтону о своих планах завести конюшню в Индии. Для этого я уже приобрел несколько лошадей.

- Хорошо, хорошо, - отозвался лорд Первинкл, улыбаясь своей довольно очаровательной, рассеянной улыбкой. - Не присоединиться ли нам к леди?

Когда они вошли в гостиную, Женевьева снова сидела за фортепьяно. Тобиас сразу же подошел к ней. Фелтон не относился к тем мужчинам, что тянутся за своим соперником; мгновение спустя он уже сидел на кушетке рядом с их хозяйкой дома, выглядя так, словно ему совершенно не интересно, что происходит в углу комнаты возле фортепьяно.

Женевьева просматривала ноты.

- Я с нетерпением жду завтрашнего дня, - сказал ей Тобиас.

- Полагаю, может пойти дождь, - заметила Женевьева. - В этом случае я, конечно же, пожелаю остаться дома.

- Я был бы в восторге, - ответил он с дьявольской усмешкой на губах.

Женевьева слегка вспыхнула.

- Это не было приглашением присоединиться ко мне, мистер Дерби!

Она встала и осмотрелась, нельзя ли ей сбежать, он же чуть-чуть сдвинулся с места. Чтобы обойти Тобиаса, Женевьеве пришлось бы коснуться его плеча. И она, без сомнения, осталась там, где стояла. Ее платье, все обшитое светлыми кружевами и тонкими лентами, делало ее хрупкой и изящной, словно цветок нарцисса.

- Раньше вы не были столь аккуратны, - заявил Тобиас. - Я помню вас в испачканном травой переднике, с волосами, выбившимися из прически, и круглыми щечками.

Женевьева сузила глаза.

- Было совсем не похоже, что вы замечали меня, когда я была ребенком.

- Воспоминания возвращаются ко мне точно так же, как это имеют обыкновение делать дурные сны. Мне кажется или и правда был такой период, когда ваши волосы имели синий оттенок?

- Определенно, это ваш ночной кошмар, - холодно ответила Женевьева, пытаясь прошмыгнуть мимо его плеча.

Тобиас, моментально среагировав, поймал ее за руку.

- Вы не помните? - мило промурлыкал он с веселым изумлением в голосе. - А я так понял, что для окраски волос вы использовали ежевику.

- Вы, должно быть, вспомнили кого-то другого, - парировала Женевьева.

Он смущал ее своим взглядом, в котором светилось что-то, что заставляло ее краснеть.

- Ах, нет, у меня замечательная память, - не сдавался он.

Эта его медленная улыбка должна быть запрещена! Женевьева была не в силах отвести взгляд. Он снова взял ее руку и поднес к губам.

- Мне кажется, я помню о вас... все.

- Это была черная смородина, а вовсе не ежевика, - сказала вдруг Женевьева и испугалась, поняв, что произнесла это хриплым шепотом.

- Почему вам пришло в голову сменить цвет ваших волос? - похоже, он был искренне озадачен. - В своей жизни я не видел ничего красивее. В Индии полно шелков всевозможных расцветок, но я никогда не встречал ни одного, способного конкурировать с вашими волосами. - Он коснулся ее локона одним пальцем.

Женевьева сглотнула. С ее стороны это была совершенно разумная попытка закрасить полосатость волос черным цветом. Но сейчас, когда Тобиас Дерби так смотрел на ее локоны, она не могла понять, с чего вдруг ей когда-то хотелось иметь темные волосы.

- Конечно же, вы помните, - еле слышно прошептал он. - Ваши волосы... в карете? Вероятно, я никогда не смогу их забыть, сколько бы лет ни прошло с тех пор.

Дрожь пробежала по спине Женевьевы. Он был очарован ее кудряшками, уткнулся в них носом, целовал их, разбрасывал по своему и ее телам, и так длилось все то время, пока они ехали в карете в Гретна-Грин, где он должен был сделать ее своей женой.

И чего так никогда и не случилось.

Она опомнилась и отняла у него свою руку.

- Извините меня, мистер Дерби, - произнесла она с фальшивой вежливостью. - Как бы не было интересно обсуждать воспоминания детства, все же я полагаю, мой жених ждет меня.

И она ушла к Фелтону, даже стройная спина выдавала ее возмущение. Тобиас только усмехнулся ей вослед. Она помнила, она очень хорошо все помнила.

Глава 6

Женевьева оделась для встречи с Тобиасом Дерби с особой тщательностью, полная необъяснимых предчувствий. С какой стати она позволила ему сопровождать ее? Ей же совершенно ясно, что он остался таким же диким и необузданным, каким и был когда-то. Честность заставила ее признать свою странную необычную восприимчивость к его очарованию, хотя она понимала, что Тобиас и близко не так красив как Фелтон и совершенно не обладает его неотразимым блеском аристократического воспитания. Фелтону достаточно было посмотреть на нее с едва заметным одобрением, и Женевьева начинала чувствовать себя так, словно получила от него все возможные рождественские подарки, завернутые лишь в одну его улыбку. А вот Тобиас никогда не смотрел на нее с одобрением, в его взгляде читалась чистая страсть. Когда они росли, казалось, в деревне он был не на своем месте, а теперь он выглядел таким же безнадежно неуместным в Лондоне: слишком большой, слишком стремительный, слишком чувственный. Действительно, даже просто находясь рядом с ним, она ощущала нервное истощение. В его обществе женщина должна быть постоянно настороже или окажется лежащей на спине прямо в общественном парке.

Вот этого точно не должно повториться, сказала себе Женевьева. Она вовсе не такая женщина. Нет, она - невеста Лусиуса Фелтона. Он попросил ее руки в спокойной, учтивой манере, которую она полностью одобряет. Так почему же она все-таки тратит впустую свое время на Тобиаса Дерби?

Ровно в два часа Женевьева спустилась вниз, одетая в платье для прогулок из бледно-голубого муслина, отделанного белым кружевом. Оно выглядело скромным, но в то же время удивительно подходящим, особенно к накидке из синей шелковой тафты. В руках она держала кружевной зонтик от солнца с острым наконечником (превосходное дополнение для отражения похотливо настроенных мужчин). Начиная с кончиков голубых туфелек и кончая лентами, вплетенными в волосы, ничто в ней не должно было вызвать у мужчины страстное желание.

А посему не находилось никакого объяснения тихому огню, немедленно вспыхнувшему в глазах Тобиаса, как только он увидел ее. Этот слегка потемневший синий оттенок его глаз хоть и вызвал в Женевьеве некоторую неловкость, но внезапно заставил почувствовать себя счастливой. Он - мерзавец, напомнила себе Женевьева. Этот мужчина настолько похотлив, что глазеет даже на тех леди, вырезы платьев которых приближаются к ушам.

- Надеюсь, наш пикник будет довольно кратким, - сказала Женевьева, спускаясь со ступенек крыльца и проходя к карете Тобиаса, при этом ее зонтик был открыт и явно предостерегал от любого его намерения сделать выпад в ее сторону. - Я должна вернуться пораньше и успеть переодеться для оперы. Фелтон и я собираемся смотреть "Белого Слона", последнее сочинение графа Годвина.

- Граф - это титул композитора или его имя? - поинтересовался Тобиас.

Женевьева позволила лакею помочь ей сесть в карету, словно была хрупкой фигуркой из китайского фарфора. Она вовсе не та женщина, что будет карабкаться туда самостоятельно.

- Он сейчас очень популярен, - без всякого интереса заметила она, вынимая веер. - Оперы принесли ему известность.

- Должно быть, в Англии произошли большие изменения с тех пор, как я уехал из страны, - откомментировал Тобиас ее сообщение, занимая место напротив Женевьевы. - Что-то я не припомню пэров, не брезгающих заниматься музыкой.

- И почему он должен быть таким напыщенным? Куда мы едем? - спросила она, добавив в свой голос изрядное количество скуки.

- На Варфоломеевскую ярмарку[18], - ответил он.

Женевьева вздохнула, изображая безмерную усталость светской дамы.

- Варфоломеевская ярмарка? Но с какой стати? Люди нашего круга никогда не посещают Варфоломеевскую ярмарку!

- Почему же нет?

- Поскольку она... она - не для нас, вот почему!

- Не будьте такой гусыней. Сегодня день святого Варфоломея, и те, у кого все в порядке с головой, отправляются на ярмарку.

- Ради Бога, - без всякого выражения произнесла Женевьева. - Никогда не слышала ничего подобного. И что мы будем там делать, молиться? - Она активно обмахивалась веером, чтобы скрыть свое смятение. Один плюс в этом все же был, на ярмарке их никто не узнает.

- Есть свинью Варфоломея, - лениво ответил он, вытягивая ноги так, что Женевьева была вынуждена отодвинуться на своем сиденье, лишь бы избежать прикосновения его лодыжки. - А также имбирный пряник в форме человечка. Вот увидите, Женевьева, я непременно съем пряник в виде леди. А вы?

Она сузила глаза и уставилась на него. Почему-то ей показалось, что он пытается ее поддразнивать.

- Никогда в жизни не ела ничего похожего! - резко заявила она. - Имбирные пряники выпекают в форме квадрата.

Он рассмеялся.

- В вашем образовании существуют досадные упущения, любовь моя.

- Не смейте называть меня своей любовью! - воскликнула она, явно рассерженная.

Как только Женевьева покинула карету, она мгновенно окунулась в невообразимый шум, создаваемый мелкими разносчиками (торгующими всем на свете - от фарфоровых ваз до гусей), трубами и пронзительными звуками шарманок вдали, а также вызывающим головокружение скрипом, издаваемым задыхающимся мужчиной, играющим на ужасно громкой волынке. И куда бы она ни посмотрела, всюду были люди: одетые в красное солдаты, сопровождающие хорошеньких девушек; ученики с вздернутыми носами и озорными глазами; жены простых горожан в белых передниках, несущие корзины с всякими вкусностями; а также сельский люд, глядящий на все это, открыв рот. Женевьева онемела, подобно любому из этих провинциалов.

Взглянув на нее, Тобиас усмехнулся и поинтересовался:

- Великолепно, не правда ли?

- О, да! - выдохнула Женевьева. - Да!.. Что это? - спросила она, указывая зонтиком на ряд помещений, украшенных яркими цветными занавесами и расписными вымпелами, трепещущими на ветру.

- Там располагаются участники различных интермедий, - пояснил Тобиас, беря ее под руку. - Канатоходцы, акробаты, кукольники...

- Идемте же посмотрим! - воскликнула Женевьева. Они стали пробиваться сквозь толпу. - О, смотрите! "Русалка"! Мы должны ее увидеть! И "Мудрая Свинья": что такого мудрого может быть в свинье? "Летающие Лодки": их мы тоже должны увидеть. И "Золотого Гуся"!

- Начнем с "Русалки"?

Женевьева кивнула. Тобиас отдал три пенса чумазому человеку, стоящему в дверях, и они вошли внутрь.

- Что за жалкая русалка! - с негодованием воскликнула Женевьева, выходя из балагана. - Даже мне было видно, что ее ребра сделаны из бумаги! А ее волосы! Уверена, она носит парик!

- Зато грудь - ее собственная, - заверил Женевьеву Тобиас.

Женевьева нахмурилась. Грудь русалки только отчасти была прикрыта волосам, что, скорее всего, и объясняло, почему первый ряд зрителей, прежде всего состоял из скалящих зубы мужчин.

- Теперь хочу увидеть "Живой Скелет"! - заявила Женевьева, развернувшись на каблуках и посмотрев на Тобиаса. Совершенно неудивительно, что так называемая русалка бросила на него такой зазывный взгляд.

Он понимающе рассмеялся, но она не обратила на это внимания.

Четыре часа спустя, они посетили все, что смогли. Под "Живым Скелетом" подразумевался тощий человек, вызывающий жалость, но "Летающие Лодки" действительно оказались поразительными. "Полная Леди" была достаточно полной, хотя Женевьева подумала, что госпожа Пинклер в деревне, пожалуй, даст ей сто очков вперед. Они видели "Дикого Льва", "Дикого Борова" и "Единорога". Они посмотрели, как бросают друг друга акробаты, а дамы в тафте танцуют на тонком канате.

Наконец они оказались перед горкой кокосовых орехов, за которые Тобиас заплатил пять пенсов.

- Вы очень метко кидаете, - восхитилась Женевьева, наблюдая за полетом ореха, который совершенно точно попал в разрисованный холст.

- Ерунда, - отмахнулся он. - Это может сделать любой.

- Но не я! - заверила его Женевьева. - По-моему, это невероятно!

- Вы поразили все мишени, - сделал вывод цыган, управляющий аттракционом. - Вот ваш приз.

Он вручил Женевьеве грязную веревку, тянущуюся куда-то вниз к земле.

- Что это? - перепугалась Женевьева.

Цыган пнул ногой, и раздался слабый жалостный визг.

- Забирайте ее с собой! - проворчал цыган, и крошечная розовая свинка показалась из-под прилавка, дергая веревку в руке Женевьевы.

- Вы не можете подсунуть нам свинью! - задохнулась она.

- Я ее и не подсовывал. Ваш меткий спутник ее выиграл. Теперь она ваша. - Он явно наслаждался зрелищем двух по-щегольски одетых персон, ставших обладателями поросенка.

- Заберите ее назад! - потребовала Женевьева, протягивая веревку цыгану. Поросенок вертелся вокруг ее туфель, и хотя он казался достаточно розовым и чистым, ну, в общем, все ведь знают, как пахнут свиньи.

Цыган покосился на Тобиаса.

- Я заберу назад поросенка, если ваша миссис сможет поразить цель, - заявил он. - Ни одна дамочка в шляпке не сумеет этого сделать.

Что-то такое в его глазах заставило Женевьеву принять высокомерный вид. Она схватила кокосовый орех и бросила его так сильно, как смогла. Увы, он вовсе не полетел в сторону холста с нарисованными целями на задней стене балагана. Вместо этого он с треском, свидетельствующим о том, что орех раскололся, отскочил от поддерживающей потолок опоры, срикошетил, отлетев вбок, и попал цыгану прямо в голову.

Женевьеве стоило только раз взглянуть на его лицо, по которому стекали ручейки кокосового молока, чтобы понять, что он в бешенстве. И она лихо помчалась прочь, таща поросенка за собой. Тобиас хохотал, не переставая, поэтому им удалось добраться только до соседней палатки под вывеской "Алый Лебедь" (в которую они так и не потрудились зайти, поскольку Женевьева была совершенно уверена, что увидит обыкновенного лебедя с перьями, выкрашенными свеклой). На мгновение Женевьева впилась взглядом в Тобиаса, но, не выдержав, хихикнула. Поросенок хрюкнул где-то возле ее ног, и уж тут-то Женевьева расхохоталась в полный голос. Она смеялась, и смеялась, и смеялась.

Тобиас подложил руку под голову Женевьевы, опершись на стену "Алого Лебедя", и посмотрел на нее сверху вниз. Глаза Женевьевы сияли от смеха, а щеки порозовели. Ее волосы больше не были аккуратно стянуты лентой, хотя она, казалось, этого и не заметила. Тобиас не смог совладать с собой: он накрыл поцелуем ее розовые губки, и затем, прежде чем ей удалось хоть как-то возразить, развернул Женевьеву и скомандовал:

- Вперед! Пора покупать имбирных человечков!

Женевьева моргнула. Он поцеловал ее так быстро, словно это вообще был не его поцелуй. На мгновение она подумала, что он хотел взять ее тут же у деревянных стен "Алого Лебедя" (вот это как раз в его стиле), но он этого не сделал.

Нет, ее это совсем не озадачило, с чего бы, в самом деле.

Таща на веревке поросенка, они прошли к центру ярмарочной площади, где располагались прилавки с едой.

- Леди никогда не ест на публике! - в легком ужасе воскликнула Женевьева. - Разве здесь нет приличных заведений для еды?

Тобиас закатил глаза и купил два пирога с бараниной, бутылку вина, пару оловянных кружек и восемь имбирных человечков (четыре леди и четыре джентльмена).

- Я ничего этого есть не стану, - заявила Женевьева, хотя втайне должна была признать, что имбирные человечки выглядели весьма привлекательно.

Внезапно солидная капля упала ей прямо на нос, а еще одна попала на руку.

- Начинается дождь, - заметил Тобиас, пряча покупки под рукой.

- Полагаю, мы должны вернуться в вашу карету, - предположила Женевьева, почувствовав необъяснимое разочарование. Конечно, она должна вернуться домой. О, да ведь уже совсем стемнело. - Который сейчас час?

- Совсем не поздно, - ответил Тобиас. - Просто так кажется из-за туч.

- Где ваша карета? - с тревогой спросила Женевьева. - Как вы думаете, эта свинка может простудиться?

Тобиас рассмеялся.

- Очень сомневаюсь, глупышка.

Он чмокнул ее в голову, подхватил под руку и начал пробираться сквозь толпу. Женевьева тихо шла за ним. Крупная капля дождя стекла по ее щеке, другая намочила накидку из тафты. И Женевьева вдруг поняла, что вопреки всем ее благим намерениям, она бы предпочла, чтобы он не смотрел на нее как на маленького ребенка, приведенного на ярмарку ради его удовольствия. Но тогда, как же она хотела, чтобы он на нее смотрел? Вот так проблема, подумала она про себя. Я хочу... я хочу... Нет, она не позволит себе думать о том, что же она на самом деле хочет, или почему ее кожа начинает гореть всего лишь от легкого прикосновения его руки, или почему она продолжает смотреть на него и думать, как он красив. Очень красив.

Секунду спустя дождь припустил так, что они поняли, им не удастся пересечь площадь, не будучи вымоченными до нитки. Быстро идти они не могли: поросенок путался в ногах прохожих, особенно теперь, когда люди разбегались в разные стороны, пытаясь поскорее укрыться от дождя.

- Мы должны зайти сюда, - сказал Тобиас, вынуждая Женевьеву повернуть к палатке "Заклинателя Змеи".

- Я не могу туда войти! - задохнулась Женевьева. - Я боюсь змей. И потом, разве змеи не едят поросят?

- В любом случае нам необходимо избавиться от этой свиньи, - заявил Тобиас. Но когда увидел, как Женевьева в ужасе отодвигается от него, он заглянул за занавес у входа, вручил заклинателю золотую гинею и приказал: - Исчезните. - Заклинатель усмехнулся, поклонился и рысью умчался в дождь, змея болталась у него на шее.

- Идите сюда, - сказал Тобиас, отводя в сторону занавес и связывая его так, чтобы проход был открыт. - У нас имеется прекрасный вид, и мы - одни. - Городская площадь, час или два назад полностью забитая разноцветьем толкающихся людских масс, опустела также быстро, как набежали тучи на прежде синее безоблачное небо.

- Кресло, миледи, - сказал Тобиас, подтаскивая ближе к входу обветшалую кушетку. Женевьева бросила на нее подозрительный взгляд, но затем все же села. Небо утратило свой жемчужно-серый цвет, и теперь более темные синие тучи мчались по нему с такой скоростью, словно и они сами пытались вернуться домой до того, как хлынет дождь. Странный свет сделал место действия еще более интригующим.

Тобиас сел рядом с Женевьевой и вытянул ноги. Через мгновение он открыл купленную бутылку и разлил вино по кружкам, приобретенным вместе с ним. Одну из кружек он вручил Женевьеве так изящно, словно она была из самого тонкого хрусталя, а вовсе не из олова.

Женевьевы сделала глоток. Возможно, ей это было в новинку, но вино оставило на языке чувство легкого взрыва, как если бы это было шампанское, хотя и слегка выдохшееся. Где-то у ее туфель снова начал фыркать и сопеть поросенок, так что Женевьева подтянула ноги на кушетку (леди никогда не сидит ни в каком другом положении, кроме приличного!), искоса из-под ресниц поглядывая на Тобиаса. Он вытащил пирог с бараниной и разломил его пополам. Ни о чем не спрашивая, половинку он вручил ей. Та все еще была теплой, и от нее исходил соблазнительный запах.

Леди никогда не едят на улице! Женевьева откусила кусок. Ах, это было так вкусно, что она откусила еще. Теперь дождь уже сбивал с ног, и единственными людьми, все еще отважно остававшимися на площади, были ребятишки, играющие в энергичную игру, в которой команды, похоже, назывались в честь королевы Марии[19] и лорда Спенсера[20]. Мальчишки отбегали на некоторое расстояние и с невероятным энтузиазмом вопили: "Прибыл Спенсер" или "Прибыла Мария", при этом раздуваясь от важности настолько, насколько это вообще было возможно.

Тобиас подтянул Женевьеву к своему плечу. Она услышала слабый негодующий визг, это он отпихнул поросенка подальше от своих ботинок. Кроме этого визга, слышны были только слабеющие выкрики мальчишек и звуки, издаваемые серебристыми струями дождя, наклонно бьющими по земле и отскакивающими в разные стороны.

- Я хочу поцеловать вас, - внезапно произнес Тобиас.

Женевьева положила голову ему на плечо, она подумала о том же, хотя, конечно, все это происходило из-за ностальгии. Ведь она отчаянно влюблена в Фелтона. Но Фелтон и все его изысканные манеры казались сейчас такими далекими. А потому она просто подняла лицо навстречу Тобиасу.

Повторного приглашения Тобиасу не потребовалось. Его голова закрыла собой дождь еще до того, как Женевьева успела прикрыть глаза. Если леди никогда не едят на публике, то они, определенно, и не...

Но мысль уже где-то затерялась. Его греховно сладкие губы коснулись ее, и эта варварская сладость окончательно расплавила ее всю, оставив на поверхности лишь ощущение их близости.

- Тобиас, - выдохнула она, запустив руки в его волосы и притягивая его как можно ближе. Он вовсе не возражал против подобной дерзости, а лишь застонал и посадил ее себе на колени. Тонкий муслин платья Женевьевы позволил ей очень точно определить, что он чувствует. Сила обнимающих ее рук, едва слышный стон, вырвавшийся из его горла, то, как его губы оторвались от ее, чтобы продегустировать ее щечку, ее бровь, ее мочку уха - все это говорило о многом.

Женевьева дрожала. Единственное, что было видно за дверью - занавес серебряного дождя. Их никто не мог увидеть, как и они сами не могли никого рассмотреть. Было похоже, что мир сузился до губ Тобиаса, целующих ее снова и снова, до этих его локонов, скользящих между ее пальцев. В голове Женевьевы появились мысли, вовсе не присущие благовоспитанной леди - вне всяких границ светского благонравного поведения! Прикоснись ко мне? Ни одна леди ни за что не сказала бы подобного. Почему его руки до сих пор находятся на ее плечах, когда ей хочется... ей хочется... Ни одна леди не захочет ничего подобного!

- Тобиас, - услышала Женевьева свой приглушенный шепот.

Ответ был невнятен, больше похож на мурлыканье, чем на слова.

Она схватила его за руку. Он немедленно отстранился и посмотрел вниз, на нее. Его лицо скрывала тень.

- Женевьева? - спросил Тобиас.

Она мгновенно поняла, о чем он подумал: будто она хотела, чтобы он прекратил ее целовать. Рискнул бы выйти под холодный ливень и вернулся с каретой. Ни слова не говоря, только удерживая его взгляд, она медленно, очень медленно прижала его руку к своей груди. Ее щеки горели, но, заглянув в его глаза, она осознала, что всякая благовоспитанность - это всего лишь глупое, никчемное слово.

- Ах, Женевьева, - выдохнул Тобиас где-то возле ее рта, его рука удобнее устроилась на ее груди. Она с трудом дышала прямо ему в рот, чувствуя, как напрягся ее сосок под его ладонью, а вслед за этим горячая слабость разлилась между ног. - Ты меня убиваешь, - произнес он осипшим голосом, в котором чувствовалось безграничное желание.

Она сразу же поняла его, раздвинула ноги, почувствовав влагу, и откинулась назад на его руках, наблюдая за тем, как его глаза с трудом отрываются от ее груди.

Тобиас встал и резко задернул алые занавески, отделив палатку "Заклинателя Змеи" от остальной части мира, утонувшей в дожде. Проникающий сквозь занавески свет окрасился в розовые тона, разливая жар по их одежде. Тобиас скинул жакет. После чего нагнулся, целуя шею Женевьевы. Она откинула голову назад, открывая его взору арку из сливочной кожи, водопад золотистых волос и тело, с напряжением ждущее его прикосновений.

Когда она одевалась, ей и в голову не приходило, что ее простое платье, - о, так просто одеваемое, - столь же легко снять. Ни одной леди не могут прийти в голову такие мысли.

- Ты так на меня смотришь, - сказала она, запинаясь, - так смотришь...

Он поднял голову.

- Словно ты - это все, что я хочу, Женевьева? Словно я готов навсегда преклонить свою голову на твою грудь?

Слова душили ее, не давая вздохнуть.

- Как будто ты - Святая Чаша Грааля, - продолжал он, и его надтреснутый голос не оставлял никаких сомнений. - Чаша блаженства, в поисках которой я прошел многие сотни миль. В первый раз я нашел тебя так легко...

Слова кружили Женевьеве голову. Его губы исследовали изгиб ее груди, а затем... затем он начал посасывать ее сосок, как недавно делал это с цветком жимолости. Из ее горла вырвался тихий стон, и он принялся сосать еще усерднее.

- Моя медовая жимолость, - хрипло прошептал он. - Медовая сладкая Женевьева.

Однажды это уже случилось, целых семь лет назад, и оставило о себе много плачевных воспоминаний, лежащих между... но Женевьева точно знала, что сейчас должно произойти. Он будет ее. Семь лет назад, как только она оказалась в карете рядом с Тобиасом, ее одежда мгновенно исчезла. Конечно, тогда это принесло ей боль. Но сейчас Женевьева совершенно не волновалась об этом. Да здравствует боль! Все что угодно, лишь бы удовлетворить это жгучее желание. Она нетерпеливо потянула Тобиаса.

- Не торопись, помедленнее, - пробормотал он. Но Женевьева не хотела медленнее. Она хотела скорости и жара страсти, всех тех вещей, что помнила до сих пор.

- Нет! - возмутилась она. И тут же смело рванула его белую рубашку. Его кожа горела от ее прикосновений, его мускулы подергивались под ее пальцами, великолепно демонстрируя его силу.

- Я хочу тебя, Женевьева, - прохрипел он, и его рубашка отлетела в сторону...

- Ты стал намного красивее, чем когда был мальчишкой, - прошептала она, с благоговением исследуя его своей рукой. Его кожа имела золотисто-коричневый оттенок, приобретенный под индийским солнцем, тело принадлежало большому и сильному мужчине. Ее прикосновения заставляли его дрожать, а когда ее пальцы добрались до его сосков, он вздрогнул. Женевьева забыла о себе, затерявшись в диком потоке, несущимся по ее венам, как терпкое вино, как ветер, что бил им в лицо, когда они катались на "Летающих Лодках".

Она подалась вперед и прошлась губами по его плоскому соску, пробуя его на вкус кончиком языка, в ответ раздался резкий стон. Она мягко рассмеялась, празднуя одержанную победу. На сей раз она сама была нападающей стороной! Она уже не та чувствительная мисс, погружаемая в счастливое забытье любым касанием его пальца. Она... Она... Она...

Его рука, ласкающая ее ногу, вызвала в ней чувственный шок, заставивший ее тело изгибаться и корчиться; всякие связные мысли вновь покинули ее голову. Она его остановит, конечно, она это сделает! Но возникло одно препятствие: ах, если бы он не пил мед из ее груди, и эта сладость, этот мед, не распространились бы по ее венам, не давая двинуть ногами. Она помнила это. Этот яд, это нездоровое желание, раздвинувшее для него ее ноги, желание неизвестно чего, отринувшее далеко-далеко все правила ее предыдущей жизни и бросившее ее в карету, направляющуюся в Гретна-Грин.

Его рука поднялась выше ее подвязки, коснувшись голой кожи, которая еще никогда не казалась настолько мягкой. Казалось, Женевьева словно ощущала это через Тобиаса, будто это вовсе не его рука, а ее, скользила по коже столь же гладкой, как у младенца, постепенно сдвигаясь на внутренню сторону, погружая один палец в...

Женевьева выгнула спину. Его губы вновь захватили ее, быстро и безжалостно, а его рука все еще находилась там, где никто и никогда не касался ее, кроме него. Все, что ей оставалось, это обхватить руками шею Тобиаса настолько крепко, насколько ей хватило сил, поскольку трепет возбуждения усиливался, почти пугающе разрастаясь и распространяясь вниз по ногам, заставляя сопротивляться его пальцам... Это было гораздо лучше, чем семь лет назад. Это стоило загубленной репутации. Это стоило всего. Даже Эразмуса.

И затем - какое блаженство! - там уже была не рука Тобиаса, а он сам, вошедший в нее со стоном, вырвавшимся из его горла. Она замерла.

- Женевьева? Тебе больно?

Нет, он не причинил ей боли. Просто... просто она почувствовала его - неясное, восхитительное чувство, словно она являлась частью Тобиаса. Женевьева ощутила вкус собственных слез.

- Женевьева? - Его голос был напряжен, похоже, он сжал зубы. И он не двигался.

Тогда она сама начала двигаться под ним: выше и выше, искры наслаждения достигли пальцев ног. Снова вверх, и еще раз. И тут со стоном удовольствия к ней присоединился Тобиас, погружаясь в нее так, словно перестал себя конролировать, перестал ощущать границы между его и ее телами. Жидкое золото прокатилось по ее ногам, подобно вспышке летней молнии. Женевьева последний раз выгнулась под Тобиасом, содрогаясь и дрожа, и успев выкрикнуть его имя прежде...

Взрыв удовольствия накрыл ее с головой, и она утонула в нем, ощущая пульсацию даже в кончиках пальцев. Женевьева вскрикнула, спрятав лицо на груди Тобиаса, и позволила блаженству охватить все ее тело, огненные волны наслаждения накатывали снова и снова, прежде чем окончательно затихнуть.

После она даже не открыла глаз, слишком усталая, слишком слабая и слишком горячая. Казалось, он это понимал. Она лежала, чувствуя, как ее волосы прилипли ко лбу, а к глазам подступают слезы. Он поцеловал ее щеку, ее губы, ее шею. Она все еще не открывала глаз. Тогда он начал застегивать ей платье, очень аккуратно и очень ласково.

Несколько секунд спустя Женевьева услышала, что Тобиас открыл занавески. Похоже, дождь почти прекратился, но она не станет... она не может открыть глаза. Это означало бы возврат к действительности, к необходимости принять горькую правду. Она снова обесчещена.

Как после этого она может выйти замуж за Фелтона? Снова обесчещена. Снова. Возможно, она так бы и продолжала лежать на этой потрепанной кушетке, не желая возвращаться к своей разбитой жизни. Но тут вернулся Тобиас и, приподняв ее, прижал к своей груди явно неподобающим образом. Но, будучи и так обесчещенной, ей казалось бессмысленным умолять его об осмотрительности.

Когда он, наконец, заговорил, его голос все еще срывался - последствия испытанной эйфории.

- В следующий раз, Женевьева, нам лучше найти подходящую кровать. На ней мы могли бы заняться любовью медленно, для разнообразия.

Она откинулась назад и не позволила вырваться замечанию, пришедшему на ум. Насколько медленно они могли бы это проделать? До того, как вообще отказаться от каких-либо попыток, Эразмус опускал все те предварительные ласки, что использовал Тобиас, он лишь пытался сразу же взять его... его инструмент и разместить в ней.

Прошло немного времени, и Женевьева наконец почувствовала, что ее сердце с безумного темпа перешло на более медленный. Тобиас кончиком пальца вычерчивал круги на ее плече.

- У меня такое чувство, что ты не занималась любовью с тех самых пор, как мы путешествовали в Гретна-Грин, - сказал он ей.

- На самом деле Эразмус... - начала она, удивившись, что ее голос все еще тонок и едва слышен.

- Он был неспособен?

- Он пробовал. - Женевьева попыталась его оправдать, чувствуя странную обязанность сделать это. Эразмус хоть и был далеко не замечательным мужем, но все же относился к ней по-доброму ровно настолько, насколько понимал, что такое доброта.

- Хм-м! - отозвался Тобиас и подхватил рукой ее ступню. - У тебя прекрасные, тонкие ступни, Женевьева, - констатировал он. - Пальчики английской леди, в этом не может быть сомнений.

- Леди не ведут себя так, как я, - произнесла она, открывая глаза.

- Те, что нашли свое счастье, ведут, - возразил он, и радостное настроение в его голосе бальзамом пролилось на ее раны.

- Как ты можешь что-то утверждать об английских леди? Ты, много лет проживший в Индии.

- Хорошо, пусть так, я ничего не утверждаю, - согласился он. - Ты - первая и единственная леди, которую я любил, Женевьева.

- Тем не менее, полагаю, ты встречался с сотней индийских принцесс. - В "Таймс" она прочла длинный отчет о визите индийского раджи и его изысканной невесты.

- Ты интересуешся, не содержал ли я гарем? - Он начал щекотать ей ноги. Она подвернула пальцы, сопротивляясь.

- И что?

- Нет, - ответил он, затем добавил: - Гаремы существуют в другой части света, Женевьева, никак не в Индии. И все же я встречал нескольких великолепных женщин. Все они были леди, хотя и не родились в Англии.

Женевьеве расхотелось продолжать этот разговор.

- Сколько сейчас времени, как вы думаете?

- Около восьми, - спокойно ответил он.

- Восемь! - Она села прямо. - Фелтон заезжал за мной в шесть!

- Тебя там не было, - заметил Тобиас.

Она дернула свою ногу, пытаясь освободить ее из его руки, но он не отпустил.

- Теперь ты выйдешь за меня, Женевьева.

Возражение уже было готово было сорваться с ее губ, но тут же умерло. Ну конечно, теперь она должна выйти замуж за Тобиаса. Право стать женой Фелтона она потеряла.

Тобиас посмотрел на нее, и его сердце упало. Совершенно очевидно, Женевьева задумалась, а она не должна была бы этого делать.

- Он же на самом деле тебя не хочет, - попытался объяснить Тобиас как можно мягче. - Женевьева, для Фелтона ты - очередное приобретение, а не женщина, которую следует любить.

- Ерунда! - воскликнула она.

И что-то в ее голосе заставило Тобиаса почувствовать панику, а затем возмутиться.

- Он поместил бы тебя на каминную полку, чтобы все восхищались его покупкой, - настаивал он.

- Нет, он не такой, - ответила Женевьева, в ее голосе было столько грусти, что Тобиас еле сдержался, чтобы не встряхнуть ее. Он поставил ее на ноги и, подведя к двери, стал смотреть на площадь. Страх всегда заставлял Тобиаса сердиться.

- Ты знаешь, что бы тебя ожидало, если бы ты вышла замуж за Фелтона? - не оборачиваясь, спросил он. - Ты стала бы точно такой же вещью, какой являлась все те шесть лет, будучи замужем за Малкастером. Собственность старика. Похоже, Малкастер считал тебя следующим из удачных приобретений после фарфоровой пастушки, также и Фелтон - он стал бы сдувать с тебя пыль и уподобил бы изящной статуэтке.

- Фелтон не старик! Как ты смеешь говорить такие вещи?

- Но его действия говорят об обратном, - проворчал Тобиас. - Он выглядит, по крайней мере, лет на сорок.

- Ему ровно тридцать два, - сообщила Женевьева.

Тобиас обернулся и, прислонясь к дверному проему, наблюдал за безуспешными попытками Женевьевы справиться со своими восхитительными локонами, разметавшимися в полном беспорядке и никак не желавшими укладываться в аккуратный узел на затылке.

- Должна же быть какая-то причина, заставляющая его так усердно прилизывать свои волосы, - злорадно заметил Тобиас. - Похоже, он скрывает лысеющий затылок.

- Да, ты ревнуешь! - воскликнула Женевьева, бросив на него сердитый взгляд.

- Только не к нему, - парировал Тобиас. - Если ты помнишь, я тебя поимел.

- Ты невероятно грубый... пошлый мерзавец! - истерично взвизгнула Женевьева, внезапно бросаясь к нему и с силой ударяя кулаком в грудь.

Тобиас наблюдал, как Женевьева продолжает колотить его, а ее волосы, выбившиеся из узла, свободным потоком струятся по плечам, и понял, что она - вечный источник его желания, которому не суждено иссякнуть.

- Женевьева, - сказал он, хватая ее за руки, чтобы ей пришлось его выслушать. Она продолжала извиваться, пытаясь вырваться, в ее глазах блестели слезы. - Прости меня.

- Что?

- Прости меня, - повторил он, и каждой клеточкой своего сердца он хотел именно этого. - Мы не должны были заниматься любовью. Ты имела полное право выйти замуж за Фелтона.

Она остановилась и подозрительно взглянула на него. Той боли, что затаилась в этих зеленовато-серых глазах, было достаточно, чтобы взреветь от гнева. Но он лишь стоял, держа ее тонкие запястья в своих огромных ручищах.

- Это не только твоя вина. Я могла тебя остановить.

Боль в ее голосе была подобна кинжалу. Он не мог этого вынести.

- Он не достоин тебя, Женевьева! - Эта правда разрывала ему грудь.

- Не говори мне о его сомнительных деловых операциях, - устало произнесла она, отворачиваясь от него. Он позволил ей отойти, не протестуя. - В течение шести лет я была замужем за одним из самых алчных мужчин во всей Англии. И теперь я прекрасно могу распознать любую противозаконную деятельность. Иногда Фелтон может отойти в сторону от буквы закона, но он никогда не опускается до по-настоящему низких методов.

И это было действительно так.

- Но он тебя не хочет.

Женевьева рассмеялась, но смех вышел невеселым.

- Теперь-то уж, конечно, не захочет.

- Я знаю, что говорю, - в отчаянии воскликнул Тобиас. Понимание того, что он допустил наихудшую ошибку в своей жизни, медленно заполняло его мысли. Лишив Женевьеву возможности самой сделать выбор между ним и Фелтоном, он сам разрушил их будущий брак. Теперь, даже выйдя за него замуж, она всегда в самом дальнем уголке своего сердца будет тосковать по этому прилизанному ублюдку. Страх сделал его голос резким. - Я могу тебе показать, - предложил он.

- Что это значит? Что ты мне можешь показать?

Женевьева повернулась спиной к Тобиасу и оперлась о дверной проем. Изгиб ее шеи, едва видный из-под узла волос, заставил его ощутить внезапный прилив желания. Там, за ней, все еще шел дождь, но мелкий и слабый. Мальчишки разбежались по домам, на огромной площади лишь несколько птиц клевали какие-то крошки, не обращая внимания на капли дождя, стекающие по их клювам.

Он не пытался коснуться ее.

- Я могу продемонстрировать тебе, очень ясно продемонстрировать, что Фелтон не любит тебя так, как ты того ожидаешь.

- Как? Доказав мне, что у него есть любовница? - спросила она, не потрудившись посмотреть на Тобиаса. - Это не важно.

- Что это значит - это не важно? - взревел Тобиас, разворачивая ее к себе лицом. - Ты не против иметь мужа, у которого будет любовница? И даже в нашем браке? Мы поженимся, и каждый четверг я смогу проводить ночь с милой маленькой французской распутницей, а ты не разразишься проклятьями? Ты это хотела мне сказать?

Женевьева сузила глаза.

- Если ты уйдешь к некой милой французской распутнице, я совершенно уверена, что смогу развлечься и без тебя! - парировала она.

Тобиас открыл было рот, чтобы взреветь от негодования, но передумал.

- Ты не ответила на мой вопрос. Хочешь ли ты убедиться, что Фелтон не испытывает к тебе надлежащих чувств?

- Он их испытывает, но теперь это не имеет значения, - Женевьева упорно продолжала придерживаться своего мнения. - Просто он не выражает их столь же бурно, как ты. Он - джентльмен.

- Так мы попробуем в этом убедиться или нет? - настаивал Тобиас.

Женевьева прикусила губу. Тобиас явно разгневан, хотя с какой стати он должен сердиться, ведь это она потеряла своего fiancé[21], разве нет?

- Я могу доказать тебе, что твоему так называемому джентльмену нет до тебя никакого дела, - отрывисто заявил он.

- Прекрасно, - резко ответила Женевьева. - Отлично! Показывай. Сможешь доказать это сегодня вечером?

- Пожалуй, сегодня проблематично, ведь Фелтон собирается провести вечер с тобой, - ответил Тобиас, пожимая плечами. - Почему бы не договориться на завтра, например, днем в моей гостинице? - Он осмотрел балаган. - Очень сожалею, но наш поросенок не сможет к нам присоединиться, поскольку спасся бегством, пока мы были заняты другими делами.

Женевьева также огляделась.

- О, нет! Что он будет есть?

- Он - свинья, - сказал Тобиас. - Он что-нибудь найдет. Так мы идем? Кажется, дождь почти кончился.

Они обошли площадь. Поросенка нигде не было видно. Ботинки Женевьевы пришли в негодность. Все одно к одному, решила Женевьева - вся ее жизнь разрушена. Изящные, красивые ботиночки погибли, жизнь загублена, и теперь она выходит замуж за огромную грубую скотину вместо изысканного, искушенного Фелтона.

К счастью, ветер продолжал раскачивать дубовые деревья, щедро разбрызгивая вокруг остатки дождя. Теплые капли слез смешались на лице Женевьевы с холодной водой, но вряд ли кому-то удалось бы это понять.

Глава 7

Естественно, Лусиус Фелтон не замедлил явиться по приглашению Тобиаса. Тобиас спрятал Женевьеву за ширмой, находящейся в углу гостиной его личного номера в отеле "Симона". Фелтон, как обычно, одет был безупречно - в серый жакет, сшитый так, чтобы придать его худощавой фигуре вид мраморной статуи. Какое-то мгновение Тобиас даже раздумывал, а не заехать ли ему кулаком в челюсть соперника, но вместо этого слегка поклонился и указал Фелтону на кресло.

Фелтон, этот наглый ублюдок, отнимал у Тобиаса время, прохаживаясь по комнате и осматривая обстановку.

- Мне никогда не нравился этот вычурный египетский стиль, - сказал он. - По-моему, Томас Хоуп[22] оказал Англии плохую услугу.

Тобиас мог поддерживать эту игру столь же хорошо, как и его посетитель. Он прошел через гостиную, чтобы встать рядом с Фелтоном, и улыбнулся, улыбкой индийского заклинателя змей.

- Женевьева посоветовала мне обставить мой дом вещами, вышедшими из мастерской Джорджа Баллока, - заметил он. - Вы видели его работы?

- Они впечатляют, - довольно лениво отозвался Фелтон, рассматривая огромную ногу грифона[23], поддерживающую ширму, за которой находилась Женевьева. - Ваши внуки будут спорить за право унаследовать ваш умывальник.

Тобиас быстро развернулся и прошел к двум креслам у камина.

- Теперь я владею еще и Уискером, - без всякой преамбулы заявил он.

Фелтон проследовал за Тобиасом и сел напротив, изящно опершись тростью красного дерева в пол рядом с креслом.

- Да, вы просто удачливейший человек, - хмыкнул он. - Поправьте меня, если я ошибаюсь. Вы начали приобретение лошадей с Пруденс, Ньяр, Менуэта, Смоленско и Уискера? Внушительный список.

- Более чем внушительный, - мягко подтвердил Тобиас. - Эти пять лошадей - лучшие во всей Англии, они - будущие победители на всех скачках.

- Вы правы, - согласился Фелтон.

- Насколько я понимаю, вы должны были выставить кобылу на Брайтон-Дерби, - продолжил Тобиас голосом, в котором чувствовалось едва заметное фальшивое сострадание. - Силк, от Ормонда и Анжелики, ведь так?

Но, взглянув в глаза Фелтону, Тобиас прикусил язык. На мгновение на лице Фелтона отразилось подлинное страдание.

- Я долго думал, как переправить лошадей в Индию, - сказал Тобиас, внимательно следя за реакцией собеседника.

- Они вряд ли это переживут, - категорично заявил Фелтон.

- Вот я и подумал, не отдать ли их вам.

Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь едва различимым грохотом колес экипажей по мостовой за окном. Тобиас ждал, прячущаяся в углу комнаты Женевьева хранила молчание.

- Впервые я увидел Женевьеву Малкастер совершенно случайно, - заговорил Фелтон, поднимая трость и уставившись на нее, как будто в поиске царапин. - Я присматривал жеребенка в соседней деревне. Видите ли, Женевьева вынуждена была сама ходить по деревенским магазинам. Малкастер был чертовски скуп, чтобы нанять достаточное количество слуг. Я увидел ее, когда она пересекала площадь.

Тобиас представил себе эту картину. Пыльная маленькая английская площадь... и вот показалась Женевьева, со смеющимся лицом, изумительными волосами и таким восхитительным, сочным маленьким телом. Кажется, он кое в чем ошибался. Возможно, Фелтон...

Но тут Фелтон пожал плечами.

- Я люблю ее настолько, насколько способен, - произнес он, вновь опираясь на трость. - Но я все больше убеждаюсь, что мне не дано испытывать те эмоции, которые ждет от меня Женевьева. - Он посмотрел на Тобиаса. - Могу я вас предупредить, что ее привязанность ко мне может стать для вас проблемой?

- А может и не станет, - заметил Тобиас.

- Вполне возможно, вы ее убедите, - усмехнулся Фелтон.

И Тобиас, к своему огромному удивлению, осознал, что встреться они при других обстоятельствах, этот мужчина был бы ему весьма симпатичен. Пошел бы он к черту!

- Я приложу все усилия, - уклонился Тобиас от прямого ответа. - Лошадей вам доставят завтра.

- Не проводите ли вы меня до вестибюля, мне надо с вами кое-что обсудить.

Тобиас несколько удивился, но вышел из комнаты вместе с Фелтоном. Он спустился по лестнице как можно быстрее; если Женевьева обезумела от предательства Фелтона, он хотел бы быть рядом и успокоить ее. Для женщины это тяжелый удар - слышать, что ее продали за пять лошадей.

Фелтон остановился, как только они достигли богато украшенного вестибюля отеля "Симона" с высоким арочным потолком и великолепной египетской мебелью. Фелтон чуть помедлил, раскуривая сигару, затем посмотрел на Тобиаса, откинув назад прядь волос.

- Вы можете передать Женевьеве, что не следует душиться в те дни, когда играешь в шпиона, - произнес он.

Тобиас посмотрел прямо в глаза Фелтона с нависающими тяжелыми веками.

- Вы знали, что она там.

Фелтон выдохнул струйку дыма.

- Я хочу этих лошадей. - После чего посмотрел на Тобиаса. - Не обманывайтесь, Дерби. Ее я тоже хотел, - произнес он твердым голосом. - Но, - Фелтон выдохнул целое облачко, - полагаю, с вами она будет более счастлива.

Тобиас протянул ему руку.

- Я желаю вам удачи с этими лошадьми, Фелтон.

- Они мне ее непременно принесут, не так ли? - И Фелтон вышел на улицу на солнечный свет - стройная фигура в сером, покачивающая блестящей тростью и строго контролирующая свою манеру ходьбы уверенного в себе человека.

Тобиас стоял и наблюдал за тем, как он уходит. При других обстоятельствах Тобиас был бы счастлив стать не просто хорошим знакомым Фелтона. Они стали бы настоящими друзьями.

Наконец Тобиас развернулся. Его ждала Женевьева.

Глава 8

Женевьева не плакала. Она сидела на том самом месте, которое только что оставил Фелтон, крутя в своих пальцах золотистый локон. Она посмотрела на Тобиаса, когда он вошел. К его чрезвычайному облегчению Женевьева не выглядела впавшей с истерику или убитой горем.

- Как ты? - спросил он.

- Всю мою жизнь мужчины перебрасываются мной как восхитительным лакомством. Чем сегодняшняя ситуация отличается от всех предыдущих? Я всего лишь обнаружила, сколько стоит это лакомство в лошадях.

Сердце Тобиаса упало. Он сел напротив нее.

- Я хотела бы пойти домой, - равнодушным голосом тихо произнесла Женевьева. - Если, конечно, ты не хочешь воспользоваться своими брачными правами, или же я должна назвать их добрачными правами? - Она махнула рукой в сторону закрытой двери, ведущей в спальню Тобиаса.

- Я - настолько плохой обмен? - спросил он. - Я же говорил, что Фелтон не испытывает к тебе истинного чувства. Но я-то его испытываю, Женевьева. И ты тоже самое чувствуешь ко мне, хочешь ты это признать или нет.

Она сидела и смотрела на него, а он не мог понять, что означает это выражение ее лица.

- Я просто поражена своим дурным вкусом, - произнесла Женевьева каким-то будничным тоном. - Сначала ты, затем Фелтон. Вы оба вели себя, как мерзкие навозные жуки. Ну почему мне так не везет?

- Навозный жук - это довольно грубо, - отозвался Тобиас, едва сдерживая себя. - Прости, если ты не поняла, почему я предложил Фелтону лошадей. Я хотел показать тебе, что он за человек.

- О, об этом я не говорю, - усмехнулась она. - Полагаю, твоя истинная сущность проявилась на утро после нашего тайного побега, когда ты не появился, чтобы просить моей руки.

- Но ты же вышла замуж за другого.

- Я к этому отношения не имела, - с горечью заметила Женевьева. - Ты взял меня в карете на пути в Гретна-Грин, не предусмотрев, как избежать встречи с моим отцом, лишил меня девственности, а затем оказался не в состоянии предотвратить мой брак с лордом Малкастером.

- Прошу прощения, что не смог укрыться от твоего отца, - произнес Тобиас, тщательно контролируя свой голос. - Это был первый побег, который я устроил, и мне не были известны подробности маршрута.

- Ты должен был кого-то расспросить!

- Полагаю, мыслить здраво в то время я не мог.

- Ты пил! - выкрикнула Женевьева. Он выглядел так невинно, а был худшим из возможных распутников.

- Весь вечер, - согласился он. - Я был пьян в стельку.

Она почувствовала легкую дрожь.

- Ясно, в противном случае тебе и в голову не пришло бы сбежать со мной, - Женевьева пыталась выдержать вполне достойный тон.

- Вероятно нет, - согласился он, сложив руки на груди.

- Хорошо, объясни свою точку зрения, - резко предложила она.

- Ты ведь хотела сбежать со мной? - спросил он.

- Да, это так, ты меня не заставлял! - воскликнула Женевьева.

- Ты тоже была слегка навеселе, - напомнил он ей. - Все дело в шампанском... сомневаюсь, что ты сбежала бы со мной, не выпей перед этим так много, Женевьева. Итак, мы оба были пьяны.

- Я не была пьяной. Мое легкомысленное поведение объясняется только молодостью и глупостью.

- Похоже, в своем воображении ты приукрасила действительность, но мне не трудно напомнить, что я едва знал тебя со слов Адама, а уже через несколько часов мы мчались по деревенским дорогам, планируя доехать до Гретна-Грин.

- Ты знал меня! Мы были знакомы друг с другом всю нашу жизнь. - Каждый божий день она одевалась с особой тщательностью и проводила целые часы перед зеркалом, расчесывая волосы и мечтая о непредсказуемом красивом мальчишке-соседе. А теперь он говорит, что едва знал ее? - Ты должно быть шутишь! - Женевьева перешла на крик, такой ярости она еще никогда не испытывала. - Мой отец был ближайшим соседом твоих родителей с тех пор, как тебе исполнилось восемь лет, и пока твой отец не потерял свой дом.

Он пожал плечами.

- Конечно, этот факт мне известен. Изредка я тебя видел. Но я не знал тебя, Женевьева. Все изменилось, когда мы встретились на музыкальном вечере.

Женевьева же помнила даже день, когда увидела его впервые. Во время ярмарки на Троицу, Тобиасу было двенадцать лет. Прямо в середине игры, устроенной деревенскими ребятишками, миссис Брайглет вскочила со стула с пронзительным воплем - это Тобиас подложил ей в ридикюль живого ежа.

- Дьявольское отродье! - взревел его отец.

И с того самого момента, когда она увидела Тобиаса, со всех ног удирающего через площадь, безумно смеющегося в ответ на рев отца, Женевьева начала ему поклоняться.

Тобиас Дерби был полной противоположностью всему, что знала Женевьева, выросшая в спокойной, невозмутимой обстановке своего дома, воспитанная пожилым отцом, который хотя и любил ее, но легко уставал от ее сверхнеистовой природы, как он это называл.

Ее гнев продолжал расти.

- Какая милая картина, - язвительно заявила она. - На музыкальном вечере ты встречаешь молодую леди, которую, как утверждаешь, практически не знаешь. Ты пьян, она тоже. Ты бросаешься в ночь, нанимаешь карету и мчишься в Гретна-Грин. И тебе дважды удается лишить ее девственности...

- Никого невозможно лишить девственности дважды, - заметил он. Но в его голосе не чувствовалось сарказма.

- Ты... ты хватаешь помешавшуюся девчонку и дважды используешь ее себе в удовольствие прямо в движущемся экипаже, затем, как только появляется ее отец, ты решаешь сбежать в Индию, даже не потрудившись сделать ей формальное предложение своей руки. Вы, сэр, подлец! Фактически, ты еще хуже, чем твой папаша!

Внезапно он сильно побледнел.

- Как я мог просить твоей руки? Ты же вышла замуж за Малкастера.

- Не лги столь нагло! - выкрикнула она. - Если ты мне что и должен, то только правду! Вообще-то, если задуматься, - с горечью добавила она, - почему бы нам не перестать вспоминать весь этот вздор? Я понимаю, твоя совесть беспокоила тебя. Что ж, она может успокоиться. Благодаря доброте Эразмуса, женившегося на мне после того, как ты извалял меня в грязи, теперь я - почтенная вдова. У меня есть вдовья доля от наследства, и мне нет нужды выходить замуж.

- Но ты нужна мне, Женевьева. И то, что случилось, не было грязью. - Он смотрел прямо в ее красивые глаза, щательно подбирая слова. - Возможно, я неправильно тебя понял...

- Пожалуй, я могу задать всего один вопрос, - прервала она его. - Ты можешь объяснить, почему так и не приехал ко мне после того, как мой отец перехватил нашу карету. - Тобиас мог выглядеть невинным младенцем, но ее отец был прав, обозвав его наглым Лотарио[24]: взял то, что хотел, и бросил ее. - Мой отец согласился бы на наш брак, учитывая произошедшее между нами. Ты же так и не появился. - Она никогда не забудет гнев отца, обнаружившего насколько безнравственна его дочь, потерявшая свою девственность в карете.

- К тому времени, как я проснулся, ты уже была замужем, - выдавил он сквозь сжатые зубы.

Она фыркнула.

- Вот как? Ты превратился в Спящую красавицу? Эразмус и я поженились только после того, как наши имена, имена вступающих в брак, оглашались в церкви в течение трех недель. И все это время... это время... - голос Женевьевы сорвался, выдав охватившие ее эмоции.

Что-то вспыхнуло на лице Тобиаса, и он вскочил с кресла.

- Три недели? Ты вышла замуж спустя три недели, Женевьева?

Она моргнула и уставилась на него.

- Конечно. Имена вступающих в брак должны быть оглашены, и даже Эразмус, если он и был добр - а он таковым не являлся, - не взял бы меня в интересном положении.

Тобиас развернулся и ударил кулаком в стену.

- Я не знал, Женевьева. - Мука, прозвучавшая в его голосе, заполнила комнату. - Кучер твоего отца практически выбил мне мозги, если ты помнишь. - Он снова развернулся, чтобы оказаться стоящим прямо перед ней, его лицо смертельно побледнело от гнева.

- Мне кажется крайне маловероятным, что твое выздоровление заняло три недели, - заметила она, вставая и отодвигаясь так, чтобы между ними оказался маленький столик.

- Я очнулся на следующий день.

- Что ж, - едко проговорила Женевьева, - у тебя оставалось две недели и шесть дней, чтобы вспомнить о моем существовании. Но вместо этого ты решил совершить длительное путешествие в Индию, выкинув из головы лишенную девственности девушку, которая ждала тебя. Или ты хочешь сказать, оправданием тебе служит количество выпитого накануне, так что целый вечер исчез из твоей памяти?

- Я проснулся и сразу же отправился к твоему отцу. - Он шагнул к ней со стремительностью и смертельным взглядом бенгальского тигра.

Женевьева отпрянула назад, огибая маленький столик и не выпуская Тобиаса из поля зрения. Кто знает, что придет ему в голову?

- В самом деле? - пробормотала она, стараясь незаметно пробраться к двери. - И что же сказал мой отец?

- Он сообщил мне, что уже давно запланировал твой брак с Эразмусом Малкастером, и что Малкастер получил специальную лицензию, позволяющую жениться на тебе немедленно. Он сказал, Женевьева, я в точности повторяю его слова: "К счастью, Малкастер согласился жениться на ней незамедлительно, даже при том, что вы ее обесчестили." Таким образом, Женевьева, когда я проснулся, ты уже была замужем за Малкастером.

- Но я не была замужем! - пронзительно выкрикнула она.

- Я поверил твоему отцу.

Женевьева уставилась на него, забыв о спасительном бегстве.

- Мой отец был человеком, заслуживающим доверия, - сказала она. - С какой стати я должна тебе верить?

- В моем кармане нет бумаги с подписью. - Он снова сжал челюсти. - Но это - правда. Что твой отец сказал тебе?

- Он сказал, что если бы ты сделал мне предложение, то он бы внимательно его рассмотрел, несмотря на начало оглашения имен в церкви. Я ждала... - Она отвела взгляд. - Ты не появился, а затем мы услышали про твой отъезд.

- Твой отец оказался изобретательным человеком, - устало произнес Тобиас. - Он написал моему отцу, обещая простить его долги при условии, что я уеду из страны и не вернусь, по крайней мере, в ближайшие десять лет. Чтобы пощадить твои чувства, исключив возможность случайной встречи.

Женевьева не смогла придумать ничего в ответ. Целых семь лет она считала, что Тобиас просто уехал из страны, не дав себе труда задуматься над чем-либо. Семь лет она считала его негодяем. И после семи лет она встретила такого благородного джентльмена, как Фелтон. Какое-то неясное чувство появилось в ее груди - могло ли это быть радостью?

- Я не знал, - тихо произнес Тобиас. - Клянусь Богом, Женевьева, я не знал. Я думал, ты уже вышла замуж за этого старика. Сколько раз за прошедшие семь лет я проклинал себя за то, что не взял тебя с собой, были мы женаты или нет. Но мне никогда и в голову не приходило, что твой отец солгал мне о специальной лицензии.

Женевьева прислонилась к стене и закрыла глаза. Ее руки дрожали, ей пришлось прижать их к обивке стены. Она попыталась призвать на помощь логику.

- Почему же отец так со мной поступил? Я знаю, он был на меня разгневан...

Тобиас уже стоял рядом, прямо перед ней. Его губы прошлись по ее щеке, руки обняли ее.

- Возможно, он думал, для тебя так будет лучше. Но я разрушил его планы, - мука в его голосе проникла ей в сердце. - Как же я был глуп, поверив ему. И я снова совершил глупость, оттолкнув тебя от Фелтона. Я знаю, что ты к нему чувствуешь. И он знает о твоих чувствах. Ты же его слышала!

- Наверное, - произнесла она, изо всех сил стараясь сконцентрироваться. Казалось, Фелтон был где-то за миллион миль отсюда и практически ничего не значил. Значение имело только то, что рядом был Тобиас - снова ее Тобиас.

- Я был с тобой не совсем честен, - произнес он, придерживая ее за плечи своими огромными ручищами. - Фелтон попросил меня пройти с ним в вестибюль, поскольку заботился о тебе, Женевьева. Он знал, что все это время ты находилась в комнате. Он почувствовал запах твоих духов, когда ты сидела за ширмой. Но он сделал вид, как если бы ничего не заметил.

- Зачем ему это? - спросила Женевьева, широко раскрыв глаза.

- Полагаю, он решил, что я люблю тебя больше, чем он. Фелтон знает, что я от тебя без ума. - Тобиас взял ее руки и поднес к губам. - В последний раз, когда я просил тебя выйти за меня замуж, я был пьян, молод и невероятно глуп. Но в своей любви я не сомневался.

Что-то начало расцветать в сердце Женевьевы, что так и не смогло умереть за все прошедшие годы.

Он целовал ей руки.

- И все же я не настолько глуп. Я любил тебя тогда, и я люблю тебя сейчас, возможно, даже еще больше. А ты, Женевьева? Ты согласишься выйти за меня снова?

Женевьеву настолько переполняли чувства, что она не могла говорить. В глазах стояли слезы счастья.

- Если ты не захочешь, Фелтон непременно женится на тебе - Боже, Женевьева, я был неправ - он хочет тебя. Действительно хочет. Но он в большей степени джентльмен, чем я.

Но она не желала говорить о Фелтоне. Женевьева повернула голову и прильнула к нему губами, ее язык ласкал губы Тобиаса, заставив их приоткрыться в ответ на ее молчаливую просьбу, напомнив насколько сладким может быть их поцелуй.

- Мне не нужен джентльмен, Тобиас. Я хочу тебя, своего первого мужа.

И тогда он сам начал целовать ее, а она таяла в его руках - ее сердце, все ее напряженное тело стремились стать его частью.

- Ты в этом уверена, Женевьева? - спросил он хрипло. - О, Боже, я так не хотел уезжать от тебя!

- Да, - просто сказала она.

Но ему необходимо было сказать ей нечто очень важное, и потому он не позволил Женевьеве снова начать его целовать.

- Я знаю, ты стала такой опасно утонченной, Женевьева, и прекрасно играешь роль почтенной вдовы...

- Но только тогда, когда рядом нет тебя! - вставила она.

- В том-то и дело, - подхватил он, обняв ее лицо руками и заглянув ей в глаза. - Мы такие необузданные, Женевьева. Ты и я. Мы принадлежим друг другу. Фелтон довел бы тебя до слез, а ты довела бы его до безумия. В нашем же браке будет жить страсть, Женевьева. - Он замолчал и поцеловал ее так отчаянно и с такой любовью, что она чуть не расплакалась. - Ваш брак с Фелтоном был бы чуть более чем дань благопристойности и благородному поведению.

Она обняла его за шею и прижалась так, как не сделала бы ни одна благопристойная замужняя дама.

- Я люблю тебя, Тобиас, - в ее глазах сверкали слезы. - Я не хочу Фелтона. Я хочу тебя - так было и будет всегда, я хочу только тебя.

Он прижал ее к себе еще сильнее, безжалостно целуя до тех пор, пока их дыхание не участилось, и они не задрожали. Тогда он хрипло произнес:

- На сей раз мы отправляемся в постель, Женевьева.

Он подхватил ее на руки, но она не могла от него оторваться и перестать целовать на всем протяжении их пути до спальни. В результате он практически врезался в стену, остановился и ответил на ее поцелуй, правда, без всякого чувства, не дав ей забыться, пока они не оказались в спальне.

К тому же он должен был сказать ей кое-что еще:

- Сегодня - постель, Женевьева, но завтра...

Она выгнулась, прижимаясь к нему, ее платье уже оказалось на уровне ее бедер - руки Тобиаса творили волшебные вещи.

- Завтра? - она задыхалась, пытаясь притянуть его ниже.

- Гретна-Грин, завтра же, - прорычал он, срывая с нее панталоны. - Снова. И в этот раз мы уж точно доберемся до Шотландии.

Ей было все равно.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

[1]

Площадь Сент-Джеймс – плошадь в центре Лондона

1750 год:

1752 год:

Интересная информация:

16 марта 2008 | 14:58 -- В Лондоне продана самая дорогая квартира в мире

Газета The Sunday Times обнаружила в центре Лондона самую дорогую квартиру в мире. По данным журналистов, она будет располагается на площади Сент-Джеймс и уже продана по цене более 115 миллионов фунтов стерлингов (более 232 миллионов долларов США).

Градостроительный совет Вестминстера уже выдал разрешение на планировку этой квартиры в семиэтажном здании постройки 1930 года, которое находится на одинаковом расстоянии и от резиденции премьер-министра Соединенного Королевства, и от Букингемского дворца - резиденции королевы.

[2]

Роттен-Роу – аллея для верховой езды в лондонском Гайд-Парке

[3]

Королевский театр в Ковент-Гардене – (англ. Theatre Royal, Covent Garden) — театр в Лондоне, с 1946 г. служащий местом проведения оперных и балетных спектаклей, домашняя сцена Лондонской Королевской оперы и Лондонского Королевского балета. Расположен в районе Ковент-Гарден, по которому и получил название.

Современное здание театра - третье по счёту расположенное на этом месте. Оно было построено в 1858 г. и подверглось кардинальной реконструкции в 1990-е гг. Зал Королевской оперы вмещает 2268 зрителей. Ширина просцениума 12,2 м, высота 14,8 м.

Первый театр на месте расположенного здесь прежде парка был построен на рубеже 1720-30-х гг.

Нас интересует второй театр, так как именно в это время происходит описываемые события.

В 1808 г. первый театр Ковент-Гарден был уничтожен пожаром. Новое здание театра было возведено за первые девять месяцев 1809 г. по проекту Роберта Смёрка и открылось 18 сентября постановкой «Макбета». Менеджмент театра поднял цены на билеты, чтобы окупить стоимость нового здания, однако публика на протяжении двух месяцев срывала спектакли постоянными криками, хлопками и свистом, в результате чего руководство театра вынуждено было вернуть цены к прежнему уровню.

В первой половине XIX века на сцене Ковент-Гардена чередовались оперы, балеты, драматические постановки с участием выдающихся трагиков Эдмунда Кина и Сары Сиддонс[/b], пантомима и даже клоунада (здесь выступал знаменитый клоун Джозеф Гримальди). Положение изменилось после того, как в 1846 г. в результате конфликта в Театре Её Величества - лондонском оперном театре - значительная часть его труппы во главе с дирижёром Майклом Костаперешла в Ковент-Гарден; зал был реконструирован, и 6 апреля 1847 г. театр открылся вновь под названием Королевская итальянская опера постановкой оперы Россини «Семирамида». Однако менее чем через девять лет, 5 марта 1856 года, театр во второй раз сгорел.

Третий театр Ковент-Гарден был построен в 1857-1858 гг. по проекту Эдуарда Мидлтона Барри и открылся 15 мая 1858 г. постановкой оперы Мейербера «Гугеноты» . Во время Первой мировой войны театр был реквизирован и использовался как склад. Во время Второй мировой войны в здании театра был танц-зал.

В 1946 году в стены Ковент-Гардена вернулась опера: 20 февраля театр открылся «Спящей красавицей» Чайковского в экстравагантной постановке Оливера Мессела. Одновременно началось создание оперной труппы, для которой театр Ковент-Гарден стал бы домашней сценой, - и 14 января 1947 года Оперная труппа Ковент-Гардена (будущая Лондонская королевская опера) представила здесь оперу Бизе «Кармен».

[4]

Пантеон-Базар - The Pantheon Bazaar - бывший театр на Оксфордской улице. Открыт в 1772 году как крытый Воксхолл, затем в 1791 преобразован в оперный театр, сгоревший в следующем же году. Вновь открыт в 1795 году как Пантеон-театр. Снова горел, и у владельцев возникли материальные затруднения. Поэтому в 1814 преобразован в Пантеон-базар. Впоследствии здание стало главным офисом винных торговцев Гилбейсов (Gilbeys, 1867), а в 1937 в нем открылся магазин "Marks and Spencer".

[5]

Сэр Уильям Конгрив - Sir William Congreve - (20 мая 1772 – 16 мая 1828)

Ракета Конгрива (англ. Congreve rocket) - боевая ракета, разработанная Уильямом Конгривом и состоявшая на вооружении армии Великобритании в первой половине XIX века, позже принятая на вооружение во многих других армиях мира.

Русский солдат с ракетой Конгрива 1826-1828:

Обстрел флотом Великобритании Копенгагена в ночь на 4 сентября 1807 года ракетами Конгрива (Всего на город упало 40000 ракет. Копенгаген сгорел дотла.):

[6]

Канарское вино – Canary wine - (устар.) сорт вина (типа мадеры)

[7]

в оригинале "a loose fish" - свободная рыба = сумевшая освободиться из сети; применительно к человеку это означает, что тот живет, отбросив моральные принципы.

[8]

Лампа Арганда (Francois-Pierre-Ami Argand) - Век современного освещения начался с изобретения масляных ламп, которые приобрели свою наиболее совершенную форму стараниями швейцарца Ами Арганда (1755-1803), жившего в Лондоне и получившего патент на свое изобретение в 1784 г. Его изобретение заключалось в том, чтобы избежать лишнего горения топлива, приводившего к выделению дыма и сажи. Арганд предложил направить один поток воздуха в центр пламени, а второй - мимо пламени при помощи "лампового стекла, колпака, наконечника, воронки или трубки", которые обеспечивали бы воздушную тягу. Его лампа была снабжена трубчатым фитилем; воздух всасывался с боков сквозь середину трубки, обеспечивая яркое и почти бездымное пламя. Позднее в лампе Арганда начали использовать керосин, что еще повысило качество пламени.

Лампа Арганда на портрете Джеймса Пила (James Peale) его брата Чарлза Уилсона Пила (Charles Willson Peale), 1822 :

[9]

Джордж Балок – George Bullock (1777 - 1818) - самый влиятельный краснодеревщик начала XIX века. За свою короткую жизнь он сделал блестящую карьеру. Сначала он стал знаменитым художником, а затем выдающимся краснодеревщиком. Особых успехов он добился в усовершенствованной и изящной инкрустации. Начал он свою работу в Ливерпуле, позже переехал в Лондон.

Столик для игр:

Кабинет:

[10]

Кашемировая шаль – В Европе шали появились в конце XVIII века и поначалу имели только восточное происхождение, так как вывозились из английских колоний в Индии. Они назывались кашмирскими (или кашемировыми), поскольку изготавливались в долине Кашмира в Индии с XV века из тончайшей шерсти тибетских коз. Говорят, что первую такую шаль привез во Францию Наполеон Бонапарт в подарок для Жозефины Богарне в 1798 году по возвращении из египетского похода. Но в начале XIX столетия обзавестись кашемировыми шалями могли лишь очень богатые люди, ибо стоили они от семи до пятнадцати тысяч франков. Иначе говоря, цена этой детали туалета превышала стоимость всего остального костюма и свидетельствовала о высоком имущественном положении ее носительницы.

[11]

Жимолость – (Lonicera) - названа по имени немецкого ботаника Адама Лоницера, жившего в XVI в. Известно свыше 150 видов.

[12]

tres-grande dame - (фр.) весьма знатная дама

[13]

Жимолость  - по-английски honeysuckle: honey - мед, suckle - кормить (вскармливать грудью), сосать

[14]

Набоб  - (англ. nabob, фр. nabab, искаженное от наваб) - титул правителей некоторых провинций Восточной Индии в империи Великих Моголов. После падения этой империи титул набоба сохранили те правители, которые подчинились британскому владычеству, в качестве вассалов. Позже его стали давать богатым и знатным индусам, как почетное звание. В переносном смысле (в Великобритании и Франции со второй половины XVIII в.) набобом стали называть человека, разбогатевшего в колониях, главным образом, в Индии. Позже набобом стали иронически называть любого быстро разбогатевшего человека, выскочку, который ведет праздный, расточительный или экстравагантный образ жизни.

Деравар - резиденция бахавалпурского набоба:

[15]

Английскую писательницу Анну Рэдклифф (Радклиф) (Ann Radcliffe, урожденная мисс Уорд, Ward) (1764-1823) по праву называют королевой "черного" (готического) романа. Без преувеличения можно сказать, что Тайна, Ужас, Страх - главные действующие лица ее сочинений.

Анна Радклиф родилась в 1764 году в городе Холборн в семье галантерейщика Вильяма Уорда; ее матерью была Анна Уотс. Фамилию Радклиф она получила, выйдя в возрасте 22 лет замуж за журналиста Вильяма Радклифа, владельца и главного редактора газеты "English Chronicle". Поскольку у них не было детей, Анна, чтобы занять свободное время, начинает заниматься беллетристикой. Это ее занятие поощряет и поддерживает ее муж.

В течение 7 лет она выпускает все свои книги, получившие впоследствии широкое распространение, затем прекращает заниматься литературой. Это происходит из-за того, что Анна от природы была застенчивым человеком и большая известность пугала ее, нарушала ее внутренне спокойствие.

Жизнь Анны Радклиф, как и ее творчество, окружены различными тайнами. Одна из таких легенд гласит, что, выдумывая новые сюжеты и страшные детали своих произведений, Анна сошла с ума и после этого умерла.

На самом деле, Радклиф скончалась в 1823 году от пневмонии. Похоронена в Церкви Сент-Джорджеса в Лондоне.

Самыми популярными романами Анны Радклиф были: «The romance of the forest» («Роман в лесу»), «The mysteries of Udolpho» («Удольфские тайны») (1794; один из лучших) и «The Italian or confessional of the black penitents» («Итальянец, или Исповедальня кающихся, облаченных в черное») (1797). Главная особенность даровании Радклиф - постоянное желание производить впечатление на читателя с помощью сильных и резких, подчас грубоватых эффектов, запугивать его воображение разными ужасами, переносить место действия в страшную или загадочную обстановку, придумывать неожиданные приключения, таинственные встречи, интриги, злодеяния (в конце тайна обыкновенно раскрывается). Мрачные подземелья, средневековые замки, нападения разбойников, одинокая, заброшенная могила, появление призраков и духов, гроза в пустынной местности, завывание ветра в глухую, ночную пору - вот любимые аксессуары романов Радклиф.

"Книги, которыми наслаждается избранная публика, издают странное благоухание, в котором можно различить запах ладана и нечистот с преобладанием того или другого. Но с одним лишь запахом нечистот теперь уже дел не делают. Избранное общество затыкает нос перед помойной ямой несмягченного натурализма и склоняется над нею с участием и любопытством только в том случае, если к нему искусно примешан запах ладана и будуарных духов. Модная книга должна быть, прежде всего, темна. Понятное - обыденно и годится только для черни. Модная же книга должна отличаться несколько елейным, но ненавязчивым проповедническом тоном, и в ней скабрезные сцены должны сменяться плачем над страдающими и обездоленными или взрывами страстной набожности. Очень в ходу история с привидениями – но непременно в научном облачении гипнотизма, телепатии и сомнамбулизма, - театр марионеток в котором тертые калачи, придавая себе вид наивности, влагают в уста самых избитых героев речи малых ребят или людей помешанных, и эзотерические романы, в которых автор дает чувствовать, что он мог бы, если б только хотел, сказать многое из области каббалы, факиризма, астрологии, белой и черной магии..." - саркастически писал в 19 веке Макс Нордау.

[16]

Окс-Стейкс - В 1779-м году граф Эдвард Смит Стенли, 12-й лорд Дерби, готовился бракосочетаться в своем недавно приобретенном имении Окс (с англ. - «Дубки»), близ села Эпсом, неподалеку от Лондона. Видный политический деятель, лорд Дерби был не менее видным поклонником скачек, владевшим собственным конным заводом. А потому, в программу торжеств лорд без колебаний внес лошадиные бега для трехлетних кобыл, пригласив к участию всех крупнейших конезаводчиков Англии. Скачки удались! Восхищенные гости, да и сам граф едва не забыли о причине праздника - свадьбе, чем повергли в слезы покинутую всеми невесту. Между тем, среди гостей созрела идея организовать на эпсомском ипподроме скачки и в следующем году - теперь уже для трехлетних жеребцов.

Сказано - сделано, и в июне 1780-го года скачки в Эпсоме прошли с неменьшим успехом, чем годом ранее. Успешные скачки должны были, согласно английской аристократической традиции, получить название. Победу в забегах одержал жеребец Даймонд сэра Чарльза Бенбюри, авторитетного конезаводчика и политика. С другой стороны, лорд Дерби, лошадь которого пришла второй, был главным устроителем и хозяином праздника. Проблема решилась в чисто английском стиле: подброшенный соверен, загаданная сторона, - и скачки назвали в честь лорда Дерби. А гонка, прошедшая за год до них получила название «Окс» - по месту проведения. С тех пор «Дерби» и «Окс» - скачки для трехлетних жеребцов и кобыл на дистанции 2423 метра (1 mile, 4 furlongs and 10 yards), проходят на ипподроме в Эпсоме ежегодно, в первое воскресенье июня.

Эти соревнования входят в «Тройные короны» - скачки «2000 гиней», «Сент Легер» и «Дерби» для жеребцов, и «1000 гиней» (аналог «2000 гиней» на меньшей дистанции), «Сент Легер» и «Окс» - для кобыл. Престиж «Тройной короны» несравним ни с какими другими соревнованиями в конном спорте. Лошадь, победившую на всех трех скачках, называют «трижды венчанной». За более чем 200-летнюю историю, таковых набралось лишь 24 - 15 жеребцов и 9 кобыл.

В 1801 году скачки выиграла Элеонор:

[17]

Эпсом-Даунс – "Эпсомские холмы" - ипподром, где проводятся популярные ежегодные скачки; расположен на холмах близ города Эпсома.

"Скачки в Эпсоме", Жерико Жан-Луи Теодор, 1821 :

Королева Елизавета II (Queen Elizabeth II) на лошадиных бегах в Эпсоме, Великобритания, 7 июня 2003:

Интересная информация:

В одном из фильмов о Джеймсе Бонде - "Золотой глаз", 1995, - Эпсомский ипподром снят в "роли" аэропорта Санкт-Петербурга!

[18]

Варфоломеевская ярмарка – главная ярмарка тканей в Лондоне, проводилась ежегодно в лондонском районе Смитфилд на территории Смитфилдского мясного рынка в день святого Варфоломея; с середины 18 в. утратила свое значение для торговли и превратилась в чисто увеселительное мероприятие, продолжавшееся две недели; прекратила свое существование в 1840 г.

Варфоломеевская ярмарка. Гравюра 1721 г.:

"Варфоломеевская ярмарка", Томас Рэйландсон (издание Рудольфа Аккермана, 1808):

День святого Варфоломея широко отмечается католической церковью 24 августа.

Святой Варфоломей (I век) был одним из двенадцати апостолов Иисуса Христа.

Существует практически единодушное мнение библеистов о том, что упомянутый в Евангелии от Иоанна (1:45-50) Нафанаил это одно лицо с Варфоломеем. Следовательно, апостол Варфоломей один из первых учеников Христа, призванный четвертым вслед за Андреем, Петром и Филиппом.

История его жизни содержит много неточностей и перемежена многочисленными легендарными событиями.

Согласно преданию, апостол Варфоломей был казнен в городе Великой Армении Альбане (Албанополь, Урбанополь), который православная традиция отождествляет с Баку, в котором при раскопках у Девичьей башни были обнаружены остатки древнего храма, отождествляемого с базиликой, возведенной над местом гибели апостола.

Апостола распяли вниз головой, но он продолжал свою проповедь, тогда его сняли с креста, сняли кожу, а затем обезглавили.

В искусстве святой Варфоломей изображается в виде бородатого человека среднего, иногда пожилого возраста с книгой и ножом мясника, используемым для сдирания кожи. Иногда он сам держит снятую с него кожу.

Святой Варфоломей - покровитель переплетчиков книг, мясников, торговцев свечами, красильщиков, перчаточников, скорняков, штукатуров, обувщиков, портных, дубильщиков, виноградарей, торговцев флорентийской солью и сыром. К нему обращаются от нервных болезней, и во время судорог.

Интересный факт: В ночь на 24 августа 1572 года, в канун праздника св. Варфоломея, католики организовали в Париже чудовищное избиение своих религиозных противников - гугенотов.

[19]

Возможные Марии:

Мария I Тюдор – (18 февраля 1516 - 17 ноября 1558 г.), королева Англии с 19 июля 1553 г.

Также известная как Мария Кровавая (или Кровавая Мэри), Мария Католичка.

Этой королеве не поставили ни одного памятника на родине, её имя ассоциируется с кровавыми расправами, день её смерти (и одновременно день восшествия на престол Елизаветы I) отмечали в стране как национальный праздник.

Мария II - (англ. Mary II, 30 апреля 1662- 28 декабря 1694) - королева Англии и Шотландии с 1689, из династии Стюартов (соправительница своего мужа Вильгельма III Оранского).

Во время совместного правления Вильгельма и Марии был принят Билль о правах 1689 и проведено усовершенствование правовой системы Британии.

[20]

Возможный Спенсер:

Первое правительство вигов, созданное в 1717 г., возглавил Чарльз Спенсер, граф Сандерленд, быстро оттеснивший своих конкурентов, Роберта Уолпола, Чарльза Таунсенда и Джеймса Стэнхоупа. Однако в 1719 он оказался замешан в афере с Южной Морской компанией, приведшей к экономическому кризису, и ушел в отставку.

[21]

fiancé – (франц.) жених

[22]

Томас Хоуп (1769-1831) – родился в Амстердаме в богатой семье банкиров шотландского происхождения. Любовь к искусству Томас унаследовал от матери, страсть к коллекционированию – от отца, по наследству же к нему перешло огромное состояние, которое и позволило заняться собиранием изящных вещиц.

Он стал одним из родоначальников неоклассического стиля эпохи Регентства, идея которого – находить новую интерпретацию античных форм. Но то, что было идеальным для Древнего Рима, отнюдь не всегда соответствовало представлениям о комфорте лондонцев XIX века. Хоупу удалось увязать изящную форму с практичностью. Нередко он обращался к теме Древнего Египта, считая именно эту культуру настоящим первоисточником идей классического дизайна. Его «египетские мотивы» можно обнаружить в форме и украшении столов, стульев, кресел. Знамениты и внушительных размеров кровати, на которых могла одновременно поместиться большая семья.

В июне 2008 г в Victoria & Albert Museum (Лондон) прошла выставка, посвященная Томасу Хоупу. Здесь были показаны предметы интерьера и произведения искусства начала XIX века связанные с его именем, а также реконструкции четырех залов дома Хоупа на Дучесс-стрит.

Эскиз египетской комнаты:

Реконструкция Египетской комнаты в Victoria & Albert Museum:

Здесь античные египетские артефакты соседствуют с мебелью в египетском стиле XIX века, изготовленной по эскизам Хоупа. Например, кресла:

[23]

Грифоны – (грифы) - вымышленные крылатые существа, наполовину львы, наполовину орлы. Имеют острые когти и белоснежные крылья.

[24]

Лотарио (Lothario) - в трагедии английского драматурга Николаса Роу "Кающаяся красавица" ("The Fair Penitent" by Nicholas Rowe, 1703) бесшабашный повеса и ловелас. Скорее всего автор позаимствовал это имя из трагедии У. Дэвенанта "Жестокий брат" (1630), среди персонажей которой есть схожий по характеру молодой человек с таким же именем. Имя Лотарио стало нарицательным, обозначая распутников.

"Вчерашняя вечерняя газета напоминает о предыдущем таинственном исчезновении мадемуазель Роже. Доподлинно известно, что ту неделю, когда ее не было в парфюмерной Ле Блана, она провела с одним молодым офицером флота, слывущим отъявленным развратником. Сейчас этот Лотарио проживает в Париже, и имя его нам прекрасно известно, но, по вполне понятным причинам, мы не намерены предавать его гласности."

Э. А. По. Тайна Мари Роже (1842). Пер. В. Неделина

В "Дон Кихоте" (1605) Мигеля де Сервантеса Лотарио - друг Ансельмо, которому тот поручил проверить верность своей супруги Камиллы, причем проверку не выдержали оба - и Лотарио, и Камилла, - а Ансельмо в результате лишился и жены, и друга.

Content

Элоиза Джеймс
Снова в дураках

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания