Андрей Колесников

Веселые и грустные истории про Машу и Ваню

Предисловие

Чтобы вам был понятен масштаб явления: «Веселые и грустные истории про Машу и Ваню» Андрея Колесникова продолжает «От двух до пяти» Корнея Чуковского, да-да, того самого, автора главных детских хитов двадцатого века – «Мойдодыра», «Мухи-Цокотухи», «Айболита», «Котауси и Мауси», «Краденого солнца»… можете продолжить сами. Я давно знал, что инициатива Чуковского неизбежно получит продолжение. И вот теперь такое продолжение есть, буквально и бесповоротно.

Я напомню вам, о чем книга Чуковского, и вы сразу же поймете, о чем пишет Колесников.

Просто приведу отрывок из вступления Чуковского к изданию «От двух до пяти» выпуска 1965 года: «Вокруг меня, ни на миг не смолкая, слышалась звонкая детская речь. На первых порах она просто забавляла меня, но мало-помалу я пришел к убеждению, что, прекрасная сама по себе, она имеет высокую научную ценность, так как, исследуя ее, мы тем самым вскрываем причудливые закономерности детского мышления, детской психики. С тех пор прошло лет сорок – даже больше. В течение всего этого долгого срока я ни разу не расставался с детьми: сначала мне представилась возможность наблюдать духовное развитие своих собственных малолетних детей, а потом – своих внуков и – многочисленных правнуков… Широкие читательские массы отнеслись к моей книге с горячим сочувствием. Достаточно сказать, что в одном только 1958 году книга вышла в двух разных издательствах в количестве 400 000 экземпляров и в течение нескольких дней разошлась вся без остатка: так жадно стремятся советские люди изучить и осмыслить все еще мало изученную психику своих Игорей, Володей, Наташ и Светлан. Это налагает на меня большую ответственность. Поэтому для каждого нового издания книги я перечитываю снова и снова весь текст, всякий раз исправляя и дополняя его».

Собственно, можно больше ничего не добавлять, Андрей Колесников пишет о детях, прежде всего о взаимоотношениях со своим сыном, дочерью и уже совсем взрослым сыном от первого брака.

Структура нашей книги также проста и понятна – по годам. И обратите внимание на последнюю фразу Корнея Чуковского насчет «каждого нового издания книги».

Да, перед вами новое издание книги Андрея Колесникова, дополненное и переработанное, первое – «Отцеводство» – вышло в 2007 году. Потому что наши люди, как и полвека назад, продолжают все так же жадно «изучать и осмысливать все еще мало изученную психику своих детей».

Причем книга эта нужна не только взрослым, в чем я совершенно уверен, но и детям. В последнем я убедился на собственных детях, десяти и семи лет, которые переругались вдрызг за право первого чтения предыдущего издания «Отцеводство». Теперь во время какого-нибудь обеденного разговора случается, что мои дети для иллюстрации своей мысли ссылаются на высказывания или поведение Маши и Вани в соответствующей ситуации. Для моих детей Маша и Ваня – это уже как Винни Пух или Муми-тролль, герои их внутреннего понятийного мира. (Кстати, это правильный показатель художественности произведения.) Они меня даже попросили сводить их в цирк, в котором они, конечно, не раз бывали, но им захотелось прочувствовать на входе в цирк фразу, произнесенную Машей, – «Я в цирке».

Почему? Им просто нравится повествование, которое, как зеркало, в котором они узнают себя. Это, знаете, как начинает плакать младенец в салоне летящего самолета, если через ряд от него заплакал другой младенец. За компанию.

При чтении этого удивительного любовного романа продолжительностью вот уже шесть лет сопереживаешь его героям так сильно, как если бы речь шла о собственных детях. Это значит, что книга Колесникова честная и правдивая.

Наконец, при чтении историй про Машу и Ваню как-то очень хорошо представляешь себе, что радость родительской любви замешана на жертвенности и трудах. По-другому – будет фальшь.

Могу только пожелать моему коллеге и любящему отцу Андрею Колесникову продолжения. Потому что отцовскую полноту чувств начинаешь чувствовать лишь с третьего ребенка (в чем Андрей мог убедиться), а на пятом понимаешь, что ощущение счастья настолько огромно и всеохватывающе, что это влияет уже не только на взгляды, отношение к жизни и прочее (этот процесс начинается с первого ребенка), но и меняется уже состав крови, ты окончательно и бесповоротно превращаешься (на физиологическом уровне! – поверьте, знаю по опыту) в иного человека (чтобы было понятно какого, можно употребить слово «блаженный»), а затем смотришь на шестого ребенка и не понимаешь, как ты мог раньше не дать жизнь этой удивительной дочери, которая в девять месяцев уже кокетничает, причем только с родным отцом.

Отмечу принципиальное обстоятельство, которое, возможно, придает дополнительный вес моей оценке. Я сам многодетный отец, у меня шестеро детей – пять девочек и один сын: Анна (22 года), Анастасия (20 лет), Вера (11 лет), Мария (7 лет), Кирилл (3 года) и София (1 год). Не скрою, у двух старших дочерей другая мама. Но для меня-то это ничего не меняет, степень моего родства с моими детьми от этого никак не страдает.

Теперь о практических советах и навыках, которые можно извлечь из этой книги. Разумеется, это то немногое, что стоит отметить прежде всего.

Совет 1: никогда не врите детям, никогда не вводите их в заблуждение, потому что они вам верят абсолютно и безо всякой задней мысли.

Совет 2: уделяйте своим детям как можно больше времени, причем не в каких-то воспитательных целях, а просто будьте с ними, физически, материально, гуляйте вместе, смейтесь, плачьте, ругайтесь, сопереживайте им, живите с ними не по паспорту, а в реальности; нет ничего драгоценнее этих часов времяпровождения с детьми, ничто и никогда не может с этим сравниться!

Совет 3: дети – не личная собственность, они, конечно, ваши, но научитесь видеть и уважать в них личность, самоценную и уникальную.

Совет 4: дети – это смысл и оправдание вашего существования на земле.

Совет 5: будьте честны перед собой в отношениях с детьми.

Совет 6: не увлекайтесь подарками и развлечениями – порой это выглядит как взятка детям, а настоящая жертва – это ваша любовь к ним, не за что-то, а просто так.

Совет 7: жалейте своих детей, им труднее, чем вам.

Владислав Дорофеев, журналист, литератор и отец шестерых детей

2004. Неужели это моя дочь?!

Маше сейчас уже восемь лет. И это не предел. Я перечитываю эти самые первые рассказы про нее, и у меня замирает сердце. Это она или не она? Неужели это моя дочь?! И все это было с нами?

Ей будет легче. У нее не будет такой проблемы, потому что она себя не помнит в этом возрасте. Она поверит мне на слово – просто потому, что у нее не будет выхода.

Таким образом, эти истории, как только я дописываю каждую из них, становятся каноническими. И попробуй ты изменить их, Маша. Из этих песен не выкинешь ни одной запятой.

Но это все-таки она: обожает брючки и кофточки, фотографируется с пыльным слоном, водит меня в ресторан, ищет себе няню и мечтает о море, которое было в ее жизни только тогда, когда ее мама была ею беременна.

И в 2004 году в этих главах нет – почти нет – Вани. Я читаю и не понимаю сначала, где он, и только потом соображаю: да ему же еще только год, он же даже не разговаривает.

И мне все-таки обидно, что его тут нет. Мне его не хватает. Не хватает, так же как сейчас в жизни, когда я вижу их отчаянно редко. Я хочу хотя бы читать про него. Но тут, в 2004-м, – только Маша.

Впрочем, и ее не покажется мало.

«Шикарный, шикарный лак!»

Я пошел с трехлетней Машей в магазин. Так случилось. В конце концов, в этом нет ничего необычного.

Мы зашли в довольно большой зал. Я осмотрелся. Но моя дочь осмотрелась еще быстрее и сказала:

– Папа! Купи мне, значит, эти брючки, кофточку, маечку…

Она торопилась перечислить все названия, хоть как-нибудь связанные с одеждой. Я оборвал ее на полуслове.

– Маша, подожди! Секундочку! Мы сейчас все сделаем по-другому. Идем, на все смотрим и ничего не покупаем. Даже руками не трогаем. Потом поворачиваем обратно…

Маша казалась чрезвычайно заинтересованной моим рассказом.

– А почему? – спросила она.

– Потому что там конец магазина. Некуда идти.

– А-а…

Она кивнула, давая понять, что все поняла.

– А потом? – спросила она наконец.

– А потом, – не без удовлетворения закончил я, – мы и покупаем то, что нам в результате понравилось.

– Папа, расскажи еще раз, – попросила Маша.

Ей, как мне показалось, очень понравилась эта необычная история.

– Ну вот, вошли мы в магазин, осмотрелись и не спеша пошли по нему. Вокруг нас яркие красивые вещи.

– Детские? – с беспокойством уточнила она.

– Детские, – успокоил я ее. – И вот мы идем и идем, и ничего не покупаем… А потом разворачиваемся и идем обратно… И только потом выбираем то, что нам больше всего понравилось.

Маша наконец осознала весь смысл моего предложения. И вот она смотрела на меня уже довольно снисходительно.

– Папа! – сказала она. – Ну ведь так у нас никогда ничего не будет!

Когда я рассказал эту историю своему приятелю Олегу, он даже не рассмеялся, а только коротко кивнул.

– Конечно, она права. Надо сразу все хватать. Ты что, еще не понял?

И он в свою очередь рассказал мне поучительную историю про свою трехлетнюю дочь Алису. Маша и Алиса в хороших отношениях и даже, можно сказать, дружат семьями своих родителей. На днях Алиса тоже пошла в магазин. Это был парфюмерный магазин. Она переступила порог этого заведения, и глаза ее широко раскрылись. И вот она, никого не замечая, уверенно пошла к прилавку, за которым стояла во всех отношениях ухоженная продавщица. Она держала в руках какую-то склянку с туалетной водой и довольно рассеянно разглядывала ее.

– А что, праздник? – словно вскользь спросила ее Алиса.

– Праздник, – ответила продавщица. – Именины сердца.

– А-а… А ногти чем накрасила?

Отец Алисы утверждает, что только в этот момент обратил внимание на то, что длинные ногти продавщицы выкрашены в яркий фиолетовый цвет.

– Лаком, – удивленно ответила продавщица.

– Женщина! – вдруг простонала Алиса. – Я тебя умоляю! Накрась мне ногти! Шикарный, шикарный лак!

Продавщица чуть не выронила из рук склянку, а потом достала свою косметичку, присела и долго красила Алисе ногти фиолетовым лаком.

Подытоживая, Олег сказал, что гордится своей дочерью и что только так и следует жить.

Вернувшись домой, я рассказал эту историю даме своего сердца, Машиной маме. Пока я говорил, Маша несколько раз встревала с одним вопросом:

– А это про кого?

– Про Алису, – наконец ответил я.

– Про мою Алису? – уточнила она.

– Про твою, про твою.

Маша кивнула и замолчала. Дослушав историю до конца, она посидела, подумала и наконец пожала плечами:

– Я ее не узнаю.

Так я пока и не понял, как же все-таки следует жить.

«А трусы?!»

Маша никогда не была в цирке, но уже несколько лет очень хотела попасть туда. Несколько раз она была близка к этому. Но ее родители в последний момент предпринимали все необходимые усилия для того, чтобы поездка в цирк именно в этот день оказалась невозможной.

И вот, наконец, Маша оказалась в цирке. Чего она ожидала от него? Безусловно, чего-то важного в своей жизни. Она придавала визиту в цирк явно преувеличенное значение. Как только мы поднялись по ступенькам цирка на Цветном бульваре и вошли в двери, она истошно закричала:

– Я в цирке!

Другие мальчики и девочки косились на нее с демонстративным недоумением и старались делать вид, что ничего особенного не происходит. Возможно, посещение цирка было для них таким же привычным делом, как и поход в библиотеку. Не знаю. И вот мне уже казалось, что они ни много ни мало обходят ее стороной. Мою дочь, про которую трехлетний Денис в детском саду с гордостью говорит, что она его жена, здесь обходили стороной! А сама она при этом считает своим мужем Кирюшу. А Никиту в этом проекте вообще никто не рассматривает всерьез.

Так вот, мы вошли, значит, в цирк и сразу увидели слона. Я-то, честно говоря, оторопел. Дело в том, что большой серый пыльный слон, идущий рядом с тобой по коридору, вообще-то редкость для меня.

Маша кивнула слону как старому знакомому, и я лишний раз подумал о том, что надо бы воспринимать мир попроще и допускать, что с тобой в любой момент может произойти любая неожиданность. То есть надо бы равняться в этом смысле на нее.

Между тем это машинальное движение души моей дочери не осталось незамеченным. К ней сразу подбежал фотограф и, на всякий случай заискивающе улыбнувшись мне, спросил ее:

– Девочка, хочешь сфотографироваться со слоном?

– Да, – тут же ответила Маша.

Заручившись ее поддержкой, фотограф уже довольно нагло посмотрел на меня и сказал:

– С вас 300 рублей.

– А не много? – на всякий случай спросил я. Он не успел ответить.

– Нет, папа, – ответила Маша. – Мало.

– Две фотографии, – пожал плечами фотограф, – 10 на 15. Нормально. Со слоном же. Может за ухо его подержать. Он не укусит.

– Да он шевельнется, и от нее ничего не останется, – раздраженно сказал я.

Я понимал, что вряд ли они, конечно, держат тут такого слона, который шевелится, когда дети хватают его за ухо. Так я на самом деле думал. Но просто мне не нравился этот фотограф.

– Вы что, папа? – посмотрел на меня фотограф. – Вы не знаете, с кем имеете дело. Этот слон будет стоять, как фарфоровый.

На ум ему пришло странное сравнение.

– Но на всякий случай вы, конечно, станете рядом с ребенком, – добавил фотограф.

Мы подошли к слону. Я взял Машу на руки, она схватила слона за ухо и дернула что было сил. Я замер. Но слон, по-моему, даже не заметил нашего присутствия. Фотограф нажал на кнопочку.

– Слон, ты плохой, – вдруг обиженно сказала Маша.

– Почему он плохой? – спросил я, но тут же и сам понял. На самом деле для слона, как выяснилось, все это переживание тоже не прошло даром. В результате он пукнул. Представляете, что бывает, когда пукает слон? Запахло жареным.

– Папа, – спросила Маша, когда мы отошли на безопасное расстояние, – а если я опять возьму слона за ухо, он опять пукнет?

– Да, моя девочка, – сказал я, – поэтому больше мы к слону никогда подходить не будем.

И мы пошли в зал. Началось представление, и оказалось, что деликатная тема в этот вечер еще вовсе не исчерпана. Один клоун забавы ради начал на арене раздевать другого. В итоге клоун оказался в центре арены в одних блестящих трусах. Он медленно и с удовольствием поворачивался вокруг своей оси. У него был мощный загорелый торс. Его-то он, наверное, и стремился продемонстрировать публике.

Но его торжество продолжалось недолго. Маша смотрел а-смотрела на него, а потом с недоумением прошептала:

– А трусы?

Ее, конечно, никто, кроме меня, не услышал. А она обращалась, как оказалось, именно к клоуну. И, выждав еще несколько секунд, звонким детским голосом прокричала уже на весь цирк:

– А трусы?!

Взрослые и дети начали хохотать. Большинство, наверное, решило, что это так и надо, что моя Маша – «подстава». Но клоун-то знал, что она не «подстава». Он еще раз медленно обернулся вокруг своей оси и начал всматриваться в зал. В душе этот парень, я уверен, был стриптизером. И Машин крик донесся до самых потаенных уголков его души. Если бы она крикнула еще раз, он бы, возможно, снял трусы.

Но она этого не сделала. Хорошая девочка.

«Папа, снимай брюки!»

Моя дочь, когда была маленькой, легко решала все свои проблемы со мной. Как-то раз, год назад, она попросила меня почитать ей на ночь. А я и сам в этот момент не отказался бы, чтобы мне кто-нибудь почитал на ночь. Примерно так я ей, зевнув, и сказал. Ну, то есть на самом деле я, конечно, попытался объяснить ей, что надо же учиться засыпать безо всяких книжек, потому что скоро она начнет ходить в детский садик и там ей никто книжки перед сном читать не будет. Таким образом я решил одним выстрелом убить двух зайцев: ничего ей не читать и заодно подготовить ее ко взрослой жизни со всеми ее тяготами и лишениями.

Она спокойно выслушала. Потом она встала на четвереньки, придала своему личику максимально зверское выражение и прорычала своим тоненьким голоском, глядя на меня снизу вверх откуда-то с самого пола:

– Я – волк! Читать!

Я чуть не расплакался. Она-то, конечно, не знала, что от умиления. Решила, что от страха. Ну и читал ей потом разумеется, эту книжку, пока не пришла мама этого волка и не уложила его спать.

Теперь все иначе. Теперь она не может влиять на меня так прямолинейно. С возрастом ее методы усложнились.

– Папа, – говорит она, – дай мне конфетку.

– Хватит, – отвечаю, – ты сегодня целый день ешь конфеты. Посмотри на свой живот.

Она внимательно смотрит на свой живот.

– Папа, – говорит она, – мне только одну. Такое впечатление, что я собираюсь дать ей десять конфет, а она пытается остановить меня.

– Нет, Маша, наверное, не дам.

– Почему?

– Ты меня не убедила.

– Да? – с каким-то пониманием спрашивает она.

– К сожалению, да.

– А как тебя убедить?

– Подумай. Она подумала и бежит к маме:

– Мама! А как папу убедить?

– Это невозможно, – искренне отвечает ей мама.

– Невозможно… – тихо повторяет моя дочь. – Папа! Пойдем почитаем книжку!

– Другое дело! Конечно, пойдем.

Я рад, что она уже не просит эту конфету, от которой у нее покраснеют щеки.

– Мама, – кричит она, – мама! Я его убедила!

А вчера вечером я собирался на одно мероприятие и вынужден был надеть костюм. Я редко это делаю. Она, когда увидела меня, очень удивилась.

– Папа, ты что? – с недоумением спросила она.

– А что?

Она покачала головой.

– Ты куда?

– В гости.

– В таком виде?

Мне стало смешно. Всегда смешно, когда трехлетняя дочь разговаривает с тобой, как двадцатипятилетняя жена.

Но я тут же все понял. Она вообще-то была права. Она что, в гости никогда с отцом не ходила? Она очень хорошо знает, в чем ее папа ходит в гости. Оранжевая рубаха, разноцветные джинсы. Да что угодно, но ведь не костюм.

Но не мог же я ей сказать, зачем я на самом деле надел костюм. Я этого вообще никому сказать не могу. Слишком это все серьезно.

– Папа, снимай, – сказала Маша.

– Что? – не понял я.

– Галстук.

– Маша, – говорю я ей, – ты откуда слова-то такие знаешь? Галстук…

– А Кирилл пришел в садик в шарфе и сказал, что это галстук.

– Маша, – говорю, – если я сниму галстук, то тогда вообще никуда не пойду. Туда без галстука не пустят.

– Снимай, папа, снимай, – торопливо сказала она. – И брюки снимай.

Я из чувства протеста говорю:

– Не сниму.

И тут я понимаю, что за несколько минут роли как-то поменялись. То есть это она со мной разговаривает, как мама с капризным ребенком. А он оказывает сопротивление, хотя в душе и понимает, конечно, что оно бессмысленно.

– Маша, – говорю я тогда, – ну допустим, сниму я галстук, потом пиджак, потом брюки сниму. Зачем тебе все это? И что мы будем делать?

– Папа, – говорит она. – Как что? Книжку читать!

«Я какать хочу!»

Мы с Машей иногда ходим в ресторан. Это очень хлопотное занятие, от которого участвующим в нем людям, если разобраться, нет никакого толку. Но Маша иногда просится в ресторан. Почему?

Один раз она обратила внимание на то, как бурно люди среагировали на ее радостный крик маме:

– Я какать хочу!

И теперь, как только мы приходим куда-нибудь и садимся за стол, она некоторое время изображает из себя девушку из высшего общества, но только для того, чтобы в какой-то момент крикнуть на весь зал:

– Я какать хочу!

Реакция всякий раз такая, на какую она рассчитывает. Люди ведь в ресторане часто едят. И вот едят они, едят, а потом слышат этот крик.

Один раз тетенька, сидевшая рядом, сделала ей замечание.

– Девочка, – с раздражением сказала она, – я вот тоже, может, какать хочу. Но я же молчу.

– Почему? – удивилась Маша.

Тетенька задумалась. У нее не было готового ответа.

– Мама, тетенька говорит, что какать хочет! – крикнула тогда Маша изо всех сил.

Все, конечно, сразу с интересом посмотрели на эту тетеньку. И чем дольше она потом сидела, тем с большим интересом на нее все смотрели. И когда она ушла, все, кажется, вздохнули с облегчением.

В другой раз Маша очень заинтересовалась тарелкой с водой и лимоном. Сначала, когда перед ней поставили эту тарелку, она хотела, конечно, воду выпить, а лимон съесть. Но мы, на свою беду, объяснили ей, что в воде надо вымыть руки.

Я жалею об этом до сих пор. Мало того что, вымыв руки, она дождалась-таки удобного момента и сначала попила из тарелки, а потом затолкала в рот лимон. Настоящая проблема была в том, что у этой истории оказались, как в хорошем медицинском опыте, отдаленные результаты. Теперь она требует такую же тарелку и дома. Она требует ее всякий раз, когда мы говорим ей, чтобы она вымыла руки. Объяснить, почему в ресторане надо мыть руки в тарелке с лимоном, а дома можно вымыть и из-под крана, невозможно. Более того, она приучила мыть руки в тарелке с лимоном всех своих кукол и уже несколько раз осторожно говорила мне, что надо бы достать из аквариума рыбок и тоже вымыть их в тарелке с лимоном.

Короче говоря, от этого ресторана одни только проблемы. И я бы, конечно, ни за что по своей воле не ходил бы с ней в ресторан. Но ведь она сама просится. И так, что я не могу отказать. Ну я понимаю, ей там хочется крикнуть, что она хочет какать. Ну и что, только из-за этого? Из-за одного этого она не стала бы заводиться. А тарелка с лимоном есть и дома. Что же еще? Обязательно должно быть что-то. Я спрашивал ее об этом. Она говорила, пожав плечами: «Ну мы же с тобой так редко куда-нибудь ходим!» Эту фразу она, я так понимаю, подслушала у мамы. Нет, и не в этом, конечно, дело. И я решил повнимательнее понаблюдать за ней.

Мы пришли в бар «Джек Рэббит Слимз» на Соколе. На входе стоял картонный кролик ростом чуть выше Маши. Она как-то машинально кивнула ему. Так же рассеянно, как старому знакомому, она кивнула и гардеробщику, повидавшему жизнь дяденьке. Она стала к нему спиной, и он помог ей раздеться. Маша сказала «спасибо» и уже было отошла, но потом решила, что должна сказать ему еще пару слов.

– А у меня новые трусы, – лениво сказала она.

– Везет тебе, – покачал он головой.

Она кивнула и прошла в зал. Я сделал заказ. Она молчала. Официантка пошла к барной стойке.

– Подожди! – вдруг крикнула ей Маша. – Стой! Девушка остановилась.

– Иди сюда.

Официантка подошла. У нее была правильная улыбка.

– Сока хочу.

– Виноградного? Яблочного? Апельсинового?

– Красного.

– Вишневого? – спросила догадливая девушка. – Да!

– Сию минуту!

Маша радостно засмеялась и только потом с облегчением крикнула на все заведение:

– Какать хочу!

Так я наконец понял. В ресторане ее больше, чем еда, интересует обслуживание. И не она одна такая.

«Пропала Россия!»

Почему-то считается, что дети любят проводить время в детских комнатах. Эти комнаты расположены, как правило, в больших магазинах и существуют для того, чтобы родители могли, изолировав ребенка там на час-полтора, устроить праздник и для него, и для себя.

А также считается, что в детских комнатах детям, например, очень нравится прыгать в бассейнах без воды с пластмассовыми шариками. Иногда родители даже выстраиваются в очереди, крепко держа детей за руки, чтобы они, не дай бог, не убежали и во что бы то ни стало порадовались жизни.

Я, конечно, не исключение. Исключений, если разобраться, не бывает. Если отец не стоит с ребенком в очереди в бассейн с шариками, это не значит, что он является исключением. Просто он искренне считает, что ребенку гораздо интересней делать зарядку из двадцати одного упражнения по методике тибетских монахов или мыть шампунем отцовскую машину.

Так вот, значит, я с Машей, выстояв очередь в бассейн с пластмассовыми шариками вместе с моим товарищем и его трехлетней дочерью Алисой, впервые с облегчением оставил кровиночку радоваться жизни в этом бассейне. Моя попытка сделать это месяцем раньше в ледовом Дворце спорта закончилась тем, что она еще даже не успела войти в такой вот бассейн и потрогать шарик, как получила пяткой в грудь от одного смышленого малыша, с которым у меня потом был серьезный разговор.

Оставив детей в бассейне, мы пошли в кафе. Наши жены в это время занимались привычным им делом. Как-то все вдруг, таким образом, устроилось.

Минут через десять мне позвонила девушка из этого бассейна и попросила прийти. До этого, когда она брала у меня телефон, то предупредила, что это так положено, а звонить они будут только в исключительном случае. Значит, исключительный случай уже наступил.

Прибежав в бассейн, мы застали наших детей живыми. Это была уже сама по себе большая и даже, можно сказать, нечаянная радость. Дети стояли на пластмассовых шариках и из-за железной сетки внимательно, без тени сочувствия смотрели на нас.

– Мы потеряли их носочки! – жалобно сказала девушка, которая звонила мне. – Нигде не можем найти.

– А у них не пробовали спросить?

– Конечно, пробовали.

– И что?

– Ничего! Они смеются надо мной!

– Маша, – спросил я, – ну и где твои носочки?

Она, конечно, тут же начала громко смеяться надо мной. Она очень ждала этого вопроса.

– Алиса, – попросил мой товарищ, – принеси мне, пожалуйста, носочки.

С Алисой от этих слов просто истерика случилась. Так искренне хохотать умеют только трехлетние дети.

– Простите, пожалуйста, – сказала девушка, – но у нас дети без носочков не могут тут находиться.

– Маша, пойдем, – сказал я.

– А носочки? – хором вместе с девушкой спросили дети.

В общем, полез я туда за этими носочками. Это было ужасно. Я уж не говорю о том, что до сих пор у меня в ушах стоит этот звонкий детский смех, которым сопровождались мои поиски. Это было еще и чертовски трудно – лазить по этим шарикам, копаться в них… Безумие какое-то. И носочков я не нашел.

И тогда в бассейн полез мой товарищ. А он парень, слава богу, двухметрового роста. В общем, может, руки у него длиннее, но он минут за десять нашел все четыре носочка.

Когда мы уже выходили из этого адского бассейна, я в воспитательных целях обратил внимание своей дочери на одного маленького мальчика.

– Видишь, – сказал я Маше, – какой интересный и хороший мальчик стоит на шариках вон там, у окна. Не прячет ни от кого своих носочков.

– Папа, – сказала мне девочка, – ты послушай, что он говорит!

– Разве он что-то говорит? – удивился я.

– Конечно! Он все время говорит. Я его боюсь.

Я подошел к мальчику. На вид ему было лет пять. Он и правда не спеша разговаривал сам с собой. Я прислушался.

– Вчера был снег, – задумчиво говорил мальчик. – Сегодня идет дождь. Пропала Россия.

Я с благодарностью посмотрел на свою дочь. Нет уж, пусть лучше она от меня носочки прячет.

«Боишься, что ли?»

Мне нужны были очки для плавания. Они продаются в спортивном магазине. Кажется, чего проще: иди и купи себе очки. Конечно, нет. Купить очки можно только в выходной день, то есть в субботу. А этот день принадлежит твоей семье. Она выстрадала право на него. Можно сказать, что она обрела его в борьбе. Теоретически по субботам можно ведь и в футбол играть. Но в результате борьбы за субботу победили дети. А в футбол я играю по воскресеньям.

Так что за очками мы поехали с детьми. У меня кроме трехлетней Маши есть еще полуторагодовалый сын Ваня. И у них есть мать. Вот мы все в субботу и выдвинулись за очками.

В магазине мы обошли сначала первый этаж (там очков не было), потом второй (там были). Купить очки очень сложно вообще-то. Надо, чтобы они хорошо прилегали к лицу, не пропускали воду и чтобы не слишком сильно жали. И все равно потом, кстати, на лице еще долго остаются следы от этих очков. Есть, говорят, очки с большими стеклами, которые следов не оставляют, но я что-то не встречал.

Короче говоря, я очень долго выбирал очки. В какой-то момент Маша тоже начала выбирать себе очки. Одни ей очень понравились. Они были ярко-оранжевого цвета. Это были взрослые очки. Но как-то она их надела, и они задержались на ее голове. Она была очень довольна.

На это не смог смотреть, конечно, спокойно Ваня. Он подошел и тоже взял себе очки.

– Ваня, тебе-то зачем? – спросил я его.

Он даже не счел нужным ответить, а просто приложил их к глазам. Он сделал, кстати, все правильно, то есть со стороны было полное впечатление, что он их надел. Все-таки он ведь мой сын.

Маше Ванины действия не очень понравились.

– Папа, – сказала она, – принеси мне снизу шапку.

– Какую? – удивился я.

– Красную. Для купания.

Я вспомнил, что и точно, видел на первом этаже шапочки для купания. То есть она хотела пойти дальше, чем Ваня. Ревность какая-то между ними все-таки есть. При этом Маша хорошо понимает, что, когда у нее на голове будет еще шапка, Ваня тоже себе такую потребует. В этом, я думаю, и состоит главная цель ее действий.

– Маша, – говорю я, – я не пойду, конечно, за шапкой.

– Почему? – удивилась она.

Я ей объяснил, что у меня сегодня выходной день и что я не буду тратить его на то, чтобы бегать вверх-вниз по этажам спортивного магазина. Чем абсурднее, я замечал, объяснение, тем меньше у них вопросов остается.

– Поняла? – переспросил я ее на всякий случай.

– Да, – кивнула она. – Но ты мне только шапку принеси.

Я опять ей объяснил, уже не помню что.

– А-а-а… – сказала она.

Она помолчала, обдумывая эту ситуацию.

– Папа, – произнесла она наконец.

– Что?

– Боишься, что ли?

Вот это было то, чего я не ожидал. Дочь откровенно брала меня на «слабо». Все вдруг стало очень серьезно.

– Маша, – сказал я, – ну чего же, ты думаешь, я, твой отец, могу бояться?

– Ну не знаю, – сказала она. – Темно там…

Я ничего не успел ответить. А главное, я и не смог бы, конечно, ничего ответить. И мы оба это знали. Это был нокаут. Идти за шапкой после этого было бы еще глупее, чем остаться.

Тут в зале, на мое счастье, заиграла негромкая энергичная музыка. Победительница забыла про меня и начала с наслаждением танцевать в этих очках. Через секунду к ней присоединился Ваня, тоже в очках. На нас смотрел весь второй этаж, и даже, мне показалось, кто-то пришел с первого. Происходящее было моим большим субботним счастьем.

Жаль, очки мне никакие не подошли.

«Ты мой муж»

Мы с Машей пошли есть пирожные. Не так уж много в Москве мест, где это можно сделать со вкусом. В одно из таких мест мы и отправились. Я не буду рассказывать, куда именно, а то завтра там не протолкнешься.

Маша заказала себе три пирожных: медовик, корзиночку с фруктами и еще одно, с непроизносимым названием. И она попросила чай.

– Девочка, – спросила официантка, – тебе какой чай принести?

– Мне кофе.

– Тебе рано пить кофе.

– А папе можно?

– МОЖНО.

– Принеси ему кофе.

– И ты потом возьмешь у папы? Ты интересная девочка.

– Очень, – сказала Маша. Официантка пошла за кофе.

– Маша, – спросил я ее, – разве можно так разговаривать с официантками?

– Папа, – сказала она. – Я хотела с тобой поговорить.

Я удивился. Это я на самом деле хотел с ней поговорить и ждал этого момента, когда мы пойдем есть пирожные. Последнее время у нее возникли проблемы в детском саду. Денис, которого она последний месяц называла своим мужем (хотел было даже написать: и не без оснований), перестал нравиться ей. Она от этого переживает больше, чем он. И я хотел вкратце объяснить Маше природу мужских и женских отношений, хотел как-то заверить, что на самом деле расстраиваться-то особо нечего, и не такое бывает, и так далее…

Но оказывается, что и у нее были свои планы на наше время с этими пирожными.

– Папа, – сказала она, – мама нашла мне плохую няню.

– Почему, Маша? – удивился я.

Мы были вообще-то довольны этой няней. Опыта работы у нее не было, но старшая дочь в семье, где шестеро детей…

– Молодая слишком, – с осуждением сказала Маша. Няне 23 года. Я начал понимать:

– Это мама так говорит, Маша?

– Мы обе с ней так считаем, – не сдала она маму.

– Маша, – говорю, – тут что-то не так. Смотри, ты же говоришь, что это мама нашла тебе такую няню.

– Да.

– И вам же с ней эта няня не нравится. – Да.

Она не видела тут никакого противоречия.

– А знаешь, почему? – спросил я. – Просто это я нашел эту няню. А не мама.

Трудно сказать, почему я вдруг решил пожертвовать собой в этой деликатной ситуации. Вообще-то мне это несвойственно.

– Нет, папа, – уверенно сказала Маша. – Ты не мог найти такую плохую няню.

Она, таким образом, не приняла жертву. Принесли пирожные и кофе.

– А чек? – спросила Маша.

– Минуточку, – смутилась официантка.

– Опять начинается? – нахмурилась Маша.

Она спросила точно так же, как спрашивает мама, когда укладывает ее спать, а Маша не хочет.

– Извините, пожалуйста, – пробормотала официантка. – У вас скидка?

Она была уверена, видимо, по Машиному поведению, что она ходит сюда каждый день – специально, чтобы портить людям нервы.

– У нас нет скидки, – ответил я.

Официантка приободрилась и с достоинством отступила.

– Маша, – сказал я, – давай теперь поговорим о твоих делах.

– Давай, – легко согласилась она.

– Я про Дениса. Говорят, он тебе уже не муж?

– Нет, – серьезно сказала Маша. – Он же у меня игрушки отнимает. Ты мой муж.

– Ну нет. Я же отец твой.

– Ну и что?

И в самом деле: ну и что?

– Ну, я мамин муж.

– Да я знаю, – успокоила меня дочь. – Жалко.

Хорошо, вырастив дочь, ходить с ней в кафе-кондитерскую, чтобы с таким успехом решать проблемы бытия.

– Пойдем, папа, – сказала Маша. – Нам пора.

– А пирожные как же?

– А я их птичкам отдам. Им нужнее. Интересно, от кого она эту фразу услышала. От меня она такого услышать не могла.

«Где мой чупа-чупс?!»

Время от времени мы с Машей, конечно, ходим в гости. Это я так обреченно написал, а ей вообще-то нравится.

– Папа, – говорит неделю назад Маша, поглядев в окно. – Мне надоела эта зима. Давай что-нибудь придумаем.

За окном зеленые листья и дождь, но, по сути, она абсолютно права. Происходящее этим маем ставит просто в тупик.

– И что ты предлагаешь? – спрашиваю я рассеянно. И тут же понимаю, что допустил ошибку и что она может ею воспользоваться. Например, она может попросить чупа-чупс, этот проклятый леденец на палочке. А она уже все утро и так грызла эти леденцы.

Я и так у нее из отца превратился в человека, который, придя с работы, может принести чупа-чупс, но может и забыть. И время от времени он, от которого и так-то довольно мало толку, забывает. А иногда приносит, но потом и об этом забывает и думает, что в карманах у него ничего нет. И тогда приходится прямо на нем самой выворачивать все его карманы, пока не найдешь в них то, что нужно.

Однажды Маша, когда была в хорошем расположении духа, постаралась объяснить мне что-то важное насчет чупа-чупса.

– Понимаешь, папа, – сказала она, – если человек хочет чупа-чупс, то надо принести ему чупа-чупс.

И она с неким сомнением поглядела на меня: понял ли я хоть что-то?

И вот, значит, я соображаю, что когда я спрашиваю ее, какие у нее предложения, то она может тут использовать мои слова против меня. Но она и сама как-то рассеянна и пропускает этот пас.

– Не знаю, – говорит она со вздохом, – может, в гости надо сходить.

И вот мы пришли в гости к мальчику Теме. Это воспитанный мальчик, который знает, как вести себя, когда к нему приходят гости. Начать с того, что он почти вдвое старше Маши. Тема усаживает Машу на белый пушистый ковер и дает ей пару игрушек из своего детства: мяч и пирамиду. Он понимает, что, если дать одну игрушку, девочка может заскучать, а если три, то слишком расшалится. Ни то ни другое не входит в правила приема гостей. Да, Тема хорошо знает, как занять ребенка.

Маша с некоторым опасением осматривается вокруг. Может показаться, что ей тут неуютно. На самом деле она смотрит, далеко ли родители. Потому что есть ведь несколько моделей поведения: с родителями, без родителей, а также с родителями, которые где-то рядом. В каждом случае есть смысл вести себя по-разному.

Родители где-то рядом. Маша садится на ковер и начинает лениво перекатывать мяч. Тема учит ее перекатывать мяч как надо. Маша вздыхает. Тогда он дает ей в руки пирамиду, показывает, как в нее играть. Маша берет ее в руки и внимательно смотрит на Тему. В этот момент я вхожу в комнату и понимаю, что мальчик прямо сейчас может получить этой пирамидой по голове.

– Папа, – Маша обрадована, – знаешь, о чем я сейчас думала?

Мне кажется, я знаю. Конечно, про чупа-чупс. Но я не дурак говорить ей об этом.

– Я думала, что мы зайчики, а мама-зайчиха умерла, а папа все на работе и на работе.

Ну, думаю, теперь, после такого предисловия, она точно попросит чупа-чупс. Она запугала меня этим чупа-чупсом очень сильно. Это одна из главных моих фобий. Но ничего подобного, не попросила.

– Мне душно и скучно, – говорит Маша.

– Я веселый мальчик, – не согласен Тема. – И мы можем открыть окно.

– Не надо. Лучше я разденусь.

И она быстро раздевается до трусиков. Тема смотрит на нее с испугом. А она не может скрыть торжествующей улыбки. Ну и кто к кому пришел в гости? Вот какая мысль, мне кажется, владеет ею.

И в этот момент я понимаю, что я ее на самом деле сейчас совершенно не интересую. Я бы не сказал, что так уж приятно. Но, в конце концов, когда-то, говорю я себе, это должно было произойти. Зато чупа-чупс не попросит.

– Маша, – говорю я, расслабившись, – не скучай. У Темы есть и другие игрушки. Он сейчас тебе еще что-нибудь принесет.

– Есть, – говорит Тема и приносит пистолет. Маша хватает его, наставляет его на меня и кричит:

– Папа! Где мой чупа-чупс?!

«Там столько мужчин – и все незнакомые!»

Трехлетняя Маша (на самом деле, если задуматься, ей уже три с половиной скоро будет) уже давно просится на море. Из-за этого с ней бывает трудно. Мысль о море не оставляет ее практически ни на минуту.

На море она была первый раз в жизни в прошлом году. Тогда она обнаружила, что у моря нет берега, и была страшно расстроена. Я объяснял ей, что этим море и отличается от реки, но она ничего не хотела слышать. Отдых стал ей не мил. Она переживала молча, в одиночку. Это тоже было впервые в ее жизни, и я от этого страдал не меньше, чем она, пока не догадался свозить ее на один остров, с которого хорошо просматривался берег, где мы жили, и таким образом вышло, что у моря все-таки два берега.

С тех пор она регулярно вспоминала о море. Пару недель назад она призналась, что море ей приснилось.

– А что тебе приснилось? – спросил я.

– Ты, мама, бабушка, – честно вспоминала она. – Детский сад.

– А что ты делала?

– Каталась на велосипеде.

– По морю?

– Нет, папа. На велосипеде нельзя кататься по морю.

– Но ты к морю ехала на велосипеде?

– Нет, я вокруг дома каталась с Кириллом. Он меня не догнал.

– Маша, – спросил я ее, – но почему ты говоришь, что сон был про море?

– Потому что я хочу на море.

И вот теперь практически каждый разговор на любую тему она быстро сворачивает к морю.

Более того, она вбила эту мысль в голову и своему младшему брату, полуторагодовалому Ване, и он теперь тоже без устали показывает рукой за окно, делает характерные движения руками, как будто плывет (с сомнением смотрит на сестру, все ли так, как надо, и она коротко кивает ему, и он абсолютно, сверхъестественно счастлив и хохочет).

Ваня никогда не был на море, и Маша время от времени рассказывает ему, как там хорошо. Там огромные попугаи («Ваня, они громко каркают, вот так: кар-р! карpi»), там есть одно место, где тебя рано утром за пять минут сделают лисой или зайчиком («вот такие черные усы рисует!»), да там столько всего, что нет больше никакого смысла оставаться дома.

– А что вообще-то ты там будешь делать? – спросил я ее, когда она в очередной раз подошла ко мне с серьезным разговором на эту тему.

– Загорать буду, – с недоумением пожала она плечами.

– А ты знаешь, что твоя мама идет сейчас загорать? Она была поражена:

– Ты что! Здесь нет моря. Ты что, не знаешь?

– Знаю. Моря нет. Но мама идет загорать.

С одной стороны, она и мысли не допускала, что у нее где-то здесь под боком есть море. А с другой – она все-таки привыкла верить своему отцу. Я ее не обманываю. То есть не видела она от меня в жизни зла.

– Хочешь, мы тоже пойдем с ней?

– Хочу, – задумчиво, с некоторой опаской говорит она.

И мы идем в студию загара. Там растут пальмы. Там я с облегчением вижу каркающего попугая.

Мама показывает ей капсулу для загара с вертикальными лампами.

– Что это? – спрашивает Маша.

– Солнце, – говорю я.

– А-а, – кивает она. – А где море?

Я сначала хотел показать ей бассейн три на пять метров, но потом подумал, что это будет уж слишком жестоко. Может потерять веру в человечество. А это у меня запланировано гораздо позже, не раньше чем годам к двенадцати.

– Моря, Маша, здесь нет. Здесь только солнце. Моря тебе никто и не обещал.

– А мама уже идет загорать?

– Уже пошла, – говорю.

– А зачем?

– Для красоты, – отвечаю. – Чтобы нравиться незнакомым мужчинам.

– Поняла, – кивает она и слезает с высокого барного стула. – Я хочу домой.

Дома она бросается к бабушке:

– Бабушка, – кричит она, – Ванюшка! Вы знаете, где мы были? На море! Мама так загорела!

Я вздыхаю с облегчением, потому что подумал было, что ей все это очень не понравилось. Все-таки это было очень уж нечестно.

– А что еще ты там видела? – спрашивает бабушка.

– Там столько мужчин! – качает она головой. – И они все незнакомые!

«И скрипка упала уже…»

В гостях хорошо, и точка. Маша не очень любит сидеть дома. Вчера мы поехали в гости к моему приятелю, художнику Сергею Мейтуву. Он живет, можно сказать, в соседнем доме. На машине ехать три минуты.

Маша решила не упускать ни одной секунды.

– Папа, – говорит она, – а можешь быстрее? Второй раз меня об этом просить не надо.

– А еще быстрее?

На узкой улице, заставленной машинами, я уже перешел на пятую.

– А еще? А то ты медленно едешь, Ванюшке не нравится.

Ее полуторалетний брат не шевелясь сидит рядом с ней. Детский психолог, окажись он сейчас, не дай бог, в этой безумной машине, поглядев на Ваню, постарался бы сказать что-нибудь умное. Например, «что вы хотите, ребенок познает мир». А мне кажется, Ваня сидит и думает:

– Ничего себе! И он мне еще говорит: туда не ходи, сюда не ходи!

– Ваня, ты хочешь, чтобы папа поехал быстрее? – спрашивает Маша брата.

– Да! – подтверждает тот.

Вообще-то он сейчас на любой вопрос отвечает «да»! И Маша хорошо знает об этом.

– Папа, давай быстрее!

Спокойно, я понимаю, что я везу детей. Но мне кажется, что пока ситуация в пределах нормы. И я прибавляю.

– Папа, – говорит Маша, помолчав еще секунду. – А теперь отгадай загадку. Машина в реке, Маша ловит рыбу на береге (ударение на последнем слоге). Что это?

Вот тут я чуть не роняю руль из рук.

– Это, – наконец подавленно отвечаю, – я по просьбе моей дочери ехал все быстрее и быстрее.

Она кивает. Давно я так не попадался. Со взрослыми-то я бдительность не теряю.

Художник Мейтув, где живет, там и трудится. Дома у него мастерская. Все стены увешаны результатами работы. Он художник непростой, работает со всяким мусором, начиная с битых блюдец и заканчивая сгоревшими микросхемами. Все эти сокровища с особой педантичностью, которая и не снилась ни одному бомжу, живущему на свалке, разложены у него в большой светлой комнате по полочкам и ящичкам.

Маша осмотрелась и обрадованно сказала:

– Вот она, птичка!

– Где? – переспросил я.

– Да вот же!

Я смотрю и ничего не вижу, кроме мутных медицинских склянок да десятка с любовью отрезанных голов пластмассовых пупсов после курса химиотерапии (лысых то есть).

– Да нет, папа! – с досадой говорит Маша. – Вон там!

Наконец за грудой ржавых гвоздей и погнутых ключей я вижу два, нет, сразу четыре чучела маленьких попугайчиков.

– Птичку берем с собой! – говорит Маша.

– Да нет! Пусть живет тут, – отвечаю я ей.

– Она здесь погибнет, – резонно отвечает мне дочь.

– Возьми, Маша, попугайчика, – ласково говорит ей художник.

– Тогда двух, – уверенно заканчивает дочка.

– Второй мне и самому нужен. – В голосе художника появляются стальные нотки.

Я его понимаю. Посмотрел бы я на вас, если бы вас в одночасье лишили куска хлеба.

– У вас, кстати, нет тел Барби? – озабоченно спрашивает художник. – У меня есть предчувствие, что в какой-то момент они могут очень пригодиться в работе.

Следующие полчаса Маша тихо перебирает клавиши пианино в соседней комнате и смотрит в темное окно. Рядом лежит разноцветный попугай. Маша начинает негромко петь:

– Вот окно, оно закрыто, я пою, я немного сердита…

Потом мысль ее уносится куда-то очень далеко, и песня заканчивается минут через пять словами:

– И скрипка упала уже…

Маша умолкает и роняет голову на клавиши. Потом встает и кланяется.

Вообще-то я, честно говоря, поражен происшедшим. Я думаю, что на нее чудесным образом повлияла атмосфера этой квартиры. Надо срочно развивать эти способности, мелькает паническая мысль. Если, конечно, не все еще потеряно…

– А еще споешь? – ошарашенно спрашиваю я.

– Нет, не могу, – с сожалением отвечает она. – Ты же буквы убрал.

А я и в самом деле убрал с пианино тетрадь с нотами. Мне казалось, она будет отвлекать ее. А она смотрела не в окно, а в эту тетрадь и представляла себе, что читает стихи.

– Ладно, папа, – говорит она. – Поменяй моего попугая на здорового. А то у этого ножка отвалилась. И мы поедем домой. Только ехать будем очень быстро, понял?

«Без лифчика плавать нельзя – утонешь!»

Маша давно собиралась на Красную площадь. Вообще-то раньше она уже была на Красной площади, но не помнит этого. Ей тогда было около полутора лет. Оказавшись на Красной площади, она долго и старательно шла по белой линии, нарисованной на брусчатке, потом в какой-то момент сбилась, ступила на серый камень и потом страшно плакала из-за этого. Она была безутешна до тех пор, пока я не зашел с ней в магазин на Охотном Ряду и она не выбрала себе розовую кофточку. Меня тогда потрясло, что она твердо показала именно на розовую кофточку и отказалась даже примерить голубую. Только в тот момент я, кажется, наконец отчетливо понял, что у меня растет девочка, а не мальчик.

На прошлой неделе многое было иначе. Во-первых, в магазин пришлось зайти еще до того, как мы оказались на Красной площади. Она не требовала этого, а просто объяснила, что ей это очень нужно.

– А зачем? – уточнил я.

– Папа, там же есть солнечные очки и детский лифчик, – сказала она. – Мы же едем на море. Папа, ты что, не знаешь?

– Ну я понимаю, – машинально сменив курс и уже идя по направлению к магазину, говорил я ей, – зачем тебе солнечные очки. Но лифчик?

– А зачем мне очки? – спросила она.

– От солнца, наверное, прятаться, – предположил я.

– Но ведь здесь совсем нет солнца, – пожала она плечами. – Солнце есть только на море. Поэтому мы едем на море.

– Ну ладно, а лифчик тебе зачем?

– Чтобы плавать.

– А разве нельзя плавать без лифчика?

– Да, нельзя.

– А почему?

– Утонешь, – просто ответила она.

Мы купили ей очки и лифчик. Очки были розового цвета с оправой в форме сердечек. Примерив их, она надела очки и на мой нос.

– Нет, тебе они не идут, – сразу сказала она.

– Почему?

– Потому что это мои очки.

С лифчиком пришлось повозиться. Мы искали его довольно долго. В результате мы купили желтый купальник с зелеными пальмами. Она хотела идти в нем на Красную площадь, но я уговорил ее не делать этого. Убедил я ее не тем, что будет холодно или неприлично, а тем, что желтое на красном (на фоне кремлевской стены) совершенно не смотрится. Хотя на самом деле, по-моему, наоборот.

Когда мы вышли из подземного магазина, она сказала:

– Папа, смотри, там же фонтаны!

Она до этого, по-моему, никогда не видела фонтанов, но была, конечно, наслышана о них.

Там и в самом деле били фонтаны. Увидев, с каким удовольствием моя девочка рассматривает окаменевшую от горя Аленушку у ручья, я сразу стал лучше относиться к Зурабу Церетели.

Маша застыла возле Аленушки и напряженно глядела на нее. Мне показалось, она искала глазами ее братца Иванушку. Я тоже, кстати, поискал его глазами, но не нашел. Я подумал, что, может, он уже превратился в козленочка и я не того ищу. Но и козленочка поблизости не было. А может, это и не Аленушка была в платье, а русалка с хвостом.

– Нравится тебе эта девушка? – спросил я у Маши, которая по-прежнему не отрывала взгляда от скульптуры.

– Какая девушка? – удивилась Маша.

– Ну каменная, в воде.

– Папа, – говорит Маша, – ты что? Я на мальчика смотрю. Видишь, мальчик стоит живой? Он же сейчас купаться будет в фонтане.

Тут я наконец понял, что она и в самом деле не на русалку смотрит, а на мальчика, который уже разделся до плавок и готовился залезать в фонтан. Так он и сделал через полминуты. Она смотрела на брызгающегося мальчика еще минут десять. Потом я все-таки увел Машу на Красную площадь. Она на этот раз не ходила по белой линии, а пыталась докричаться до солдат у входа в Мавзолей. Потом мы поехали домой.

– Маша, признайся, – спросил я ее дорогой, – ведь ты тоже, наверное, хотела в фонтан прыгнуть? Скажи честно: очень хотела?

– Я? – удивилась она. – Нет, не хотела. Я на мальчика смотрела. Мальчик очень смешной. В фонтане купался. А мы-то с тобой на море поедем!

«Принцесса Аврора не сделала бы этого!»

Дети с мамой уехали отдыхать на море, а я остался в Москве. Осиротели не они, а я.

Оттуда, из-за границы, вторую неделю поступают отрывочные сведения. Вторую неделю идут позиционные бои по всем фронтам с переменным успехом.

– Мама, – говорит Маша, – мы жили в Москве, в голубом доме. А теперь наш дом – гостиница, да?

– Да, дочка, так уж получилось, – успокаивает ее мама. – Зато здесь есть море.

– Ну так пойдем на море, – говорит Маша.

– Сначала завтрак, потом бассейн, потом море.

– Нет, мама, сначала бассейн, потом море. Про завтрак речи нет вообще.

– Маша!

– Аленка! – грозит она пальцем матери.

– Маша, ты меня расстраиваешь.

– Мама, – говорит Маша, – не расстраивайся. Зато ты у нас молоденькая. А папа у нас высокий.

Ее брат Ваня, которому еще нет двух лет, тоже вспоминает меня. Он приходит в лобби отеля, встает у автоматически открывающейся стеклянной двери и подолгу ждет меня. Это ожидание наполняет мою душу чувством непреходящей вины, а мою жизнь – смыслом.

По телефону я объясняю ему, что приеду со дня на день, а он говорит: «Дядя, би-би». Это значит, что кто-то катает его на машине. Кто? Я спрашивал у жены, она говорит, что никто, что он катается только на игрушечной машине в зале игровых автоматов. Но откуда же там дядя? А это механик, объясняет мне жена. Я думаю, она говорит правду. Но слышать ее все равно больно.

Маша не интересуется машинками. Ее устраивает ворох сладкой ваты на деревянной палочке. Когда мама первый раз купила ей сладкую вату, она взяла ее, подержала перед собой и сказала:

– Вот настоящее счастье для маленькой девочки.

Один итальянец сфотографировал Машу за этим занятием. Ему, чернявому, понравилась девочка с длинными льняными волосами, голубыми глазами и с ворохом белой сладкой ваты в руках. Пока она позировала ему, ее мама, засмотревшись на все это, споткнулась и упала.

– Ничего, мама, до свадьбы заживет, – успокоила Маша.

– Да все, Маша, я уже замужем.

– А, ну да, – согласилась Маша. – Хорошо тебе? – Да.

– И что, белую фату не хочешь?

– Нет, фату не хочу.

– Ну тогда до моей свадьбы заживет.

Она мечтает о белой фате и о принце Филиппе, но знает, что его сердце занято. Она не страдает, ничего личного. Она понимает, что свадьба – это игра. Серьезно у нее с одним мальчиком из детского сада.

На танцах вечером она сторонится других детей, хотя любит танцевать. Ее брат не понимает, как можно не танцевать, если играет хорошая музыка.

– Давай, Ваня, давай, – равнодушно говорит она ему, – иди, танцуй. За все заплачено.

Только когда дети повторяют за взрослыми их фразы, понимаешь, насколько эти фразы тупые.

– Маша, – говорю я ей по телефону, – ты же любишь танцы. И не притворяйся, что они тебе безразличны. Ты весь год мечтала о них. Помнишь, сколько раз ты заставляла меня рассказывать тебе, как мы из Москвы приезжаем на море и сразу идем на танцы?

– Помню, – говорит она. – Мало.

– Да, зато каждый день. И почему же ты теперь стоишь в сторонке?

– Папа, – тихо говорит она, – я тебе скажу, только пусть мама выйдет из комнаты.

– Ну пусть.

– Папа, она не хочет.

– Я не могу оставить их двоих в номере, – сразу говорит мне жена. – И не проси.

Это ревность. Все равно ведь придется. Когда она выходит, Маша, решившись, говорит:

– Папа, это же измена! Ты что, не понимаешь?

– И кому ты изменяешь, Маша?

– Васе. Принцесса Аврора не сделала бы этого.

– Хочешь, я спрошу разрешения у Васи? Вася ведь остался в Москве.

– Спроси, папа! Пожалуйста!

На следующий день я сказал ей, что Вася не против. Вечером она танцевала буквально до изнеможения.

Вопрос: должен ли был я на самом деле поговорить с Васей? А если бы он не разрешил?

«Разве не с кем поболтать на небе?»

Маша шла берегом моря. Ее зимняя мечта исполнилась месяц назад. Вот уже месяц она с братом и мамой живет здесь. Хорошо ли ей? Да. Вот идет она берегом моря и видит смуглого мужчину лет 35. Он останавливается, здоровается с ней и гладит по голове.

– Кто это, Маша? – спрашиваю я ее, когда он нехотя отходит от нее и идет не спеша дальше.

– Это мой друг, – отвечает она, пожав плечами.

– Друг? Маша, да ты его в первый раз видишь! – поражается мама.

– Ну и что? Он же со мной поздоровался, мама! – отвечает Маша.

Таким образом, ее другом становится всякий человек, который с ней поздоровался. Это логично. Так и должно, по идее, быть. Но так не бывает ведь никогда, мне казалось до тех пор, пока я неделю назад не присоединился к ним здесь.

Можно было бы все списать на ее детскую наивность. Но вот администратор ресторана подходит к нашему столу, смотрит на стул, где только что сидела моя дочь, и спрашивает меня:

– Где Марша?

Я пожимаю плечами. Она только что сидела здесь. Спросил бы он меня, где Ваня, и я бы точно ответил. Ваня ушел еще 10 минут назад, и искать его надо в зале игровых автоматов. Он сидит в машине перед бесконечно повторяющейся на экране картинкой бьющихся спортивных автомобилей и бешено крутит руль. Он может крутить его час. Может два. И три тоже может. Никто просто не проверял, сколько он может крутить этот руль. Только не надо говорить, что мы оставляем ребенка без присмотра, чтобы самим спокойно поесть. Ваня и Маша находятся под постоянным пристальным наблюдением. Их провожают, взглядом и за руку, из ресторана и встречают с распростертыми объятиями в зале игровых автоматов. Там обижаются, если Ваня полдня не кажет к ним носа. Но это может означать только одно: что мы в этот день уехали кататься на яхте.

– Где Марша? – раздраженно повторяет администратор.

Я опять пожимаю плечами. А может, она уже на танцах.

– Марша – мой друг, – наставительно говорит администратор.

Можно было бы предположить, что просто у него работа такая в этом отеле, предназначенном для детей, а не для взрослых.

Но вот Маша сидит на гальке с итальянской девочкой и о чем-то болтает с ней. Но о чем она с ней может болтать? Я подхожу поближе: точно, ни о чем. Маша не знает итальянского, а девочка русского. И все-таки они не могут наговориться. Подходит отец итальянки и говорит мне по-английски:

– Они подружились, правда?

– Да, – говорю я. – Но о чем они говорят?

– Море, – отвечает он. – Парашют. Они говорят о парашюте.

Да, точно. Маша показывает рукой на парашют, который тащит на себе маленький катер. Известное развлечение.

– Папа, – говорит мне Маша, – я тоже хочу туда.

Она снова показывает на парашют, под которым болтается чье-то безжизненное, как представляется отсюда, тело. Я понимаю ее. Она тут везде уже была, кроме этого неба.

– Маша, – говорю я ей. – Там скучно, на небе.

– А почему? – задает она любимый свой вопрос.

– Ну видишь, под парашютом дяденька скучает. Он там один. Ему не с кем поговорить. Поболтать просто.

– Не с кем поболтать на небе? – после долгого молчания уточняет Маша.

– Не с кем, Маша, – с сожалением подтверждаю я и вдруг спохватываюсь. Но поздно.

– А бог? – уже спрашивает она.

– Что бог?

– Можно с богом поговорить.

А я ведь ей сам же только что рассказывал про бога. Рассказывал, когда мы ехали в автобусе. Она сидела во втором ряду и напевала какую-то песенку. Гид, сидевший впереди, незаметно подсунул ей микрофон, чтобы песню услышал весь автобус. Но Маша вовремя заметила этот маневр и замолчала.

– Скажите ей, что если она сейчас споет, то будет звездой, – попросил меня гид по-английски.

Я сказал, неожиданно Маша запела: «Мамочка, милая мама моя, пусть эта песенка будет твоя…» Она спела ее всю, но, впрочем, торопилась поскорее закончить. Раздались аплодисменты.

– Все, папа? – спросила она меня.

– Что все? – переспросил я.

– Я теперь звезда?

– Да, – признал я. – Ты звезда!

– А что это значит?

– Что ты лучше всех.

– Лучше бога?

– Вряд ли. Но где-то близко.

– Да, – сказала она тогда. – Бог на небе. И звезда на небе.

Это все уже было слишком сложно для меня.

«Это не смешно»

Дети вернулись с моря. Я думал, они расстроятся, увидев, что их здесь ждет. Я ошибся. Я вернулся в Москву раньше их на три дня. И я думал, что они похожи на меня. То есть вот они думают только о том, что приедут и опять с головой уйдут в эти непоправимые и бессмысленные московские хлопоты.

Но сходство между нами, к счастью, только внешнее. Они не поехали, как я, из аэропорта на одно производственное совещание, а потом на одну встречу, насчет которой было предположение, что она может изменить ход истории, и не заехали поздно ночью на работу, потому что надо было совершить несколько поступков с использованием Интернета, и не встретили там рассвет.

Они сели в машину. Был поздний вечер. Начался ливень. Я ждал их три часа, потому что самолет задерживался, и за это время заметно похолодало, градусов на пять-то точно. Маша посидела молча минуты три, оценивая сложившуюся обстановку, и спросила:

– Папа, а куда мы едем?

– Домой, Маша. Ведь у тебя есть дом.

– А-а, – сказала она. – А когда мы поедем обратно?

– На море?

– Нет, к Павлику.

– А Павлик где? – удивился я.

– Павлик на море, – согласилась она.

– А кто это?

– Мой жених, – сказала она.

– Ас родителями ты не хочешь жить?

– Я буду приезжать к вам в гости.

Кто-то, может, и обрадовался бы, услышав эти слова. Но Маша произнесла их рано. Чтобы они прозвучали убедительно, ей надо прожить еще лет, мне кажется, двадцать.

– Маша, мы едем домой, – довольно резко сказал я. Она сразу почувствовала это.

– Папа, я приехала к тебе в гости, – твердо ответила она.

Такое было в первый раз.

– Папа, смотри, что мне подарили, – и она достала из рюкзака стеклянные бусы.

Может, она хотела отвлечь меня от мрачных мыслей.

– Маша, – спросил я, холодея от страшного предчувствия, – кто тебе это подарил?

– Один человек, – осторожно ответила она.

– Его зовут Павликом? – уточнил я.

– Да! Да! – захлопала она в ладоши.

– Его зовут Паоло, – поправила дочку мама. – И он работает барменом в отеле. Они подружились за этот месяц.

– Это мой жених, – не согласилась Маша.

– Это твой друг, – сказала ей мама. Маша неожиданно заплакала.

– Жених так жених, – пробормотал я.

– Мама! Папа говорит, что Павлик мой жених! – закричала дочь.

Маму труднее, чем меня, обвести вокруг пальца.

– Ты же сама говорила, что это твой друг. Приехали к папе, и ты говоришь, что он жених. Так кто он такой?

– Павлик, – вздохнула Маша.

Когда мы подъехали к дому, ее брат Ваня, молчавший всю дорогу, потому что спал, проснувшись и оглядевшись по сторонам, так же молча отказался выходить из машины. Он, наверное, думал, что вот он полетает на самолете, покатается на машине, потом поспит, а потом проснется в своем номере с видом на море. Он не рассчитывал, что за окном дождь. Он твердо покачал головой: никуда не пойду, даже не думайте.

И вот прошло уже несколько дней, а я до сих пор горжусь тем, что сел к нему на заднее сиденье и ждал, пока закончится дождь. Он оценил мое благородство и сам вышел из машины, когда дождь закончился.

Победил ли он меня? И вообще, что это было? Вот интересно, что делать в такой ситуации. Ну конечно, надо, кажется, брать его на руки и нести домой. И наверное, в обычной московской жизни я бы так и сделал. Он бы поорал какое-то время, а потом успокоился, и мы оба забыли бы про эту историю. Но я же соскучился.

Наутро Маша пришла ко мне и сказала:

– Папа! Я не хочу к Павлику. Я буду жить у тебя. Я засмеялся. Или это был стон?

– Папа, это не смешно, – сказала она. Я кивнул.

«Плевать нам на этого мента»

Я был в командировке в одном кавказском городе. Не так уж просто там было найти интернет-кафе. Но вот нашел. Каждый вечер я ходил туда. И один раз отвлекся на секунду, смотрю – со стола пропал мобильный телефон. Вокруг подростки, эти малолетние преступники со скучающими лицами. Играют в азартные компьютерные игры.

– Мальчики, – спрашиваю, – кто из вас украл мой мобильный телефон? Отдавайте, он мне очень нужен.

Они, конечно, очень удивились. Одна сердобольная женщина, которая зашла в это кафе разменять пятьсот рублей, вызвала милицию. Милиционер посмотрел на меня и спросил:

– Здесь у вас что?

– Интернет-кафе.

– Кафе? – переспросил он. – И много ты выпил сегодня? Не пил? Как не пил? Ну тогда иди в райотдел.

В райотдел идти не хотелось. Но он, во-первых, оказался близко, а во-вторых, мне очень нужен был телефон. Хотя я понимал, конечно, что я выбрал не лучший способ его найти. Меня долго никто не хотел слушать, потом вышел один парень и все выспросил про мою жизнь, буквально все. И только потом сказал, что шансов найти телефон практически никаких. А потом он говорит:

– А ты, журналист, из какой газеты?.. Как ты сказал?! «Коммерсант»? А ты Заура Фарниева знаешь?

– Конечно, – говорю. – Это же наш собкор в вашем городе.

– Меня Марат зовут, – сказал он. – И это не собкор, а мой лучший кент. Классный мой друг. Ну ладно, пойдем тогда.

По дороге со второго этажа на первый он забрал с собой еще трех сотрудников, а на улице – еще двух вместе с машиной. В интернет-кафе он сказал всем малолетним преступникам, что ему нужен мой телефон через пять минут. Я обратил его внимание на одного паренька, который с самого начала казался мне подозрительным из-за своего переломанного носа.

– Так, если не хотите колоться, то всех – в райотдел! А ты со мной.

Его товарищи загрузили часть компьютерных гениев в машину, а часть увели пешком в райотдел. Это были теперь, как я понял, заложники. А с главным подозреваемым он не спеша пошел по ночному городу. Минут через тридцать Марат подошел к райотделу. Он был один и очень расстроен. Он рассказал, что уже расколол было паренька, но потом тот оказался наркоманом и убежал. Мы поднялись на второй этаж. Марат становился все мрачнее.

– Ну и сколько ты сможешь продержаться без телефона? – спросил он.

Я ответил, что нисколько.

– Ну ладно, – сказал он, – тогда держи.

И он вытащил из кармана мой телефон. Мне казалось, он счастлив больше меня. Хохоча, он рассказывал, что парень в конце концов сам сбегал в соседний двор за телефоном. Он там его кому-то уже отдал на сбыт.

– Так что и наша милиция что-то может, а? Не только плохое! – сказал он на прощанье.

Я сердечно поблагодарил его и вышел из райотдела в осетинскую ночь. В нескольких метрах от дверей меня ждала живописная группа малолетних преступников. Им было лет по 16–18. Это были те же плюс еще человека три, видимо, те, которым дали подержать мой телефон. Им, наверное, было обиднее всего.

– Нашелся телефон-то! – сказал я, сам подойдя к ним. Я решил, что надо первым наносить удар.

– Глупые вещи не говори, – перебил меня один, невысокого роста.

Мы пошли по улице. Они окружили меня плотным кольцом.

– А вы зачем телефон мой украли? – спросил я. Терять-то было нечего. А обрести, в случае удачного исхода разговора, я мог жизнь. Он помолчал и сказал:

– Тебе этого не понять.

– Не надо так больше делать.

– А что, он тебе очень нужен? – спросил уже он меня. – Да!

– Ну смотри, – продолжил он, предлагая подумать вместе. – Вот, допустим, тебя сейчас просто шлепнули, вот прямо тут, на этом месте. Ты же это заслужил. Зачем ты к ментам пошел? Сказал бы нам, мы бы, может, и отдали. А ты пошел. Вот тебя, допустим, шлепнули. Скажи, нужен тебе тогда этот телефон?

Логика была убийственная.

– А знаешь, почему я тебе его отдал? – спросил он. – И почему тебя никто сейчас не тронет? Плевать нам на этого мента. Открой свой телефон. Мы так поняли, дочка твоя на фотографии на заставке? Красивая девочка. Как ее зовут? Маша? Привет ей передай.

«Ты что, заболел?»

Пока не холодно, мы решили сходить с детьми в зоопарк. Точнее, пока не холодно, надо идти с детьми в зоопарк. Ведь иначе надо будет идти с детьми в зоопарк, когда будет холодно. Окончательно проблема формулируется так: с детьми надо ходить в зоопарк, и уж лучше делать это, пока не холодно.

И главное, дети ведь тоже очень хорошо понимают, что взрослые должны ходить с ними в зоопарк. Не то чтобы они очень хотят в зоопарк. Ну кого они там не видели, в конце концов? За свою короткую бурную жизнь дети успевают на самом деле очень многое. Вот спросите их, есть ли звери, которых они не видели? Например, на картинках в книжках представлено дикое количество животных, которых можно рассматривать без боязни, что они тебя укусят. Или вот я ходил с дочерью в цирк, так там слон был такой пыльный и так громко пукал, что лучше бы она такого слона никогда в жизни и не встречала. В результате девочка потеряла веру в слонов. Разве это хорошо? А ведь про них стихи пишут, буквально поэмы сочиняют. А они, оказывается, пукают во всеуслышание.

Конечно, можно задаться вопросом: а кто вообще сказал, что с детьми надо ходить в зоопарк? Показали бы мне этого человека… В результате, обдумав все это, я не пошел с детьми в зоопарк. Я не смог найти ни одного аргумента, чтобы заставить себя сделать это. Правда, Маша, чье четырехлетие уже не за горами, начала утро с того, что сразу напомнила мне про зоопарк.

– Папа, – спросила она, – ты идешь с нами в зоопарк?

То есть эта неглупая девочка сразу противопоставила меня этому небольшому сплоченному коллективу, состоящему из нее, ее маленького брата и их мамы. Наверняка она понимала, что мне не понравится это противопоставление и я захочу, чтобы она больше никогда так не говорила. А первый шаг для этого – пойти с ними в зоопарк.

– Маша, – спросил я, – а зачем я вам в зоопарке? Там что, больше не на что смотреть?

– Папа, так ты что, не пойдешь с нами? А куда ты пойдешь?

– Никуда, наверное, не пойду.

– Дома будешь сидеть? Ты что, заболел?

Что она имела в виду? Что человек в здравом уме и твердой памяти не может не пойти в зоопарк, если ему так запросто предлагают?

– Маша, я здоров как бык, – сказал я.

– А в зоопарке есть бык? – заинтересовалась Маша.

– Есть, – ответил я. – Попроси, и мама найдет тебе там быка.

На самом деле невозможно, конечно, объяснить, почему я с таким маниакальным упорством отказывался идти в зоопарк. Что и кому я хотел доказать? Хотел ли я пойти против общественного мнения и уклада жизни горожан, по которому они с детьми ходят в зоопарк? В известной степени, конечно, хотел. Но не только это. Думая об этом, я пришел к выводу, что сопротивляюсь только потому, что мне навязывают уже готовые решения. Глупо ли это было? Глупее некуда. Достаточно сказать, что эти решения пытались навязать мне мои дети, которых я из-за бесконечных командировок давным-давно не видел.

– Ну ладно, папа, ты сиди дома, а мы пойдем в зоопарк, – сказала Маша.

То есть она опять хотела победить. Получалось, что это все-таки ее решение, а не мое. Но тут уж я не стал спорить. Это была бы уже совсем какая-то беспросветная глупость с моей стороны: взять и пойти теперь в зоопарк.

– Маша, – спросил я дочку на всякий случай, – а зачем ты идешь в зоопарк? Кого ты надеешься там увидеть?

– Жирафа, – быстро сказала она.

– Но ты ведь уже видела жирафа. Ты была в зоопарке. Это Ваня никогда не был, а ты была.

– Папа, я тогда была очень маленькая и ничего не помню, – сказала Маша.

Алена, моя жена, позвонила мне из зоопарка и все рассказала. В общем, только войдя в зоопарк, Маша сразу перечислила все, в чем прежде всего нуждалась:

– Сладкая вата, воздушный шарик с зайчиком, чипсы, мороженое, мыльные пузыри… И на аттракционы.

– А как же звери? – спросила ее мама. – Там же жираф!

– Позже, – коротко ответила Маша.

Она прекрасно понимала, нигде больше в одном месте и в одно время она не получит всего этого богатства. То есть она еще в первый раз прекрасно осознала истинное назначение зоопарка в жизни человека.

Только в этот момент я ее по-человечески и понял, и отдал ей должное. И значит, нет между нами трагического непонимания. А то – жираф какой-то.

«Меня лес уморил»

Маша и Ваня начали собираться за гриоами с вечера. Маша хорошо понимала, насколько все серьезно. Надо ничего не забыть: надеть теплую куртку, сапоги, перчатки, взять любимую куклу – негра Тони, три дамских сумочки на шею, блеск для губ… Да мало ли каких совершенно необходимых мелочей надо не забыть взять с собой маленькой леди, как она себя называет, чтобы достойно выглядеть в лесу.

А как вы хотели? Вот возьмем, например, лес. Вы входите в лес. И что вы сразу делаете? В лучшем случае начинаете шумно дышать лесным воздухом впрок. В худшем – сами знаете. Маша, войдя в лес, сказала:

– Привет, лес!

И мне показалось, он ей ответил. Ветками качнул, что ли. Ну или там еще что. Не знаю, может, и ничего не ответил, конечно. Допускаю, что это вообще не мое дело. У меня с лесом другие отношения. Тоже, между прочим, не самые простые. Но какие-то налаженные, что ли. Сколько себя помню, столько я в лес и хожу. Лес отдает себе в этом отчет, я абсолютно уверен. Иначе в прошлом году я ни за что не нашел бы бумажник с паспортом. Я зашел тогда в лес, долго по нему ходил, а потом, когда вышел, понял, что где-то выронил паспорт и бумажник со всеми документами, которые только могут быть у человека. В лесу! Нагнулся и выронил. Надо было найти это место, где я нагнулся. А я там постоянно нагибался, грибов-то было много. И вот я вернулся в лес и еще несколько часов, до темноты, искал там не грибы, а свой бумажник и паспорт. Это было совершенно безнадежное занятие. Нельзя же в глухом лесу найти свои документы. Но я нашел. Они так рядом и лежали.

Это произошло потому, что сложились все-таки за многие годы какие-то отношения с лесом. И он отдал мне мои документы. На самом деле ему чужого не надо. У него все есть. Это нам от него все время что-то нужно.

И дети у меня за эти годы появились. Надо было познакомить их друг с другом: детей и лес. А то уже просто неприлично было.

И вот Маша собралась поздним вечером в лес, взяла Ваню за руку и зашла ко мне в комнату.

– Папа, – сказала она, – ну мы готовы.

– Молодцы, – ответил я. – Ложитесь спать.

– Папа, мы что, не идем в лес? – внешне спокойно спросила Маша.

Я, конечно, понимал, какая буря бушует у нее в душе на самом деле. Но разве у меня не бушевала в душе буря, когда я в полночь увидел свою дочь не в пижаме, а в полном боевом снаряжении, в котором можно было не только в лес – и на Северный полюс безо всякого страха отправляться?

– Идем, – говорю, – но только завтра утром. И ты об этом знаешь. Только вводишь в заблуждение бедного маленького Ваню. Хорошо ли это? Посмотри, ведь он так верит тебе.

Маша посмотрела на Ваню и осталась удовлетворена. Да, он верил ей.

– Папа, – спросила Маша еще раз на всякий случай, – может быть, мы все-таки пойдем сейчас в лес? Понимаешь, Тони очень хочет. А я-то могу и не ходить, конечно.

Она еще думала, всплакнуть ей или не стоит, когда я в жесткой форме окончательно отказался идти ночью в лес. Она поняла, что слезами горю не поможешь, снова взяла за руку Ваню и неожиданно сказала:

– Пойдем, Ваня. Мы, кажется, не туда попали.

И они вышли. Вот этого я от нее не ожидал. То есть как это не туда? А куда же они хотели попасть? Может быть, к их маме? Да нет, там разговор был бы еще короче. Что имела в виду эта девочка? В общем, она почти лишила меня сна. То есть все-таки достигла своей цели.

Утром мы пошли в лес. Дети были в расписных резиновых сапожках и с настоящими берестяными лукошками в руках. Уверен, мы представляли собой живописную группу. Маша здоровалась с лесом и вообще-то была по-настоящему потрясена. Ваня старался не отставать. В лесу было неожиданно много грибов, правда, почти все несъедобные.

– Папа, – спрашивала Маша, – это что? Я подробно объяснял, что это поганка.

– Можно, я к ней ближе подойду?

– Давай. Только не очень близко.

– А можно еще ближе?

– Ну еще чуть-чуть.

– А можно, я его развалю? Только можно, я буду держать тебя за руку?

И вот так мы долго ходили по лесу и даже набрали грибов. Ваня первым научился отличать съедобные от несъедобных и сам нашел несколько грибов. Он даже запомнил слово «груздь». Время от времени, когда кроны деревьев начинали качаться от ветра, Маша грозила лесу пальцем:

– Не шуми! И он утихал.

Маша держалась в общей сложности часа два с половиной, а потом призналась:

– Папа, меня лес уморил. Придется идти домой. Мы пошли домой, потом долго чистили грибы, потом солили их. Потом позвонил ее дядя и спросил, какие грибы мы видели.

– Давилики, – ответила Маша.

– Почему давилики? – растерялся дядя.

– Потому что мы их давили.

Он тогда спросил, много ли грибов мы собрали в корзину.

– Нет, не очень, – сказала Маша. – Все, которые недодавили.

«Не переживай, папа же всегда возвращается»

Я сижу в гостинице «Вахш» в Душанбе и думаю о том, что у Вани скоро день рождения. Эта мысль примиряет меня с таджикской действительностью.

Ему исполнится два года. Маша почти вдвое старше. Она ждет этого праздника гораздо более страстно, чем Ваня.

– Папа, – говорит она, – но мне уже надоело ждать. Сколько можно?

– А что ты так волнуешься? Терпи.

– Когда ему исполнится два года, он наконец-то будет называть меня «Маша», – говорит она.

То есть она ждет именно этого. Вот что будет лучшим подарком ей на день его рождения.

– А сейчас он как тебя называет?

– «Мафа», – вздохнув, говорит она.

На самом деле ей очень нравится, что Ваня еще не овладел в совершенстве родной речью. Она подходит к нему и говорит:

– Ваня! Скажи «акула»!

– Акула, – говорит Ваня.

– А-а, – разочарованно говорит Маша.

Еще неделю назад у него не получалось это слово.

– Ваня, еще раз скажи «акула», – она, видимо, надеется, что первый раз у него получилось случайно.

– Акула, – с готовностью подтверждает мальчик.

– Ваня, а скажи тогда «Кощей Бессмертный». Мальчик потрясенно смотрит на нее. Он не может вымолвить ни слова.

– Ваня, почему ты молчишь? – интересуется эта добрая девочка. – Не молчи. Я не люблю, когда молчат.

Ваня молчит. Нет, он ничего, конечно, не затаил. Он просто не может вымолвить ни слова.

– Ты, наверное, просто скучаешь, Ваня? Да?

– Да, – говорит мальчик просто для того, чтобы поддержать разговор.

– Ничего, – успокаивает она. – Все скучают. Мама скучает по папе. Я скучаю по Паоло.

Я даже вздрогнул, когда это услышал. Слишком хорошо она помнит этот летний отдых на берегу моря. Я думал, что увлечение итальянским танцовщиком давно прошло.

– А я? – неожиданно вступает в разговор Ваня.

– А ты, Ваня, скучаешь по бабушке, – с удовлетворением говорит Маша.

А он-то, наверное, надеялся, что он скучает по какой-нибудь девочке.

Было во всем этом, конечно, с ее стороны какое-то утонченное издевательство. Настолько утонченное, что Ваня его даже не заметил.

Но в целом она к нему относится позитивно.

– Хочешь, Ваня, будешь моим мужем? – однажды спросила она его, вернувшись из детского сада. – Я сейчас ищу себе мужа. Пойдешь на работу, принесешь деньги, я их буду тратить. Купим чупы.

Ваня страшно оживляется.

– Много? – переспрашивает он.

– Очень, – кивает Маша. – Очень много чупы.

– Да! – кричит Ваня.

– Ну ладно, я подумаю, – говорит Маша.

– А можешь быть моим сыном. Это для тебя не очень хорошо. Я строгая. Почему у тебя не застегнута пуговица? Ну-ка, иди ко мне!

Ее мама решает прекратить это унижение.

– Маша, может, лучше сама родишь себе мальчика? Ваня – это мой сын.

– Сама? Мам, что-то не хочется, – признается Маша. И вот все это я вспоминаю, сидя в гостинице «Вахш» в Душанбе. В результате взаимных усилий двух сторон, России и Таджикистана, подписаны исторические документы… Тьфу ты! И я думаю о том, что бы мне еще вспомнить про Машу и Ваню. И вспоминаю главное.

– Мама, ты почему такая грустная? – спросила Маша маму.

– Папа уехал, Маша, вот и грустная, – говорит мама, надеюсь, правду.

– Мама, не переживай, – гладит ее по руке Маша. – Он вернется. Он же всегда возвращается.

«Меня зовут Маша, фамилия Колесникова…»

В магазине «Петровский пассаж» был большой детский праздник для взрослых. В нем участвовала и Маша. Речь, в общем, шла о показе детской моды. На полу были нарисованы шпалы, по залу ходили крокодил Гена и Чебурашка. Маша должна была выйти из вагончика и продефилировать по шпалам в розовом платье с заниженной талией.

Маша мечтала о показе несколько дней. Можно сказать, что грезила им. Она требовала, чтобы мама показала ей, как ходить по подиуму. Мама стеснялась и говорила, что они сейчас посмотрят телеканал Fashion TV, где и наберутся необходимого опыта. Но перед самым показом Ваня с корнем выдернул электрический шнур из телевизора, и демонстрация не состоялась. Чтобы не возникло ненужных вопросов по поводу моей компетенции, скажу, что муж был в командировке.

В конце концов Машина мама все-таки решилась сама (деваться ей было, впрочем, некуда), и девочка получила некоторое представление о том, как ходят по подиуму.

В магазине Маше для начала накрасили глаза. Она была поражена. Но не тем, что у нее теперь накрашены глаза, а тем, что мама позволила это сделать. Ведь она сама давно пыталась накрасить глаза. Это была своего рода идея-фикс. У одной – накрасить глаза, у другой – не дать этого сделать раньше времени. Алена предполагала, что время наступит лет через десять.

Собственно говоря, что бы после этого ни произошло, Маша уже пришла не зря. Но тут ее одели в это розовое платье, а сверху накинули такую же розовую курточку. Она взяла руку за руку своего старшего товарища Тему (ничего пока личного) и пошла, чуть виляя бедрами, как ее учили. Правда, она забыла упереть на ходу правую руку в бок (научили перед самым выходом), но посмотрел бы я на того, кто в этой ситуации не забыл бы.

После показа для детей накрыли праздничный стол. Было огромное количество пирожных. Маша пробовала их все подряд и категорически отказалась есть только одно, с фигуркой крокодила Гены.

– Нет, мама, я не могу, – покачала она головой.

– Понимаю, дочка, – Алена была, конечно, растрогана. – Но все-таки это только пирожное. Это же не живой крокодил Гена.

– Да нет, мама, – сказала Маша. – Просто я уже объелась. Съешь лучше ты. А то еще кто-нибудь съест.

Когда они вышли из магазина, то встретили старушку, которая просила милостыню.

– Мама, – спросила Маша, – а что, бабушка деньги дома забыла?

Наверное, ей следовало бы рассказать, что на самом деле произошло с бабушкой. Но Алена малодушно решила, что как-нибудь в другой раз. Может быть, и правильно: не в такой день.

Из одного магазина они пошли в другой, в «Детский мир». Там Маша останавливала продавщиц и покупательниц, показывала свои глаза и рассказывала им:

– Вы видите, что у меня глаза накрашены? Меня зовут Маша, фамилия Колесникова, я показывала моду, ходила за ручку с Темой по шпалам.

Люди не понимали, по каким шпалам.

– Ну, по шпалам! – сердилась Маша. – Мама, скажи им! Алена терпеливо объясняла, что шпалы нарисованы в магазине, что Маша выходила из вагончика в розовом платье с розовыми бутонами, а перед тим оттуда вышли крокодил Гена и Чебурашка, которые поехали на отдых.

– Мама, расскажи, как я не стала есть крокодила Гену! – просила Маша.

Алена, вздохнув, рассказывала.

– Понятно? – торжествующе переспрашивала Маша и добавляла, чтобы им было совсем уж все понятно: – Просто у меня сегодня хорошее настроение. Поэтому я могу угостить вас орешками.

И хоть бы один отказался.

«Мне надо много чуп!»

У Вани был день рождения. Подарки мы ему дарили спросонья. Не успел проснуться не только он, но и мы. Подарков было много. Поначалу шли довольно странные. Были подарены ботиночки, например. Ну что же это, если разобраться, за подарок? Представьте, что вы ребенок и вам дарят ботиночки. Наверняка ведь вам дарили в детстве ботиночки. Вспомните это чувство недоумения, граничащее с яростью. И никогда не дарите двухлетнему мальчику на день рождения ботиночки.

Ваня был шокирован. Ботиночки – никакой не подарок. В ботиночках ходят, бегают по лужам. Совсем еще недавно в них писали. Но к подарку, внезапному счастью, это не имеет никакого отношения. Ребенок усвоил, что у него праздник. Мы сумели ему это внушить. И теперь Ваня был полностью дезориентирован. Действительно, должно пройти лет все-таки, наверное, по крайней мере десять, чтобы ботиночки и в самом деле стали хорошим подарком мальчику на день рождения.

Положение спасла Маша. Она увидела, в каком, мягко говоря, недоумении находится ее брат, и сказала, что это она дарит ему ботиночки. Не знаю, чем был вызван этот приступ доброты с ее стороны. Девочка вызвала огонь на себя.

Более того, она, тоже еще не проснувшись, начала надевать на него эти ботиночки. Тут я начал понимать, в чем дело. Ей просто хотелось обуть его. Она сказала ему, что она его мама, и долго, высунув язык от напряжения, застегивала ремешки.

Потом пришел черед джинсового костюмчика. На это я уже вообще не мог смотреть без слез. И Ваня тоже. Что там еще было, в этом мешке с подарками? Да, я по ряду причин не принимал непосредственного участия в покупке подарков. Я купил только один, но зато какой. Впрочем, до него очередь не дошла.

Ваня начал разбрасываться подарками. Он швырял курточку и джинсы и говорил:

– Мне не надо!

– А что тебе надо? – на всякий случай спросил я.

– Много чуп!

– Много? – переспросил я.

– Много-много! – крикнул Ваня.

Боже, как все просто. Я почувствовал, что даже мой подарок может померкнуть на фоне такого количества чуп.

В это время дошла очередь до конструктора. Это был еще не мой подарок. Ваня, кажется, наконец заинтересовался. Он попросил распаковать подарок. Интересовало его одно: конструктором можно бросаться во все стороны довольно долго.

Но мы не отчаивались. Маша торжественно внесла в комнату огромного надувного клоуна. Ваня посмотрел и кивнул, но даже не подошел к нему.

– Ваня, это подарок! – воскликнула Маша.

– Это не мое, – сказал Ваня, с завистью, похоже, глядя на клоуна, которого Маша держала за руку.

– Да как же не твое? – в отчаянии сказала Ванина мама.

– Это Машин.

– Ваня, – рассердилась Маша. – Это клоун к тебе пришел!

– Это не мое, – твердо сказал Ваня. – Это Машин. Все. Я понял, что никому не удастся переубедить его.

Зря Маша вошла в комнату за руку с клоуном. Ничего нельзя было теперь исправить.

Ну вот и железную дорогу я ему наконец подарил. Увы, мои худшие подозрения подтвердились. Он вяло смотрел на рельсы. Потом встал и попытался раздавить один из вагончиков. Молодец, он очень ловко это сделал. У него получилось с первого раза. Он даже ножку не поранил. Ведь он был в ботиночках.

Потом они с Машей забрались в пододеяльник. Потом Ваня начал плакать. Я вытащил их из пододеяльника и спросил, что происходит.

– Я выгоняю его на работу, а он не хочет! Ваня, ты опаздываешь! Праздник у тебя будет вечером! Будем есть торт!

– Не хочу! – орал Ваня.

– Ну что ты его гонишь на работу? – устало спросил я. На самом деле гнать надо было меня.

– Папа, да не бойся, у нас детская работа, – сказала Маша. – Он даже не устанет.

Я ушел на работу и до вечера думал, что должен ведь что-то сделать. Только вечером я понял, что именно. Хотя мог бы сообразить и сразу. Я купил пятьдесят чуп и подарил Ване. Мне казалось, это как раз и было очень-очень много. Ваня был абсолютно, запредельно счастлив.

В этот вечер с ним можно было обо всем договориться. Так, Маша попросила задуть одну из двух свечей. Сначала он, конечно, запротестовал. Я его понимал: и так-то мало. Но потом она сделала ему хорошее предложение:

– Ваня, сейчас ты даешь мне задуть одну свечку. Скоро у меня тоже будет день рождения. И я тебе тоже дам задуть одну свечку.

Он согласился.

Она-то хорошо знала, что у нее будет четыре свечки.

«Спасибо, я постою»

Будучи в отъезде, я позвонил своей жене и спросил, что они делают. Я имел в виду ее и детей.

Алена ответила, что они смотрят мультик «Ну, погоди!».

– Послушай, надоело ведь, наверное, тебе этот мультик смотреть? – сочувственно спросил я. – Представляю себе. Смертельно же надоело.

– Да нет, – говорит она. – Я эту серию дня три уже не видела.

Вот так и впадают в детство. Так в нем и оказываются. Можно вернуться в детство, вот в чем все дело. Нет ничего невозможного.

Конечно, для этого придется постараться. Нужно получить образование психолога и поработать некоторое время по специальности, чтобы попытаться понять, в чем смысл происходящего с тобой. Надо родить двоих детей и воспитывать их как своих собственных, то есть без няни.

Все это невероятно тяжело, но оно, кажется, того стоит.

Ведь в результате вы и сами становитесь ребенком.

Новый мир открывается вам, и дальше все просто. Вы идете в магазин и выбираете санки. Вы до бесконечности спорите со своим ребенком, который хочет получить желтые санки.

Если бы вы были настоящим взрослым, вы бы просто купили деревянные, двухместные, да и все. Просто так надо, так удобнее для вас, вот и все. Но теперь, когда вы оказались в детстве, все совсем не так просто.

Аргументов у вас на самом деле нет. Вы только повторяете, как заклинание, что желтые же одноместные. И это может продолжаться, не поверите, не один час. Но и для вас, и для Маши он пролетит незаметно. Потому что вам очень, больше жизни, нравятся деревянные, а не пластиковые, хотя у них действительно есть один большой плюс: они же желтые.

– Ну и что, что одноместные, мама? – терпеливо переспрашивает Маша.

– Да ведь Ваня в них не сядет.

– Почему, мама? Вот же место.

– Оно же одно.

– Ну вот он и сядет.

– Но тогда ты не сядешь.

– Спасибо, я постою.

Маша вздыхает, и ты уже практически уверена, что победила в этой неравной схватке, в которой на стороне Маши – ее знаменитая логика и жажда получить желтые санки, а на твоей – понимание, что все равно придется договориться. Но главное – тебе очень хочется тоже покататься на санках. Тебе еще кажется, что ты можешь сделать это только в обнимку с дочерью или с сыном, потому что иначе тебе будет как-то неловко по отношению к твоим детям, которые столько времени мечтали покататься на санках, да и взрослые, которых хватает вокруг, не поймут. Но ты очень-очень хочешь покататься на санках.

Короче говоря, тебе нужны двухместные санки. Но ты должна убедить в этом дочь.

А Маша очень хорошо знает, что двухлетний Ваня один в санки не сядет, потому что боится.

– Мама, – спрашивает Маша, – а зачем Ване санки? У него же ледянка есть.

У него и в самом деле есть ледянка, и он неплохо съезжает на этом пластиковом блине с горы.

– Маша, но ведь ты в любой момент скажешь, что ледянка твоя.

– Моя, – уверенно соглашается Маша.

– Конечно. Ты же помнишь, что мы ее тебе покупали. И ты в любой момент потребуешь ее обратно. Поэтому давай лучше купим деревянные санки.

– Ну ничего, – говорит Маша, – я отдам Ване ледянку. Я же ему много своих вещей отдаю.

И в самом деле, она отдает, когда они становятся ей малы. Ведь она все-таки почти на два года старше.

Церемония передачи вещей очень яркая и всякий раз, мне кажется, должна запоминаться ее участникам на всю жизнь. Как-нибудь надо рассказать об этом.

– Маша, – наконец не выдерживает мама. – Хорошо, давай купим двое санок. Одни тебе, другие мне.

Маша быстро соглашается.

То есть Алена неожиданно для себя все-таки проговаривается. Она признается, что ей нужны санки. Ну и что страшного случилось? Мир перевернулся? Да нет, наоборот, встал на свое место. Все сразу упростилось.

– Мама, но ведь и Ване тогда тоже нужны санки, – говорит Маша. – Вон те, синие. А то он не поймет.

А обо мне кто-нибудь в этой истории подумал?

«Точно не знаю, но он принц»

– Маша, – спросил я, – какое платье ты наденешь на Новый год?

– Умрешь, безумный отец! – крикнула она, бросившись ко мне с длинным узким надувным шаром (в виде сабли, что ли) наперевес.

Я едва увернулся от ее могучего удара, и он достался Ване, который даже не пошатнулся, а просто сразу упал, но даже не заплакал.

Маша разговаривала со мной этой фразой все утро и весь день, но первый раз так наглядно проиллюстрировала свою мысль.

– Бледно-голубое платье я надену, – вздохнув, сказала она. – Буду вызывать сочувствие.

В своем платье она, впрочем, вызывала, кажется, не сочувствие, а зависть. По крайней мере, дамы, лишенные возможности обсуждать вслух наряды друг друга, всю свою энергию направили на Машино платье. Суть разговоров была проста: ни у кого из них не было в детстве такого платья. У них были другие, по крайней мере не хуже.

Новый год Маша встретила на Красной площади. На площади было много людей. Она сидела в баре, который окнами выходит на Мавзолей, смотрела на живых людей, быстро заполняющих Красную площадь, и наслаждалась жизнью. То есть она ела малину. Она брала ее с большой тарелки аккуратно, по одной ягодке, но зато делала это совершенно без остановки. Хорошо, что малину не надо было жевать. Она же таяла во рту.

За пять минут до Нового года мы вышли на улицу – и оказались на Красной площади. Это все равно была неожиданность для меня. Милиционер попросил отойти к углу ГУМа.

– Смотрите, что у вас под ногами, – сказал он.

Под ногами лежали пакеты, соединенные проводами. Это были фейерверки. Они должны были взорваться через пару минут, как только куранты пробьют двенадцать. Мы с Машей побежали.

Добежав до угла (я все-таки не разлил бокал с шампанским), мы обнаружили, что Новый год уже наступил. Люди на площади счастливо обливались шампанским и пивом. То есть веселье их было безграничным. А тут еще заработали наши фейерверки. Рев восторга потряс Красную площадь. Маша заплакала.

– Не плачь, дочка, – крикнул я ей и взял ее на руки, – это же Новый год! Или ты не видела фейерверков?

– Видела, – обиженно возразила Маша. – Свеча взрывается, получается фейерверк. Почему они так кричат?

– Радуются. Ты тоже кричишь, когда радуешься.

Я и не рассчитывал на тот эффект, который вызвали мои слова. Маша тоже закричала, и так, что толпа вокруг нас как-то быстро поредела.

Мы вернулись к себе в бар. Там было тепло, там была малина и танцы. Маша плясала с известным московским танцором и тоже просто на глазах становилась известна.

Потом какой-то мальчик подошел к ней и стал кормить ее мандаринами. Он чистил мандарин и клал ей в рот дольки. Она послушно ела. Я не знаю, сколько это могло бы продолжаться. Я сказал ему, чтобы он прекратил уже. Он ответил по-французски. Я подумал, что мальчик хочет унизить меня знанием этого языка, но оказалось, что мы имеем дело с французским мальчиком.

Маша поняла это гораздо раньше меня. Она поняла, что с ним и не нужно ни о чем разговаривать. Можно просто есть мандарины. А можно бегать сначала от него, потом за ним.

На свой страх и риск рассказав стихотворение про какого-то шалуна, она выиграла в новогоднюю лотерею модный дамский набор с шарфиком и косметичкой.

Потом она подошла ко мне и тихо спросила:

– Папа, что там?

И она подвела меня к огромному окну с видом все на ту же Красную площадь. Две цепи солдат зачищали ее от посторонних, то есть от празднующих Новый год людей. Было начало второго ночи. Люди по понятным причинам не хотели уходить, и их методично вытесняли с площади. Три женщины вырвались из оцепления и побежали как свободные гражданки свободной страны в сторону Исторического музея. На лицах их были такие счастливые улыбки, что мне стало завидно. Зависть прошла, когда я увидел, как за ними бросились сразу пятеро солдат.

Я так и не смог объяснить Маше, что произошло. Я и сам ничего не понял.

У нас в баре танцы перешли в решающую стадию. Через час я, посадив Машу на шею, загнал наконец французского мальчика в туалет.

– Папа, как ты думаешь, они все поняли, что я принцесса? – озабоченно спросила Маша, когда мы вернулись домой.

– Не все, – честно сказал я ей. – Но многие поняли.

– А мне и не надо, чтобы все, – сказала Маша. – Мне надо, чтобы только один понял.

– Кто? – переспросил я, еще не понимая, к чему она клонит. – Этот французский мальчик, который кормил тебя мандаринами?

– Ну… Нет. Я точно не знаю, кто, – вздохнула она. – Но он принц.

2005. Они мне кажутся уже такими большими

В этой главе уже в свой полный рост (потому что научился ходить) появился Ваня. Более того, он научился говорить, и вот они перебивают друг друга – в том числе и в пространстве этих историй. Они говорят даже слишком много – и только я не перебиваю их, а слушаю. Недавно меня спросили, придумываю я за них что-нибудь или нет. Мне было обидно услышать даже предположение такое. Потому что я-то знаю, как это происходит. Я никогда ничего за них не выдумаю. Во-первых, потому, что это было бы все равно хуже, чем если они все выдумают сами. Во-вторых, я не стану этого делать хотя бы из инстинкта самосохранения, вернее, из-за опасности разоблачения. Выдумывать какие-то фразы или поступки за своих детей – это огромный и не стоящий того риск: в твоих словах проскочит обязательно фальшь, и сразу будет понятно, что ты соврал, что дети так не говорят. Во всяком случае, я стараюсь буквально следовать каждому их слову, взгляду и вздоху именно потому, что думаю: если я уклонюсь от них, то буду выглядеть смешно.

И поэтому я спокоен на этот счет. Хотя я сам иногда вздрагиваю от того, какими взрослыми они вдруг кажутся мне самому, когда что-нибудь возьмут да скажут… Но они такие, и они так говорят. И с этим надо считаться. Я считаюсь.

«Я тебя, по-моему, не рожала»

Мы пошли с Ваней и Машей в гости к нашим знакомым. Сергей Мейтув – модный художник. Его картины являются сложным сплавом железа с оловом и усыпаны требухой каких-то адских машин с городских свалок. А его жена Наргиз, наоборот, играет на рояле. Так и живут.

Маша с Ваней, войдя в квартиру, с головой ушли в творческую лабораторию художника, то есть начали кидаться пружинами старых часов, осколками блюдец и мотками медной проволоки. Целая комната в этой квартире была отдана под склад этих так называемых вещей. И детей сюда пускать вообще-то было безумием для хозяев.

Через каких-нибудь пятнадцать минут дети, впрочем, согласились выйти. У Наргиз обнаружился феноменальный дар убеждать маленьких детей делать то, что нужно взрослым. Впрочем, открылся он, похоже, слишком поздно. Когда я зашел в эту комнату, все было кончено. Ужас был в том, что все эти безделушки изначально были разложены по полочкам и лоточкам, то есть хранились в идеальном порядке.

Вечер, впрочем, прошел в теплой и дружественной обстановке. Дети примерно слушали классическую музыку. Меня это вообще-то насторожило. Это было неспроста. Что-то они, кажется, успели натворить.

Мы уже вышли из квартиры, когда я понял, что забыл ключи от машины. Я похолодел. Запасные ключи я потерял еще раньше.

Ключи могли остаться, конечно, где угодно. Но у меня с самого начала возникла уверенность, что они теперь валяются где-то в той комнате, в которой у нормального художника хранятся кисти и краски.

Следующие четыре часа мы все искали ключи. Я ведь знал, что они где-то здесь, в доме.

Маша и Ваня принимали активное участие в поисках. Они даже не ожидали такого подарка. И они тоже, судя по всему, предполагали, что ключи где-то в комнате-складе. И с каждой минутой этих поисков надежды найти там хоть что-то когда-нибудь еще таяли катастрофически.

А я с ужасом осознавал, что ключи, конечно, могут быть только в этой комнате, и больше нигде. Было так логично выкинуть их на эту свалку. Им там было самое место. Им там было легче всего затеряться среди других таких же ключей и погнутых вилок.

Я постоянно спрашивал детей, куда они дели ключи. Ведь это они их куда-то дели. Ваня вообще-то очень интересуется этими ключами. Он помешан на автомобилях. Как только у него появляется свободное время, он его посвящает этим ключам. Но у себя в квартире мы знаем три места, где он их хранит. Может рухнуть мир, но и после этого ключи окажутся в одном из этих трех мест.

– Маша! – по-хорошему обращался я дочери. – Где ключи от нашей машины?

– Знаешь, папа, – так же по-хорошему отвечала она, – мне сейчас некогда с тобой разговаривать. Я ключи ищу.

– Ваня! – спрашивал я. – Ты ключи брал?

– От машины? – переспрашивал он.

Ведь это уже довольно разговорчивый мальчик для своих двух лет.

– Ну конечно!

– Да! – со счастливой улыбкой кивал он.

– А куда ты их положил, помнишь? Мальчик мрачнел и уходил в себя.

– Маша, – униженно стонал я в половине третьего ночи, – помоги мне!

– Хорошо, – соглашалась она. – Давай тогда сначала поиграем.

И она требовала, чтобы я играл с ней в папу и маму. В обычной жизни я ни за что не соглашался стать мальчиком, ее маленьким сыночком. Я слишком хорошо понимал, что буду мальчиком для битья. И вот она наконец добилась своего. Да, я согласился. Я надеялся, что она, может, все-таки что-то вспомнит. Больше мне не на что было надеяться.

– Так, – говорила она, – сынка, хочешь чупу?

– Хочу, – вздыхал я.

– Ну так иди купи.

– У меня денег нет, – немного оживлялся я.

– А ты у папани возьми. Я у папани беру, когда мне чупа нужна.

Так я по крайней мере узнавал, как они меня называют между собой. Ничего, кстати, терпимо.

– Возьмешь у папани? – переспрашивала она.

Я кивал и даже начинал, к ее удовольствию, рыться в своем бумажнике.

– Мама, – неуверенно говорил я, надеясь, что уже усыпил ее бдительность, – а ты не помнишь, куда ты дела ключи от нашей машины?

– Мама? – с внезапным недоумением переспрашивала Маша. – Нет, я тебя, по-моему, не рожала.

Она была полностью удовлетворена. И это был весь наш разговор.

В результате я решил, конечно, бросить все же машину и ехать на такси.

– А вдруг за рояль завалились? – спросила на прощанье Наргиз. – У меня так часто было, в моем детстве.

– Ты сравнила детства! – засмеялся ее муж. – У тебя в детстве разве была такая комната, как моя мастерская? Тебе бы в голову не пришло нигде больше прятать ключи.

Она согласилась. Я предложил все-таки отодвинуть рояль от стены. Мы отодвинули и увидели на полу ключи. Я вскрикнул. Это была истерика.

Кто бы мог подумать, что у этой задачи с самого начала было такое классическое решение.

«Это же рога!»

Мы поехали в гости к нашим друзьям. У Маши есть подружка по имени Василиса (Вася). Маша и Вася давно хотели встретиться, но все как-то не было свободного времени, что ли. По дороге я по просьбе Васиного папы Степана купил два десятка яиц. На этих яйцах в красивой обертке с загадочной начинкой (называются, как известно, киндер-сюрпризы) очень хорошо гадать. Складываешь яйца в мешок, потом достаешь, по вложенной бумажке собираешь начинку – и вот оно, твое будущее, на ладони.

Когда я покупал яйца, Маша очень удивилась. Она даже не обрадовалась такому счастью. Можно сказать, у нее не было никаких сил радоваться – так она испугалась.

– Папа, ты можешь ехать быстрее? – нервно спросила она, как только мы отъехали от магазина.

– Да что такое? – нервно спросил уже и я.

– Ты же забрал у них все яйца! – сказала Маша.

– Они же сами отдали, – попробовал я ее успокоить.

– Ну и что? Сейчас приедут другие родители с детьми, попросят яйца, а им скажут, что мы все увезли.

– Ну и что?

– Что-что! Догнать могут! Быстрее, папа!

В результате я, весь на нервах, проехал на «красный».

От возможной погони мы, таким образом, оторвались. Маша успокоилась.

Нас с нетерпением ждали. Стали доставать из мешка киндер-сюрпризы. Я достал и собрал по кусочкам интересный во всех отношениях дом, сделанный в стиле хай-тэк из огромной пивной бочки. Это меня совершенно устроило. Вике, маме Васи, достался зеленый двор с деревьями и холмом. Моей жене – автомобиль «Смарт», выполненный почти в натуральную величину. Она очень обрадовалась. Наверное, ей казалось, что автомобиль в натуральную величину у нее теперь тоже в кармане.

Вася в гадании участия не принимала, потому что некрещеная (ее мама объяснила, что некрещеным нельзя), а Маша вытащила короля с короной и скипетром, успокоилась и с облегчением пошла с Васей смотреть «Шрека-2».

Степан вытащил яйцо, в котором был пенек с рогами. Он с недоумением крутил в руках этот пенек. Он молчал. Вика попробовала сказать ему, что это же не рога, а цветы такие с длинным стеблем. Степан криво усмехнулся.

– Да нет, это рога, – каким-то надтреснутым голосом сказал он.

– Ой, да ну, какие такие рога, – засуетилась Вика, – никакие не рога, а если не веришь, давай у детей спросим.

Вася отказалась отвечать, потому что была поглощена мультфильмом. Маша тоже отказалась, но я стал настаивать:

– Маша, посмотри, какой цветочек…

– Ой, папа, ну это же рога, – отмахнулась наконец от меня Маша, мельком взглянув на пенек.

Степан за весь вечер так и не сказал больше ни слова. Я не думал, что эта история произведет на него такое гнетущее впечатление. Вечер оказался, можно сказать, испорчен. Время от времени он вставал с дивана и начинал бесцельно слоняться по квартире. Потом сказал, что проводит нас.

Уже у машины он тихо спросил меня, как бы я отнесся к тому, что мне выпал пенек с рогами. Я вздохнул.

– Вот видишь, – угрюмо сказал он.

Через неделю он позвонил и сказал, что нам надо встретиться. Мы увиделись в маленьком кафе. Он мрачно произнес, что у той истории с гаданием было продолжение.

– Понимаешь, я пришел домой и сказал ей, что надо еще раз погадать, – сказал он.

– Зачем? – поразился я.

– Не понимаешь, что ли? В первый раз мы неправильно погадали.

– Дальше.

– Она долго не соглашалась. Потом поняла, что отказываться нельзя, что это уже будет равносильно откровенной лжи, а ведь и так уже отношения дали трещину, для меня это было очевидно… В общем, она согласилась.

– Ну?!

– Шлем такой мне выпал, с булавой.

– Что за шлем?

– С большими кривыми рогами.

Имена всех действующих лиц этой истории изменены по их просьбе.

«Бабушка козлика очень любила»

Теперь уже нельзя установить, конечно, кто именно и где сказал Маше, что в мире есть журнал Barbie. Может, в детском саду, может, на английском или на танцах. Это было бы логично. Да, скорее всего, на танцах это и случилось.

Когда она мне сказала, что есть такой журнал, я сначала не очень поверил. Мне трудно было поверить, что выходит такой журнал и дети могут им пользоваться. То есть я могу, конечно, допустить существование вообще какого угодно журнала, но психологически мне трудно поверить, что он есть, потому что, когда я был четырехлетним мальчиком, таких журналов у меня и у моих многочисленных подружек не было.

Но он есть. Когда мы ехали с Машей в кино на «Алешу Поповича и Тугарина», она попросила остановить машину у киоска «Роспечати». Мимо него девочке и правда трудно проехать, если эта девочка целое утро думает только о том, что она должна купить журнал Barbie. Все стеклянные витрины киоска были выложены обложками глянцевых журналов. Маша выбежала из машины и подбежала к киоску.

– У вас есть журнал Barbie? – спросила она у продавщицы.

– Конечно, – ответила она. – Вам какой номер, последний?

– А какие у вас есть?

– У нас есть еще предпоследний. Да надо поискать… У нас много.

Продавщица смотрела на девочку с надеждой.

– Нет, мне только вот этот, – сказала Маша.

Она купила последний номер. На обложке я увидел Барби с белыми распущенными волосами, в зеленом пальто с бежевым меховым воротником, в вельветовых джинсах на бедрах и в розовой вязаной курточке. Я замер:

– Маша, это же…

– Да, папа, я знаю, – спокойно сказала она.

На самом деле она, конечно, торжествовала. Два дня назад ее кумир, двенадцатилетний мальчик Артем, подарил ей эту платиновую блондинку. Маша не расставалась с ней вообще ни на миг. Я был уверен, что и теперь блондинка сидит где-то в машине, на заднем сиденье, и ждет Машу.

И вот она оказалась лицом месяца в модном детском журнале. С ней в журнале было связано много историй. На нескольких полосах был размещен комикс. Там блондинка с подружкой и дочкой, крошечной Барби Келли, ждала в гости Кена и Кристи. Они опаздывали, потому что им пришлось ехать в объезд из-за ремонта дороги. «Но они же собирались прийти еще в первой половине дня!» – огорчалась блондинка. «Странно. Это на них так не похоже», – пожимала плечами ее подружка. «А ты звонила им по мобильнику?» – «Нет, ну-ка, попробую… Абонент не отвечает или временно недоступен». Потом звонила еще одна подружка и тоже сказала, что задерживается: «Райан не хотел отпускать меня. Он устроил такую сцену…»

Новый бескрайний мир, о существовании которого я совершенно не подозревал, открылся мне. Я запоем прочитал весь журнал прямо в машине. Маша, как ни странно, не мешала мне. Я думаю, она понимала, что очень важно подсадить меня на этот журнал. Ну да, я уже с нетерпением ждал следующего номера.

Маша тоже довольно быстро его изучила. Ей потребовалось на это полдня. Потом Ваня, которому надоело, что сестра всю субботу потратила на какие-то глупости, улучил момент, когда она со словами «Еда была просто фантастическая!» пошла помыть руки – так же, как Стейси (сама Маша при этом не держала во рту с обеда ни крошки), – и порвал журнал на мелкие кусочки.

Когда я увидел это, то решил, что Маша может такого вообще не пережить. Я был поражен, когда она презрительно улыбнулась, посмотрев на Ваню, и сказала ему:

– Ну и что? Купишь мне за это журнал «Принцесса».

Так я узнал, что есть еще один мир. Мы купили «Принцессу». Там принц Филипп, еще один Машин кумир, падал вниз головой в колодец, а когда возвращался, волосы у него были зеленого цвета.

На изучение этого журнала у Маши ушел целый день. Когда я вечером подошел к ней, она сидела на диване и что-то шептала, раскрыв свой журнал. Я же знаю, что она еще не умеет читать, ей только на этой неделе исполняется четыре года. Рядом сидел Ваня и внимательно слушал.

– Что ты делаешь, Маша? – осторожно спросил я.

– Папа, ты что, не видишь? Журнал читаю.

– А про что ты читаешь?

– Про любовь, папа, – вздохнула она.

И она снова углубилась в чтение. Я прислушался.

– Жил-был у бабушки серенький козлик, – шептала Маша, глядя в журнал, – бабушка козлика очень любила…

Любовь зла.

«Ты что, убил живую куклу?»

Маше наконец-то исполнилось четыре года. До этого мне несколько раз казалось, что ей уже исполнилось четыре года. Дело не в том, что она производила впечатление такой взрослой девочки. Просто слишком много разговоров было вокруг этого дня рождения. Месяца полтора только подарки покупали.

Это было странно вообще-то. Почему-то три Машиных года не пользовались такой популярностью. Она тогда получила красные, как и хотела, коньки и осталась удовлетворена. Мы тем более. Потом, спустя полгода, эти коньки бесследно пропали. Вместе с ними пропала Машина няня. Я не склонен связывать воедино два этих события. Но я такой один.

В этот раз все было иначе. Наученные горьким опытом, коньки мы покупать вообще не стали. Были куплены умные мальчик и девочка. Они были практически грудные и делали все, как настоящие. Абсолютно, увы, все.

Кроме того, однажды вечером, за пару ночей до дня рождения, я, внезапно расчувствовавшись, в приступе необъяснимой любви к собственной дочери и из сострадания к тому, что ее ждет в праздник (сам я день своего рождения праздновать не люблю и ритуального внимания к себе избегаю, поэтому был убежден, что очень хорошо понимаю и ее чувства по этому поводу), спросил, что она хочет получить в подарок из того, о чем еще не говорила никому на свете.

– Платьице, папа, – вздохнув, сказала Маша. – Беленькое.

Я был очень растроган. Она ведь сказала даже не «платье», а «платьице». Ну мог ли я не купить ей после этого платьице?

Как выяснилось, мог. Я не купил ей никакого платьица. Я просто забыл об этом. Признаваться в этом стыдно, но необходимо. Говорят, после покаяния сразу становится легче. Нет, не стало.

Но ночью в канун дня рождения я все-таки с ужасом вспомнил, что не купил ей платьице. Я поговорил об этом с Аленой. Разговор был тяжелым. Но под конец выяснилось, что выход все-таки, кажется, есть. Она купила Маше на всякий случай роскошную ночную рубашку. Если бы у меня в детстве была такая ночная рубашка, я бы и горя не знал.

И вот утром Маша получила в подарок мальчика и девочку и кроватку с коляской для них. Дальнейшее живо напомнило мне события двух– и четырехлетней давности, когда последовательно родились Маша и Ваня. Как только мы активировали младенцев, они начали плакать. Мы не могли их успокоить. Плакали они очень натурально, навзрыд. У меня разрывалось сердце, и я выключил обоих. Маша страшно расстроилась.

– Папа, это были живые куклы. Ты что, убил их? – спросила она.

– Почему сразу убил? – обиделся я. – Просто заставил замолчать.

– Они живые, – повторила она. – Пусть плачут. Мы их успокоим.

Я нехотя оживил как мальчика, так и девочку, чувствуя себя по крайней мере полубогом. Они сразу начали плакать, сначала тихонько, потом навзрыд. Успокоить их было невозможно. На картинке было показано, как их надо укачивать. Рекомендуемые способы перепробовали все: я, Алена, Маша, Ваня. В квартире по-прежнему стоял душераздирающий ор. К нему постепенно и уверенно присоединились голоса Маши и Вани.

– Соски тут прилагаются, – задумчиво сказала Алена, опытная мать. – Может, попробуем?

Мы засунули им во рты соски, и младенцы сначала засмеялись от удовольствия, а потом зачмокали. Потом они начали шумно и ровно дышать – во сне! Мы не верили своему счастью. Маша и Ваня ходили вокруг них на цыпочках и, видя нас, прикладывали к губам пальцы. Но мы не хуже них знали цену этой тишине и помалкивали.

Потом Маша тихонько, на ухо, чтобы не разбудить своих детей, спросила:

– Папа, ты купил мне платьице?

– Да, – сказал я. – Я купил тебе ночное платьице.

– Ночное платьице? – не поверила она.

– А ты примерь, – предложил ей я. Роскошно. Получилось!

– Мама, – закричала Маша, – у меня есть платье, в котором можно ходить ночью!

– Маша, – сказала ей мама, – ночью надо спать.

– Папа, а спать в ночном платье можно?

– Можно, – сказал я. – Это же ночное платье. Раз ночью спят, то в нем и надо спать.

С точки зрения формальной логики я ходил по лезвию бритвы.

– Папа, никогда не было у меня платья, в котором можно спать, – счастливо сказала Маша.

Перед лицом своих читателей торжественно обещаю: я больше так не буду.

«Зеленый человек ждет меня»

Один раз Маша и Ваня уже ходили со мной в кино. Мы смотрели «Алешу Поповича и Тугарина Змея». Это был дневной воскресный сеанс в шестизальном кинотеатре. В четырех залах шли американские кинокартины. В пятом показывали отечественный боевик. Мы купили билеты в шестой зал, на «Алешу Поповича». Зал был практически полон. Детей в зале, кроме своих, я не заметил.

Маша и Ваня вышли из зала ошарашенные. Киноэкран подавил своим величием (или величиной). Они, по моей привычке, сидели в первом ряду. Посаженный в клетку страдалец Тугарин до сих пор как живой стоит у них перед глазами. Они потребовали, чтобы я купил им этот мультик. Они хотели каждый день видеть торжество справедливости.

Поэтому, когда в конце прошлой недели Маше позвонила ее подружка Алиса и пригласила ее и нас в кино на мультик «Винни Пух и Слонотоп», я обрадовался. Маша, правда, была шокирована:

– Мне же совершенно нечего надеть! – опешив, сказала она.

Глаза ее были полны искреннего ужаса. Могу поклясться, что она услышала эту фразу не от мамы (у ее мамы нет повода произнести такое, как бы она ни изобретала его на каждом шагу) и не от няни (которая отчего-то уверена, что ей есть что надеть, и в доказательствах со стороны не нуждается). Она изобрела эту фразу самостоятельно. Ей подсказала ее жизнь.

Бледно-голубое бальное платье было отметено с первой попытки (ее мамой). Следующей жертвой маминого вкуса пали лаковые туфельки на каблучках. Дома остался и грудной ребенок, подаренный на день рождения. Его забраковал я. Мы убедили Машу, что после ее утренних ласк он нуждается в длительном дневном отдыхе, желательно здоровом сне. В результате мы остановились на довольно легкомысленном свитере, клетчатых фиолетовых брючках и весеннем малиновом пальто. Ваня надел то, что нашел на полу.

Я был уверен, что мы наносим безошибочный удар. В кинотеатре им не могло не понравиться. Дети сидели в креслах, со всех сторон обложенные соленым попкорном, и упивались рекламой и кока-колой. За весь мультик они не проронили ни слова. Только Алиса однажды громко вскрикнула (и правильно сделала) – когда кенгуренок Ру наконец-то поймал слоненка.

Когда сеанс закончился, Маша вышла из кинозала и медленно пошла к выходу. У дверей к ней подошел мохнатый зеленый человечек и сказал, что приглашает ее в Стар Гэлакси. Маша не поняла, что это такое. Но вид человечка произвел на нее сильное впечатление.

– Вы лично меня приглашаете? – уточнила она.

– Я жду вас у себя в Стар Гэлакси! – визгливо крикнул он (а подозреваю, что на самом деле она) и, помахав перед Машиным носом билетом, отдал билет ей. Больше билета он никому не дал и буквально растворился в кинозальной полутьме. – Тебе, Маша, что больше всего понравилось в мультике? – спросил я.

– Волосики у слоненка, – рассеянно ответила она. Волосики у слоненка были розовые. Мне они тоже в принципе понравились.

Потом дети отдались игральным автоматам, но без страсти. Путешествия на кораблике по реке с препятствиями вообще не вызвали у них энтузиазма. Оживились они только при виде пистолетов, из которых следовало убивать монстров. Один из этих монстров напомнил Маше освободившегося из клетки Тугарина и был расстрелян в упор при попытке к бегству.

Потом она сказала:

– Ну ладно, мне пора.

– Что такое? – удивился я.

– Меня ждет Стар Гэлакси, – сказала она. – Вы едете домой, а я пойду к нему.

– Кто ждет? – переспросил я.

Я за всей этой стрельбой уже забыл про это странное существо у дверей кинозала.

– Зеленый человечек, – терпеливо повторила Маша, – ждет меня.

– Маша, а как же Ваня, Алиса, мы?

– Он же вам не дал билета, – пожала она плечами. – Без билета нельзя.

– Билетов у нас нет, и мы едем домой. У тебя билет есть, но ты тоже едешь домой. Потому что если ты пойдешь туда одна, Ваня этого не переживет. И ты это знаешь.

У нее был выбор. Она могла отдать свой билет Ване. Но она кивнула. У меня тоже был выбор. Я мог пойти с ними к зеленому человечку и попытаться на месте договориться – чего бы, как говорится, это ни стоило. Но я тоже кивнул, и мы все поехали домой. Маша молчала. По щекам ее текли слезы.

Я вернусь туда, найду его и убью. За то, что этот гад дал только один билет. Я уверен, он прекрасно видел и Ваню, и Алису. Но он не дал им билета.

«Вы научите меня плавать под водой?»

Дети долго и с поразительным упорством доказывали мне, что им нужны два мотоцикла, а не один (хотел написать «с упорством, достойным лучшего применения», но раздумал; вряд ли их упорству можно было бы найти лучшее применение). Речь шла о двух больших мотоциклах на аккумуляторах. Их соседи во дворе, которые на год и на два старше Маши, уже выволокли из чуланов свои мотоциклы и открыли весенний сезон впечатляющим байк-шоу. Из них, я убежден, вырастут настоящие «ночные волки». Я не уверен, что из моих детей тоже должны вырасти «ночные волки». Я рассчитывал, что мы купим один мотоцикл на двоих, они его демонстративно быстро сломают (гораздо быстрее, чем они сломали бы два мотоцикла), и мы с облегчением перейдем к следующему пункту нашей программы дошкольного воспитания. (Я даже, кажется, убедил их и самого себя тоже, что мотоцикл будет один. Я мог гордиться собой: ведь никаких аргументов у меня не было.) Так, возможно, Маша научится плавать.

Два дня назад она уже была в бассейне. Она очень хочет научиться плавать под водой. Именно так она сформулировала девушке-инструктору задачу, которая теперь стоит перед этой девушкой.

– Вы научите меня плавать под водой? – спросила Маша.

– Научу, – сказала девушка и неуверенно посмотрела на меня.

Это было все-таки не совсем то, о чем мы с ней договаривались. Я просил научить плавать Машу, так сказать, на воде.

– Это легко, – успокоила Маша девушку, очевидно, заметив ее взгляд. – Я не буду дышать.

– Зачем тебе плавать под водой? – спросила инструктор. – Я такое первый раз слышу от девочки. Даже мальчики об этом не просят. Дети вообще не хотят учиться плавать.

– Под водой? – переспросила Маша. – А тогда брызги не будут попадать в глаза. Я брызги очень не люблю.

Девушка снова посмотрела на меня, теперь уже озадаченно, а потом засмеялась. Может, она решила, что это была шутка.

И Маша больше часа старалась делать все, что ей говорила эта девушка-тренер. После занятия инструктор выглядела удивленной. Она сказала, что Маша и правда очень хочет научиться плавать.

– Зачем ей это, вы не знаете?

Я пожал плечами. Я не стал говорить. Вообще-то это было не ее дело. Но я знал. Хотя это было и не мое дело. Прошлым летом, когда Маша отдыхала на море, один итальянский парень по имени Паоло произвел на мою дочь очень сильное впечатление. Ему было лет двадцать пять на вид (потом оказалось – двадцать), ей три с половиной (а на вид – не меньше четырех). Ничего личного. К концу отдыха, длившегося месяц, она просто сказала, что решила выйти за него замуж. Он умел плавать. А она не умела. Однажды он захотел научить ее. Она расплакалась и больше вообще не заходила в море. Хорошо, что это случилось за день до отъезда.

Вот поэтому она и хотела научиться плавать, к тому же под водой. Этот парень, Паоло, только под водой и плавал. Так что вся эта история была ясна для меня как день.

На плавании, а не мотоциклетных гонках моей дочери и следовало сосредоточиться. Я даже ничего не имел против этого парня. Мы снова туда поедем. Он там кем-то работает, уже не помню кем.

В общем, я очень сильно отвлекся (но не жалею об этом). Даже уже не хочется рассказывать про мотоциклы. Все равно уже понятно, что мы купили два мотоцикла, а не один. У Маши мотоцикл розовый, на нем написано «princess», а у Вани красный, на нем написано «police». И я не понимаю, как можно было умудриться затащить в кровать этого монстра, этот квадроцикл с чудовищного размера колесами, каждое из которых ростом с самого Ваню, и так счастливо проспать всю ночь в крохотной щели между этими колесами и стенкой, с рулем на голове.

Жаль, конечно, что я этого не понимаю. Я в принципе отдаю себе в этом отчет.

«Мы победили Человека-паука!»

Времени на общение с детьми мало. Поэтому приходится использовать его максимально эффективно. Я прихожу с работы и, пока они не заснули, поскорей надеваю красный свитер с капюшоном. У этого свитера есть одна особенность: «молния» застегивает его весь, снизу доверху, включая капюшон.

Я выхожу из гардеробной в ярко-красном свитере, с капюшоном вместо головы, и уже не спеша захожу в детскую. Чем бы ни занимались дети в этот момент, моментально начинается страшный, чудовищный, ни с чем не сравнимый визг. Так дети могут визжать только от настоящего ужаса, увидев Человека-паука. Мне сразу становится и самому страшно – за них, и я выхожу из комнаты.

Дело в том, что они нисколько не притворяются. Чаще всего, когда я их чем-нибудь пугаю, они делают вид, что и правда испуганы, но при этом еще и хохочут. Но тут им на самом деле смертельно страшно, и все тут. Они орут как резаные.

Зачем же я это делаю? Как зачем? Потому что им это нужнее, чем мне. Ведь это они кричат через секунду:

– Человек-паук! Он убежал! Мы победили его! Он больше никогда не придет!

Приходится возвращаться. Стены в доме вроде толстые, но мне все-таки жаль наших соседей.

Человек-паук является главным ужасом жизни наших детей. Это их самый долгожданный ужас. Если бы его не было, жизнь их была бы, боюсь, лишена смысла. А смысл в том, чтобы пережить Ужас и испытать от этого недетское Счастье.

Какой-нибудь психотерапевт сказал бы, что я не имею права на такие эксперименты и что это страшная психотравма для детей. Но психотерапевт сидит на полу в этой же комнате, прижавшись к стене, и визжит вместе с детьми. Это моя жена. Ее высшее психологическое образование подсказывает ей, что в жизни должно быть место ужасу.

Однажды мне все-таки стало их жалко. Сняв свитер, в приливе нежности я сказал им, что они переволновались, проголодались и мы сейчас, несмотря на позднее время, поедем ужинать в ресторан.

Не исключаю, что это я сам просто был голоден. К тому же на следующее утро я на несколько дней уезжал в командировку и, видимо, хотел побыть с ними лишних пару часов.

– А Человек-паук ушел? – недоверчиво переспросили дети.

– Ушел, – подтвердил я, выйдя из их комнаты и на всякий случай осмотревшись по сторонам.

Мы приехали в ресторан и расселись за столом. Я предложил показать всем, что мы на самом деле культурные, и вообще не вставать с места. Ваня кивнул и сразу начал вести себя культурно. Он спросил, где официант.

Когда мы сделали заказ и официант ушел, мы поговорили про человека-паука.

– Папа, – сказала Маша, – широко открыв свои и без того огромные глаза, – мы знаем, где он живет!

– Где?!

– В гардеробной!!!

Я спросил, почему они так решили. Оказалось, они увидели там красный свитер с капюшоном.

– Человек-паук сбрасывает там свою одежду! Мы больше никогда туда не зайдем! Никогда!

Эти слова навели меня на некоторые размышления.

– Папа! Почему нет официанта? – снова нетерпеливо спросил мальчик.

Я пожал плечами.

– Мама, давай пока споем, – предложил мальчик. Это был необычный способ скрасить досуг в ожидании официанта.

Они затянули свою любимую, про казака, гуляющего по Дону. Тут же появился испуганный официант. Так что способ рекомендую.

В ресторан мы сходили не зря. Я теперь думаю, что переложу свитер с капюшоном в кабинет. Пусть полежит там какое-то время. И я не стану запирать дверь. Во-первых, они все равно находят ключ, куда бы я его ни спрятал. А во-вторых, пусть войдут.

А то я никак не мог добиться от них, чтобы они никогда не заходили в кабинет и не трогали там ничего.

«И не покупай Ване жвачки»

Принято думать, что самое страшное – это когда болеют дети. И это правда.

Особенно когда Маше не могли никак поставить диагноз. У нее воспалились лимфоузлы, это было очень больно. Была высокая температура. Она не могла ходить и весь день была в полудремном состоянии. Врачи говорили, что у нее, наверное, мононуклеоз, но точный диагноз поставить не могли и утверждали, что им нужна по крайней мере неделя и новые анализы крови.

Маша по-настоящему страдала. Ей, наверное, было очень страшно. С ней ведь раньше никогда ничего такого не случалось. И, что поразительно, она изо всех сил старалась ни на что не жаловаться. Она терпела.

Я ее спрашивал, что у нее болит, но она только вздыхала. Мне казалось, за два дня она повзрослела на два года.

– Попробуй уснуть, Маша, – говорил я.

Она смотрела на меня снисходительно, слишком по-взрослому, и ничего не отвечала. Мне от этого самому становилось страшно.

– То, что болит, не дает мне закрыть глаза, – наконец сказала она.

Она сама не могла даже повернуть голову. Она только вскрикивала, если у нее это получалось непроизвольно.

В какой-то момент она подозвала меня к себе – плавным взмахом ресниц.

– Папа, – слабым шепотом сказала Маша. – И не покупай Ване жвачки. Он ее глотает.

Это прозвучало как завещание.

Нет, это, конечно, слишком. Была в этих словах искренняя забота старшей сестры о младшем брате. Она давала понять, что до сих пор эта ситуация была у нее под контролем, а теперь она ослабла настолько, что сама ничего гарантировать не может, и Ваню теперь убережет только такой радикальный и, по сути, варварский способ решать проблему.

Но было в этой просьбе и предостережение – не покупать Ване жвачку без нее, Маши. Вид Вани, в одиночку жующего (вернее, глотающего) жвачку, безусловно, нервировал ее больное воображение.

Дней через пять после начала болезни она приподнялась с кровати и сказала, что хочет проводить меня до лифта. Она всегда так делает, когда здорова. Я понял, что девочка, кажется, и в самом деле начинает выздоравливать. Кровно заинтересованный в таком поступке, я хотел помочь ей встать, но она категорически отказалась и поднялась сама. Идя к выходу, она шаталась, но снова отказывалась от помощи. Потом она еще минуту стояла у открытой входной двери, пока не приехал лифт. Потом что-то прошептала и из последних сил махнула рукой. Эту картину я не забуду уже никогда.

Вечером я привез ей сразу четыре фильма про Барби. Их дала ей посмотреть ее подружка Алиса. Это был лучший подарок на Пасху. Это было все, что Алиса могла сделать для Маши в такой момент. Она отдала самое дорогое, что у нее было. И то ее родителям пришлось постараться, чтобы убедить ее сделать это. И она, конечно, дала только посмотреть, а не насовсем.

Когда я, торжествуя, внес в Машину комнату эти четыре фильма, она ахнула.

– Мама, посмотри!.. – прошептала девочка.

– Это тебе Алиса передала, – сказал я. – В честь Рождества Христова.

– Спасибо, Алиса, – шепнула Маша.

– Посмотреть дала? – озабоченно спросила меня жена, лежавшая рядом с девочкой. – Ты сказал, что мы обязательно вернем?

Маша перевела взгляд с мамы на меня.

– Папа, ведь Алиса мне это подарила, правда?

Голос ее был практически безразличен. Но в этот момент решалось многое. Я, по крайней мере, отдавал себе в этом отчет.

– Конечно, подарила, – сказал я. – Ты же болеешь. И Пасха. Христос воскрес.

Я использовал все аргументы, которые у меня были. Впрочем, девочка явно готова была поверить мне на слово.

Сначала Маша не знала, будет ли смотреть фильмы. Ей, кажется, снова стало хуже. Потом она все-таки попросила поставить «Барби и дракон». Он ей не понравился. На самом деле она капризничала. Это был очень хороший фильм. Я могу говорить об этом уверенно, потому что сам посмотрел его от начала до конца. Но она сказала, что он злой. Потом я поставил «Барби и Лебединое озеро». Потом «Барби и Щелкунчик». Потом сначала. Потом «Барби и дракон». Потом снова. Потом она выздоровела. Потом я опять поставил эти фильмы.

Так продолжается до сих пор. И будет продолжаться вечно.

И не забыть купить Алисе все эти фильмы и еще один, новый, «Барби и принц и нищенка».

«Уходите, я прикрою»

Началось с того, что моя жена нашла в одном магазине детские пластиковые браслеты от комаров.

– Надо купить их как можно больше, – озабоченно сказала она. – Чтобы хватило на все лето.

– Что за браслеты от комаров? – как можно спокойнее спросил я.

– Ну, такие браслеты. Там есть голубые, а есть розовые. Были желтые. Желтые разобрали.

– А как они работают?

– Как? – раздраженно переспросила Алена. – Надеваешь браслет. Комары улетают.

– Подожди, – разозлился я наконец. – Но это что, как ошейники от блох для собак?

– Конечно! – обрадовалась Алена. – Наконец-то ты понял!

Идеология этого проекта меня вообще-то не устраивала.

– А кто-то уже проверял? Может, не действует? – спрашивал я.

– Да их же первый раз завезли в Москву вообще! Берут все. А нам может не хватить, если будешь и дальше так сидеть!

Мы поехали за браслетами. По дороге я, удивляясь сам себе, позвонил нашим друзьям, у которых есть мальчик Машиного возраста, и сказал его папе:

– Слушай, мы тут сдуру едем за браслетами от комаров. Я подумал, может, вам тоже нужны?

Мой товарищ начал задавать мне те же нелепые вопросы, которые я только что задавал Алене. Я с удивлением понял, что быть идиотом не так уж и плохо. Можно, к примеру, в два счета довести человека на том конце провода до суицидальной истерики. Объясняя, зачем сыну моего товарища нужен браслет от комаров (и упирая на то, что ехать за ним надо немедленно), я испытывал странное блаженство.

– Слушай, я ничего не могу понять, – сочувственно, как тяжелобольному, сказал он мне. – Давай я трубку жене дам. Она уже вырывает.

– Понимаешь, – начал я, когда она вырвала трубку, – такие браслеты от комаров…

– Скажи ей, что есть голубые и розовые, – прошептала Алена.

– Есть голубые и розовые, – покорно произнес я. – Одного браслета хватает на…

– А салатовые есть? – перебила меня мама Дениса.

– Салатовые есть? – переспросил я Алену. Алена горько покачала головой.

– Нет салатовых, – вздохнула она. Она, конечно, ждала этого вопроса.

В общем, наших друзей мы тоже по дороге забрали с собой. Пока мы ехали, Маша рассуждала с Денисом о вреде комаров.

– Знаешь, – говорила она, – как я обычно узнаю комаров?

– Знаю, – отвечал он. – Они очень больно кусают.

– Кусают не только комары. Звери тоже кусают.

– Да! – внезапно поддержал разговор наш двухлетний Ваня. – Меня муха укусила!

Он показал куда. За ногу прямо схватила.

– Нет, вы не понимаете, – сказала Маша. – Если вы увидели, что прямо на вас летит очень маленькая черная гадость, значит, это комар!

– Я от него убегу! – крикнул Ваня.

– От него не убежишь, – рассудительно сказала Маша. – От комара нужен специальный браслет.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво спросил Денис.

– Я мультик такой смотрела, – беспечно сказала Маша.

Денис и Ваня уважительно посмотрели на нее. Они этого мультика не видели.

– Вот за этим браслетом мы сейчас и едем. А потом поедем в Протвино и будем душить комаров.

– Ура! – захлопали в ладоши дети.

– А я в комара стрельну! – сказал Ваня. – У меня есть пистолет.

Дело на глазах принимало слишком драматичный оборот. Мы ему и в самом деле только что купили пистолет, стреляющий струей воды. В принципе им и в самом деле можно отбиваться от комаров. Я представил эту картину: Ваня с Машей и Денисом притаились за пригорком, потом с опаской выглядывают – и видят полчища марширующих на них прямо по воздуху комаров. Паника, и спасения, кажется, нет. Но тут Ваня достает свой пистолет и, насупившись, говорит: «Уходите, я прикрою!» – «А как же ты, Ваня?!» – кричит Маша. «А я остаюсь, – отвечает Ваня, отвернувшись, чтобы сестра не увидела мужских слез. – Передайте маме и папе, что я люблю их…» Маша и Денис, все в слезах, убегают. За пригорком вспыхивает смертельный бой – не ради славы.

Тем временем мы подъехали. Зашли в магазин. Мы все-таки опоздали. Браслеты закончились.

Смешно, но вся надежда теперь и правда только на Ванин пистолет.

«Загадка-то для детей!»

В самолете рейсом Москва – Римини Маша подвела ко мне незнакомую девочку лет семи. Девочка предложила отгадать загадку. На клочке бумаги она нарисовала треугольник, квадрат, домик, поставила между ними плюсы, после них знак =.

– Ну что здесь должно быть? – спросила она. – После знака.

В голосе ее была насмешка. По крайней мере, я уловил ее – всеми своими комплексами. Надо было догадаться. Во что бы то ни стало. Ну что такого там могло, в конце концов, быть, что бы я не смог отгадать? Загадка-то для детей.

Очевидно, в этом и состояла проблема.

– Мы теряем время, – неожиданно сказала девочка.

Я мог бы что-нибудь произнести. Это обязательно была бы глупость. Но в какой-то момент уже лучше было сказать глупость, чем промолчать.

– Папа, там, в конце, – цифра, – сказала Маша. Боже, она все понимала. Это было еще хуже. Правда, потом я подумал, что, если бы она понимала действительно все, она могла бы сразу назвать эту цифру.

И все-таки это было кое-что. Подошел мой товарищ, даровитый журналист, кинул взгляд на ребус, поинтересовался, есть ли подсказки, и, услышав про цифру, уверенно сказал:

– Три.

– Почему три? – удивился я.

– Как почему? Треугольник, квадрат и домик. Всего три! – засмеялся он.

Я совсем сник. Мне в голову не пришла даже эта мысль.

– Три? – спросил я эту девочку.

– Конечно, нет, – вздохнула она. Клиенты ей попались тяжелые.

Наверное, с тоски я сделал единственное, что можно было сделать с этими предметами. Я пересчитал углы во всех этих треугольниках и квадратах. Их оказалось 12. Я поставил цифру 12 и с надеждой посмотрел на девочку.

– Ну, правильно, – пожала она плечами.

Ну вот и все. Чистая победа за явным интеллектуальным превосходством. Торжество чистого разума. И никаких эмоций. Я даже не вскрикнул. Полное самообладание.

Потом я подумал, что это была все-таки какая-то сложная загадка. Даже странно было услышать ее от детей. Посчитать углы. Они, может, и не знали, что это такое. Что-то здесь было не так. Или дети специально придумывают для взрослых сложные загадки?

Я спросил девочку, знает ли она, что такое острый и прямой углы.

– Нет, – равнодушно ответила она. – Мне это не нужно.

– А почему тогда 12?

– А столько палочек, – вежливо улыбнулась она мне. – Вы угадали.

Она имела в виду, что я именно угадал.

Она отошла к своему креслу в другом салоне и вернулась через пять минут. В руках у нее снова был листочек. На нем были нарисованы те же треугольник, квадрат и домик, а между ними, через знаки плюс, стояли две семерки.

– Что тут должно стоять в конце? – спросила девочка. Я быстро пересчитал все палочки, прибавил к цифрам.

– Двадцать шесть, – сказал я. И снова – никакого ликования в голосе. Я бесстрастен. Все так просто: я – лучший.

– Нет, – ответила девочка. – Не угадал.

– А сколько же? – спросил я.

Это было так глупо. Я унижался перед ней.

– Попробуйте подумать, – предложила она.

Я думал всю дорогу. Я нашел себе хорошее занятие на весь полет. Я ведь так и подозревал с самого начала, что не может быть все так просто. Но как все должно быть?

Я догнал ее в зоне таможенного контроля.

– Ну, какая цифра? – можно сказать, тяжело дыша, спросил я.

– Потом, – отмахнулась она.

– Когда потом? – переспросила ее мама. – Мы больше не увидимся с дяденькой.

Девочка показала, чтобы я наклонился поближе к ее рту.

– Двадцать семь, – шепнула она.

– Почему? – оторопел я.

– Сколько палочек, такая и цифра.

– Да я же считал!

Она смотрела на меня с жалостью. Я пересчитал. Там, у нового домика, появилась еще одна палочка, обозначающая потолок первого этажа и пол чердака.

Появилась она, конечно, не случайно.

«Потому что башня – не из молока!»

Утром в итальянском городке Форте-дей-Марми пошел дождь, и выхода не осталось, пришлось ехать в Пизу, на осмотр башни. Вроде и недалеко, 30 километров, но если всю неделю до этого для тебя и триста метров до моря казались пыткой каленым железом (имеется в виду палящее солнце), то можно хотя бы попытаться понять чувства, с которыми я садился в машину.

Дети, впрочем, были, кажется, даже рады. Море с его огромными, переливающимися всеми цветами радуги (то есть самыми вредными) медузами как-то не манило их. К пляжу они тоже с какого-то момента стали относиться с сомнением. В прошлом году его купил один парень, защитник миланского «Интера» Дзанетти. И сразу же на пляже начала править его семейка, и прежде всего папаша Дзанетти, главным смыслом жизни которого стала жгучая (как у медуз) потребность всюду сопровождать моих детей по территории пляжа.

Они залезали в его пластиковый катамаран, вытащенный на песок, и Маша, гордая, восхищенная и немая, с развевающимися на ветру волосами стояла на капитанском мостике, Ваня рулил, а рядом стоял и переминался с ноги на ногу папаша Дзанетти. Может, он думал, что дети угонят его катамаран? Им ни слова он не говорил, а только смотрел на меня и многозначительно страдал. Но я ему тоже ни слова не говорил и тоже страдал. В конце концов он, кстати, добился своего, дети сами как-то сникли, что-то почувствовали и интуитивно переключились на возведение замков на песке, в которых папаша Дзанетти, как бы ни старался, уже не смог бы почувствовать себя хозяином.

Примерно то же самое происходило у нас и в бассейне («Надо мыть ноги перед тем, как прыгнуть в воду» – как будто кто-то не мыл), и в баре («Мороженого с Винни Пухом больше нет, ваши дети за неделю съели мой месячный запас!»).

Этот старик, по правде говоря, так относился ко всем клиентам на пляже его сына (люди вынуждены были с тоски начать ходить за закуской и выпивкой в бары соседних пляжей), но меня, разумеется, интересовала только история с моими детьми. Папаша Дзанетти здорово разозлил меня. И мне понравилось, что он хоть денек поживет без нас. Могу себе представить, как это понравилось ему.

В машине по дороге в Пизу я поставил один из двух дисков, которые захватил с собой, – «Слияние и поглощение» «Мумий Тролля». (Второй – музыка к кинофильму «17 мгновений весны».) Каждый вечер мы куда-нибудь да ездили, так что «Мумий Тролля», мне казалось, они должны были возненавидеть за отчетную неделю всей своей открытой детской душой («17 мгновений весны» мы сразу отложили до лучших времен – года). Но вместо этого они полюбили его. Они дурными голосами орали припев «Когда тебя вставляет – ты вставляешься!», только Ваня где-то уже на третий день, подумав здраво, немного переиначил его и пел «Когда тебя щекочут – ты вставляешься!». В общем, до Пизы мы доехали с музыкой.

Там начались неприятности. Первая неприятность подстерегала меня в виде компании из шести молодых японок, неистово фотографировавших башню. Когда, увидев Ваню и Машу, они начали так же неистово фотографировать их, я понял, что для этих людей нет вообще ничего святого. Разве можно было ставить на одну доску эту падающую развалину и детей моих? Я заслонил Машу и Ваню своей грудью. Что ж, мне не привыкать.

Меня японки фотографировать не стали. Одна подошла и протянула мне какой-то сувенир в хрустящей розовой обертке. Я понял, что она извиняется. Я кивнул. И зря – она тут же проворно подсела к моим детям, обняла их (они от неожиданности и от такой наглости оторопели и даже не сопротивлялись), а другая японка тут же начала их фотографировать. Потом они поменялись местами.

Я понял, что надо бы чуть-чуть подумать в этом месте. Я подумал, и получилось, что я только что на глазах у многочисленных зевак продал моих детей за какой-то сувенир. Интересно, кстати, за какой. Я развернул обертку. Под ней скрывалась пара шелковых японских платочков. Ну, это еще ничего.

Пока я всем этим занимался, с Машей и Ваней перефотографировались, кажется, все японки, которые в этот день приехали в Пизу. Очередь была теперь, наверное, за японцами. Я поспешил забрать своих детей подальше от этой правды жизни.

Потом я, конечно, спросил Машу (а не она меня), почему эта башня не падает.

– Потому что из кирпичей сделана, папа, – с сочувствием к моему идиотизму ответила девочка. – А не из молока.

Да, эта мысль как-то не приходила мне в голову.

«Это фашизм!»

В итальянском городе Форт-дей-Марми много ночных дискотек. Собственно, а что еще должно быть на модном итальянском курорте? Но если приезжаете на этот курорт без няньки (для двух ваших детей и дочери ваших друзей), то пользы от этих дискотек вообще никакой.

Но у вас же есть еще и друзья, которые живут по соседству. У них, правда, тоже есть дети, но это уже дети десяти лет. К тому же эти девочки, Варвары, которые, несмотря на молодость, уже готовятся стать матерями (то есть постоянно думают об этом). И они, можно сказать, сами предлагают:

– А вы оставьте Машу, Ваню и Алису с нами. С нами не соскучишься!

Да, мы знаем этих девочек. Когда они были такими же, как Ваня и Маша, то, приходя в ресторан с родителями, запирались в туалете, скручивали с рулонов всю имеющуюся туалетную бумагу, мочили ее под струей воды, а потом, вернувшись домой, комкали и морозили эти снаряды в холодильнике.

И тем не менее мы согласились с их предложением. У нас просто не было другого выхода. Более того, мы, конечно, сами подтолкнули их к этой идее.

Было ли мне страшно оставить двух своих маленьких детей на попечении двух маленьких девочек? Да, было. Но у Варвары был мобильный телефон. И у нас были мобильные телефоны. И моя Маша не такая уж маленькая. И Ваня сам об этом попросил (что не могло не настораживать, конечно). И у них было много дисков с мультиками.

В общем, мы рискнули. Но, короче говоря, мы не пожалели. Мы попали в бар с мирными подонками-наркоманами, которые приняли нас как родных. Подробности опускаем, четыре часа пролетели как один.

Потом раздался звонок. Мама одной Вари раскрыла трубку и долго молчала. Она слушала. На лице ее не дрогнул ни один мускул.

– Кажется, вам надо ехать за Ваней, Машей и Алисой, – сказала она наконец.

Мы бросились – кто к машине, кто к велосипеду. Уже хлопая дверцей, я спросил Барину маму, что там слышно: орет ли Ваня? Она скорбно кивнула.

– Давно?! – с ужасом переспросил я.

Она посмотрела на меня и ничего не сказала. В глазах ее был такой же ужас. Она переживала и за наших, и за своих детей. Она уже понимала, что произошло.

В доме было удивительно тихо. Ваня, сидя на кровати, смотрел на меня кроткими голубыми, а главное, совершенно сухими глазами. Увидев эти ангельские глаза, я испытал настоящее отчаяние. Я понял, что он старается сделать вид, будто ничего не произошло. То есть произошло что-то действительно ужасное.

– Папа! – удовлетворенно сказал Ваня и даже, кажется, подмигнул.

Из соседней комнаты вышли две Вари. Вот их глаза были полны слез.

– Зачем вы это сделали? – спросила нас одна Варя.

– За что? – промолчала другая.

Только тут я обратил внимание, что случилось с домом. Были перевернуты даже стулья. Все, что лежало на столах, теперь плавало в воде на полу. Маша и Алиса сидели на кровати в одной из детских комнат, поджав ноги.

– Что здесь было? – спросил я.

– Папа, – начала рассказывать Маша, – мы просто смотрели мультики. Потом Ваня стал звать маму, потом я взяла у девочек наклейки и наклеила в уши, потом пролилась вода, а потом мы просто стали играть.

Из комнаты, где снова закрылись Вари, раздались рыдания.

– Я их ненавижу! – кричала Варя. – Ненавижу! Это фашизм!

Я думал, она сейчас крикнет: «Что они сделали с моей жизнью!» Но она повторяла все тише и тише: «Мама, я их ненавижу!» Варя звонила маме.

«У нас ведь любовь»

Уже в самом конце отдыха в нашей курортной жизни произошло что-то очень странное. Ася, Машина подружка, вдруг обратила внимание на Ваню. Ваня младше ее на два года и интересен ей в принципе быть не может ни в каком смысле.

И вот я вижу, как Ася обнимает Ваню за плечи и, что-то нежно шепча ему на ухо, уводит его куда-то в кустики. Я со всех ног бегу смотреть, что же это они там делают, боясь опоздать. Писают, конечно. Вот Ася сидит за столом, ест персик, но надкусывает через раз – потому что еще и Ваню им кормит. Ваня, обалдевший от такого внимания, ест и ест этот чудовищных размеров персик.

В пиццерии Ася говорит Ване:

– Пойдем, Ваня, я тебя познакомлю с моим другом.

И она ведет его за соседний стол, там сидит какой-то итальянский парень лет 18, через минуту они мирно беседуют, через две парень хохочет, показывая на Ваню друзьям, через три Ваня орет и убегает, а Ася утешает его в туалете, гладя по голове, среди размотанных ими рулонов туалетной бумаги. С парнем этим сама Ася, конечно, никогда до этого знакома не была.

Сразу после завтрака Ася, зная Ванину слабость, уводит мальчика в машину – чтобы он просто посидел за рулем, и сидит с ним там сама.

И это все при внимательном рассмотрении не очень похоже на вспыхнувшую любовь. Ваня ходит за Асей, стараясь не отстать, потому что не помнит, чтобы им кто-нибудь из взрослых когда-нибудь столько бы занимался. Бедный мальчик только успевает послушно кивать в ответ на ее шепот. Сама Ася тоже не слишком, кажется, увлечена. Девочка словно выполняет общественное поручение. Но очень старается.

Наконец я понимаю, что где-то на обочине жизни, в конце концов, оказывается Маша. Я ее спрашиваю, почему она не с Ваней и Асей.

– Да у меня другие дела, папа, – пожимает она плечами и идет за стол есть моцареллу.

Ну, тут я понимаю, что дело-то плохо. Моцареллу она ненавидит «всею душою» (сама так говорит), и подойти к ней Машу могла заставить только очень большая нужда.

Тут уже мы замечаем, что Ася и Маша что-то не разговаривают друг с другом. У меня в голове вспыхивает догадка, но я еще не верю, что маленькие девочки в таком возрасте способны на такое коварство.

– Что, Маша, вы поссорились с Асей? – спрашиваю я. – Поссорились? Из-за чего?

– Ничего мы не поссорились. Мы просто не разговариваем, – отвечает Маша.

Они, значит, поссорились. И Ася решила, что Маша должна страдать. И выбрала безошибочно правильный путь. Она забрала у Маши брата. Брата, с которым Маша половину своей жизни делила все свои невзгоды. Человека, с которым Маша последние два года засыпала и просыпалась, можно сказать, на одних нарах (у них двухъярусная кровать).

– Папа, – пришла наконец ко мне моя дочь вечером, – они заперлись в комнате и не пускают меня к себе.

Она заплакала.

– А ты сама не ходи к ним, – посоветовал я. – Ты скажешь мне, что случилось?

– Нет, – всхлипнула она.

Сердце мое превратилось в вишневое желе.

– Смотри, что мы сейчас сделаем, – сказал я. – У нас ведь с тобой тоже любовь, да?

Девочка, вздохнув, согласилась.

И тогда я посадил ее в машину на водительское сиденье впереди себя, и мы поехали. Нет ничего в жизни такого, о чем еще так же страстно мечтает Ваня. Иногда его мечта исполняется. Это самые светлые мгновения в его жизни.

Мы поездили перед нашим домом, потом выехали на дорогу, доехали до набережной, вернулись… Задний ход… Ваня стоял на крыльце и смотрел на меня. О, что это был за взгляд! Я не хочу, чтобы он еще когда-нибудь так глядел на меня. Гадом-то я себя почувствовал. Главное, что я вдруг понял: что-то я сильно увлекся этой Асиной игрой, раз уж разменной монетой в ней тоже сделал Ваню.

Ася стояла в стороне и спокойно наблюдала за происходящим. Она, кажется, пыталась оценить степень опасности, исходящую от машины. Безусловно, движущаяся машина была для нее опасней, чем стоящая, потому что интересовала Ваню гораздо больше. Но как-то уж очень снисходительно, даже насмешливо смотрела на меня Ася.

И потом, уже ночью, когда девочки помирились так же внезапно, как и поссорились, я думал и о том, что ей, наверное, не могло не понравиться, что взрослый парень, друг ее отца, так легко оказался побочной жертвой задуманной ею интриги. И так обошелся с собственным сынком…

Уже в Москве мы снова спросили Машу, почему же все-таки они тогда не разговаривали с Асей. Она снова не сказала. Когда мы об этом же спросили Асю, она мгновенно ответила:

– А она же нам на качелях не дала покачаться!

А Маша, сразу все вспомнив, страстно объясняла, что Ваня до этого только что все утро качался. Правды, в общем, слава богу, не найти.

Мне все чаще кажется, что они слишком хороши для меня.

«Ну, че ты не звонишь-то?»

Дети снова находятся на отдыхе вдали от дома. Они не скучают по дому, нет. Я остался дома, по которому они не скучают. Ну так вот, они и по мне, я подозреваю, не очень скучают. Скучаю ли я сам, я говорить не буду, ибо все, что бы я ни сказал, будет не до конца правдиво.

Правда, Маша говорит вчера маме:

– Мама, позвони папе и скажи: «Ну, че ты не звонишь-то?» Он и позвонит.

– Зачем? – спрашивает ее мама. – Он утром сам позвонит.

– Много новостей накопилось. Надо рассказать, – озабоченно говорит Маша.

На самом деле я уже все знаю. У нас Ваня полюбил.

Он шел берегом моря, и волны плескались у его ног, а свежий ветер ласкал его лицо. И он увидел девушку лет пяти, загорающую то плесе возле тех же самых волн. Ваня подошел к ней и сел рядом. Так он сидел минут пять. Она не обращала на него никакого внимания. Он что-то сказал ей, но она не среагировала. Так часто бывает сначала при знакомстве на пляже. А потом все бывает по-другому. Или, скорее, по-разному.

Все, что Ваня сделал после этого, он сделал правильно. Он нашел свою старшую сестру и сказал, чтобы она познакомила его с этой девушкой. Ну а для чего еще, с другой стороны, нужна старшая сестра? Чтобы знакомить с подружками. (И он же знает, как быстро в этом возрасте у сестры появляются подружки. Вся жизнь сестры протекает у него на глазах.) Возможно, Ваня рановато начал использовать сестру по ее основному назначению. А может быть, и нет.

В действительности мальчик продумал эту ситуацию очень глубоко. Ведь из-за чего он на самом деле подошел к Маше? Он самокритично решил, что девушка могла не разобрать того, что он говорит. В конце концов, ему только два с небольшим года, и речь его пока что неидеальна. Взрослые не всегда понимают его. И он об этом знает. Так что, когда девушка промолчала в ответ на его какие-то почти наверняка остроумные замечания, он подумал, что она его просто не понимает. Он был прав, потому что девушка впоследствии оказалась немкой.

Маша выслушала Ваню и, вздохнув, подошла к девушке. Она показала на брата, и через мгновение девушка махнула Ване рукой! Как Маша сумела в такой кратчайший срок донести до девушки потаенные Ванины мысли? Никто же тогда из членов моей семьи, в том числе и Маша, не знал, что она немка. Но зато никто и не удивился, что эта девушка буквально на лету схватила все, что объясняла ей Маша. А потом, когда все удивились, было поздно. Ваня уже полюбил эту немку.

Но сначала Ваня подошел, сел рядом с девушкой и сказал, что вечером они идут на танцы. Девушка погладила его по голове. Ваня окаменел. Она еще раз погладила его, все еще с некоторой опаской, как щеночка. Ваня положил голову ей на плечо.

Поразительно, но вечером на детских танцах на одной из летних веранд отеля они и правда встретились.

Ваня, увидев девочку, сначала с горя убежал к морю и упал на сырой песок, обхватив голову руками, но потом нашел в себе силы вернуться и даже сам подошел к девушке. А она нашла в себе силы потанцевать с ним, взяв его за руку. У девушки, разумеется равнодушной к пареньку, который вдвое моложе ее, оказалось развито чувство милосердия.

Вернувшись, уже за полночь, с танцев к себе в номер, Ваня сел за стол, взял ручку и бумагу и что-то написал.

– Что это, Ваня, ты написал? – спросила Алена, увидев его шальные каракули.

– Я написал: «Девочка, я тебя люблю», – ответил мальчик.

Мама промолчала. А что тут, кажется, скажешь? Но вопросы были, как выяснилось, у Маши.

– Ваня, – спросила она, – а ты почему не написал, что ты меня любишь?

– Не знаю, – сказал Ваня. – Отстань.

– Ваня, почему ты не написал, что любишь меня? – повторила Маша, и в голосе ее появился, так сказать, металл. – Ведь это я тебя с ней познакомила.

– Люблю, люблю, – буркнул мальчик.

И вот это все Маша вперемешку с Аленой торопливо рассказала мне по телефону. Эта история произвела на меня сильное впечатление – как на отца и на мужчину, активно сочувствующего нашему брату в такого рода рассказах.

– Ваня, – осторожно спросил его я, позвонив утром, – скажи, пожалуйста, почему тебе понравилась эта девочка?

– Потому, – быстро ответил мальчик, и я понял, что дело серьезно, ибо он до сих пор никогда еще мне так исчерпывающе не отвечал ни на один вопрос.

У этой истории было продолжение.

После ночных танцев на берегу моря, после писем с жаркими признаниями в любви Ваня перешел к более эффективным методикам. Он решил покормить бедную пятилетнюю девушку, которая уже не знала, куда деваться от все более настойчивого внимания этого русского. Ваня подошел к маме и попросил купить ему пакетик попкорна. Алена удивилась, потому что Ваня не то чтобы совсем не ел попкорн, но если уж и делал это, то по большой нужде и уж точно никогда сам не просил покупать его. Когда Алена купила пакетик, он спросил ее, как надо угощать попкорном девочку.

– Как хочешь, – сказала Алена. – Ей, наверное, в любом случае понравится.

Мальчик показал, как он достанет из пакетика одну кукурузную палочку и предложит немке.

– Нет, наверное, не так, – сказала Алена. – Надо открыть пакетик и предложить ей самой выбрать.

Ваня с восторгом кивнул. Надо ли говорить о том, что когда он подошел к девушке, то сразу достал из пакетика одну палочку, а сам пакетик спрятал за спиной? Но и все равно его поведение произвело на девушку очень благоприятное впечатление. Именно с этого момента она стала замечать его.

И именно с этого момента он к ней охладел.

Дело в том, что всем его вниманием к этому времени полностью завладел котенок. Котенок появился под дверью гостиничного номера и никуда не ушел. Ваня хотел потрогать его, но Алена не дала. Зря, ах как зря она не позволила ему этого сделать! Если бы Ваня погладил его, все, возможно, и обошлось бы. А так он по-настоящему заинтересовался котенком. А котенок – им. Они приглядывались другу к другу, пока вечером котенок, улучив момент, когда приоткрылась дверь, не зашел в номер.

И все. Котенок решил остаться. Ваня сказал маме, что полюбил котенка. Этого признания следовало ожидать. Дело в том, что к этому времени он уже полдня игнорировал немку. Она уже сама искала Ваню и подходила к нему, чтобы улыбнуться, – как-то, говорят, уже даже заискивающе, – но ему было не до нее. Алена, смущенная, рассказывала, что он ее, кажется, даже не узнает. Я был уверен, что Ваня только делает вид.

Маша холодно следила за тем, что происходит с Ваней. Его сердечные дела, разумеется, не оставляли ее равнодушной. Иначе она, которая обожает кошек, не попросила бы маму выгнать котенка из номера.

– Он же, наверное, плешивый, – сказала Маша.

Алена мгновенно приняла решение выставить котенка на улицу. Но котенок уже был под кроватью. Это была широкая кровать. Достаточно широкая, чтобы не достать котенка рукой, и достаточно низкая, чтобы под нее невозможно было забраться. Алена звала его – он был не дурак. Она пыталась дотянуться до него полотенцем. Она нашла на улице какой-то прутик – но прутиком всерьез заинтересовался только неугомонный Ваня.

Наконец она решила, что утро вечера мудренее, – и попробовала заснуть. Только она начинала засыпать, как котенок начинал урчать и мурлыкать. Может, на него нахлынули какие-нибудь воспоминания. Может, он думал о том, что наконец-то обрел покой, дом и маму.

Но мама так не думала. В отчаянии она позвонила мне в Москву. Я сразу посоветовал ей вызвать какого-нибудь служащего отеля, чтобы он избавил ее от котенка, раз уж она не может с ним ужиться хотя бы до утра.

– Ни в коем случае, – сказала Алена и категорически отказалась пояснить почему. Дальнейшие расспросы привели к тому, что ей, оказывается, было стыдно.

– Я что, – спросила она, – даже такой пустяк не могу сама сделать?

Я хотел ответить ей правдиво, но потом подумал, что это не соответствует моим стратегическим интересам.

– Папа, – вырвала у Алены трубку Маша, – приезжай скорее!

– Что за спешка, Маша? – спросил я.

– Надо достать котенка, – объяснила она.

В общем, котенок, разумеется, переночевал у них в номере. Ваня все эти события проспал, и слава богу, а то в эту ночь никто не заснул бы во всем отеле. Проснувшись, Ваня обнаружил под кроватью мурлыкающего котенка, который всю ночь, в отличие от Вани, так и не сомкнул глаз. Они пошли завтракать.

И вот этот роман продолжался до самого Ваниного отъезда. Но провожать Ваню в Москву пришел не котенок, а, к общему шоку, пятилетняя немка.

«Скажи, что ты третьего родишь!»

Ваня долго гонялся за Машей с пистолетом в руке и, целясь, угрожал лишить ее жизни.

– Я убью тебя, сестра! – кричал он.

– Ваня, – вяло сказала Алена, – не надо целиться в человека.

– Это не человек, – возразил Ваня. – Это Маша.

– Тем более, в Машу не надо, – ответила Алена.

– А в кого надо? – уточнил Ваня.

– Да ни в кого! Ну, в птиц, – на ходу решала участь целых видов и подвидов Алена, – в животных.

– Я убью тебя, животное! – вскричал Ваня и бросился на Машу.

И так все время. Они умнее, и с этим просто следует смириться.

Их опять нет в Москве. Они, кажется, только что триумфально вернулись из очередного отпуска и, бегло осмотрев наш город на следующий день, признали его годным к жизни. Сию секунду они были рядом со мной, в одном городе, в одной квартире, и Ваня гонялся по квартире за Машей с пистолетом в руке, а Маша орала, повиснув на мне, что они больше от меня никуда не уедут, потому что до смерти боялась Вани. И они, конечно, сразу уехали от меня – как только узнали, что у меня длинная двухнедельная командировка. Они уехали опять отдыхать, и этому было логичное объяснение: они же вернулись только для того, чтобы нам побыть вместе. А раз вместе не получается – до свидания. Они уехали на день раньше, чем уехал я, – конечно, специально. Специально, а как же еще. Специально, черт возьми.

Я опять слышу торопливый Машин голос по телефону:

– Папа, тут у нас все есть. Рыбы есть, песок есть.

– Машины есть, – слышу я Ванин голос.

– Маша, – говорю я. – Кое-чего нет.

– А, знаю чего, – морщится Маша, я это чувствую даже по телефону.

– Чего?

– Тебя нет.

– Ну и как там?

– Папа, причал есть. Много лодок. И яхты.

Она отвыкла от меня, что ли? Она точно отвыкла.

– Папа, что ты молчишь? Ты что, плачешь? – спрашивает Маша.

Мне сразу становится смешно. До этого, слава богу, еще не дошло.

– Это ты, Маша, по всяким пустякам плачешь.

– Я, папа, по всяким пустякам не плачу. Я плачу, когда люди заставляют меня страдать.

– Ну и кто тебя заставляет страдать, Маша?!

Я где-то даже надеюсь услышать, что мама. У нас тогда с Аленой появится хороший повод для разговора по душам.

– Ваня! – с недоумением говорит Маша. – Ваня заставляет.

– Что, он бьет тебя, а ты не отвечаешь и поэтому страдаешь, да?

Я сам много времени потратил на то, чтобы убедить ее в том, что так и должно быть, что именно вот так и устроена жизнь, что старшие в ней должны быть великодушны к младшим… В общем, я стараюсь втолковать ей то, в чем и сам не очень уверен, и иногда у меня, кажется, получается. И вроде получилось и на этот раз.

– Да нет, пап, – вздыхает она. – Это я его бью, а потом страдаю. Папа, я тебе же историю должна рассказать! Только ты маме не говори, ладно? А то она просила не говорить тебе.

– А где мама, Маша?

– Да вот она сидит, слушает.

– Ну, рассказывай.

– Мы с мамой сидели в холле нашего отеля. Тут к нам подходит дяденька…

– Так, стоп. Подробнее. Сколько вас было?

– Все мы были, папа. Я, Ваня и мама. Так, уже легче.

– Дальше.

– Только ты меня, папа, не перебивай, ладно? А то я забуду.

Все, я молчу.

– И он говорит на английском языке…

– На английском? – перебиваю я.

– Да, папа. На таком, какой мы учим в «Тимее». И я ничего не понимаю!

– А мама?

– И мама. Он очень много говорит, потом он меня по голове гладит, потом маму за руку берет.

– Тебе не показалось, девочка?

– Папа, ты что? – обижается Маша. – Не веришь – Ваню спроси.

– Дальше!

– А дальше я маме говорю: «Мама, скажи ему, что ты третьего скоро родишь».

– Зачем ты это сказала?

– Мне стало страшно, папа!

– И что было дальше?

– Мама так долго смеялась, что он ушел.

«Они заснут, и я скажу: «Руки вверх!»

Ваня пошел в детский сад. Маша пол-лета рассказывала ему, что в целом это не так уж и плохо. В пример Маша приводила Сашу, который тоже пошел в детский сад и не умер, а просто в какой-то момент уехал с родителями жить за границу. Кажется, она имела в виду, что если Ваня пойдет в детский сад, то у него тоже есть шанс уехать жить за границу.

На самом деле она выполняла мою просьбу. Это я попросил девочку рассказать своему брату о прелестях детского сада.

– А пистолет у Саши был? – задумчиво спрашивал Ваня.

– Был! – говорила Маша, вытаращив глаза.

Глаза выдавали ее с головой. Она так старательно это говорила и так испуганно таращила глаза, делая вид, что Сашу с его пистолетом в детском саду все откровенно побаивались, что было понятно: достаточно взять в детский сад пистолет, и лучше всего не игрушечный муляж, а настоящий пистолет, стреляющий водой, и ты будешь там, в детском саду, в окружении вероятного противника, в полном порядке.

У Машиной старательности была еще одна, по-моему, причина: я понимал, что никакого пистолета у Саши в действительности не было.

Утром Ваня долго не хотел просыпаться. Я видел, что он уже четверть часа не спит, а только закрывает глаза. Только я принимался его поднимать, как он – словно сквозь сон – начинал бормотать:

– Я спать хочу! Я никуда не пойду… Я спать хочу. Таким образом, он не то чтобы отказывался идти в детский сад. Он просто хотел спать. Но я все-таки, конечно, поднял его. Тогда он сказал, что не пойдет в детский сад, потому что его не пускает мама. Для этого случая у меня была его мама. Она подошла и отпустила его – не сказать чтобы с радостью.

Я подумал, что у него больше нет, кажется, аргументов, чтобы не идти в детский сад. Он, наверное, тоже так подумал, потому что безо всяких аргументов сказал, что остается дома.

– Да, – сказал я, – но ты остаешься один, потому что мы все уходим в детский сад.

Мне было жалко мальчика. Я же с самого начала понимал, что переспорю его.

– Ну ладно, – подумав, сказал он. – Я пойду с вами и провожу Машу в детский сад.

Эта позиция меня устраивала. Нам было по пути.

Ваня еще несколько раз предупредил меня, что он идет провожать Машу. При этом он хорошо подготовился. Он взял с собой сразу два пистолета и еще один попытался вручить мне. Я отказывался, но потом подумал, что, может, и правда пригодится зачем-нибудь.

Так, до зубов вооруженные, мы вышли из дома и пошли в детский сад. От дома до него метров двести. Пока мы шли, прохожие оглядывались на нас. Дети провели на море два из трех летних месяцев, и, по-моему, в самом деле было на что посмотреть. Но Ване это не нравилось. Он, увидев, что на него глазеют, доставал из большого кармана пистолет и, направив дуло в воздух, кричал:

– Руки вверх!

Одна добрая девушка даже остановилась и подняла руки.

В детский сад Ваня входил… Не знаю, с чем это сравнить. Так американский морской пехотинец входил бы на базу «Аль-Каеды», если бы когда-нибудь обнаружил ее. Он не шел, а крался, озираясь по сторонам. Поступь его сделалась неслышна. В каждой руке у него было по пистолету. Я прикрывал его сзади.

Враг, впрочем, не торопился обнаруживать себя. Он кормил других детей кашей.

– Ваня, давай переоденемся, – шепнул я. – Тогда все подумают, что ты один из них.

Эта мысль произвела на него сильное впечатление. Он мгновенно переоделся.

– Пистолеты, – шепнул я.

– Что? – не понял он.

– Пистолеты придется оставить. А то они поймут, кто ты на самом деле.

Он долго прятал пистолеты в одежду. Потом он помахал мне рукой на прощанье и просто вошел в столовую. Один я понимал, чего ему это стоило.

Вечером я спросил у него, догадались ли они там, в детском саду, сколько у него оружия. Он с гордостью сказал, что нет.

– Они заснут, – поделился он со мной своим смелым планом, – и я скажу: «Руки вверх!»

И вот он в тылу врага уже неделю. Его легенда: он мальчик, который пришел в детский сад, чтобы вырасти. Враг пока не дремлет.

«Номер сотый заснул!»

Год тому назад Маша выступила на подиуме. Люди, которые относятся к ней, безусловно, с огромной симпатией, пригласили ее на показ модной детской одежды. В качестве модели, конечно. К нам, родителям, эти люди относятся, наверное, не так хорошо. Они ведь наверняка знали, чем это закончится. Я не буду говорить, что с тех пор смысл жизни этой девочки заключен в шкафчике для одежды (довольно, правда, просторном). Хотя это так и есть. Но я не буду говорить об этом – чтобы не было повода упрекнуть меня в том, что мне жалко новых нарядов для моей девочки. Есть люди, которые и так меня в этом постоянно упрекают (это не Маша).

Я буду говорить, что год назад девочке была нанесена психотравма – не худшая, впрочем, из всех психотравм на свете. Целый год после этого случая Маша вспоминала о том, как она «показывала моду». День этот хранится в ее памяти во всех мелочах и останется, видимо, на всю жизнь. Поразительно не то, что она за один день научилась ходить по подиуму как профессиональная модель, а то, что она так и не разучилась.

И вот ее снова пригласили на показ. Когда мне позвонили и рассказали об этом приглашении, я сначала согласился. Я подумал, что клин клином вышибают. Что если для Маши хождение по подиуму превратится в рутинное занятие, то в один прекрасный момент оно ей просто надоест. В конце концов, детям все довольно быстро надоедает. Более того, я сгоряча сказал, что, наверное, и Ваня тоже должен поучаствовать в показе, а то он обидится на сестру, они же все делят пополам, и даже в детском саду, несмотря на разницу в возрасте, ходят в одну группу (про эту страшную историю – в следующий раз).

Когда происходил этот разговор, я садился в самолет. Пока я летел, я искренне пожалел, что сказал об этом.

Я подумал, что Ваню ни в коем случае нельзя выпускать на подиум. Риск того, что мальчик после этого шоу превратится в девочку, был огромным.

Но я прилетел в Америку, когда в Москве уже была глубокая ночь, потом было много суеты, я забыл расставить эти жизненно важные акценты, и, когда я все-таки вспомнил и позвонил, чтобы наказать Алене ни в коем случае не делать этого с Ваней, состоялась уже вторая примерка, и Ваня уже устроил истерику, отказавшись снимать красный бархатный пиджачок, а ему объяснили, что если он возьмет его сейчас с собой, то на следующий день пройтись по подиуму ему будет не в чем, но зато сразу после показа папа ему обязательно этот пиджачок купит, и вместе с брючками, конечно, а то и с сапожками, – и он успокоился.

Показ тоже состоялся без меня. И слава богу. Я не должен был этого видеть. Но я, конечно, в итоге пожалел, что не видел этого. Последняя примерка состоялась в день показа. Потом была репетиция. Детей было много. Всех их для ясности пронумеровали. У Вани был номер 100, у Маши 101. Маша немного волновалась. Она понимала, что пройти по подиуму – это непросто. Но это было вполне рабочее волнение. А Ваня не волновался нисколько. Он просто немного устал и после обеда, за полчаса до начала показа, подсел к маме, положил голову ей на колени и крепко заснул.

– Модель заснула! – в панике перешептывались девушки-организаторы. – Что делать? Надо сказать маме, чтобы она его разбудила!

Они осторожно сказали Алене, что мальчика надо будить.

– Да он же только что заснул! – резонно ответила она. Они больше не решились ее беспокоить, но испугались еще больше и с испугу дозвонились до своего главного начальника. Он, по счастью, является человеком чувствительным.

– У нас проблема! – сказала девушка-организатор.

– Что случилось? – с тревогой спросил он.

Он, наверное, сразу, решил, что на таможне опять проблемы с фурой с одеждой из Италии.

– Номер сотый заснул!

– Что?!

– У нас модель заснула! Что нам делать? Когда он понял, то встревожился еще больше.

– Пусть пока спит, – решил он, – а если до прохода номера 95 не проснется – будите!

Ваня проснулся. Он и Маша прошли по подиуму, держась за руки. Я смотрел это видео. Я не знаю, у кого Ваня научился посылать воздушные поцелуи, и с беспокойством думаю, что у Алены. Он при этом внимательно глядел по сторонам. Происходящее ему нравилось. Маша нервничала. Ей это шло.

Вернувшись из командировки, я подарил Ване пистолет – с намеком на то, что он должен в любых обстоятельствах оставаться мужчиной. Впрочем, нельзя ведь было исключить, что этот пистолет теперь будет нужен ему только для того, чтобы надежно охранять шкафчик с одеждой. Я очень боялся этого.

Но я ошибся. Пистолет ему был нужен не для этого. Ваня наставил пистолет на меня и сказал:

– Папа, в следующий раз пойдешь показывать моду вместе с нами.

«Папа, мы так целовались…»

Ваня и Маша в детском саду ходят в одну группу, несмотря на то что мальчик младше девочки на 1,8 года. Но они так решили, и глупо было бы с ними спорить.

Нам показалось, что в этом вообще-то ведь довольно много плюсов. Брат и сестра будут целый день беречь друг друга в этом бушующем мире. Если бы мы знали… Если бы мы только знали.

Они перестали замечать друг друга на второй же день. Ване стало не до Маши, потому что он приходил в группу отчего-то очень голодный и стремился как можно скорее съесть кашу. Стремление, безусловно, похвальное, родительское сердце могло только мечтать о таком повороте событий, но мне стало видеться в этом что-то маниакальное. У него были такие глаза… Даже я, глядя на него, понимал, что промедление смерти подобно.

Я быстро понял, в чем дело. Он знал ведь, что, как и дома, в детском саду его кашу может съесть Маша. И даже обязательно попытается съесть. Если бы Маши не было, он бы ни о чем не беспокоился. Он бы понимал, что у него есть его тарелка и ее никто не отнимет. Но, зная, что вместе с ним в комнату входит Маша, он отдает себе отчет в том, что ее не заинтересует ничья тарелка, кроме его.

На Машу его поспешность тоже произвела странное впечатление. Вместо того чтобы под благовидным предлогом выманить брата из-за стола (например, заставить, как и дома, сначала вымыть руки), она начала демонстративно встречаться глазами с другими мальчиками.

Там есть с кем встречаться глазами. Там есть Вадик и Степа. Оба уловили Машин месседж и приняли его близко к сердцу. Вадик начал каждое утро приносить Маше надутые воздушные шарики. Представляю, чего это стоило его родителям. Но и ему тоже. Можно только догадываться, сколько сил он потратил на то, чтобы объяснить им, почему он должен это делать.

От них это решение также потребовало безусловного мужества. Я представил, как тяжело ворочающийся в постели и все еще крепко спящий папа надувает этот шарик, который подсовывает ему непричесанная, но все-таки уже полусонная жена, и прямо туда, в безобидный этот шарик уходят его искренние слова… все без исключения слова, которые он этим ранним утром смог найти для того, чтобы еще раз по достоинству оценить эту романтическую идею своего мальчугана.

А Степа по утрам приносит Маше конфеты. Ему, наверное, проще. Конфеты он, наверное, тырит еще с вечера. Я бы, во всяком случае, поступил на его месте именно так. Да так на его месте поступил бы, наверное, каждый.

Вадик за свои шарики потом целый день не отходит от Маши. Степа за свои конфеты не требует ничего. Он выше этого. Возможно, правда, что он просто ждет, пока масса подаренных конфет не станет критической, и тогда он потребует за свои конфеты чего-то особенного.

Но то, на что до сих пор не может решиться Степа, Маша с Вадиком давно прошли. И я намерен рассказать об этом – здесь и сейчас. Но сначала про Ваню.

Ну так вот, разве Маше до Вани в этой ситуации? И он, съев кашу, замечает ведь, наверное, что у сестры бурная личная жизнь и полностью получит Машу в свое распоряжение он только после детского сада. Это не может не беспокоить его. Не потому ли он сошелся с Катей?

Эта девочка всегда опаздывает в детский сад. Она приходит еще позже, чем Маша с Ваней. Она кажется очень легкомысленной и даже ветреной. Это, по моим подсчетам, не может не привлекать к ней внимания. Вот Ваня и увлекся. О, свято место пусто не бывает!

Теперь они все время вместе. Вот уже целую неделю. Ваня, между прочим, очень постоянный. Он приносит Кате сушки. Правда, сушки эти он приносит и всем остальным тоже. И угощает даже Машу – правда, делает это иногда с таким лицом, что Маша после того, как берет сушку (все-таки, конечно, берет), еще несколько минут горько рыдает на плече у Вадика.

Но их объединяют не только общие переживания. Пора рассказать о самом сокровенном, что было между Машей и Вадиком.

– Папа, я хочу тебе кое-что сказать, – шепотом произнесла Маша поздним вечером.

Я по понятным причинам дорожу такими минутами в нашей жизни. Во-первых, случаются они крайне редко. Во-вторых, я же знаю, что информация, которую я сейчас услышу, предназначена только для моих ушей. Я даже не очень понимаю, зачем я рассказываю это сейчас.

И я понимаю, что Маша иногда говорит со мной о том, о чем не говорит больше ни с кем, потому что я никогда не подводил ее. Не то что у меня просто не было случая. И не потому, что я, ее отец, буду нем как рыба на этот счет до самой смерти. Опять нет. Просто я, бывает, сразу забываю о том, что она сказала, потому что все время не о том думаю.

Но того, что я услышал на этот раз, я не забуду никогда.

– Папа, – сказала Маша, – мы так целовались!

– С кем?

– С Вадиком.

– А кто первый начал? – задал я, как казалось, самый принципиальный вопрос.

– Конечно, я, – передернула плечами Маша.

Ей, наверное, показалось диким предположение, что первым мог начать Вадик.

– И что теперь? – задал я еще один принципиальный вопрос.

– Не знаю, – задумчиво сказала она. – Но ты не беспокойся. Ты целуешь меня лучше.

Нельзя сказать, что в этот момент я вздохнул с облегчением.

– Маша, а что еще вы делаете с Вадиком? – с беспокойством спросил я.

– Что? – на мгновение задумалась она. – Спим вместе.

– Давно? – переспросил я.

– Давно, – вздохнула она. – С самого начала. Выяснилось, что с самого начала этого года, то есть с сентября, их кровати оказались рядом. Так что они действительно спят вместе. Более того, Маша расстилает и застилает постель Вадику, а он – ей.

И вот только тут я вздохнул с облегчением. Боже, вся в меня! Моя дочь! В моей детсадовской жизни ведь была Варя Сварцевич. Она тоже всегда стелила мне постель. Я, правда, не отвечал ей взаимностью в этом смысле. Я просто любил ее до девятого класса.

«Выкинь свою курилку!»

Пятилетний мальчик Саша мне сразу понравился. Это был очень воспитанный мальчик. Мама не позволяла ему делать ничего лишнего. Она держит его буквально в ежовых рукавицах. Представляю, чего ей это стоит. Его папа понимает: поскольку он видит сына крайне редко, то позволит ему все, что тот сможет себе только вообразить, – и поэтому старается делать вид, что хладнокровней всех относится к окружающей его действительности.

Действительность, казалось, отвечала ему взаимностью. И Маша, и Ваня, и Саша, и брат его трехлетний Леня не обращали внимания на родителей, потому что готовились к встрече с прекрасным. Утренник в одном закрытом клубе должен был пройти с участием культового композитора Владимира Шаинского.

Это интересный клуб. Вечерами дамы приходят сюда в бриллиантах и мехах, чтобы поговорить. Кое-кто из этих дам, впрочем, подозревает о том, что в недрах клуба (за рестораном налево и чуть правее) существует одна маленькая дверь в стене. Эта дверь ведет в детскую комнату. В обыкновенную детскую комнату – с горками, качалками, мячиками и скакалками. Такие комнаты есть сейчас чуть ли не во всех супермаркетах. В таких комнатах можно ненадолго оставлять детей, пока ходишь по магазинам или сидишь в баре, а когда возвращаешься за ними, они орут как резаные, отказываясь уходить, и правильно делают, ибо никакие, даже самые хорошие, родители не в состоянии заменить ребенку хотя бы одну весьма посредственную скакалку. И не надо расстраиваться по этому поводу. Просто у родителей и скакалки разное назначение.

И вот я уверен, что именно наличие детской комнаты, а не портрет президента Владимира Путина в холле на самом видном месте облагораживает этот клуб и делает его пригодным для того, чтобы провести в нем субботнее утро.

Впрочем, мои дети не сразу поняли, что там есть детская комната. Они сидели и вместе с Сашей и Леней лениво смотрели на композитора Шаинского. Они не понимали, что это композитор, написавший музыку к «Чебурашке», «Антошке», «Авроре», «Чунга-Чанге», «Улыбке», «Песне мамонтенка»… Для детей это был странный дедушка с какими-то шальными глазами. Они, мне кажется, даже его немножко побаивались.

А ведь композитор Шаинский, если бы захотел, мог бы, наверное, целую неделю петь одни только абсолютные хиты. Я думаю, ни один композитор в нашей стране, кроме него, не смог бы столько продержаться. И лично мне Владимир Шаинский был очень интересен. Он мне сразу понравился – именно своими шальными глазами.

Они, казалось, говорили: «Ну что, вы этого хотели?! Ну, так вы сейчас это и получите!»

И они получили сполна. Для начала он рассказал детям пару историй довольно сомнительного качества про союз Пугачевой и Киркорова – и запел. Голос у него с утра был, честно говоря, не очень. Хрипловатый, так скажем. Дети, по-моему, всерьез испугались. Он и сам, по-моему, не в восторге был от своего пения, потому что вскоре позвал на сцену петь вместо себя детей. Две взрослые девочки (лет десяти-двенадцати) охотно согласились. Маэстро подыгрывал им на рояле и, думая о чем-то постороннем, грустил не по-детски.

В какой-то момент Маша и Ваня беспомощно стали оглядываться по сторонам – и вдруг нашли спасение! Оказывается, по всем плазменным мониторам, которые гроздьями висели в холле, где шел утренник, показывали мультик «Снежная королева». Правда, не было звука. Но ведь было изображение. Едва только Маша уловила его, она встала со стула, взяла Ваню за руку, и они пошли.

– Вы куда? – спросил я их.

– В туалет, – выдавила из себя Маша так, словно сдерживалась из последних сил. – Мы очень торопимся. Ване очень надо.

Я посмотрел на Ваню. Он отчаянно, с размахом, кивнул, и в глазах его была такая мольба, что я предпочел закрыть глаза на все, что произойдет дальше. В конце концов, всем участникам этой истории (включая, думаю, мудрого композитора) было известно, что Маша с Ваней пройдут только полпути до туалета, остановятся у одного из телевизоров – и через секунду происходящее вокруг них перестанет их интересовать.

Саша и Леня обрадовали меня тем, что просидели на творческом утреннике композитора Шаинского вместе со мной до самого конца. Композитор, кстати, распелся – и даже я сам, к своему стыду, тоже. Ну а что, хиты сделали свое дело. На щеках у двух нянь и одного папы я с удовлетворением заметил слезы. Так что утренник ни с того ни с сего удался.

Саша и Леня все это время поглядывали то на свою маму, то на дедушку композитора, то на Машу с Ваней. В этих взглядах была довольно сложная конфигурация чувств. Да, им в тот раз и в голову не пришло присоединиться к Маше и Ване. Но вопросы какие-то в этих глазах я уловил.

В следующий раз мы встретились в клубе в прошлую субботу. Давали «Сказку сказок» – попурри изо всех, по-моему, имеющихся в распоряжении авторов этого спектакля детских сказок. Героями были Кот в сапогах, Сова, Винни Пух, Принц, Золушка, Колдун, Фея… Все они около часа честно искали пропавший хвост Ослика. На этот раз мы были умнее и попросили выключить телевизоры, по которым опять хотели показать «Снежную королеву». Саша пришел на этот раз без младшего брата, который заболел. Он сжимал в руке фонарик в виде телефона «Моторола». Папа рассказал, что этот фонарик – главное, что есть сейчас у Саши. Леня утром хотел у брата фонарик отобрать (больной-больной, а дело свое знал), и после завязавшейся схватки, короткой и яростной, фонарик остался у Саши – и стал, таким образом, ему еще дороже.

На этот раз Саша сам с самого начала беспокойно оглядывался по сторонам, пользуясь тем, что мама его еще не приехала с танцев живота (она решила дать несколько уроков своему животу), и довольно скоро увлекся постоянной сменой кресел и стульев, в которую его втянули Маша с Ваней, успевавшие, впрочем, на этот раз следить за драматичным развитием сюжета на сцене.

После спектакля мы поехали в кафе. Дети сидели за низким столиком и делали вид, что кушают тыквенный супчик. Потом Ваня подошел в одному из мужчин за столиком и сказал ему:

– Уходи отсюда! Тот удивился:

– Почему?

– Ты куришь! Здесь отдыхают дети! Выкинь свою курилку!

Потом все рухнуло. Все это произошло в один момент. И с этим ничего нельзя было поделать. Саша с Машей налетели на других посетителей, корча им страшные рожи. Дети собирали солонки со всех столиков, высыпали соль себе на руки и слизывали ее пудами. Из сахарниц они, как шахтеры в забое руду, вытаскивали кусковой коричневый тростниковый сахар и поспешно глотали его. Они ползали под столами, развязывали шнурки на ботинках у людей, а потом старались связывать между собой шнурки от разных ботинок. Они схватили со стола коробки со спичками и сосали со спичек серу. Потом они вообще надолго уединились в туалете.

Надо ли говорить, что командовал Саша.

На прощанье он дал Маше поносить его фонарик.

«Когда ты умрешь, я буду счастлива»

Начиналось-то все слишком хорошо. Я весь день провел с детьми. Их мать уехала учиться тайнам психологии. По основной специальности она психолог и говорит, что специализируется на работе с детьми. Я полностью не исключаю, что это так и есть. Просто у меня не было случая в этом убедиться. Я знаю только, что время от времени она уезжает на какие-то семинары и пропадает на них всю неделю. Ночевать она, впрочем, всегда возвращается домой, так что можно при желании считать, что ничего страшного не происходит.

Впрочем, как сказать. Семинар, на который она уехала в это субботнее утро, назывался как раз что-то вроде «Детские фобии и как с ними бороться». Алена говорила, что где-то на окраине города она с коллегами изучает детские страхи и что можно только представить себе, как это в дальнейшем облегчит нам жизнь и превратит общение с нашими собственными детьми в подлинное, ни с чем не сравнимое наслаждение.

Пока что этот семинар только осложнял мне жизнь. Целый день одному с этими детьми – это как-то слишком. У меня самого были некоторые фобии по этому поводу. Я с самого начала готовился к худшему. И правильно. Я не представлял, что, пока Алена будет изучать детские страхи в теории, мне придется бороться с ними на практике.

Сначала мы сидели в «Боско-баре» с видом на Красную площадь, давились соками. Ване очень нравится смотреть из огромных, безразмерных окон этого бара на жизнь Красной площади. Мне тоже. Мы давились соками, потому что каждый из нас выпил уже по два стакана и допивал третий, а надо было просидеть в баре еще полчаса до встречи с приятелями и их детьми. Мы ничего не заказывали, кроме соков, потому что так решил Ваня.

– Что ты будешь есть? – спросил я его.

– Я ничего не буду. Я экономить буду, – ответил он. От кота Матроскина, с которого взял пример Ваня, была, конечно, определенная практическая польза. Маша сразу тоже решила экономить, ну а меня и уговаривать не стоило.

Потом Маша решила запеть. Вокруг нас сидели люди. Среди них Маша выбрала жертву. Она в упор с вызовом смотрела на эту ухоженную девушку и пела: «У березки нашей платье золотое, платье золотое, вот оно какое…»

Голос ее становился все звонче и звонче, и смотрела она на девушку все пристальней и пристальней. Было понятно: Маша требует, чтобы девушка подпевала ей. Девушка в конце концов начала беспокойно оглядываться по сторонам, словно ища поддержки. Но люди вокруг, по-моему, смотрели на нее так же, как Маша. Даже тени сочувствия не было в их взорах. Они, конечно, вели себя как дети. В их глазах я уловил ту же беспощадность, с какой все дети объединяются против одной хнычущей девочки или во всем сомневающегося мальчика. С поразительной готовностью они это делают. Каждый из них просто думает, что надо скорей это делать вместе со всеми, пока все не объединились против него лично.

Не дождавшись помощи от ближних, девушка стала смотреть на меня. В глазах ее была мольба о пощаде. Она, наверное, просто не знала эту песню.

Я пожал плечами.

Тогда она попросила счет.

Ну ладно. Один бой мы в это утро уже выиграли. У нас на одну фобию (боязнь солировать за столом при большом стечении публики) стало меньше, у девушки – на одну больше. Пора было к приятелям. В кинотеатре «Атриум» мы намерены были посмотреть кинофильм «Уоллес и Громит: проклятие кролика-оборотня».

Дети мои обожают кроликов. В бар «Джек Рэббит Слимз» они приходят для того, чтобы поздороваться за руку с картонным Джеком на входе. Вот вы заходите в этот бар и, уверен я абсолютно, даже не замечаете этого картонного кривляку, как не замечаю его я. А для Маши и Вани встреча с ним каждый раз – событие дня, а то и недели.

И вот отец предложил им встречу, можно сказать, с живым кроликом. То есть, как выяснилось, безо всяких оговорок живым. (Я сам через две минуты после начала фильма уже не думал, что мы смотрим мультик.) И не с одним, а с тучей кроликов. Десятки кроликов, сотни кроликов, тысяча кроликов. Кролик-охотник. Кролик-вампир. Крольчиха – старая дева (очень хочет замуж). Кролик – жених-злодей. Кролик – влюбленный тупой дурак.

– Папа, мне очень страшно, – прошептала Маша. Мы с ней сидели по разные стороны от Вани.

Я понял: это фобия.

– Ваня сидит и не боится, – громко прошептал я. Ваня кивнул.

– Папа, Ваня не боится, потому что держит тебя за руку, – с укором сказала Маша.

Я удивился, как она могла разглядеть в темноте его руку, впившуюся в мою. Я уверен, если бы в этот момент включить в зале свет, я бы увидел, что кончики Ваниных пальцев синие.

Фобию мы преодолели механическим усилием: я посадил Машу к себе на колени.

Больше часа полный зал детей и взрослых визжал и стонал вместе с кроликами. Мультик закончился, друзья наши давно вышли из зала, а Маша с Ваней сидели и смотрели титры.

– Может, пора? – спросил я.

– Нет, папа, – сказала Маша. – У меня пока ноги не ходят от страха.

– Ваня, а ты что сидишь? – поинтересовался я.

– Сейчас еще один мультик будет, – уверенно сказал он.

Мне стоило больших трудов разубедить его в том, что мы смотрим не запись на DVD.

В этот субботний день кинотеатр и торговый центр были переполнены. Мы с трудом нашли место в кафе на первом этаже. Мне казалось, дети очень хотят есть. Ведь у них крошки во рту не было с самого утра. Но им так не казалось.

Дети наших друзей Саша и Леня есть хотели. Их мама, которая, в отличие от Алены, не смогла заставить себя на весь день бросить детей на произвол судьбы с отцом ради сомнительного удовольствия (побольше узнать про детские фобии), бросила их, только сделав заказ в кафе. Она таким образом словно оставила нам депозит. Это была некая гарантия того, что она вернется к нам из магазинов «Атриума», – чтобы съесть свой десерт. На самом деле это был эксперимент со многими неизвестными (кто знал, что она увидит в магазинах?), и результат его не брался предсказать никто, включая ее мужа.

Я отошел в туалет и, когда вернулся, увидел на лице моего товарища некую стратегическую нерешительность. Оказалось, что еще пять минут назад он хотел, чтобы у него было не меньше четырех детей. И теперь он в этом уже совсем не был уверен.

– Понимаешь, – потрясенно говорил он, – их четверо, а я один… Где они, кстати?!

Он вскочил и убежал искать детей. Тут они, конечно, подбежали сами – с другой, разумеется, стороны. К нам подошел официант. Посмотрев на него, я вспомнил, что сегодня в ночь полгорода выходит на Хэллоуин. Официант, по-моему, с утра был готов к приему ночных посетителей. Весь он был разукрашен во что-то дьявольски мрачное. Я подумал, что дети могут испугаться его. Но я забыл, что это были дети, которые только что посмотрели фильм про Кролика-оборотня. И теперь они с интересом глядели на официанта.

– Маша, как ты думаешь, почему он такой? – озабоченно спрашивал Саша.

– Да он больной просто, и все, – отвечала Маша. Так я понял, что с помощью мультфильма «Уоллес и Громит: проклятие Кролика-оборотня» я вылечил детей от большого количества фобий, о существовании большинства из которых (в виде, например, раскрашенного официанта) я пока могу даже и не подозревать.

Вечером, когда мы приехали домой, Маша попросила меня почитать ей книжку. Мне не хотелось. Я надеялся, что и их желания как-то притупились за этот день. Но нет.

– Папа, если ты не будешь читать нам книжку, – посерьезнела Маша, – то я, когда вырасту, не буду с тобой общаться, а когда ты умрешь, я буду счастлива.

Основным результатом этого дня может стать в результате моя самая глобальная фобия.

А главное – за что?

«Ложьте обратно!»

У Вани был день рождения. Он решил отметить его в развлекательном детском центре «Стар Гэлакси» в торговом доме «Крокус Сити Молл». Нет, это не продакт-плейс-мент, просто подробности имеют значение.

Месяц назад Ваню самого пригласили сюда на день рождения, и он был в восторге от безумия, в котором оказался. Вы не были в «Стар Гэлакси»? Вот ни в коем случае и не ходите. От грохота, полутьмы и катастрофического мельтешения перед вашими глазами детей и предметов вы слишком быстро придете к мысли, что жизнь бессмысленна. Зачем вам это?

Мы пригласили на день Ваниного рождения еще семерых его приятелей и приятельниц. Ваня зашел в магазин, уверенно провел нас всех направо и на второй этаж. То, что его действительно интересует, он запоминает безошибочно, один раз и навсегда. Уверен, и будучи дряхлым стариком, он с закрытыми глазами найдет вход в «Стар Гэлакси».

Я все время был рядом с Ваней, мне казалось, я ему нужен. Так мне казалось. Он все время держал свою руку в моей. В какой-то момент я упустил его из виду. Я пошел показать родителям еще одной девочки, пришедшей на день рождения, красный «Порше», который она тут же подарила бы Ване. Я выбирал эту машину очень просто: я нашел то, что хотел бы иметь сам.

Когда я вернулся и зашел в комнату, где уже начался праздник, все было кончено. Мальчик сидел на стуле, отвернувшись к стене. Возле него стоял клоун, ярко накрашенная девушка с синими волосами, и умоляла его начать веселиться. Я понял мальчика. Он бы не смог, даже если бы захотел. Проблема была в этих самых волосах. Человек с такими волосами, если у него есть хоть капля благоразумия, должен пойти и сам лечь в психбольницу. Если бы ко мне на день рождения пришла девушка с такими волосами, я бы сам сошел с ума. Один раз, кстати, нечто в этом роде произошло в моей жизни, и ничего хорошего в результате, конечно, не получилось. Два месяца в полном тумане…

Ну так вот, Ваня принял эти синие волосы слишком близко к сердцу. Дети тем временем наскоро перекусили за маленькими низкими столиками чем бог послал (бог послал им в этот день пирожные и яблочный сок) и пошли играть. Клоун вызвала Машу и ее подружку Алису, положила перед ними большой леденец и сказала, что кто первый схватит леденец после слова «Держите!», тот и выиграл. Девочки кивнули – глотая слюну.

– Хватайте! – крикнула синеволосая девушка. Алиса успела раньше.

– Да нет, – с досадой сказала синеволосая девушка. – Я же не сказала: «Держите!» Еще раз… Приготовились… «Ловите!»

На этот раз поймала Маша.

– Ложьте обратно! – приказала синеволосая девушка.

– Что? – переспросила Алиса. Она не знала этого слова.

– Она говорит, чтобы ты положила леденец на стул, – помогла ей Маша. – У нас в детском саду так воспитательница Елена Сергеевна говорит.

Алиса не ходит в детский сад. Она не знает жизни.

– Возьмите! – наслаждалась синеволосая девушка. Ей оставалось сказать только: «Фас!»

Только теперь я по достоинству оценил предусмотрительность Вани. Он сидел, все так же повернувшись к стене, и уже избежал нескольких крупных житейских разочарований.

Тем временем синеволосая девушка уже заставляла детей бегать под какой-то бельевой веревкой. С каждым разом веревка оказывалась все ближе и ближе к полу. Дети было увлеклись и даже начали смеяться, ибо природа детская такова, что они, дети, умеют радоваться вопреки всякому здравому смыслу.

Но тут синеволосая девушка решила, что пора водить праздничный хоровод вокруг Вани. Это было невозможно, поскольку Ваня так и сидел у стенки. Тогда она сказала, что ничего страшного, можно обойтись в крайнем случае и без именинника. Конечно, у нее была обязательная программа, и именинник в ней был достаточным, но не необходимым условием.

Я был не согласен. Я взял Ваню на руки и стал с ним в центр хоровода. Дети ходили вокруг меня, пели мне песню, поднимали руки, приседали, вставали, и мне уже через несколько секунд стало казаться, что это у меня день рождения. Мне стало очень хорошо. Но тут-то праздник и закончился. Но не у всех. Ваня, наоборот, очень обрадовался. Он, как и все остальные, получил подарок: карточку на два часа бесплатной игры на любом аттракционе в «Стар Гэлакси». Он знал, что с ней делать. Он буквально осатанел. Он с сосредоточенным видом, не медля ни одного мгновения, переходил от автогонок к лошадям, от монстров к «Когтю удачи», от тира к боулингу. Когда минут через сорок силы оставили его, я подобрал из его слабеющих рук карточку. Я тоже знал, что с ней делать. Алиса к этому времени также уже отдала свою карточку своему папе, и мы подошли к футбольному мячу на веревочке. За мячом были небольшие ворота, за которыми экран с настоящим футбольным полем, настоящими воротами и настоящим вратарем. Надо было забивать. Но это было непросто. Но мы старались. Время перестало существовать.

Нас оттащили от этого мяча какие-то дети. Они боялись за мяч. Помню, в первое мгновение очень удивился: откуда на футбольном газоне дети?

Гости, оказывается, давно разъехались. Мы выходили последними. У выхода из магазина нас задержали. У нас не было чека на красный «Порше». Охранник сделал свое дело. Он один взял организованную преступную группировку (ОПГ): мужа и жену, двух несовершеннолетних и неработающую женщину (Ванину и Машину бабушку).

– Нас убьют? – спросила Маша, когда мы возвращались в «Стар Гэлакси», чтобы удостоверить факт проведения дня рождения.

– Мы сами кого хочешь убьем, – обнадежил я ее. Охранник это, конечно, услышал. В результате в «Стар Гэлакси» к нему присоединился второй охранник, который нас в помещении не видел и удостоверить что бы то ни было отказался. В магазине, где я показал своим приятелям этот «Порше», их помнили, и «Порше» помнили, а меня нет.

Тогда я понял, что надо делать. Мы грабители? Маленькая сплоченная ОПГ? Ну и хорошо. Мы просто взяли и вышли из магазина.

И попробовали бы они нас остановить.

«Я ненормальная?»

Многие наши друзья посмотрели кино про цыпленка Цыпу. Мы тоже вынуждены были пойти. Все вокруг спрашивают, жалко ли мне цыпленка Цыпу. Я мог бы сказать, что мне не жалко. А вдруг это неправда? А где тогда правда? Мы пошли в кинотеатр, таким образом, искать правду. Сразу скажу, что поиски затянулись.

Половину фильма ничего не происходит. Цыпленок, у которого сложные отношения с отцом, великим в прошлом игроком в бейсбол, хочет быть похожим на него – но не может. А как он хочет! Над ним все смеются, а он страдает, ведь он еще в сущности цыпленок. Во второй половине фильма события начинают происходить с калейдоскопической быстротой. К концу фильма цыпленок Цыпа спасает мир от нашествия инопланетян, и делает это так, что не стыдно за кинокомпанию «Уолт Дисней», снявшую эту кинокартину.

Маша с Ваней, посмотрев ее, были откровенно рады, что она закончилась. Если бы она продолжалась еще десять минут, они бы, наверное, поседели.

Выйдя из кинотеатра, мы пошли ужинать. В кафе детям дали раскраски, и они увлеклись было. Но не раскрасками, а связыванием шнурков соседних ботинок у разных взрослых. Вдохновенно этим занимались Маша с Сашей, ее пятилетним товарищем, без вдохновения трудились Ваня с Леней, сверстником моего мальчика и братом по разуму.

Тут на них на всех обратил внимание Ленин и Сашин папа.

– Так! – рассерженно сказал он. – Перестаньте!

– Почему? – удивились дети.

– Почему? – недоуменно переспросил он, не ожидавший такого искреннего удивления, и вдруг просиял: – Потому что это уже было.

Я вздрогнул. И правда, было.

– Придумайте что-нибудь новенькое, – легкомысленно предложил он, увидев, что дети оторопели от этого аргумента. Они не совсем, похоже, поняли, о чем речь, но сказано было так убежденно, что они поверили: раз было, не стоит повторяться.

Они, кажется, поняли главное: им брошен вызов. И они приняли его. Они намылили друг другу головы в туалете. Мылом, разумеется, а чем же еще. Но застали мы их не за этим занятием. Мы застали их за выламыванием двери в туалет. Мы опоздали. А они успели. Выломали.

Вернувшись, они все-таки сели за раскраски. Там было много всяких раскрасок. Маша выбрала избу на курьих ногах с Бабой-ягой в окне. Саша, оценив обстановку, выбрал белочку. Вскоре к нам робко приблизился человек, представившийся художником, и предложил посильную помощь в художественном воспитании наших детей. На самом деле он был, скорее всего, увы, начинающим психологом, страдающим от дефицита практических навыков в работе с детьми. Но я понял это далеко не сразу. Человек этот деликатно спросил, часто ли девочка выбирает для раскраски Бабу-ягу. Алена ответить не успела.

– Очень! – воскликнула Маша. – Я ее очень люблю!

– Странно, – пробормотал этот человек. – Девочки боятся Бабу-ягу. Они скорее белочку выберут. Какой интересный случай.

И он внимательнейшим образом посмотрел на Машу. Он, наверное, чувствовал в этот момент, что уже дописывает кандидатскую диссертацию, в которой этот случай занимал далеко не последнее место.

Маша глядела на него испуганно. Она чувствовала себя жертвой – и правильно. А вот мы были не правы, поощряя все это. Я насилу избавился от его изощренного деликатного внимания. Когда странный человек покинул нас, предварительно попытавшись взять у Маши телефончик (был отшит в грубой форме – мною), Маша, закончив свой этюд в немыслимых багровых тонах, спросила меня:

– Папа, я что, не такая, как остальные девочки?

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, лихорадочно выигрывая время.

– Папа, я ненормальная? – уточнила она.

– Да нет! Нет! – Я ответил очень уж уверенно. Она кивнула. Я успокоился.

На следующий день Маша и Ваня с мамой пошли на показ модной детской одежды. Моих детей что-то часто стали приглашать в последнее время на подиум. А я отказываюсь категорически, потому что уверен, что Ване точно не следует больше этого делать, а Маше – наверняка. Слишком велик риск испортить им обоим жизнь.

Я могу сказать, о чем я думал, когда отказывался. Об одной своей жене, кандидате биологических наук, которая заинтересовала меня в тот момент, когда слишком много лет тому назад прошла по Тверской мирной демонстрацией с плакатом «Модели – не для постели!» вместе с несколькими десятками коллег. Я тогда познакомился с ней. Ну и что: все равно ведь оказалось, что для постели.

Я сломался после такого рода предложений, которые делали детям, еще только один раз – когда их пригласили люди, которым я не смог отказать по какой-то мне самому необъяснимой причине. Сам я видеть этого не хотел и не мог (по причине отъезда), так что дальнейшие события реконструированы с помощью Алены.

Все было очень неплохо. Им понравились костюм и платье, они сделали все, что от них требовалось, только Ваня слишком сильно кривлялся, что с головой выдавало его смущение. Ничего подобного на прошлом показе не было. Это значило, что мальчик быстро взрослеет.

Потом начались произвольная программа и показательные выступления детей, победивших в конкурсе маленьких моделей.

Модели пели и танцевали перед публикой. Вернее, одна модель. Шестилетний мальчик в бандане, свободной рубахе навыпуск, в коричневых прошитых ботинках на толстой подошве пел шансон. Что-то такое, с ужасом вспоминает Алена, про то, что «а на воле зима»…

Организаторы подталкивали детей в круг. Нужно было танцевать под эту музыку. Алена, сбитая с толку происходящим, тоже начала выталкивать Машу – и вытолкнула. Рядом с Машей оказался еще мальчик лет четырех. «Танцуйте, танцуйте…» – показывали им жестами организаторы и родители. Мальчик попробовал, но увлечься не смог. Маша стояла, окаменев.

Вдруг шестилетний певец, стоявший к ним спиной, повернулся и спросил в микрофон:

– Ну, дети, че не танцуем-то?

Четырехлетний мальчик впопыхах задвигался. Маша, рассеянно посмотрев на маму, взялась руками за края юбочки и несколько раз еле заметно приподняла их.

Потом она заплакала и убежала.

Я вернулся через два дня. Маша ничего не забыла. Вечером она пришла ко мне и сама рассказала эту историю.

Я все, конечно, уже знал, но совершенно не понимал, что я должен сказать или сделать.

– Папа, – спросила Маша, – почему я ничего не умею? И почему я ненормальная?

Я сразу вспомнил про этого художника. А она про него и не забывала.

– Маша, да это он ненормальный, – сказал я ей.

– А почему я не умею танцевать?

– Как это? Ты умеешь. Ты же на танцы ходишь, в «Ти-мэй».

– Да, – обрадовалась она, словно только что об этом вспомнила. – А почему я тогда не танцевала?

– Потому что песня плохая была.

– Очень плохая, папа. Очень! Спасибо!

И она побежала рассказывать об этом разговоре маме. Для нее было делом техники подтвердить все мои самые смелые предположения. Итак, во всем оказались виноваты обстоятельства и другие люди.

Мне очень легко дался этот разговор. И я знаю почему. Просто я сам всегда себе именно такие оправдания придумываю.

«За что?!»

Мне не дает покоя история с няней. Она случилась только что. И виноват во всем только я один.

Мы в этот раз долго искали няню. По объявлениям, через агентства. Она нужна была нам на вечер. Днем дети ходят в детский сад. Алена ездила в агентства на собеседования. Это продолжалось несколько недель. Одна няня ее, кажется, наконец устроила. Я сказал, что надо соглашаться. И все-таки я поторопился.

Ей было около пятидесяти. У нее были большие руки. Она и сама была, так сказать, довольно крупная. И она была в хорошей форме. Так бывает: видишь человека и понимаешь, что не сможешь находиться вместе с ним в одной квартире. Никак не получится. Пускай ты в этой квартире нечасто и сам-то бываешь (она будет бывать чаще), это не имеет никакого значения: ты все равно будешь знать, что она была здесь, трогала твои вещи, переставляла твою обувь… – и одна только эта мысль абсолютно невыносима.

И тогда я… Что я сделал? Ничего. Конечно, ничего. Мы взяли няню не для меня, а для детей.

Через два дня Маша подошла ко мне и шепотом сказала:

– Папа, она не дает Ване держать ложку в левой руке. Я быстро вошел к ним в детскую комнату с такими словами наперевес:

– Виолетта Аркадьевна, мальчик будет держать ложку в той руке, в которой захочет.

Ну, конечно, сейчас кто-то скажет, что я не должен был пускать ее на порог из-за одного этого адского словосочетания: Виолетта Аркадьевна. Но я пустил. Хотя я, конечно, думал об этом.

– А почему? – спокойно спросила она. – Через месяц он будет все делать только правой рукой. Почему вы так беспокоитесь об этом?

– Потому что я сам левша, – сказал я.

– Ну, пишете же вы правой, – произнесла она так уверенно, что я и сам-то на секунду усомнился, что я пишу левой.

– Да нет, левой, – взял я себя в руки (в обе).

– Да? – переспросила она с таким подозрением, что я понял: ни на секунду не верит, а если поверит, то будет переучивать, и через месяц я буду все делать правой рукой. Ею я намылю веревку, ею подвину стул поближе к люстре… Все только правой.

Я еще раз сказал ей, чтобы в это она не вмешивалась. Она пожала плечами. Или передернула.

На следующий день она принесла Ване учебник по игре в шахматы. Меня первый раз почему-то буквально пронзила острая жалость к ней. А не к Ване. Но на этот раз я ничего ей не сказал. Она начала читать ему вслух правила игры. Даже Ваня смотрел на нее, кажется, с состраданием.

Через два дня я выходил из квартиры, и Маша побежала прощаться со мной. Дверь была уже открыта.

– Маша, стой! – отчаянно крикнула Виолетта Аркадьевна. Маша в испуге замерла. – Сквозняк! – крикнула гувернантка.

Прозвучало как «ложись!».

Маша испуганно прижалась ко мне, потом повернулась к ней и вдруг спокойно и отчетливо произнесла:

– Да погодите вы.

И она аккуратно и, я бы сказал, демонстративно не торопясь, поцеловала меня в щеку.

Прошли еще два дня. Сцена прощания повторилась. Маша, стоя у порога, повторяла одно и то же:

– Папа, я знаешь чего хочу?.. Я хочу… Я знаю, чего я хочу…

И я знал, чего она хочет. Она хотела, чтобы я принес ей жвачки «Хубба-бубба». Это было очевидно. И она не решалась произнести контрольное слово «Хубба-бубба», потому что остерегалась наткнуться на отказ. Она понимала, что ее шансы – 50 на 50. Ну, 70 на 30. Ну хорошо, 80 на 20. Но эти 20 процентов она все-таки учитывала.

– Папа, я знаешь чего хочу… – начала она опять, и тут Виолетта Аркадьевна перебила ее:

– Ну скажи, скажи мне, чего ты хочешь!

Маша повернулась к ней и так же неторопливо, как два дня назад, произнесла (не сказала, а именно произнесла):

– Я хочу, чтобы вы больше к нам ни-ког-да не приходили!

Она с таким наслаждением произнесла это «ни-ког-да!», что я понял: моя девочка настрадалась.

– Почему? – оторопела Виолетта Аркадьевна.

– Маша, принести тебе жвачки? – как можно быстрее спросил я.

– Спасибо, папа! – уткнулась дочь в мой живот. По виду Виолетты Аркадьевны я видел, что она тоже с удовольствием бы это сделала. Только еще бы разрыдалась.

Глубокой ночью я отвозил эту бедную женщину домой. Дорогой она рассказывала, что лет 20 тому назад у нее уже был личный водитель. Но и этот рассказ не мог убить жалости, которую я испытывал к ней. Мою жалость к ней убила одна ее фраза.

– Вы знаете, – сказала она, – Ванечка – очень добрый мальчик!

Она демонстративно хвалила Ваню. То есть она до сих пор находилась под впечатлением этого Машиного «ни-ког-да!». Отомстить она решила мне. И я не был уверен, что она не попытается отомстить Маше.

Еще через день я услышал, как Ваня поет гувернантке песню. Это была следующая песня:

К нам пришла бабуля,

Розовая бабуля,

С детками играет,

Громко-громко лает: «Ав, ав!»

– Разве я так разговариваю, Ваня? – с болью в голосе переспрашивала Виолетта Аркадьевна.

– Да-да, – отвечал мальчик, и мне кажется, я слышал, как доверчиво он хлопает своими длинными ресницами.

Как-то няня встретила меня уже со слезами на глазах.

– Почему меня Ванечка все время грозит убить? – спросила Виолетта Аркадьевна.

– Он шутит, – пробормотал я.

– Нет, он, по-моему, серьезно. Губы ее дрожали.

Я пообещал поговорить с Ваней. Надо было, наверное, и правда поговорить. Тогда бы он, может, хотя бы реже пел ей эту песню. А так – я как-то услышал из детской комнаты отчаянное:

– Ваня, я не хочу больше слышать эту песню! Я так больше не могу! Ты что, других песен не знаешь?! – молила Виолетта Аркадьевна.

И он тут же спел ей другую. Это была песня следующего содержания:

Вот пришел я на базар

И бабульку вам продам.

Налетайте, покупайте,

Очень дешево отдам! Вам!

Я думал, она сама попросит ее рассчитать. Но она молчала и делала свое дело. Она пыталась готовить еду не только детям, но и нам, а я под благовидным предлогом отказывался. Я не мог заставить себя есть еду, приготовленную ее руками. Это было выше моих сил. Я не понимал, как мои дети-то питались этими сырниками.

– Папа, мне неприятно видеть ее и неприятно ее слышать, – сказала мне наконец Маша.

– И мне, и мне! – обрадованно закричал Ваня. Хорошо, что у них хватило ума сказать это не ей. Это сказал ей я. Другими словами, конечно.

– За что? – спросила она.

Я молчал.

– За что?! – переспросила она.

Так переспрашивают близкого друга, с которым вместе вырос, потом 20 лет не виделся, потом как-то встретил его, босого, на улице и через два дня поделился с ним своим бизнесом, а еще через год он лишил тебя опциона. Так переспрашивают предателя.

Я молчал. Я знал, что во всем виноват я.

А почему я-то во всем виноват?

Ну, не Маша же с Ваней.

«И два сиреневых пистолета!»

Дети готовы к встрече Нового года. Они во всеоружии. Составлен список подарков. Он получился большим. Можно даже сказать, что он чудовищно, неправдоподобно большой. Вот как это вышло.

Маше очень нужна ванночка для куклы, бэби-берна Кати. Катя – очень умная девочка. Она практически все понимает не хуже Маши с Ваней, а что-то – совсем как я. Имеет все, что есть у Маши, Вани и у меня: квартира, в которой есть кухня, туалет, стол, стулья… Все для бэби-берна, все во имя бэби-берна. У нее нет только ванночки. Маша давно хочет приобрести для Кати эту ванночку. Но вот странное дело: ванночки для бэби-бернов гораздо меньше, чем сами бэби-берны. Катя при всем желании не смогла бы лежать в такой ванночке. Она и сидеть-то могла бы, только скрючившись в три погибели.

Поэтому у Маши вся надежда на Деда Мороза. У него, по идее, должны быть ванночки любого размера. Но Алена не хочет, чтобы Маша просила у Деда Мороза эту ванночку. В нее же придется наливать воду, и дело обязательно закончится тем, что мы, разумеется, зальем соседей. Поэтому Алена убеждает Машу, что Катя может прожить и без ванночки. Разговор получается трудным. Аргументов у Алены все время не хватает. То есть Алена говорит:

– Зачем Кате ванночка?

– Как зачем? – удивляется Маша. – Катя же должна быть чистой. Ты же купаешься, мама.

– Да, – неуверенно говорит Алена. – Но давай лучше купим шкафчик для бэби-берна. У Кати же нет шкафчика.

– Да, точно, нет! – ликует Маша. – Но я и в магазине шкафчика не видела. Как ты думаешь, Дед Мороз может достать?

– Я думаю, да, – вспоминая, видела ли она сама хоть раз этот шкафчик, говорит Алена. – Это же все-таки Дед Мороз.

– Договорились, – говорит Маша. – А ванночку принесет Дед Мороз? Ванночка очень нужна.

– Маша, ты же знаешь, что это за ванночка. Кате будет холодно сидеть в ней. Это не ванночка. Это горшок какой-то.

– Ну ладно, – озабоченно говорит Маша, – я уточню в письме Деду Морозу, чтобы он прислал большую ванночку. Мама, не забудь напомнить.

– Так шкафчик-то берем? – теряет терпение Алена.

– Конечно, – говорит Маша. – А как же! Мама, если будет шкафчик, то нужны плечики. Ты это понимаешь?

– Хорошо.

Алена уже совершенно не рада тому, как складывается этот разговор, потому что догадывается о продолжении. Но она все еще думает, что ванночки в нашей квартире может и не быть, надо только очень постараться.

– Мама, мы купим одежду для плечиков? – спрашивает Маша.

– Купим, – говорит Алена убитым голосом. – Но больше ничего не купим.

– А замок? – вступает в разговор Ваня.

Он смотрит на меня. Предупреждая пронзительный взгляд Алены, я успеваю ответить, что купим. Тогда Алена решает, видимо, довести всю эту ситуацию до полного абсурда.

– Дети, а вам какой замок нужен: с принцем и принцессой или где живет среднестатистическая семья с папой, мамой и детьми? Или лучше оба?

Это уже похоже на истерику, но дети не успевают ответить. Стиральная машина вдруг начинает сигнализировать о том, что она сделала свое дело.

– Ваня, выключи, пожалуйста, машинку, – говорит Алена.

Она его приучает следить за домом. Он и в самом деле умеет выключать стиральную машинку. Это мне не нравится, потому что он в результате научился и включать ее. Но сейчас Алена просит Ваню выключить машинку еще и для того, конечно, чтобы отвлечь его от мыслей про замки, на которые сама, впрочем, и навела. Этот замок Маше подарила одна ее подружка. Замок произвел на моих детей сильное впечатление. Но оказалось, что и на подружку тоже. Как-то, приехав к нам в гости, она увидела свой замок на самом почетном месте (в центре двухместной палатки в детской комнате, рядом с постелью Кати) и недвусмысленно попросила вернуть ей замок. Мои дети безропотно согласились. Я удивился даже. Я не предполагал тогда, что в этих головах созрел адский план по замене одного замка на другой. А теперь у них появился шанс вообще удвоить этот результат.

Так вот, Алена просила Ваню выключить машинку.

Но и Ваня понимал, что это не тот случай, когда следует безоговорочно принимать условия игры. На кону были два выдающихся произведения архитектуры.

– Нет, – твердо сказал он. – Не пойду.

– Ваня, будь другом! – холодно сказала Алена.

– Мам! Ну нет! – Ваня не хотел ссориться из-за такого пустяка.

Но из-за двух пустяков он готов был поссориться.

– Ты же был моим помощником! – в сердцах сказала Алена.

– Нет, мама, я только твой сын, – твердо сказал Ваня. Я решил покончить со всем этим и произнес:

– Так, вам сколько, в конце концов, замков от Деда Мороза нужно: один или два?

– Два, – недоуменно посмотрела на меня Маша. Вопрос и правда был дурацкий.

– И холодильник для Кати, – невозмутимо продолжила Маша.

– Но без ванночки, – прошептала Алена.

– Почему? – удивилась Маша. – Папа! В холодильнике должен быть мороз и холодные бутылочки, из которых я не разрешу Кате пить, а буду пить сама.

Алена посмотрела на меня. Я пожал плечами. Ну и что с того, что я и в самом деле так делаю? Лучше, что ли, давать ей холодную коку-колу из холодильника?

– Вряд ли Дед Мороз найдет холодильник со льдом, – с сомнением сказала Алена.

– Дед Мороз не найдет лед?! – насмешливо переспросила Маша.

– А один замок зеленый будет? – уточнил Ваня.

– А на плечиках какая одежда будет висеть? – спросила Маша.

– И «Скорую помощь» надо просить, – озабоченно сказал Ваня. – И два сиреневых пистолета.

– Может, лучше желтых? – с издевкой спросил я.

– И один желтый, – кивнул Ваня.

– И ванночку! Ван-ноч-ку пусть не забудет Дед Мороз! – крикнула Маша.

Мне хотелось плакать. Да нет, от счастья.

«Где мой ангелочек?!»

Маше и Ване понравилась идея встретить Новый год в ресторане. Им был обещан Дед Мороз и Снегурочка, мне – ансамбль Boney-М. Своими глазами увидеть Вопеу-М – это, наверное, было мое единственное неутоленное новогоднее желание. Я не мог утолить его еще с тех пор, когда смотрел по телевизору, вернувшись со школьной дискотеки, программу «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». И вот случай наконец представился.

Со Снегурочкой будут проблемы. Я понял это в ту секунду, когда переступил порог ресторана. В Снегурочку вырядился какой-то бесшабашный и бессовестный транссексуал. Наряд Снегурочки нужен ему был только для того, чтобы подчеркнуть свою транссексуальность. Он не то чтобы хотел быть похожим на Снегурочку. Он хотел быть похожим на гомосексуалиста, сделавшего операцию по изменению пола и пришедшего на Новый год в ресторан в наряде Снегурочки. Для него-то это уж точно был праздник. И этот варвар встречал моих детей на пороге ресторана. Увы, ничего уже нельзя было изменить. Я не мог развернуться и уйти. Я мог, да. Вот, допустим, так: я развернулся и ушел, закрыв глаза детей руками, и мы встретили Новый год в кругу семьи. Но я остался.

Странно, что в глазах моих детей не отразилась боль при виде этой Снегурочки – оттого, что сказка стала такой мерзкой былью. Я-то думал, что такие Снегурочки имеют право выходить только к шесту в клубе «Красная шапочка».

– Папа, смотри, – обрадованно сказала Маша, – Снегурка!

Это чудовище довольно улыбнулось ей.

Эта красавица застенчиво улыбнулась в ответ.

Я вдруг понял, что Снегурка могла быть даже с усами и бородой. Главное для детей, чтобы на ней было голубое или белое пальтишко, отороченное мехом, белые сапожки с мехом и такая же шапочка с таким же мехом. Сказка для них в тысячу раз главнее, чем населенная разнообразными подонками жизнь, которой они, слава богу, пока и не знают. А сказки – наизусть.

Снегурка хотела отвести Машу за стол. Я поспешно сам схватил ее за руку.

Ваня тоже чрезвычайно благосклонно отнесся к из-вращенке.

– А где у них подарки? – спросил он, кивнув на Снегурочку и Деда Мороза.

– Прячут пока, – осторожно ответил я ему.

Насчет подарков у нас были, разумеется, собственные идеи. Дома под елкой уже лежали все предметы, перечисленные в, можно сказать, многочисленных письмах к Деду Морозу: ванночка для бэби-берна, шкафчик для бэби-берна, плечики для шкафчика, одежда для плечиков; бинокль с профессиональным разрешением, карета «Скорой помощи» – едва ли не в натуральную величину. Я могу даже сказать, что мои дети перед Новым годом состояли в переписке с Дедом Морозом. В ответ на их письма он им тоже один раз написал, частично забраковав их выбор. Дети были неприятно удивлены, что он не одобряет водяной пистолет и живую обезьянку.

Наши места были на втором этаже заведения. Не успев сесть за стол, Ваня, впрочем, все-таки получил подарок. Его дружок Саша подарил ему ангелочка, набитого ватой, с крылышками. Ваня обомлел. Он рассматривал ангелочка, и в глазах его я увидел настоящее потрясение. Я понял, что он полюбил ангелочка больше, чем мог бы полюбить даже водяной пистолет. Ваня о чем-то разговаривал с ангелочком, что-то спрашивал у него, о чем-то шептался. Это было поразительно. До сих пор с таким священным трепетом относился только к пожарным машинам.

Подарок получила и Маша. У нее в руках оказалась некая девушка на шаре. Подарок был воспринят спокойно. В мыслях Маша была, казалось, далеко. Еще утром она с легкой, казалось, горечью рассказывала о том, что Вадик, который накануне разбил из-за нее нос Феде, после Нового года не будет больше ходить в детский сад.

– Почему, Маша? – с рассеянностью, непростительной для человека, который жаждет духовной близости со своей дочерью, переспрашивал я.

– Вырос, – пожимала она плечами.

На самом деле горечь ее не была легкой. Моя девочка переживала по этому поводу. И мне уже казалось, что она и в новогоднюю ночь не может отвлечься от этих мыслей.

Потом у нее в руках как-то оказалась горсть конфет. Кто-то ей дал; я так и не понял кто. Кажется, это произошло в тот момент, когда она, спустившись на первый этаж, отошла от танцпола, где зажигала настоящая мадам Митчелл с подружками, очертила из гирлянд круг радиусом метра в полтора и сама начала себя развлекать, кружась в этом кругу в бальном платье и искоса посматривая в зеркало, достаточно ли хорошо платье развевается.

Я, стоя на лестнице и стараясь контролировать веселье, обратил внимание, конечно, сначала на одного взрослого мужчину неробкого десятка, который попытался войти в круг и предложить ей себя в качестве партнера, а потом второго, обмотанного такими же гирляндами. Обоим она категорически запретила это делать. Кажется, она и в самом деле хотела побыть в эту ночь одна.

Но потом кто-то, видимо, все-таки добрался до нее – и она вернулась за стол с горстью конфет. Она выбрала две самые вкусные и, не мешкая, съела их. Это заметил Ваня.

– Я тоже хочу, Маша, – сказал он.

Она долго выбирала и наконец дала ему одну. Было понятно, почему она выбирает так долго. Она не хотела делиться с ним конфетой, на которую могла иметь виды сама – когда снова проголодается. Но за кого она принимала Ваню?

– Маша, это невкусная конфета, – скривился он, даже не попробовав ее.

– Ваня, ты ошибаешься, – мягко возразила она ему и даже развернула ее.

Мальчик вздохнул и засунул конфету в рот.

Вернувшись с танцпола после проводов Boney-М, которые по-честному сделали свое дело, не обманув моих ожиданий двадцатилетней давности, я увидел, что Ваня с совершенно растерянным видом вылезает из-под стола.

– Папа, – закричал он, – где мой ангелочек?!

За всеми этими хлопотами он потерял ангелочка. А я ведь хорошо понял, что он стал для него значить. Это были в самом деле никакие не шутки. Ангелочка искал я, Алена, наши друзья, официанты. Мы облазили весь ресторан. Я слишком хорошо отдавал себе отчет в том, что будет, если мы его не найдем. Ваня не переживет его потерю. Просто не переживет. И встреча Нового года превратится для него в ад. А значит, и для нас. И так уже и получалось.

И вдруг Ваня сам нашел ангелочка. Он, оказывается, все это время стоял в самом центре стола. Это было какое-то чудо. То есть не какое-то, а самое настоящее, полноценное чудо. Откуда он там взялся? Его же там не было. Мы бы его увидели, не могли не увидеть. Значит, его там не было.

Ваня прижал ангелочка к груди и ходил с ним по ресторану с чувством законного превосходства над окружающими.

Второй раз ангелочек пропал уже под утро. Была где-то половина пятого. Наши дети держались хорошо, что можно было сказать уже далеко не про всех взрослых.

– Папа, – снова спросил меня Ваня, – а где мой ангелочек?

На этот раз мы не нашли его. И Ваня тоже не нашел. Пора было ехать домой. В машине Ваня начал всхлипывать. Он не орал, не капризничал, он только всхлипывал, стараясь, по-моему, подавить рыдания.

– Ваня, – сказал я ему, – я, по-моему, знаю, куда делся твой ангелочек.

Всхлипывания мгновенно прекратились.

– Он улетел, и знаешь куда? – еще раз спросил я. Звенящая тишина была мне ответом. Ее не нарушала даже Маша. Они боялись спугнуть мои разъяснения.

– К Деду Морозу, – сказал я.

– Зачем? – осторожно спросил Ваня.

– Думаю, хотел предупредить его, что мы едем домой, – чтобы Дед Мороз успел положить под елку подарки.

– Да! – крикнули Ваня и Маша одновременно. – Да! Давай быстрее!

Я еще говорил, что ангелочек, может, и не успеет раньше нас, а тем более Дед Мороз – пока на лыжи встанет, пока оленей запряжет, а руки-то у старика уже не слушаются… Но они перестали обращать на меня внимание. Они считали, сколько машин мы обогнали. Машин для этого времени суток было много.

Они ворвались в квартиру, бросились к елке и распотрошили ее. Они нашли все: и шкафчик для бэби-берна, и ванночку, и «Скорую помощь».

– Папа, – сказал мне Ваня, – а где же ангелочек?

В глазах его была тоска.

2006. Взрослые тоже говорят глупости

Я прочитал истории 2006 года и понял, что истории 2007 года я читать не буду. Просто чтобы не расстраиваться. Потому что лучше все равно уже не будет. Потому что я понимаю сейчас, как я счастлив был тогда. А тогда не понимал. Тогда меня злило, конечно, когда я слышал от кого-нибудь, что с детьми так тяжело, так тяжело… А кто-нибудь говорил о том, какое это счастье?.. Что, может, люди просто скрывают его не только от других, а и от себя, и орут на своих детей, чтобы и они не заподозрили, как взрослые счастливы с ними?

Да вряд ли. Орут, чтобы проораться и успокоиться. Счастья своего не понимают. А оно – в каждой минуте, когда ты с ними, и единственное, о чем я жалею теперь, – что не был с ними тогда, в 2006 году, в десять, в сто раз чаще. И сейчас, в 2009-м, я с ними редко, и ничего не могу поделать с этим, ничего, и это мучает меня. Тем более что я слишком хорошо понимаю, сколько всего я упустил в 2006-м (о том, что поймал, вы прочитаете в этой главе) и сколько всего упущу в 2009-м, 2010-м, 2011-м…

Слава богу, хоть все вот это, что ниже, осталось со мной. Но это слабое утешение.

«Понятно, сэр»

Мы поехали в Московский театр клоунады. У одной девочки, Саши, был день рождения, и, в общем, нас пригласили.

Я ехал в театр клоунады с большим предубеждением. Честно говоря, я себе представлял примерно, что это такое. Достаточно сказать, что добираться до него мне удобнее всего по третьему транспортному кольцу. Ну и что это за театр, в который надо ехать по третьему кольцу, а потом еще минут семь переулками?

В общем, это оказался хороший театр. Клоуны были от души раскрашены и довольно дорого одеты. Ваня и Маша не шарахались от них, как обычно шарахаются от клоунов, а это уж что-то да значило.

И спектакль оказался хороший. Когда я после антракта зашел в зал и посмотрел второе действие, то даже пожалел, что первое действие просидел в буфете с Сашиным папой (и тоже, по необъяснимому стечению обстоятельств, Сашей).

Мне-то сначала показалось, что это очень умно – под благовидным предлогом, впрочем, чуть надуманным (поискать волшебных светящихся палочек, которыми до зубов вооружились другие дети), за пару минут до начала представления выйти из зала, сразу пойти на второй этаж, в кафе, и с облегчением отдаться обсуждению абсолютно увлекательной темы – какого цвета будет салон в твоей новой машине. Вернее, в моей. Это можно обсуждать очень долго. А когда эта тема будет исчерпана, сама собой появится другая – заказывать ли предпусковой обогреватель.

Дело в том, что эти холода не прошли для меня даром. Машина один раз очень подвела меня. И, по идее, предпусковой обогреватель, который греет не только двигатель, но и салон задолго до того, как ты подойдешь к машине, лишним в ней не будет. И дети будут, кстати, согреты.

Нельзя сказать, что они в эти холода намерзлись. Они, например, не ходили в детский сад. Ваня был откровенно рад этому. Он был настолько рад, что, когда я наконец объявил ему, что сегодня он пусть собирается в детский сад, он страшно переполошился. Он уже, наверное, думал, что больше никогда не надо ходить в детский сад. Нельзя сказать, что это такое уж для него наказание. Там, в конце концов, Катя его встречает как родного.

Нет, конечно, он ничем не напоминает в этом смысле другого Ваню, которого папа возил на санках каждое утро специально каждый раз разной дорогой, чтобы мальчик не заподозрил, куда это они едут ранним утром по свежему снегу. И все равно, мил-человек, ребенка не обманешь, и Ваня начинал подозрительно оглядываться по сторонам, а потом тревожно говорил своему папе:

– Ой, чувствую я, ты меня в детский сад везешь…

Нет, Ваня относится к детскому саду гораздо лояльней. Но без фанатизма. Это Маша вообще не может жить без детского сада. То есть дело, конечно, не совсем в детском саде. Когда они не пошли из-за морозов в первый день, Маша даже как будто обрадовалась и чуть не весь этот день смотрела мультики по большому телевизору, который очень кстати к этим холодам починили. А на второй день она подошла ко мне и спросила:

– Папа, что, я снова не пойду в детский сад?

– Ты не рада? – переспросил я.

– Ну, еще один день я выдержу, – сказала она.

– А два дня?

– Не выдержу, – пожала она плечами.

– И что будет? – спросил я.

– Умру, – просто сказала она.

– Это из-за Вадика? – спросил я, и сердце мое оборвалось, ибо я знал ответ.

– Да, – подтвердила она.

– Погоди, – сказал я, – но ты же говорила, что он перестал приносить тебе по утрам из дома конфеты.

– Да. И я теперь его еще больше люблю, папа, – вздохнула Маша.

То есть он мучает мою дочь. Он истязает ее, этот маленький паршивец. То приносит конфеты, то не приносит. И когда не приносит, это еще хуже, чем когда приносит, потому что она страдает и, черт его знает, в самом деле любит его еще больше. Когда-нибудь у меня будет больше времени, я погружусь в эту проблему с головой и обязательно как-нибудь решу ее. Может, надо купить ей конфет на целый год вперед и выдавать по одной каждое утро. Правда, что-то подсказывает мне, что так я эту проблему могу и не решить.

У Вани с Катей в его группе отношения другие, просто дружеские. И с детским садом его не связывает ничего личного. Поэтому, когда я объявил ему, что пора в детский сад, Ваня очень занервничал.

– Папа, – лихорадочно объяснял он мне, – понимаешь, я очень хочу сыра. И кашу я съем. Пойдем поедим сыра и каши. Сядем все вместе – я, ты, Маша, мама. Поедим сыра. Потом посмотрим «Питера Пэна». Потом вы спрячетесь. Я буду вас искать. У нас же большая дружная семья. Мы должны быть вместе.

Я смотрел на него с огромным удивлением. Ваня произносил все это чудовищной скороговоркой, но он хотел, чтобы его поняли, и поэтому говорил очень отчетливо, и я понимал каждое слово, абсолютно каждое. То есть когда он говорит так, что нельзя разобрать ни слова (а так случается время от времени), то это значит только, что он предпочитает замкнуться в себе. Нет, Ваня в это утро не хотел идти в детский сад.

– Я хочу сыра, папа! – повторял он, когда я надевал на него куртку. – Понимаешь, сыра!

– А я хочу пить, – говорила Маша. – У меня питьевой завтрак.

Но она-то еще больше хотела в детский сад.

– Ваня, ты будешь завтракать в детском саду, – сказал я. – Это понятно?

– Понятно, сэр, – буркнул он.

От «Питера Пэна» была очевидная польза.

И вот, сидя в кафе на втором этаже Театра клоунады, я понял, что салон машины моей будет бежевый. Ну, маркий, конечно. Но надо. Есть такое слово – надо. Когда очень хочется, то надо.

А без предпускового обогревателя можно и обойтись, в конце концов. Потому что на него денег не осталось.

И вот все это мы с моим товарищем решили и пошли в зрительный зал, потому что совсем скоро должно было начаться второе действие. Я пришел с четырьмя волшебными светящимися палочками, потому что столько у нас в этот день было детей (у Саши есть старшая, почти четырехлетняя, сестра Оля). Клоуны перед началом действия позвали Сашу на сцену и передали ей облако из воздушных шариков.

А я никак не мог отделаться от мыслей про этот бежевый салон. Вообще-то очень глупо заказывать машину с таким салоном. Ведь я, в конце концов, не один в нем буду сидеть. Дети очень любят ездить со мной в машине и есть, давясь, осколки шоколадной скорлупы из раздавленных киндер-сюрпризов, и пинать друг друга грязными ботинками. Конечно, думал я, дети быстро сделают этот бежевый салон черным. Ну и что теперь, отказываться от бежевого салона?

Вот так я мучился, пока не увлекся другим сюжетом.

Девочка Лиза стала там обладательницей золотого колечка. Оно помогало ей жить. Оно исполняло любую ее мечту. И тогда я все решил насчет этого салона окончательно. Ну конечно, бежевый. Ну, может у меня, в конце концов, быть хоть одна своя мечта, которую я могу исполнить для самого себя?

«Она будет рисовать!»

Мы с Машей и Ваней пошли на спектакль «Белоснежка». Перед спектаклем в фойе театра был концерт. Детям предлагали спеть и сплясать. Доверчивые дети пели и читали стихи, уверенные в том, что им что-нибудь подарят. Маша тоже вышла на сцену. Но оказалось, что наградой им будет просмотр спектакля.

Маша была в страшной ярости. Она даже не хотела заходить в зрительный зал. Она едва дождалась, пока мы приедем домой. Она попросила Ваню встать на стул и рассказать стихотворение. Мальчик очень обрадовался и сгоряча прочитал не одно стихотворение, а два.

– Спасибо, Ваня, – сказала Маша. – А теперь мы идем смотреть мультик. Вот зрительный зал. А-а, у нас билетов нет.

Она купила у мамы два билета, проверила, на свое ли место села.

– А подарок? – спросил Ваня.

– Мультик! – торжествующе сказала она. – Будешь смотреть мультик.

Мальчик разрыдался.

– Не плачь, Ваня, – уже с дрожью в голосе говорила Маша, сама готовая заплакать.

– Почему? – плачущим голосом спрашивал Ваня.

– Потому что я же не плакала, когда рассказала стихотворение, а мне сказали, что я могу посмотреть спектакль.

– Маша, ты очень сильно обиделась? – спросил я.

– Да, – честно сказала она.

– Зря, – сказал я. – Ведь дальше будет только хуже. Она не поверила. Боже, если бы она только знала, как я окажусь прав. Я и сам этого не знал.

На следующий день они пошли на рисование. Я забирал их. Они радовались, как дети. До сих пор я ни разу этого не делал.

– Можно с вами поговорить? – спросила меня девушка, которая учит детей рисованию. – Все-таки вы отец.

С этим глупо было спорить. Хотя мне уже хотелось. Мне, разумеется, не понравилось такое начало разговора.

– Понимаете, – сказала она, – Маша и Ваня – совсем разные. Вот Ваня – очень усидчивый мальчик.

– Я понял, – сказал я. – Маша, значит, не очень усидчивая девочка.

Примерно так же говорила про Ваню одна наша няня. Ее, конечно, уже нет с нами.

– Ну да, – пояснила учительница. – Маша не может закончить задание. Ей становится, по-моему, скучно. Но ничего страшного. Может быть, рисование – это не ее призвание.

– Не ее? – поразился я.

Я вспомнил, как два дня назад мы ужинали в ресторане с нашими друзьями. Маша сначала бегала вместе с Ваней, Сашей и Леней по заведению, отчего очень бесился один клиент. Он сидел и, когда они пытались пробежать мимо него, сначала говорил, а потом начал кричать:

– Не здесь! Только не здесь!

Они, разумеется, поняли, что этот прекрасный дядя с ними играет, и начали бегать мимо него с удвоенным энтузиазмом. Тогда он начал расставлять руки, белея просто на глазах. Они догадались, что добрый дядя только делает вид, что он взбешен их поведением, и начали бегать мимо него не молча, как раньше, а с беспрецедентным визгом.

Им было очень жалко, что он в конце концов ушел, оставив на столе ужин. Он оставил его им, своим врагам. Но ему не удалось обидеть их этим. Они расстались с ним, наоборот, друзьями.

После этого Ваня, Леня и Саша встали к огромному окну и стали смотреть на Тверскую улицу. Там было много интересного. Там стукнулись две машины. Через секунду в них врезалась третья. Но Машу все эти события не взволновали. Она попросила у официанта раскраски и больше часа рисовала. Она полностью ушла в рисование. То, что у нее получилось, рвали друг у друга из рук официанты, чтобы повесить дома на стенку. Не знаю, они, может, хотели сделать Маше и мне приятное. Ну, тогда сделали.

И вот учитель рисования говорит мне, что рисование не является призванием моей дочери. Я хотел спросить, является ли рисование ее призванием, но потом раздумал. Обидеть художника может каждый. Вот она, например, Машу сильно обидела, хотя Маша, слава богу, об этом не узнала.

– Она будет рисовать, – сказал я.

– Ну ладно, – вздохнула учительница. – А вы можете поговорить с ней, чтобы она заканчивала задания?

– Не могу, – сказал я. – Но я хочу поговорить с вами.

– О чем? – удивилась она.

– Чтобы вы никогда не просили ее об этом. Она неожиданно пообещала.

На следующее утро некий волшебник (в интенсивном интерактивном общении с ним находится наша новая няня) подарил Ване три витаминки. Он положил их ему под подушку. Только потому, что на горизонте замаячили эти витаминки, Ваня накануне вечером согласился заснуть. Маша заснула по своей доброй воле. Утром Ваня, найдя витаминки, понятное дело, обрадовался.

– Ваня, ты что, со мной даже не поделишься? – спросила Маша.

– Не, ну завтра, ладно? – пробормотал Ваня так, чтобы было понятно, что ему еще только три года, говорит он пока еще слишком неразборчиво, очень страдает от этого и поэтому сейчас лучше дать побыть ему одному.

Маша ничего не сказала. Но она, конечно, близко к сердцу приняла и эту историю.

Узнав про нее, следующим вечером я запретил няне вступать в разговоры с волшебниками.

На следующее утро Ваня, разумеется, полез под подушку за витаминками и не нашел их. Отчаявшись, он предложил и Маше поискать их у себя под подушкой. Поиски снова не дали никаких результатов.

– Ваня, у тебя что, ничего нету? – спросила Маша подозрительно безразличным голосом.

– Нет! – развел мальчик руками.

– А, ну теперь у нас, значит, поровну, – сказала Маша.

А днем в детском саду воспитательница отчитала ее за то, что она клеем замазала свою подушку.

– Я же не могу за всеми за вами следить! – раздраженно говорила воспитательница.

– Почему? – спросила Маша.

– Потому что у меня не четыре ноги!

– Жалко, – сказала Маша и вызвала у воспитательницы, мягко говоря, бурю негодования.

А теперь скажите мне: и вот все это называется счастливым детством?

«Придет жаба!»

День рождения Маши был уже совсем близко, а Ваня все никак не мог научиться завязывать шнурки и застегивать пуговицы. В этом не было бы ничего страшного, если бы Алена не прочитала, что в три года ребенок должен уметь это делать. И она поставила перед собой цель: если нельзя достичь этого эффекта к Ваниному дню рождения (три года ему исполнилось пару месяцев назад, а книжку Алена прочитала позже), то надо постараться успеть хотя бы к Машиному.

И вот Алена учила Ваню застегивать куртку на все пуговицы. Он честно сопротивлялся. Я по глазам его видел, что у него очень много аргументов. Часть из них он озвучил.

– Ты должен научиться! – говорила Алена. – Ты должен! Ты можешь! Надо только постараться.

– Ты же это мне сама делаешь, – сказал Ваня. – Зачем стараться?

– Потому что ребенок должен уметь делать это сам! – говорила Алена, пытаясь застегнуть пуговицу его пальцами.

Мальчик искренне, по-моему, старался понять свою маму, но разве это было возможно?

– Ваня, – сказал я, когда понял, что процесс обучения зашел в тупик, – если ты не научишься делать все это сам, тебя не будут пускать в рестораны и в кино.

Ваня страшно засуетился. Он моментально надел ботинки и завязал шнурки. Видно было, что он делает это не в первый раз. Очевидно, что этим приемам его давно научили в детском саду. Но вот застегнуть пуговицы на куртке у него что-то и в самом деле не получалось. А от того, что он очень торопился (у него просто паника в глазах была, он слишком отчетливо представил всю эту неприемлемую перспективу), шансов становилось еще меньше.

– Ну, петелька, что ты такая вредная, – бормотал он, – не пускаешь пуговку…

Потом у него неожиданно получилось. Ни один мускул не дрогнул у него на лице. Он принялся за вторую петельку. Она была не такая вредная. Когда дело было сделано, он вздохнул:

– Ой, папа, как же я устал…

Но он сделал это. Да, мы сразу пошли в кино. Потом неплохо пообедали. Мальчик даже не очень радовался. Он принимал это как должное.

Между тем Маша в канун своего дня рождения просто осатанела. Куда бы мы ни пришли, она требовала везде все ей купить ко дню рождения. Если я ей отказывал, она говорила раздраженно:

– Тогда просто так купи.

Убедившись, что просто так шансов нет вообще, она проявляла необходимую изобретательность:

– Тогда купи на Восьмое марта.

В одном из магазинов Маша потребовала, чтобы ей купили волшебную палочку. Это была настолько красивая волшебная палочка, что я не был уверен, что она не настоящая. Достаточно сказать, что Алена начала просить купить эту палочку ей, если я сумею отказать Маше. То есть она была заинтересована в том, чтобы ее дочь осталась без подарка ко дню рождения. Первый раз, если не ошибаюсь, две эти девушки конкурировали друг с другом таким недвусмысленным образом.

Я хотел было спросить Машу, зачем ей волшебная палочка, как вдруг Ваня сказал:

– Маша, не надо!

– Почему? – удивилась она.

– А кто тогда будет моей сестрой?

– Я, – пожала она плечами. – Я твоя сестра.

– Нет, – объяснил он, – ты не будешь. Ты улетишь от нас. Ты будешь феей.

Честно говоря, такой вариант развития событий мне даже в голову не приходил. Ваня по большому счету был прав. Маша без волшебной палочки была его сестрой. Маша с волшебной палочкой автоматически становилась феей.

– Да, я буду феей, – подтвердила Маша. – Но я никуда не улечу. Я буду жить с вами.

Мне было интересно, что он на это скажет. Должны же быть какие-то еще аргументы.

– Хорошо! – удовлетворенно ответил Ваня.

Его Машин ответ, оказывается, вполне устраивал.

Ну а что я? Я маленький человек. В конце концов, у меня нет задачи во что бы то ни стало не покупать ребенку волшебной палочки. Я не боюсь к тому же, что Маша улетит от меня. Я давно приучил себя к этой мысли. Но это произойдет еще очень нескоро.

Вечером дети сидели и обсуждали, кто придет к Маше на день рождения. Им было обещано сказочное представление, и они имели полное право выбрать его героев. На равных правах фигурировали Синяя борода, Буратино, Питер Пэн, Серая шейка.

– Мама, – сказала наконец Маша, – давай придет Дюймовочка.

– А что, хорошая идея, – обрадованно сказала Алена, быстро найдя в Интернете среди ассортимента сказочных героев требуемую Дюймовочку.

– Договорились, – кивнула Маша.

– И жаба, – прошипел Ваня.

– Что? – переспросил я.

– И жаба придет. Жаба! Придет жаба!

Ему доставляло огромное удовольствие с чувством повторять это слово.

Я вспомнил, что в сказке про Дюймовочку и правда фигурирует жаба.

– Я не хочу жабу, – заплакала Маша. – Это мой день рождения! Пусть Ваня на свой день рождения приглашает жабу!

– К тебе придет жаба! – как заведенный повторял Ваня. – То-о-олстая такая!

– К тебе, Маша, придет эльф, – твердо сказала Алена. – Устраивает?

– Да, – кивнула Маша сквозь рыдания.

Через пару дней эльф и в самом деле пришел, и не один. Он принес с собой мышонка. Производитель постарался, чтобы соответствие с живым мышонком было максимальным, и это ему удалось.

– Вот к тебе пришел мышонок, Маша! – торжественно сказал эльф. – Он у тебя останется жить.

– А чем его надо кормить? – тихо спросила Маша. Она была потрясена. Мягкая игрушка и в самом деле казалась ей живой.

– Конфетами, – не задумываясь, ответил эльф. Маша быстро закивала. Ее глаза слезились от восторга.

– Вы что?! – закричал перепуганный Ваня. – Нам нельзя!

– Почему, мальчик? – удивился эльф.

– У нашего папы аллергия!

– На конфеты или на мышонка? – обеспокоенно переспросил эльф.

– На мышонка, – сказал Ваня. – У него же есть шерсть.

– Ничего. Папа переживет, – успокоил его эльф и снисходительно посмотрел на меня.

А на самом деле у меня уже была аллергия на эльфа.

«Где наш флаг?»

После Олимпийских игр в Турине я еще некоторое время не мог остыть, и поэтому через неделю после того, как они закончились, мы, уже в Москве, с Машей и Ваней пошли на фигурное катание. В «Лужниках» было ледовое шоу, которое называлось, по-моему, «Россия ждет». А может, как-нибудь по-другому, «Россия дождалась» или даже скорее «Россия не дождется».

И вот мы поехали на это шоу. Для начала мы, конечно, опоздали. В этом виноват я. Но все равно моей жене не следовало из-за этого говорить детям, что я обманщик. Да, Алена больше, чем они, хотела посмотреть на фигуристов, это я понимал; и даже не на всех без исключения фигуристов, а на одного, господина Плющенко, выдающегося спортсмена своего времени. Это я тоже понимал. Но я не поэтому опоздал на шоу. Весь этот день я занимался подготовкой к выходу в свет своей книжки «Олимпийские игрища», в которой господин Плющенко, как и остальные фигуристы, занимает, прямо скажем, не последнее место, и опоздал на шоу по той причине, что никак не мог придумать, как получше подписать фотографию, на которой господин Плющенко склонился с безмятежным видом и с телефоном возле уха к плечу своей мамы на трибуне туринского стадиона. То есть причина опаздывать была, убежден, уважительная. Я мог подписать, например, так: «Евгений Плющенко говорит по телефону, и явно не со своей мамой». Но я же этого не сделал. Я сидел и думал, как подписать эту фотографию. Шоу с его участием уже было в разгаре. Я в этом отдавал себе, конечно, отчет. Но все равно удивился, когда позвонил из издательства домой и Маша, взяв трубку и услышав, что я заеду за ними через пятнадцать минут, закричала:

– Ой, Ваня! Папа приедет! Он не обманщик! Мама, он честный парень!

После этого у меня по дороге в «Лужники» случился разговор с Аленой, в котором она в какой-то момент участвовать перестала. И только Ваня говорил мне:

– Папа, что ты так громко разговариваешь с мамой? Ты глухой?

Впрочем, как и следовало ожидать, мы успели. Мы пришли, когда выступала Ирина Слуцкая. Мы как раз шли вдоль бортика на трибуну, когда она пролетела мимо нас в тройном ритбергере и неплохо приземлилась. На Олимпиаде этот прыжок получился у нее хуже. Маша, увидев прямо перед собой летящую и к тому же кружащуюся в воздухе фигуристку, не поняла, что произошло. Мы уже сели на свои места, а она все обдумывала увиденное.

– Папа, – спросила она, – ты так можешь? Я уверенно кивнул.

– А я? – спросила Маша.

– А ты хочешь? – задал я, мне кажется, удачный вопрос, ибо сообразительная девочка не должна была, почувствовав подвох, отвечать на этот вопрос утвердительно.

Маша молчала, и я оторвался от созерцания танцующих теперь на льду Татьяны Навки и Романа Костомарова, чтобы поглядеть на нее. Да, она хотела. В этот момент она хотела этого больше всего на свете. И в следующий тоже. И через час. И до сих пор хочет.

Ваня реагировал спокойнее, потому что, перед тем как зайти в зал, попросил купить ему попкорна и теперь доедал его, умудрившись отвернуться от Маши и от меня (а он сидел между нами) и накрыв бумажный пакет с попкорном всем корпусом. Фигуристов на льду, как и сам лед, он заметил, только когда с попкорном было покончено.

Между тем Маша вдруг встала со своего места и спросила:

– Папа, где наш флаг?

Я ждал этого вопроса. Дело в том, что, когда я был на Олимпиаде, дети один раз увидели меня по телевизору на хоккее с огромным российским флагом в руках. Мы держали его вчетвером и были счастливы, потому что наши только что забили первый гол канадцам в четвертьфинале. Когда я на следующее утро позвонил домой, Маша задала мне только один вопрос:

– Ты привезешь нам флаг?

Я пообещал и даже выполнил свое обещание. Правда, я привез не такой большой флаг. Но это был настоящий флаг. И, когда Маша спросила меня, что я кричал тогда, я честно крикнул:

– Рос-си-я!

Следующие два дня дети, возвращаясь из детского сада, жили, либо закутавшись в этот флаг, либо тряся им с душераздирающим криком: «Рос-си-я!», приводившим в состояние аффекта даже Алену, которая быстро начинала скандировать в ответ: «За-мол-чи-те!»

И вот Маша спросила, где флаг. Я благодарил бога, что захватил его на всякий случай, когда заехал за ними. Маша взяла флаг, подняла доевшего попкорн Ваню и закричала:

– Рос-си-я!

Я был удивлен, как правильно она все делает. Во время Олимпиады неопытный болельщик, появляясь на трибунах, в совершенстве обучался этому приему только, по моим подсчетам, к концу второго дня. У Маши с Ваней это получилось сразу. Я поддержал их – и только тут, кажется, наконец осознал, что Олимпиада закончилась. Люди вокруг смотрели на нас с недоумением, если не с испугом.

Маша между тем только начала. Она заставила меня держать флаг, потому что ей неудобно было аплодировать и танцевать в такт музыке. Она далеко не всегда ведет себя так однозначно. Я, можно сказать, даже не понимал, что с ней происходит. В какой-то момент Алена спросила ее:

– Маша, ну какая «Рос-си-я!». Смотри, все сидят тихо.

– Русская Россия, мама! – крикнула девочка.

Я подумал, не получилось ли похоже на «Россия – для русских!», и не пришел к однозначному выводу.

Шоу продолжалось. Было уже почти 11 вечера, дети были, мне казалось, вымотаны физически и психологически, хотя они так не считали и уходить не собирались. Маша, кажется, сорвала голос. Я принял решение все-таки идти к выходу. Мы уже стояли в проходе у бортика, когда ведущий Илья Авербух объявил, что сейчас снова выступит Ирина Слуцкая. Этого я не мог пропустить, и мы задержались. Ваня пытался бегать за фигуристкой вдоль бортика, но не мог догнать. Маша сидела у меня на плечах и шептала:

– Очень, очень хорошо!

Тут к нам подошла девушка и застенчиво спросила меня:

– А можно у Маши попросить автограф для Васи? Маша писать-то не умеет, хотел сказать я, но девушка об этом уже подумала и сказала:

– Напишите что-нибудь, а она подпишется.

Я написал «Васе на долгую память» (хотел на «вечную», но в последний момент рука дрогнула, и я передумал).

Девушка поблагодарила меня, и мы вышли из зала. Но тут я услышал, как объявили выход господина Плющенко. По просьбе Алены мы вернулись. Потом снова пошли к выходу. Но тут опять объявили Плющенко. Потом опять Слуцкую. В общем, мы без конца уходили и возвращались, пока шоу не закончилось.

По дороге к машине Маша спросила меня, что это я такое писал.

– Вася попросил у тебя автограф, вот я и написал, – сказал я и только теперь понял, что я натворил.

– Подожди, папа, – сказала Маша, – но ведь он у меня попросил.

– Ты же не умеешь писать, – сказал я, жалея, что приходится добивать ее.

– Папа, я уже умею, – сказала Маша. – Меня в детском саду научили. Ты просто плохо меня знаешь.

На это мне уж точно нечего было ответить. Если бы я попытался, она могла сказать, что я слишком редко бываю дома. А это уж тем более не то, что я хотел бы услышать. И я промолчал.

– Папа, Васю надо найти, – сказала Маша. – Мы должны сходить с ним к кролику (в бар «Джек Рэббит Слимз»). Он, кажется, хороший мальчик.

Я сказал ей, что попытаюсь найти Васю. Если мама Васи и правда так любит истории про Машу и Ваню, то я очень жду ее звонка в редакцию. Меня легко найти. Достаточно передать привет от Васи.

– Папа, – сказала Маша, – а теперь расскажи нам про Олимпиаду, а то мы заснем.

Их сон в машине не входил в наши планы, и меня прорвало. Всю дорогу до дома я рассказывал им про Олимпиаду. Я, наверное, очень давно хотел, чтобы меня об этом кто-нибудь попросил. Маша внимательно слушала, а когда мы уже подъезжали к нашему дому, попросила:

– Папа, давай заедем в церковь.

Я восхищенно посмотрел на дочь. Она была в церкви раза три за свою жизнь – и вот сама захотела. Ее, значит, тянет туда. И это неспроста. Горячая волна любви к дочери залила мое сердце.

– Маша, конечно, заедем! А почему, скажи, у тебя появилось такое желание? – осторожно спросил я. – И так внезапно?

– Может быть, хоть там, папа, – вздохнула Маша, – ты немного помолчишь.

«Надо есть капусту, чтобы грудь большая выросла!»

Вообще-то детям в детском саду нравится. Они возвращаются оттуда очень довольные. Но, правда, они не хотят вставать. Хотя вроде не так уж рано они и встают: в половине девятого. Маша-то покорно одевается, а Ваня убежденно повторяет:

– Я не пойду в детский сад.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому что дети в детском саду говорят глупости.

– Ваня, ну какие глупости могут говорить дети?

– Вера говорит большие глупости, – смотрит на меня Ваня исподлобья.

– Ну какие, какие? – подбадриваю я его.

Он по-прежнему смотрит на меня испытующе, словно хочет понять: неужели я и правда хочу услышать такое?

– Ну давай, скажи, – я готов идти до конца.

– Какашка! – говорит он и зажмуривается. Через мгновение он открывает глаза, и я вижу, что этот парень абсолютно счастлив. Он сказал это. Вот он и сказал это.

– А кто какашка? – спрашиваю я.

Ваня думает. Я, конечно, сам подставился. И думает он только о том, стоит или не стоит использовать предоставившуюся ему возможность.

– Ты, папа, – он думает недолго.

После этого я решаю быть тем, чем меня назвала эта странная девочка Вера, и говорю ему, чтобы он одевался быстрее сам, а я ему помогать не буду, потому что я обиделся, так как он сказал глупость.

– Папа, я же не иду сегодня в детский сад, – искренне удивляется Ваня.

– Да что такого случилось?

– А у меня сегодня третий выходной.

Так я вспоминаю, что сегодня понедельник.

– А у меня-то нет, – отвечаю я. – Я уезжаю на работу.

– Ничего, – говорит он, – я посижу с мамой.

– Я тоже уезжаю, – говорит его мама. – Я учусь.

– А ты на кого? – спрашивает он.

– Как на кого? На психолога.

– Мама, ну что ты все учишься и учишься на этого психолога? – спрашивает Маша. – Я сколько себя помню, ты все учишься на этого психолога.

– Не только ты, Маша, – говорю я, не в силах удержаться. – Сколько я помню твою маму, она тоже все учится и учится на психолога.

– Мама, а когда ты будешь психологом?

Мне самому интересно услышать ответ, но поздно, время для конструктивного диалога с оппозицией уже безнадежно упущено.

– Мама, – спрашивает Ваня, – что ты там делаешь?

– Сижу, пишу. Разговариваю.

– А рисуешь?

– Иногда.

– А ты там раскраски раскрашиваешь?

– Да, Ваня, это называется тест Люшера. Там, в общем, восемь цветов, надо рассказать, какой цвет у тебя с чем ассоциируется.

– Что, мам? – переспрашивает Ваня. – Что он делает?

– А, ассоциируется. Ну, о чем ты думаешь, когда смотришь на черный цвет, например? Вот ты, Ваня, о чем думаешь, когда смотришь на черный цвет?

– О какашке, – признается Ваня и даже на этот раз не зажмуривается.

– Фу, Ваня! Вот папа о чем думает, давайте спросим. Наверняка о чем-то другом.

Тут Алена, конечно, немного рискует. Я ведь могу сказать, например, что о том же самом. Но это утро и так выдалось довольно напряженным.

– Черный цвет, – говорю я, – это очень хороший цвет. Это цвет стабильности, богатства, уверенности в завтрашнем дне. Черный – это цвет нефти.

– Все не так, – говорит Алена. – Черный – второстепенный цвет, цвет нездоровой агрессии. Человек, которому нравится черный цвет, – почти больной. Он нуждается в помощи.

– Папа, мы поможем тебе! – кричит Маша. – Ваня, мы не идем в детский сад! Мы сегодня будем помогать папе!

– Ура! – кричит Ваня. – Папа, мы спасем тебя!

– Пойдете, – говорю я. – Я буду болеть в одиночестве. У людей, которым нравится черный цвет, развивается страсть к одиночеству.

– Конечно, – подтверждает Алена. – Типично суицидальное состояние. Может, тебе и правда какая-то помощь нужна?

– Ну, значит, так, – говорю я. – Вот я сейчас пойду в детский сад и там, пока буду вас раздевать, начну бороться с суицидальным состоянием. Это очень хороший, проверенный способ. А кто не хочет со мной идти, тот остается дома один.

– Вообще-то я могу остаться дома и один, – неуверенно говорит Ваня.

– Почему один? – спрашивает Маша. – У тебя страсть к одиночеству? Я ведь тоже не пойду в детский сад.

– Господи, а ты-то почему не пойдешь?!

– Там взрослые тоже глупости говорят, – вздыхает Маша.

– Какие, например?

– Вера Владимировна говорит, что надо есть капусту, чтобы у меня грудь большая выросла.

– Это правда?

– Конечно. Я поэтому не хочу есть капусту. А она говорит, что Вероника Петровна не ела в детстве капусту, вот у нее и нет никакой груди. А Вероника Петровна у меня в голове аскариды находит.

– Что?!

– Аскариды, – повторяет Маша. – Ну, мы с Катей зашли в туалет и начали причесываться мокрой расческой. А тут заходит Вероника Петровна и говорит: «Девочки, как вы можете причесываться мокрой расческой? Ведь от этого у вас в голове заводятся аскариды!»

– А ты спросила у нее, кто это такие? – потрясенно спрашиваю я.

– Конечно! – говорит Маша. – Настоящие такие жуки. Целая стая!

– И ты поверила?

– Я не поверила, – нехотя рассказывает Маша. – Но тогда она нашла у меня в волосах двух аскарид! Они сидели у меня на голове и молчали!

– Погоди. Ты их видела?

– Нет, Вероника Петровна раздавила их. Даже запаха не осталось.

– Не было, Маша, никаких аскарид, – бормочу я. – А Веронике Петровне скажи, что я приду и, скорее всего, найду у нее тоже пару аскарид.

– Были, – убежденно говорит Маша. – Я сама слышала, как они лопались, когда она их давила. А ты правда найдешь у нее тоже аскарид?

– Правда. Я уверен, что эти аскариды летают.

Я ловлю себя на том, что тема аскарид полностью поглотила мое требующее свежей пищи (или крови?) воображение.

– Давай сегодня ты найдешь! – просит Маша. – Прямо сейчас. Ну па-а-па-а!

– То есть вы идете со мной в детский сад?

– Конечно, идем!

«Он потрогал ее нежно!»

Суббота выдалась очень напряженной. Я с ужасом понимаю, что дети становятся моим брендом и скоро мне придется, может быть, защищать на них свои авторские права (и анализом ДНК тут не обойдешься).

Довольно ранним утром к нам приехала съемочная группа из одной передачи про «фэмили вэльюс». Дети только что проснулись, и мне пришлось потрудиться, чтобы объяснить им, почему к ним сейчас придут четыре человека, которые будут их мучить. Тележурналисты, правда, оказались тактичными, и в квартире методом исключения оставили одного оператора (чтобы остальные трое с облегчением могли пойти покурить), который, впрочем, старался сделать свое дело хорошо, и поэтому Маша, с отвращением доедая йогурт, шепотом спросила:

– Папа, почему этот дядя все время кружит вокруг меня?

Я хотел было начать ей что-то объяснять про то, как устроено современное телевидение, но, сознавшись самому себе, что я и сам этого не понимаю, сказал:

– Маша, просто ты ему нравишься.

Это объяснение устроило девочку на сто процентов. Пока мы одевались, Маша по просьбе ее мамы вспомнила, как я обычно прошу их собираться быстрее.

– Мама, но это же будет очень громко, – предупредила она.

Ее мама, удивительное дело, легко согласилась.

– Алена, я тебе звонил и говорил, чтобы ты и дети были уже готовы, когда я войду!!! – истерично заорала Маша, и у меня всерьез заложило уши.

Я и не подозревал, что это именно так выглядит со стороны.

– Маша, Ваня, быстро, мы опаздываем!!! Я не знаю куда, мама, – огорченно прошептала девочка.

– В театр, – услужливо подсказала Алена.

– Дети, мы опаздываем в театр. Але-е-е-на-а-а! Это уже кричал, по-моему, я.

Хорошо, что этот парень, телеоператор, уже ушел снимать перебивки в холл.

И мы поехали в Московский театр клоунады на спектакль «Буратино». Съемочная группа поехала за нами. Они делали благородное, в общем-то, дело: снимали сюжет про то, как благополучная семья проводит субботний день. В том, что они (и мы) делали, не было в целом никакого преувеличения. Просто все немного нечестно. Причем я даже не могу объяснить, в чем эта нечестность. Но это же и так понятно.

Когда мы вошли в театр и Маша не обнаружила телекамеры, она встревожилась:

– А где наши-то?

Я думал, она говорит про наших друзей, которые приехали в театр немного раньше нас, но выяснилось, что она имела в виду прежде всего телеоператора. Она так привыкла к нему за это ничтожно малое время, что, похоже, не могла теперь без него (а не без камеры, надеюсь) обходиться. И она испытала огромное облегчение, граничащее с простым детским счастьем, когда в темноте зала, как раз в тот момент, когда в центральном проходе появились лиса Алиса и кот Базилио, поразительно похожие на своих знаменитых кинодвойников, перед сценой зажглась лампа видеокамеры, направленной на Машу и Ваню. Это телевизионщики пробрались в зал и теперь выходили на коду. Маша, увидев их, радостно крикнула мне:

– Папа, они еще живы!

Сразу после этого камера погасла.

К счастью, Маша забыла про своего телеоператора уже в антракте спектакля. Просто это спектакль так потряс, я думаю, ее. На фоне Карабаса с черной бородой померк даже телеоператор с белой лампой.

После спектакля мы с нашими друзьями поехали обедать. Нам надо было скоротать время перед выставкой кукол Барби. Само это словосочетание было настолько магическим, что даже я, когда прочитал эти слова в приглашении, сразу понял: мы идем.

В ресторане, куда мы пришли, показывали мультики и давали раскраски. Это интересно, между прочим. Солидный (даже чересчур) мясной ресторан, с тяжелыми дубовыми столами и такими же официантами – и раскраски с мультиками. И так почти уже везде в Москве. В любом заведении думают о том, что к ним могут прийти дети. Есть детское меню. Я каждый раз приятно удивляюсь, почти вздрагиваю. И уже неприятно удивляюсь, если раскрасок не обнаруживаю. Все же и так тоже бывает.

Работал кондиционер. Мы попросили убавить мощность – и ее убавили. Мы попросили разлить порцию взрослого супа в две тарелки – и нам отказали. Мы поскандалили – и они налили. В общем, мы чувствовали себя в этом ресторане в своей тарелке.

Дети, впрочем, недолго питались супом. Они рвались на соседний этаж, на выставку. И прорвались. Через несколько минут они вернулись с первого этажа с несколькими розовыми воздушными шарами. Я понял, что пора идти.

Внизу начиналось. На полутораметровых подставках на высоте в полтора метра под стеклянными колпаками стояли куклы в красивых нарядах. Рядом с некоторыми из них переминались с ноги на ногу Барби от 16 до 22 лет в натуральную величину, в тех же платьях, что были на Барби под колпаками. Эти платья можно было потрогать. Ваня тут же потрогал за ногу и саму Барби. (Лично я не успел даже подумать об этом. Или успел, не помню просто.) Барби хихикнула. Я засмеялся. Ваня расхохотался. Маша заплакала.

– Что случилось, Маша? – спросил я.

– Зачем он так? Он специально так делает! Чтобы я расстроилась! – крикнула она.

Я оторопел. Маша ревновала Ваню, своего брата, к этой кукле! Последний раз я видел проявление ревности с ее стороны, когда ее мама шла укачивать полуторамесячного Ваню, а ей предлагала попытаться заснуть самой. Это она маму ревновала к несознательному брату.

Теперь на моих глазах произошла совсем другая вещь. Это была ревность даже не сестры. Это была активная женская ревность. То есть была очень неприятная вещь.

– Перестань же плакать, Маша, – сказал я. – Повода-то нет никакого. Ты тоже можешь потрогать.

– Да, – сказала Маша, – он меня никогда так не трогает.

– Как?

– Нежно, – она нашла точное слово.

То есть дело было еще хуже, чем я предполагал. Она все поняла.

– Ну, и что теперь? – спросил я.

– Буду плакать, – твердо сказала Маша.

– Я что-нибудь могу для тебя сделать? – поинтересовался я.

– Да, – так же твердо ответила она. – Пойдем, я покажу.

И она привела меня в магазин, который был тут же, в пяти шагах. На открытом прилавке лежали диски с фильмами. Она выбрала «Барби и цветочный город». Мы купили диск. Слез на лице Маши уже не было. Теперь мне казалось, что она с самого начала знала, что делала.

На выставке продолжалось бессмысленное брожение родителей с детьми. Мало кто брал детей на руки, чтобы они могли рассмотреть кукол. Родителям было интересней посмотреть на эти наряды самим. Платья куклам сшили самые известные дома моды, поучаствовали в проекте и отечественные модельеры – и тут уж было не до детей. Ждали аукциона.

Мы с Машей тоже хотели осмотреть всех этих Барби. Но когда я взял ее на руки, разревелся Ваня. Когда я поменял их местами, опять разревелась Маша. Я понял, что они уже устали. Машу хотели сфотографировать, но она категорически отказалась. Она сказала, что ее сегодня уже с самого утра фотографируют и фотографируют. Она дала понять, что у нее есть личный фотограф. На девушек-фотографов (мужчины тут почему-то не снимали) этот аргумент произвел сильное впечатление. Они, во-первых, безоговорочно поверили Маше, а во-вторых, и правда разошлись (а их было четверо).

Пора было и нам уходить. Мы еще успевали засветло на край Московской области, в город Протвино, где мы проводим некоторую часть своей жизни (скорей всего, лучшую), на наводнение. Я еще неделю назад, после того как мы посмотрели «Ледниковый период-2», пообещал им показать настоящее наводнение. Маша несколько дней взахлеб (прошу обратить внимание, какое точное слово) рассказывала всем в детском саду, что она увидит то «заводнение», то «переводнение». Слово «половодье» я из жалости к ней даже не употреблял.

Песчаного карьера, где мы летом загораем, не было видно. Кругом была одна вода. Это называется «насколько хватало глаз». Дети были поражены. Они первые обратили внимание не только на всю эту красоту, а и на то, что вода затопила дачи, примыкающие к карьеру. Такое в последний раз здесь было десять лет назад. Только я из всей этой компании помнил, как это было. Они не могли этого помнить. Никого из них тогда еще в моей жизни (а значит, и Протвино) не было.

Маша стояла у края воды, замерев.

– Как ты думаешь, папа, там под водой живут драконы? – спросила она.

– Не знаю, – честно ответил я.

В надвигающихся сумерках перед мрачным величием стихии мне не хотелось быть нечестным в глазах своих детей.

Хороший был день.

«Мне безразлично, что ты уходишь»

Маша и Ваня в детском саду проводили Степу, Витю, Сашу и Лешу в школу.

Машу при этом интересовал только Степа. Так, как провожала Маша Степу в школу, девушки провожают парней в армию.

Со Степой Машу связывают длительные и очень сложные отношения. В свое время, несколько месяцев назад (а надо понимать то, что не так давно начал понимать я: что день у них сейчас идет за год), он покорил ее сердце тем, что каждое утро стал приносить ей в детский сад угощение. Чаще всего это были конфеты. Маша относилась к этому очень серьезно. Она разговаривала об этом со мной. Нет, она не спрашивала, брать или не брать ей конфеты. Тут у нее никаких сомнений не было. Она спрашивала о том, что ее действительно волновало в тот момент больше всего.

– Папа, – спрашивала Маша, – как ты думаешь, он долго еще будет приносить мне угощение?

– Это зависит, Маша, – говорил я ей, – от того, как ты будешь себя вести.

– Я буду вести хорошо, – быстро говорила Маша.

– Да я не это имею в виду, Маша! Он должен понять, что конфеты – это еще не все.

– Как это? – удивлялась Маша.

Я уже и сам не знал, как выпутаться из этого разговора.

– Ну, он должен как-то беречь тебя в детском саду, защищать от кого-нибудь. Там есть от кого защищать?

– Конечно! – фыркала Маша. – От Вадика.

– А Вадик что делает?

Я уже готов был сам начать защищать ее от Вадика.

– Да он подходит ко мне, когда мы стоим со Степой, – кривилась Маша. – Он говорит, что хочет играть с нами.

– А вы что?

– А Степа его гоняет.

– Этого не надо, наверное, делать, – пробормотал я.

– Почему, папа? – спросила Маша. – Степа меня защищает. Папа, мы не о том говорим. Что мне сделать, чтобы Степа всегда носил мне конфеты? Сказать, что это еще не все?

Я машинально кивнул.

– Папа, все очень плохо, – сказала Маша через неделю. – Степа больше не носит мне конфет.

– Почему?

– Я сказала ему, что это еще не все. Он обиделся. Он теперь дружит с Вадиком.

– Ну, может, и к лучшему, – сказал я, проклиная себя за логику детского психолога, которую я так играючи, как мне казалось, применил в этом довольно трудном случае. Я был уверен, что это очень правильно: одним выстрелом воспитать что-то хорошее сразу и в Маше, и в Степе. В результате Маша осталась без конфет и без Степы.

Правда, потом, без моей помощи, их отношения как-то восстановились. Но это были уже совсем другие отношения. В них уже не было конфет. Он так и не стал носить их ей снова. Таким образом, отношения, пройдя за несколько недель очень длинный путь, стали просто дружескими. При этом Степа все-таки показывал себя рыцарем. Так, он отбирал для Маши игрушки у других детей.

И вот теперь им предстояло расстаться. Как говорится, они еще не подозревали, что насовсем. Вряд ли, если говорить честно, судьба еще когда-нибудь сведет двух этих людей. То есть мне кажется, что Маша будет ходить в другую школу.

Ну что же, в момент прощания их чувства вспыхнули с новой силой. Нет, Маша ничего не обещала Степе. И он не сказал ей, что будет ждать ее. И она не сказала, что найдет его, обязательно найдет.

Нет, Маша сказала ему:

– Мне безразлично, что ты уходишь.

И выдала себя тем самым, конечно, с головой.

К этому времени на утреннике младшие дети пели старшим песни на русском и даже на английском языке (я этому очень удивился, потому что за пару лет, что Маша учит английский – а это происходит два раза в неделю, – я впервые увидел результат, хоть и сомнительный, этого бесконечного и казавшегося мне абсолютно бессмысленным процесса), а также танцевали для них.

Ваня прочитал призывникам злое стихотворение:

С нами редко вы играли,

Малышами называли,

Иногда нас обижали,

Нам игрушек не давали.

С помощью воспитательницы, давшей ему этот стишок, он свел счеты сразу со всеми.

Потом им дарили подарки: «Сертификат соответствия» в рамочке, в котором было написано, что они закончили детский сад, можно сказать, с отличием, и книжку «Королева Черного замка». У Вани сдали нервы от того, что он остался без подарка, и он разрыдался.

А Маша стояла недалеко от Степы и всем своим видом демонстрировала, что ей безразлично. Хотя, подозреваю, ей тоже хотелось разрыдаться.

Тогда великодушный Степа сам подошел к ней и рассказал, что, когда он носил ей подарки, у него были проблемы с папой. Папа запрещал ему это делать. Папе, наверное, надоело, что у него все тащат из дома и ничего не тащат в дом. Остается только предполагать, на какие хитрости приходилось пускаться Степе, чтобы каждое утро уходить в детский сад с конфетами. А она этого не ценила.

Примерно это он ей и сказал.

Она сама мне это вечером рассказала.

– А ты что ему ответила, Маша? – с тревогой спросил я.

Я к этому моменту уже твердо решил не вмешиваться в эти отношения. Один раз я уже наломал дров. Все, достаточно. Больше никогда постараюсь этого не делать. Никогда.

– Я сказала ему, что он безобразно со мной дружил.

– Почему?! – простонал я.

– Потому что он ни разу не поцеловал меня.

– Что?! – переспросил я. – Ты так ему сказала?

– Ну да, – пожала она плечами. – Папа, он так покраснел!

– И?

– И он убежал в раздевалку! И больше не вышел! Прошло несколько дней. Я отводил Машу с Ваней в детский сад. Маша шла, как обычно, далеко впереди с коляской для бэби-бона. Сам бэби-бон, девочка Катя, получающая поистине спартанское воспитание, лежала в коляске.

– Маша! – услышал я отчаянный детский крик. Мы обернулись. Нас догонял мальчик. Сзади шла его мама. Ее чувства выдавала ее недовольная походка.

– Привет! – крикнул мальчик. – О, Маша, ты с коляской! Давай я тебе помогу!

– Давай, – холодно сказала Маша. – Только осторожней. Катя спит.

– Я очень осторожно, – тихо сказал мальчик и в самом деле очень осторожно повез коляску.

Маша несколько десятков метров шла с ним рядом, что-то обдумывая.

– А ты возьмешь меня замуж с Катей? – спросила она наконец этого мальчика.

– Конечно, – не раздумывая, ответил мальчик. – Будем жить хорошо. Только я не знаю, как его кормить.

– Ее. Тебе и не надо, кормить Катю буду я. Ты будешь писать заметки и будешь приносить нам деньги. А я сама на них буду покупать все, что нужно.

Мальчик кивнул.

Я даже не удивился, что Маша в курсе, что замуж с Катей выйти труднее, чем без Кати. Я потом выяснил у ее мамы, откуда она об этом знает. Они, оказывается, давно смотрят вместе сериал «Не родись красивой». Но я был ошарашен тем, как быстро они обо всем договорились, начав буквально с нуля.

– Это был Степа? – спросил я Машу вечером.

Я подумал, что, хотя Степу и проводили в школу, он до лета еще все-таки походит в детский сад, если он, конечно, здравомыслящий человек.

– Какой Степа? – удивилась она.

– Который коляску с Катей вез в детский сад утром.

– Утром? – уточнила она, и я понял, что вечером коляску из детского сада мог везти кто-нибудь еще.

– Утром, утром.

– А-а! – рассмеялась она. – Нет, папа, это Никита.

– Какой Никита?

– Хороший парень.

– Я его тоже знаю! – крикнул Ваня. – Хороший парень!

Я этому тоже не удивился, потому что им уже несколько дней нравится произносить эти слова: «Хор-р-оший парень!»

– А раньше ты с ним дружила?

– Нет, папа, что ты! Бог с тобой!

Это было еще одно новое любимое словосочетание.

– А почему он раньше не подходил?

– Он Степы боялся.

– А, понял. Теперь ему бояться некого.

– Ну конечно, папа, – вздохнула Маша. – Он просто дождался своей очереди.

«Не трогай мой шалаш!»

В мае дети вышли на улицу. Можно даже написать: и там и остались, и это не будет большим преувеличением.

Дома им было уже нехорошо. Квартира смертельно надоела им за зиму. В апреле по всей квартире стали возникать стихийные шалаши. Из углов, стен, торшеров, пледов и подушек получаются неплохие шалаши. Я устал натыкаться на них на каждом шагу. Шалаш мог быть там, где раньше был обеденный стол. И даже обязательно он там оказывался, ибо круглый стол просто создан для того, чтобы в один прекрасный день стать шалашом.

Когда однажды, придя с работы, я увидел, что стеклянная поверхность стола наглухо задраена пледом, я возмутился. Мне не на чем было, в конце концов, попить чаю с баранками. Я сказал об этом. Молчание было мне ответом. Дома никого не было. Все были в шалаше. Я не удивился бы, если бы оттуда в результате показались бы не только Маша, Ваня и их няня, а и еще бы человек восемь.

– Маша, – обратился я к самому разумному, на мой взгляд, человеку в этой компании, – дай ты мне этот плед.

– Зачем? – с подозрением спросила она. Основания для адского недоверия, которое светилось у нее в глазах, признаться, были.

– Я его на место положу, а сам чаю с баранками на столе выпью, – сказал я.

– А-а, – холодно кивнула она, словно именно это и подозревала с самого начала.

И она молча начала стаскивать плед со стола. Это было хуже всего. Я на это не рассчитывал. Она еще больше повзрослела – и, похоже, прямо во время этого разговора. И худшее, что она могла сделать, она и сделала: она подчинилась. Это была крайняя форма протеста, на которую способен не каждый взрослый человек. Я даже испугался.

– Не-е-е-т! – крикнул Ваня. – Не-е-е-т! Не трогай мой шалаш.

– Ваня, – сказал я. – Не расстраивайся. Шалаш у тебя и без пледа останется.

– Шалаш не может быть без крыши, – твердо сказал Ваня. – Не трогай.

Я как-то сразу все вспомнил. Даже непонятно, как я мог об этом забыть. В детстве у меня были два друга: Сергей Ерин и Сергей Громов. У нас была тяжелая походная жизнь. Мы все время, с 7 – 8-летнего возраста, строили шалаши в лесах, сначала ближних, у школы, а потом дальних, в местах, которые я и сейчас не готов рассекретить. Мы строили настоящие, просторные шалаши из досок и рубероида. Накрывали их ветками и листвой, делали в них тайники и сражались с вероятным противником, роль которого была чаще всего отведена одному человеку, которого мне с некоторых пор (недавних, кстати) искренне жаль. (Хотя можно ли жалеть своего врага? А черт его знает.) Шалаши были нашим штабом, а меняли мы их часто потому, что они рано или поздно бывали разгромлены. Поскольку мы ни разу не видели врага, делавшего это, то мы были уверены, что это и есть тот парень. Наша месть ему была беспощадной. Я мстил ему, пока мы не закончили школу, и тот безошибочный удар тяпкой (приспособлением для прополки грядок) в лицо, который я нанес ему ни с того, казалось, ни с сего в десятом классе, хорошо помнит вся школа (а у него перед глазами, что-то мне подсказывает, стоит эта тяпка). Мы-то, асовцы (нашей армией были Андрей и два Сергея, и по всем нашим внутренним документам наша организация проходила как «Армия асовцев»), знали, что это был выстраданный удар – за все разрушенные, растоптанные и сожженные в детстве шалаши. Я, наверное, понимал, что другой возможности отомстить за все у меня уже больше никогда не будет – потому что я окончательно вырасту.

И вот я Машиными руками теперь делал с их шалашом то же самое, что наши враги делали с нашими шалашами. Хуже! Я поступал так со своими детьми! Я стал их врагом. Я имел полное право ближе к их аттестатам зрелости рассчитывать на полноценный удар тяпкой.

Что-то я должен был сделать. Глупо было бы теперь опять пытаться накрывать стол пледом или даже одеялом. Дураков здесь не было.

– Потому что вы все не так делаете! – взорвался я. – Потому что никто из вас тут не умеет делать настоящие шалаши!

Ваня и Маша с интересом посмотрели на меня. К вечеру мы были в Протвине, а следующим утром – в лесу. Они все еще не верили, что я покажу им, как делается настоящий шалаш. Но все шло к этому. Мы сначала зажгли настоящий костер. Ваня поджигал длинную палку и стрелял из нее, когда видел, что кончик ее пылает.

– Огонь! – прошептал он, и это звучало как команда. Потом мы ушли с ними делать шалаш. Я понимал, что в последний момент избежал вчера одной из самых чудовищных ошибок в своей жизни и что теперь осталось поставить последнюю победную точку в истории Армии асовцев.

И я ее поставил. На строительство шалаша у нас ушло часа два. Это не много, но надо учитывать, что один из трех людей, строивших его, был профессионалом. Шалаш был не очень большой. Он весь был из сосновых веток, и сам покоился на четырех соснах, одна из которых была переломлена пополам – не нами, ветром. Внутри было сухо и темно. Здесь можно было жить. Но главное: этот шалаш не имел ничего общего с теми, которые Маша и Ваня строили до сих пор.

Он был настоящим.

«Это будет сниться мне каждую ночь»

Дети с трудом засыпают и с трудом просыпаются. Они редко засыпают раньше полуночи. У них много соображений и неотложных дел.

– Маша, – говорю я, – ты же завтра утром будешь умолять меня не трогать тебя.

– Буду, – убежденно говорит она.

– И это только потому, что сегодня ты отказываешься ложиться спать.

– Не, папа, не поэтому, – говорит она.

– А почему?

– Потому что в детский сад не хочу. Давай я не буду ходить в детский сад, зато буду рано ложиться спать.

И вот так мы препираемся. Потом я говорю:

– Ну все, дети!

– Что все? – заинтригованы они.

– Вы выросли!

– Ура-ура! – кричат они в полном восторге. Потом, когда упоение от этой новости проходит, Ваня с некоторым сомнением спрашивает:

– И я вырос? Вопрос законный.

– И ты, Ваня, вырос, – говорю я.

Из них двоих выросла скорее все-таки Маша, потому что именно она первой понимает, что все это неспроста, и подозрительно переспрашивает:

– И что теперь будет, папа?

– Ничего особенного, просто теперь вас никто не будет уговаривать засыпать. И вы теперь будете с вечера до утра спать в своей комнате. И ни один из вас не придет ночью во взрослую спальню. И не останется там. Все, у вас началась взрослая жизнь. Вы ведь этого хотели?

Они и в самом деле этого хотели – сколько себя помнят.

Поэтому возразить им особо нечего.

– Папа, – говорит после долгого раздумья Ваня, – кажется, мне будет сниться очень страшный сон. Можно, я приду?

– Я тогда сам к тебе приду, – говорю я ему. – Все, идите и спите.

Они покорно ложатся. Проходит полминуты.

– Папа, мне снится страшный сон! – кричит Ваня. – Ой!

– Ты еще не заснул! – кричу я.

– Заснул, – слышу я недовольный голос Вани.

Через несколько минут в их комнате начинается шипящий шепот. Никто не выглядывает из-за двери. Мне самому становится немного страшно. Я подхожу к этой двери и прислушиваюсь. Кто-то придет к ним ночью и кого-то из них заберет, в общем, в ближайшее время, если они не уснут сейчас. Вот об этом они шепчутся.

Я приоткрываю дверь, и сразу становится лучше слышно.

– Мы же взрослые, Ваня, – шепчет Маша. – Спи. А то в нашем шкафу кто-то сидит. Он нас заберет.

– Он взрослый? – переспрашивает Ваня.

– Он очень старый, – шепчет Маша. – Его борода длиной в 5 дней.

Она хотела сказать «метров». Но так, кажется, получилось еще страшней, потому что Ваня начинает поскуливать.

И снова, как две недели назад, когда дети строили в квартире шалаши, а я их разорял, пока не вспомнил, что в детстве сам был профессиональным строителем шалашей, я вдруг с ужасом вспоминаю, как моя мама заставляла меня засыпать. Я вспоминаю об этом действительно с ужасом, ибо она говорила мне, что за темным окном моей спальни живет сова и, если я сейчас же не засну, она залетит в комнату, возьмет меня с собой и – мало этого – сделает меня совенком.

Это действовало безотказно. От страха я засыпал мгновенно. Мне казалось, это продолжалось много лет. Наверное, так и было.

Теперь мои дети в своей комнате стращали сами себя каким-то стариком с бородой. Я и сам отчетливо понимал, что не усну теперь этой ночью, думая про этого старика (хорошо еще, что поздней весной эти ночи так коротки).

Между тем шепот Вани и Маши становится все тише. Они засыпают. То есть, кажется, моя идея все-таки работает. Я только думаю, не слишком ли высокую цену они платят за свой крепкий сон. Что будет с их психикой? Не окажется ли изломана? Некоторое время я провожу в размышлении, насколько сильно оказалась изломана в результате маминой придумки моя психика, и незаметно засыпаю.

На следующее утро я спрашиваю моих детей, какие сны им снились.

– Мне снился страшный сон! – кричит Ваня.

– Про что?

– Про пиратов!

– А что они делали?

– Они нас победили! Да, это как минимум неприятно. А скорее всего, и в самом деле страшно. Если, конечно, правда.

Вечером Ваня кричит, что ему уже снится сон про пиратов.

– Да погоди ты, – говорю я ему, – ты же еще не заснул.

Этот прием он опробовал еще вчера, и у него ничего не получилось. Странно, что на этот раз он не придумал ничего получше.

– Папа, – говорит Ваня, – я же знаю, что этот сон теперь будет сниться мне каждую ночь.

Среди ночи я просыпаюсь оттого, что Ваня ложится рядом со мной. Я только хочу ему что-то сказать, как он перебивает меня: спи, папа, спи. Я просто прячусь от пиратов.

Я сплю, потому что мне больше ничего не остается. Я сплю и даже во сне люблю своего сына.

Потом, под утро, когда уже рассветает, приходит и Маша со словами:

– Ты знаешь, папа, у меня бессонница какая-то. Я прилягу, ладно? Я подумаю про детский сад.

Она ложится, вздыхает, потом бормочет:

– Да-да, у меня бессонница. Или все-таки нет?

И сразу после этих слов она засыпает мертвым сном младенца.

«Неудобно-то как!»

Мы были в ресторане. С самого начала это заведение показалось мне подозрительным. В разгар, можно сказать, лета здесь работал гардероб, и два охранника (их было два) на входе предлагали снять лишнюю одежду.

Маша была в полном недоумении. Она была в платье и в туфлях на высоких каблуках. Эти туфли она надела еще дома. Ее мама запретила ей надевать эти туфли, потому что это были домашние туфли. Ну да, такие домашние туфли с розовым пушком, на высоких каблуках. Такие носят потерявшие вкус к жизни дамы бальзаковского возраста в просторных домах где-то на пересечении Ильинского и Рублевского шоссе, ближе туда, к ресторану «Причал». У них в жизни остался только вкус к таким туфлям.

Я не понимаю, зачем я купил Маше эти туфли. Скорее всего, меня преследовало чувство вины после трехнедельной командировки. Но все-таки я не зря это сделал, потому что она была, уверен, счастлива больше любой из таких дам. Маша несколько дней пыталась в этих туфлях куда-нибудь выйти, потому что ходить в них по квартире у нее не получалось, она в них все время падала с лестницы, а ходить в них по полу ей было неинтересно. И вот когда она придумала надеть их в ресторан, ее мама категорически запретила ей это делать.

– Это же домашние туфли, – пожала Алена плечами.

Не знаю, почему она это сказала. Поразмыслив, я, кажется, понял, в чем дело. Ну да, я, приехав из командировки, не подарил такие туфли Алене. Надо в следующий раз думать о таких вещах. Но если бы я думал, я бы, наверное, тогда никому вообще не купил бы туфли. Просто из воспитательных соображений.

И вот Маша подошла ко мне и говорит:

– Папа, я хочу пойти в твоем подарке в ресторан. Я сразу понял, о чем речь, и очень обрадовался.

– Конечно, дочка, – говорю. – Должны же эти туфли хоть на что-нибудь сгодиться. А то, я видел, валяются вместе с сапожками бэби-берна твоего… как его, забываю все время.

– Катя, – тихо сказала Маша.

– Ну да! Надевай, конечно.

Маша очень обрадовалась и надела к этим туфлям еще и бальное платье. Ваня всех этих тонкостей не понял, кажется, хотя крайне внимательно за ними исподлобья следил, и на всякий случай надел свою любимую осеннюю куртку. Я ему сказал, конечно, что жарко же на улице, прекрасно, впрочем, понимая, что это замечание заставит его только застегнуть куртку на все пуговицы, а не на одну, как обычно. В общем, мы поехали.

И вот на входе в ресторан выяснилось, что Маша прошла фейс-контроль, а Ваня нет. И теперь охранникам предстояло снять с Вани его любимую куртку. Я представил, как они будут это делать. Мне стало очень смешно. Если он этого не хотел, это еще никому не удалось на планете Земля. Я уж не говорю, что им пришлось бы для начала перешагнуть через мой труп.

В общем, у них была сложная задача.

– Снимите с ребенка куртку, – сказал мне охранник.

Я попросил его сходить за администратором. Мы бы, конечно, ушли из этого заведения, но там, внутри, нас ждали друзья, и там же, внутри, была детская комната, о существовании которой Маша и Ваня были хорошо осведомлены. Поэтому я попросил найти администратора.

– А ничего, что я в этих туфлях? – спросила Маша. Охранник, оставшийся в одиночестве, чувствовал себя неуютно и Машин вопрос воспринял как вызов.

– Девочка, тебя же пропустили, – нервно сказал он. – Оставайся на месте.

– Очень красивые туфли, – сказала Маша, подойдя к нему поближе. – У вашей дочки есть такие?

– У меня нет дочки, девочка, – произнес он.

В голосе его была сталь. Это могло закончиться мужской истерикой. Плачущий охранник… Нет, только не это.

– Маша, дай ему пожить спокойно, – сказал я. – Ему очень плохо, видишь?

– Проходите с вашим мальчиком, пока Юра не вернулся, – сказал вдруг охранник. – Он, конечно, идиот. Иди, мальчик.

– В куртке? – уточнил Ваня.

– Да в куртке, в куртке, – нетерпеливо ответил охранник.

– В зеленой? – переспросил Ваня.

– Да! – крикнул охранник. – Она же у тебя зеленая!

– Спасибо, – сказал Ваня. – У меня еще купальник есть.

Они с Машей рассказали этому человеку, что собираются на море. Он уже не сопротивлялся и покорно слушал. Это была победа уже даже не по очкам. Это был нокаут. Я слушал их рассказ с гордостью. Это были мои дети.

Они и в самом деле собираются на море.

– Мама, – говорила Маша, когда я еще был в отъезде, – давай соберем чемодан, чтобы поехать на море.

– Да подожди, – отвечала ей мама, – твой папа еще даже не приехал. Приедет, и мы поедем все вместе, через месяц.

– Чемодан-то и сегодня можно собрать, – обиженно сказала Маша.

Я, вернувшись из командировки, привез им еще и купальники. Это были очень странные купальники. Закрытые. В них зашиты такие пробковые чушки. Штук по шесть чушек в каждом, три спереди и три сзади. Маше ее купальник очень понравился, он был блестящий, а Ване не понравился его купальник, он был в бело-синюю полоску. Ваня просил, умолял, чтобы ему купили тоже блестящий, как у Маши, пока я не сказал, что у Вани купальник точь-в-точь как у льва Бонифация в мультфильме. С этой секунды Ване стал безумно нравиться его купальник, а Маша начала требовать, чтобы ей тоже купили в полоску. Ну, и счастливого конца у такой истории, в общем, быть не может.

И всю ее они в два голоса рассказали охраннику, который проклинал себя уже, наверное, зато, что согласился на эту адскую работу за такие деньги. Тут подошел и второй, с администратором.

Маша обрадовалась второму охраннику как родному:

– Вы еще не знаете, что Ваню тоже уже пропустили! Вот, ваш друг!

– Да? – хмуро посмотрел на него коллега.

– Правильно сделал, – так же хмуро сказал администратор. – Вообще-то лето уже на дворе. Надо снимать этот пост.

Тут я наконец-то понял, что у них просто руки не дошли до этого решения.

Мы прошли в зал. Детская комната оказалась на высоте, то есть на втором этаже. Изможденная сотрудница детской комнаты отдала нам детей через час. Она привела их (или это они ее привели) со словами:

– Очень развитые дети.

Она буквально простонала эти слова. Мне казалось, она сейчас рухнет к нам за стол, и ее придется отпаивать пепси-колой, предназначенной для детей. Я не спрашивал, что они с ней сделали. Я знал. То же, что они каждый день делают со своей бедной няней, которую они по требованию их мамы называют гувернанткой, добивая ее этим всякий раз, мне кажется, окончательно.

Потом они еще минут десять посидели за соседним маленьким столом и звонко чокались бокалами с пепси-колой. Наши друзья – семейная пара, уже шесть месяцев ждущая ребенка, – умилялись, глядя на эту идиллию. Я эту комедию, которую они тут ломали, вообще уже даже не воспринимал.

Потом Ваня разбил бокал. Он сделал это не нарочно. Осколки разлетелись в радиусе трех метров. После этого он надолго замолчал. Даже тени улыбки не появилось на его лице за весь остаток вечера.

А когда мы выходили из ресторана (пост на входе уже сняли), он твердо сказал:

– Я сюда больше не приду.

– Из-за этого бокала? – догадался я. – Да.

– Ничего же страшного. Подумаешь, бокал. Почему ты не придешь?

– Да неудобно, – сказал Ваня.

Вот один мой товарищ, знающий о моих детях в основном понаслышке, все никак не верит, что дети трех с половиной лет могут так выражаться. Дети, может, и не могут, спорить не буду. А Ваня так и выражается. Так и говорит. Так и живет.

Я бы и сам, может, не поверил, если бы не жил с этим человеком.

«Папа, что ты говорил маме, когда любил ее?»

Маша пришла из детского сада и сказала, что ей пора похудеть. Для того чтобы похудеть, есть только один способ: надо очень много бегать. Останавливаться нельзя буквально ни на секунду. Ну, и она сразу начала бегать. Потому что останавливаться нельзя ни на секунду.

Более того, когда ее усадили за стол, она категорически отказалась ужинать.

– Маша, надо же кушать, чтобы бегать и не упасть от голода, – сказал я и сразу понял, что совершаю грубую ошибку. Я ведь таким образом легализовал ее бег по квартире. Правда, есть при этом так и не заставил, потому что она вздохнула и сказала:

– Ох, не буду.

– Почему? – удивился я.

– А потому что и так толстая.

– Это тебе Фарида сказала? – с подозрением спросил я.

В детском саду есть девочка, от которой к Маше пристает все наносное. Ни разу Фарида не посоветовала Маше интенсивней учить алфавит («Нам с тобой в институт идти не надо, нам с тобой и школы хватит»), ровнее заправлять постель, не опаздывать на завтрак. Нет, ни в коем случае. Фарида может только объяснить Маше, как надо кривляться и воображать, что должен носить Машин бэби-берн Катя (такое, что стоит дороже, чем все Машино, чуть ли не вместе взятое), что Ваню надо называть Ванькой и что в праздник девочки должны надевать декольтированные платья.

– Да, Фарида! – с вызовом ответила Маша, зная мое отношение к любым инициативам этой девочки.

– Может, у нее в семье кто-то худеет? – уточнил я.

– Да, кажется, – рассеянно сказала Маша. – Папа, мне пора побегать.

При помощи похудания моя Маша, в которой, многим девочкам на зависть, нет ни грамма лишнего веса, решила по крайней мере две задачи: она теперь не должна есть, когда ей не хочется, и может носиться по квартире, наоборот, сколько хочется, в лечебных целях. Вместе с ней, разумеется, начал худеть и Ваня.

– Папа, мне кажется, я уже похудела, – сказала она пару дней назад.

– Ну вот, – обрадовался я, – давно пора остановиться.

– Нет, папа, ты не понял, – вздохнула она. – Я худею не потому, что бегаю. Я сохну от тоски.

– По ком? – задал я верный вопрос.

– По Степе, – рассказала она. – Я проводила его в школу, но он еще ходит к нам. Я ему говорю, чтобы он не ходил в школу, а чтобы оставался в детском саду. Мы пойдем в школу вместе.

Я не думал, что Степа по-прежнему занимает такое место в ее жизни. Я думал, у них все кончилось в выпускной вечер в детском саду. А оказывается, все может продолжаться по крайней мере до 11-го класса.

– Маша, других мальчиков вокруг, что ли, нет? – нервно спросил я. – Ты же принцесса. Ты себя в зеркало видела?

– Видела, – кивнула она. – Но я хочу еще посмотреть. Посмотрев, она осталась удовлетворенной и продолжила разговор.

– Мне еще Саша тоже нравится.

– Какой еще Саша?! – простонал я.

Никакого Саши до сих пор в детском саду не было. Я понял, что в нашей жизни появилась еще одна беда.

– Саша – это брат Лени, – терпеливо пояснила она.

У меня гора упала с плеч. Этого Сашу мы знаем. Саша – мальчик из хорошей семьи. Его родители – наши друзья. До сих пор Маша, правда, не вспоминала про Сашу в подобной ситуации, но я сам в этом разговоре многое сделал для того, чтобы она стала критической. А в критической ситуации возможны неожиданности.

Через пару дней мы пошли на день рождения к Лене, Сашиному брату. Лене исполнилось три года. Маше этот день рождения откровенно понравился. На входе нас встретила живая обезьяна ростом с Ваню. Обезьяна отличалась умом и сообразительностью. Одета была не хуже детей. Она взяла Машу за руку и сразу потащила куда-то. Я подбежал вовремя, и им не удалось ничего стащить с праздничного стола.

Ваня не был весел. Через полчаса он в полном одиночестве сидел за этим столом, а все остальные дети участвовали в интерактивном спектакле про кота Леопольда. Я издалека увидел, что Ваня грустит, и подошел к нему. Подойдя, я понял, что он не грустный, а сосредоточенный. Он сидел и методично вытаскивал из большого блюда с квадратными детскими бутербродиками пластмассовые шпажки. Он вытащил уже штук 15, и он только начал.

– Зачем же тебе столько? – спросил я его.

– Это же сабли, папа, – с недоумением посмотрел он на меня и вернулся к прерванному занятию.

Я, зная его фанатичную любовь к саблям и мечам (он хорошо различает то и другое, и поэтому если он сказал «сабли», значит, это были сабли).

– Ты не хочешь с Леопольдом поиграть? – поинтересовался я.

Вопрос был риторическим, тем более ответ его удивил меня.

– Я хочу в Париж, папа, – сказал Ваня.

– Почему в Париж? – переспросил я.

– Потому что там Андрюша, – ответил он. Андрюша – его товарищ (в детском саду) по боевому искусству владения мечом.

– Поедем лучше в Италию, – сказал я.

– Нет, папа, – сказал Ваня, – я хочу в шенгенскую зону.

Этим соображением трехлетний Ваня меня, конечно, потряс. Вот что они обсуждают сейчас, оказывается, в детском саду.

– Италия, – говорю я, раз уж он сам задал такой уровень разговора, – это тоже шенгенская зона.

– Да? – с недоверием переспросил он. – А Тунис?

– Нет, это в лучшем случае офшорная, – пошутил я и только потом подумал, что он ведь это может запомнить.

– А Андрюша в Тунисе тоже был, – задумчиво сказал Ваня. – А в Италии не был.

Я понял, что места, где был Андрюша, и являются для Вани шенгенской зоной.

Тем временем Маша о чем-то напряженно беседовала с Сашей. Время от времени они держались за руки. Но этим дело и ограничилось. Я понимал, что у них не было времени даже толком поговорить, потому что вокруг, конечно, было слишком много суеты.

Впрочем, они снова встретились через пару дней. Мы посмотрели мультфильм «Тачки», который для меня теперь является мультфильмом всех времен и народов.

За то время, пока мы не виделись, пятилетний Саша сочинил первое в своей жизни стихотворение (теперь уже очевидно, что не последнее). Оно заслуживает того, чтобы привести здесь целиком.

Обезьяна Карапуза

Быстро съела два арбуза.

И потом на пальму,

Танцевать.

Мимо пальмы

Быстро-быстро

Пробежали два туриста.

Обезьяна хохотать

И на пальме танцевать.

Обезьяны удивились,

Все бананы повалились.

В тот момент луна взошла,

Обезьяна спать пошла.

Я думал, что Саша сочинил это стихотворение под влиянием образа обезьяны, которая была на дне рождения у Лени, но оказалось, что в его жизни есть другая, реальная обезьяна Карапуз. С нее он и списал этот образ.

После мультика мы сидели в уличном кафе. Маша с Сашей отлучились. В какой-то момент я обратил на них внимание. Маша сидела в кресле с видом принцессы (то есть закатив глаза в небо), а Саша стоял возле нее на одном колене, раскинув руки и зажмурившись.

Я потом спросил у нее, что это было. Я мог бы и сам что-нибудь предположить, но это все равно наверняка оказалось бы не так.

– Ну, – пожала она плечами, – он сам так захотел.

– А что он тебе говорил?

– Ну, папа, что ты говорил маме, когда любил ее? Я хотел сказать, что не помню, но потом вспомнил.

Я хотел было сказать, что «ну ты, Маша, сравнила». Или что «да ладно, не может быть». Но я подумал и решил промолчать.

– Папа, он спрашивал, хочу ли я мороженого, – сама пояснила Маша.

«И что, тебе понравилось?!»

В субботу днем мы все вместе ехали в машине. Ехать было больше часа. Играла музыка. Маша что-то шептала про себя. Диана Арбенина из «Ночных снайперов» признавалась, что «катастрофически тебя не хватает мне…», и тут я услышал голос Маши:

– Вот, он тоже это говорит…

– Кто говорит? – оторопел я и обернулся к ней.

– Папа, смотри на дорогу, – и Маша показала рукой, куда надо смотреть. – А то мы не доедем до Протвина.

– Не, ну давай поговорим, – попросил я.

– Давай, – согласилась она.

– Что он говорит?

– Что не хочет в школу без меня идти.

– Когда он это говорит?

Я не спрашивал, кто это говорит. Я понимал, что речь идет о Степе. Этот мальчик целый год каждое утро носил Маше конфеты, сладости и игрушки (всякий раз он очень рисковал, потому что его папе, по рассказам Маши, это очень не нравилось, а если папе что-то не нравилось, то ничего такого в этой семье больше не происходило), чем в конце концов, очевидно, и завоевал ее сердце.

– Когда он это говорит? – переспросила Маша. – Когда тащит меня в кусты.

– Зачем? – переспросил я, холодея.

– Папа, тебе не понравится то, что я скажу, – миролюбиво произнесла Маша.

– Это уже неважно, – сказал я. – Говори.

– Папа, я сама решу этот вопрос, – сказала Маша. Я не верил, что разговариваю с пятилетней девочкой.

– Я тебе помогу, – твердо сказал я.

– Я разберусь, – заявила Маша.

– Как это ты разберешься?! – закричал я. – С этим буду разбираться я!

– Маша, если с этим будет разбираться папа, – подсказала Маше Алена, – ты Степу вообще больше никогда не увидишь.

– Нет уж, давай разбираться, – повторил я.

– Ладно, пап, останови машину, – сказала Маша.

– Зачем?

– Я тебе что-то на ухо скажу.

Я немедленно остановил машину, вышел сам и помог выйти Маше.

– Он тащит меня в кусты потому же, почему он меня тащит на горку, – прошептала Маша, прижавшись своими губами прямо к моему уху.

– О господи, – простонал я, – да зачем же он тебя тащит и туда и сюда?!

– Я там читаю его мысли! – с торжеством сказала Маша.

Я сразу пришел в себя. Все мои собственные мысли по этому поводу, еще мгновение тому назад мучившие меня, все эти тяжелые подозрения, ворочавшиеся в моем воспаленном ревностью мозгу, показались мне самому такими смешными и нелепыми. Мы, взрослые, обычно предполагаем самый отвратительный сценарий развития событий, то есть тот, которому следуем сами. А дети не такие, и слава богу.

– И какие его мысли ты читаешь? – с улыбкой спросил я.

– А у него одна мысль, папа, – пожала плечами Маша. – Он хочет меня поцеловать.

То есть все-таки это было оно.

– И ты, значит, угадываешь эту мысль?

– Всегда! – с гордостью сказала Маша.

Я подумал, что мальчишка не промах. Он сам не считает нужным даже называть вещи своими именами. Он предпочитает, чтобы за него это делала девочка, которая на полтора года младше его, а ведь в этом возрасте год идет за десять, значит, пацан спекулирует на детской невинности моей дочери.

– Ну а потом что? – Я решил пройти этот путь до конца.

– Папа, – поморщилась Маша, – ну я ему разрешаю только в щеку меня поцеловать. Только ты можешь целовать меня куда хочешь.

Я немного, конечно, оттаял.

– И что, – спросил я, еще немного понервничав, – тебе понравилось?

Я понимал, как смешон с этим своим вопросом. С таким вопросом, наверное, в конце концов обязательно пристают к своим коварным изменщицам-женам их несчастные мужья.

– Нет, – пожала она плечами. – Просто интересно. Он хорошо целуется.

– Но ты же больше не будешь этого делать? – вкрадчиво спросил я.

– Конечно, нет, – печально вздохнула Маша. – Лето, детский сад ведь уже кончился.

Мы вернулись в машину, проехали пару километров, и вдруг спустило колесо. Я долго менял его, потому что никак не мог найти «секретку» от болта на диске (на то она, видимо, и «секретка»), потом снимал пробитую резину, ставил новую, закручивал, кряхтя, болты… Ваня, кряхтя вместе со мной, зачарованно смотрел на меня, и я вдруг понял, что становлюсь в его глазах Человеком, Который Может Поменять Такое Большое Колесо! И это было ни с чем не сравнимое ощущение – и для меня, и для него. Когда я закончил и Маша лила мне на руки воду из своей бутылочки с водой (ее бутылочка, в отличие от Ваниной, специально помечена крестиком, чтобы они их не путали; можно было бы, конечно, купить им разные бутылочки, но это только в теории, потому что я даже не могу представить себе глубины такой трагедии), Ваня подошел и осторожно погладил меня по ноге. И я уже не понимал, чем я мою руки: водой или слезами своей нежности к этому мальчику.

Когда мы сели в машину и опять поехали, со мной решил поговорить Ваня. Я, кажется, заслужил это своим безупречным поведением. Ваня попросил, чтобы мы как можно скорее поехали в Париж навестить Андрюшу, мальчика из Ваниной группы.

– Поедем, папа? – спросил меня Ваня. – Я так давно не видел Андрюшу.

– Да, но где мы его встретим? – спросил я.

У меня была уверенность, что с этой-то проблемой я справлюсь. Ваня все-таки почти на два года младше Маши, и я смогу победить его логическим путем.

– В Париже! – еще раз объяснил мне Ваня. – В Париже.

Ему нравилось произносить само это слово.

– Ну как ты думаешь, мы приезжаем в Париж и тут же встречаем там Андрюшу? – спросила Алена. – Париж ведь такой же большой, как и Москва. Он что, прямо в аэропорту тебя будет встречать?

– Конечно, – уверенно сказал Ваня. – В аэропорту. Я пожалел, что она сама подсказала ему ответ.

– Нет, Ваня, он же не узнает, что мы приехали. И он будет жить где-нибудь далеко от аэропорта, – сказал я. – Как ты будешь его искать?

– Не знаю, – сказал Ваня, и глаза его наполнились слезами.

Наверное, он представил себе картину, как он ищет Андрюшу в Париже.

– Ну почему, – произнесла до сих пор молчавшая Маша, – разве не может быть такого, что мы идем по улице и встречаем Андрюшу? Мы же часто встречаем своих знакомых на улице.

– Да! – крикнул Ваня. – Мы встретим его прямо на улице!

– И что? – спросил я.

– И все, – сказал Ваня, – поедем в Москву. Увиделись с Андрюшей.

– Нет, – добавила Маша. – Конечно, нет. Мы еще в Диснейленд успеем заехать. Самолету нас поздно ночью.

«Сейчас придет папа и убьет его»

Дети уехали отдохнуть на море – от детского сада и, видимо, от меня (раз меня с ними там нет). Они воодушевлены. Маше больше всего из происходящего нравится, к сожалению, то, что по пути на пляж ее все время фотографирует какой-то парень. Она его видит издалека и сразу распускает волосы, откидывает их и идет к нему, задрав нос, той же самой походкой, какой прошедшей зимой прошлась по подиуму в выставочном зале ГУМа. И он не обманывает ее ожиданий. Он каждый раз делает серию снимков. Его фотоаппарат трещит так же, как у фотокорреспондентов, когда они делают «фэмили фото» на саммите «большой восьмерки». Ведь это тоже профессиональный фотограф, который этими карточками (а вот это и есть настоящее «фэмили фото») зарабатывает себе на жизнь. Он не знает, что при этом сильно украшает и Машину.

Этот испанец называет ее русскими словами «девочка, пожалуйста». Маше это очень не нравится. Когда он подошел к ней на пляже и начал энергично фотографировать, Маша валялась на песке в волнах, как он просил, пока он не сказал:

– Девочка, пожалуйста!

И жестом попросил ее перевернуться.

– Мама, ты слышала? – с возмущением переспросила Маша и отказалась не только переворачиваться, а и вообще запретила этому папарацци заниматься своим грязным, как быстро оказалось, делом.

– Тебе не нравится, что он тебя называет девочкой? – спросила ее мама. – Кто же ты тогда?

– Я не «девочкапожалуйста»! – резонно ответила Маша. – Вот ты хочешь быть «Аленойпожалуйста»?

Я содрогнулся, когда Маша мне это рассказывала.

– И что мама сказала? – переспросил я.

– Мама смеялась, – недоуменно ответила Маша. – В общем, я не поняла.

Она долго наряжается перед зеркалом, перед тем как идти на пляж или на дискотеку. Топик не должен закрывать пупок, а юбка должна сидеть на бедрах.

Она не зря так долго наряжается, потому что в конце концов мальчик Илья пригласил ее на первое (надеюсь) в ее жизни свидание. Она познакомилась с Ильей, парнишкой лет семи-восьми из Израиля, и его друзьями, такими же малолетними преступниками, как и он сам, когда после дискотеки смотрела вместе с братом мультики. Где была в это время ее мама, мне внятно до сих пор никто объяснить не может (это глупо, потому что все равно рано или поздно придется).

Маша сблизилась с Ильей на том, что они все вместе (включая друзей Ильи) начали издеваться над Ваней. Они с ним просто играли, как потом объясняли, в очень веселую игру. Игра заключалась в том, что надо было назвать Ваню жуликом и потом убежать от него. В результате погнавшийся за кем-то из них и потерявшийся во времени и в пространстве Ваня нашел мать на какой-то дорожке (это он сам с обидой рассказал: «Я увидел маму на дорожке!») и бросился к ней с криком: «Они называют меня жуликом!»

И вот этот Илья назначил Маше свидание на следующий день. Алена, когда узнала об этом, твердо, как я понял, сказала:

– Нам такой парень не нужен, если он называет Ваню жуликом!

Но, видимо, настолько твердо, что Маша начала готовиться к встрече этим же вечером. Вся подготовка происходила, понятное дело, перед зеркалом.

– Странно, – спрашивала Маша, – чем я могла его заинтересовать? Юбка была желтая, а не розовая…

Ваня тем временем обдумывал планы мести за «жулика». Оказывается, он тоже решил пойти на эту встречу.

– Мама, никто же не знает, что мы здесь без папы? – осторожно спросил он.

– Может, и никто, – ответила Алена. – Мы же здесь всего три дня.

– Я приду с Машей и скажу, что сейчас придет папа и убьет его, – с торжеством сказал Ваня.

Хотя это пока единственный случай, когда я (вернее, мой бренд) ему понадобился. Когда я их провожал в аэропорту, я сказал ему, что без меня он остается в этой компании за старшего. И он осознал это. По утрам, когда они приходят на пляж и Маша, надев свой исключительный купальник с зашитыми в него пробковыми чушками, идет с мамой купаться в море, Ваня, оставшись один, начинает орать на весь пляж:

– Плывите обратно на берег! Срочно плывите на берег!

Он так отчаянно размахивает своей бейсболкой и так истошно вопит, что не повернуть на берег нельзя, если у плывущих есть хоть капля сострадания к ближнему (а он ведь самый ближний; ведь ближе его, если разобраться, у плывущих на берегу ведь нет).

– Ну что ты горланишь?! – спрашивает его Алена, выйдя из воды.

Он молчит.

– Ведь мы отплыли на два метра, – говорит Алена.

– Это недалеко? – неуверенно переспрашивает он.

– Это совсем близко, – с досадой говорит Алена. Он молчит.

– Больше так не горлань, – говорит она. – Мы еще раз поплыли. Далеко мы не уплывем. Понял?

Он кивает. Только они отплывают, он начинает орать:

– Плывите на берег! Мама! Маша! Скорей!

Эта история повторяется еще один раз. Маша говорит:

– Ваня, ты мешаешь нам отдыхать.

Этот аргумент неожиданно производит на него сильное впечатление.

– Слушайте меня, – говорит Ваня так, как, по его представлению, видимо, должен говорить я. – Я вам даю…

Он показывает три пальца и надолго задумывается.

– Вот сколько минут. А теперь – плывите!

И он показывает указательным пальцем в море. Так император Александр Македонский отправлял свои суда на поиски Индии.

При этом он максимально эффективно использует мое отсутствие. Он, например, отказывается танцевать на дискотеке.

– Я смущаюсь без папы, – говорит он. Он не ест суп за обедом.

– У меня без папы нет аппетита, – вздыхает он. – Поэтому можно, я сразу буду есть мороженое?

Когда я позвонил ему, он долго пытался рассказать мне все эти истории, но потом связь прервалась, и его мама сказала ему, что папа, наверное, на что-нибудь обиделся. Он долго молчал, обдумывая это, а потом страшно разревелся. Алена долго его успокаивала, а потом спросила, почему он в таком отчаянии (как будто было не понятно почему).

– Потому что папа обещал купить мне самокат, когда мы вернемся, – еще вздрагивая от утихающих рыданий, промолвил Ваня. – Он теперь мне не купит.

И он снова разрыдался. Вместе с ним разрыдалась и Маша. Дело в том, что я ей тоже перед этой поездкой пообещал купить самокат. Она понимает, что я не могу купить самокат ей и не купить Ване, потому что я кто угодно, но только не самоубийца.

То есть она слишком хорошо поняла, что при таком раскладе тоже остается без самоката.

И все-таки она нашла в себе силы вечером пойти на свидание с Ильей. Она взяла себя в руки, и после дискотеки она осталась на танцплощадке. (Я перед этим поговорил с Аленой. Мы решили не мешать ей.) Где-то рядом крутился Ваня со своим безупречным планом.

Что вы думаете? Этот мерзавец не пришел.

Маша тяжело переживала. Такое случилось с ней впервые (бог даст, в последний раз). Но то, что происходило дальше, было гораздо хуже и страшнее.

Для начала рано утром Маша увидела Илью с другой девочкой. Девятилетний Илья, видимо, неравнодушен к малолеткам. Маше пять с половиной, а той девочке было, по словам очевидцев, не больше четырех. Это все равно как если бы пятидесятилетний циник, потерявший веру в человечество и развращенный преодолением своих кризисных фобий, встретил на своем жизненном пути (который в этот раз по роковому стечению обстоятельств совпадал бы со следами девичьих ног на морском песке) совершеннолетнюю дурочку и решил, что она – то, что он искал всю жизнь, и так и было бы, пока он не встретил бы несовершеннолетнюю дурочку.

И вот Илья прошел с четырехлеткой к бассейну, и Маша это увидела. Он, я думаю, не делал все специально для того, чтобы она это увидела. Так вышло случайно. У всех у нас бывают проколы.

Маша тяжело переживала этот случай. Алена говорит, Маша плакала. Не знаю, может быть. Я как-то все-таки с сомнением ко всему этому отношусь, потому что сразу начинаю думать о том, что Маше всего пять (хоть и с половиной) лет, и о том, что она моя дочь и что в таком возрасте (ну, и в другом тоже) такое может случиться с кем угодно, но только не с моей дочерью.

Но потом Илья пригласил ее на свой день рождения (ему как раз девять лет и исполнялось), а она не пришла. Вернее, там была, конечно, более сложная история. Он опять поступил некрасиво. То есть он сказал, чтобы она приходила к какому-то зеленому кустику, намекая, видимо, на то, что она как никто другой знает, какой кустик он имеет в виду, а она с испугу кивнула. И только потом она осознала, что не понимает, что это за кустик. А он вокруг этого кустика устроил целое шоу с тортом и с такими же малолетними преступниками, как он сам. Им (а их было человек шесть) он подробнее объяснил, что имеет в виду, и они пришли куда надо.

А Маша осталась, таким образом, еще и без торта. Они все после торта пошли на детскую дискотеку. Там Илья встретил Машу и спросил, почему она не пришла. Она, ни слова не говоря, ударилась в слезы. Это был, конечно, хороший выход. Он сразу забыл обо всех своих приятелях, и они пошли к Алене отпрашиваться погулять по кустистой территории отеля. В результате глубокой ночью я получил от Алены торжествующую эсэмэску: «Маша на свидании!» А еще через четверть часа: «Пришла».

Я позвонил. У меня был серьезный разговор с обеими. По итогам разговора обе долго и с удовольствием плакали. А я просто пытался объяснить им, что нельзя неразумной девочке гулять ночью с полузнакомым парнем, который почти вдвое старше ее и который думает только о том, что наутро рассказать своим затаившим на ночь дыхание приятелям. Должен же он чем-то перед ними отличиться. Возможно, конечно, что не все зависит только от парня в такой ситуации, но он же имеет дело с пятилетней (ну нельзя же об этом, в конце концов, забывать!) девочкой!

Алена и Маша пообещали мне, что больше ничего такого не будет.

– А если будет? – не удержалась Маша.

– Тогда я приеду, – не удержался и я, – и поговорим по-другому.

– О, – обрадовалась Маша, – а когда ты приедешь? Можешь сегодня приехать?

Я вынужден был признать свое поражение.

На следующий день Алена сказала, что я могу не беспокоиться. Про Илью стали известны новые подробности: он на следующий день уезжает.

Меня все время интересовало, где его родители. Ну неужели они не принимают никакого участия в его судьбе? Ну есть же у него мать? После ночных событий я стал в этом, кстати, сомневаться. Ничто не указывало на то, что у этого мальчика может быть мать.

Но надо по крайней мере признать, что он ее все время искал. Он так и говорил Алене:

– Можно, мы с Машей пойдем поищем моих родителей?

Формулировка, кстати, неплохая, почти безотказная. Ну в самом деле, отказать трудно. Но я думал, что после ночного разговора со мной можно. Но Алена, оказывается, снова их отпустила. И это опять было, когда стемнело.

– Что вы делали, Маша? – спрашивал я у дочери на следующее утро, когда Илья и в самом деле уехал из отеля (так и осталось загадкой, нашел он родителей или нет).

– Ну, мы пили коктейль.

– Какой?

– «Блю милк», – на удивление точно отвечала она.

– А потом?

– Потом он захотел есть, и мы пошли ужинать.

– А потом?

– Не помню, – вздохнула Маша. – Ну, он рассказывал, как он катался на «банане». Я теперь тоже хочу. А, мы домой пошли. Уже поздно было.

Я попросил к телефону Ваню.

– Ваня, – сказал я, – тебе что, все равно, что с твоей сестрой происходит?

– Я с ней не разговариваю, – раздраженно ответил он.

Нет, ему было не все равно.

Весь следующий день Маша была мрачна. Она не пошла на дискотеку. Алена не трогала ее. Еще через день Маша повела Алену за тот столик, где сидела с Ильей в тот последний вечер. Маша села на место Ильи, Алену она посадила на свое место. Маша подробно передала их разговор, сама разговаривая фразами Ильи, а Алену заставляя отвечать своими фразами из того вечера.

В основном Маша с гордостью говорила о том, какой он был голодный. Она даже заставила Алену съесть спагетти, которые ел в тот вечер он, а сама взяла дыньку, такую же, какую принес ей он. Потом она рассказала то, о чем до сих пор молчала: что он повел ее на взрослую дискотеку. Потом она заплакала.

Ваня с ними идти отказался. Он ждал их у фонтана.

В тот вечер на дискотеке, уже после танцев, когда детям начали предлагать спеть песенку (это происходит каждый вечер, и Маша каждый раз искренне возмущалась, что к ней смеют приставать с такой пошлостью), она сказала, что хочет исполнить два куплета из одной песни.

«Не смотри, не смотри ты по сторонам,// Оставайся такой как есть,// Целый мир, целый мир освещает твои глаза,// Если в сердце живет любовь», – пела Маша, и это не значило, что она не пропускает ни одной серии из сериала «Не родись красивой».

Это значило, что в ее сердце живет любовь.

«Я в океане плавать не умею»

Мои дети с их мамой заехали в Москву на три дня и опять улетели. Ваня с начала этого года рвался в шенген-скую зону – и вот прорвался. На «767-м» они летели на Канарские острова. Лететь, им сказали, семь часов, а на самом деле летели восемь, еще час потратив на сражение со встречным ветром. Перелет обещал стать очень тяжелым, но тут выяснилась подробность: на спинке каждого кресла оказался телевизор с 13 каналами, по одному из которых в режиме нон-стоп показывали «Аленький цветочек» и «Аленушка и братец Иванушка» (мои любимые фильмы в детстве), а по двум другим – «Ледниковый период-2» и «Пираты Карибского моря» (мои любимые фильмы сейчас).

Когда Алена рассказывала мне об этом, я замер. Я хотел услышать, что они выбрали, и боялся. Да, за полет они успели три раза посмотреть «Пиратов Карибского моря». Расстроился ли я от того, что понял: мои дети не такие, каким в их возрасте был я? Нет, я обрадовался: я понял, что они уже почти такие взрослые, как я.

Когда они вернулись из предыдущего отпуска, я встретил их в аэропорту и кроме обещанных самокатов, зеленого и розового, подарил джентльменский набор пирата Карибского моря-2: саблю капитана Джека Воробья и пистолет Джека Воробья, ремень Джека Воробья (Ване) и два парусника: корабль Джека Воробья и «Летучий голландец» с несколькими наиболее выдающимися его матросами (Маше). Ваня взял с собой на Тенерифе саблю, а Маша, конечно, двух матросов. (Мы посмотрели «Пиратов Карибского моря-2» еще перед их отъездом в кинотеатре). И все это пригодилось уже в самолете!

Ваня махал саблей и не отрывался от экрана, а Маша, вздыхая и уворачиваясь, во время третьего просмотра случайно уткнулась носом в ноутбук своего соседа, какого-то студента, который взял с собой DVD и теперь глядел свое кино, в жанре черного юмора, то есть комедию, в которой играли два негра.

Маша сказала, что она ее тоже будет теперь смотреть. Звук был только у студента в наушниках, Маша вообще ничего не понимала, но начинала громко хохотать на весь салон, показывая пальцем в ноутбук, как только замечала, что студент начинает хихикать.

Ваня так и не смог оторваться от «Пиратов Карибского моря». Алена уже разложила кресло для сна, уложила в него Ваню, но он попросил не снимать с него наушники. Алена была уверена, что он уснет через полторы минуты, но этот мужественный парень выстоял, вернее вылежал, до самого конца и готов был, кажется, подождать в этом самолете возвращения Алены с Машей с курорта – лишь бы только у него не отобрали наушники и не выключили телеэкран.

Впрочем, на следующее утро, проснувшись, он разбудил сестру и сказал ей:

– Маша, ты знаешь, мы сейчас с мамой на океан собираемся. Я тебя хочу попросить: ты не ходи с нами, пожалуйста, а то ты мне так надоела!

Маша даже не заплакала (она, очевидно, и сама испытывала что-то в этом роде), но дома все-таки не осталась.

– Мама, надень мне, пожалуйста, нарукавники, – попросила она, – и мы поплывем.

– Зачем тебе нарукавники? – удивилась Алена. – Ты же хорошо умеешь плавать!

– Мама, – сказала Маша, – я хорошо умею плавать в бассейне и в море, а в океане я плавать не умею.

Потом оказалось, что она все-таки умеет плавать и в океане.

Потом они пошли гулять по берегу и дошли до черных вулканических камней. Алена решила научить детей ходить по вулканическим камням. Они сделали два шага, и Ваня резко повернул назад. Никакие уговоры не помогали. Это был разумный мальчик. Он, услышала Алена, бормотал только два слова:

– Это ужасно.

Потом он вдруг сказал, что должен вернуться. Они вернулись. Ваня сделал еще несколько шагов по камням и так же резко повернул назад.

И в третий раз он потребовал, чтобы они все вернулись. И он опять пошел по этим камням, потом остановился и неуверенно сказал Алене:

– Мама, да тут прыгать можно!

– Нет, нельзя.

– Почему? – удивился он.

– Упадешь, – пожала она плечами.

– Ну, если хороший человек, то не упадет, – сказал он.

– Зря ты так думаешь, – заметила она и потом озадаченно передала мне этот разговор.

А мне кажется, он прав. Но ногу подвернуть может.

«Она эту юбку третий день носит!»

Отдых, на мой взгляд, очень легко довести до абсурда. Достаточно отдыхать столько, сколько отдыхали в этом году мои дети. Но им и их маме вся эта ситуация не кажется абсурдной, конечно.

Они говорят, что на это время пришлось очень уж много слишком серьезных переживаний в их жизни. Но было, конечно, и такое, когда каждый день отдыха шел за три.

Так было, когда, например, они поехали кататься на яхте «Питер Пэн». Питер Пэн – это, если кто забыл, враг капитана Крюка, мальчик, который никогда не вырастет.

На яхте вместе с моими детьми и их друзьями, двумя девочками (одна немного младше Маши, другая чуть старше Вани, то есть они одного возраста), плавали люди, которые, увы, давно выросли и даже не стыдились этого.

Это были туристы, которым осточертел остров Тенерифе, и они воспользовались услугами экскурсоводов, ибо не в состоянии были развлечь себя сами, за что и не заслуживали никакого снисхождения со стороны моих детей.

Сами себе эти взрослые люди, я уверен, тоже давно осточертели, иначе они не платили бы по Е70 за сомнительное удовольствие оказаться в компании трех девочек и одного мальчика, которым их мамы и няни пообещали свидание с настоящими китами. Эти дети так ждали этого свидания, что всю дорогу орали (а потом уже просто сипели), показывая пальцами в волны, что это не волны, а спины каких-то морских чудищ, а потом, когда им показалось, что корабль плывет на встречу с китами слишком медленно, попытались скинуть балласт за борт, а балластом оказался, разумеется, самый маленький, то есть Ваня, которого они завернули в скатерть, добытую в ресторане, и уже дотащили до кормы…

В общем, туристы жестоко поплатились за то, что попытались переложить бремя своей анимации на плечи профессионалов. К началу второго часа, когда капитан позвал наших детей, на которых он не мог не обратить пристального внимания, к себе в рубку, туристы валялись, разбросанные по полу как попало с переполненными бумажными пакетами в слабеющих руках. Штормило.

Ваня с Машей, Лизой и Дашей зашли в рубку. Капитан, увидев их, видимо, понял, что очень любит маленьких детей. Это загорелое детство с белыми бровями и такими же белыми волосами, как борода у капитана, и правда внушает чувство великого беспричинного восторга. Восторг капитана, тщательно скрытый им при помощи его бороды и общего мужественного облика, сублимировался в разрешение порулить. Он дал им порулить, вот в чем ужас-то. Это решение принял человек, которому, очевидно, нечего было терять, кроме своей работы. (Я уверен, кстати, что он ее и потерял.) Перед детьми был настоящий штурвал, который, если его покрутить, начинал крутиться. В общем, через минуту весь «Питер Пэн» крутился в океане как уж на сковородке. У туристов не было сил даже на то, чтобы заявить о чувстве своего протеста. Они просто ждали, когда все это кончится.

Потом эти дети увидели китов. И вот тут, рассказывала мне Алена, они завизжали так, как не визжали еще никогда. Мне, когда она это рассказала, стало по-настоящему страшно. Я-то могу, по-моему, представить, что это такое.

Когда я спрашивал Ваню с Машей про эту поездку, они пожимали плечами, и Маша говорила:

– Да, мы там с китами катались. А вот знаешь, как Дашу попугай заклевал!..

В общем, у них в запасе был рассказ про Лора-парк, испанский зоопарк, в котором звери живут, как я понял, в относительной неволе (или, лучше сказать, в относительной свободе). Там было очень много зверей и птиц, просто невероятное какое-то количество, в том числе и игрушечных. Девочки выбрали себе мягких попугаев, а Ваня попросил купить ему зеленую рыбку (он яростный поклонник всего зеленого). Пока он носился с этой рыбкой, не зная, где с ней поплавать, девочки начали весело бить его своими попугаями. Он помрачнел и бросился на них с рыбкой наперевес, в общем, их едва растащили, у девочек попугаев отобрали, а Ване рыбу оставили как средство необходимой самообороны.

И вот пока Ваня приходил в себя, готовясь к новому штурму, Даша увидела на ветке дерева еще две мягкие игрушки, зеленых попугаев с красными хвостами. На них вроде никто не претендовал, и она решила, что у нее все-таки еще есть шанс добить Ваню. Она схватила попугая за хвост и хотела уже как следует отхлестать им мальчика, как вдруг полуметровая игрушка ожила, развернулась и вцепилась Даше в руку.

Если бы Даша сразу отпустила хвост, попугай бы улетел к себе на ветку, да и все. Но Даша, конечно, испугалась и намертво вцепилась в хвост. Птица поняла, что эта девочка (в отличие, видимо, от других, на которых это производило впечатление) безнадежна, и, отпустив Дашину руку, которая чуть не вся ушла в клюв, стала громко звать на помощь. Вот от этого крика Даша наконец пришла в себя и разжала пальцы.

Ваня смотрел на все это со странным хладнокровием.

– А вот знаешь, папа, как я бутерброды пекла!.. – рассказала мне Маша.

Дело в том, что в ресторане Маша полюбила за завтраком плавить сыр на тостах. Самое большое, ни с чем не сравнимое удовольствие ей доставляло мгновение, когда готовый тост сам выскакивает к ней на тарелку. Каждый раз это было событие дня.

Правда, другие туристы не дожидались, пока тост выскочит сам, а брали такие щипчики, которые лежали рядом, и доставали тост этими щипчиками. Это считалось правилом хорошего тона. Маша, по понятным причинам, пренебрегала им. И вот один раз она вернулась к своему столу очень недовольная, можно даже сказать злая. Выяснилось, что за ней в очередь встала девушка, которая, когда увидела, что тост с сыром уже можно снимать, решила помочь маленькой девочке и положила ей в тарелку щипчики. Маша намек поняла и, поскольку ей уже пять с половиной лет, игнорировать его не смогла и достала тост щипчиками. Поэтому она и была теперь такая злая.

– Вот смотри, смотри, – громко сказала она, когда девушка проходила мимо Машиного стола, – вот та, в розовой юбке, щипцы мне дала. Она эту юбку уже третий день, кстати, носит!

Одним таким замечанием можно, мне кажется, уничтожить неприятеля, просто стереть его с лица земли.

Так что я, когда услышал эту историю, понял, что моя девочка еще больше повзрослела на курорте, где день, бывает, и правда идет за три.

«Это не кот. Это зверь!»

У знакомых родилась дочка, ее назвали Олей. Маша очень обрадовалась, потому что давно хотела понянчить грудничка и меня просила посодействовать как-нибудь в этом деле. Я ей пытался объяснить, что я-то тут совершенно ни при чем, но потом, к общему облегчению, выяснялось, что речь идет о покупке еще одного бэби-берна в магазине. К каждому из них (сейчас их у Маши, по-моему, трое) Маша относится как к родному. И все-таки ей чего-то, видимо, не хватало, и количеством тут было уже не взять. Она нуждалась в новом качестве. Ей захотелось человечинки. И она ее получила.

Они поехали к Оле в выходной день. Ваня купил ей маленькие колючие розы с какой-то дурман-травой. Он говорил, что увидит Олю, подарит ей цветы и погуляет с ней. Он, очевидно, представлял себе эту встречу как романтическое свидание. В принципе он был прав. В конце концов, Ваня старше Оли всего на три года и восемь месяцев.

Но мама объясняла Ване, что Оля пока гуляет только в коляске.

– Но я могу ее хоть на руках подержать?! – возмущался Ваня.

– Не можешь, – отвечала Алена. – Ты можешь покатать ее в коляске.

Сначала они пришли в квартиру, где Оля живет с родителями. Ваня первым убежал из прихожей в комнаты и через несколько секунд вернулся оттуда с сумасшедшими глазами:

– У них тут зверь!

Пришлось потрудиться, чтобы объяснить ему, что это просто такой здоровенный кот. Ваня не соглашался:

– Я видел кота. Это не кот. Это зверь!

Он был счастлив, когда они пошли гулять, потому что хоть и привык за полчаса к коту, но все равно, по-моему, боялся, что тот отдавит ему ногу.

Правда, перед этим они еще искупали Олю. Она как могла сопротивлялась и горько плакала.

– Так, пойте ей песню, – сказала Алена, – она заслушается и замолчит.

Пока Маша думала, какую песню спеть (она знает их очень много), Ваня затянул единственную, какую знает:

На ветвях застыли птицы,

Звезды в небе не горят,

Притаился на границе пограничников отряд!

Оля, хотя и не понимала смысла песни, разрыдалась еще содержательней.

Ваня, не выдержав напряжения, вышел в прихожую и начал лихорадочно одеваться.

– Я вас на улице подожду, – бросил он выскочившей за ним Алене.

– Ты, по-моему, даже пуговицу не застегнул, – засмеялась Алена. – Ты застегнул пуговицу?

– Пытаюсь, – вздохнул Ваня.

Все-таки они вырвались потом на свежий воздух.

– Ну и когда я буду ее выгуливать? – спросил Ваня.

– Бери, вези, – сказала Алена. Он испугался и остановился.

– Нет, – сказал он. – Маша, лучше ты.

Маша, надо отдать ей должное, все это время молчала. У нее, похоже, уже не было никакого желания таскаться по двору с коляской.

– У меня же Катя, – пробормотала она. – Мне Катю пора кормить.

И она убежала со своим бэби-берном в песочницу. На самом деле, как я понял, она тоже испугалась, и гораздо сильнее, чем Ваня. Она испугалась настолько сильно, что даже боялась посмотреть на живую маленькую девочку, которая размером меньше, чем ее бэби-берн Катя. Оказалось, что разум ее не может совладать с этим фактом. Следовало признать, что она столкнулась со слишком суровой для нее действительностью.

Тем временем Ваня осторожно потрогал коляску. Оттуда не раздалось ни звука. Ваня осмелел и качнул ее. Молчание. Тогда Ваня засмеялся и покатил коляску.

– Я как кто? – спросил он Алену.

– Ты как папа, – сказала ему Алена.

– Наш папа?! – с восторгом переспросил Ваня.

– Да нет! – засмеялась Алена. – Наш папа не гуляет с маленькими детьми в колясках.

– Гуляет, – обиделся Ваня. – Он с нами гулял, когда мы были маленькими.

– Как же ты можешь это помнить? – удивилась Алена. – Ты же был тогда слишком уж маленьким.

– А я не помню, – сказал Ваня. – Я себе это представил.

Ну хотя бы в этом она не могла его переубедить.

– Я думаю, – сказала Алена, – что ты сейчас все-таки не как ваш папа. Ты сейчас как Олин папа.

Это было, по-моему, уже слишком сложно. Я бы уже половины в таком разговоре не понимал.

– А, я сейчас как Дима! – воскликнул Ваня. Дима, Олин папа, который шел рядом и вглядывался в чрево коляски так же, по-моему, опасливо, как Маша, снисходительно улыбнулся.

– Да, Ваня, ты как я, – подтвердил он.

– Как ты? – еще раз недоверчиво переспросил Ваня, словно боясь поверить своему счастью.

– Точно! – подтвердил Дима.

– Ну, тогда я пойду покурю, – пожал Ваня плечами и с облегчением присел на бордюр тротуара, приставив два пальца ко рту и шумно затягиваясь пыльным московским воздухом.

«Да я просто сладкие слюни хотела попить»

Подготовка ко дню рождения – это, конечно, больше, чем день рождения. Тем более если это не твой день рождения, а на который тебя пригласили.

Главная проблема, когда уже куплен подарок. Это же не тебе подарок, вот в чем беда-то. А ведь он мог бы быть твоим. И даже должен быть. Но не будет.

И вот, осознав это, Ваня начинает потихоньку ковырять картонную упаковку подарка. Мизинцем. Потом дырочка становится достаточной для того, чтобы начать ковырять указательным пальцем. Потом указательный палец натыкается на что-то твердое. О боже! Да ведь это именно то, что было нужно Ване всю его жизнь! Все эти долгих четыре года!

– Ваня, – спрашивает его неприступная (уже который день) мать, – зачем ты проковырял дырку в подарке для Оли?

– Мама, – говорит Ваня, – дело в том, что мне очень нужен этот подарок. А я не знал, что там лежит.

– Но ты же и теперь не знаешь.

– Я догадываюсь.

– И ЧТО?

– Там? – беззаботно переспрашивает Ваня. – Компьютер с играми.

– Ты что, на ощупь определил?!

– Нет, я слышал, как ты по телефону бабушке рассказывала. А мне будет такой подарок?

– Ну, на день рождения.

– На день рождения? А когда у меня день рождения? – 10 ноября.

– А-а, – говорит Ваня, совершенно, конечно, не представляя, когда это. – Ну хорошо. 10 ноября у меня день рождения?

– Да, – начинает терять терпение его мама (она, впрочем, и так выдержала беспрецедентно долго для себя).

– Тогда подарки можно уже сейчас нести.

– А у меня день рождения когда? – спрашивает Маша.

– 26 февраля.

– О, это очень долго, – говорит Маша. – И что, до этого никаких подарков не будет?

– Ну, еще Новый год будет. Можно Деда Мороза попросить.

– Да он тоже долго несет, – с досадой говорит Маша. – Ждешь, ждешь… А вот папа раньше в командировку поедет, пусть привезет.

Ей с мамой легко договориться об этом. Они договариваются.

– Мам, – говорит Маша, – а можно, я пока конфету съем? Это будет хороший подарок.

– Зачем тебе сейчас есть конфету? – говорит Алена. – Ты еще не ужинала.

– Да просто сладкие слюни хотела попить, – объясняет Маша.

Ну, тут я, конечно, уезжаю в командировку. Это изнурительная длительная командировка – сначала в Сочи, потом в Париж. Все очень непросто. Дети взрослеют и скучают уже по-настоящему. А я повзрослел еще раньше их.

– Ну вот, – говорит Ваня, – куда папа, туда Путин. Куда папа, туда Путин.

– Да нет, – говорит Алена, – все наоборот. Куда Путин, туда папа.

– Да, – соглашается Ваня. – Путин в бассейн – и папа в бассейн. (Этого, между прочим, вообще не было.) Путин на мост – и папа на мост. (А это, кстати, произошло только два дня назад.) Вот так никак они не могут друг без друга. Как иголочка без ниточки.

Алена утверждает, что онемела, когда услышала это поразительной силы сравнение. Она не ожидала такого от четырехлетнего мальчика, пусть это был даже ее собственный сын (то есть, видимо, тем более не ожидала). Она ничего даже толком не ответила.

А продолжение было такое: Маша сама позвонила мне по просьбе Вани. Да, она уже научилась сама звонить по телефону.

– Ваня интересуется: ты привезешь подарок? – спросила она.

– А тебе самой это, можно подумать, неинтересно?

– Можно подумать, интересно, – старается не засмеяться Маша.

– Привезу, – говорю я. – Конечно, привезу.

– А ты откуда привезешь?

– Из Парижа.

– О, тогда костюмчик, – радуется Маша.

Она говорит это, потому что очень давно, когда ей было два с половиной года, я привез ей из Парижа уникальный костюмчик. Уникален он тем, что она носит его до сих пор и он не кажется ей мал. Юбочка с каждым месяцем выглядит все убийственней, а на рукавах жакета есть длинные белые манжеты, которые Алена когда-то догадалась отогнуть, тем более что они не были даже схвачены нитками.

Два дня в Париже я получаю от Маши телефонные звонки (я не удивлюсь, если начну получать эсэмэски) и наконец, не в силах уже больше говорить, что у меня пока нет времени на поиски костюмчика, говорю, что купил. Я таким образом мобилизую себя к тому, чтобы и в самом деле бросить всю эту бессмысленную суету и пойти искать костюмчик.

Но все-таки времени на него не остается. И я еду домой и думаю о том, с какими глазами я переступлю его порог. Правда, очень поздно, и есть надежда, что они заснули. Но они, конечно, не спят. Ваня тоже ждет подарков. У меня есть пара неубедительных сувениров, но у меня нет костюмчика.

Ну да, они не спят. Я искренне ненавижу себя и говорю им, что все хорошо и что костюмчик вот-вот будет.

– Ура! – кричит Маша. – А где он?

– В сумке, – отвечаю я, и мне кажется, что вот в таком состоянии люди стреляются, если они, конечно, порядочные люди. Впрочем, я за свою жизнь могу совершенно не беспокоиться, ибо я, как выяснилось (можно тешить себя иллюзией, что только сейчас), такого рода человеком не являюсь.

– Пап, а сумка-то где? – шепотом спрашивает Маша.

Мне в этом голосе слышится сострадание. Мне кажется, что она уже все поняла и уже жалеет меня, потому что понимает, что мне придется врать и дальше.

– Ну, где… – вздыхаю я.

– В Японии? – уточняет Ваня.

– В Японии?! – переспрашиваю я.

– Сумка в Японии? – терпеливо переспрашивает Ваня.

– Почему в Японии? – переспрашиваю и я.

– А в Париже перепутали, и наша сумка с подарками в Японии, – рассказывает Ваня. – У Андрюши тоже так было, когда он с родителями в Париж ездил. Наша сумка в Японии, Маша! Папа, а что такое Япония?

Я рассказываю. Они увлекаются и даже как будто забывают о том, с чего все началось, хоть это и кажется мне невероятным.

Потом они уже засыпают, и Ваня говорит мне сонным голосом:

– Папа, а ты знаешь, что Андрюша потом сумку из Японии получил?

Наутро я еду в ГУМ, иду в небольшой амбициозный детский магазин, выбираю сумку и сгоряча набиваю ее костюмчиками, джемперочками и джинсиками так, что она еле закрывается. Я утешаю себя тем, что я же все-таки в этот раз не соврал. Они же сами все это сказали.

– Какая-то легкая сумочка… – подозрительно шепчет Маша, лихорадочно расстегивая «молнию». – А-а-а!..

«Это наш Кузенька с жиру бесится»

Мы собирались в кино. Дети копошатся безумно долго (имеют право, если подумать). Я в какой-то момент спросил их, конечно, можно ли делать все то же самое, только в два раза быстрее. Потом еще раз спросил. Маша все равно не расслышала и переспросила Ваню, чего я хочу.

– Да ничего, – сказал Ваня. – Да это наш Кузенька с жиру бесится.

По-моему, дело в сказке было так. Жил домовенок Кузя. Его похитила Баба-яга, чтобы у нее жил в доме домовенок. Но она пожалела об этом. Она уже через пару дней готовила ему ватрушки, а он требовал, чтобы это были пирожки, потому что он не любит ватрушки. Ну, он и дальше голосил все время. И когда сорока прилетела как-то к ним, она спросила:

– Это кто у вас орет-то?

– Да это наш Кузенька с жиру бесится, – говорит Баба-яга.

Вот это Ваня и вспомнил.

Мне ничего адекватного вспомнить не удалось.

Потом мы приехали в кинотеатр. До сеанса был еще час. Мы заказали еду. Пока мы ее ждали, Ваня, сидя за соседним столиком, делился с Сашей и Леней последними основными событиями в своей жизни.

– А я вчера съел две пачки конфет, и все конфеты разноцветные! – сообщил он.

– Не может быть! – ахнул Саша.

– Две?! – переспросил Леня.

– Две, – повторил Ваня.

– Маша, это правда? – спросил Саша Машу. Маша подтвердила.

– А откуда Ваня взял две пачки конфет? – спросил Саша Машу.

– А нам папа привез из командировки, – сказала Маша. – Одна пачка моя была, между прочим.

Я понимал, что сейчас творится в душах Саши и Лени. Дело в том, что родители держат этих детей в такой строгости, что они не пьют колу, не едят чипсы (у них, по-моему, аллергия на все вредное) и вообще очень хорошо воспитаны. Они не стали бы есть и этих конфет. Я уверен – ни одной. А уж целую пачку конфет… А уж две… Нет, две пачки конфет – это кошмарный сон Саши и Лени.

И вот теперь перед ними сидел мальчик, который съел две пачки разноцветных конфет.

– Ваня, ты правду говоришь? – еще раз тихо спросил Саша у Вани.

Ваня опять подтвердил, уже нехотя. Он стал терять интерес к этой теме. А у Саши с Леней он только стал появляться.

– Папа, – обратился Саша к своему папе, – Ваня говорит, что съел две пачки конфет. Это правда?

– Не знаю, – пожал плечами Сашин папа. – Вообще-то зачем Ване врать?

– А ты спроси у его папы, – попросил Саша. Сашин папа спросил у меня, правда ли это. Я сказал, что правда, за которую я отвечаю, состоит в том, что я привез детям две пачки конфет и они, судя по рисунку на упаковке, действительно были разноцветными.

– Спросите, пожалуйста, у Вани, – умоляюще сказал мне Саша, – правда это или нет.

Я вдруг понял, что для него это вопрос жизни и смерти. Он должен был понять, правильно ли он жил все это время. Он мог еще успеть, если это окажется правдой, что-то переосмыслить в своей жизни. И в его представлении я был, наверное, единственным человеком, кому Ваня мог сказать всю правду.

Я спросил Ваню, правда ли это.

Ваня долго молчал.

Потом сказал, или нет, буквально выдавил из себя:

– Нет, неправда.

– Это неправда! – воскликнул Саша. – Неправда!

– Как неправда? – хором переспросили мы с Машей.

– Одна красненькая куда-то закатилась, – сказал Ваня и разревелся.

«Да ты Песталоцци»

Мне понравился Ванин день рождения. Были Алиса, Саша, Леня, Маша… Хороша была эта Маша, да не наша. Но наша тоже была. Пираты появились в какой-то момент в квартире. Пират и пиратка. Они залезали во все углы и искали бедных детей, которым, конечно, было где спрятаться от них, потому что чья это была, в конце концов, квартира? Ваня потом со смехом рассказывал мне:

– Папа, они нас знаешь где искали? Под ковром!

– Ты не видел, – говорю я, – что они вас еще и в холодильнике искали.

– Папа, – после долгого раздумья сказал Ваня, – по-моему, это были какие-то глупые пираты.

В голосе его сквозило сожаление, что такие еще до сих пор встречаются на просторах Мирового океана.

В результате пираты все-таки дали детям жару. Но и дети им тоже. Надо сказать, что пираты – это больная тема для наших детей. Они посмотрели в кинотеатре «Пиратов Карибского моря-2» – и заболели. Боюсь, это хроническое. Ваня ходит по дому и в детский сад в красной бандане Джека Воробья, до зубов вооруженный пистолетами Джека Воробья и саблей Джека Воробья. Машин бэ-би-берн Катя давно носит только платье, которое носила Элизабет, и оно уже застирано так, что и правда напоминает платье Элизабет по окончании поисков клада на острове.

Пару дней назад к ним уже приезжали пираты. В холле нашего многоквартирного дома был детский праздник в связи с Ваниным днем рождения, и Джек Воробей с Элизабет заглянули, так сказать, на огонек. Там тоже все было, видимо, ураганно, ибо сразу после праздника, когда я приехал, измученными выглядели не только пираты, но даже и два десятка окружавших их детей. Никто, конечно, не замечал меня, стоявшего в куртке посреди холла и старавшегося разглядеть среди пиратов, скручивающих из надувных колбасок каких-то собачек и кошечек, и детей, отчаянно тянущих к ним свои тоненькие ручки, хоть что-нибудь более или менее родное. Потом Ваня дернул меня за рукав куртки и тихо сказал:

– Папа, идем домой.

Так на глазах взрослеющий сын пытается увести на глазах пьянеющего отца из плохой компании, стараясь просто попасть ему на глаза – чтобы стать живым немым укором: «У тебя же дети, пап. Чем мы-то виноваты, а?»

– Ваня, здесь же еще даже музыка играет, – сказал я. – Веселье тут, по-моему.

– Пойдем, – повторил он.

– Надувных собачек дают, – вздохнул я.

– Нам туда, – сказал Ваня.

Он показал кивком головы куда-то по направлению к лифтовому холлу – и я все понял. Абсолютно все.

У двери лифта стояли две тележки, доверху набитые подарками. Такие тележки бывают в супермаркетах. В нашем доме они облегчают жизнь по дороге от машины до лифта. И вот две тележки были, повторяю, доверху набиты подарками. Детей-то на день рождения пришло прилично.

И вот я понял, почему Ваня уходит, не прощаясь, не дожидаясь окончания этого светлого праздника, а также я понял, зачем ему, собственно говоря, нужен я. Он дотащил тележки до лифта и не смог затащить их внутрь.

– Папа, идем! – сказал он, подбежал к одной тележке и вскочил на нее, как будто на подножку уходящего поезда.

Мы зашли в квартиру и разгрузили обе тележки. Ну да, оно того стоило.

– Ваня, – говорю, – ну видишь, как все хорошо. Никто у нас теперь все это не отнимет. Это все теперь наше.

– Это мое, – улыбнувшись, поправил Ваня.

– Ну да, твое, – с сожалением согласился я. – А теперь, может, вернемся к детям, товарищам твоим? Торт-то еще не съели.

Не хотелось бы этого говорить, но следует смотреть правде в глаза. Он глядел на меня как на идиота.

Ну, и конечно, когда я спросил Машу и Ваню, кого бы они хотели видеть на следующий день у себя дома в качестве guest stars для продолжения банкета, они потребовали опять пиратов.

– Давайте только не Джека и Элизабет, – предложил я, – а каких-нибудь обычных простых пиратов позовем.

– А они нас разрисуют? – с сомнением спросила Маша. Я узнал: разрисуют.

– И даже фингалы вам под глаз поставить могут. Хотите? – спросил я, зная, конечно, ответ.

– Да! – крикнул Ваня.

– Ни в коем случае, – быстро сказала Маша.

– Почему? – спросил я.

– Потому что я буду Элизабет.

Так участь их и была решена. Когда подъехали Саша с Леней, в доме уже не было ни Вани, ни Маши. Сашу с Леней встречали четырехлетний Джек Воробей и почти шестилетняя Элизабет. И клянусь, это была самая прекрасная Элизабет изо всех, каких вы только можете себе представить.

Пятилетний Саша кроме огромного желтого трактора подарил Ване свое новое стихотворение:

Осень наступила,

Стало холодать,

Снега навалило,

Хочется в кровать.

В этот день он отошел от острой публицистики, к которой был склонен еще пару дней назад («Американские солдаты роют яму без лопаты», – писал он днем раньше).

От Алисы Ваня получил робота. Когда уже поздним вечером робот продемонстрировал только, если не ошибаюсь, часть своих возможностей, Ваня похвалил его:

– Робот, ты что, сам стреляешь? Ну, мы от тебя такого не ожидали.

Не наша Маша подарила нашей костюмчик, а Ване – роскошный замок, во дворе которого мог, по-моему, затеряться даже желтый трактор.

Они все сначала искали карту с кладом, потом тыкались с этой картой во все углы этой небольшой, в сущности, квартирки. Они были увлечены и, по-моему, где-то даже подавлены величием дела, которому посвятили этот день, – и вот наконец они нашли клад.

– Ваня! – крикнула Маша. – Я нашла! Это мой клад!

Ваня внимательно поглядел на нее. Так Джек Воробей глядел на капитана Барбоссу перед тем, как выпустил в него все пули из своего знаменитого пистолета.

Маша притихла.

Потом, после того как пираты исчезли так же таинственно, как и появились, дети долго ели золотые шоколадные монеты из сундука, сварливо споря, кому достанется последняя, а потом Маша попросила поставить им мультик с «Барби и Пегасом». Я поставил – и это было большой ошибкой, потому что, как выяснилось, всем гостям было уже пора и все уже куда-то опаздывали.

Но дети-то только расселись поудобнее. Им надо было как-то объяснить, почему для них включили мультик, а потом выключили. И объяснить это было невозможно. Алиса обиделась настолько сильно, что даже не заплакала и стала молча напяливать ботинки. Не наша Маша (а по большому счету тоже, конечно, наша) обиделась не настолько сильно – и поэтому разрыдалась.

Мне в голову пришла счастливая идея. Я подозвал нашу Машу и попросил ее:

– Давай подарим Маше диск с «Барби и Пегасом».

– Никогда, – твердо сказала Маша.

– Я тебе два других куплю, – сказал я.

– Хорошо, – быстро ответила девочка.

Я отдал не нашей Маше диск. Она перестала плакать и несмело улыбнулась. Жизнь снова повернулась к ней своей светлой стороной.

Но тут плач послышался снова. Точнее, это был тоненький вой. Так воют осетинские профессиональные плакальщицы. Плакала Алиса, надевшая башмаки. Она перенесла выключенный телевизор, но не перенесла вот такого вероломства. Я подбежал к стойке с дисками и, к счастью, нашел там еще одну историю про Барби. Диск назывался «Мермедия». Я помчался с ним к Алисе. Через секунду я увидел улыбку и на ее лице. Через две оно все светилось счастьем. При этом на щеке ее еще блестела слезинка, которая уже совершенно никакого отношения к происходящему не имела. И даже было непонятно, откуда она могла тут взяться.

Но тут раздался тяжелый сдавленный стон из горла Вани. Он осознал, что в день рождения лишился сразу двух фильмов. Пусть и про Барби, но все-таки это были полноценные мультфильмы.

– Ваня, – сказал я ему на ухо, – с меня три маленьких пирата на большой корабль, который я тебе подарил на день рождения. У тебя же там катастрофически не хватает матросов.

– Нет, – прохрипел он сквозь очередной стон. – Пять.

Когда мы прощались, никто у меня не плакал. Скорее все улыбались.

– Да ты Песталоцци, – сказал мне мой товарищ. В лучшем случае Макаренко, подумал я.

«Все, я умею летать!»

Маша решила научиться кататься на роликах. Ваня тоже решил, и даже один раз покатался. С тех пор он не любит кататься на роликах.

Есть одно заведение в одном подмосковном городке с магазином, боулингом, роллердромом и баром, в котором фирменным блюдом является пирожное «тирами-су». И я пробовал объяснить им, что «тирамису» – это желе такое, а не пирожное, и чтобы они не позорились, а называли его, например, «пирожным в глазури», но они не хотят меня слушать – и правильно, если разобраться, делают, ибо в том, что в этом заведении «тирамису» является пирожным, и состоит фирменность десерта.

Но роллердром у них хороший. Можно, конечно, сказать, что на роликах лучше кататься на улице, но это же не так. И дело не в том, что на улице грязно, идет дождь и едут машины, и не покатаешься под музыку, и негде присесть обессиленному человеку. Дело, главное, в том, что дети у некоторых же есть.

Ваня оказался человеком очень практическим. Он понял, что учиться кататься на роликах – дело очень хлопотное и неблагодарное. И что десять тысяч раз упадешь, прежде чем научишься, и что однажды можно вообще не встать. Он так и сказал, сделав вместе со мной пару кругов по роллердрому:

– Я больше не хочу, папа. Я могу упасть, удариться головой и умереть.

Мне было этого достаточно, чтобы схватить его под мышки и потащить к выходу. Вот это ему, кстати, очень понравилось. Он сразу поставил ноги ровно, весь как-то подтянулся, сложился – и получилось, что я его везу. И он даже попросил меня сделать еще пару кругов, и говорит, что он научился кататься на роликах. Он считает, что это и называется теперь «кататься на роликах». И этого умения ему достаточно. Он же знает, что он умеет, если что. И если кто-то спросит, он скажет, что ролики – да, это любопытно, но в жизни есть и более интересные занятия. Например, можно поиграть в пиратов Карибского моря.

Маше некуда было отступать с самого начала. Ей не оставила выбора Лиза. Лиза не только рассказала Маше, что она умеет кататься на роликах (не исключено, конечно, что примерно так же, как Ваня), но еще и показала, как надо кататься. И Маша как-то вечером после детского сада сказала мне, что она научилась кататься на роликах.

Я, конечно, сразу насторожился. Я предполагал, что в жизни моих детей без меня могут происходить какие-то важные события – но не настолько же масштабные. Впечатление, которое я испытал, услышав это, было сродни тому, которое я испытал, когда услышал в машине, что Маша за моей спиной прочитала вывеску на Тверской: «Эс-ка-да».

Это ее то ли няня научила читать, то ли в детском саду. Маша теперь неплохо читает уже и даже пишет, правда, все равно хуже, чем ее подружка Алиса, которая старше Маши на полгода и про которую я тут в связи со всем этим тоже не могу не рассказать.

Дело в том, что Алиса научилась не только читать и писать, но и играть в крестики-нолики. И уговорила сыграть с ней маму – в редкие минуты встречи двух этих любящих сердец (обе редко бывают дома – но по уважительным причинам).

И вот они сыграли, а потом девочка убежала записывать свои впечатления об этой игре в свою комнату. Она, можно сказать, ведет теперь дневник, в который записывает все непосредственные впечатления от своей быстротекущей жизни. И вот она записала и это и прибежала к маме обниматься. А мама говорит:

– Дочка, давай почитаем вслух, что ты написала. Мама ведь радуется от того, что дочка научилась писать еще до школы, да еще так быстро.

– Конечно, мама! – кричит Алиса.

И мама с выражением читает следующее: «Мама дура праиграла мне в крести кинолики».

Алиса, услышав то, что она написала, начинает рыдать. Она страшно расстроена, потому что она не хотела обидеть маму. Она просто написала то, что думала. Мама тоже с трудом, конечно, сдерживается от рыданий.

– Мама, я не хотела!.. – плачет Алиса, убегает к себе к комнату и минут через пятнадцать выбегает с другим листком бумаги.

Ее мама читает: «Мама извени меня что я написала что ты дура что праиграла мне в крестики нолики». То есть девочка осталась при своем мнении. Но все-таки я доскажу историю про ролики.

– Ты, Маша, когда научилась кататься на роликах? – раздраженно спросил я ее, узнав эту новость.

Главное, я понимал, что ни няня ее не могла научить, ни в детском саду не могли. Читать и писать могут научить, но не на роликах же кататься. Есть все-таки еще то, что осталось на долю настоящих мужчин. Да, я умею кататься на роликах, и Поклонная гора – не чужое для меня место.

– Вчера, – рассказала Маша. – Меня Лиза же научила.

– А вы где и когда с ней катались?

– Да нет, она мне показала, как надо ездить на роликах. Вот так делаешь руками и вот так ногами. Так что, папа, я уже умею кататься на роликах.

– Так, может, тебе тогда и не надо на роллердром? – спросил я. – Ты же уже умеешь.

– Нет, надо, – ответила она. – Просто покататься сходим.

И вот она встала на ролики, оттолкнулась. Она категорически отказалась от моей помощи. Она сразу упала. Она вскочила и снова пошла. Она прошла на роликах целый круг, держась только иногда за металлический поручень. И еще один круг. И третий. После этого она скорректировала свою позицию:

– Папа, – сказала она, – ты видишь, что я хорошо хожу на роликах?

– Да, ходишь ты уже хорошо, – согласился я. – Но на роликах надо кататься.

И я объяснил ей как. Я долго объяснял. Я катался вместе с ней. Я устал. Она все время падала и вставала. Я был поражен, вообще-то.

– И руки! – кричал я. – Руки не держи вместе! Маши руками!

– Папа, я уже умею кататься на роликах? – спросила она меня наконец с вопросительным выражением на лице и в голосе.

Я по-честному был ею восхищен и сказал:

– Кататься умеешь. Но ты должна летать на роликах.

– Летать?

Она задумалась.

Потом я с Ваней, который, как мне хотелось бы думать, истосковался по мне, поднялся наверх, в зону кинотеатра, где мальчик сдержанно попросил купить ему попкорна. На самом деле он истосковался, конечно, по попкорну. Насчет этого с самого начала не должно было быть иллюзий. Но они были.

Когда мы вышли на улицу, Маша вместе с мамой уже стояли возле машины.

– Папа, не садись в машину, – предупредила Маша. – Нам еще надо кое-что сделать. У тебя есть триста рублей? А то мама сказала, что нее нет триста рублей.

– Есть, – обреченно сказал я.

– О! – обрадовалась она. – А триста рублей – это много?

– Пустяки, – сказал я. – Не стоит беспокоиться. Мы уже подходили к отделу с детскими игрушками.

– Вот эти крылья, – сказала Маша. – Триста рублей.

Я увидел большие розовые крылья феи в прозрачной хрустящей упаковке. Они были размером с Машу. И правда, триста рублей для таких крыльев – пустяки.

Я не торговался с Машей и сразу купил ей эти крылья, хотя можно было бы попробовать договориться, что она тогда ляжет сегодня спать раньше половины первого ночи и еще Ваню уговорит, и ей ничего не оставалось бы, кроме как согласиться. Но я не торговался.

Мы купили, вышли на улицу.

– Все, папа, я умею летать, – сказала Маша, держа в руках крылья. – Ты же говорил.

А я как-то и не подумал.

«Здравствуй, отец»

Все труднее в нашей жизни решается проблема детского сна. От этого не решается не только проблема взрослого сна. От этого вообще много других, гораздо более серьезных проблем. Причем некоторые из них могут не решиться, по-моему, уже никогда.

С мальчиком что-то происходит. Я толком не могу разобраться, что именно, у меня на это просто нет времени, но вдруг я понимаю: черт возьми, надо же в это вмешаться.

Потому что полночь, половина первого, час ночи – они не спят. У них очень много дел. Маша пишет письмо Деду Морозу. Она впервые в жизни делает это сама. Я прихожу домой в уверенности, что они спят, а Маша подбегает ко мне с криком:

– Смотри, я написала Деду Морозу!

Я беру листок и вижу: красным карандашом большими, даже слишком, буквами написано слово «САНИ».

– Зачем тебе? – спрашиваю я. – У тебя же есть.

Оказывается, ей для себя ничего не нужно. И не потому, что у нее все есть. Просто есть те, кому это нужнее. У Маши на руках три бэби-берна, и на троих нужны хотя бы одни сани.

– Маша, послушай, – говорю я, – это все неправильно написано.

И если до этого в Машиных глазах был хотя бы туман, намекающий на то, что не за горами то время, когда она будет готова отойти ко сну, то после моего вопроса весь этот сон, который и так под большим вопросом, вообще, как говорится, рукой сняло.

– Почему? – спрашивает она, и недоумение в ее голосе граничит с очень серьезной обидой.

– Потому что Дед Мороз не заслуживает такого, – говорю я. – Потому что как это – «сани»? Что – «сани»? Ты вообще кому письмо пишешь?

– А как надо? – примирительно спрашивает Маша, и я понимаю, что она сейчас решила не обижаться, а пройти через это и сразу двинуться дальше, потому что важнее всего остального получить сани для Кати, Вани и Маши.

– Ну, не знаю, – неуверенно говорю я, потому что последний раз сам писал такое письмо довольно давно. – Наверное, надо начать так: «Дорогой Дед Мороз!» И дальше попросить его, а не то что: «Сани!» Он вообще может обидеться. Имеет право.

Маша ушла к себе к комнату и долго писала письмо Деду Морозу. Уже совсем никто не думал о том, что им надо спать, даже я. Потом она вышла и протянула мне этот листок.

«Уважаимый Дед мороз приниси мне пожалуйста сани для моих кукол я тибе аткрою Маша».

Меня сначала больше всего удивило, что она правильно написала слово «пожалуйста». Но я сразу выяснил у нее, что это слово ее специально учили писать и в детском саду, и няня.

Тогда меня больше всего удивило, что она назвала Деда Мороза «уважаемым».

– Я же тебе сказал, что он «дорогой», – сказал я. – Почему ты написала, что «уважаемый»?

– Потому что я его уважаю, – ответила Маша. Ваня подошел к нам и посмотрел, что тут у нас происходит.

– Я тоже хочу написать Деду Морозу, – как-то глухо сказал он.

Я хотел спросить, умеет ли он писать, но потом понял, что не должен этого делать.

– Ну давай, – говорю. – Что ты, кстати, хочешь у него попросить?

– Сначала напиши, что он «уважаемый»! – крикнула Маша. – А то он не даст!

– Хорошо, – кивнул мой четырехлетний мальчик, взял в руки бумагу, фломастер, задумался и вздохнул.

Я понял, что он, конечно, не знает, как пишется слово «уважаемый». До сих пор Ваня мог написать только четыре слова (зато каких): «мама», «папа», «Ваня», «Маша».

Я посмотрел на него и с жалостью подумал, что это тупик. Нет, чувство, которое я сейчас испытывал к нему, было даже выше жалости. Это была тоска.

– Папа, – спросил меня Ваня, – кстати, как пишется буква «у»?

Ключевым здесь было слово «кстати». Я показал.

– А как пишется буква «вэ»? – поинтересовался Ваня.

– Ваня, – неприятно поразилась Маша, – я не спросила у папы даже, как пишется буква «жэ»!

Ваня даже не обратил на нее внимания. Он перерисовывал букву «вэ». Он, наверное, понимал, что может заставить написать меня так все слово. Но он хотел сам написать это письмо.

К концу этого слова он очень устал. Он раскраснелся. Кончики пальцев, когда он выводил буквы, белели от напряжения. Но он дописал это слово. Дальше надо было писать «Дед Мороз».

– Все, больше не могу, – признался Ваня.

– Ну ладно, в следующий раз допишем, – сказал я. – Вам все равно надо спать.

– Нет, сейчас! – прошептал Ваня. Надо было что-то делать.

– Ну ладно, – сказал я. – Поставь здесь восклицательный знак. Дед Мороз поймет. Главное, что ясно: вы с Машей его уважаете.

Я посмотрел на то, что у нас получилось: «Уважаемый!»

Так к человеку в темном переулке обращаются хулиганы, прежде чем избить его до полусмерти.

– Ну вот и хорошо! – бодро сказал я. – А теперь – спать!

– Папа, – сказал Ваня, – а как же он узнает, что мне подарить?

Я содрогнулся, представив себе, что мы все-таки вынуждены будем это сейчас писать.

– Так… – сказал Ваня.

И через несколько секунд он нарисовал рядом с этим словом домик.

– И что? – спросил я. – Ты что, хочешь, чтобы он подарил тебе домик?

– Ну да, – сказал Ваня. – Конечно. Он мне очень нужен.

И он искоса посмотрел на Машу. Я понял, для чего он ему нужен. Ему необходимо время от времени побыть одному.

– А, ну ладно, – сказал я, не веря, что все так счастливо закончилось. – Я думаю, Дед Мороз поймет. Теперь будете спать?

Они заснули все-таки позже, чем я. Я-то, выкрутившись из всех сложностей этого вечера, заснул сразу и с большим облегчением.

И только утром я подумал о том, что самая глобальная сложность только появилась в моей жизни.

Я подумал о том, что это за домик должен принести Ване Дед Мороз.

Я не знаю, я не понимаю, почему они, которые встают в половине восьмого утра, не хотят засыпать в час ночи. Я вообще-то не укладываю их, поэтому я уверен, что если делать это как надо, то в 10 вечера они будут спать мертвым сном. У них просто не будет другого выхода.

А так я слышу, как их мама говорит им:

– Так, выключаем свет, подставляйте ладошки, сейчас придет Оле-Лукойе, положит вам в ладошки сон, и вы уснете.

Лично я бы сразу нашел что ответить. Можно, например, сказать, что Оле-Лукойе промахнулся и положил сон мимо ладошек. Или можно сказать, что щель между ладошек была слишком широкой и сон проскользнул в нее так же быстро, как капелька соленой воды скользит иногда по щеке. Можно еще что-нибудь придумать, чтобы побороть врага его же оружием и не спать, когда не хочется.

А можно сделать так, как поступил Ваня.

– Мама, – сказал он, – ты каждый вечер рассказываешь одно и то же. Придумай еще что-нибудь.

Этого было достаточно, чтобы Алена хлопнула дверью – причем у них перед носом, так как оба тут же, конечно, вскочили.

Но главное вот что: человек, который намерен уложить детей спать, и правда становится их врагом. У меня тоже был случай убедиться в этом, и не один. Я ведь видел эти беспомощные попытки уложить детей, заканчивающиеся успехом, который только с большой натяжкой можно назвать безоговорочным: они падали в кровать, только когда у них полностью заканчивались силы. Причем только они сами в состоянии измотать друг друга.

Так вот, я наконец решил показать класс. На прошлой неделе я застал Ваню развалившимся на ступеньке лестницы. Ему уже давно маловато этой ступеньки, но все-таки если постараться, то можно, поджав ноги, лечь на пути отца.

И он, конечно, прикрыл глаза.

– Иван, – сказал я, – ты знаешь, что ты должен делать.

Глаза-то он открыл. Ему очень не понравилось, что я назвал его Иваном. Но на войне как на войне.

– Я не пойду спать, – твердо сказал он.

– Не пойдешь? – переспросил я. – А я думаю, что пойдешь. Я сейчас посчитаю до трех, и ты пойдешь. Я начинаю считать.

Я не представлял, что я буду делать, если я досчитаю до трех, а он не пойдет. Я бы, наверное, что-то придумал. Но мне бы очень не хотелось.

Но он встал еще на счете «два». На счете «три» он лежал в кровати. Было тихо. Маша, кажется, заснула еще раньше.

Я осторожно спустился вниз и с облегчением занялся каким-то неотложным делом, которое откладывал уже пару месяцев. Эта легкая победа даже как-то обескуражила меня. С другой стороны, я еще раз убедился, что детей нужно и, главное, можно очень рано укладывать спать.

Прошло часа два. Потом еле слышно скрипнула ступенька. Кто-то сделал пару неуверенных шагов по лестнице и замер. Я подумал, что все это мне показалось, потому что еще минут десять после этого снова была полная тишина. Потом я снова услышал какой-то интершум. Я поглядел на лестницу. Вроде никого.

И в этот момент я услышал этот громкий, на пределе возможного страдальческий голос:

– Ты испортил мне все утро!

Ваня выкрикнул туда, вниз, всю свою боль, не пожелав снизойти до меня, ибо на лестнице в зоне моей видимости не показались даже его ноги.

Почему-то именно все утро я ему испортил. Он, наверное, все эти два часа думал, что мне сказать. Может быть, он сначала хотел сказать, что я испортил ему всю жизнь, но потом посчитал до десяти (он это уже умеет) и успокоился.

Потом мне стало понятно, что он хотел остаться человеком после акта насилия, совершенного по отношению к нему. И он не уронил своего достоинства после того, что сказал. Он просто гордо удалился к себе в спальню, забрался на второй этаж своих нар (на первом по-прежнему спала хорошая девочка Маша) и мгновенно уснул беспробудным сном человека, сделавшего в этот вечер свое дело.

На следующий вечер все повторилось. Да, по-прежнему все понимали: это война. И Ваня, придя из детского сада, занялся строительством баррикад. Он стащил со второго яруса своей кровати два толстых матраса длиной метр восемьдесят (и я до сих пор не понимаю, как это ему удалось) и сложил их друг на друга в ванной комнате, между душевой кабиной и умывальником. Туда же он перетащил две подушки и перестелил белье. Все это он сделал за те пять минут, пока уходила няня и приходила Алена. Он ждал этой паузы весь день. Он все рассчитал.

Алена не смогла ничего сделать. Он встал на входе в ванную комнату грудью. У двери лежал меч. Еще два меча и один пистолет лежали прямо на одеяле. Не нужно и говорить, что еще один пистолет был у него в руке. И это была не пустая угроза: пистолет был водяной.

Алена отступила. Она была так потрясена, что ничего не сказала ему. Все это она сказала мне. Я не поверил. Я поднялся и увидел все своими глазами. Ваня стоял с перекошенным лицом с пистолетом в руках и готовился нагнуться, чтобы в любую секунду подхватить меч.

Но это ему не потребовалось. Я, тоже потеряв дар речи, спустился, чтобы обдумать план действий.

Ну, у меня было не так много вариантов. Можно было сказать, что если он не ляжет спать, то они не пойдут завтра на каток на Красной площади встречаться с Дедом Морозом, который будет раздавать новогодние подарки. Но это было бы слишком жестоко. Кроме того, это могла услышать Маша, которая полюбила этот каток всей своей беззащитной детской душою даже больше, чем рол-лердром в одном городке на краю Московской области. Она ходит на этот каток по три раза в неделю, знает в лицо всех инструкторов, занимающихся в центре катка такими же, как она, беспомощными детьми… И эти инструкторы, впрочем, ей уже почти и не нужны, потому что они уже научили ее, на мой взгляд, здорово кататься и без их помощи… И вот если она бы услышала, что из-за Вани может сорваться завтрашнее ледовое представление на Красной площади… Нет, об этом лучше бы даже и не думать. Мир еще не знал такого оголтелого отношения к детям. Меня можно было бы судить за преступление против человечности, и я бы, надеюсь, отказался от адвоката и не стал бы защищать себя сам.

Обо всем этом я думал, размышляя, как достать Ваню из ванной.

Ну, я придумал. Я взял Ваню на руки, перенес его в спальню и положил к Маше. Все произошло слишком быстро. Он не успел сделать ни одного выстрела.

– Кто встанет, тот будет иметь дело со мной, – сказал я и вышел.

Я думал, он заплачет. Но он промолчал. Это мне очень не понравилось. Минут через десять я поднялся, чтобы проверить, как там. Очень неспокойно было у меня на душе. Впрочем, я понимал, что в этой квартире страдают сейчас все, кто не спит, в том числе Алена.

Поднявшись, я услышал какое-то приглушенное бормотанье. Кто-то что-то кому-то глухо выговаривал: «Ду-ду, ду-ду». Что-то такое я себе сразу представил: «Нельзя так просто сдаваться, сестра, мы должны сопротивляться, да кто он такой, в конце концов…»

Я решил, что сейчас или никогда. Или я, или он. Надо было закончить все это здесь и сейчас. Я распахнул дверь в их спальню и спросил… Что же я спросил? Нет, не то что: «Кто здесь?» Нет, я сказал самое глупое из всего, что мог:

– И что?! – спросил я.

Ну, это было примерно так: «Кто тут против меня?» Ваня промолчал.

– Папа, – звонко, особенно для такого времени суток, произнесла Маша, – Ваня сказал, что…

– Подожди, Маша, я сам скажу, – вздохнул Ваня. – Я сказал…

Он замолчал. Ему было трудно повторить это. Я уже, честно говоря, не очень-то и хотел это услышать. Если он так долго готовился, то это, очевидно, требовало особого мужества, а значит, еще больше мужества требовалось, чтобы услышать то, что он собирался сказать.

– Я сказал… – повторил Ваня. – Я сказал: «Маша, от папы исходит зло».

– А ты что, Маша? – пробормотал я.

Я был убит просто. Раздавлен. Я думал только об одном: за что?

– А я ничего, – сказала Маша. – Ты же вошел.

– Ваня, – спросил я, – это все, что ты сказал?

Он помолчал, потом добавил:

– Нет, не все.

– А что еще?

– Он сказал… – осторожно начала Маша.

– Я сказал: «Надо что-то делать», – быстро пробормотал Ваня.

Ну, хоть в этом я почти не ошибся.

Я вышел из их комнаты.

Потом я как-то бесцельно бродил по квартире и слышал, как наверху открываются и закрываются какие-то двери. И какое-то кряхтенье я слышал. Я знал, что происходит: Ваня, празднуя свою победу, перебирается из детской в ванную, в свое оборудованное временное жилище, в свой шалаш, и ложится в свою походную постель.

Я не мешал ему. Я так и не поднялся больше наверх. Мне хватило того, что я уже услышал. Да, они не зря научились говорить.

В ту ночь я, как говорится, не сомкнул глаз. А они спали хорошо. Им снилось, наверное, как они катаются на льду по Красной площади. Маше это уж точно снилось. А Ване, скорее всего, ничего не снилось. Воинам не снятся сны. Они их презирают.

На следующее утро они поехали на Красную площадь, и там все, что хотела, получила Маша. На новогоднем ледовом представлении Кот, Хранитель часов – по-моему, на Спасской башне, – выхватил ее из ряда зрителей и, покатавшись с ней по льду, спросил у нее, не холодно ли ей, и она в микрофон крикнула на всю Красную площадь:

– Не-е-е-е-т!!!

И ей теперь будет о чем вспомнить в жизни.

Ваня спокойно смотрел на происходящее и с достоинством улыбался. Он даже не завидовал Маше. Воины лишены мелочных человеческих чувств. Завернувшись в плед, он пил горячий шоколад. Похоже, он на всякий случай набирался сил к вечеру.

Но он мог не беспокоиться. Я уехал из дома. Следующую ночь я провел в лондонском отеле и опять не спал. Мне никто не мешал. Я просто не спал, и все. Я не мог заснуть, потому что у меня колотилось сердце и в голову лезло столько всего, что лучше я не буду ничего из этого рассказывать. Я не мог заснуть. Я просто, черт возьми, не мог заснуть. В эту ночь я чуть не сошел с ума.

Потому что на следующий день я должен был встретиться со своим двадцатилетним сыном Никитой, которого не видел последние шестнадцать лет.

Мы встретились с ним на Пиккадилли-серкус, возле бронзового лучника с крылышками, обнесенного синим забором, я не нашел лучшего места, и может быть, его и не было. Любое место, где мы встретились, стало бы лучшим.

До этого мы два месяца переписывались по электронной почте. Каждое его письмо начиналось словами: «Привет, Андрей».

– Здравствуй, отец, – сказал он.

Он увидел меня первым.

2007. Ваня, Маша и Никита

После того как я встретился с Никитой, моя жизнь изменилась. Его жизнь, мне кажется, тоже. Он пишет мне чаще, чем я ему, мы видимся реже, чем хотелось бы, и в этом смысле мои отношения с двадцатидвухлетним мальчиком мало чем отличаются от отношений с шестилетним мальчиком. И все-таки мы общаемся. Мы – родные люди, и мы вместе. Я чувствую это все время.

И я чувствую, что Маша в этом, 2007-м году не подросла, а выросла. Она пошла в школу, и это была огромная проблема. Сначала мы думали, отдавать ее или не отдавать в шесть лет, потом решили, что, конечно, надо отдать, и отдали. И сбросили ее, как в омут головой. И она выплыла.

А я задумался, что же мне делать теперь. Писать или не писать эти истории? Все так изменилось. Они все там, в школе, или уже умеют читать, или вот-вот научатся. Имею ли я право рассказывать о личной жизни Маши всем вокруг? И школа же – часть жизни. То есть я буду писать и про эту часть жизни. А она в эту школу ходит. И все это – вмешательство и в ее частную жизнь, и в частную жизнь школы.

И потом я подумал, что надо попробовать. Я попробовал. У меня получилось. Я просто стал рассказывать не обо всем. И новые истории, мне кажется, не растеряли искренности, потому что я был таким же искренним, как дети. Я очень боюсь навредить Маше этими историями, которые с ней же и случались.

А Ваня попросил у меня телефон Никиты. Я дам. Пусть Ваня сам позвонит Никите. Так Никита в конце 2006-го сам позвонил мне. Он вырос и позвонил. Теперь Ваня вырос, чтобы позвонить Никите. Они встретятся. Они – братья.

«Я все отдам»

После Нового года в доме скопилось столько игрушек, что это стало просто невыносимо. Я попросил детей убрать игрушки хотя бы из моего кабинета. Они пообещали это сделать. Я нисколько не удивился, когда их стало больше. Я понимал, что они хотели как лучше. Но как только Маша и Ваня притрагивались к игрушкам, игрушки оживали. У них начиналась жизнь, полная безумных приключений, и она требовала все новых и новых жертв. Я закрыл кабинет на ключ.

Между тем игрушки все прибывали и прибывали в дом. Их заносили соседи, близкие и дальние родственники детей, а главным поставщиком игрушек в эти дни стал, разумеется, Дед Мороз.

– Вы не можете разобрать игрушки, правильно я понимаю? – спросил я детей.

Они обрадованно подтвердили.

– Ну тогда у меня есть к вам одно предложение, от которого вы не сможете отказаться. Мы возьмем все игрушки, которые есть в нашем доме, и отвезем детям, у которых нет ни родителей, ни соседей, которые могут им подарить игрушки. Мы отвезем все эти игрушки в детский дом, – сказал я и замер.

Дело в том, что эта мысль сию секунду пришла в мою голову. Она пришла как озарение. Я совершенно не подумал над ней. Я просто выпалил ее. И даже, можно сказать, пожалел об этом. Мне не жалко было игрушек, которым после этих слов в определенном смысле был уже подписан приговор, ибо от таких слов уже не отказываются. И мне не жалко было своих детей, которые, наоборот, оказывались, по моим представлениям, в выигрышном положении, так как могли себе потребовать после этого происшествия в их жизни сколько угодно новых игрушек. Я не испугался, что это прозвучит слишком пафосно или, наоборот, пошло. Ну вот, они решили сплавить весь этот хлам в детский дом. Так могли подумать про нас после этого. Но я же понимал, что это не хлам. Это были обожаемые моими детьми игрушки, с которыми они прожили всю жизнь, и это уж точно не преувеличение.

На самом деле я испугался своих собственных слов, потому что они были слишком уж серьезными.

– В детский дом?! – прошептала Маша. – Давайте!

– В детский дом! – крикнул Ваня. – В детский дом! А что это такое?!

Я ему объяснил. Маша помогала. Она была растрогана. Я даже не ждал от нее такой мудрой реакции.

Ваня кивнул.

Утром я с облегчением уехал на работу, договорившись, что вечером дети разберут все игрушки и две или три все-таки оставят себе.

– Катя же никому, кроме меня, не нужна, – резонно сказала Маша. – Ей много лет. У нее нет руки.

– Бэби-берн, конечно, остается, – подтвердил я, все еще испытывая упоение от одержанной накануне победы. – Это я понимаю.

– И ее шкафчик с гардеробом, – сказала Маша. – А то ей будет нечего надеть.

Я не очень уверенно подтвердил. Шкафчик, правда, казался мне некоторым перебором. Но это было на грани фола, а не за гранью.

Поздним вечером, вернувшись домой, я увидел, что дети не спят. На лицах их застыло страдание. Этому страданию было как минимум несколько часов.

– Вы разобрали игрушки? – спросил я.

– Да, – расплакалась Маша.

– Что же ты плачешь? – спросил я.

– Потому что мы ничего не можем отдать бедным детям! – крикнул Ваня и тоже разрыдался.

Я понял, что в работе с ними их няня использовала и это отчаянное словосочетание.

Маша тем временем повисла на жирафе с нее ростом. Плача, она целовала его в губы и глаза. Я засмотрелся на эту картину. Мне кажется, она никогда так не целовала меня. Впрочем, если бы она узнала, что нам придется расстаться навсегда, возможно, она целовала бы меня с такой же страстью.

Выяснилось, что они перебрали и в самом деле все свои игрушки, чтобы оставить по паре самых дорогих (их сердцам). В результате все, что они смогли сделать для бедных детей, – две куклы и одна машина.

– Ничего страшного, – сказал я. – Значит, не получилось. Ложитесь спать. Бывает.

Я очень расстроился. Я даже разозлился. Я подумал, что я сам во всем виноват. Слишком жестоко было ставить такой эксперимент на детях. Значит, все-таки напрасно я произнес вслух эту озарившую меня мысль.

Было уже часа три ночи, когда Маша пришла ко мне.

– Папа, – сказала она. – Я готова.

– А Ваня? – спросил я.

Мне не надо было переспрашивать, на что именно она готова. Я и сам не мог уснуть из-за этой истории.

– Ваня! – позвала Маша.

Он тоже сразу пришел. Он тоже не спал.

– Папа, – сказал он. – Я все отдам. Мне ничего не нужно.

По его лицу текли слезы. Маша держалась. Я тоже.

Весь следующий вечер мы перекладывали игрушки в сумки и пакеты. Вытащенные из всех углов детской, из кабинета и из остальных комнат, они выросли в огромную, неправдоподобных размеров гору. И мне казалось, что их осталось во всех этих комнатах по крайней мере столько же. А Ваня все приносил и приносил их – давно забытые и прекрасные. Я уже проклинал себя за то, что я все это затеял.

– Ваня, – говорил я, – ну не знаю, может, эту пожарную машину оставишь?

– Нет, – холодно качал он головой. – Детям.

– Маша, – подходил я к девочке, – кроватку для Кати можно не трогать. Ей не в чем будет спать, как я понимаю.

– Я ее тоже решила отдать, – пожимала плечами Маша. – Так что ничего.

Потом я позвонил своим друзьям, которые знают, куда в таких случаях ехать. Они обо всем договорились.

Я набил игрушками всю машину. На переднем пассажирском сиденье застыла громадная черная обезьяна. Мне предстояло совершить еще как минимум две поездки. Через пять минут после того, как я тронулся, меня остановил гаишник.

– Вы кого везете? – с подозрением спросил он и заглянул в салон.

Потом он засмеялся и, узнав, что происходит, спросил, не нужно ли мне сопровождение, а то меня же будут постоянно останавливать. Я чего-то опять расчувствовался.

В третью поездку, когда в салоне появилось хоть немного свободного места, я взял Машу и Ваню. Они должны были увидеть глаза этих бедных детей. Они должны были понять, что это не бедные дети.

Это были счастливые дети. По крайней мере такие же, как Маша с Ваней.

«Мы и сами можем научить»

Маше пора в школу. Она родилась в конце февраля, и получается, что если она пойдет в школу в этом году, то ей будет шесть с половиной лет, а если в следующем – семь с половиной. Ни то, в общем, ни се. Не очень удачно родилась девочка.

Но я подумал, что ей все-таки пора в школу. Раньше сядешь за парту – раньше выйдешь. На целый год. А в том возрасте, в каком она выйдет (в свет), год идет за три, а то и за пять.

К тому же в детском саду ей стремительно становится скучно. Пытать ее детским садом еще год я не хочу. Но я, конечно, прежде всего спросил обо всем этом у нее. Ее мама, кстати, считает, что ни в коем случае девочка не должна торопиться в школу и что безнравственно отнимать у ребенка детство. Я говорил, что, отнимая детство, мы прибавляем ей юности (и еще неизвестно, что ей нужнее), но Алена так не считала. Так что этот семейный конфликт Маша должна была решить сама и в свою пользу.

Маша даже не поверила своему счастью. Счастье заключалось в том, что она и в самом деле сама решала этот вопрос. Кроме того, как выяснилось, она была совершенно счастлива, что в следующем году пойдет в школу. То есть в том, что это должно произойти как можно скорее, для нее не было никаких сомнений вообще.

Я отдавал себе отчет: причина этого прежде всего в том, что она совершенно не представляет себе, что такое школа, но зато прекрасно понимает, что такое детский сад. Но все равно девочка была права.

Моя жена считает, что это – манипуляция неокрепшей психикой ребенка. Ведь я же понимал, что она скажет. Ну, может, и манипуляция. А Маша мной не манипулирует, что ли? Моей неокрепшей психикой? Когда гладит меня пальцем по руке и просит купить ей геймбой, например? Может, кстати, уронить слезу. Доходчивую слезу, если услышит, что геймбой она получит в день рождения, то есть недели через три. Дело в том, что Алисе-то геймбой (карманную такую игровую приставку) подарили еще на прошлый день рождения. А я что? Я маленький человек. Я таю, как снеговик под палящим весенним солнцем. Но в целом держусь.

В общем, решение было принято, я начал изучать рынок и пришел, конечно, в ужас от его состояния. Учиться в начальных классах приличной школы стоит дороже, чем в приличном западном университете. А главное, тяжело найти школу поблизости от дома. Но когда мы все же нашли, выяснилось, что там кроме того, что берут эти деньги, еще и проводят тестирование детей. То есть им за эти сумасшедшие деньги еще и не все дети подходят. А те, кто не подходит, автоматически получают психотравму на всю жизнь (я уж не говорю про их родителей). Если они не дураки, конечно, и понимают, почему они не прошли тестирование. Правда, если они тестирование не прошли, то, наверное, нельзя ведь утверждать с уверенностью, что они не дураки.

В общем, мы пришли на тестирование. Меня не пустили. Маша страдала одна. А я, сидя в коридоре, готовился получить психотравму.

Мне вот кажется, что Ваня уже сейчас прошел бы любое тестирование, и хоть в третий класс. Потому что не может не пройти тестирование человек, который говорит мне, когда я выезжаю на машине из двора и поворачиваю налево: «Папа, нам же надо на горку, кататься на санках, это направо! Папа, одумайся!» Он пройдет тестирование, конечно, не потому, что с первого раза и навсегда запоминает дорогу к любой горке и к любому роллер-дрому, а потому, что так уверенно и безошибочно пользуется непростым словом «одумайся!».

За Машу я не был спокоен. Она девочка очень толковая, без преувеличения, но у нее в голове слишком много всяких соображений, по которым она может, например, начать строить из себя дурочку. Например, ей учительница может не понравиться или просто запах духов учительницы.

Впрочем, с духами у учительниц этой школы было все в порядке.

Маши не было полчаса. Потом вышла учительница, которая брала ее на тестирование, и сказала, что готова показать школу. Я, с одной стороны, обрадовался, потому что это служило косвенным подтверждением того, что Маша, возможно, справилась. С другой – меня беспокоило, где моя дочь. Может, у них тех, кто не прошел тестирование, сразу выкидывают за ненадобностью в форточку? Я-то откуда знаю, какие у них тут порядки.

В общем, я, разумеется, раскаивался, что пришел сюда. При этом в школе я чувствовал какую-то поразительную робость. Ту же самую робость я чувствовал, когда сам учился в школе. И мне это не нравилось.

Учительница сказала мне, что Машу сейчас еще посмотрит логопед, а до этого она никакого заключения давать не будет. Смотрела она на меня как-то странно. Что-то там у них точно произошло за эти полчаса. Мне это тоже не понравилось.

Учительница показала мне школу, и выяснилось, что это хорошая школа. Потом вышла Маша. Мне показалось, что она устала.

– Мы примем ее, – сказала учительница. – Хорошая девочка.

– Читать умеет, – не выдержал я.

Она посмотрела на меня с состраданием.

– Нам это ни к чему, – сказала она.

– То есть как? – поразился я.

– Да мы и сами можем научить. У нас другие вещи имеют значение.

Она рассказала мне, какие тесты проходила Маша. Первый заключался в том, чтобы из десяти предложенных картинок составить внятный рассказ. Я потом спрашивал у Маши, что на этих картинках было и как ей это удалось.

– Ну, там заяц нашел снеговика, – неохотно рассказала она. – И он ему очень понравился. Они подружились. Потом заяц захотел есть. А у снеговика же морковка вместо носа. Но заяц не мог достать морковку. Он решил ждать. И он дождался, пока снеговик не растаял. Три дня ждал заяц.

– А потом что случилось? – спросил я. – Надоело ждать? Или нашел еду в другом месте?

– Да нет, – сказала Маша. – Снеговик растаял. Я понял, что тестирование я бы не прошел.

– И что, ты все правильно сделала? Расставила картинки?

– Да, – сказала Маша. – Только не в том порядке, как им было надо. У меня снеговик растаял. А у них-то нет.

– Подожди, – сразу запутался я. – Я ничего не понял. Ты мне что, рассказала историю со своим финалом?

– Ну да, – сказала она.

– А у них что получалось?

– Ой, я не знаю, – поморщилась она. – Но последняя картинка там такая. Заяц держит в руках морковку. Это точно. Это и у меня, и у них.

– А были картинки с тающим снеговиком?

– Нет, не было, – призналась Маша.

– Ну, может, яркое солнце было нарисовано? Она честно припоминала.

– Нет, – сказала наконец Маша. – Солнце было слишком высоко. Оно на одну картинку со снеговиком не поместилось.

– А тебе учительница сказала, как морковка снеговика оказалась у зайца? У них же, наверное, своя версия есть.

– Что-то говорили, я не помню, – беспечно сказала Маша. – Ты знаешь, снеговик и сам мог бы отдать. Он очень добрый. Пап, хватит со мной разговаривать. Можно, я уже в геймбой поиграю? До танцев еще успею два раза сыграть… Спасибо!

Ну конечно, купил я ей этот геймбой в тот же день, когда пообещал, что она его получит не раньше дня рождения, то есть недели через три.

«Как же я хочу быть деревом!»

Для Маши и Вани настали трудные дни. Так бывает в жизни любого человека, и тем более в жизни людей, живущих вместе или по крайней мере ведущих совместное хозяйство. А ведь хозяйство у них и в самом деле совместное. Они живут в одном доме, едят из одних тарелок, ходят, как на одну работу, в один детский сад, они плавают в одном бассейне, рисуют одними и теми же карандашами… Они не расстаются друг с другом, несмотря на катастрофическую разницу в возрасте – год и восемь месяцев. Этот срок сейчас идет в их жизни, по моим подсчетам, лет за десять.

И болеют они одними и теми же болезнями. Вот их уже не первый день тошнит. Это что-то сначала Ваня подцепил в детском саду – по признанию воспитательницы, которая сказала, что такое же было с детьми и в прошлом году и продолжалось у них неделю, а потом прошло как не было.

И вот они ничего на всякий случай не едят, а только уже четвертый день выздоравливают. Процесс выздоровления идет медленно и, главное, мучительно – по той причине, что именно в такие дни становится особенно очевидно, что их везде, на каждом шагу окружает еда. Даже я, который, приезжая из командировки, никогда не дарит Ване ничего съестного, на этот раз привез Ване из Саудовской Аравии пакет фиников.

Пока его мама успела дойти до стола, за который он уселся, два финика он уже съел. То есть даже не совсем съел: он успел набить ими рот и начал глотать, умоляюще показывая мне на дверь вытаращенными от недетских страданий глазами: «Сделай же что-нибудь!» Он, конечно, не мог проглотить оба этих здоровых финика зараз, но, с другой стороны, они уже были у него во рту, и он понимал, что не будут же их выковыривать оттуда. Хотя и не был уверен в этом, наверное, на сто процентов.

Когда его мама поглядела на него, она тоже как будто что-то проглотила (язык, надо полагать). Я думаю, она в это мгновение молилась только, чтобы он не подавился финиками, и только поэтому промолчала.

Но она поговорила с ним, когда он триумфально закончил с финиками.

– Как ты мог, Ваня? – спросила его Алена.

– Что мог? – переспросил мальчик, еще даже слегка жмурясь от наслаждения.

Это было двойное наслаждение: саудовские финики были и в самом деле неправдоподобно вкусными, к тому же он все-таки сделал это.

– Тебя опять будет тошнить, – предупредила его Алена.

– Мама, – с тоской проговорил он, помолчав, – ты что, хочешь, чтобы я умер от голода?

Ну, тут все стало хорошо: Алена прослезилась, Ваня засмеялся.

– Папа, – сказала мне Маша на ухо, – ты знаешь, что я вчера в детском саду съела?

– Не пугай меня, – испугался я.

Я ведь понимал, что она может съесть вообще что угодно. Может проглотить какой-нибудь камень, закусить корой молодой сосны, которые растут во дворе нашего дома, и запить снегом.

– Четыре блина! – сказала Маша. – У нас Масленица началась.

– Но у тебя ведь даже зубов нет, – с тревогой сказал я. Это была еще одна проблема, из-за которой в жизни детей наступили трудные дни. У Маши не хватает уже нескольких зубов на самом видном месте. Одна девочка даже пыталась использовать это в своих интересах. Пылая безответной страстью к Диме, который не замечает, по уверениям Маши, никого, кроме нее, эта девочка по имени Вера на днях подбежала к Маше сзади (Маша в этот момент как раз разговаривала с Димой), схватила ее, попыталась поднять и поднести поближе к Диме, чтобы ему было получше видно Машин рот, и закричала:

– Ты что, и такую ее любишь?!

Дима сказал следующее (по рассказу Маши, а она не врет):

– Да, люблю.

Хотя я понимаю, как ему трудно было произнести это. Не потому, что публичные признания в любви даются юношам нелегко, нет. Просто он в этот момент и правда же рассмотрел Машин рот, так как она, конечно, закричала от негодования.

– А знаешь, что он сказал?! – спросила Маша, плохо скрывая торжество.

– Ну что?

– Он написал: «Маша, если ты меня не любишь, я повешусь». Как ты думаешь, кому он это написал: мне или Вере?

– Я так думаю, что тебе, – с большой долей вероятности предположил я.

– Правильно! – просияла Маша. – Папа, почему ты всегда угадываешь?

Я не смог ответить ей на этот вопрос. Ну просто не смог себя заставить сказать правду.

Накануне Маше в детском саду вырвали еще один зуб. Я увидел результат, вернувшись из командировки. У нее во рту вместо зуба торчал кусок зуба. Я ужаснулся.

– Да это, – успокаивающе сказала Маша, – мне в детском саду вырвали, все уже хорошо.

– Как же хорошо, – сказал я, – когда у тебя там что-то осталось. Тебе его не удалили, а сломали.

– Но у меня не болит, – так же тихо сказала она, все-таки стараясь меня успокоить. – Уже прошло. А знаешь, как кровь хлестала, когда они его дергали?!

Ну, тут я сам сознание чуть не потерял.

– Как это было? – спросил я.

Я решил пройти этот путь до конца, как прошла его Маша. Это было трудное решение, потому что я боюсь зубной боли гораздо больше, чем она, ибо я лучше ее знаю, что это такое.

– Воспитательница взяла вату и приготовилась вытащить, – рассказала она.

– Руками?

– Да. Я заорала. А она сказала: «Я же тебе пока еще ничего не сделала».

– А ты что сказала?

– Я? Я сказала, что просто уже стала волноваться.

– А потом?

– Она опять взяла вату, намочила ее спиртом и дернула. Кровь пошла во все зубы! – с восторгом рассказала Маша.

– Ты мучилась? Сколько это продолжалось?

– Она бы вообще не прошла, если бы мои зубы не держали в спирте.

То есть она еще и спирта наглоталась. Я вот поэтому и говорю, что для детей наступили трудные дни.

– Маша, не надо было тебе все-таки эти блины есть, – сказал я. – Надо было держаться.

– Надо было держаться, – уверенно согласилась она.

Я достал из сумки и подарил ей куклу Барби в хиджа-бе. Маша увидела куклу в черном, и ей стало страшно. Маша буквально стащила, сдернула с куклы хиджаб. Под хиджабом оказалось ярко-голубое вечернее платье.

– Я так и думала, – кивнула девочка с таким видом, как будто она сама каждое утро начинает с облачения в хиджаб и как никто знает, что обычно скрывается у хорошенькой девушки под черным с головы до пят одеянием.

Ко мне подошел Ваня. Я мог бы написать «несмело приблизился». Так было бы в каком-то смысле логичней. Но он подошел. Походка его была, наоборот, твердой.

– Папа, – сказал он, – почему ты мне привез финики, которые я сегодня съем, а Маше – подарок навсегда?

Слава богу, мне было что ответить на этот вопрос. Вернее, чем. Я достал из сумки пакетик с восточными сладостями, похожими на козинаки, только гораздо тоньше, и отдал его Маше. Ване я подарил довольно объемистую расписную деревянную коробочку. Он обрадовался. Дело в том, что он всегда что-то прячет от окружающих. У него такая страсть. Найти потом все это не может ни он, ни окружающие. А так, подумал я, всем будет удобно: и у него всегда все то, что он стащит, будет под рукой, и у меня.

Я просто видел, как он благодарен. Он ничего больше не сказал, но я это видел. Он ведь сказал насчет подарка навсегда не в расчете на то, что у меня есть кое-что еще (этого он, зная меня, боюсь, даже предположить не мог), а просто это был крик души.

Мы вышли на улицу. Было к тому же очень холодно. Маше и Ване не везло все больше. Они в этот день еще и гулять не пойдут.

– Холодно, – сказал я, – зато смотрите, какие красивые деревья вокруг.

Да, тут в это утро было на что посмотреть. Стволы и ветки деревьев были густо, как мукой, обсыпаны искрящимся до рези в глазах снегом. Их как будто готовились запечь в тесте.

– Да, – согласилась Маша. – Как же я хочу быть деревом!

– Зачем тебе? – спросил я.

– Очень уж красиво, – вздохнула она.

«Вы что, и на следующий день рождения меня простудите?»

Маша год готовилась к своему дню рождения. В конце февраля ей исполнилось шесть лет.

Я помню, как в ее возрасте ждал дня рождения. Да, это было очень нервно. Иногда нервы сдавали. И тогда я начинал лихорадочно шарить под подушкой в поисках подарка. Его там, разумеется, не было. Я и сам понимал, что рано. Но на что-то же я рассчитывал. И я знаю на что. На чудо. Так в конце концов я понял, что чудес не бывает. Это случилось не сразу, только годам, по-моему, к десяти или даже позже. Но все равно раньше, чем я потерял веру в то, что Дед Мороз существует. Просто потому, что веру в Деда Мороза я не потерял до сих пор.

Где-то за месяц до дня рождения его ожидание достигло беспрецедентного накала. Она спросила меня, сколько осталось.

– 30 дней, – сказал я. – Ровно 30.

– Это много? – уточнила она.

– Ну, ты же умеешь считать до 30, – сказал я.

Она долго шевелила губами, а потом сказала с сожалением:

– Много. Очень много.

На следующий день она подошла ко мне и спросила, сколько теперь осталось до дня рождения.

– 29 дней, – пожал я плечами.

– 29?! – Она глядела на меня как на предателя.

– Ну, по-другому-то не бывает, – сказал я.

Я объяснил ей, что такое обратный отсчет. Она сразу это поняла и на следующее утро прибежала ко мне с сообщением, что осталось 28 дней. С ней трудно было не согласиться.

Потом ее мама услышала, что до дня рождения осталось 20 дней, – и была поражена.

– Ты что, – тихо спросила она, – дочка, ты научилась считать сверху вниз?

Алена как будто не верила своему счастью.

– Ну да, – сказала Маша. – А что такого?

– А что такого? – повторил и я.

Оказалось, что девочка, которая умеет и считать до ста, и писать, и читать практически до бесконечности, несколько месяцев не могла научиться только одной вещи: обратному счету. Ее учили и воспитатели в детском саду, и няня, и мама, но ее как-то заклинило. Она никак не могла понять, в чем смысл обратного счета. И мгновенно поняла, когда речь зашла о чем-то действительно важном для нее, о чем-то настолько важном, важнее чего нет вообще ничего на свете.

Больше всего из подарков мне понравился торт. Я увидел, как он выглядит, когда мы его заказывали. Он был огромный, наполненный фруктами и такой жизнеутверждающей силой, что я даже с тоской думал, что дети, как свои, так и приглашенные, его слишком быстро съедят, а если и не съедят, то понадкусывают.

Детей предполагалось много. Для них в холле нашего многоквартирного дома организовали представление с участием героев «Мадагаскара», то есть ожидался целый зверинец.

Накануне дня рождения («Папа, правильно я посчитала, что осталось три дня, а завтра останется два?») мы были за городом, где Машина мама полетала на небольшом спортивном самолете «Як-526», а я и дети ждали ее на земле. Алене понравилось, что она полетала; нам – что мы остались на земле.

Наутро я с ужасом услышал надсадный Ванин кашель. Я даже не поверил своим ушам. Я понял, что это значит. Я ждал, что он кашлянет еще раз, – и он кашлянул. И еще раз. Потом он вышел из своей комнаты, и я понял, что он серьезно заболел. Дело не в том, что у него были красные щеки. Дело было в том, что он был очень грустный. Эта недетская грусть, эта печаль и даже тоска во взгляде ребенка, наверное, многим знакома. Она появляется при высокой температуре.

В общем, это был фарингит, и наш доктор сказала, чтобы мы готовились к тому, что вечером Маша тоже заболеет. Мне еще казалось, что этого можно избежать. Я не верил, что мир так несправедливо устроен.

В конце концов, тогда, на аэродроме, они были тепло одеты. Ну да, перед этим мы еще зашли на каток, и Маша, наверное, перекаталась на коньках, вспотела, может, не знаю… В общем, конечно, все дело было не в несправедливом устройстве мира, а, если разобраться, только в легкомысленном устройстве нас самих.

В Москве я долго искал ингалятор. У меня еще была на него какая-то надежда. Я очень рассчитывал на ингалятор. Я надеялся на него как на бога, просто потому, что мы им до сих пор никогда не пользовались и я не знал, на что он способен, а стоил он, как выяснилось, почти семь тысяч рублей, то есть это был серьезный аппарат, этот немецкий ингалятор.

Я нашел его, мне повезло в воскресенье вечером. Я привез его домой, и через несколько минут Ваня уже дышал в него. Когда я увидел, как он это делает, сердце мое сжалось от боли. Мальчик очень старался. Он дышал шумно и быстро, он очень хотел вылечиться к Машиному дню рождения. Ваня, который ненавидит лекарства, докторов и сопутствующую им медтехнику, старался использовать ее максимально эффективно, чтобы успеть выздороветь. То есть он тоже надеялся на этот ингалятор как на бога.

Маша заболела в этот же вечер. Мы отменили все: праздник в детском саду и дома. Мы отменили всех гостей. Мы отменили этот день рождения.

На следующее утро она получила подарки. Золотые туфельки, картриджи к геймбою, наручные часы с русалочкой на циферблате… У нее была температура, она держалась. Известие о том, что представление в холле перенесли на неопределенный срок, она встретила внешне спокойно и даже утешала Ваню, который уже ожил (ингалятор делал свое дело) и поэтому от души разревелся, услышав, что зоопарк из «Мадагаскара» не приедет.

В холле мы написали объявление, что детский праздник отменяется по причине болезни именинницы. Объявление было написано на обороте приглашения на детский праздник. Мужественная девочка Камилла, зная о подстерегающей ее опасности, все равно пришла к Маше и подарила ей набор детской косметики. Она по себе знала, насколько важно для Маши получить его.

Поздним вечером мы сидели с Машиной мамой, Машиной бабушкой, Машиным дядей и Машиным братом за столом и резали этот огромный торт. Можно сказать, мы давились тортом, предназначенным для детей. Потом я достал арбуз, который купил по дороге. Маша вроде обрадовалась. Все-таки арбуз в феврале. Мы поговорили об этом.

И все это время мы избегали темы болезни и связанных с этим лишений.

– Да, – наконец сказала Маша. – Жалко.

– Чего тебе жалко? – спросил я.

– Да жалко, что народу мало. День рождения все-таки, – сказала она.

– Зато в этот трудный день с тобой близкие люди, – сказал я.

– Но народу мало, – повторила она.

– А кого тебе не хватает?

Она долго перечисляла поименно. Да, по сравнению с теми, кого она назвала, народу и правда было мало.

– Но вы не виноваты, – сказала Маша.

То есть она все это время думала про то, что именно мы виноваты во всем этом.

– Конечно, не виноваты, – сказал я. – Это жизнь. Привыкай.

– Вы что, и на следующий день рождения меня простудите? – с тревогой спросила Маша.

Я понял, что она уже начала обратный отсчет.

«Молния, давай!»

В одном небольшом итальянском городе я долго и придирчиво выбирал подарки Маше и Ване. Это было тяжелое занятие. Городок-то небольшой, а детский магазин – огромный. Но я не отчаивался и все нашел.

Мультфильм «Тачки» занял в Ваниной душе неправдоподобно большое место. «Тачки» перепахали Ваню, как Молния Маккуин – асфальтовую дорогу в городке Радиатор-спрингс. Ваня считает Молнию Маккуина своим близким другом – и не без основания, так как Молния без сомнения, является лучшим другом всех плохих мальчиков, нарушающих правила движения по жизни.

И вот я нашел тачку Молнии, причем чуть не в натуральную величину. Она управлялась пультом, сделанным в форме шины. Такие шины в Радиатор-спрингс продают и никак не продадут два безумных итальянца, непонятно как попавших в этот сомнительный американский городок.

Я представил себе, что машину придется тащить через три таможни (хорошо хоть, что растаможку не надо было делать), потому что еще надо было залететь в Грецию, и ужаснулся. Но я понимал, что я уже ничего не решаю. В то мгновение, как я увидел эту машину, я лишился права выбора. Я хотел, чтобы она была… У кого, кстати? У Вани? Или все-таки и у меня тоже?

Черт, я не мог оторвать от нее глаз. И я совру, если скажу, что даже не думал о том, что будет, когда я ее распакую, вставлю батареи, в машину и в пульт… Возьму его в руки. Два джойстика, вперед-назад и налево-направо. Пошел. Стоп. Стоп. Надо было все-таки держать себя в руках.

Ну вот почему у меня в детстве не было такой машины? Я думал, что давным-давно избавился от этого глупого вопроса. Избавился, когда только начал покупать Ване и Маше подарки. Избавился, потому что ответ был ясным и знойным, пробирающим до костей, как солнце в пустыне, по которой колесил Молния Маккуин, готовясь к мировому чемпионату. Не было, потому что и быть не могло. И если продолжать думать об этом, то можно умереть от зависти к собственному ребенку или от сочувствия к себе, пустившему на ветер, промотавшему без пользы и счастья свое детство. Вот я и не думал.

И теперь, глядя на эту машину, думал опять. В общем, я сказал, что покупаю эту машину. Продавец итальянец, примерно моего возраста, вопросительно посмотрел на меня: «Эту?!» Я кивнул. Он тоже кивнул, понимающе, имея в виду, что я сделал хороший выбор. Там ведь было много машин, в этом магазине. Он даже вздохнул как-то завистливо, что ли. Я еще успел подумать, что он ведет себя как способный консультант в автосалоне, который дает клиенту понять, что если бы он что-то такое выбирал для себя, то уж он точно не прошел бы мимо именно вот этой, но, конечно, не может он себе это позволить по ряду причин, и, между прочим, та, что просто денег у него нету, далеко не на первом месте…

Я успел подумать обо всем этом, прежде чем понял, что происходит на самом деле. А на это мне потребовалось ровно столько времени, сколько ему потребовалось, чтобы подойти к машине, стоявшей на витрине, опустить ее на пол и взять в руки пульт.

Я махнул ему рукой – «не надо показывать, я все понимаю насчет этой машины, времени у меня нет, заворачивайте», – но он холодно покачал головой. И я поразился перемене, произошедшей с этим человеком. Глаза его горели. Он высунул кончик языка – и повел машину по магазину. Это была настоящая гонка, а он был гонщик. Он виртуозно обходил все препятствия – зеленый танк, замок для Барби, три велосипеда, он проскочил между колес огромного грузовика… Он дал один круг и пошел на второй. Потом дал задний ход, повторил все эти маневры и счастливо рассмеялся, утирая выступивший на лбу пот. Так смеялся Молния Маккуин, вышедший на трассу кольцевой гонки и осознавший, что он по-прежнему – лучший. В общем, я понял, что он – такой же больной, как и я. И что у него тоже было трудное детство. А может, и не было никакого трудного детства. Просто вот такие мы придурки.

Он протянул мне пульт. Я подумал, что он все понял насчет меня так же, как я насчет него. Я не взял, чтобы не позориться. Ну все равно так, как у него, не получилось бы. Он опять кивнул, подошел уже к кассе, а потом резко повернулся ко мне и опять протянул пульт. Ну, я, в конце концов, не совсем уж законченный идиот, чтобы отказываться от счастья, которое само идет мне в руки.

И я попробовал. Получилось не сразу. И когда получилось, то не так, конечно, как у него. Но было же видно, что я тоже могу. Что я, в конце концов, первый раз за рулем этого болида. Я надеялся, что все это видно.

Когда я пришел в себя, оказалось, что вся остальная жизнь в детском магазине остановилась. Несколько человек, бродивших по залам, теперь стояли и молча смотрели на меня. Они, по-моему, боялись пошевелиться, и не потому, что не хотели мешать моему счастью, а потому, что на самом деле очень боялись, что машина врежется в них на полном ходу.

В общем, когда я расплатился, все, по-моему, испытали большое облегчение. Я успел напоследок еще прихватить розовый домик для Барби или, вернее, для Маши, потому что это была такая палатка, в собранном виде с меня ростом. Я понимал, что подарки Маше и Ване должны быть равноценными.

В Москве выяснилось, что этот домик к Барби не имеет никакого отношения и что я привез домик феи из какой-то сказки. Но это не имело, конечно, решающего значения.

Ваня схватил коробку с машиной трясущимися руками. Он порвал ее с недетской силой. Он сам вставил батарейку типа «крона» в пульт и немного запутался с шестью батарейками для машины. Но он все равно отказывался, чтобы я ему помогал, пока не понял, что все-таки не справится со всеми этими плюсами и минусами. Все это время он что-то шептал и кряхтел, стоя на коленях. Я стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, потом помог чем мог.

Ваня поставил машину на пол. Взял в руки пульт.

– Папа, хочешь попробовать первым? – вдруг спросил он.

– А ты, Ваня?! – потрясенно переспросил я.

– Я потом, – сказал он.

Что тут значат слова благодарности? Ничего. Вообще ничего. Я, конечно, не ожидал такого благородства. Я даже подумал, что он в последний момент чего-то испугался. Может, он испугался, что не справится с управлением, и решил подглядеть, как это делается. Но, с другой стороны, он прекрасно знал, как это делается. С такими пультами он водит даже катера по озерам.

Я посмотрел на него. Нет, он ничего не боялся. Значит, он в каких-то принципиально важных для человека вещах понимал, по крайней мере, не меньше, чем этот продавец из магазина.

Я взял в руки пульт.

– Молния, давай! – крикнул Ваня Я втопил.

«Не смей этого делать!»

Я привел Машу в детский сад в середине дня. Она стала раздеваться. Здесь была вся группа. Мне что-то сказала воспитательница, отдала какую-то тетрадку и вышла. Потом я увидел, что Маша подошла к одной девочке и быстро стукнула ее по голове.

– Ты чего?! – Я подбежал к ней и развернул к себе. – Как ты можешь?! За что?! Не смей этого делать!

Она посмотрела на меня и ничего не сказала. Я только уже в который раз удивился, какое же, господи, бездонное отчаяние может вдруг возникнуть в детских глазах. Хотел написать «ни с того ни с сего», но я знаю, знаю что на самом деле у этого отчаяния всегда есть какая-то слишком настоящая причина.

Она отошла к ящичку ее раздевалки, открыла его, спряталась за его дверью. Я прикрыл дверцу и увидел, что она плачет. Не раздалось ни звука. Просто слезы градом катились из ее глаз.

– Аня ее первая ударила, – подошел ко мне мальчик, стоявший рядом.

Ну вот, подумал я, одним профессиональным борцом за справедливость на свете стало больше.

– Ты что, все видел? – спросил я.

– Мы все видели, – сказал он.

– И что?

– Анька первая ее ударила. Маша первая никого не бьет.

Я оглянулся. Вокруг меня стояла довольно большая компания. Они все только что вернулись с прогулки, раздевались и теперь застыли на полдороге. Один мальчик стоял без шапки и в одном сапоге, у другого лямки комбинезона болтались на животе. Две девочки расстегивали друг дружке куртки и стояли теперь, схватившись за руки. Еще один мальчик сидел на стуле нога на ногу и напряженно смотрел на меня.

Я, честно говоря, впервые за тридцать с лишним лет оказался в таком коллективе. Последний раз я был в таком коллективе равным среди равных.

Они все ждали от меня чего-то. Но и я от них тоже.

Вообще-то Маша говорила о проблемах в детском саду. На днях она сказала, что дружит теперь только с мальчиками, потому что девочки ненадежные, а с мальчиками у нее проблем нет. Теперь я видел, что не только у нее нет проблем с мальчиками, а и у мальчиков с ней тоже нет проблем.

– Вы почему застыли-то? Раздевайтесь, – сказал я. – Вас ждут. Вам есть пора. И спать пора.

Они не среагировали. Я обнял Машу. Она не оттолкнула меня, но и не обняла в ответ. Она просто стояла так же, как стояла, и по-прежнему плакала.

– Почему вы вообще друг друга бьете?! – спросил я их. Это было очень глупо. Чтобы получить ответ на этот вопрос, начать надо было, так сказать, с себя.

– Счеты сводим, – пожал плечами тот же мальчик, который разговаривал со мной.

Это прозвучало так смешно, что я не выдержал и улыбнулся. Остальные дети не поняли этой улыбки и закивали головами, давая понять, что мальчик не пошутил и что они и в самом деле просто сводят счеты друг с другом. А это было уже не смешно. Я почувствовал, что мне не место среди этих людей. Или вообще среди людей. То есть я почувствовал себя просто животным.

Я подошел к девочке, которую ударила Маша. Все, что я здесь делал, было настолько неправильно и невпопад, что мне все равно уже нечего было терять.

– Ты правда первая Машу ударила? – спросил я.

– Да, – сказала она, весело глядя на меня. – Сначала она меня ударила, потом я ее!

Она как будто пропела эти слова. Она даже головой качала в такт своим словам.

– И зачем? – спросил я.

– Неважно, – сказала она.

Подойдя к Маше, я негромко попросил у нее прощения. Так, чтобы этот паренек по возможности не услышал. Я-то видел, что он прислушивается. По-моему, он все-таки услышал.

Маша кивнула. Но на самом деле мои слова не произвели на нее никакого впечатления.

Я подумал, что же мне теперь делать. Идти разбираться с этой девочкой? Как-то глупо. Еще что-то говорить Маше? Да я уже вроде все сказал. И я уже сильно опаздывал к тому же.

– Детство, – сказал я им, – не трогайте друг друга, понятно?

Они промолчали.

Маша смотрела на меня с какой-то мольбой в глазах. Она не хотела, чтобы я уходил. На ее глазах случилась огромная несправедливость. Наверное, она думала, что я еще могу как-нибудь исправить ее. Но я уже сделал все, что мог.

Она стирала со щек слезы и все так же молчала. Черт возьми, мне давно пора было быть в другом месте.

В дверях я обернулся. Этот мальчик подошел к Маше, взял в руку пучок ее длинных волос и помахал получившимся хвостиком сначала перед ее носом, а потом провел им по лицу. Она не смогла сдержать улыбки, хотя даже не посмотрела на него.

Она смотрела на меня.

Потом, мне кажется, я во всем разобрался. Этот парень, который взял на себя смелость поговорить со мной, на самом деле просто хотел, чтобы я заступился за Машу. Он и сам мог это сделать. Он мог легко тут разобраться со всеми. Он тут, по-моему, вообще был таким полицейским, как в энхаэловском хоккее, таф-гаем. Но он видел, что тут есть Машин отец, и дал мне шанс проявить себя достойно. Это был акт настоящего великодушия.

Жалко, что я ничего этого не понял тогда, когда надо было.

Ужасно, что ничего с этим уже нельзя сделать. Надо теперь просто с этим жить.

И я вот думаю, что дети, конечно, все очень быстро забывают в таком возрасте, но некоторые вещи, случившиеся с ними и в шесть лет, и в пять, и в три года, не забывают никогда. Я знаю это по себе.

И я с ужасом думаю о том, что это может быть именно такая история.

«Я лучше пойду в баню»

Машу, Ваню и их маму позвали в ГУМ, на Boscos-fashion week. Их позвали поработать. Они должны были пройти по подиуму. До сих пор признанными профессионалами в этом деле считались Ваня и Маша. Они уже несколько раз делали это. Публика, по-моему, была довольна. У Вани и Маши впечатления от этих акций были более сложными.

На этот раз, когда Алена обрадовала их новой перспективой пройти по подиуму, Маша согласилась сразу, а Ваня сказал, что у него другие планы.

– Какие? – переспросил я.

– Другие, – повторил он. – Я лучше пойду в баню. По воскресеньям Ваня обычно и правда ходит в баню, так что я удивился изворотливости этого ума.

– Вы не одни пойдете, – сказала им Алена. – Меня попросили сопровождать вас на подиуме.

Ваня очень сильно удивился. Он несколько раз переспросил, правда ли это. Доверчивая Маша поверила сразу и безоговорочно, а вот Ваня долго искал в этом сообщении какой-то скрытый смысл и даже, я думаю, провокацию.

– Ты просто посидишь с нами, а потом выпустишь нас одних туда. Толкнешь и скажешь: «А теперь идите, дети, сами, вы уже взрослые», – бубнил он себе под нос вечером. – А мы выйдем, не знаем, куда идти, все перепутаем, опозоримся, все будут смеяться. Нет, я лучше пойду в баню.

А Маша, наоборот, подбадривала свою мать. Она говорила:

– Не бойся, мы тебе поможем. Мы будем держать тебя за руки.

Перед воскресным выходом была субботняя примерка. Ваня не хотел ехать и на примерку, тем более когда узнал, что по подиуму ему придется ходить два раза: в этот день демонстрировались пляжная коллекция одной в меру актуальной итальянской марки, а потом вечерняя – не в меру актуальной. Идея организаторов состояла, очевидно, в том, чтобы после показа сделать эту одежду максимально продаваемой в магазинах ГУМа. Я, зная своих детей, думал, честно говоря, как бы эффект не оказался противоположным.

Алена все-таки уговорила Ваню поехать на примерку, пообещав, что сразу после этого они пойдут есть мороженое. На примерке Ваня, казалось, увлекся бесконечным процессом переодевания.

– Так приятно, мама, переодеваться во все новое, – сказала эта сирота, лишенная обычных человеческих радостей.

В день показа дети совершенно не волновались, в отличие, разумеется, от их мамы, которая просто сходила с ума. Она несколько раз объяснила Ване и Маше, что они должны делать и в каком месте Маша должна послать публике воздушный поцелуй, а Ваня – помахать рукой. И она все время повторяла, что ноги у них не должны заплетаться. Конечно, говоря все это им, она убеждала прежде всего себя.

В воскресенье, приехав в ГУМ и зайдя в примерочную, они увидели целое производство. Десяток стилистов стояли с фенами и расческами наперевес, ожидая клиентов, таких же, как Алена, любителей, а так же, как Ваня и Маша, профессионалов.

Алену беспощадно накрасили. Грим, она говорит, был театральным, чтобы ее было видно отовсюду. Поэтому, когда после первой примерки Ваня вынудил всю эту компанию спуститься на первый этаж за мороженым, прохожие в ГУМе, увидев Алену, забывали, зачем они сюда пришли, но не потому, что она им так нравилась и они хотели запомнить ее такой.

Машу в примерочной тоже накрасили, от чего она была совершенно счастлива. То, что с ней сделали, составляет предмет наивысшего наслаждения в ее жизни. Она могла теперь до самого вечера, например, не просить купить ей жвачки «Приколись по-кислому».

Ваня недолго смотрел на то, как красят его сестру, и на то, что тут вообще делают с людьми.

– Что это за безобразие?! – крикнул он. – Что за прически?! Я уже запарился здесь, и в этом виновата ты! – Он возмущенно показал пальцем на свою мать.

Десять визажистов застыли с фенами в руках. У кого-то, рассказывала Алена, упала на пол расческа.

Детсадовское воспитание выстрелило в самый интересный момент, для которого Ваня нашел самые нужные слова.

Алена говорит, что ей было очень стыдно. Я ей верю. Ваня нашел себе стул, сел на него, сложил руки на груди и продолжил что-то бубнить уже не так громко. Он ругался еще минут пять, прежде чем Алена сказала ему, что если он не начнет делать то, что ему скажут, то сегодня точно останется без мороженого.

Этот аргумент является пока неубиваемым в отношениях между Ваней и его мамой. Ваня, продолжая бубнить, позволил надеть на себя пляжный костюм.

Потом им пришлось идти есть мороженое. Нельзя, конечно, сказать, что они давились им. Просто очень быстро съели и взяли еще. Потом еще. Потом Маша обратила внимание на то, что вся прекрасная оранжевая помада с ее губ слизана вместе с мороженым, и ужасно расстроилась.

– Быстрее пойдем и нанесем помаду еще раз, – нервно сказала она Алене. – Вставайте! Идем немедленно!

– Дай доесть-то, – беспечно сказала Алена. – Успеем.

– Нет-нет, я без губ на подиум выйти не могу, – озабоченно сказала Маша и сама пошла к эскалатору.

Пока Маше красили губы, к Ване со спины подобрался один стилист, взъерошил ему волосы и закрепил этот успех лаком. Ваня, поняв, как вероломно с ним поступили, достал меч, с которым не расстается ни на секунду (как выяснилось, и правильно делает), и успел нанести врагу разящий удар по руке, отчего та тут же распухла, и визажист был уже до конца дня свободен.

Когда начался показ и заиграла быстрая музыка, Алена сказала детям:

– Пойдете так, как будто мы «джагу-джагу» танцуем. Они знали, что она имеет в виду, и даже показали, как пойдут по подиуму.

– Здорово, – сказала Алена. – Молодцы! Я горжусь вами!

Нужно ли говорить о том, что, выйдя к публике под звуки этой музыки, и Маша с Ваней, и их мама пошли по подиуму бочком-бочком, совершенно забыли про свои воздушные поцелуи, а обратно бежали не оглядываясь, быстро и с удовольствием.

– Подарки-то дадут? – хмуро спросил Ваня.

Его во всей этой истории мучило, конечно, только одно: он понимал, в отличие от предыдущих показов, что занимается делом, которое не достойно настоящего мужчины. Он понимал это хотя бы по тому, что видел, с каким наслаждением этим делом занимается настоящая женщина – его сестра.

– Вот тебе козырек на голову дали, – сказала Алена. – Разве плохой подарок?

– А не отнимут потом? – с сомнением спросил Ваня.

– Не должны, – с таким же сомнением ответила Алена.

Козырек у него не отняли, подарили навсегда, и он ему так понравился, что Ваня даже расстался со своей любимой зеленой бейсболкой. Не навсегда, конечно.

«Мы видели убитого человека!»

Я слишком поздно узнал про Мавзолей. Слишком поздно. Ну, я же даже предположить не мог, что детей в детских садах все еще водят в Мавзолей. В страшном, как говорится, сне (каким, по моим представлениям, и является посещение Мавзолея) не мог представить.

Но это случилось. Причем случилось как-то очень буднично. Я должен был встретиться с детьми вечером и поехать с ними за город. Они бежали мне навстречу, задыхаясь на ходу. Я был счастлив, потому что понял, как скучают они по мне, и даже успел подумать, что надо бы, конечно, видеться с ними почаще.

Подбежав первой, Маша крикнула:

– Папа! Папа! Мы видели убитого человека!

Я сразу подумал, что наконец произошло то, чего надо было бы избегать как можно дольше. Они где-то увидели покойника. На улице кому-то стало плохо раз и навсегда. Или машина сбила, не дай бог, старушку. Это может произойти с кем угодно в любой момент, и это то, что им вообще-то необязательно видеть, чтобы безобидно повзрослеть.

Тут и Ваня подбежал и крикнул:

– Я Ленина видел!

Клянусь, он так и сказал. Придумать можно было бы и посмешнее.

– Папа, я Ленина видел, – поспокойнее повторил Ваня.

– Где? – задал я самый неудачный вопрос.

Я только теперь понял, почему они так неслись ко мне. Они хотели сообщить мне эту невероятную новость. Сообщили.

Маша наморщила лоб, вспоминая, а Ваня сразу крикнул:

– В Мавзолее!

– Как вы там оказались? – переспросил я.

– Мы всей группой ходили, – гордо сказала Маша. – Позавтракали и поехали.

– Как вы могли поехать?! На чем?!

– На метро, – с недоумением глядя на меня, сказала Маша. – Папа, мы уже выросли.

– Ну ладно, – вздохнул я. – Ты, допустим, выросла. А Ваня?

– А Ваня тоже записался.

Оказалось, в младшей группе спросили, кто хочет вместе со старшей поехать в Мавзолей. У них есть такая практика: они берут пару маленьких из младшей группы со старшей группой на спецмероприятия, чтобы, видимо, взрослели не по годам. И Ваня, конечно, был первым, кто крикнул, чтобы его записали.

– Ну и что? – спросил я.

– Что ты хочешь знать? – переспросила Маша.

– Чтобы вы рассказали всю правду. Всю, без утайки. Что вы видели, что чувствовали.

– Я буду первый рассказывать, – быстро сказал Ваня.

– Давай, – вздохнул я. – Как вы туда зашли?

– Ну, мы шли парами, потом нам сказали, чтобы мы построились по одному.

– И вы зашли?

– Нет.

– А что еще?

– Я шапку снимал, – сказал Ваня.

– Воспитательницы это сказали?

– Нет. Они молчали. Там были какие-то дядьки.

– Живые, – вставила Маша.

– Они сказали, что в шапках не пускают, – сказал Ваня.

– И ты снял?

– Конечно. Синюю, с помпоном, – разъяснил Ваня.

– Ну, зашли вы. И что увидели?

– Нет, еще не зашли, – Ваня горько покачал головой. – Они нам еще рассказали, почему его убили.

– Убили?

– Да, его какой-то знакомый убил. Очень злой.

– А не говорили фамилию?

– Говорили, но я не запомнил, – с сожалением сказал Ваня и с надеждой посмотрел на сестру.

Но она тоже развела руками.

– Ну, вы все-таки зашли потом?

– Конечно.

– И?

– Он мне понравился, – сказал Ваня.

– Понравился?! – с ужасом переспросил я.

– Да, – твердо повторил Ваня. – Очень.

– И чем?

– Он светился.

– То есть? Нимб у него, что ли, какой?

– Ну, папа, – начал терять терпение Ваня, – сходи и посмотри сам. Светился.

Тут я, кажется, вспомнил. Там же кругом такая полутьма, а потом – бах! – и он лежит под какими-то лампами, которые и снизу, и сверху, как в прозекторской.

– Тебе страшно было? – помедлив, спросил я.

– Нет! – удивился Ваня. – Я еще раз хочу сходить. С тобой. Пойдем?

– Нет, – сказал я.

– Почему? – Ваня посмотрел на меня так пристально, что я понял: готовится масштабно разреветься.

– Выбирай, – быстро сказал я, – на роликах или в Мавзолей?

– На роликах! – крикнул Ваня. – А потом в Мавзолей.

– А потом в Мавзолей или «Человека-паука-3» в кинотеатре смотреть?

– А там будет зеленый гоблин? – уточнил Ваня.

Я хотел ему сказать, где он уже видел зеленого гоблина, но сдержался.

– Будет, – кивнул я.

– Пойдем смотреть «Человека-паука», – согласился Ваня.

– А ты, Маша, что можешь рассказать? – повернулся я к дочери.

– Я подумала, что он живой и сейчас повернется. Он как будто просто спит и сейчас проснется. Я не верила, что он мертвый.

– А когда поверила?

– Когда все поверили, тогда и я поверила. Я не понимала, почему его на кладбище не похоронили. Но потом мне рассказали.

– И почему?

– Потому что он в бога не верил.

– И кто тебе рассказал? Мама?

– Нет, – сказала Маша.

– Воспитательница?

– Конечно, нет.

– Ну, кто тогда?

– Он просил не выдавать его.

– Маша, скажи, пожалуйста, – попросил я. – Дело очень серьезное. И потом, я все равно уже понял кто.

– Ты понял, что Федя? – недоверчиво переспросила Маша.

– Конечно, понял, – с облегчением сказал я.

Федя старше Маши почти на два года и, как выяснилось, все понимает правильно. А я еще думал, разрешить ли Маше дружить с мальчиком, который настолько старше ее. Такой ведь поматросит и бросит.

Теперь разрешу.

«Мы ходим в дельфинарию»

У Вани в детском саду есть мальчик, который старше его на год. В таком возрасте, когда Ване четыре года, это не разница, это – просто пропасть. Вася кажется ему, наверное, взрослым дядькой, а то и стариком. Ваня, скорее всего, может разглядеть морщины у Васи на лице.

И вот Вася Ваню терроризирует. Странно, но Ваня не очень переживает по этому поводу. Просто Вася часто возникает в Ваниных разговорах. То Вася у Вани игрушки опять отнял. То щеку расцарапал. То шапку спрятал.

Я уже сказал Ване, чтобы он передал Васе: если тот еще что-нибудь с Ваней или с его шапкой сделает, то будет иметь дело со мной.

Через пару дней Ваня сказал, что Вася опять свистел ему в ухо и не давал спать. Я спросил Ваню, передал ли он Васе мои слова.

– Передал, – сказал Ваня.

– И что? Он понял?

– Он сказал, что понял.

– И все равно продолжает?

– Конечно.

– Почему?

– Так это же Вася.

Пока я думал, что надо и в самом деле прийти утром в детский сад и не забыть поговорить с Васей, но все-таки так, чтобы этот разговор не стал для него психотравмой, Ваня сам вышел на меня с предложением.

– Папа, – сказал он, – я знаю, что надо сделать. Надо дать Васе почитать хорошую книжку. У меня есть. Он прочитает и все поймет. Мне кажется, он ни разу в жизни не прочитал ни одной книжки.

Я был растроган. Я понимал, что это предложение лишено, наверное, практического смысла, но отдавал себе отчет в том, что Ваня в четыре года считает хорошую книжку единственным средством воспитания безнадежных хулиганов.

Маша услышала наш разговор и вдруг сказала, что она с этим Васей сама разберется. Так Вася, сам того не подозревая, мгновенно оказался в ситуации, в какой только что был по отношению к нему Ваня. Ведь Маше уже шесть с половиной лет.

– Я знаешь как с мальчишками разбираюсь, – сказала Маша.

Я это и правда знаю. Воспитатели в детском саду говорят, что Маша не только дружит исключительно с ними, но и держит их в кулаке. И она мне показывала этот кулак.

И она что-то в итоге сделала с этим Васей. Она не говорит, что именно. Но его больше нет в Ваниной жизни и в его разговорах о ней.

Я думаю, что Маша его, конечно, просто избила. Я думаю об этом с уверенностью, потому что вижу, каким счастьем светятся ее глаза, когда она говорит, что очень быстро разобралась с ним.

А Ваня тем временем по-прежнему пребывает в каком-то рассеянном майском настроении. Маша, хотя и сама часто дерется с ним, на самом деле создала ему тепличные условия для жизни. Она бьет его, только когда чувствует, что на ее глазах Ваня совершает какую-нибудь глобальную несправедливость. Чаще всего по отношению к ней, конечно. Я, например, подарил им по радиотелефону с вмонтированным в него чупа-чупсом. Это игрушечные телефоны с настоящим радиоприемником. И вот Ваня у своего наушника случайно оторвал одно ухо, очень расстроился и переживал до тех пор, пока не оторвал такое ухо и у Машиного телефона. И она увидела, как он это делает. И избила его. Но и он дрался как лев – как раз ее радиотелефоном. В общем, нет у них больше ни одного радиотелефона.

Но тем не менее настроение у Вани и правда до странности светлое. Он ходит и целыми днями что-то шепчет, качает головой. Пока шел с няней из детского сада, нарвал букет куриной слепоты и ночью подарил мне. Не маме и не сестре. Это я получил этот букет. И это у меня стоял комок в горле.

А на следующий день Ваня сказал, что ему очень нужны две пачки жвачки «приколись по-кислому» с татуировкой.

– Зачем тебе столько? – спросил я.

– Потому что я хочу приклеить не только на лоб, но и на спину, – ответил он. – Я никогда не пробовал на спину. Боюсь, у меня не получится с первого раза. Поэтому мне нужны две пачки.

И я ему сказал, что две не гарантирую. Мне все это объяснение вообще показалось каким-то натянутым. Он помолчал и произнес:

– Значит, я тебе цветы дарю, а ты мне жвачку не покупаешь?!

Только тут я осознал всю глубину этого коварного плана. Ни его мама, ни тем более сестра не купили бы эту жвачку. И во мне он тоже не был до конца уверен. И тогда в его голове созрел этот холодный расчет. И он последовательно, в два дня реализовал свой план.

Купил ли я ему после этого жвачку Malabar? Об этом будем знать только мы двое.

После этой истории он продолжает строить далеко идущие планы. Так, он с Машей и со своей мамой сходил в зоопарк. Они делают это более или менее регулярно. Им очень нравится, тем более сейчас, когда уже тепло.

– Мы рассматриваем животных, – рассказывает Ваня, – ходим в дельфинарию (сколько я ни предлагаю ему говорить «дельфинарий», он не соглашается), катаемся на аттракционах «Али-баба» и «Звездочка»…

Я знаю эти аттракционы. Садишься и вращаешься то по часовой стрелке, то против, то качаешься вверх-вниз… В общем, малоприятная вещь. Ваня, как только покачается одну минуту, начинает истошно кричать две фразы. Первая:

– Я больше не выдержу! Вторая:

– Я хочу еще!

Ну, и вот они вернулись из зоопарка, где на всех животных посмотрели, себя показали, на всем, что каталось, покатались. Они не сделали только одного. Алена не купила Ване лук в виде Человека-паука. Она говорит, потому, что купила все остальное.

И Ваня за ужином говорит своей бабушке:

– Я тебе рассказываю историю. Мы скоро с папой поедем в зоопарк.

– Ты же только что из зоопарка! – удивляется бабушка.

– Опять поедем, – говорит Ваня.

– А что, папа уже вернулся из командировки? – удивляется бабушка.

– Да, еще вчера, – машет рукой Ваня. – Мы там покатаемся на каруселях, посмотрим на животных, сходим в дельфинарию… Маша, слушай, это тебя тоже касается!.. А потом папа нам купит лук из Человека-паука. Правда, мама?

И я смотрю на него и понимаю: все только начинается.

«Ты больше не напишешь никакую книжку»

Тут вышла книжка «Отцеводство» про Машу и Ваню (не та, что вы держите в руках, а другая), и надо было ее представить книжным критикам. Присутствие Маши и Вани было обязательным. Но они и не сопротивлялись. Им самим было интересно.

Сначала они долго в полном недоумении листали саму эту книжку. Потом пришли в какой-то дикий, неописуемый восторг. Потом затихли. Я не думал об этом. Мне было не до них. Я опаздывал с ними на эту презентацию, в «Атрилэнд» на Курской. В машине они опять стали разглядывать книжку. Ну, Маша и Ваня были, конечно, самые благодарные ее читатели. Они мучительно долго вглядывались в фотографии своих игрушек, разбросанные по всему «Отцеводству» в таком же количестве и в таком же беспорядке, как и в жизни (то есть иногда мне самому казалось, что на одной странице под одной фотографией должны быть, если присмотреться, еще восемь-десять карточек).

Это все было, конечно, потрясение для них. До сих пор герои книжек для них были примерно тем же, что и для меня, то есть всем.

Потом они о чем-то зашептались. Они не хотели, чтобы я слышал их разговор. Я ждал. Наконец, Маша сказала:

– Папа, мы что, теперь дети из книжки?

В этот момент я подумал, что пора прекращать писать о детях. (С тех пор я об этом и думаю.)

– Вам это не нравится? – спросил я.

– Мне очень нравится, – быстро сказал Ваня.

– И мне очень, – сказала Маша. – Я в детском саду расскажу, что мы дети из книжки.

– Не надо, Маша, – рассудительно сказал Ваня, – все равно никто не поверит.

– Не надо, – поддержал я. – Ваня правильно говорит.

Это меньше всего входило в мои планы. Я хочу, чтобы они спокойно доходили в этот детский сад. У Маши три дня назад был праздник выпускников детского сада. Так вот, это был действительно праздник. Маша будет учиться в школе, при которой есть детский сад, куда будет ходить и Ваня. Маша, правда, никак не может поверить, что в этой школе не будет Лизы Шаминой, но я не знаю, может, еще и будет.

– Нет, – сказала Маша, – я расскажу, что мы теперь дети из книжки.

– Я что теперь, как Питер Пэн? – осторожно спросил Ваня.

– Нет, – сказал я, – скорее ты как капитан Крюк.

– Нет, – ответил он, – я король. И я приказываю: мы едем за игрушками. Я хочу, чтобы у меня был песочный человек. Недавно они посмотрели «Человек-паук-3», и там песочный человек, если кто не знает, играет далеко не последнюю роль.

– Ну, вот сам подумай, – говорю я, – как в магазине может быть песочный человек, если он из песка? Тебе что, кулек песка продадут?

Ваня задумался.

– Песочный человек не всегда был из песка, – раздраженно сказал он наконец. – Он был нормальным человеком. Как ты. Поедем и купим его.

– Мы же едем на презентацию книжки, – напомнил я. – Вы же дети из книжки.

Ваня так же раздраженно согласился, но что-то затаил против меня.

Когда мы пришли, то увидели очень большой развлекательный детский центр. Я в таких никогда не был.

Их посадили рядом со мной, и они очень смущались. Я тоже. Но все, что нужно, мы сделали и сказали.

Когда я рассказывал, какие качества необходимы для того, чтобы стать хорошим отцом (я рассказывал наудачу, потому что я-то об этом не имею ни малейшего представления), Ваня наклонился ко мне и тихо спросил:

– Купишь песочного человека?

Я светло улыбнулся ему и подмигнул. Со стороны это должно было выглядеть хорошо: мальчик объясняется в любви своему отцу, а отец ценит это признание, но держит себя в руках.

– Купишь? – угрюмо, но пока еще тихо переспросил Ваня.

Момент он нашел беспроигрышный, надо признать. Совершенно беспроигрышный был момент.

Тут один из книжных критиков набрался смелости и, к счастью, спросил его, какие мультики он любит. Я выиграл немного времени.

– «Человек-паук-все-пять-серий» и «Черепашки-нинд-зя», – выпалил Ваня.

«Человека-паука» в анимационном виде он и в самом деле полюбил сильно и уже давно, а вот про «Черепашек-ниндзя» узнал на днях, и можно сказать, совершенно случайно. Мы куда-то ехали, и он меня в очередной раз о чем-то попросил. Я ему в очередной раз отказал. Вернее, пообещал. И он говорит:

– Папа, а почему ты мне никогда ничего не рассказывал про Макдоналдс?

– Потому что там плохая еда, – ответил я.

– А про мультик «Черепашки-ниндзя»?

В голосе его чувствовалось большое напряжение.

– Потому что это плохой мультик, – ответил я. – А ты, интересно, откуда про все это узнал?

– Мне Миша рассказал.

Конечно, воспитываешь-воспитываешь сына на положительных примерах, а потом найдется такой вот Миша, который возьмет и все испортит.

– Папа, – после некоторого молчания произнес Ваня, – я подумал…

– О чем? – с тревогой переспросил я, потому что он вдруг замолчал.

– Я подумал… – сказал он и снова замолчал, и я понял, что он с трудом сдерживает рыдания.

– Да о чем же, Ваня?!

– Что если бы мне Миша об этом не рассказал, то я бы об этом никогда не узнал! – крикнул Ваня и разрыдался.

Рыдания, можно сказать, сотрясали его. Он просто представил себе глубину этой трагедии.

На следующий день он уже запоем смотрел «Черепа-шек-ниндзя».

Книжные критики были, по-моему, расстроены Ваниными пристрастиями. Они, наверное, надеялись, как он скажет им, что его любимый мультфильм – «Ежик в тумане». Я-то знаю, что, если бы их кто-нибудь спросил, какой у них любимый мультфильм, они бы с достоинством ответили: «Ежик в тумане». Хотя они-то как никто знают насчет себя то, в чем не признаются никому и никогда: что с истинным наслаждением долгими зимними вечерами они пересматривают только «Черепашек-ниндзя».

Презентация закончилась приходом пиратов и аттракционами, в которых книжные критики тоже принимали участие с разной степенью увлеченности (и вовлеченности). Большинство их них, по-моему, при этом так и не смогли освободиться от земного притяжения. А ведь у них был шанс.

Я пришел с работы поздним вечером. Ваня ждал меня, я был в этом уверен.

– Папа, – подошел он ко мне, – ты купишь мне песочного человека?

– Ну а если я не куплю, то что? – спросил я. Мысленно я давно уже купил ему песочного человека или по крайней мере смирился с мыслью, что это событие в нашей жизни неотвратимо. Но меня, наверное, злила мысль, что Ваня опять добился своего.

– Если не купишь? – переспросил он. – Если ты не купишь, мы с Машей тебе больше ничего не скажем и ты больше не напишешь никакую книжку.

«Поздравляю!»

Мы собирались в кино. Мы собирались с трепетом, потому что это были «Пираты Карибского моря-3». Я в том числе собирался с трепетом, потому что «Пираты Карибского моря-2» взяли меня на абордаж. Я помню, на втором фильме, когда погас свет, дети, без меня смотревшие самый первый фильм, не верили своим глазам в самом высоком и точном смысле этого слова. Они не верили тому, что видят продолжение этой далекой, прекрасной, величественной и страшной истории. Последнее прилагательное имело прикладной смысл, так как дети до 12 лет на фильм не допускались.

Диски с первым и со вторым фильмом они пересматривали десятки и, я думаю, сотни раз. Уилл Тернер, Элизабет, капитан Барбосса и Джек Воробей вошли в наш дом – и остались здесь полноценными членами нашей непростой семьи, усложнив ее, можно сказать, до предела.

И вот мы собирались на третий фильм. Как же это объяснить? Впечатления, которые мы могли получить, имели шанс без остатка заполнить нашу жизнь еще на несколько месяцев. Я все время говорю «мы», потому что сказать «они» в этой ситуации было бы откровенной ложью, с которой мне пришлось бы жить. А я не хочу.

Да, я тоже ждал этого фильма, и даже больше, может быть, чем Маша с Ваней, потому что представлял себе, какими могут быть, так сказать, отдаленные последствия первого просмотра.

Перед самым выходом из дома, пока Маша в третий раз закалывала волосы так, чтобы ее это устроило, Ваня решил запустить свою любимую «Тачку», машину Молнии Маккуина, которую я подарил ему пару месяцев назад и которая, как ни странно, до сих пор жива и находится в рабочем состоянии, хотя и побывала в страшных авариях, не совместимых, казалось бы, с жизнью.

Ваня в совершенстве управляет этой машиной – уже практически, я думаю, так же, как сам Молния. (По крайней мере в начале фильма. До того, как Молния управлял ею к концу фильма, Ване еще надо дорасти.)

Но существует одна особенность. Она заключается в том, что там, где он занимается пусками, есть один смертельно опасный проем. Там лестница. За детей мы не боимся, они научились спускаться и подниматься по ней раньше, чем научились ходить, – но вот для радиоуправляемой машины это красная зона. Одна машинка вот так улетела вниз – и ее осколки Ваня, воя, долго потом собирал веником вместе со своей мамой.

– Ваня, – предупредил я его, пока Маша примеривала очередную заколку, решая экзистенциального значения проблему, что будет лучше, хохолок или хвостик, – опасность очень большая. Одно неверное движение – и Молния останется без машины. А ведь он прошел столько опасностей. И так нелепо разбиться у нас дома… Осторожность и еще раз осторожность!

– Папа! – сказал Ваня.

Он нечасто произносит это слово так, как в этот раз. В этом «папа!» с глубоким прочувствованным ударением на первом слоге содержатся прежде всего вызов и упрек. Здесь примерно вот что. «Я что, глупее тебя?!» – это раз. «Слушай внимательно, я сейчас скажу что-то, чего ты даже не думал услышать!» – это два. «Нет, все-таки вы меня очень недооцениваете!» – это три. И еще в этом «папа!» есть четыре, и пять, и шесть…

Ему не нужно было продолжать. Мы поняли друг друга. Он и не стал продолжать. Начались гонки. Я тоже увлекся, хотя и отметил, что Маша вроде закончила наконец свои приготовления и остановилась, кажется, на хохолке.

– Что вы тут играете?! – крикнула Маша. – Мы опаздываем на «Пиратов»!

От неожиданности Ванина рука предательски дрогнула – и случилось худшее из того, что могло случиться. Машина вильнула, на полном ходу ворвалась на лестницу – и взлетела над ней. Парение было недолгим. Раздался грохот. Она падала, переворачивалась, подскакивала и снова падала…

Ваня зачарованно смотрел вниз, в эту бездну, в эту черную дыру. В глазах его были две такие же черные дыры.

– Ну и что? – сказал он, пожав плечами, и я сразу вспомнил великий финал фильма «Отступники» с этим «Ну и ладно…».

Я ужасно расстроился. Мне не хотелось даже думать о том, чтобы спуститься вниз и увидеть то, что осталось от машины. Мне хотелось сказать:

– Ну я же предупреждал!

Но я, конечно, не стал этого говорить. Глупо было самоутверждаться за счет этого маленького мальчика. Что, в конце концов, больше никого нет, что ли, кроме него, для этого?

И я сказал только:

– Поздравляю!..

Ну, я, конечно, вложил в эти слова, так сказать, частичку своей души. Был там все же, видимо, и оттенок «Ну я же предупреждал!».

Ваня в этот момент все еще смотрел вниз. От этого слова он вздрогнул, как от выстрела в спину, и медленно повернулся ко мне. Он понял смысл этой фразы гораздо глубже, чем я бы хотел.

– Ну что, идем в кино уже? – бодро спросил я.

Он молча надел кроссовки и вышел на улицу, молча сел в машину. Я надеялся, что он расплачется. Но он не уронил ни слезинки. Ни одной. Вообще.

Мы приехали в «Октябрь» и перед сеансом успели еще перекусить. Маша без умолку болтала, чувствуя неладное. Ваня молчал. Такое было в первый раз. Раньше он в такой ситуации все-таки предпочитал патетически разрыдаться. Ну, и быстро успокаивался. Я в очередной раз подумал о том, что мальчик быстро взрослеет.

Когда начался фильм, Маша, сидевшая справа от меня, вцепилась мне в руку и не отпускала уже до конца сеанса. Я полфильма думал о том, что придется ведь еще раз идти, потому что я половины сюжета не понимаю ввиду его особой закрученности и только чувствую, что все становится интереснее и интереснее.

Ваня сидел слева и постоянно успокаивал свою маму:

– Мама, не переживай, не надо! Наши все равно выиграют!.. Сейчас будет битва… У него сейчас упадет шпага… Вот, видишь!

– Ты что, смотрел?! – недоуменным шепотом спрашивала Алена.

– Да нет, это же понятно, и Макар рассказывал… Мама, не переживай!..

Успокаивал он, конечно, и себя тоже. Но не прежде всего себя.

А у Маши в тяжелые моменты, а их было полно, просто ручьем текли слезы. В голос она разрыдалась на весь зал, когда Уилл Тернер погиб. Она не могла с этим смириться. Она не перестала рыдать, когда он ожил. Для нее этот человек умер навсегда. И это была страшная потеря.

Их, по-моему, шатало, когда мы вышли из кинотеатра. Я думал о том, что на этот фильм не только детям до 12 нельзя, но и вообще всем, у кого есть сердце (в отличие от Уилла Тернера), не надо бы ходить на этот фильм, потому что страданий, уверен, всем нормальным людям хватает и в реальной жизни.

Но с другой стороны, думал я, как хорошо, что мы все приняли так близко к сердцу, потому что Ваня, я был уверен, теперь забыл про мое поздравление. Он, правда, шел к машине, все еще как-то искоса поглядывая на меня.

И тут я грохнулся со ступенек кинотеатра. Я как-то совершенно про них забыл. И я позорно слетел с них не то что запнувшись, а просто кубарем. Их там всего-то четыре или пять, и я все их пересчитал.

Было больно. Я поднял глаза. Надо мной стоял Ваня.

– Поздравляю! – что было сил счастливо крикнул он.

«А где право?!»

Маша призналась, что ей очень нужен велосипед. Не очень вроде бы давно я купил им самокаты взамен 4-колесных великов, но за полгода они, конечно, морально совершенно устарели.

Я сгоряча пообещал Маше, что куплю, куплю ей, ладно, куплю ей велосипед. Надо было, конечно, подождать до какого-нибудь более или менее праздника в их жизни – или хотя бы в моей. Но я, честно говоря, как-то устал сопротивляться их бесконечному давлению, этому непрекращающемуся круглосуточному натиску, целью которого являются: пираты, солдатики, жвачка «Мала-бар», кукла Братц, одеяло для Барби, боевой комплект че-репашек-ниндзя, гребешки для бэби-берна, радиоуправляемый Родстер Макларен…

– Папа, – сказал Ваня, – я без велика тоже жить не могу.

Я вздохнул.

– Когда? – спросил Ваня.

– Завтра утром, – сквозь зубы ответил я.

– И, папа, надо еще черепашку с синей ленточкой купить, – Ваня методично добивал меня, понимая, что я потерял способность к сопротивлению.

На следующий день мы пошли в «Детский мир», который находится в опасной близости от нашего дома.

– Папа, – спрашивал Ваня, крепко держа меня за руку (чтобы я не убежал), – а помнишь, мы сегодня утром в пиратов играли?

– Да, конечно, – сказал я.

– Хорошо играли, да? – переспросил Ваня.

– Да, мне понравилось, – искренне сказал я.

– А помнишь, в черепашек тоже поиграли? – попробовал он на ходу заглянуть мне в глаза.

– Помню, – беспечно подтвердил я.

– А помнишь, там одного не хватало? – спросил он. – С синей ленточкой.

– Да, – обреченно кивнул я, поняв наконец всю глубину этой интриги.

– А помнишь, ты сказал, что мы его купим в магазине? – все-таки счел нужным добраться Ваня до самой сути.

– Конечно, помню, – ответил я и все-таки не удержался и добавил: – И что?

– Да нет, ничего-ничего, – торопливо сказал Ваня, – просто напоминаю.

Маша молча шла рядом. Она страшно боялась, наверное, что мы можем на что-нибудь отвлечься и не дойти до магазина. Только в магазине она с облегчением посмотрела по сторонам и сказала:

– Ваня, смотри, какой красивый ремень!

– Та-а-к! – с отчаянием сказал я.

– Да я просто с Ваней разговариваю, – пожала плечами Маша. – Ваня, смотри, с сердечками, с бриллиантами…

Ремешок был, по-моему, предназначен для Барби. Или, может, для Маши. В конце концов, они сильно похожи.

– Ваня, ты купил бы этот ремень своей жене? – неожиданно спросила Маша.

– О да-а! – звонко крикнул Ваня.

– А своей сестре? – продолжила Маша.

Ваня посмотрел на меня. Я понимал, что Маша разговаривает со мной, а не с ним. Ваня это тоже понимал.

Наконец мы подошли к отделу, где продают велосипеды. К нам застенчивой походкой приблизился юноша-продавец и предложил свои услуги.

Услуги, которые он на самом деле мог предложить, оказывают, по-моему, другим людям в других местах. Я это как-то сразу понял и спросил, есть ли другие свободные продавцы. От этого вопроса он так искренне расстроился и так покраснел, что мне стало жалко его.

– Нам нужны два велосипеда, – сказал я, – мальчишечий и девчачий.

– А вот у нас есть два очень хороших велосипеда, – обрадовался он, – оба уже собраны, один для девочек, сиреневый, а второй… голубой.

Он несмело улыбнулся. Я отвернулся от него и начал рассматривать велики. Один, сиреневый, и правда был очень хорош: двухколесный, с переключателем скоростей, со стрекозами на рамах… Это был идеальный велосипед для Маши. Она это тоже сразу поняла и буквально вцепилась в него.

Я не ожидал, что во второй велик так же вцепится Ваня. Это был четырехколесный велик, без скоростей, и он был действительно голубой, да еще и с ромашками. Из ручек торчали какие-то разноцветные ленточки, которые, по идее, должны были, видимо, развеваться в пути.

Но Ваня так смотрел на этот велосипед, что я понял: он отсюда без него не уйдет.

– А другого цвета нет? – все-таки спросил я у юноши.

– Нет, – покачал он головой. – Были еще желтые. Больше нет. А что, не нравится?

– Мне – нравится!! – крикнул Ваня.

– Ну почему голубой-то все-таки? – спросил я. – Он у нас все-таки мальчик.

– Ну и что?! – так горячо, с такой страстью переспросил меня этот юноша, что мне даже на мгновение стало стыдно.

– Да ничего, – пробормотал я. – Если тебе, Вань, нравится…

– Да, – очень серьезно сказал мальчик.

Я было сильно насторожился, но он продолжил:

– Спасибо, что ты купишь мне девчачий. У всех мальчиков мальчишечьи, а у меня будет девчачий. Только давай ленточки вытащим…

– Ваня, – растроганно произнес я, – тут еще ведь корзинка на руле стоит. Может, ее тоже уберем?

– Нет, – ответил Ваня, – корзинка мне нужна. Я буду возить в ней синего черепашку и еще там… камни.

– Ваня! – подскочила к мальчику Маша, – а ты знаешь, что у этого велосипеда скоростей нет?! А у моего – есть!

– Знаю, – коротко ответил он.

Юноша томно прощался с нами, пряча в свой карман разноцветные ленточки с Ваниного велосипеда (я понимал, как они ему еще пригодятся).

Домой дети ехали на двух велосипедах.

– Папа, я еду! – кричала Маша, которая еще не садилась никогда на двухколесный велосипед.

– Тормози! – кричал я.

– Как?! – счастливо кричала она в ответ.

– Рукой! – кричал я. – Правой! Нажимай на ручку!..

– А где право?! – издали доносилось до меня. До сих пор она тормозила только педалями.

Ваня, у которого это был второй в жизни четырехколесный велосипед, неторопливо ехал на нем рядом со мной.

– Папа, – спросил он, – а ты знаешь, почему я скорости не переключаю?

Я хотел было сказать, что, конечно, знаю… потому что их на этом велике нету, но благоразумно переспросил:

– Почему?

– А я не хочу, – сказал Ваня.

«У меня царапина осталась!»

Маша подошла ко мне поздно вечером и прошептала:

– Папа, Витя в детском саду пытался залезть ко мне в трусики.

В глазах у меня потемнело. Вернее, сказать, что у меня в глазах потемнело, будет нечестно. У меня еще отнялись ноги, язык, кровь ударила в голову…

– Когда? – прохрипел я при помощи неворочающегося языка.

– Когда я спала, – шептала Маша. – Он меня разбудил. Я так больше и не заснула.

Я смог подумать, что и я теперь уже больше никогда, видимо, не усну.

– Он… залез? – Я все-таки задал этот вопрос.

– Он пытался, – сказала Маша. – Я проснулась и сказала, что, если он не уберет руку, я все расскажу воспитательнице и папе.

– А он?

– Убрал. Потому что я еще треснула его по голове.

– А ты сказала воспитательнице?

– Конечно, – быстро произнесла Маша.

– И что она?

– Возмутилась страшно!

– Я хочу поговорить с ним, – сказал я. – Я очень хочу. Ты не против?

– Я? Я тоже очень хочу, чтобы ты с ним поговорил. Утром мы пошли в детский сад. Маша шла рядом со мной и гордилась, причем собой, кажется, больше, чем мной. Глаза ее просто светились торжеством справедливости и чувством мести.

Мои глаза ничем не светились. Я просто хотел убить этого мальчика. Я во всех деталях продумал свой разговор с ним. Я все придумал. Я сяду перед ним на корточки, возьму его за руку, сожму ее, не очень пока сильно, и скажу ему примерно следующее: «Витя (имя мальчика изменено до неузнаваемости)! если ты еще когда-нибудь подойдешь к моей дочери, даже если только ты подумаешь об этом…» Тут мой мозг начинал отказывать мне, и я срывался на дикий бессвязный крик. Но потом я все-таки заканчивал: «Так вот, если ты только подумаешь об этом, я приду к тебе, где бы ты ни был, я приду и оторву не только руки, которыми ты пытался залезть Маше в трусики, но и ноги тоже, и еще то, что у тебя в трусиках… Ты понял?!!»

Ничего более убедительного мне в голову не приходило. То есть разговор предстоял короткий.

Мы пришли в детский сад, Маша сразу заглянула внутрь и сказала:

– О, а Виталик не пришел!

Я подумал, что мальчик-то не дурак. Он понял, что Маша и в самом деле может все сказать своему папе, и, наверное, сказался больным. Или что-нибудь еще придумал. Дети ведь чертовски изобретательны, подумал я, невольно вспомнив себя в Машином возрасте.

Интересно, что он придумает назавтра. И что, он вообще, может, перестанет ходить в детский сад? Потому что я-то не перестану.

На следующее утро я опять пошел с Машей в детский сад.

– Здесь? – спросил я ее.

– Да! – сказала она.

Маша присела на корточки и стала раскачиваться вперед-назад, давясь душившим ее смехом.

– Что с тобой, Маша?

– Ничего-ничего, – пыталась успокоиться она.

Я подумал, что у нее началась истерика и что лучше уж теперь она не пойдет в детский сад. И вообще не будет сюда больше ходить, в конце концов ей осталось две недели, а в сентябре она идет в первый класс, потому что время летит быстро. Как-нибудь уж пролетят и эти две недели.

– Папа, – сказала Маша, – давай ты ему сегодня не будешь ничего говорить. Давай посмотрим, как он себя сегодня будет вести. Может, он захочет извиниться.

– Ты правда этого хочешь? – переспросил я.

– Правда, – сказала она. – Правда.

Я согласился. В конце концов, она, возможно, была права. Но у меня все-таки был план. Когда Маша ушла, я подозвал воспитательницу и спросил ее, как такое могло случиться.

Она очень удивилась, выслушав меня:

– Но я ничего этого не видела! И Маша мне ничего не говорила!

– Но она же рассказала, что вы возмутились страшно! Воспитательница казалась сильно испуганной. Она призналась, что работает воспитательницей вообще-то первую неделю. Могла ведь и от испуга сказать, что Маша ей ничего не говорила.

– Ладно, – сказал я. – Разберемся.

К сожалению, вместо того чтобы разобраться на месте, я уехал в командировку. Но вечером я позвонил Маше и спросил ее, как вел себя Виталик.

– Ты знаешь, хорошо, – сказала она. – Ну, неплохо. Мы старались не вспоминать о случившемся.

Интересно, откуда она выудила эту фразу. Скорее всего, из какого-то сериала на СТС, который она постоянно смотрит.

– Маша, – сказал я, – а почему воспитательница говорит, что ты ей вообще ничего не говорила?

После некоторого молчания я услышал:

– А, да, я забыла ей сказать. Точно-точно.

– Маша, – медленно сказал я, – а что, если и всей этой истории, которую ты мне рассказала, тоже не было?

– Почему не было? Была! – Она нисколько, впрочем, не удивилась этому вопросу.

– Или не было?

– Папа, у меня царапина осталась! – крикнула она. – Ты приедешь, я тебе покажу!

Я мигом чуть не потерял сознание, только представив эту царапину и всю эту картину… как она отбивалась от этого насильника…

Я вернулся следующей ночью, она уже спала.

Ее мама удивилась, что дочка так быстро заснула:

– Надо же, еще минуту назад о чем-то с Ваней разговаривала.

– Ты знаешь, что Виталик из детского сада ей в трусики пытался залезть?

– Странно, – задумчиво сказала Алена, – а такой воспитанный мальчик…

– То есть Маша тебе ничего не говорила?

– Нет, – сказала Алена, по-моему, огорченно. – Ни слова.

Я зашел в детскую и сказал:

– Маша, открой глаза, все равно же не спишь. Она открыла, спустилась со своего верхнего яруса ко мне.

– Покажи мне, пожалуйста, царапину, – попросил я. Она показала. На правой руке была царапина.

– Но ведь это какая-то другая царапина, – сказал я. – Это не оттуда царапина. Ты что, врешь мне? Ты придумала всю эту историю? Зачем?

– Царапина? – переспросила она и поглядела на нее с таким озадаченным видом, как будто до сих пор эта царапина была там, где надо, и вот совершенно неожиданно перескочила на руку. – А, да. Это же мы с Сашкой бегали наперегонки, и он за меня цеплялся.

– Так зачем ты все это придумала? – спросил я. – Про Витю?

Мне было очень плохо. Я думал, может, она чувствует недостаток моего внимания к ней и вот решила обратить на себя мое внимание, интуитивно почувствовав, что заденет меня больше всего на свете. Или, может, еще что-то случилось в ее жизни. И у меня было ощущение, что случилось нечто непоправимое.

– А это было, папа, – убежденно сказала она. – Я ничего не придумала. Это все было.

«Смотри лучше кино»

Этим летом Маша и Ваня отдыхали скромно и, в общем-то, со вкусом. На море Ваня больше всего полюбил аттракцион с машинками, популярный, я думал, все-таки прежде всего в ЦПКиО им. Горького. Но он оказался популярным и среди туристов Средиземноморья. Ваня несколько дней катался сам, круша, как и все остальные участники движения, все живое на своем пути, а потом предложил прокатиться и своей маме. Предложение было сделано в такой форме, что она не смогла отказаться, о чем до сих пор и жалеет, а ведь прошло немало дней с того мгновения, как она согласилась сесть в одну машину с почти пятилетним мальчиком, который очень хотел показать все, чему он научился за это короткое, но бурное время.

– Ну, куда везти? – коротко спросил он ее.

– В город, – так же коротко ответила она.

– Тогда пристегнись, – посоветовал Ваня.

– Уже, – сказала Алена.

– Хочешь, я тебе фильм поставлю, чтобы тебе не страшно было? – спросил он.

– Давай, – согласилась Алена.

Чик, и он снисходительно нажал воображаемую кнопку.

Фильм оказался динамичным, и Алена не заметила, как они въехали в город. А могла бы догадаться, потому что здесь, на маленьком, 20 на 15 метров, поле крутилось огромное количество машин с безумными ездоками.

– Ты видишь, я тебя везу! – кричал Ваня. – Я везу тебя! Я!!

Он давил на газ, торжествующе глядел на свою маму и не обращал внимания на все остальное. А зря. Удары, боковые и чаще в лоб, были чувствительными.

– Ваня, осторожно! – кричала Алена. – Слева!.. Справа!.. Ах!..

Ваня слушал все это, потом женская истерика надоела ему, и он бросил:

– Мама, смотри лучше кино…

Изредка по какому-то, как он, наверное, считал недоразумению, попадая на море, Ваня тоже производил впечатление уверенного в себе человека. И даже слишком. Маша, глотая слезы, рассказывала мне историю про то, как они в очередной раз поплыли на надувном матрасе до буйков. У них было такое экстремальное развлечение. Ваня на всякий случай в нарукавниках, а Маша давно уже плавает так же, как Ваня водит машину, то есть по крайней мере без страха и упрека.

– Ваня, – рассказывала Маша, – улегся поперек матраса и говорит: «Ну все, поплыли». А я стою по пояс в воде! Лечь некуда! Я ему говорю: «Ваня, мы же на глубину плывем, я тоже должна лежать на матрасе». А знаешь, что он мне сказал? «Я же сюда отдыхать приехал, ну вот я и отдыхаю!»

Маша не могла дождаться, пока они вернутся домой. Но не потому, что Ваня так безжалостно обижал ее. Милые, как известно, бранятся, только тешатся. Дело было совсем в другом. Дело в том, что 3 сентября Маша идет в первый класс. И она хотела достойно к нему подготовиться.

Это было не так уж просто. Ведь надо все купить. И когда она вернулась, то все сразу и купила. Все самое необходимое. Я тоже в этом участвовал. Ее маму мне удалось как-то на время нейтрализовать, потому что Маше никогда не удалось бы при ней сделать ряд решающих покупок. Она не купила бы детский блеск для губ, детский лак для ногтей, детский карандаш для век и взрослый дезодорант для тела.

Потом мы с ней решили купить школьную форму. Мы довольно быстро (времени у нас до появления ее мамы было в обрез) приобрели в одном детском магазине пару юбок, три кофточки, три пары джинсов, две пары лаковых туфель, несколько водолазок и несколько легинсов. Маша еще очень хотела купить один вызывающий галстук. Но я как-то не осмелился.

Вечером, примерив кое-что из купленного, она кивнула:

– Ну, теперь все мальчишки в классе в меня влюбятся.

– Маша, ты что-то не о том думаешь, – с горечью сказал я, поняв наконец-то, что натворил.

– Что ты, папа! – бросилась ко мне Маша. – Все хорошо. Ты очень хорошо подготовил меня к школе.

На следующее утро Маша с мамой поехала в «Детский мир» и привезла оттуда ранец, мешок для обуви и папку для тетрадей.

В рамках подготовки к школе я сделал, видимо, еще одну страшную вещь. Я купил каждому из них по мобильному телефону. Маша просто взяла меня измором. Она работала над этим несколько месяцев. У всех ее подружек в детском саду, как выяснялось, были мобильные телефоны, и только у нее было трудное детство без мобильного телефона. При ближайшем рассмотрении все эти подружкины телефоны оказывались, разумеется, игрушечными, но у меня уже не было никаких сил их рассматривать. Я сдался. Я пообещал, что в первый класс она пойдет с настоящим мобильным телефоном в кармане. До школы было еще месяца три, и я думал, честно говоря, что времени еще полно. Первый класс – боже, все это, конечно, может быть, но только не с моей девочкой. Но она же не могла так быстро повзрослеть. Это просто исключено. И пообещать купить ей мобильный телефон в этой ситуации – все равно что, не знаю, пообещать не забыть взять ее с собой на Марс, когда наша планета будет готова взорваться от какого-нибудь внутреннего перенапряжения.

Но лето закончилось катастрофически быстро. Я не мог купить телефон только Маше, поэтому Ваня тоже стал обладателем недетской Motorola. Маше досталась Nokia.

Я, увы, не сразу понял, в чем на самом деле состоит ужас моего положения. Я-то боялся, что они в первый же день начнут бросаться друг в друга этими телефонами. Но они не бросались. Они берегли их так, как надо бы уже в этом возрасте, то есть смолоду, беречь честь. Телефоны были слишком нужны детям, чтобы ими разбрасываться.

Три дня они использовали их как фотоаппараты. А потом начали звонить. В этом и состоял мой ад. Дело в том, что звонить им особенно некому. Так что они постоянно звонили мне. Сначала я таял. Это было особенно трогательно в те две недели, что я неожиданно для себя в конце лета провалялся в больнице. Маша нежно справлялась о моем здоровье, рассказывала, как она скучает и что сейчас рисует специально для меня, чтобы я побыстрее выздоравливал. Потом то же самое говорил мне Ваня. Потом сразу же, безо всякого перерыва, опять Маша. Почему-то эти звонки обязательно попадали на тот момент, когда мне ставили капельницу. Или я только-только успевал чуток вздремнуть. То есть они всякий раз вроде бы возвращали меня к жизни. И в какой-то момент я отчетливо понял, что вместе с тем они ее безоговорочно укорачивают.

Но я не мог им сказать, чтобы они перестали звонить. Я пробовал – у меня не получилось. Более того, как только они вдруг переставали звонить – я начинал чудовищно нервничать, жизнь тут же казалась мне бессмысленной, противной и даже просто отвратительной штукой. И я был совершенно не в состоянии думать о том, что это я сам запретил Маше брать телефон на улицу, когда она идет гулять в сарафане, в котором нет карманов. Я просто тосковал, страдал, трясся и сам набирал их номера. А они не отвечали.

Я выздоровел, вышел из больницы, но это ощущение никуда не ушло. И я знаю, что теперь никуда и не уйдет. Никогда. Как-то надо с этим теперь жить.

«Линейка мне очень не понравилась»

Маша не хотела просыпаться в школу. Я не ожидал от нее этого: столько ждать этого дня – и теперь так бездарно спать за полтора часа до начала линейки.

Я, впрочем, тоже бездарно спал за полтора часа до начала линейки, хотя тоже так ждал этого дня. Но я-то, допустим, просто перенервничал. Наконец проснувшись, я подумал, что она, может быть, ведь тоже.

Машу растолкал Ваня, которому никуда не надо было спешить в этот день: детский сад у него начинался только завтра. Но его подняла из кровати мысль о сюрпризе, который я ему пообещал в обмен на лояльность в тот момент, когда Маше на линейке будут дарить подарки, а он при этом будет совершенно ни при чем.

Ваня был какой-то тихий. В Маше-то я не заметил никаких перемен, кроме одной: раньше она в полном бессилии десять минут стояла перед шкафом с одеждой, в недоумении, что ей надеть сегодня, а теперь провела там не меньше четверти часа, прежде чем ее мама выдала ей платье и туфельки, а потом еще одни собственно такие же – как сменную обувь.

Окончательно проснувшись, я все-таки страшно разволновался. И я тоже какое-то время простоял перед шкафом с одеждой. Я пытался вспомнить, каким было мое первое сентября – и вспоминал только вселенскую тоску, с какой входил, оглядываясь на родителей, в огромный пустой класс. Он был пустым, потому что я постарался войти первым, чтобы занять местечко получше.

Вспомнив все это, я решил научить мою девочку жить в этом безумном мире. Я спросил ее, где она хочет сидеть.

– А где лучше? – спросила Маша.

– У окна, – твердо сказал я безо всякой уверенности.

Я всегда сидел в разных местах в разных классах, потому что у меня часто менялись взгляды на то, где лучше сидеть.

– Конечно, у окна. Надо прийти и занять место у окна, – сказал я.

И всю дорогу, пока мы ехали, пока я выходил из машины, чтобы купить букет цветов учительнице, пока выбирал его, я думал только о том, что надо помочь ей занять место у окна.

Букет я выбрал не очень большой, потому что внезапно и даже с какой-то оторопью вспомнил еще одну вещь: когда я пошел в первый класс, мама вручила мне огромный букет гладиолусов, который от души и из лучших чувств нарезала у нас на участке и от которого у меня сразу начали отваливаться руки. Это было просто невыносимо, и теперь я был счастлив, что с самого дна подсознания у меня в самый нужный момент выскочило, как пузырек кислорода на поверхность воды, такое полезное воспоминание, и я, тоже от души, чуть не совершил страшной ошибки, поддавшись первому порыву на всякий случай скупить все цветы этого магазина.

Класс оказался небольшой, и, кроме учительницы, никого еще не было. То есть мы и теперь были первыми. Я очень удивился, потому что был уверен, что занятия уже начались. Это все были нервы.

Учительница мне понравилась. Она не была молода, но и не выглядела так, как я бы не хотел, чтобы она выглядела. То есть, чтобы при взгляде на нее Маше в голову лезли ненужные мысли, вроде таких: «Боже, как скоротечна жизнь…» и «что же время делает с людьми…» У нее в жизни не должно быть ничего, что утром убавляло бы оптимизма при мысли о том, что ей опять надо идти в школу.

Учительница разрешила сесть у окна, Маша села и готова была, кажется, начать учиться. Но впереди была линейка. Тут пришли, по-моему, сразу все остальные ученики и начали занимать места. Мы с Машей обменивались понимающими снисходительными взглядами.

Дети порепетировали стихи, которые им дали выучить накануне, и парами пошли на линейку. Маша взяла за руку мальчика из нашего дома, которого хорошо знала. И мальчик был что надо: занимается у-шу. Все пока складывалось как нельзя лучше.

На линейке вдруг проявил признаки волнения Ваня. Он ни на шаг не отходил от меня, пронзительно глядя снизу вверх своими васильковыми глазами с этими огромными, как крылья австралийских бабочек, ресницами, и ничего не говорил.

– Тебе плохо? – спрашивал я.

– Нет, – отвечал он. – Я думаю.

– Да не думай ты ни о чем, – советовал я.

– Не могу, – говорил он.

Но о чем именно он думал, так и не сказал. Но мне кажется, не о сюрпризе. О сюрпризе так не думают. Он думал о чем-то более долговечном или даже о вечном.

Тут ко мне подошла Алена и сказала:

– Там сейчас решали, кого одиннадцатиклассник понесет на плече с колокольчиком. Это не Маша!

– А кто же? – искренне удивился я.

– Другая девочка, – сказала Алена.

– Ну, значит, ей повезло больше, – пожал я плечами. На самом деле я чудовищно расстроился. Я знал, как Маша хотела этого. Она говорила мне. И я знал, что у нее много шансов, потому что первый класс в их школе получился маленький и в нем всего три девочки. У Маши был хороший шанс. И вот ей не дали его использовать.

Я посмотрел на Машу, упиравшуюся носочками туфель в надпись «1-й класс», написанную мелом на асфальте, и мне стало отчаянно жалко ее. Мне даже плакать хотелось. Я уже проклинал себя за то, что привел ее сюда.

И дело было совсем не в колокольчике. Я думал о том, что я теряю эту девочку, о том, что она совсем взрослая в этом разительно красивом синем пальто, и о том, что ее ждет в этой беспощадной и бессмысленной жизни и что она об этом даже не подозревает, бедная… В общем, я думал о том, о чем, наверное, думала, когда смотрела на меня первого сентября, моя мама, и о чем, так или иначе, думают все родители, провожая детей в первый класс.

Линейка началась, через некоторое время я заметил, что после выступления учительницы, которая тоже была для кого-то первой лет пятьдесят пять назад, девочка, которой доверили посидеть на плече у старшеклассника, подбежала к ней и подарила ей цветы. Это было уже слишком. Цветы бы точно могла подарить и Маша.

Потом одиннадцатиклассники стали надевать первоклассникам на грудь оранжевые банты с маленькими колокольчиками. И я с ужасом обратил внимание на то, что всем надели банты, а Маше – нет. Я крикнул, но меня не услышали. Алена в это время уже побежала к учительнице, и та, удивившись, что у Маши нет банта, отдала ей свой. На Маше лица не было. Это именно так называется: лица не было. Первого сентября на линейке на ней лица не было.

Когда после линейки я взял ее за руку, чтобы отвести в класс, то осторожно спросил ее: «Ну, как ты?»

– Мне это не понравилось, – тихо сказала она, и вдруг из глаз ее полились слезы.

Она не рыдала навзрыд, а только шла и тихо говорила: «Мне это не понравилось. Мне это очень не понравилось».

И из глаз ее лились слезы.

Я понимал, что она имеет в виду. Мне это тоже не понравилось. Она столько мечтала об этом дне, столько раз представляла его, мы столько рассказывали ей про первое сентября… Она так надеялась, что это будет лучший день в ее жизни, она, наверное, была даже уверена в том, что это будет так. И ей не понравилось!

Я готов был повеситься. Я говорил себе, что не надо было готовить ее к тому, что это будет счастье. Надо было готовить к тому, чем это и было, – к реальной жизни, когда ты можешь остаться без оранжевого банта, имея на него все права, и когда вместо тебя симпатичный парень сажает на плечо совсем другую девочку.

Мне так хотелось, чтобы этот день был счастьем. Хотя бы это утро.

Еще утром я думал, что все, что зависит от меня, я для этого сделал. Теперь я так не думал.

За ними закрылись двери класса, нас попросили забрать Машу через три часа.

Я подарил Ване замок черепашек-ниндзя. Он очень давно умолял меня купить его.

– А Маше что? – спросил он.

Я удивился, потому что не думал, что именно эта мысль придет ему в голову при виде замка. Тем более что он заметил, конечно, что на линейке каждому первокласснику вручили еще по пакетику со школьными принадлежностями.

– Почему ты спросил об этом? – поинтересовался я.

– Потому что она плакала, – сказал он.

Мы поехали в магазин и купили Маше Рататуя, чудесного зверя, мягкую игрушку, о которой она начала мечтать с тех пор, как посмотрела мультфильм «Рататуй», в котором, правда, Рататуем называлось драматичное блюдо высокой французской кухни.

Мы не встретили Машу на выходе из школы. Она сама нас встретила.

– Папа, мне так понравилось! – воскликнула она. – Я получила пятерку!

– За что?! – обрадовался я.

– За рисование! И я правильно написала свою фамилию!

– Пять баллов, Маша! – крикнул я. – Пять баллов!

– И я подарила директору начальных классов букет цветов, – сообщила Маша. – И поздравила ее.

– Что ты ей пожелала? – спросил я, цепенея от охватившего меня восторга.

– Чтобы она не болела, – сказала Маша.

– Здорово! – еще больше обрадовался я. – Очень здорово.

– А линейка мне очень не понравилась, – сказала Маша.

«Ну как я могла стараться?!»

Ну вот и все. Я потерял дочь.

Она уходит в восемь утра. За ней заезжает такой небольшой, ярко раскрашенный автобус и увозит ее и Ваню. Они называют его «Доставкой». Маша звонит и говорит:

– Мы в «Доставке». Ну как ты?

«Доставка» возвращает их, одного из детского сада, другую из школы (начальные классы и детсад в одном здании), в половине седьмого вечера. Я возвращаюсь домой, когда они уже спят. Раньше у нас была возможность увидеться, когда я сам возил их утром в детский сад. Но теперь у них «Доставка». Они до смерти рады ей. Это новое явление в их жизни. И оно заслоняет собой солнце. Я вот думал, почему они так помешаны на этой «Доставке». И понял, что дело только в том, что «Доставка» не имеет никакого отношения к их родителям. Они сами садятся в нее, сами едут, сами выходят и идут в школу и детсад, сами переодеваются. «Доставка» означает какой-то переломный момент в их жизни. «Доставка» означает, что они повзрослели настолько, что могут в принципе обходиться без родителей. Или по крайней мере они осознают: их родителям должно быть понятно, что с того момента, как в их жизнь ворвалась «Доставка», их дети стали другими людьми.

Поэтому они молятся на нее и утром не надо их трясти, чтобы они открыли глаза, а достаточно сказать, что «Доставка» уже завелась и выезжает к ним.

Но, правда, уже был один ужасный случай.

Маша позвонила мне из «Доставки» и долго рассказывала, что она сегодня получила первую «четверку». До сих пор она получала одни «пятерки», и я было уже привык к мысли, что в этой школе первоклассникам никаких других оценок и не ставят – просто для того, чтобы они не возненавидели школу раньше времени. Ну, оттягивают там просто этот момент до последнего.

Но оказалось, что Маша может получить и «четверку». Это произошло на рисовании.

– За что ты ее получила? – поинтересовался я.

Голос Маши не казался расстроенным. Поэтому я спокойно говорил на эту тему. Если бы я понял, что она придает этой «четверке» какое-то сверхъестественное значение, хотя бы отдаленно напоминающее значение, которое занимает в ее жизни, например, «Доставка», я бы сразу заткнулся. Но это был другой случай, я сразу понял. И я спросил, за что ей поставили «четверку».

Я понимал, что она не воспримет этот вопрос так, что я могу быть недоволен ее способностями или вообще способен поставить их под сомнение. Мы оба понимали, что я спрашиваю, почему ей поставили «четверку», потому что понимаю: только какие-то сверхъестественные обстоятельства могут заставить получить ее «четверку». Значит, что-то случилось. Или даже стряслось.

– Мне поставили «четверку» за красивость, но не за старание, – сообщила она.

– Это учительница так сказала? – переспросил я.

– Конечно, – подтвердила она. – Это же она поставила «четверку».

– А почему ты не старалась? Вы что рисовали?

– Папа, – торопливо сказала Маша, – все дело в этом. Мы рисовали не тебя, не маму, не дом, не небо, не реку. Луковицу! Ну как я могла стараться?

У меня больше не было к ней вопросов, кроме одного:

– Вы еще в «Доставке»? – на всякий случай спросил я.

– Да, стоим около школы.

– Но мы же с тобой разговариваем уже 15 минут, – удивился я.

– А мы ждем одного мальчика с футбола, – сказала Маша. – Вот он идет.

Она позвонила еще через минуту.

– Папа! – кричала она. – Папа! Ты больше никогда не будешь играть в футбол! Никогда! Дмитрий страшно поранился! Он еле дошел до «Доставки»! Я не разрешаю тебе больше играть в футбол! Я сойду с ума! Ты пойдешь, только если я буду ходить с тобой!

– В одни ворота все-таки, наверное, можно, – услышал я страдающий голос Дмитрия.

– Что с ним случилось? – со страхом спросил я Машу.

– Рука! – простонала Маша. – Така-а-я царапина!

– Наплевать, – опять услышал я голос Дмитрия.

Я думал, он добавит что-нибудь вроде «Я знал, на что шел…». Но он замолчал. Он еще не научился кокетничать с девочками.

– Вы доехали? – спросил я.

Там ехать-то пустяки, минут пять-семь без пробок, а пробок, в общем-то, не бывает.

– Доехали, – сказала Маша. – Ваня, выходим! Еще через две секунды я услышал ее задумчивый голос:

– Папа, а вот что делать, если, например, ты выходишь из «Доставки», а тебя никто не встречает?

– А что, няни вашей там не видно?

– Нет, ну например? – настаивала Маша.

– Надо заходить в дом.

– А если и там никого нет? – переспросила она.

– Вы что, сейчас заходите?

– Нет, это к примеру.

Но я-то слышал, что они заходят.

– Тогда подниматься на наш этаж.

– А, поняла… Сейчас… А если и там никого нет?

– В дверь стучать. Звонить! Не может быть, чтобы там никого не было!

– Не открывают, пап, – тихо сказала Маша. – Что нам теперь делать?

А надо понимать, что я разговариваю с ними из Белгорода.

– На месте стоять! – кричу я. – Не двигаться! Помощь придет!

– Папа, ты только не волнуйся так, – говорит Маша. – А то я тоже начинаю волноваться.

Тут выясняется, что все это время с ними была сопровождающая из «Доставки». И она говорит, что забирает их обратно в «Доставку», потому что там другие дети ждут, которых тоже ждут, и что это снежный ком неприятностей будет, если все няни и родители сегодня не дождутся своих детей вовремя.

И она и правда забирает Машу с Ваней и везет их по всему маршруту, и дома они оказываются снова только через полтора часа, усталые и очень недовольные. И даже «Доставка» им уже не мила. Но их наконец встречает их няня, до которой я дозвонился и которая, как выяснилось, не смогла толком договориться с их мамой, во сколько надо выйти на улицу… и, в общем, лучше даже не пытаться выяснять этот вопрос.

И поздно вечером дети не спят и ждут, когда я вернусь из командировки, чтобы рассказать, как, по каким местам они путешествовали в «Доставке» и сколько всего натерпелись.

А я думаю о том, как исчерпывающе этот случай доказал, что, несмотря на возникшую в их жизни «Доставку», я им все-таки еще нужен.

Или даже благодаря ей.

«Учительницу перебивать нельзя»

Я вез детей в школу и в детский сад самой короткой дорогой. Минут 5 ехать обычно. Но мы попали в пробку. Мы тащились в этой пробке, безнадежно опаздывали, и вдруг Маша сказала:

– О! Когда мы на «Доставке» ездили, мы вот здесь поворачивали.

Я с большим сомнением поглядел в переулок, который выглядел так, что обязательно должен был закончиться беспросветным тупиком.

– Вряд ли, – сказал я Маше и проехал этот поворот.

– Ну и зря, – сказала она. – Очень зря. Успели бы на урок.

– Маша, – после некоторого молчания спросил Ваня сестру, – ты что, не хочешь подольше побыть с папой?

Пока сердце мое таяло от нежности, Маша искала достойный ответ. Но не нашла.

У нее появилось что сказать только после того, как мы опоздали на первый урок. Но я этого уже не услышал, потому что я тоже опаздывал.

Учительнице, конечно, не нравится, когда кто-нибудь опаздывает. Она считает, что главное сейчас – сформировать в детях условный рефлекс послушания. Меня это настораживает. Еще больше меня настораживают успехи, которых она достигает в этом деле.

Так, вчера она рассказала следующую историю. Она проверяла контрольные работы (я, к сожалению, не запомнил, что это был за предмет). Машина работа оказалась с большим количеством помарок и неточностей и просто, будем прямо говорить, ошибок.

Учительница позвала Машу, и они вместе стали разбирать эту работу.

– Я показала ей все ошибки, все небрежности, которые ведут к ошибкам, – сказала мне учительница. – Я рассказывала довольно долго, она меня внимательно слушала. Потом я закрыла тетрадь и спросила: «Ну, теперь все понятно?»

И тут Маша, по словам учительницы, тихо сказала: «Да, все понятно, Вера Ивановна (имя и отчество учительницы изменены в интересах Маши). А вы уверены, что это моя работа?»

– Это же и правда была не ее работа! – воскликнула учительница. – И она молчала об этом, понимаете?! Она слушала! А потом сказала: «Вера Ивановна, а вы уверены, что это моя работа?»

– А Машина работа была без ошибок? – в первую очередь спросил я, услышав это.

– Ни одной, – кивнула учительница.

Потом вечером я спросил у Маши, так ли все это и было.

– Да, – подтвердила она обрадованно. – Я ей в самом конце только и сказала: «Вера Ивановна, а вы уверены, что это моя работа?»

– А почему ты раньше этого не сказала, когда Вера Ивановна только начала рассказывать? – спросил я. – Ведь ты же видела, что это не твоя работа. Более того, ты, наверное, поняла, чья это работа.

– Конечно, поняла, – засмеялась Маша. – Вики! (имя девочки изменено в ее интересах).

– Так почему ты сразу не сказала? – Я начал уже злиться.

– Потому, папа, – сказала Маша, – что учительницу перебивать нельзя. Ты что, не знаешь?

Так результаты правильного воспитания бьют прежде всего по самим воспитателям. Я всегда подозревал, что это именно так и бывает. Даже мне, может, и хотелось всегда так думать.

На прошлой неделе в их школе был праздник. К ним на этот праздник должны были прийти военные. Маша страшно переживала.

– Папа, – говорила она, – я их боюсь. Я не буду стихи для них учить.

– Ну ты же знаешь, что нужно слушаться учительницу в вашей школе.

– Да знаю… – вздыхала Маша.

– Чего ты боишься? – успокаивал я ее. – Нет повода для беспокойства. Его нет! Просто нет! Это же военные. Они вас будут защищать.

– А мне Алиса рассказывала, что у них в школе, в первом классе, уже был предмет такой, «обэжэ».

– Это что?

– Я точно не знаю.

– А о чем?

– Ну, про военных. Это неинтересно и страшно. Не буду рассказывать. Про то, как люди из окна выбрасываются. Про утопления всякие.

– Ну хорошо, – говорю. – Только ты не бойся все-таки военных. Они из окон не выбрасываются. Они спасают тех, кто выбрасывается.

– А Алисе говорили, что иногда и военные тоже выбрасываются, – упрямо сказала Маша.

Потом я ее спрашиваю:

– Ну что, приходили к вам военные?

– Да, – отвечает Маша.

– И что, нестрашные оказались?

– Совершенно!

– Ну вот, – радуюсь я. – Я же говорил! Стихи им читала?

– Читала, – говорит Маша безо всякого интереса.

– И что они?

– Они-то? Рады…

– Да что такое? – теряю я терпение.

– Да понимаешь, папа, – раздосадованно говорит Маша, – это не настоящие военные оказались. Ветераны!

«Я не знаю, что такое прятки»

К нам в гости пришла девочка совершенно Машиного возраста. Эта девочка мне сразу понравилась. Дело в том, что я предложил ей порцию пельменей. Ну что такое порция крошечных детских пельменей, пусть даже и привезенная из Москвы на край Московской области? Маша с Ваней не то что брезгуют такими пельменями, всегда лежащими в заморозке на какой-то самый крайний случай, который рано или поздно обязательно наступает, но, по крайней мере, предпочитают что-то другое. Вот суп из белых грибов их сейчас гораздо больше интересует. Да, суп из белых грибов.

И вот я предлагаю Насте эти пельмени. Просто, честно говоря, из вежливости. Я уже выставил на стол две тарелки, Маше и Ване, и спохватился, что про Настю забыл.

– Настя, – говорю я ей, – пельмени будешь?

И форма-то, в которой я сделал ей это предложение, была, честно говоря, почти оскорбительной. Как-то по-другому я должен был ей это сказать. Все-таки девочка первый раз у нас дома, хоть и с мамой. Но я очень перепугался, что две тарелки выставил, и очень торопился что-нибудь сказать прежде, чем она успеет это заметить.

И вот она посмотрела на меня, глаза ее распахнулись до невероятных размеров, и из них полилась какая-то нечеловеческая благодарность. У воздуха в комнате, по-моему, даже какой-то цвет появился. Такой лазоревый. Она еще даже сказать-то ничего не успела. Потом все-таки выдохнула:

– Да!

И хлопнула своими огромными ресницами. А личико у нее в таких сумасшедших кудряшках. В общем, это был мрак какой-то. Или все-таки свет.

Я дрожащими руками вытряс из половника пельмени, передал ей тарелку. И получился большой перебор с этими пельменями. Чуть не полсотни я ей, по-моему, сгоряча насыпал.

И она не спеша, ну вот совсем никуда не торопясь, все их за двадцать минут съела. И все это время с ее лица не сходило чувство глубокой благодарности и даже какого-то удивления, что вот она встретила на своем жизненном пути таких поразительных людей, которые угостили ее такими вкусными пельменями.

Что-то во всем этом было очень необычное. Я даже подумал, что, может быть, ее дома не кормят. Это бы все объяснило. Это было бы понятно. Но сколько же ребенка надо не кормить, чтобы он так благодарно на тебя смотрел? Нет, вряд ли столько дней она не ела, чтобы так смотреть.

И я, в общем, как-то маленько растерялся. Это был какой-то несерьезный эпизод, но он выбил меня из колеи, в направлении которой я воспринимал в этот день окружавшую меня действительность.

Настя очень мало говорила и в основном смотрела.

И я искоса все время на нее поглядывал. У нее был все-таки очень странный взгляд. Такой пронзительный и такой глубокий, что не должен был бы принадлежать ребенку. Да и взрослому не должен. Я вот написал про нечеловеческую благодарность, лившуюся у нее из глаз, и ключевое слово тут «нечеловеческая». Что-то такое тут было, в общем. Хотя мне и неловко, что это я такие слова пишу.

Потом все, как говорится, счастливо разъяснилось. За столом я спросил, пошла ли Настя в этом году в школу. Она же одного возраста с Машей, то есть шести с половиной лет. И ее мама сказала, что Настя ходит уже во второй класс.

– Как это во второй? – засмеялся я. – Не может во второй. В таком возрасте и в первый-то не рискуют пойти некоторые.

– Да понимаешь, – объяснила ее мама, по-моему, как-то тушуясь, – она же у нас ребенок-индиго.

– В смысле?

– Ну, сверходаренный. В первый класс в пять лет пошла. А надо было в четыре отдать. Но мы как-то постеснялись.

Мама девочки очень просто произнесла эти слова. Безо всякой распиравшей ее гордости, на которую имела бы право, если бы это была правда. Я подумал, что, может, она слишком давно привыкла к этой мысли.

– Ты девочка-индиго? – спросил я у Насти.

Я как-то уже понимал, что тут можно все выяснить напрямую.

Она кивнула и опять внимательно посмотрела на меня. В глазах ее я уловил чувство какой-то неловкости насчет этого. Она словно заранее извинялась, что это она ребенок-индиго, а не я или, например, не Маша с Ваней.

И я ей мгновенно поверил. Конечно, индиго. И не зря я обратил на нее внимание, еще когда она соглашалась на пельмени.

И вот теперь, когда я все это узнал, я по-настоящему растерялся. Я не знал, что мне делать. Как себя вести с ребенком-индиго? А черт его знает. Я и с Машей-то и Ваней часто не знаю как себя вести.

Тут кто-то за столом, зная страсть Маши к стихам (это у нее от отца), очень кстати попросил ее прочитать стихотворение. У меня, слава богу, появилось время на размышление.

Маша прочитала какое-то длинное стихотворение про жизнь светофора. Это, конечно, ужасно: за столом, взрослые, маленько уже закусив, просят девочку прочитать стихотворение. Конечно, ужасно. Но только до тех пор, пока девочка не начинает читать это стихотворение. И главное тут, что это твоя девочка. И сердце замирает, когда она спотыкается, и ловишь себя на том, что шевелишь вслед за ней губами, и слов-то, слов не знаешь, и помочь нечем…

– Настя, – сказал я, – а давай теперь ты прочитаешь какое-нибудь стихотворение.

Она внимательно посмотрела на меня. Черт, каждый ее взгляд словно вытрясал из меня душу. Она, казалось, понимает меня не только больше, чем я хочу, но и чем она сама хочет. Но она ничего не могла с этим поделать. И за это она тоже извинялась своим бездонным взглядом.

И в этом взгляде сейчас было примерно следующее: «Ты уверен, что ты этого хочешь?»

Я уже ни в чем не был уверен. Но я хотел. В общем, она прочитала поэму Тютчева. Про любовь, про жизнь и смерть.

– А какую книгу ты сейчас читаешь, Настя? – осторожно спросил я.

– «Хроники Нарнии», – сказала она.

– Настя ее давно читает, – пояснила ее мама. – Там же много томов. И перечитывает постоянно.

«Хроники Нарнии» начинают читать уже после, по-моему, «Гарри Поттера». То есть классе в седьмом.

После обеда я улучил момент, когда Настя осталась одна, подошел к ней и спросил, кто главный герой в «Хрониках Нарнии».

Теперь она смотрела на меня как-то беспомощно и отчаянно. Я понял, что она не помнит! Ребенок-индиго не помнил, как зовут главного героя его любимой книги. Не зря спросил.

Настя между тем смотрела не совсем на меня, а все-таки куда-то в сторону. И я догадался, что она смотрит на свою маму, которая уже подошла к нам. Она опасалась оставлять ребенка рядом со мной наедине, и правильно. Близился сеанс разоблачения.

Девочка подошла к маме и что-то прошептала ей на ухо. И убежала.

– Что случилось? – спросил я.

– Понимаешь, она сказала, что в «Хрониках Нарнии» два главных героя… – ее мама назвала их имена, я не запомнил.

То есть девочка просто не хотела ставить меня в неудобное положение. Она переживала, что я этого не знаю, и не могла произнести страшную правду мне в глаза. И не произнести тоже. Поэтому с таким отчаянием и смотрела на меня. И потом нашла все-таки выход.

Тут Маша с Ваней позвали ее играть. По моей, честно говоря, просьбе. Мне казалось, ей это очень нужно сейчас.

Через пять минут из детской был уже слышен плач.

Посреди комнаты стояла Настя. У двери – испуганные Маша с Ваней.

– Что произошло? – спросил я.

– Что?! – переспросила Маша. – Ничего. Мы решили играть в прятки. Настя согласилась. Мы посчитались. Ей быть водой (ударение ставить на первом слоге). Я ей сказала: «Ты будешь водой». Она заплакала.

– Настя, – спросил я, – почему ты так плачешь? Она подняла меня глаза, в которых была какая-то просто непереносимая боль. Взгляд этот порезал меня на кусочки.

– Я не знаю, что такое «вода», – прошептала она. – Я не знаю, что такое прятки.

«Когда Маша приедет, мы досмотрим с ней этот фильм»

Не надо было этого делать. Просто не надо, и все. И главное – Маша не хотела. Она не хотела ехать в Англию.

За два месяца в школе девочка повзрослела на два года. Я ее правда не могу узнать. Жизнь – жестокая штука. И ей пришлось в этом, видимо, убедиться. Она совсем не обо всем рассказывает, и это лишний раз говорит о том, что она стремительно взрослеет. Но я понимаю, что она натерпелась. Ее не дергают за косу в те редкие дни, когда мама заплетает ей косу; ее не тыкают карандашом в спину на уроках одноклассники, прозрачно намекая о неразделенной любви, потому что у их любви нет шансов остаться неразделенной; второклассники ей не ставят подножек на переменах, потому что это она их ставит…

Ничего этого нет. Но ей нечеловечески тяжело – просто потому, что по-другому и быть не могло в первом классе, куда почти все ученики пришли из одной группы в детском саду. У нее нет в школе подружки, потому что в первом классе всего три девочки и она одна из них. Зато у нее есть друзья – именно те, которым она ставит подножки без риска получить подзатыльник.

И когда стало известно, что у школьников из начальных классов есть шанс полететь на восемь дней в Англию, обрадовалась не только она, но и я тоже. Я подумал, что девочка заслужила это счастье. Главное, что и она так подумала сначала.

Меня не очень насторожило, что в результате в Лондон полетела только одна первоклашка, то есть Маша. Хотя собирались все. Я вообще был занят другими делами и контролировал этот процесс самым краем сознания. Я понимал, что где-то делается ее паспорт, куда-то сдаются деньги, я отдавал себе отчет в том, что все идет хорошо. И душа моя, можно сказать, отдыхала на мысли о том, что Маша скоро увидит этот город, а он увидит ее.

Потом она сказала мне:

– Я не хочу ехать в Лондон.

– Почему?

Я необыкновенно удивился.

– Мне страшно, – сказала Маша.

И вот тут мне тоже стало страшно. Я вдруг понял, на что я обрекаю ее. Машу, девочку шести с половиной лет, которая никогда в жизни ни на одну ночь не разлучалась не только со своей мамой, но и со своим братом (с той секунды, как он у нее появился). Ну вот не было такого ни разу в ее жизни. Слава богу, девочка всегда приходила ночевать домой (как и ее мама). Она несколько раз отдыхала за границей, но была там с людьми, с которыми пошла бы, не сомневаюсь, в разведку, если бы знала, что это такое. Это же все-таки были родные люди.

А теперь она гораздо раньше меня поняла, что в Лондоне не будет ни Вани, ни ее мамы, ни меня и что разведка будет боем.

И она подошла ко мне и сказала, что не хочет ехать в Лондон, потому что ей страшно. Ей было трудно это сказать, потому что она очень хотела поехать. Видимо, ей было очень страшно.

Я не знал, что ей ответить. Я понимал, что она, конечно, хорошо все взвесила.

– Маша, – спросил я, – ты часто думаешь про эту поездку. Я правильно понимаю?

– Да, – сказала она. – Всегда думаю.

– Тебе страшно, потому что ты не знаешь, с кем ты будешь ночевать?

– Я знаю. С учительницей. Меня предупредили.

– Тогда что?

– Мне страшно.

– Страшно, что ты не знаешь, как надо, английского языка?

– Не знаю.

– Или что тебя не пропустят через границу?

– Хорошо бы, – сказала она, и я засмеялся и подумал, что я все-таки привыкаю к тому, что она взрослеет, медленней, чем это происходит на самом деле.

– Тебе страшно без нас? – задал я наконец вопрос в лоб.

– Без вас? – переспросила она. – Да. Без вас очень страшно. Я боюсь, папа!

Я знаю, что я должен был после этого сделать. Я должен был сказать, что она никуда не едет, и она испытала бы такое же счастье, как в тот раз, когда узнала, что едет.

– Жалко, – сказал я. – Жалко, что ты не увидишь Музей восковых фигур. А всего остального не очень жалко.

– Ничего страшного, – сказала она. – А каких фигур?

Мне надо было остановиться. Но я ей подробно рассказал каких.

– Моего роста? – недоверчиво переспросила она, мысленно сравнивая восковую фигуру со своим бэби-берном Катей.

– И даже моего, – безжалостно сказал я. Она, по-моему, пошла собираться.

В шесть утра мы были в аэропорту. Маша спала стоя. Ваня спал на ее рюкзаке, в котором лежали ее носочки, джинсы и кофточки. И она не прогоняла его, потому что, наверное, хотела запомнить его таким добрым. Потому что только во сне он не дерется руками и ногами, как его черепашки-ниндзя. Хотя я-то знаю, что именно во сне случаются самые ожесточенные драки.

Она не заплакала в момент расставания. Хотя я видел, что до этого осталось еще примерно две секунды. Но когда оставалась одна, они вошли в зеленый коридор, и я так и не знаю, заплакала она или нет.

Учительница, которая сказала, что она все время будет с Машей, произвела на меня очень хорошее впечатление, и я по дороге домой утешал себя этой мыслью. К тому же я знал, что у Маши есть мобильный телефон. Пока она не улетела, я позвонил ей два раза. Я не хотел звонить ей чаще, чтобы она не привыкала к этим звонкам. У нее все было хорошо. Она прошла паспортный контроль.

Потом связь прервалась, и я понял, что они взлетели. Лететь, как известно, три с половиной часа, ну чуть больше. Но телефон не ответил ни через четыре, ни через пять. И через шесть тоже. Маша пропала.

Потом я выяснил самое главное: самолет благополучно приземлился. Но она не отвечала. Я начал сходить с ума. И этот процесс быстро завершился. То есть я сошел с ума. Мной овладело какое-то странное безразличие. Жить мне совершенно расхотелось.

Потом я подумал, что, может быть, я не включил ей международный роуминг. Да. Я не включил его. Потом Алена дозвонилась до учительницы, которая рассказала, что все очень хорошо, что они уже приехали в гостиницу, немножко отдохнут и пойдут покупать подарки родителям.

Я уже ничему не верил. Я проклинал себя за этот свой увлекательный рассказ о восковых фигурах, за этот роуминг. Я думал так: не может быть все хорошо, если Маша не может со мной поговорить, потому что это именно то, чего ей сейчас больше всего не хватает. Но она не может этого никому там сказать, потому что ей очень страшно – в том числе и сказать что-нибудь не так. Ведь она честно говорила мне, что ей очень страшно.

А она же именно обо всех своих страхах мне и хочет рассказать, я-то это знал точно. И чем чаще она набирает меня, тем ужаснее себя чувствует, потому что ответа каждый раз нет. Я знал это, потому все это я и сам чувствовал.

Я сделал ей роуминг, но телефон не работал. Учительница говорила, что Маша выключила и включила телефон, как я просил, но связи пока нет. И она даже дала Маше поговорить с мамой по своему телефону. Отвечала Маша как-то односложно и вяло. Я не успел выхватить трубку. Связь разъединилась.

Днем мы с Ваней пошли в кино, смотрели мультфильм из жизни пчел. Это было предательство по отношению к Маше, но я пошел на него, потому что Ваня должен был получить хоть какую-то компенсацию за то, что он не увидит Музей восковых фигур. Мы с ним договаривались, и все равно я чувствовал себя предателем. А Ваня, по-моему, нет.

Он, как обычно, запасся попкорном, кока-колой и расположился на своем первом ряду. Пока он смотрел кино, я, сидя рядом, набирал номер. Учительница сказала, что у Маши разрядился телефон. Она его заряжала.

Через полчаса Ваня тихо и даже как-то обиженно сказал:

– Пойдем отсюда.

– Тебе не нравится?

– Нет.

Я не поверил ему. Еще не было ни одного мультика, который Ваня не досмотрел бы до конца, тем более с кока-колой и попкорном. Просто не сделали еще такого мультика. И не сделают. Так я думал.

И вот теперь мы впервые в его жизни выходили из кинозала, когда все там оставались.

– Папа, – сказал Ваня, – только когда Маша приедет, мы досмотрим с ней этот фильм.

Я молча кивнул. Мне нечего было сказать. Ваня принял одно из самых главных решений в своей жизни. Он не стал смотреть кино без Маши.

При этом я считал, что мы все равно были предателями, но такими предателями, которые все-таки не смогли совершить подлость, насчет которой были уверены, что смогут ее совершить. И вот мы оказались лучше, чем думали о себе. И встали на путь исправления, потому что поехали домой, хоть и не выпуская из рук попкорна и кока-колу.

Дома я набрал Машин телефон и сразу услышал, безо всяких гудков, ее голос.

Она была в полном восторге. Они только что вернулись из Макдоналдса.

– Тебе плохо?! – кричал я. – Я приеду!

– Мне хорошо! – крикнула она. – Ты правда приедешь? Не надо. Я уже скоро вернусь.

«У меня не маленький мир»

Я не предполагал, что Ваня будет так скучать две недели без Маши. А последний день превратился просто в пытку. Дошло до того, что Ваня просто валялся на диване, уставившись в потолок, а рядом валяся его пиэспи с игрой в черепашек-ниндзя. Когда речь идет о пятилетнем мальчике, это просто невозможно себе представить. Лежал и смотрел в потолок. Такое теоретически может быть, если у ребенка сильная температура. Но тогда это должна быть действительно сильная температура. Нет, Ваня был здоров как бык.

Нет, он просто адски скучал и отказывался в этом признаваться. Он, наверное, не очень даже понимал, что с ним происходит, потому что раньше с ним этого никогда не было.

Он даже день своего пятилетия встретил прохладно, чего я уж совсем не ожидал. Безумие, связанное с этим днем, охватило его всего на несколько минут, когда утром мы вручили ему подарки. Это было то, чего он все-таки ждал чуть не целый год.

До Вани, кстати, дошло, хоть и не сразу, поздравление, которое отправил ему через Интернет один читатель с ником uriy k. Мне трудно сказать, откуда Юрий знает, когда у Вани день рождения, я не исключаю, что и сам когда-нибудь писал об этом, и вот когда до меня дошло поздравление Юрия, я его передал Ване. А там были такие слова: «Будь самим собой, то есть взрослым маленьким мальчиком в этом маленьком взрослом мире».

Это было не очень простое и очень теплое поздравление, Ваня его внимательно выслушал, а потом сказал:

– Папа, у меня не маленький мир.

И он пошел раздвигать границы своего и так не маленького мира, уставившись в окно, за которым соседекая кошка пыталась проложить себе дорогу в уже глубоком снегу.

Я согласился с Ваней и подумал, что Юрий-то имел в виду все-таки не его мир, а скорее мой, и что оставаться, вырастая, в этом мире маленьким мальчиком – это, конечно, чудесно, но крайне опасно, а в общем, это, если разобраться, какая-то совершенно безнадежная затея, и чем больше я об этом думал, тем больше расстраивался, что я таким мальчиком быть не могу, хотя все больше и больше с каждой секундой хотел, потому что я же надеюсь, что я на самом деле такой мальчик и есть и именно поэтому мне так хочется то, что категорически запрещено.

Когда ночью я попробовал разбудить Ваню, потому что пора было ехать в аэропорт, он даже, конечно, не шевельнулся. И я его понимал, можно сказать, как никто другой. Ваня был просто никакой. Разбудить его даже поздно утром – подвиг, который мы, как барон Мюнхгаузен, совершаем каждое утро. Правда, стоит вспомнить, как он засыпал пять лет назад, и на душе становится легче.

А потом я сказал:

– Ты что, не едешь в аэропорт встречать Машу?

Он не просто вскочил. Он взлетел над кроватью с закрытыми глазами и протянул ко мне руки, чтобы я надел на них рукава рубашки.

В аэропорт мы опоздали. Вернее, самолет прилетел раньше. В общем, я высадил его и Машину маму у входа, а сам еще несколько минут парковал машину. Когда я вошел в здание аэровокзала, все было кончено. Ваня стоял, держа в руке раскрытую упаковку сливок, какую дают в самолете к чаю, и как-то совсем неприлично улыбался. Он совершенно не умеет скрывать своих чувств (к сожалению, научится). Маша стояла рядом с ним и смотрела, чтобы он не облился, когда будет пить ее подарок.

На самом деле был только один способ, чтобы он не облился: ему не надо было давать эти сливки. Так что он тут же залил свою знаменитую куртку.

Эта куртка с капюшоном знаменита в кругу его семьи – тем, что застегивается от колен до лба и закрывает лицо точно так же, как противогаз. И там есть такие же стеклянные очки для глаз. В куртке они еще к тому же и затемнены. Даже полярник чувствовал бы себя в этой куртке неуютно, потому что она казалась бы ему преувеличенной защитной мерой от холода и у полярника все время было бы такое впечатление, что все вокруг только и думают о том, что этот полярник уже маленько спятил среди своих льдин.

Ваня, наоборот, чувствует себя в этой куртке очень уютно. То есть он в ней пытается смотреть мультики и даже обедать. Это, конечно, все происходит дома, потому что в детском саду этот мальчик живет, в общем, без искры в душе и в поступках. И очень хорошо.

И вот в этой куртке, одержимый искрой, вызванной трением капюшона куртки о мысль о приезде Маши, он решил встретить сестру в аэропорту. Он попросил застегнуть «молнию» прямо до лба, надел капюшон, дождался, пока Маша выйдет, и прорычал:

– Я здесь!

Маша, которая уже увидела свою маму и бежала к ней, услышав этот рык, успела скосить глаза и сбилась с курса, в ужасе отшатнувшись от того, что Ильф и Петров не без веских оснований называли «потрясающей харей».

Маша еще долго не могла успокоиться и растерянно шарила по карманам в поисках упаковки сливок, а Ваня расстроенно переспрашивал ее:

– Ты что, меня не узнала?

Потом, уже в машине, Маша рассказывала, как она провела время в Лондоне. Больше всего ей запомнился не Биг-Бен и не Музей восковых фигур, а один дяденька, который в течение трех дней заходил в номер, где она жила еще с одной девочкой. Дело в том, что они там репетировали какие-то танцы и стихи к празднику, который у них должен был состояться со дня на день. Дяденька приходил в одно и то же время. Буквально даже в одну и ту же минуту даже. Это случалось в 23.01 по местному времени. Он приходил и говорил на хорошем английском, что дети должны вести себя тихо, потому что делать все то, что они делают, в гостинице разрешается до 23.00.

Маша говорит, что она английский язык этого англичанина понимала почему-то очень хорошо, хотя английский других людей в этом городе не понимала почти совсем. Но вот он только начинал говорить, и ей как-то все становилось совершенно понятно.

Это все не значило, конечно, что они прекращали репетировать. Но они, по крайней мере, дожидались, пока он уйдет.

Ваня, пока Маша все это рассказывала, страшно хохотал, не особо вслушиваясь в ее рассказ. Но он хотел показать, как ему весело, когда она рассказывает.

А когда она закончила, он сказал:

– Маша, в следующий раз мы в Лондон поедем вместе, ладно?

Черт возьми, подумал я, вот же растут некоторые дети в любви.

– Хочешь в Лондон?! – переспросила Маша. – Ой, там так здорово!

– Очень хочу! – сказал Ваня.

– Не знаю, Ваня, – сказала Маша. – Мы в следующие каникулы во Францию поедем.

«Есть ли у куклы сердце?»

Я давно хотел, чтобы Маша и Ваня сделали себе игрушки. Есть один такой магазин, о нем многие наши знакомые знают, там дети делают себе игрушки.

Тем более что Маша, а вернее, она и я согласились писать реферат, некую исследовательскую работу, в которой необходимо ответить на какой-нибудь актуальный вопрос современности. Это должен быть вопрос, мучающий ребенка на пороге его семилетия.

Я-то сразу предположил было, что реферат придется, видимо, писать на тему «Откуда берутся дети?». Но тут же я и одернул себя: конечно, нет. Как я мог даже подумать такое про свою дочь? Этот вопрос для нее давно является риторическим.

Маша, как ни странно, проявила интерес к этой истории. Она согласилась не только подумать о теме реферата, но и даже выступить перед комиссией, состоящей из преподавателей других школ, и кратко изложить суть работы.

Это и по моим-то представлениям мучительно трудно. Можно было бы, конечно, по бумажке прочитать, но тут проблема в том, что Маша не так уж бегло читает. И я представляю себе, что она по складам, запинаясь от волнения, начала бы это делать в их присутствии. Нет, это превратилось бы в экзамен в лучшем случае по чтению.

Значит, своими словами. Но о чем? Что по-настоящему волнует сейчас этого ребенка? И тут учительница спросила: «Может, куклы?»

И, в общем, это было по-честному. Это то, что действительно беспокоит Машу. Она, конечно, не выпускает из рук пиэспи, это электронное проклятие наших дней, но играет там тоже в Барби. И в реальной жизни ее окружают тоже не только одноклассники и родители. Коляска с ее бэби-берном до сих пор является действующей.

И вот мы решили, что Маша должна рассказать в этой работе про древнюю и новейшую историю кукол. И надо было только сформулировать вопрос, на который необходимо ответить в работе – все-таки она исследовательская.

И вот тогда я решил, что надо сходить в этот магазин, где делают игрушки, и многое станет понятнее.

Между тем действительность оказалась, как обычно, гораздо драматичнее. Там не то чтобы делали игрушки. Там они безо всякого пафоса рождались.

Маша и Ваня выбрали зверей, которые им понравились. Маше понравился котенок, Ване – трицератон. Это такое подрастающее хвостатое чудовище. Чем-то оно Ваню задело за живое. По крайней мере, Ваня точно решил его оживить. Может, что-то в его внешнем виде аукнулось Ваниному самоощущению, его пониманию того, каким сам Ваня должен быть в этом мире, чтобы чувствовать себя в нем со всех сторон защищенным. А может, он просто чем-то напомнил ему черепашку-ниндзя Лео, и даже скорее всего именно так. По крайней мере, трицератон зеленый, и повязка на глазах у Лео тоже зеленая. Это важно.

Ну так вот, и Ваня и Маша сами вложили в котенка и трицератона по сердцу и произнесли над ними клятву, которая сводится к тому, что они, вкладывая, не только отдают им частички своих сердец, но и обещают заботиться о них и беречь их всю-всю жизнь.

Животных набили ватой, зашили и оживили. Ваня и Маша получили на руки свидетельство о рождении игрушки.

С тех пор Маша не расстается со своим котенком Катей. Ванин трицератон стоит под столом в полной боевой готовности, и Ваня, по-моему, сам его немного побаивается и старается не думать об этом. А Маша засыпает и просыпается с Катей, хотя я с некоторым сожалением уж даже думал, что этот период в ее жизни закончился.

И один раз утром она поехала с котенком в школу. Ваня там же ходит в детский сад. Я привез их, дошел с Машей до ее раздевалки и пошел с Ваней к нему в раздевалку. Через несколько минут я вернулся к Маше. Там переодевались человек пять. Рядом с Машей снимал ботинки мальчик, с которым она дружит. Это хороший парень, он мне всегда нравился. Чувствующих людей видно издалека. Этот мальчик чувствующий.

И вот я увидел, что у Маши, которая уже встает со своего стульчика, очень сильно дрожат губы. Они у нее просто прыгали. И сама она была заметно бледная. Ее кто-то успел очень сильно обидеть за эту пару минут, это точно.

Когда она вышла из раздевалки, я спросил ее, что случилось, и она просто разрыдалась. Она даже говорить не могла. До урока еще было время, и я ждал. Я дождался, пока она хоть немного успокоится. Я переждал ее отказ рассказывать, что случилось. Я дождался, пока она расскажет. Выяснилось, что этот мальчик спросил у нее, откуда она взяла такого котенка, и она сказала ему, что отдала Кате свое сердце. Она сказала это совершенно серьезно. Можно сказать, что она доверила ему свою тайну, и это была такая важная тайна, которую она, пожалуй, только ему одному из всего класса могла доверить.

А он расхохотался.

Я, когда думал об этом, понимал, что, может, и не могло быть по-другому. Что если в школьной раздевалке перед первым уроком сказать семилетнему мальчику, который еще не успел толком проснуться, что он видит котенка, которому одна девочка, к тому же сидящая сейчас рядом, отдала свое сердце, то он, каким бы он ни был чувствующим, и должен рассмеяться.

Наверное, он должен решить, что девочка так шутит. Может, он подумал: «Что, у нее теперь сердца больше нет?»

Ведь он не был в этом магазине, не произносил клятвы, не получал свидетельства о рождении игрушки. Ничего этого в его жизни не было. Ему просто надо туда сходить, и, может, жизнь его изменится.

Но пока он расхохотался.

Я подошел к маме мальчика и впопыхах рассказал ей, в чем дело. Она все сразу поняла, подозвала его и что-то ему несколько минут говорила. Я расслышал: «Ты извинишься?.. Почему?..»

Он не хотел извиняться, и правильно. Все-таки это был мальчик.

И вообще я понял, что мы делаем, конечно, что-то не так. И даже все не так. И не надо было ничего этого делать. И он теперь мог вообще возненавидеть не только Катю, но и Машу за то, что с ним теперь в таком тоне разговаривала его мама.

Я хотел было сказать, что ничего этого не нужно, но тут его мама подошла вместе с ним и сказала, что он все понял и что он стесняется меня, а вообще-то уже хочет извиниться перед Машей. Я был ей благодарен за то, что она все это делает, но мне было как-то все тоскливее и тоскливее. Я понимал, что эту ситуацию уже никак не исправить, а только можно ее усугубить. Я понимал, что время лечит.

Вечером я спросил, извинился ли мальчик, как собирался, или нет. Маша сразу поняла, о чем я.

– Нет, – сказала она. – А зачем?

– Он же хотел.

– Да он ни в чем не виноват. Он просто не понял.

После этой истории мне стал известен вопрос, на который надо ответить в Машином реферате.

Работа называется «Есть ли у куклы сердце?».

«Можешь Деду Морозу игры вернуть?»

Дети попросили у Деда Мороза игры для компьютера. Их компьютеры простаивают, Ваня и Маша не проявляют к ним никакого интереса. И зачем им проявлять какой-нибудь к ним интерес, когда у них есть мобильные пиэспи, которые можно взять с собой и в пургу, и в дождь (а эта зима гарантирует нам и то, и другое) и идти с ними в руках, не разбирая дороги, к светлому будущему, то есть туда, где есть, говорят, пиэспи уже нового поколения. И при чем тут стационарные компьютеры?

Так что я даже обрадовался, что в связи с заказанными играми будут загружены не только дети, но и компьютеры. Но главная проблема, как выяснилось, состояла в том, что до Нового года есть еще время, а у меня времени уже не было. У меня не было времени ждать. Вернее, не было никаких сил. Мне вдруг отчаянно самому захотелось поиграть в «Пиратов Карибского моря». И именно «На краю света». Мне захотелось лично разобраться с этим мракобесом Дэви Джонсом. И по возможности раз и навсегда.

В результате сложных интриг и многоходовых комбинаций Дед Мороз согласился принести две игры гораздо раньше времени, и я уже через пару дней мог пуститься в плавание по открытому Мертвому морю на «Черной жемчужине».

Но сначала этим занялся Ваня. И выяснилось, что игра состоит в поисках клада и отчаянной рубке на шпагах и саблях с пьяной матросней. Занятие это быстро показалось Ване скучным, тем более что до этого он перелетал черепашкой ниндзя Лео с крыши на крышу небоскребов и чувствовал себя как минимум сверхчеловеком, то есть тем, кем он, как и каждый мальчик, который не сделал за всю жизнь ничего такого, в чем можно было бы себя в старости упрекнуть, и должен чувствовать себя в пять лет.

Так что Ваня мгновенно остыл к пиратским забавам. А вот я, наоборот, прикипел. Все это происходило в детской комнате. Я сидел на стуле, дети стояли у меня за спиной. У меня был надежный тыл, и я атаковал без страха и упрека. Я увлекся. Тем более что от уровня к уровню матросня, кажется, трезвела. Через три часа я был уже на третьем.

Маша и Ваня между тем не отходили от меня ни на шаг. Они понимали, что я нахожусь в новой реальности, в которой они чувствуют себя гораздо лучше и комфортней, чем я. Они отдавали себе отчет в том, что могут помочь мне, если что. Если не делом, то хотя бы словом. И я был так благодарен им за это.

И они помогали.

– Папа, сзади. Руби его, руби, – устало говорил Ваня.

– Да стрелку вниз жми! Жми, я сказала! – кричала Маша.

И все-таки постепенно они слабели. Силы их таяли. А мои отношения с Дэви Джонсом и его неубиваемой матросней зашли слишком далеко. Я не имел права остановиться. Я должен был закончить то, что начал. Потому что если не я, то кто?

И я делал свое дело. Я, конечно, даже не заметил, что они уже заснули. Они валялись прямо на ковре, в таких же позах, в каких валялись на палубе «Черной жемчужины» и во взбунтовавшейся пиратской тюрьме заколотые мной нелюди.

Я схватился за голову, уложил их в кровати и заботливо накрыл одеялами. Теперь они были похожи на раненых в неравном бою ангелов.

Через минуту я уже ничего о них не помнил. Я был там, среди звона сабель, среди стонов и грязной матерщины умирающего отродья. Да, признаю, насчет грязной матерщины я погорячился. Я не слышал ее от них. Вся она осталась внутри меня.

Надо ли, значит, говорить, что я еле-еле дождался следующего вечера, вернее уже ночи. Господи, как хорошо, что Маша и Ваня не спали! Они ждали меня. Они ждали, и не было ничего важнее этого. Потому что я-то застрял на пятом уровне, и они могли подсказать, как пройти одного толстяка, который жег меня каленым железом, какой-то убийственной кочергой.

– Папа! – бросились ко мне дети.

Пока я подходил к компьютеру, Маша успела рассказать мне, что ей во дворе сегодня вечером расквасил губу какой-то мальчик, уронивший на нее какую-то девочку, которая влетела в Машину губу своей головой. Я успел только кинуть взгляд на ее губу и самым краем сознания зафиксировать, что от такого удара могла раскваситься не только губа, но и голова.

Потом снова началась эта тупая боль, когда ты слишком хорошо понимаешь, что тебе катастрофически не хватает целой жизни, чтобы нанести какой-то ползучей твари, подбирающейся к тебе сзади, последний удар, и вот его наносит она… Но ты возрождаешься из пепла и потом все-таки добиваешь ее, чтобы идти дальше, туда, где ключи от клада и от счастья быть победителем в этой великой неравной… В общем, дети опять свалились без чувств ближе к половине третьего.

На следующий день Маша расстроила меня тем, что она забыла новогоднее стихотворение, которое слишком долго учила, потому что оно было слишком длинное, и остановилась на фразе «с ним рядом цыпленок как желтый пушок» и не добавила решающего «а это хлопушка, а это флажок».

Но расстраивался я, как уже можно понять, не очень долго. Дэви Джонс уже точил свою саблю. Надо ли говорить о том, как блистал мой клинок…

Так прошла еще одна ночь.

– Папа, – тихо сказал Ваня следующим вечером. – У нас есть просьба к Деду Морозу.

– Нет! – сразу сказал я. – Все просьбы изложены в письме к Деду. Письмо отправлено, я ничего для вас больше сделать не могу. Все идет своим чередом. Для вас и так было сделано невероятное исключение. Он вам, если вы обратили внимание, раньше времени принес две игры. А вы ему даже «спасибо» не сказали.

– Папа, – сказала Маша. – Об этом мы и хотели бы с тобой поговорить.

– Что, – из последних сил скрывая раздражение, спросил я, – еще хотите игр? Их нет у меня! Я вам по-хорошему говорил: пишите письма! Все, ваш поезд ушел!

– Какой поезд? – удивился Ваня.

– Почтовый! – не выдержал я.

– Папа, мы о другом с тобой хотели поговорить, – осторожно сказал Ваня. – Дело есть. Можешь Деду Морозу игры вернуть?

– Зачем? – поразился я.

В первый (и, надеюсь, в последний) раз в моей жизни я видел людей, которые просили что-нибудь вернуть Деду Морозу. И я не мог даже представить себе, что этими людьми окажутся мои дети! Как же так? Что же это за люди? С кем я жил все время?

– Зачем?! – переспросила Маша. – Чтобы ты нас больше не мучил этими играми! Мы больше не можем! Мы спать хотим!

– А я еще пить хочу, – прошептал Ваня.

«Все остальные – переодетые обманщики»

Маша и Ваня измучились, конечно, празднуя Новый год. Это началось еще в старом году. Они вставали уже до неприличия поздно, не раньше полудня. Они демонстративно страдали от безделья. И они ждали только одного: когда к ним придет Дед Мороз.

Новый год мы встречали в гостях, и Маша там сразу спросила одну нашу знакомую:

– А вы о чем попросили Деда Мороза в письме?

– Ни о чем, – вздохнула та.

Я надеюсь, в этот момент она пожалела, что не сделала этого.

– Ну что же вы! – искренне расстроилась и Маша. А уже почти прямо перед тем, как Дед Мороз должен был войти в наш дом, Маша сказала:

– Интересно, а какой он принесет мне фотоаппарат? Машина мама сильно встревожилась:

– Какой фотоаппарат? Разве ты просила у него фотоаппарат? Не было в письме никакого фотоаппарата! Мы же вместе это письмо писали! Не было!

– Мама, – сказала Маша, – я же потом еще одно письмо написала. Уже без тебя. И там был фотоаппарат.

– А как ты его отправила? – растерянно спросила Алена.

– А я соседей попросила, – рассказала Маша.

Я подумал, что мы до обидного редко видимся с соседями. А это ведь хорошие люди.

– А еще что-то было в этом письме? – с подозрением переспросила Алена.

– А больше ничего не было. Только еще пианино.

– Какое пианино?! – простонала Алена. – Зачем тебе пианино?!

– Я могу отказаться от пианино, – сказала Маша, – хотя оно мне нужно. Но от фотоаппарата не могу. Но главное – это, конечно, кимоно бой.

Она так и писала в письме – «кимоно бой». Я не знаю, может, это так и называется. Есть же, в конце концов, кимоно для девочек, а есть кимоно для боя.

Они с Ваней занимаются ушу уже полгода, и это чувствуется. Это даже бывает больно. Ваня вообще большую часть жизни находится в состоянии боя, даже когда спит.

И вот Алена говорит Маше:

– Давай договоримся так. Дед Мороз приносит тебе что-нибудь одно. Либо кимоно, либо фотоаппарат.

– Почему что-нибудь одно? – обескураженно спрашивает Маша.

Она совершенно убеждена в существовании Деда Мороза. У нее и правда до сих пор не было никакого повода сомневаться в этом. Да, есть на первый взгляд странность в том, что Дедов Морозов очень много встречается в предновогодние дни на улицах нашего города. Некоторые из них своим поведением могут подорвать веру в существование Деда Мороза. Но о чем это говорит? Маша сама рассказала мне:

– Дед Мороз один. Все остальные – переодетые обманщики.

– А один – какой именно? – спросил я.

– Который под нашу елку подарки приносит. А потом сам к нам приходит.

– А тот, который к вам в детский сад приходит?

– Нет, тот просто ненастоящий.

– То есть ты против него ничего не имеешь?

– Вообще ничего. Пусть приходит. И теперь Маша спрашивала:

– Почему только один фотоаппарат или только одно кимоно? Он же должен был получить оба письма.

– И ты правда думаешь, что он принесет тебе пианино?

– Конечно.

– Настоящее? – Да.

– И ты хочешь сказать, что 2 января ты заставишь Деда Мороза тащить это пианино на себе через весь город в такой холод? – спрашиваю я.

Маша думает, и я понимаю, что именно за эту мысль следует цепляться изо всех сил. При этом у меня такое ощущение, что я разговариваю с трехлетней девочкой. Более того, у меня такое ощущение, что я и сам трехлетний мальчик. И я уже сам верю в то, что я говорю.

Я представляю себе Деда Мороза, согнувшегося под тяжестью этого громадного пианино, которое он прет из самой Лапландии. Или это вообще концертный рояль? И он проклинает не только себя, согласившегося потакать этим безумным детским капризам, а и детей, которым надо с каждым годом все больше и больше этих бессмысленных вещей, и их родителей, которые выводят вместе с ними эти каракули в письмах, которые он потом не может толком разобрать. О! Каракули!

– У него же олени есть, – говорит Маша.

– Да, у него есть олени, – соглашаюсь я. – И они бы ему помогли, наверное, в самом деле. Но ты уверена, что он разобрал то, что ты написала? Вот как ты написала в последний раз «папе от Маши»? «Папи от Маше». А там было такое длинное, видимо, письмо. Да еще тайком от родителей. Тебе даже помочь-то было некому. Никто ошибки проверить не мог. Вот как ты написала слово «пианино»? Напиши прямо сейчас. И «фотоаппарат».

Маша бросается к фломастерам, приносит лист бумаги. Потом долго пишет. Я читаю: «фотапарат». В принципе понятно, о чем речь. И «пеанина». Тоже очевидно, в чем тут дело.

– Ты понимаешь? – спрашиваю я Алену. Она молчит. Кажется, она понимает.

И тут уже я понимаю, что Маша сейчас заплачет. И что нельзя было так с ней. Что я слишком увлекся этим диспутом и что самый счастливый праздник на земле что-то слишком быстро и неотвратимо превращается в самую страшную трагедию.

И еще я понимаю, что до прихода Деда Мороза остается не больше получаса.

– Вообще-то если он получил это письмо, – бормочу я, – то должен был как-то среагировать.

– Конечно, должен! – кричит Маша. – Главное, чтобы фотоаппарат принес. А пианино можно и в следующий раз.

– Так, – говорю я, – если он уже выехал, то у нас проблема. Давайте попробуем отправить ему телеграмму-молнию насчет пианино. Что можно и в следующий раз.

– Может, не надо? А вдруг он уже выехал? – с надеждой говорит Маша.

– Маша, а что, если все олени заболели и ему придется тащить пианино? – вдруг спрашивает сестру Ваня.

Господи, я, кажется, еще никогда не был так благодарен этой недетской Ваниной рассудительности.

– Тогда пишем телеграмму-молнию, – решается Маша. И мы пишем: «Не надо тащить пианино. Можно в следующий раз. Главное – приходи сам. Можешь опоздать на несколько минут».

И я успеваю. Я покупаю фотоаппарат и при этом еще долго выбираю его, начиная с самого простого и остановившись, конечно, на 10 мегапикселях с режимом видеосъемки.

Я возвращаюсь совершенно счастливый, потому что я успел. Я отдаю фотоаппарат Деду Морозу, который топчется у входа с таким недовольным видом, как будто и правда намерзся, пока мчал к нам из Лапландии.

Я вхожу в квартиру раньше его. Я понимаю, что не могу скрыть абсолютно самодовольное выражение лица. И мне не стыдно.

– Папа, – говорит Ваня, – а ты знаешь, что я в том письме тоже приписку сделал? Я фонарь попросил. Такой самый большой, который в руках трудно удержать. Чтобы в любую темень ходить светло было. Где Дед Мороз-то?

2008. Я их теряю

Я ни за что не хотел бы, чтобы в этих историях искали глубокую мораль и чтобы я в них выглядел бы воспитателем, способным сказать об отношениях с детьми то, чего еще пока что никто и не знает. Нет, ни в коем случае. Я просто записываю, а они растут. И я не могу рассказать о правилах, по которым их нужно растить, – потому что нет этих правил. Все делается на ощупь. Я так думаю. Всякий раз каждый ребенок с его отцом или мамой проходит этот путь сам, и по большому счету никто им не помощник. Более того, это нужно больше всего им самим – так, как это нужно мне, Маше, Ване. Это необходимо, чтобы потом было понятно: мы так любим друг друга именно потому, что мы сами прорвались через тернии к звездам, то есть туда, где Ваня безо всякой нужды звонит мне по двадцать раз на дню, и я ему – пореже.

Я очень хорошо, я слишком хорошо понимаю, что никто не придет мне на помощь в моих отношениях с детьми, и читая сейчас о том, что происходило в 2008-м, я думаю, не теряю ли я их. Это ведь происходит незаметно, и только читая эти истории, можно заметить момент, когда они начинают отрываться от тебя.

Именно для этого нужна лично мне эта книга.

Именно для того, чтобы, закрыв и 2008-й, понять: нет, они, слава богу, со мной, и не меньше, чем я с ними.

«Что такое месть?»

Маша позвонила и закричала в трубку:

– Папа, я заняла первое место! Папа, первое место! Я выиграла!

Я онемел просто. Это была первая такая победа. Теперь я знаю, что не последняя.

Утром все еще было очень плохо. Накануне случилась трагедия. Один мальчик, с которым Маша дружит, признался ей в любви. Проблема была не в этом. Проблема была в том, что она с ним дружит. А он ее любит.

И Маша хладнокровно сказала ему, что она его не любит совершенно и что ее устраивают отношения, которые уже сложились. Он принял это слишком близко к сердцу.

Я потом спрашивал Машу, зачем она так с ним. Я не то что хотел провести с ней какую-нибудь беседу. Нет, мне правда было важно поговорить с ней об этом потому, что я же до сих пор пытаюсь, так сказать, познать природу женщины. Дойти до самой сути. То есть до самого дна. Спуститься в эту бездну. В этот кромешный ад. В это… В общем, ладно.

И вот, оказывается, можно уже поговорить об этом со своей дочерью. И, может, хоть она что-то прояснит – по-родственному честно. Ну, по возможности.

Да, я понимаю, что семь лет ей исполняется только 26 февраля. Но я знаю, что на самом деле можно об этом с ней разговаривать. И, скорее всего, даже нужно.

И я разговариваю.

– Откуда в вас эта жестокость? – спрашиваю я. – Ну скажи мне – откуда?

– А как ты думаешь? – спрашивает она, и у меня скрипят зубы, потому что мне надоело слышать этот ответ уже столько лет от всех этих женщин, которых я сдуру спрашивал об этом.

И предположение, что моя дочь скажет мне правду, с самого начала было, конечно, абсурдным.

– Может, ты все-таки что-нибудь расскажешь мне про этот случай? – говорю я.

– А ты вообще-то откуда про это знаешь? – опять вопросом на вопрос отвечает Маша.

– Учительница рассказала.

– А-а-а… – вздыхает Маша, и я понимаю, что зря сказал, учительнице она теперь это запомнит. – А что еще она тебе сказала?

– Что мальчик в самом деле очень страдал.

– Да, под пианино закатился! – смеется Маша.

– Да, и лежал там два часа, и его искали всей школой, кричали, звали его, как в лесу, а он не отзывался. Он страдал.

– Ну да, – говорит Маша, – страдал. И поэтому подножку мне поставил. Знаешь, как больно было?!

– Да?! – злюсь я уже всерьез. – А ты хоть знаешь, почему он тебе эту подножку поставил?!

И когда я злюсь, во мне говорит никакая не мужская солидарность. Или не только мужская солидарность. Я просто вспоминаю, как в те же семь лет зимой полтора часа простоял на страшном морозе под деревянной горкой у подъезда, где жила Варя Сварцевич, чтобы дождаться ее и бросить в нее специально за день до этого приготовленный кирпич. До сих пор жалею, что не попал. Не добросил просто. А так-то я меткий, потому что левша.

Я вспоминаю, как любил я Варю Сварцевич. И не только в тот момент, когда кидал кирпич, а и за год до этого, и за два, и через два года после этого. Да, потом я полюбил другую. Но Варю Сварцевич я любил четыре года, и это были такие годы, каждый из которых идет за пять.

И вот это все я рассказываю Маше. Она внимательно слушает. Мне даже кажется, она так внимательно меня никогда не слушала. И она говорит мне:

– Папа, я же тоже его любила.

– Как? – Я что-то не понял.

– Да, – пожимает плечами Маша, – любила. И призналась ему в этом. А он засмеялся.

– А-а-а, – холодею я, – так это была месть.

– Никакая не месть, – поджимает она плечами. – А что такое месть?

Хорошо, что она это спросила. Я на секунду прихожу в себя, мне даже стыдно, потому что я слишком что-то увлекся и совершенно забыл, что передо мной семилетний, вернее, почти семилетний ребенок.

– Я ему еще кое-что сказала, – добавляет Маша.

Я успеваю подумать о том, что своим рассказом про Варю Сварцевич я, кажется, все-таки сильно потряс ее недетское воображение и прорыв в искренность все-таки случился, иначе она бы всего этого мне не рассказала.

– И что ты ему сказала?

– Что я Павлика люблю.

– Ты на самом деле его любишь? – сразу забываю я обо всем остальном.

– Ну да.

– И давно?

– Ну, не очень.

Точно она сказать не сможет, потому что еще не научилась говорить о времени в часах и днях.

– А за что? Илья мне, честно говоря, гораздо больше нравится.

– Папа, это я Павлика люблю, а не ты, – смеется она.

– И за что?

– А мы вместе с ним на продленку ходим. А Илью раньше забирают.

– Маша, ты сильно упала, когда он тебе подножку поставил?

– Больно было, – подтверждает Маша.

И вот утром мы заходим с ней в школу, и я сразу вижу Илью. А он видит Машу, подходит к ней и тихо просит у нее прощения и что-то дарит ей, что-то в коробочке, я потом все забываю спросить, что же это такое он ей подарил. Я вижу, что он ужасно стесняется, и совершенно не потому, что видит, например, меня, или потому, что рядом стоит его мама. Он стесняется так, потому что рядом стоит Маша.

И, в общем, у меня комок-то в горле застревает.

Чего не скажешь о Маше. Она кивает и начинает кого-то искать глазами. Я с ужасом думаю, что Павлика. Я в самом деле думаю об этом с ужасом.

Но она так никого и не находит. Может, она от смущения кого-то искала глазами, я не знаю.

А вечером она звонит и кричит, что она выиграла первое место. Я тоже что-то кричу, и тоже, в общем, от счастья. Потому что она сначала победила в школьном конкурсе исследовательских работ с работой «Есть ли у куклы сердце?», а теперь и в конкурсе Северо-Западного округа Москвы. И это была абсолютная победа, потому что выше только горы и только выставка работ победителей.

Я по-честному совершенно счастлив, и не только потому, что горжусь своей последней, как всегда, фразой в этой работе: «Отдать свое сердце можно только тому, в кого вложил свою душу».

Я счастлив по одной-единственной причине: чтоб я так жил!

«У меня будут очки!»

Маша и Ваня поехали маленько передохнуть. Но там, где должно быть очень тепло, сейчас очень холодно. Там идет дождь.

Я думал, дети будут страдать. Но Маша увидела кроссовки на колесиках и счастлива уже второй день. На мокрой дороге они лучше скользят. И меня беспокоит сейчас только одно – носит ли Ваня очки. И делает ли он упражнения для глаз.

На шестом году его жизни оказалось, что он плохо видит. До этого ему проверяли глаза, и никаких тревожных сигналов не было. К тому же Ваня никогда не щурился. Никогда он не жаловался на то, что черепашки ниндзя мельтешат на экране так, что невозможно за ними уследить.

Но вот все-таки выяснилось, что он многого не замечал. При этом он прекрасно видел все то, что хотел.

То есть его устраивал тот мир, на который он глядел своими глазами. И я только потом понял, почему мальчик ни на что не жаловался. Он просто не понимал, что может быть по-другому. Он думал, что этот размытый мир и есть норма. Он не знал, что у мира на самом деле более резкие и жесткие очертания.

В этом смысле Ваня с рождения смотрел на мир сквозь розовые очки. И теперь ему понадобились обычные.

А у меня разрывалось сердце, когда в полутемном кабинете у детского офтальмолога он, прикрыв один глаз, старательно шептал:

– Елка… Птица… Грибок…

– Ваня! – говорила врач и обводила указкой. – Посмотри внимательно! Это разве грибок?

– Э-э-э… – он смотрел на таблицу с таким перекошенным лицом, он так сжимал пальцы, что я даже в темноте видел, как они белели. – Мотоцикл.

– Ваня! – сердилась врач. – Ну какой же мотоцикл! Смотри внимательнее!

Ей очень не хотелось переходить с ним на следующую строку, на ту, которая крупнее, ведь это означало минус еще одну, что ли, единицу. И ей казалось, что он может, может же разглядеть, что там такое нарисовано, надо ему только постараться. Наверное, такие случаи в ее практике уже были.

– Велосипед! – произносил Ваня с таким огромным облегчением, с такой радостью узнавания в голосе, что только человек с каменным сердцем мог в ответ на это сказать:

– Да разве это велосипед! Это же вишенка!

А я понимал, что он, конечно, ничего не может разглядеть и что пытается только угадать. Но у него не получалось. Ему просто не везло.

И уже решалось, какие линзы ему нужны, и уже ползла из принтера распечатка с результатами измерений, в которых главным был угол зрения. А я думал только о том, что с этого мгновения жизнь моего мальчика изменилась до неузнаваемости, как и его мир в ту секунду, когда ему примерили первые линзы.

Но Ваня все-таки не выглядел расстроенным. Мальчик сам объяснил мне, что он теперь будет похож на Гарри Поттера.

Больше всего я теперь боялся, как он в очках будет ходить в детский сад. Группа у них небольшая, но все-таки речь шла о детях, то есть о созданиях настолько безжалостных, что даже очерствевшее сердце врача могло показаться на этом фоне свежевыпеченной булкой.

И я даже не удивился, когда Маша по секрету сказала мне, что один мальчик в детском саду пытался стащить с Вани очки.

Ваня к этому времени уже даже, мне казалось, привык к ним. За пару дней до этого он закричал от радости, когда узнал, что ему сегодня привезут наконец-то новые очки.

– Маша! – кричал он. – У меня будут очки!

Он так радовался, наверное, не только потому, что это обстоятельство вносило большое оживление в его серые будни.

Нет, он и правда, по-моему, решил, что носить очки – это признак причастности к особой касте людей, отмеченных неким таинственным и многозначительным знаком. (Кстати, может, и правда так и есть?)

И он носил очки с гордостью. Я не верил, что все так получается, и клялся себе, что в день, когда ему исполнится 18, мы пойдем и сделаем ту самую операцию, про которую врач говорил, что она не только возможна, но и нетрудная к тому же. Просто раньше ее делать нельзя.

И вот теперь выяснилось, что кто-то пытался стащить с Вани очки и даже, кажется, все-таки назвал Ваню очкариком. В последнем Маша не была уверена, а Ваня, когда я пытался спрашивать, делался мрачен и отказывался говорить на эту тему.

Утром я отвез их в детский сад и школу, и Маша молча пальцем торжествующе показала мне этого мальчика. Я спросил его, правда ли, что он пытался стащить с Вани очки, и он тоже сделался мрачен и неразговорчив.

А потом я поговорил с его мамой. И выяснилось, что этот мальчик всю свою жизнь мечтает быть Гарри Поттером. Гарри Поттер – его кумир.

В жизни Вани Гарри Поттер тоже играет какую-то роль, но это, безусловно, роль второго плана. На первом – черепашки. И первый среди равных – Леонардо.

А для того мальчика нет человека важнее Гарри Поттера. И он, оказывается, давно умолял маму купить ему очки и дать поносить хотя бы один день.

И когда он пытался стащить с Вани очки, он делал это только потому, что страшно завидовал Ване.

И он продолжает завидовать.

И Ваня это понял.

И он не снимает их даже в дождь, который зарядил на этом острове, куда они прилетели, чтобы как-то наконец остановиться и подумать.

«Я и буду семеро козлят!»

Когда на курорте, куда ты приехал, чтобы каждый день купаться в океане, каждый день идет дождь, опускаются руки и начинается такая хандра, что кажется, что лучше бы ты никуда не ездил. И ты уже думаешь, что и в самом деле сидел бы ты лучше дома и уж болел бы лучше, что ли. Тогда люди бегали бы вокруг тебя, заботились бы о тебе, жалели бы тебя, а ты чувствовал бы себя маленьким мальчиком, которому не надо идти в школу, но надо пить отвратительные пилюли, которые все равно лучше школы.

Так думаешь ты, представляя себя на месте одной семилетней девочки, попавшей на курорт, где каждый день идет дождь. И оказываешься полным идиотом, потому что ты не понимаешь и все равно никогда не поймешь главного. Ты не понимаешь, что, когда лупит дождь, есть столько всего, чему можно отдать себя без остатка, что ни одна из мыслей, так, казалось бы, толково и доходчиво изложенных в начале этой истории, просто не успеет прийти тебе в голову.

Например, можно отдирать мокрые листья с деревьев и набрасывать их на кактусы. И рано или поздно твой сизифов труд увенчается успехом, и окружающие поймут, что на кактусах тоже могут расти листья, да еще так бурно, как они не растут ни на каких деревьях.

Потом, если повезет, тебя могут отвезти на вулкан. Он уже, конечно, не такой огнедышащий, как раньше, но все-таки еще ничего. И, может, повезет с экскурсоводом-водителем, как повезло Маше и Ване, у которых оказался экскурсоводом маляр Валера, который приехал сюда на несколько дней отдохнуть от своих малярных дел, да и остался тут навсегда экскурсоводом и считает именно это занятие своим истинным призванием. Он возит людей в индивидуальные туры на вулкан, а по дороге загадывает детям загадки.

Я, кстати, знаю загадку, которую он загадал Маше и Ване. Просто это очень старая загадка, которую я, кстати, не очень давно разгадал: про волка, козу и капусту на берегу реки. Как одной лодкой перевезти их всех на другой берег речки, чтобы коза не съела капусту, а волк – козу, а перевозить можно только по одному предмету, чтобы лодка не утонула. Так вот я-то знаю, а не скажу – мучайтесь вы теперь тоже, как мучился я столько лет.

И дети тоже начали мучиться, и исход получался всякий раз неудовлетворительный – все время кто-то оказывался пострадавшим. Валера-маляр испытывал неземное удовольствие, глядя на то, как страдают дети, и успевал рассказывать им, как вот одна гора из лавы похожа на туфельку со шпилькой, а другая – на медведицу. Хотя он понимал, что они не слушают его, а мучаются, думая, как спасти капусту и козу.

– А я вам тоже загадаю загадку, – сказал тогда Ваня. – Кланяется, кланяется, придет домой – растянется. Кто это?

– Выпивоха! – страшно захохотал Валера-маляр. Дети испугались, но Ваня нашел в себе мужество сказать:

– Не угадал!

Он и через полчаса не угадал, что это топор.

– К единице три приставим, что за букву получаем? – продолжил допрос Ваня.

Валера помрачнел. Он не отгадал и эту загадку, хотя ее отгадал потом, когда мне рассказали эту историю, даже я.

И когда они приехали на вулкан, он уже вообще ничего не говорил. Это было не странно для маляра, но очень странно для экскурсовода.

Уже на обратном пути Маша вдруг сказала:

– А волку надо все зубы выдрать, и он никого не съест.

– Тогда и козе надо зубы выдрать, – сказал Ваня. – Тогда она капусту не съест.

– А буква «к», да? – с надеждой переспросил Валера. В общем, они все были примерно в равной близости от истины.

Между тем тема волка и козы возникла на острове еще раз буквально в тот же день. Это случилось, когда Маша с Ваней решили поиграть с Лизой в какую-нибудь очень интересную игру.

Лиза живет здесь очень давно, уже четыре года. Собственно говоря, Лизе тоже четыре года. То есть Лиза родилась здесь. Так вот, хотя родители у Лизы русские, ни она, ни они не умеют играть в волка и семерых козлят. Это трудно себе представить. Но это так.

Маша сначала не поверила, а когда убедилась, что это чистая правда, она сказала Лизе, что не надо отчаиваться. Это было в ресторане, где тоже небезнадежно проводить время в дождь. И это было уже после того, как дети перенесли под стол сервировку и помогли официантам донести грязную посуду до кухни. Они даже помогли помыть ее, но мойщики посуды не вздохнули с облегчением, потому что никому тут не нужна была битая посуда. То есть это было тогда, когда все основные дела были переделаны и можно было, кажется, вздохнуть с облегчением и расслабиться.

– Не отчаивайся, – сказала Маша Лизе. – Я тебя научу играть в волка и семерых козлят. Ты будешь мама коза, Ваня – волк, а я – козлятами.

– Как это? – переспросила Лиза. – Как ты можешь быть козлятами?

– Я всегда бываю козлятами, – объяснила Маша. – Потому что Ваня всегда бывает волком.

– Но ведь семеро козлят! – сказала Лиза. Маша начала сердиться:

– Ну я и буду семеро козлят!

– Но ты же одна!

– Лиза, – вздохнула Маша, – так ты никогда не научишься играть в эту игру, если будешь задавать столько вопросов. Мне уже не очень хочется играть с тобой. Давай играть, и ты сама все увидишь.

Но Лиза отказывалась. Просто наотрез. Ей хотелось, чтобы в жизни все было как в сказке.

А этого сказочного эффекта и правда было трудно добиться, потому что козлят было семеро, а Маша была одна. Ваня при этом помалкивал, потому что у него все было в порядке: волк один – и Ваня один. На одного волка один мальчик, попробуй придерись. Но все-таки он помалкивал, наверное боясь спугнуть свое счастье.

– Ну хорошо, – сказала, наконец, Маша, – давайте так. Мы начнем с того места, где волк сожрал всех козлят, кроме меня.

Я, когда услышал про это, поразился уровню компромиссности этого решения. Но Лизу и оно не устроило. Она сказала, что это будет неправда, потому что сказка начинается гораздо раньше.

– Лиза, – раздраженно сказала Маша, – ты так ни в одну сказку не сможешь играть.

– А я ни в одну и не играю, – печально сказала эта девочка.

«Ну и что, что не приедут»

Маше исполнилось семь лет, и я очень удивился. Мне казалось, ей давно семь лет. Она почти год ходит в школу. Немыслимо давно, по-моему, потому что поразительно, как много событий произошло в ее жизни с того сентября. Ей открылся мир, который мне так хотелось прихлопнуть. Мне так хотелось, что лучше бы она его совсем не знала. Или уж узнала как можно позже. Но он открылся ей как можно раньше, потому что я сам, в конце концов, решил, что она пойдет в школу в шесть лет. Он открылся и оказался не таким уж и ужасным. Просто банально жестоким. В этом мире нет места слезам и жалости. В этом мире или ты, или тебя. И ушу не поможет – во-первых, потому, что в этом мире все твои одноклассники занимаются ушу, а во-вторых, потому, что есть все-таки в жизни ситуации, когда не помогает даже ушу. И тогда становится ясно только, что надо просто держаться.

День рождения Маша праздновала в новом детском развлекательном центре. Мы приехали вовремя, потому что очень боялись опоздать. Стол был уже накрыт, на нем стояли морсы, соки и фрукты, я предложил Маше попить, потому что она всю дорогу просила пить. Но она категорически отказалась: это все было для гостей.

Потом подошли пират и пиратка, которые должны были развлекать их. Маша посмотрела на них и спросила меня:

– Как думаешь, они понравятся моим друзьям?

Я так же критически, как она, оглядел пирата и пиратку. Честно говоря, они друг друга стоили. Я сказал Маше, что пираты в полном порядке. Но она все равно беспокоилась. Я первый раз видел, чтобы она волновалась из-за гостей. До сих пор ее на собственном дне рождения волновало прежде всего, чтобы все хорошо было у нее.

Маша спросила, где кошки с собаками. Они должны были выступить с получасовой программой, и я сказал, что не видно пока, но появятся же, никуда не денутся, потому что их хозяева в этом смысле выдрессированы еще лучше, чем они сами.

– Не денутся? – с сомнением переспросила Маша. Пираты поинтересовались у меня, когда им начинать заниматься с детьми.

– А вы что, еще не начали? – спросил я.

– Нет, что вы, – снисходительно сказала мне пиратка. – Когда мы начнем, вы это поймете.

– Начинайте, – вздохнул я.

Мне было очень тревожно. Я смотрел на Машу, которая застыла у выхода с эскалатора, откуда должны были появляться гости, и, как она, с каждой секундой нервничал все больше.

Гостей-то не было.

Их не было через пятнадцать минут, через двадцать. Через полчаса.

И я вдруг подумал, а что, если вообще никто не приедет. Найдутся неотложные дела. Заболеют. Закапризничают. Забудут.

Нет, они же не могли забыть!

Или могли?

Ну, как это бывает? Захотели вдруг в Макдоналдс и ни о чем другом думать не могут. А родители так испугались этого, что ни о чем другом теперь и сами думать не могут, а только страдальчески размышляют, как бы отговорить их от этой авантюры. И запрещать неохота, потому что у всех испортится настроение на пустом, можно сказать, месте, и идти тем более, потому что больше некуда сходить, что ли, кроме Макдоналдса. На Машиной дне рождения, например, ждут. Чего они пристали с этим Макдоналдсом? Все у них есть, в «Турандот» ходят, как в школьную столовую, а думают только про Макдоналдс и про этот хеппи-милк, будь он проклят! А ничего на самом деле не поделаешь с этим, Макдоналдс – великое изобретение человечества, сравнимое, может быть, только с изобретением IKEA…

Может, так рассуждали те, кого не было на Машиной дне рождения, а может, не так. Но их не было, и это была катастрофа. Я не мог смотреть на девочку, которая застыла у выхода с эскалатора. И даже пираты опасались приблизиться к ней, потому что, видимо, даже они понимали, что ее богатый, но хрупкий внутренний мир, который сейчас звенел от напряжения, мог разбиться от любого неловкого слова.

Пиратка подошла ко мне и спросила, будет ли кто еще из гостей.

Мой богатый внутренний мир тоже сразу зазвенел и треснул.

– А что, у вас бывает, что никто, кроме именинника, на день рождения не приходит? – переспросил я.

– О, это постоянно, – сказала она. – Это даже чаще, чем день рождения с друзьями. Но нам так даже, честно говоря, проще. С одним-то.

– У нас не тот случай, – сказал я.

– Да, я вижу, – согласилась она. – Девочка, по-моему, переживает. Мы все-таки берем ее, да?

– Давайте, давайте, – сказал я. – Быстрее. Делайте что-нибудь.

Я вдруг вспомнил, что у меня есть телефон. Я же могу всех обзвонить. В конце концов, не так уж много гостей мы позвали. Мы их подбирали, можно сказать, любовно. Составляли как икебану. А получался какой-то гербарий.

В это невозможно было поверить, но три телефона из шести не отвечали. По одному родители мне сказали, что девочка не успевает приехать, потому что прособиралась, и теперь успеть бы в аэропорт – они улетали на весенние каникулы куда-то в лето. Еще по одному телефону я выяснил, что мальчик сильно опаздывает, но рассчитывает быть и что ради Маши даже отменил, вернее, перенес на более удобное время встречу с одноклассником.

– Да у нас тут такое… – сказал мне мой друг, чья дочка Даша – близкая, я считаю, подруга Маши.

– То есть не приедете? – переспросил я.

– Почему не приедем? – удивился он. – Сейчас с Дантесом разберемся и приедем.

Он рассказал мне, что у них происходит. Он был взволнован и все равно рассказал бы, хотел я этого или нет. Я слушал вполуха, потому что не отрываясь смотрел на Машу, которая стояла вместе с Ваней, ее вечным, но не единственным в этот день спасителем.

Там дело было в том, что на работе у моего друга сделали корпоративный календарь, и один из месяцев открывался историей дуэли Пушкина с Дантесом на Черной речке. Даша подробно расспросила маму, что это была за дуэль и из-за чего, и история произвела на нее такое впечатление, что она вырвала этот лист и спрятала в свой стол. А в первом классе у них проходили как раз в это время «Руслана и Людмилу», и учительница прочитала известный отрывок из этого произведения: «У Лукоморья дуб зеленый, златая…»

– Чье это стихотворение? – спросила учительница. Даша подняла руку. А когда учительница дала ей знак говорить, забыла. Все смотрели на нее и ждали. А она отчаянно вспоминала, просто отчаянно. И именно про этот момент она рассказывала теперь родителям, которые слушали ее и не ехали надень рождения к Маше, потому что это все было прологом к какой-то ужасающей драме, на которую Даша уже намекнула еще накануне вечером и из-за которой полночи не могла уснуть.

Даша думала про дуэль – и все-таки вспомнила!

– Пушкин! – крикнула она.

– Правильно, – сказала учительница. – А как сказка называется? Я в начале урока говорила.

– «Анатолий и Елена», – теперь уже с облегчением сказала Даша.

Класс хохотал, Даша потом не спала и только наутро решилась поделиться своей болью с родителями. Впрочем, ничего странного в этой истории они не увидели. Просто их соседей так зовут.

Пока мой друг рассказывал мне эту историю и вдогонку разъяснял, что они уже выезжают, я шел к Маше. Я взял ее за руку, подвел к столу и сказал, чтобы она все-таки выпила соку. Она покорно выпила. В глазах ее не было слез.

– Папа, – спросила она, – а что, никто не приедет? Она все-таки спросила это.

– Все приедут, – сказал я.

– И даже Маша? – спросила она.

– Нет, – сказал я. – Маша не приедет. Маша уже едет в аэропорт. А все остальные приедут.

– А если не приедут? – как-то безразлично спросила она.

Я хотел было сказать, что из-за того, что такое может случиться, я и сам давно не праздную свои дни рождения. Но разве я мог ей это сказать?

– Ты же знаешь, что приедут, – сказал я.

– Я уже не знаю. Папа, все очень плохо, – прошептала Маша. – И мне пираты что-то не нравятся. И собак с кошками привезли, я их видела, они в клетках сидят, очень несчастные.

– Пойдем к пиратам, – я опять взял ее за руку. – А то там Ваня один с ними сражается.

– Ну и что, что не приедут, – прошептала Маша. – Неважно.

Не надо было заглядывать ей в глаза, чтобы понять: ничего важнее в ее жизни не было и уже не будет. И что в глазах этих уже стоят слезы.

Они все приехали за следующие пять минут. Просто все. А в семьях, до которых я не мог дозвониться, по двое детей. Так что их всех сразу стало как-то слишком много.

Впрочем, моей Маше так не казалось.

А позже всех приехала та Маша, которая опоздала на самолет.

«Ненавижу, когда мужчины дерутся!»

Маша уехала с классом во Францию на весенние каникулы, и я провел целый день только с Ваней. Я осознал вдруг, что ничего подобного не было за всю мою и за всю его жизнь. Мы не оставались наедине друг с другом. Они с Машей никогда не разлучались, просто повода не было. А когда Маша на новогодние каникулы уехала в Лондон, с нами все время был кто-то третий. Чаще всего это была, конечно, Ванина мама.

И вот утром мы оказались с Ваней и больше ни с кем. И я понял, что надо что-то делать. Я сначала решил отвести его в кино. Он все-таки же любит кино, хотя и только про черепашек-ниндзя. Но потом я вспомнил, что обязательно надо вымыть машину. Я спросил Ваню, нормально ли будет, если мы заедем вымыть машину. Он как-то задумчиво согласился, и через пять минут мы были уже на мойке.

Он долго не хотел выходить, он хотел посмотреть, как моют машину, изнутри. Я пообещал, что в кафе, куда мы зайдем, пока будут ее мыть, он увидит что-то такое, что ему понравится. Он согласился, так же задумчиво. А может, нехотя.

Владельцы этого кафе – армяне, здесь армянские официанты и армянская кухня, а само кафе почему-то пропитано морскими мотивами. Наверное, армяне все время тоскуют по морю, которого у них нет, а у азербайджанцев есть, и даже в оформлении этого кафе в центре Москвы сказалась их вселенская тоска по морской глади.

Здесь повсюду развешены обрывки каких-то парусов, семейные фотографии усатых армянских капитанов с трубками во ртах, спасательные круги… И есть несколько больших аквариумов с морскими рыбами, хоть и небольшими, но все-таки морскими.

И вот Ваня подбежал к одному из этих аквариумов и присел перед ним. Я вдруг понял, что только теперь он перестал жалеть о том, что согласился поехать со мной на мойку. Я-то думал, что, наоборот, это будет очень и очень по-мужски – поехать не как обычно в кино, а вот на мойку и что мальчик будет в восторге от этого. Но в восторге он был от этих рыб.

Он сидел перед аквариумом и гладил, гладил его стеклянную стенку и что-то шептал этим рыбам… Ему было очень хорошо с ними. И им тоже с ним. Они сгрудились вокруг его прилипших к стеклу ладошек и тыкались в них своими масляными носами. Я очень расчувствовался, подошел к нему, тоже присел на корточки. Мальчик обрадовался и резко повернулся ко мне:

– Папа, можно, я вот этих двух закажу?!

И он показал мне этих двух, вдруг встрепенувшихся так, словно они поняли, о чем тут за стенкой толкуют.

Они затрепетали и хотели, казалось, куда-то ускользнуть, но куда ж ты денешься из аквариума, милая.

Я объяснил Ване, что так думать про этих прекрасных рыб – преступление и что жизнь – чище и лучше, чем он думает в свои пять лет. И что рыбы могут просто плавать, только этим радуя нас.

– А помнишь, мы ходили в один ресторан, там был такой же аквариум, и ты заказал мне двух рыб, – недоуменно сказал мальчик. – Я одну даже сам ловил, помнишь?

Я припомнил только карпа в китайском ресторане, мальчик с восторгом подтвердил насчет карпа и добавил, что были еще две, которые к китайскому ресторану никакого отношения не имеют.

К счастью, тут нам передали, что машину вымыли. Мы вышли, расплатились, и я подумал, что, видимо, надо все-таки ехать в кино. Но потом эта мысль показалась мне какой-то пошлой. Ну почему если ты оказался наконец-то наедине с сыном, надо ехать обязательно в кино? Почему чуть что, сразу в кино? Что с сыном, что не с сыном?

Ну а куда могут поехать мужчины в свободное от работы и от детского сада время? Нет, ну конечно, не туда. Но есть же еще какие-то места. И я позвонил другу, которому два раза такие вещи объяснять не надо.

– А вы по танкам лазили? – спросил он.

– Нет, – виновато признался я.

– А, ну все, – сказал он. – Езжайте на Поклонную гору, там музей военной техники под открытым небом. Танки, пушки, самолеты… Вам туда.

Я даже не поверил своим ушам и своему счастью. Ваня, правда, по-моему, не очень понял, что я ему предложил, но согласился. Через четверть часа мы были уже на Поклонной горе. И мы сразу увидели один танк. Он стоял в стороне от музея, и на него можно было и в самом деле залезть. Издали я увидел две фигурки на этом танке и обрадовался.

Меня вообще уже распирало от того, что мы делали. Это и правда получалось как-то уж очень по-мужски.

На танке стояли девушка и юноша с фотоаппаратом. Он что-то бормотал, снимая не девушку на танке, а какие-то детали этой машины. Чем-то он был сильно недоволен.

Оказалось, что этот юноша – специалист именно по танкам «Т-34». А недоволен он тем, что на послевоенную «тридцатьчетверку» надели башню с какого-то вообще тягача и выдают за классику.

Юноша помог поднять Ваню на танк и тут же забыл о нем, с головой уйдя в люк, который ему неожиданно удалось открыть. Ваня бы тоже с головой ушел в этот люк, и даже, боюсь, всем телом, если бы я, забравшись на танк, не схватил его. Через мгновение мальчик сидел уже на стволе. Еще через мгновение свешивался откуда-то с гусеницы. Он словно вырос на этом танке. Танк был для него как джунгли для Маугли. Я с удивлением и опаской наблюдал за ним. И я вообще-то гордился им.

Минут через 20 я снял его с танка, объяснив, что самого главного он еще не видел. То, что мы увидели на полигоне, совершенно захватило меня самого. В какие-то моменты я забывал о Ване, а он – обо мне. Он надолго пропал в лабиринтах окопов, и я только слышал его крик:

– Та-та-та-та!

Это он жал на гашетку, как я потом понял, когда сам добрался до пулемета на одной из огневых точек. Я тоже жал. И вы будете жать, если вы честный человек. И будете орать:

– Та-та-та-та!

Мы еще два часа ходили среди подбитых немецких самолетов, среди артиллерийских пушек, санитарных поездов, среди штурмовиков и истребителей, и Ваня, теряя ощущение времени и пространства, повторял одно и то же:

– Папа, сегодня такой день, такой день…

Ваня, мысленно умолял я его, ну скажи это еще раз!

– Такой день… – говорил Ваня. Спасибо, родной, мысленно шептал я.

Поздним вечером мы поехали в аэропорт и встретили Машу. Она вернулась из Парижа. Мы жаждали ее рассказа. И она жаждала рассказать. Но она не успела ничего. Рассказывал в этот вечер Ваня – про то, какой это был день.

Маша терпеливо слушала. Мы приехали домой. Она подарила мне туалетную воду во флаконе в виде Эйфеле-вой башни, которую Маша называет Эльфовая. Она, наверное, думает, что башню так назвали потому, что в ней живут эльфы.

Потом Ваня задел меня за живое, то есть ударил в ногу, потому что ему срочно понадобился спарринг-партнер по ушу, и мы начали драться.

– Перестаньте, – сказала Маша. – Ненавижу, когда мужчины дерутся.

«Они могут пойти на другой пляж»

Выхода не было, пришлось учить Ваню играть в боулинг. Потому что на роликах он кататься не захотел.

У меня не такие уж смутные представления об этой игре. То есть, если у меня спросить, умею ли я играть в боулинг, я отвечу: «Да!» Другое дело – люблю ли я играть в боулинг. На этот вопрос у меня нет ответа. Он был лет пять-шесть, а может, десять лет назад, когда боулинга было мало в Москве, а поэтому играть в боулинг в пятницу считалось у нас делом принципиальным. Да, я любил. Попробовал бы я не любить, когда все так любили.

Но потом любовь прошла. Нет никакого смысла рассказывать, как это произошло, хотя, по-моему, это очень интересная история. Да, была целая история, длиной в два вечера. Но я не буду, потому что я должен рассказывать про Ваню.

И вот Ваня вместе с Машей ходит по выходным в один более или менее развлекательный подмосковный центр, где Маша катается на роликах. Ваня отчего-то давно остыл к этому занятию, толком не начав, а Маша наоборот – еще больше прикипела. Она безо всякого тренера (ведь я при всей любви к себе не осмелюсь назвать себя ее тренером по роликам) научилась, по-моему, здорово кататься и может часами нарезать круги по часовой стрелке в этом громадном полутемном подвале-катке, в центре которого как раз зал для боулинга. И каток отделен от него таким буфером с поручнями, за которыми стоят столики, куда уставшие хоть от роликов, хоть от жизни люди могут заехать и прийти в себя.

Ваня терпимо относится к роликам только потому, что он нашел себя за этими поручнями. За одним из них, в самом углу, все, что ему надо. Он откуда-то притаскивает два больших мата, покупает кока-колы и попкорна, валяется на матах и глазеет на мчащихся мимо роллеров.

Тут есть, конечно, проблема, потому что не все ведь роллеры мчатся. Некоторые встают на ролики первый раз, и сказать про них, что они мчатся, – значит сильно обидеть тех, кто на самом деле мчится. Ну и если честно, таких, для которых каждый раз как первый, большинство.

Ване эти люди больше всего и нравятся. Он наслаждается, наблюдая за этими людьми, которые больше всего на свете хотели бы, чтобы их именно в этот момент никто не видел. А он валяется, нога на ногу, во рту соломинка, лениво кидает в рот солоноватый попкорн, глазеет на них и хохочет, понимая, насколько был прав, когда решил, что все это – не для него.

А для них проехать мимо этого мальчика становится испытанием более серьезным, чем сдать экзамен на вождение грузового автотранспортного средства. Они нервничают. Им плохо. А ему-то очень хорошо. Лучше просто не может быть человеку, чем Ване в эти минуты.

Когда мимо него проезжает Маша, Ваня встает (через раз) и выставляет руку, чтобы она на ходу хлопнула по его ладони. Ей это нравится. Ему меньше.

Когда-нибудь это счастье, это бесконечное наслаждение должно же было закончиться. Один раз, когда Ваня уже прилег и уже проводил глазами (с таким выражением лица, как будто в последний путь) первых роллеров, к его убежищу подъехали два мальчика, постарше его лет на пять, вместе взятые.

– Ты чего, на пляже? – спросил его один.

Он мог сказать, что да, на пляже. Но Ваня отдает себе отчет в том, что подмосковные дети таких шуток чаще всего не понимают. Он промолчал.

Они решили, что провели воспитательную работу с этим умником. А когда опять проезжали мимо, то снова увидели эту возмутительную картину. Я, проезжая мимо, все это фиксировал, но решил пока не вмешиваться, потому что не видел пока непосредственной угрозы для жизни как Вани, так и этих мальчиков. Но ее нельзя было полностью исключить, так как, с одной стороны, их было против него двое, а с другой – он уже почти год занимается ушу, а главное, смотрит «Черепашек-ниндзя», и эти мультики дают ему, по-моему, гораздо больше пищи для ума и разогретых мышц, чем ушу.

В общем, все было не так уж и очевидно. И мне и самому было интересно.

– Ну и что ты им теперь сказал? – спросил я Ваню, когда они опять отъехали и безо всякого энтузиазма начали движение по часовой стрелке к очередной неизбежной встрече с этим прекрасным незнакомцем.

– Сказал, что я на пляже. Я сказал, что тут пальмы, песок и что я скоро пойду купаться.

– Им это не понравилось.

– Я сказал, что они могут пойти на другой пляж.

Мальчик зашел гораздо дальше, чем я мог предположить. С другой стороны, он уже читает гораздо быстрее, чем Маша.

– А они?

– Дальше поехали. Пап, они мне не нравятся. Они мешают мне отдыхать. У меня ведь выходной.

Я понимал, что Ваня готовится к чему-то важному в своей жизни. Я мог, конечно, помешать. Но я не стал. Все должно было произойти само собой. Да, в моих силах было остановить кровопролитие, а до этого я решил не вмешиваться.

Я перестал следить за Машей и полностью переключился на Ваню.

А зря, потому что Маша упала, и сильно, в паре десятков метров от нас.

– Защита помогла, – повторяла она, вставая, кряхтя и показывая мне наколенники и налокотники, предмет ее главной гордости в снаряжении роллера.

И тут я услышал страшный крик. В нем не было ничего человеческого. Так кричит смертельно раненный ягуар, в своем последнем прыжке бросаясь на охотника. То есть так кричит только Ваня.

Последний раз я слышал этот крик, когда он, лихорадочно быстро переодевшись в костюм Леонардо, одного из гордых черепашек, бросился с голыми руками на Машу – за то, что она выключила телевизор с новой серией «Черепашки в открытом космосе».

Я против часовой стрелки подъехал к месту происшествия. На полу роллердрома лежали друг на друге два этих мальчика. Вокруг собралась уже целая толпа. Мальчики тяжело ворочались и поскуливали, не в силах встать. К счастью, они, кажется, ничего себе толком не повредили.

– Вот этот виноват, – сказала одна девочка и показала в сторону – конечно, в ту, где, на всякий случай обиженный на весь мир, сидел Ваня. – Я все видела.

– Что он с ними сделал? – спросил я. Я все-таки не мог это все так оставить.

– Ничего, – сказала она. – Просто крикнул.

– Как это? – спросил кто-то. – Он что, Соловей-разбойник?

– Не знаю, – с сомнением сказала девочка. – Выскочил из-за угла и крикнул. Они со страха и повалились.

Мальчики со вздохом подтвердили одними глазами: вот так это все и случилось. И даже Ваня подтвердил.

– Не надо, Ваня, больше так, – сказал я.

– Я понял, папа, – кивнул он.

Я думаю, он и правда понял – что я горжусь им. Да, а что же с боулингом? Да на самом деле ничего интересного.

«Что такое реинкарнация?»

– Папа, – сказала мне Маша, – ты хоть сегодня придешь на праздник? Мы показываем моду в ГУМе.

У меня не было ни причины, ни повода отказаться. Конечно, все эти утренники в детском саду проходят утром, поэтому меня на них нет. За несколько лет я был на двух праздниках в детском саду, и это при том, что у Маши и Вани разные праздники. Но это же не от хорошей жизни я был на двух праздниках.

Мы вообще-то редко видимся. И мне все казалось, что это никак не влияет на наши отношения. И даже наоборот – чем дольше мы не видимся, тем сильнее они меня любят. Я же вижу, как они мне радуются, когда я приезжаю из командировки, ну я же вижу. А почему? А потому что сердце-то не обманешь. Кровиночки, так сказать. И разве может быть иначе?

А потом оказалось, что может быть иначе.

Они начали сторониться меня, что ли. Вернувшись две недели назад из Сочи, я вдруг понял, что у них есть более важные дела, чем приехавший к ним отец. И главное, они сами это поняли. Встреча наша была прохладной. Они меня почти не заметили. И не то что Ваня не заметил, а Маша заметила меньше. Нет, у них появилось совместное какое-то ровное ко мне отношение. Такое, какого не было никогда. То есть я их не очень интересую. Мой приезд занял их внимание на полминуты. А раньше выбивал из колеи на весь день.

Маша, которая всегда несколько раз на дню звонила мне по телефону – как всегда, в тот момент, когда было больше всего некогда, перестала меня беспокоить. Последний раз акт телефонного терроризма состоялся много дней назад. Она попросила забрать ее из школы. Да, я понял, что ей очень плохо, и я был готов приехать и забрать, но тут она сказала, чтобы я забрал ее из этой школы навсегда. К этому я в принципе тоже готов, но для этого нужны аргументы. Они были.

– Мальчишки меня не любят, – сказала Маша. – Я думаю, что они меня ненавидят.

Это было серьезно, учитывая, что в их классе только три девочки, включая Машу.

– Почему ты решила, что они тебя не любят? – спросил я.

– Потому что Роман!.. – крикнула она плачущим голосом. – Роман!.. Роман не поднял мой шарф!.. Я уйду из этой школы, и пусть Роман живет как хочет! Роман, отойди от меня!

Тогда я с облегчением понял, что все хорошо и что, когда ей плохо, она сразу все-таки звонит мне. То есть и правда все хорошо. В том числе и у меня.

Но сейчас я вижу, что все совсем не как раньше.

– Папа, ты пойдешь с нами на праздник? – повторила Маша свой вопрос.

Мне уже сам вопрос не понравился. Что значит «с нами»? Как это «с нами»? То есть я отдельно, а они отдельно?

– Не знаю, – сказал я. – А что?

– Просто спрашиваю, – пожала Маша плечами.

Это мне понравилось еще меньше. То есть ее на самом деле не интересует, пойду я с ними или не пойду, а она спрашивает просто из вежливости, что ли.

– Нет, наверное, не пойду, – сказал я.

Я очень надеялся, что Маша обидится или хотя бы расстроится.

– Мама, папа с нами не пойдет, – сообщила Маша. – А какую юбку мне надеть?

Если до этого у меня не было ни причины, ни повода отказаться, то теперь у меня не было никакой возможности это сделать. Да, я хотел, я очень хотел пойти. Просто мне надо было удостовериться, что у меня с ними все хорошо.

Нет, у меня с ними не было все хорошо. Вот в чем я удостоверился.

И вот какая была моя первая реакция. Ах так? Ну и вам же хуже. Во-первых, и в самом деле никуда не пойду. А во-вторых… Нет, я еще не успел придумать, что сделаю во-вторых, потому что понял, что я думаю сейчас о своих детях. И что в лучшем случае хуже будет всем.

В общем, мы поехали на показ.

Перед выходом на подиум я оглядел их с головы до ног. Машины ресницы поразили мое воображение. Они были такие густые и длинные, что хлопать ими, по-моему, было вредно для здоровья щек. Ее волосы стали еще длиннее и заканчивались где-то там же, где и юбка. Ее скулы стали острее и точно смуглее. А, ну да, они же недавно ездили загорать… Господи, я не мог отвести от нее глаз. Мне казалось, я вижу ее впервые.

Ваня подошел ко мне, прицелился и вдарил мне ногой под лодыжку. Он хотел показать, что не зря занимается ушу и что его успехи очевидны. Да, мне они были очевидны больше, чем кому бы то ни было. Под лодыжкой болело.

Я сделал то, чего мы хотели оба, – я ответил ему.

Потом он спросил у меня, что такое реинкарнация. Я чего-то расстроился.

Вокруг были десятки страдающих мальчиков и девочек от трех до тринадцати. Они готовились показать себя и мучились от этого.

– О господи, она стирает тушь с ресниц! – слышал я откуда-то справа. – Она втирает ее в глаза! Ей же никогда не красили ресницы! Где умывальник?!

– Папа, помоги надеть кроссовки, – пыхтел Ваня. – Да помоги же…

Я пыхтел вместе с ним, но они не налезали. Я с раздражением посмотрел размер – вроде все было нормально. Но они все равно не налезали. Потом подошла Алена и вырвала кроссовки у нас из рук.

– Да как же они могут налезть? – сказала она. – 29-й размер! А он уже 32-й носит!

Они порепетировали свой концертный номер. Оказалось, они еще потом поют песню, которую сочинил Виктор Шендерович, про какого-то из крокодилов. Песня была на их собственную музыку. Маша пела, Ваня изображал крокодила и произносил за него решающие слова в песне. Это цельное, законченное произведение.

Маша очень нервничала, когда шла по подиуму. Она очень боялась сделать что-то не так. На самом деле чем больше ошибок она бы сделала, тем больше она бы всем тут понравилась. Но она не сделала ни одной. Она шла прямо, неестественно улыбаясь и пронзительно глядя куда-то в такую неслыханную даль, что мне стало отчаянно жалко ее, и я подумал, что лучше бы я сам прошел по подиуму, но потом я отказался от этой абсурдной мысли. Все-таки я, надеюсь, еще сохранил в себе остатки стыда и совести.

Потом они снова вышли на подиум, чтобы исполнить песню, и то, что они сделали, стало выдающимся событием – по крайней мере, в моей жизни. Маша вышла из анабиоза, Ваня вошел в роль и рычал так, как может рычать только крокодил в стихах Виктора Шендеровича.

И столько детей было в этом зале, такие они были неправдоподобно красивые, так они взахлеб визжали и хохотали, так давились пирожными… и так одна девочка минут пять не хотела уходить с подиума, потому что не дотанцевала, хотя и музыка уже давно кончилась, и так и не ушла… и так тут все было переполнено таким здоровьем и счастьем… и так всем этим тут был пропитан воздух, который можно было потрогать руками и нельзя было надышаться… и все это было чем-то таким настоящим… и тем более будущим – что, когда 70 детей вышли на сцену в заключительном акте этой мистерии, комок застрял у меня в горле и я думал только о том, что я пропустил не три десятка детских праздников в саду и еще несколько таких показов в ГУМе, а пропустил вообще-то несколько лет жизни, которые они тут раздаривали направо и налево – не теряя, что важно, своих.

– Папа, – сказал Ваня, – пойдем, ладно? Я шалаш сегодня еще не построил.

Дома он мне показал, как делается шалаш из четырех стульев, двух пледов и восьми маленьких подушек. Оказалось, он строит этот мобильный шалаш уже три месяца. Приходит из детского сада и строит, потом живет в нем с Машей, а перед сном разбирает. Я прихожу, когда они уже спят.

«Вообще нереально!»

Надо же что-то делать, думаю я. Надо спасать. Спасаться. Их спасать… Что-то и в самом деле происходит, и мне кажется, что они уходят от меня… а не я от них… Мне все казалось, что они от меня никуда не денутся. Мне правда так казалось. Что эти мои командировки только идут нам на пользу. Что мы скучаем и от этого начинаем любить друг друга так, что то ли искры из глаз, то ли слезы. То ли радости, то ли любви.

Но в какой-то момент, как я, по-моему, уже писал, это все рухнуло.

– Маша, – говорю я, – что ты плачешь?

– Ничего, – говорит она, выйдя из своей комнаты, стоит в коридоре, и я вижу, как она делает знак маме: подойди, я что-то хочу сказать тебе… только чтобы папа не видел.

Потом, когда мы выходим на улицу и я сажусь в машину, она вдруг замолкает, хотя что-то до этого отчаянно рассказывала своей маме, и на лице ее было такое же выражение, как когда она упрашивала меня купить ей голубое платье: выражение безграничной мольбы и скорби.

– Маша, – говорю я, – почему ты плакала и что ты рассказывала? Может, я тоже что-то посоветую? Может, я все-таки на что-то гожусь?

– Ничего, – отвечает она, и на лице ее теперь какое-то почти надменное выражение.

– Так не получится, Маша, – говорю я, и в голосе моем помимо моей воли тоже появляется надменность.

Но она ее сразу улавливает.

– Папа, я плакала, потому что я не понимаю, зачем она вышла из его машины и ушла! – И Маша начинает тихонько подвывать.

– От кого?

– От этого парня!

– Как называется этот фильм? – спрашиваю я.

– «Как бросить парня за 10 дней»… – постанывает она.

– Тогда понятно. На этом ведь фильм заканчивается?

– Ну да!

– Так вот она его и бросила. 10 дней прошли. Фильм закончился. Она вышла из машины. Я только не понимаю, зачем ты его смотрела. Это взрослый фильм, такие смотреть – только расстраиваться.

– Ты смотрел его?

– Нет.

– И все знаешь? Да?! – переспрашивает она. – А что же тогда она уже выходила из машины, а?! Ведь это уже было один раз! Она уже выходила! А потом они опять целовались!

– Так это же, – говорю, – середина фильма была. Еще только пять дней прошло.

– А-а, – говорит она, – и что, они никогда не будут вместе?

– Вряд ли, – говорю. – Только если продолжение снимут.

– Поняла теперь, – говорит она и тяжело замолкает.

– Маша, – спрашиваю я, – а как ты думаешь, любовь есть?

– Конечно! – отвечает Маша. – Целуются же все! То есть она хорошо отличает любовь, например, к родителям от той, в которой целуются. Любовь к родителям – это что-то такое совсем другое, видимо. То, что может на время исчезнуть, потом возникнуть снова… И, я так боюсь, исчезнуть навсегда. Или не может? Ну, просто отойти на второй план. Отец же справится с ролью второго плана? Третьего?!

И я решаю сам отойти на второй план. Тем более что в жизни Вани-то я, надеюсь, еще пока на первом.

И на следующий день я иду на детскую площадку, чтобы сыграть роль второго плана в одной короткометражке и заглавную роль – в другой…

И я вижу страшную картину: Ваня, лежа и запрокинув голову, кружится на карусели, которую раскрутили старшие мальчишки и тут же убежали, – и голова почти касается земли. Он пытается подтянуться на руках, потому что ему самому, видимо, уже страшно, но центробежная сила сильнее его рук, и он так и висит беспомощно, пока я бегу к нему, а потом, как-то весь извиваясь, все-таки оказывается на этой карусели и лежит без сил под скамейкой.

Няня метрах в 30 увлеченно болтает по телефону.

У меня был брат. Ему было семь лет, когда он упал с качелей и длинная доска с металлическим сиденьем, опускаясь, ударила его по виску. Его не спасли.

– Ваня, – тормошу я сына за плечо, – не смей! Никогда не смей так делать! Ты слышишь?!

– Я слышу, – говорит он. – Я тебя увидел, когда ты меня еще не видел. И я хотел тебе показать, как я умею.

– Никогда, Ваня!!!

– А ты видел? – спрашивает он. Маша бежит ко мне с криком:

– Папа, принеси мне туфли из дома! Светло-серые! А то мы с Машей не можем танцевать!

Я понимаю, что она не кокетничает: на ней кроссовки с колесиками, на которых она может проехать половину футбольного поля. И они действительно с этой девочкой танцевали, вернее, другая Маша пыталась показать моей Маше какое-то па.

Она могла бы попросить няню принести ей туфли, но она просит меня, потому что хочет показать Маше свою власть надо мной.

«Надо быть великодушней», – говорю я себе и отвечаю своей Маше:

– Домой уже пора вам, по-моему.

Я затыкаюсь сразу, как только вижу в глазах Маши слезы. Тут Ваня несется к нам с футбольным мячом. Еще не все потеряно.

– Будете со мной в одной команде? – спрашиваю я.

– Я буду! – сразу говорит Ваня.

– И я буду, – сквозь зубы отвечает Маша.

Мы с ними иногда играем в футбол. Но только Маша быстро на что-нибудь обижается и уходит. А Ваня стоит на воротах до конца.

Он и теперь встает в ворота, Маша где-то чуть сзади, я, как всегда, в нападении. Против нас уже целая команда. Их четверо, шустрые пацаны, лет по восемь-девять каждому.

Мяч у них, они здорово играют в бортик на этой фут-больно-хоккейной площадке – и Ваня!.. Теперь Маша! Удар! Я подбираю мяч, обвожу одного, удар в бортик. Отсекаю сразу двоих, выхожу один на один… Мы ведем.

– Я тоже забью, – говорит мне Маша, когда я оказываюсь рядом. – Спорим?

– Забьешь! – говорю я и рвусь к воротам. – Пас дай! У нее отбирают мяч. 1:1.

Она плачет и уходит с поля. И я понимаю, что это конец. Потому что она вся в меня. И уговаривать ее вернуться бессмысленно. Я бы тоже ушел.

Мы остаемся вдвоем против четверых. Ваня берет уже второй удар. И тут меня разбирает злость, и она не спортивная. Меня бесит то, что я никак, даже если уже очень стараюсь, не могу найти с ней общий язык. Не мо-гу!

Весь на этой злости, я бью от своих ворот. Они не ожидали: 2:1. Отбираю, бегу, бью: 3:1… 4:1. 4:2. Они тоже разозлились. Но уже 5:2. 6:2.

– Папа, они слабаки!

– Ваня, – кричу я, – нет, просто мы лучше!!!

– Это не Ваня! – слышу я. – Это Маша!

Она стоит вместе с другой Машей за сеткой за их воротами, и я вижу, что она вся там, на поле…

– Папа, давай!!! – кричит моя Маша. Моя.

7:3. Все, нам пора. Последний раз я так уходил из казино, выиграв полумесячную зарплату. Достойно и не спеша, потому что ноги не держали.

– Конечно, – говорит один из этих пацанов, Максим. – Такого папу нереально обыграть!

Я оборачиваюсь и смотрю на Машу: она слышала?!

– Вообще нереально! – кричит она, просто захлебываясь от смеха.

«У нас в квартире живет горилла»

Мы с Ваней пошли на футбол. Я Маше тоже предлагал, но она отказалась. Мне это было обидно, тем более что они оба уезжают на следующей неделе на целый месяц. Они едут в Грецию, на море. Маша едет со своим первым классом, который она как-то незаметно закончила.

Много чего происходит до обидного незаметно. И даже до катастрофически, до непоправимо обидного. Я вот, например, был потрясен несколько дней назад, когда пришел на их концерт в школу и Маша там, кроме того что прочитала два стихотворения, сыграла на пианино. Я был правда этим потрясен до основания. Примерно так же я был бы потрясен, если бы она вдруг поплыла баттерфляем. Или прыгнула с шестом (этому я бы, кстати, удивился меньше всего).

– Маша, – спросил я ее, – ты когда научилась играть на пианино?!

– Давно уже, – сказала она.

– Как это давно?! А почему я об этом ничего не знаю?!

– Папа, да ты даже платишь за это, – спокойно сказала она.

– И сколько раз в неделю ты занимаешься?

– Каждый день, – безжалостно закончила Маша.

– И сколько это уже происходит?

– Уже год.

– Как же так? Про ушу я все знаю, а про пианино – ничего!

– А ты сам подумай, – вздохнула Маша. Вот я теперь и думаю.

Закончив первый класс, они едут отдыхать и от ушу, и от пианино. С ними едут учительницы, так что вроде не страшно. Более того, милосердный завуч школы сама предложила, чтобы поехал и Ваня, который ходит в детский сад, но при этой же школе. Завуч сказала, что возьмет Ваню, потому что Маша без него очень скучала, когда до этого с классом в осенние и весенние каникулы ездила на неделю во Францию и Англию.

Месяц без детей – это, конечно, страшно. Еще страшнее, по моим представлениям, месяц без родителей. Но мы идем на это, потому что на это идут они. Я понимаю, что они не до конца представляют себе, как скрутит их через неделю ностальгия и тоска по мне, например. Я думаю, что так будет. Я надеюсь на это. Но если бы только это, я бы их, наверное, все-таки не отпустил. Я их отпускаю, потому что отдаю себе отчет в том, что именно об этом путешествии они оба, может, будут помнить всю жизнь. Я пробовал ставить себя на их место и представлял, что отец, когда я был таким же, как они, сказал бы мне, что можно поехать на море с классом без родителей. И я начинал испытывать к нему такую пылкую благодарность, что сразу же мысленно отпускал Ваню и Машу в эту сложную загранкомандировку.

Более того, я ведь до последнего момента отпускал их на Мальту учить английский. Я все время думаю о том, что они должны знать английский. Я маниакально думаю об этом. У них должно быть то, чего не было у меня. То есть у них должен быть английский. На Мальте, на этой мировой здравнице с английским уклоном, есть курсы для детей начиная с трех лет. Поездка на месяц. Жить надо в семье. Семья мальтийская. Все профессионалы. Все знают, что делать, когда к ним приезжают маленькие дети учить английский язык.

Маше и Ване идея понравилась. Мы все выяснили и оформили документы. Внесли аванс. И мне только потом стало наконец страшно. Я с ужасом понял, что я творю. Я внимательно прочитал резюме их новых родителей, и оно ужаснуло меня. Папа – шеф-повар, мама – домохозяйка. Но ужаснуло не это. И даже не то, что у них два мальчика – девяти и десяти лет (то есть уже практически законченные малолетние преступники), а Маше семь. Нет, меня ужаснуло то, что домохозяйке – 25. Во сколько же они там рожают, встрепенулся я.

Мы запросили более развернутую информацию по этому поводу. Сначала нам ответили, что она конфиденциальная, а потом, когда я сказал, что мои дети тоже конфиденциальные и что они тогда никуда не едут, нам сообщили, что у шеф-повара это второй брак, в котором он, правда, бесконечно счастлив.

Но было поздно. Я, хотя у меня самого брак, мягко говоря, не первый, понял, что мы имеем дело с отъявленным мерзавцем. Второй брак! И наверняка не последний. Да и вообще, разве может внушить доверие человеку шеф-повар? Обязательно же сплевывает напоследок в кастрюлю с супом – для ни с чем не сравнимого послевкусия. И эта тоже хороша! Позарилась, наверное, на бесплатные обеды от шеф-повара.

В общем, я сказал, что они не едут. Тем более что получилось бы, что они остаются без нас на два месяца. Это, конечно, слишком – и для них, и для нас. Это неправильно. Нельзя так делать. Так мог сделать только безумец. То есть только я так мог поступить со своими детьми. Вот это примерно то, что я говорил себе, приходя в сознание после того, как получил назад деньги из турагентства.

Но пока они не уехали хотя бы в Грецию, я хочу как можно чаще видеть их. Мудрая женщина Эдит Иосифовна, которой я рассказал про сложные отношения с дочерью, слишком быстро, как мне кажется, взрослеющей и слишком быстро теряющейся где-то там, откуда я при всем желании (а оно-то есть!) не могу достать ее своей отцовской лаской, сказала мне очень простую вещь:

– А чаще надо бывать с ними, Андрюша.

И вот я бываю с ними чаще. А они со мной нет. Вот Маша не пошла на футбол. Хотя это была чуть ли не последняя возможность повидаться с отцом перед отъездом. Но я не мог ей этого так прямо и сказать. У меня все-таки сохранились остатки какие-то гордости (и зря, наверное, я так бережно их храню, но что-то пока ничего не могу с собой поделать). Не хочешь идти на футбол – не надо, мы с Ваней пойдем. Хорошо все-таки, что еще Ваня есть – для подстраховки на случай старости.

И вот мы сидим с ним на футболе. И на трибуне им начинает интересоваться одна девушка, которая сидит справа от него. Вообще-то эта девушка пришла со своим парнем, но заинтересовалась именно Ваней. Она его тормошила, даже тискала, он это все терпел. Я мог сказать, чтобы она от него отстала, но я был не уверен, что это именно то, чего он хочет. Потом она его спросила:

– Ну что ты молчишь? Расскажи что-нибудь!

Ей никакого дела не было до футбола. Говорят же, что мужчины ходят на футбол, а девушки – на футболистов. А мы сидели очень высоко, так что ей футболистов, судя по всему, видно не было. И она переключилась на Ваню.

И он ей вдруг говорит:

– У нас в квартире живет горилла.

– Да ну? – удивляется она. – И откуда она там взялась?

Я и сам тут помимо своей воли лихорадочно соображаю, откуда в нашей квартире могла взяться горилла. Нет, нету у нас в квартире гориллы – ни в прямом, ни в переносном смысле. И какими бы ни были сложными отношения между людьми в этой квартире, нет, я никогда не скажу, что в ней живет горилла.

– Она приходит поздно вечером, когда мы уже спим, и уходит рано утром, когда мы спим, – объясняет Ваня.

– То есть ты ее не видел? – смеется девушка.

Я думаю о том, что мальчик очень ловкий: нет никаких оснований придраться к нему и сказать, что он говорит неправду. Горилла есть, просто он ее не видел, потому что спит. А девушка этого даже не понимает.

– Почему это не видел? – обижается Ваня. – Конечно, видел. Я же просыпаюсь, когда она приходит.

– И какого она цвета? – спрашивает посерьезневшая девушка, решившая, видимо, вывести его на чистую воду.

– Фиолетового, – пожимает плечами Ваня.

– А-а-а, – растерянно говорит она и больше к мальчику все два тайма, слава богу, не пристает.

Когда мы возвращаемся домой, Ваня влетает в квартиру и кричит:

– Мама! Мама! На футболе девушка была, я ей сказал, что у нас в квартире живет фиолетовая горилла! И представляешь, она поверила!

«Вдребезги!»

Маша и Ваня уехали на отдых в Грецию. Маша сказала, что Ваню нельзя оставлять без присмотра ни на секунду, потому что она его слишком хорошо знает.

– Я буду все время смотреть за ним, – озабоченно сказала она.

– Ты уверена? – переспросил я.

– Да. А то он пропадет. У меня просто нет другого выхода, – пожала она плечами.

Она, конечно, еще больше встревожила меня. Мне и так-то было, можно сказать, несладко. Но все-таки – с классом. Все-таки – с учителями. Правда, на море. Слава богу, оно еще холодное, и учителя предупредили меня, что дети купаться в нем, скорее всего, не будут. Я обрадовался.

В аэропорту дети были совершенно поглощены поездкой. Все, не имеющее хотя бы косвенного отношения к ней, их не могло заинтересовать. Я не имел даже косвенного. Поэтому Маша сразу сосредоточилась на другой Маше, своей однокласснице, с которой им предстояло жить в одной комнате.

Ваня при этом хотел жить с сестрой. Он, наверное, и правда немного побаивался этой поездки. Маша же и настращала его – своей грядущей и, казалось, неотвратимой ежесекундной заботой. И он хотел быть поближе к ней в эти трудные минуты. Но она сказала, что она ведь будет жить с Машей. А Ваня будет жить с мальчиком из своей детсадовской группы.

Когда она это говорила, Ваня с такой мольбой посмотрел на меня, что я сразу сказал Маше:

– Вы будете жить вместе.

– Ладно, – неожиданно согласилась Маша. – Если номер будет трехместный, тогда Ваня будет жить с нами.

Номер оказался трехместный, но с Машами живет Настя. Я уж не знаю, как это получилось. То есть я догадываюсь. Но главное – я отдаю себе отчет в том, что Ваня не страдает от того, что тоже живет в трехместном номере, но без Маши. Судя по тому, что он рассказывает, наоборот, он наконец-то почувствовал вкус к жизни.

– Папа, – говорит Маша по телефону, – а я купалась! Как только мы приехали, я побежала в море. Оно было очень холодным. Я выскочила. Но я купалась. И Маша это видела. И все остальные видели. И я вот что хотела сказать. Стоило на одну минуту оставить Ваню без присмотра – и что! Его коленка разбита вдребезги!

– Как вдребезги? – шепотом переспрашиваю я.

– Ты бы видел, как он падал! – как-то даже завистливо вспоминает Маша. – Как он летел! Я такого никогда не видела. Я только не понимаю, почему он жив остался. И это случилось только потому, что я оставила его без присмотра.

– Во-первых, как это вдребезги? – опять спрашиваю я. – Дай мне учительницу! Дай мне Ваню!

Потом они оба, и учительница, и Ваня, взахлеб убеждают меня, что мальчик растянулся на песке и что даже никакой ссадины не было. И что он был, можно сказать, рад, что все так случилось. И все они до сих пор рады. А сейчас они идут на дискотеку.

– Маша, ты зачем так все драматизировала? – спрашиваю я ее в следующий раз, хотя непонятно, что ли, зачем.

Ей нужно было, чтобы и я, и все остальные, и, главное, она сама… чтобы, в общем, все почувствовали, что Ваня без нее ну просто никуда.

Я думаю, это произошло с ней после одного эпизода в школе перед самым их отъездом.

Мне сказали, что у Вани будет выпускной концерт в детском саду и что больше никто из родственников прийти на него не сможет: ни его мама, ни его бабушка с дедушкой, ни дядя с тетей. Тогда я смог.

Когда я пришел, оказалось, что это очень своеобразный концерт. Ваня, ошарашенный тем, что я и правда пришел, встретил меня в кимоно, а в центр зала уже вытащили несколько матов. Я понял, что тут будут демонстрировать, чего дети добились за год занятий ушу.

Так и было. Тренер предложил им сначала размяться. Ваня попросил включить видеокамеру на телефоне и начал разминаться с такой страстью, что все остальные его возможные спарринг-партнеры, мне показалось, просто потеряли волю к жизни.

Тут на улице за окном я увидел Машу. У нее занятия в этот день закончились. Маша прилипла лицом к стеклу и внимательно смотрела на Ваню, на меня и на все происходящее. Она видела, как после каждого упражнения Ваня бросался ко мне и несколько секунд, уткнувшись в меня носом, благодарно молчал.

Это я тоже понимал: я оказался одним-единствен-ным родителем на этом празднике ушу.

Я заметил, что Маша переменила позицию – она перешла к другому окну и прилепила свое лицо к нему. Издали ее лицо казалось очень бледным.

Она могла бы войти в зал. Но она не делала этого. Она смотрела на нас.

Тем временем тренер перешел к более сложным процедурам. Он тоже обратил внимание, что я тут один такой, и решил, видимо, скрасить мое времяпрепровождение. На показательный бой он вызвал Ваню и еще одного мальчика, который показался мне на полголовы выше моего сына. Но я понимал, что в ушу не все решают рост и вес. Вернее, мне надо было себя убедить в этом.

Точнее, это было даже не совсем ушу. Или даже совсем не ушу. В конце концов, ушу – это такая дыхательная гимнастика. А то, ради чего они разминались, называлось рукопашным боем без правил.

На них надели защитные жилеты и шлемы, и я поразился, с каким проворством мальчики залезли в них. Было понятно, что они делают это просто каждый день.

А потом началась великая битва. Ваня очень старался (я подумал, что я бы не меньше старался, если бы отец наблюдал за мной). Он работал руками и ногами. А тот мальчик подходил к нему и, получив пару тумаков, обхватывал Ваню руками и бросал его на маты. Ваня поднимался и снова шел в атаку. И снова оказывался на матах.

Они быстро устали, это был изматывающий бой, но я с удовлетворением убедился, что Ваня держится уже лучше. Тот мальчик еще мог обхватить его, но уже не мог кинуть. А потом он и вовсе перестал подходить к нему, потому что Ваня окончательно дал волю рукам и ногам.

В конце концов тренер остановил бой и зафиксировал ничью. Справедливой она была в том смысле, что оба сидели на матах без сил.

Но в их возрасте эти силы быстро возвращаются. Еще через две минуты Ваня уже лежал у меня на коленях, и весь вид его говорил: да, конечно, ничья, а что еще мог присудить этот тренер, который не хотел обидеть и того мальчика тоже?

Тут я опять увидел расплющенное стеклом лицо Маши. Она увидела, что я смотрю на нее, и сразу убежала.

Я думаю, что именно в этот момент она решила стать незаменимой для Вани.

«Отстаньте от меня! Я занимаюсь сексом!»

Ваня с Машей вернулись из трехнедельного отдыха в Греции такие гладко-коричневые и такие родные, что у меня при виде их просто опустились руки и подкосились ноги. Но зато и у них тоже. Наконец-то они поняли, что значит отец, хоть и на полминуты. Потом опять, конечно, забыли. Надеюсь, что не навсегда.

Пока они отдыхали, я им, конечно, звонил. Но поговорить с ними было нереально. Они были заняты по горло – в основном купанием. Ну и дискотека, концерты, завтраки, обеды и ужины. Полдники, конечно, тоже. Для меня загадка, как им удается поддерживать такую форму. Ни грамма лишнего веса. При этом я отгадку-то, конечно, знаю. Так на износ носиться по жизни, как они, мог только я в их возрасте.

И вот у них не было времени, потому что они или носились, или, наоборот, ели, и они не разговаривали со мной. Маша с Ваней и друг с другом-то не разговаривали, по-моему. Не успевали просто. Но такие нагло счастливые вернулись из Греции все-таки, я надеюсь, не поэтому.

Впрочем, были, конечно, и побочные явления. Они, к сожалению, повзрослели. Так, телефон, по которому они не говорили со мной, перестал быть для них игрушкой. На самом деле они им активно пользуются.

Я обратил внимание, что Маша внимательно смотрит по телевизору программу, в которой сменяющие друг друга девушки говорят бессменные слова с предложением отправить эсэмэс по номеру, ну, что ли, 4505 – и тогда вам будет счастье. Эта передача, идущая сейчас по разным каналам в позднее время, предназначена, мне показалось, на самом деле именно для Маши и Вани, потому что, по-моему, только они так искренне и самозабвенно верят в то, что все так и будет, стоит только написать.

И Маша с Ваней отправляют по этому адресу то, что от них просят. И получают следующие ответы. Я лично видел их в Машином телефоне. И я понял, что в такое легкое счастье верят не только дети.

«Как дела? Позвони мне, не пожалеешь!»

«Напиши о своих желаниях более подробно, и я учту их все!»

«Москва! Отдам себя в хорошие женские руки. Тебе должно быть от 33-х, ты должна быть без комплексов. Есть интерес – пиши».

Интереса не возникло.

«Где ты, моя любовь?! Отзовись! Я из Москвы, 25 лет. Добрый и веселый. Звони, пиши».

Вот этому она, по-моему, готова была написать.

«Москва, привет! Меня зовут Юра. Рост 175. Вес 73. Хочу познакомиться с тобой. Может быть, для создания семьи. Окружу заботой, любовью и лаской».

Этим Маша была просто растрогана. И даже, кажется, хотела перезвонить. И, может быть, даже перезвонила.

«Хочу познакомиться с красивой, стройной, высокой…» Это было все пока про Машу. «Рост 175, 62 кг, не больше. Третий размер груди». Это уже про какую-то другую Машу. «Девушка из Москвы…» Черт, опять про Машу. «От 25 до 30 лет». Фу-у…

Лучшим было сообщение от администрации: «Пожалуйста, сообщите свой возраст. К вам проявлен повышенный интерес».

Я спросил Машу, сообщила ли она свой возраст.

– Конечно, – сказала она.

– И что, есть новые сообщения? – уже с настоящей тревогой спросил я.

– Да, какие-то были, я стерла. Я вообще ничего этого не читала. Просто попробовала пока.

Ключевым тут по понятным причинам является слово «пока».

Потом они где-то на улице увидели билборд и приняли его близко к сердцу. Он касался всех и каждого, и особенно Вани: было предложено отправить эсэмэску (это я только потом осознал, что ведь все это веселье происходит за мои деньги) и получить игру «Черепашки-ниндзя». Ваня, когда прочитал, не поверил глазам. Он подумал, наверное, что ему уже везде видятся черепашки, потому что для него ведь других героев нашего и любого другого времени нет.

Потом он перечитал еще раз и заплакал. Дело в том, что он забыл свой телефон дома.

– Да ладно, – великодушно сказала Маша, – давай запишем черепашек на мой, а ты потом будешь брать, когда захочешь.

Ваня еще больше расстроился, потому что слишком хорошо знал, как оно будет на самом деле и какую цену ему всякий раз придется платить за такие просмотры. Эта цена всегда будет разной и будет зависеть от настроения этой девочки, а также еще от такого количества факторов, которые при всем желании предусмотреть и даже представить невозможно.

И Ваня плакал, потому что понимал, что все равно он от этого предложения отказаться не может.

И я ведь видел эту игру. Они позвонили. И она пришла. Я переписал ее на Ванин телефон. И за это я тоже заплатил большую цену. Точнее, около 12 тыс. рублей.

Столько стоит дракончик, который живее всех живых. Если я правильно понимаю, на этом дракончике сейчас помешана половина города. Это уже далеко не тамагочи. Очень далеко. Этот может и руку отхватить. Но на самом деле охотнее питается зеленой листвой и поразительно щедро откликается на человеческую нежность. Просто даже непривычно.

Но с появлением дракончика телефон остался в списке Машиных приоритетов. Вернее, это был уже не ее телефон. Одной ее подружке во дворе надень рождения подарили телефон. И Маша на правах человека, которому телефон подарили еще гораздо раньше, научила эту девочку им пользоваться.

Это происходило там же, во дворе. Маша и эта девочка прятались за деревом и кому-то все время звонили, потом с диким визгом выбегали и неслись в разные стороны, чтобы потом снова уединиться за деревом с тем же результатом.

Когда я узнал об этом, то сразу спросил Машу, что они опять натворили. Как ни странно, она рассказала мне.

– Мы набирали разные телефоны и слушали, что нам говорят. Все говорили разное. Но чаще всего нам отвечала одна девушка. Потому что мы ей чаще всех звонили. Она почти все время говорила одно и то же.

– И что же это было?

– «Отстаньте от меня! Я занимаюсь сексом!»

«У меня получился самолет!»

Ваня попросил меня, чтобы я ему помог собрать машину. Я ему сам подарил эту машину. У меня просто не было другого выхода. Он припер меня к стенке. Вспомнил про все неисполненные обещания (оказалось, между прочим, всего три, и то один раз еще очень спорный) и добился своего. Я купил ему машину, которую он просил. Она была в совершенно разобранном виде. Она состояла из невероятного количества деталей. Из такого же, по-моему, количества, что и настоящий автомобиль. Я думаю, что теперь предстояло сделать, по сути, то, что делают рабочие на заводском конвейере.

И вот такую машину я подарил мальчику. Взял он ее у меня с одним условием – что я ему помогу ее собрать. Я сначала хотел ему сказать, как обычно: я уверен, что у тебя получится, парень, надо учиться делать такие вещи самому. И так далее. Но потом я понял – я помогу ему собрать эту машину. Потому что любое другое было бы просто бесчеловечно.

Помогу. Да, помогу. Я убеждал себя в этом изо всех сил, потому что задача на первый взгляд казалась совершенно нереальной.

Я мог бы сказать, что он смотрел на меня с мольбой. Но этого не было. Он смотрел на меня ясным и чистым взглядом, в котором я видел искренний интерес: неужели отец и в этот раз меня предаст? Он же никогда со мной ничего не собирает. Ну, или почти никогда. И особенно сейчас, когда он так хорошо понимает, что мне одному эту штуку никак не собрать, неужели он, как обычно, выкрутится, что-нибудь придумает и скажет нет? Ну ведь обязательно же что-нибудь придумает, уедет куда-нибудь. Опять в командировку, а я останусь собирать машину с Машей, от которой в таком деле еще ни разу не было никакой пользы.

Все эти Ванины мысли я очень хорошо представил и сказал то, чего он никак от меня не ожидал:

– Завтра утром будем собирать эту машину. Ничего сложного тут не вижу.

– Это правда? – сухо спросил он.

– Это – правда, – сказал я.

Наутро я с ними пошел за грибами. Накануне они со своей мамой купили корзинки, причем в огромном количестве: корзинка для грибов, корзинка для ягод, корзинка для красоты… До этого они отлично обходились безо всяких корзинок. Они складывали найденные грибы в мою корзину, и в этом был момент какого-то тайного нашего единения, можно сказать, перед лицом природы, подарившей нам это тихое беспредельное счастье – собирать ее грибы.

Да, нам нечего было делить. И вот теперь они вышли на лесную тропу с огромным количеством корзинок, они взяли их все, и я с тоской подумал, что ни черта у нас не получится. Тем более что сразу началась черника, пошла земляника… Они озирались вокруг себя, держа в руках все эти корзинки и не желая упустить ни одну ягоду, и находились в цугцванге. То есть не могли сделать ни одного полезного хода. Любой ход означал бы подавленную ягоду.

А это было для них еще хуже, чем наступить на раненую птицу. Это едва не случилось с ними в то же утро. Они нашли небольшую, можно даже сказать, маленькую птичку на дорожке нашей дачи и были совершенно ошарашены, конечно. Они боялись прикоснуться к ней и только тихо визжали от переполнявшего их души страха, перемешанного с восторгом.

Я вынужден был взять птицу в ладонь, хотя меня на самом деле переполняли примерно те же чувства. Она вся поместилась в ладони, и я понял, что это какая-то совсем необычная птица. Она была подвержена, если так можно сказать, светлому ровному загару. Это был не воробей, нет. Кто-то другой это был.

И я еще понял, что совершенно не стоило бояться. Этот теплый комочек в руке был так хорош и внушал отчего-то такую уверенность в завтрашнем дне… Он был не просто теплый. Тепло от него расходилось волнами по всему моему телу, мне было очень спокойно, потому что я видел, что и ему спокойно тоже… не сразу я заметил соседскую кошку, которая пристально, не мигая смотрела то на птичку, то на меня. Вот от этого взгляда мне стало нехорошо. Я представляю, каково было птичке.

И вот я вытянул руку, чтобы показать детям, что может ведь случиться чудо – и птичка эта взлетит. Чудеса бывают, хотел дать я понять детям, хотя своими глазами видел, как она волочила крыло.

И вдруг она взлетела и улетела. Не очень далеко, но все-таки за забор. И оттуда ее не достать было ни кошке, ни нам. Ее уже даже и видно не было. И сколько мы ее потом ни искали, так и не нашли. Конечно, я уж не знаю, сколько ее потом искала эта кошка. Но я вот думаю, что она ее тоже не нашла. Во всяком случае, Машу с Ваней я в этом убедил.

Так вот, мы долго в это утро искали в основном не птичку, а все-таки грибы. То есть я искал грибы, а Ваня и Маша искали ягоды. И, конечно, Ваня первым нашел два белых. Потом Маша нашла еще один. И только потом я.

Потом мы заблудились. И я учил их выходить по солнцу, отчаянно переживая, что мы заблудимся окончательно. Мы бы все равно потом выбрались, но каков бы я был со всем своим ученым видом, если бы не вывел их прямо к машине. Но я вывел. Маша, пока мы шли, уже постанывала, делалась все мрачнее и даже не сразу согласилась сфотографироваться с двумя лисичками в руке. И я понял, что она действительно устала.

А Ваня упрямо шел по бурелому и, можно сказать, тащил меня за руку. Я только слегка задавал ему общее направление. На лице его было какое-то ожесточение, он словно постоянно твердил самому себе: да плевать я хотел, и не через такое проходили. Хотя на самом деле через такое мы, по-моему, не проходили.

И я вдруг понял причину этого ожесточения. Он хотел как можно скорее добраться до машины только с одной целью – ему надо было домой, чтобы собрать со мной ту машину. Ему надо было это больше всего на свете.

И я как-то тоже незаметно для себя начал торопиться. Маша отстала от нас, и ожидание ее было мучительно. Но потом она принесла, можно сказать, в подоле еще пять лисичек. Я уже знаю, что дети мои будут грибниками, как и я. И что я сделал для этого все, что должен был. Это знание наполняет меня дополнительной силой и отвагой.

Но они меркнут, когда я думаю о том, что с таким же фанатизмом должен был бы сделать все, чтобы научить их английскому без словаря, и вот не сделал до сих пор.

Мы приехали домой – и раздался телефонный звонок. Конечно, он раздался. Он не мог не раздаться. Вот он и раздался. И мне пришлось срочно ехать в Москву. Ну, вот у меня, честное слово, не было другого выхода. Не было его просто у меня.

Остается сказать только одно: Ваня не удивился. Он этого даже не сказал. Он просто не удивился, вот и все. И это был приговор мне. И он был, похоже, окончательным.

Перед тем как уехать, я вывалил содержимое огромного пакета на стол и за те три минуты, что у меня еще были, попытался разобраться, в чем тут дело. И даже собрал несколько деталей в нечто целое. Я был не уверен, что я прав. Но я должен был хоть это сделать. И, похоже, лучше бы я этого не делал.

Поздно вечером, освободившись, я позвонил Ване. Я сказал, чтобы он взял весь пакет с деталями в Москву, потому что, как бы ни было поздно, мы все равно с ним будем собирать эту чертову машину и не уснем, пока не закончим.

– Поздно, папа, – сказал Ваня. – Я уже все собрал.

Только у меня оказалось несколько лишних деталей. Ты очень удивишься, когда это увидишь.

– Почему? – расстроенно спросил я.

– Потому что у меня получился самолет! – крикнул Ваня.

«120 на 6»

Маша, Ваня и их мама улетали отдыхать. Можно и не объяснять, что, для того чтобы уехать отдохнуть, надо потрудиться. Так, не было никаких иллюзий насчет того, что самолет вылетит точно по расписанию. Рейс задержали на три часа.

По-моему, все пассажиры решили честно отдежурить эти три часа в аэропорту, так как, видимо, слишком хорошо знали, что самолет может ведь вылететь и через час без объяснения причин.

Но мне в этой толчее стало жалко отдыхающих. Я не мог толком придумать, чем их увлечь на это время, а надо было придумать. Но они сами все подсказали. Они ориентируются в том городе, который создан для них, лучше меня. Слава богу, я пока зато лучше ориентируюсь в том городе, который создан для меня. Но я думаю, что пройдет не так много времени и насчет моего города я тоже буду обращаться за консультацией к ним. И им будет что рассказать мне.

А не хотелось бы, чтобы вот так и было.

Так вот, они спросили меня, есть ли тут где-нибудь хорошая игровая площадка.

– Есть большой магазин тут, папа? – нервно спросил меня Ваня.

– IKEA, – вспомнил я. – Но надо ехать.

– Поехали! – сказал Ваня.

Маша обрадовалась, и мы поехали с таким видом, как будто только что уже вернулись с отдыха: с чемоданами и в том состоянии, которое есть только у людей, которые, выйдя из аэровокзала, везут в багажнике чемоданы.

Это была суббота. И нам пришлось проехать через пробки. Я даже пару раз подумывал повернуть назад. Я понимал, что на игровую комнату все меньше и меньше времени. Но, с другой стороны, ехать, даже в пробке, все равно было лучше, чем сидеть в аэропорту, где люди уже через 10 минут, хотят они этого или нет, выглядят так, как будто поучаствовали в качестве мальчиков для битья в телешоу «Король ринга» (а ведь и победители, и побежденные в этом шоу участвуют в нем именно в этом качестве – либо для битья партнера, либо для битья партнером).

Мы доехали до этого магазина, дети побежали в игровую комнату, там перед ними в очереди оказался только один мальчик. Девушка, которая принимала его, произнесла фразу не из начала их разговора:

– Ладно, пропускаю тебя в последний раз.

Потом она посмотрела на Ваню, посмотрела анкету, которую я заполнил, и сказала:

– Проходи, мальчик.

– Я с Машей, – привычно сказал Ваня. – Я Машу подожду.

Жизнь, все эти пять лет, приучила Ваню ждать Машу. Эта привычка вошла в него с молоком матери и с чем-то еще, из чего образуется химия отношений между братом и сестрой, которая потом иногда пропадает, конечно, но это значит просто, что вы давно не виделись.

– Девочка, а тебе сколько лет? – спросила девушка Машу.

– Семь! – с привычной гордостью ответила она. Она и правда привыкла, что семь звучит лучше, чем пять. Хотя бы потому, что семь больше, чем пять. Я думал, пройдет лет еще 20, прежде чем ситуация в этом смысле изменится и она перестанет наконец этим гордиться.

Но ситуация изменилась уже в этот день.

– Семь? Нет, ты не пройдешь, – сказала девушка-воспитатель в игровой комнате с таким неожиданным металлом в голосе и с такой непримиримостью, что мне сразу захотелось с ней поспорить. – Сюда могут зайти дети в крайнем случае до шести лет или до 120 сантиметров ростом. А в тебе все 130. Можешь проверить.

Маша посмотрела на меня. Впервые она оказалась в ситуации, когда ее возраст стал ей такой серьезной помехой в жизни.

– Послушайте, – сказал я. – Они брат и сестра. Мы приехали из аэропорта специально к вам. Мы ехали через пробки. Они профессионалы игровых комнат. Они тут ничего не сломают. Если, не дай бог, сломают, я починю или лучше заплачу. В девочке на самом деле совсем немного больше 120 сантиметров.

Но я еще не закончил говорить, когда понял, что я просто идиот. Она ждала всего этого, чтобы еще раз с удовольствием сказать:

– Девочка сюда не войдет. Здесь дети до 120 сантиметров и до шести лет.

Потом она как будто сжалилась и добавила:

– А если после вас еще кто-то придет и попросит, я что, и его должна пустить?

«Еще какие-то брат с сестрой из аэропорта с задерживающегося рейса?» – подумал я, но говорить ей уже ничего не стал.

Я решил уж тогда пройтись с ними по магазину, и, пока мы прошлись бы, нам, наверное, пора было бы уже ехать обратно в аэропорт. Но тут девушка неожиданно сказала:

– А мальчик может поиграть у нас.

И это было, что называется, с особым цинизмом. Потому что смотрела она в этот момент на Машу.

И она сразу добилась желаемого эффекта – на глазах у девочки показались слезы. Через мгновение они текли у нее по щекам.

Эта продавщица игровой комнаты имела полное право не говорить этих слов и не добивать Машу. Более того, она не имела никакого права говорить их.

– Вас зовут-то как? – спросил я ее.

– Лена.

– А фамилия ваша какая?

– А вот этого я вам могу не говорить! – сказала она, и в этот момент, клянусь, ей было очень хорошо.

Мы уже стали подниматься наверх в магазин, я обдумывал план мщения, и он уже созревал в моем рассвирепевшем мозгу, как вдруг Ваня сказал:

– Ну ладно, я тогда один пойду поиграю.

– Один?! – не поверила Маша.

– Я пошел, – сказал Ваня.

Я потом понял, что в его рассвирепевшем мозгу тоже созрел план мщения. Он решил остаться в игровой комнате и таким образом наказать эту Лену, которую распирало от сознания выполненного долга. Она решила делать все по правилам – и он тоже решил. Он решил забрать все то, что нам причиталось по закону. И тут не было ничего личного.

И поняв это, я оставил его в игровой комнате. Мы шли по магазину, и Маша тихо плакала. Я позвонил администратору этого магазина, и она сказала, что в курсе конфликтной ситуации и что сделать ничего нельзя.

– Правила есть правила, – рассказала она, – и не нам их нарушать. Не мы ведь их выдумали. А в нашем магазине к вашим услугам…

В этот момент мы уже подходили к выходу из их магазина, в котором нам и так-то было нечего делать, а теперь пребывание в нем граничило с предательством собственной дочери. Я что-то еще сказал администратору, потом что-то еще и, честное слово, не грубил, а просто просил ее остановиться и перестать наслаждаться сознанием собственной правоты.

Мы забрали Ваню, вышли из магазина, приехали в аэропорт, они вовремя, то есть с опозданием на три часа, улетели на отдых, им там сейчас, похоже, очень здорово даже по моим ощущениям (и уж тем более, я думаю, по их ощущениям).

Но вот мне позвонила Маша и спросила:

– Папа, а почему та девушка в магазине сказала тому мальчику, что пропускает его в последний раз? А ведь он был выше меня.

К этому моменту они отдыхали на Сардинии уже почти неделю.

«Делай так!»

Маша с Ваней вернулись с отдыха. Они были полны, конечно, впечатлений. Среди них была еще одна Маша, ровесница моей дочери, и Анюта, русскоговорящая кукла. Она отвечала на вопросы и задавала их. Она пыталась даже, как я понял, рассуждать о жизни. И дети прислушивались к ней. Впрочем, судя по тому, что не наша Маша принесла нашей в номер эту куклу уже дня через три после начала отдыха и оставила ее там и что даже тени беспокойства не появилось на ее челе, можно было предположить, что с куклой что-то не в порядке.

Но оказалось, что у нее все слишком хорошо. Просто дети все время разговаривали с ней, и им казалось, что ей нужно объяснять все очень громко, потому что она все-таки кукла. Поэтому в номере с утра до вечера стоял ужасающий крик. И стало понятно, почему девочка принесла эту куклу нашей Маше. Это был ультиматум родителей.

Когда я услышал все это, то подумал, что сам я в такой обстановке не выдержал бы и дня. Я бы с ней что-то сделал и не простил бы потом этого себе. И дети бы мне не простили. И, в общем, как хорошо, что я не поехал отдыхать.

На следующее утро мы поехали за город. Я обещал детям подарки, и они сказали, что сами выберут что захотят. У них есть один заветный магазин.

– Папа, – буквально задохнулась Маша, как только вошла в этот магазин, – смотри – Анюта!

И правда, Анюта. Кукла стояла на самом видном месте. Ее привезли не вчера, это было видно по коробке, но она стоила дорого, и поэтому у нее было не так уж много шансов выбраться из этого магазина.

До тех пор пока сюда не пришли мы. У меня не было никакого выбора. Я просто вынужден был забрать ее с собой. Достаточно было посмотреть на Машу, чтобы все понять. Увидеть этот восторг вперемешку с отчаянной мольбой. Она совершенно не ожидала, что может встретить здесь Анюту.

Ване пришлось покупать большую палатку-пожарную машину. Подарки должны были соответствовать друг другу.

Продавец сказала, что надо проверить, как работает кукла. Она хотела заставить ее говорить. Что-то у них вроде не получалось. Но Маша отобрала у нее Анюту и сказала, что все проверит сама.

Мы привезли Анюту и активировали ее. Поступил бы я так же, знай, как все это будет? Нет, никогда и ни за что. Лучше сразу в петлю. Но мы уже активировали ее.

Весь день я слышал примерно три фразы. Анюта спрашивала таким звонким голосом, что звенели окна в доме:

– Мамочка, надо проверить, слышу ли я тебя. Скажи: «Спагетти!»

– Спагетти! – орала Маша.

– А теперь скажи: «Пицца!»

– Пицца! – подключался Ваня, тоже, по-моему, на батарейках.

– Да, я слышала, как ты сказала: «Пицца». Какой сейчас год? Месяц? Число? Сколько времени?

Когда Маша прокричала ей все это прямо в ухо, предварительно справившись у меня, кукла спросила:

– Что мы сейчас будем делать?

Диалог с Анютой у Маши был налажен еще на итальянском пляже, и она кричала:

– Пора петь песни!

– Какую ты хочешь? – интересовалась Анюта. – «Делай так!»? «Ладушки»? «Сорока-белобока»?

– «Ладушки»!

– Хорошо! – послушно отвечала Анюта и начинала петь «Сороку-белобоку».

И так было раз тридцать. Я осатанел. Но я не подал виду. Я просто подошел к кукле и сказал ей, когда она в очередной раз затянула свое:

– Заткнись.

Маша посмотрела на меня, потом на Анюту. Она ждала, чем это закончится.

– Мамочка, я так тебя люблю! – сказала Анюта Маше.

– И я тебя люблю, – сказала моя девочка, и глаза ее повлажнели.

– Мне хочется слышать твой голос всегда! – льстиво произнесла эта так называемая кукла.

– И мне, – светло улыбнулась ей Маша.

– Ну, давай спой тогда «Сороку-белобоку»! – крикнул я. – А?!

– Папа, не так, – поправила меня Маша. – Давай петь песни!

– Ты какую хочешь? – уточнила Анюта, и я заскрежетал зубами.

– «Делай так!»

«Сорока-белобока кашку варила», – сладким голосом опять начала Анюта.

– Да замолчи же ты, пожалуйста! – попросил я. После некоторого молчания Анюта произнесла:

– Обними меня, мамочка. Маша обняла ее и вздохнула.

Я вышел из дому. Мне здесь делать было больше нечего.

«Не тони»

В разгар то ли странно теплой осени, то ли прилично еще греющего лета, в день, который вызывает недоумение своей ясной и прозрачной продолжительностью, мы поехали в гости за город, то есть только туда, куда и можно было поехать в этот день.

Я ехал к своим друзьям, которых люблю почти как самого себя, а Маша и Ваня – к семи котам, с которыми я обещал их познакомить и для которых этот день значил, я полагаю, гораздо больше, чем для меня. Если я дорожил каждой минутой этого чистейшего сентябрьского света, то они – каждым его мгновением.

И только один из них провел этот день в доме. Я, честно говоря, не думал, что Барсик жив еще. Я не виделся со своими друзьями, честно говоря, несколько лет. Мне как-то хватало ощущения, что они есть в моей жизни и что я в любой момент могу к ним приехать. И так еще бесконечно могло продолжаться, если бы я вдруг не сказал, что приеду, и не приехал бы.

Барсик был жив и здоров. А я боялся у Саши про него спрашивать. Барсику 18 лет, и он не выходил из дома в этот день не потому, что настолько стар, что не может шевельнуть лапой, а потому, что не считал нужным куда-то идти. Этот огромный котище повернул голову в мою сторону, и мне показалось, что он узнал меня. Может, ему так и не показалось, я не знаю, но все равно что-то такое в его глазах шевельнулось – и не пропало.

Ваня и Маша были ошарашены. Размерами и эпическими повадками Барсика, общим количеством котов, обилием их имен… Да и у меня складывалось впечатление, что имен этих больше, чем самих котов. Алиса, Лапсик, Фрося, Степа, Матильда… Странно, что все они своим видом и положением среди других жильцов этого дома не создавали ощущения какого-то кошачьего питомника тут, а, наоборот, производили впечатление какого-то фундаментального, непоколебимого уюта.

Пара котов при виде Маши и Вани снялась с насиженных мест и отошла от греха на несколько метров. Но большинство отнеслись к ним философски, с пониманием, видимо, что дети на даче – неизбежное зло, и если сравнивать плюсы и минусы жизни на даче, то такой минус, как дети, все равно не перевесит очевидных плюсов.

Маша смогла поднять Барсика, вынести его из дома и посадить к себе на колени. Не знаю, заметил он это или нет, по нему было не понять, но для нее это стало событием в жизни. Кот, развалившийся у нее на коленях, кот, которого приходилось еще и поддерживать руками, вселял в Машу какой-то священный трепет. Она заглядывала ему в глаза и пыталась что-то прочесть в них, а он жмурился то ли от этого взгляда, то ли от солнца, бившего уже откуда-то снизу, и не давал ей никакого шанса разобраться, с чем она столкнулась в своей жизни.

– Маша, ты разве не помнишь Барсика? – спросил Саша, и я вспомнил, что мы же с Машей и правда были у них в Москве как-то, когда ей было года два.

– Нет, – честно сказала Маша, – совершенно не помню.

Барсик повернул к ней голову – впервые за время нашего приезда. Он как будто был удивлен, что она и в самом деле не помнит – потому что нельзя же было такого не помнить.

– О, а я вспомнил, я вспомнил! – крикнул Ваня. Мне очень не хотелось разубеждать его. Вани не было тогда. Не родился еще Ваня, когда мы были у них в московской квартире. И никто не стал разубеждать его. В этот день под этим солнцем мне никого не хотелось ни разубеждать, ни тем более убеждать. Я полулежал в кресле и молчал, наблюдая то ли за Ваней, то ли за Машей, то ли за странным кузнечиком. Вернее, его никак нельзя было назвать кузнечиком. Это был огромных размеров кузнец. И не саранча никак, у саранчи крылья, я знаком с саранчой. А это был кузнец. Он сидел на ветке куста, как попугай какаду, и тоже наблюдал за нами.

Потом он не спеша, можно сказать, кряхтя слез с ветки и перелез сначала на Сашу, потом на его жену Свету, потом на их подругу Эллу. То есть, наверное, это была его подруга, потому что он на ней и остался. Он полазил по ней, походил по одной руке, потом по другой, остановился на плече и замер на несколько минут.

– Как его зовут? – спросил я.

– Вася, – ответила Элла.

Маша не понимала, что происходит. Да я и сам не очень понимал и, главное, совершенно не хотел разбираться. Меня клонило в сон, я уже был в полудреме, но и в полуяви тоже, и мне ничего не было нужно. Я нисколько не удивился, если бы сейчас откуда-нибудь вылез крот, а потом приковыляла бы утка, а потом бы они все разом заговорили с нами о наболевшем. Я смог бы поддержать этот разговор.

Маша подставила палец, и Вася перелез к ней. Ваня вскрикнул. Маша, по-моему, и сама побледнела. Я знаю, что мои дети в отличие от меня люди городские, и даже насквозь городские, но все-таки это мои дети. И то, что Маша подставила палец Васе, доказывало это. А то, что Ваня вскрикнул, опровергало.

Слетелось еще много ос. Они не кусались, но тоже претендовали на какое-то равноправие в этой компании. Одна оса со всего разгона влетела в Ванин компот, и я был поражен, что набранной скорости ей хватило на то, чтобы пролететь, так сказать, под водой и в ужасе вылететь из кружки, разбрызгивая компот во все стороны.

Еще одна оса ходила по краю Ваниной кружки.

– Не тони, – сказал ей Ваня, и она не утонула.

Я чего-то совсем устал удивляться, и на меня не произвели уже никакого впечатления две синицы, которые сидели в полуметре от нас на ветке дерева и искоса наблюдали за нами. Может, они, правда, наблюдали искоса за котами, но уже никакой разницы не было, за кем они наблюдали. На котов они тоже не произвели никакого, впрочем, впечатления.

Я краем сознания зацепился только за мысль о том, что ведь вроде синицы зимой прилетают, но потом одернул себя: да нет, это же снегири зимой…

– 22 килограмма семечек скормил им прошлой зимой, – сообщил Саша.

– Чищеных? – спросил я.

– Да нет, конечно, – ответил он.

А как же они их чистили, хотел спросить я, но только вздохнул и подумал, что слишком все-таки давно я, наверное, живу в Москве и что, может быть, надо что-то делать с этим.

Из всего, что было на столе, Маша с Ваней убирали прежде всего морковь. Когда ее не стало, Маша спросила, есть ли еще морковь.

– Она у нас растет, – объяснила Света. – Конечно, есть.

– Ой, – обрадовался Ваня, – можно, мы нарвем немножко? На память.

«У него есть еще месяц»

Я обратил внимание на то, что Маша начала толстеть. Я запаниковал. Легко сказать, конечно, что я паникер. Да, много можно таких случаев вспомнить, когда я бил тревогу. Первый раз был, когда Ваня отказывался держать головку. Он и сейчас иногда отказывается, но сейчас ему можно сказать: «Прекрати!» – и он, как правило, прекращает.

Но тогда я повез мальчика сначала к одному врачу, потом к другому, мы быстро добрались до невропатолога, который сначала внимательно осмотрел Ваню, а потом решил осмотреть, по-моему, меня. Во всяком случае он на меня очень пристально смотрел и говорил, что я должен держать себя в руках.

– Да как же, доктор, – втолковывал я ему, – вы не понимаете! Я-то себя в руках держу. Хоть и из последних сил. А он-то головку вообще не держит.

– А он и не должен еще держать, – отвечал мне доктор. – Ему еще слишком мало времени. То есть у него есть еще запас…

– Сколько, доктор? – прямо спросил я у него. – Сколько ему осталось?

– У него есть еще месяц, – глядя мне в глаза, сказал мне тяжелую правду доктор.

Через месяц Ваня держал голову лучше этого доктора.

Потом было еще несколько случаев. Они все тоже были признаны ложными. Мне уже даже было неудобно перед окружающими за свою патологическую бдительность, но я ничего не мог с собой поделать.

И вот мне, наконец, показалось, что я напал на верный след. Мальчик стал плохо видеть. И надо же, мы это и в самом деле чуть, так сказать, не проморгали. Ваня, который никогда не жаловался на то, что он плохо видит по телевизору черепашек-ниндзя или кулак своей сестры, замахивающийся на него, вдруг оказался обладателем такого зрения, что мне даже неудобно сейчас про это говорить. Ему тут же прописали очки, и уже через месяц он стал видеть на три строчки в таблице ниже.

Он и сейчас носит очки, и хотя мне казалось когда-то, что вот он наденет их, и жизнь его превратится в ад, – мне теперь трудно представить этого мальчика без очков. Они идут ему. Они сообщают его внешнему виду некую таинственную задумчивость, на которую охотно откликаются окружающие. А снимать придется: зрение его поправляется.

Был еще один случай, когда я бил тревогу и не был потом за это проклят. Мне показалось, что Ваня не выговаривает «р». Он тогда вообще мало чего выговаривал, и хуже всего у него получалось «р». Врач-дефектолог в детском саду тогда научила его как-то страшно рычать всякий раз, когда он произносит «р», и это сказалось на его речи: у него и правда появилась проблема с этим «р». И потом в другом детском саду ему ставили правильную речь, а я уже не верил в успех этого предприятия и был в полном отчаянии. Каждый раз, когда он рычал на меня, у меня в глазах стояли слезы отчаяния. И у него, кстати, тоже.

И надо же, это исправили. Причем я видел, как это происходило каждый день: речь его становилась все лучше и лучше, и в конце концов его «р» я просто не замечаю, как в речи любого другого человека, у которого никогда не было и нет с этим никаких проблем, что и является стопроцентным результатом.

Между тем Маша все это время была вне критики. Мне, честно говоря, было просто не к чему придраться. Все в ней было ладно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли, и «р».

И вот вдруг я начал с ужасом замечать, что она толстеет. Я делился этим с окружающими, и они опять смеялись надо мной. Маше я не решался ничего сказать, она, слава богу, не задумывалась над этим, но в конце мои усилия принесли плоды: ее няня пожаловалась на то, что Маша и правда все время съедает по две тарелки того, что дают, и потом просит обязательно добавки.

Вернувшись из одной командировки, я с ужасом обнаружил у девочки живот! Она всегда была худенькой и рослой, а теперь я видел перед собой такую девицу, к которой не подойдет с желанием обидеть, конечно, ни один мальчик в классе, но я видел такую девицу, к которой мальчик не подойдет и ни с какой другой целью.

Ей вдруг стало мало все, что у нее было из одежды. И это меня еще больше расстроило. Всего этого нельзя было уже игнорировать. Это замечали уже все.

Я пытался проанализировать случившееся. Проблемы роста? Перестала ходить в бассейн? Записали опять. Бросила танцы, с головой уйдя в театр пения? Вернули обратно. Насилие над личностью ребенка? Да, конечно. Вырастет, поймет и простит.

Я стал следить за ней вечерами. Точно: она все время что-то пыталась съесть! Не всегда она, конечно, находила, но она искала упорно. То есть моя Маша стала прожорливой девочкой.

Потом они с мамой уехали отдыхать. Я думал, с моря она вернется преображенной. И правда: вернувшись, она с гордостью сообщила мне, что носит мамины футболки. И это говорила мне семилетняя девочка! И это была правда!

И тогда она была посажена на диету. Я объяснил ей, что это не игра. То есть я сначала, наоборот, хотел объяснить, какая это игра и что мы поиграем и перестанем, но потом вспомнил, как и о чем она разговаривает со мной иногда вечерами, и подумал, что она достойна более серьезного и уважительного к ней отношения. То есть беспощадного.

Да, семилетняя Маша прошла через диету. Это была жесткая диета. Ничего не есть после шести вечера. Полностью исключить кока-колу (которой Ваня продолжает упиваться на глазах у нее, но и этому скоро придет конец, просто руки еще не дошли), чипсы, жвачку. Никаких добавок. Ничего сладкого.

Со сладким были особенные проблемы. И я горжусь тем, как она их преодолела. Теперь, когда она сбросила несколько килограммов и ей уже надо бы остановиться, она ходит и сообщает всем, кто попадется ей под руку, что у нее диета и что ей нельзя предлагать ничего сладкого. И она стала рабом этой своей гордости. Она уже не ест ничего сладкого по своей собственной инициативе, за ней не надо присматривать, и у нее действительно развилась сила воли, потому что отказаться от этого казалось просто немыслимым. Ну, по моим подсчетам, это все равно что отказаться от детства. И она отказалась.

Вся эта история заняла месяца три. Я вижу теперь перед собой свою прежнюю Машу, краше прежней, и предлагаю ей суфле в шоколаде, потому что с наслаждением понимаю: можно.

И когда она с возмущением отказывается, я не расстраиваюсь: сам съем.

«Главное – не цель. Главное – скорость!»

Был День учителя, и Маша пошла в школу с букетом цветов.

До этого мы с ней и Ваней ехали на машине их мамы. Собственно говоря, их мама и вела машину. Для меня это было большое, а может быть, и главное событие в жизни. Я ни за что от себя не ожидал, что смогу сесть в машину, которую будет вести Алена.

Я знаю, что она водит машину. Я даже видел ее за рулем. Я, собственно говоря, сам занимался покупкой этой машины. Она научилась водить уже после того, как был куплен этот Peugeot 207. Это ее первая в жизни машина. И она ее водит. Более того, она возит в ней Машу и Ваню в школу и детский сад по утрам. И так продолжается уже почти год.

Но значила ли вся эта информация, что я смогу сесть в эту машину? Наоборот. Но так вышло. И я в ней уже ехал. Для этого оказалось достаточно, чтобы Ваня сказал мне: «Папа, ты что, великий бояка?»

Ну, я и сел. И мы уже ехали, и Алена уже рассказывала, что на самом деле она, кажется, выросла из этой машины, что ей нужен более мощный болид, а я ей говорил, сидя на заднем сиденье с полузакрытыми глазами, что в разгар финансового кризиса мысли такие неуместны. А она говорила, что это же необязательно сейчас покупать другую машину и что просто это у нее мысли такие сейчас.

Дети молчали. Они не понимали, как и я, чем может быть плоха эта машина. А Алена, похоже, всерьез начала предпродажную подготовку. Она хотела, видимо, подготовить меня к продаже Peugeot 207.

– Главное – цель, – сказала она. – Необязательно сейчас, конечно, что-нибудь покупать.

– Главное – не цель, – сказал молчавший до этого Ваня. – Главное – скорость.

Мультик «Тачки» и правда в свое время перепахал, видимо, его сознание. Как и мое.

Я подумал, что надо запомнить эти слова. И даже запомнил.

Потом заговорила и Маша. Она рассказала, что завтра День учителя. И она стала вслух думать о том, какие цветы подарит учительнице. Она перебрала много цветов, пока мы ехали, и это даже отвлекло меня от дурных мыслей и мрачных предчувствий. Но потом мы все-таки благополучно доехали. Про цветы я, конечно, сразу забыл. Я до сих пор не могу вспомнить, на каких цветах она остановилась. Видимо, я все-таки слишком сильно переживал в те минуты.

А потом случилось следующее. Маша пришла из школы с цветами. Этого, по идее, никак не могло быть. Если она ушла в школу с цветами и был День учителя, то она никак не могла с цветами и вернуться. Цветы должны были остаться у учительницы. Но нет – она пришла с цветами.

Правда, это оказались все-таки не те цветы, с которыми она уходила. И вот какова была удивительная судьба этих цветов. С ними в тот день пришел в школу другой ученик. Это очень хороший мальчик. Я его знаю. Чувствующий, интеллигентный. Карате занимается.

И он хотел подарить эти цветы учительнице. Именно для этого он принес их в школу. А потом случилось страшное. На первом уроке он не успел подарить цветы, а на перемене мальчишки увлеклись, ну и… Понятно, что бывает, когда мальчишки увлекаются. В таких случаях учительница говорит им в начале второго урока, что по поведению все мальчики получают двойки, а девочки – пятерки. В принципе все логично.

Но этот мальчик так близко принял все к сердцу, что и после второго урока не стал дарить учительнице цветы. Он их ей вообще не стал дарить. А подарил их Маше.

Красивый, дорогой букет. Я его видел. Это были первые цветы, которые Маша получила от мальчика.

Дни ее рождения я не считаю.

«Держись, парень…»

Маша сказала, что в школе у нее все не очень хорошо. Я начал ее спрашивать, но она замолчала. Она, я видел, готова была вообще перестать разговаривать со мной. Она бы ничего не сказала больше.

Я спросил у Алены, не знает ли она, что с Машей. Алена не знала и сказала, что надо поговорить с учительницей. А мне не хотелось. Я чувствовал – тут что-то не то.

Я поговорил с Ваней. Они с Машей все-таки в одном здании (школа – детский сад), все там друг друга знают, и наверняка он может сообщить по этому поводу что-то важное. И он сообщил.

– Я думаю, она лжет, – сказал Ваня. – У нас все в порядке.

Через пару дней мы ехали с ней куда-то по делам (а! смотреть кино «Адмиралъ»), и она снова заговорила об этом. Все выяснилось. Ей мешает жить один мальчик – Валера, что ли. Он не дает ей прохода. Он толкает ее, обзывает ее.

– И, папа… – тихо сказала Маша. – Вчера он ущипнул меня за попу.

Ну и все. Тут-то в глазах у меня и потемнело.

– Я его убью! – сказал я.

Маша была полностью удовлетворена ответом.

– А когда? – уточнила она.

– Завтра утром, – я говорил совершенно серьезно. – Я отвезу вас в школу, и я убью его.

Все можно было простить ему, кроме того, что он сделал вчера с моей дочерью.

Фильм еще к тому же совершенно не стоил потраченного на него времени, я возвращался домой в отвратительном настроении и все время думал про Варю Сварцевич.

В детском саду у нас была Варя Сварцевич. Она очень хорошо рисовала. Все, что она делала, было очень хорошо. Она заправляла мою постель после тихого часа – я не знаю почему.

Когда мы нашей группой шли по улице, мы с ней всегда шли парой, держась за руки.

Я помню, как поджидал ее около подъезда после школы. Ждать приходилось подолгу, потому что я же не знал, когда она выйдет. И я стоял с тяжеленным красным кирпичом под нескользкой металлической горкой и ждал. Два раза я ее дождался. Один раз не докинул. Второй раз она успела отбежать. В глазах ее не было обиды. Мне кажется, она все понимала. Боже, как я любил ее!

Прошло еще несколько лет, прежде чем мы расстались. Повзрослев (я ходил в старшую группу детского сада и уже готовился к школе), я поцеловал ее в щеку на глазах у всей группы, когда мы все шли, взявшись за руки, парами мимо универсама.

Потом после восьмого класса она поступила в художественное училище, а я перешел в девятый. И вся моя остальная жизнь уже не так интересна. Таких масштабных событий и такого накала страстей в ней уже не было. Нет, хотя были же еще две или даже три истории. Ну да, были.

И вот на следующий день я повез Машу и Ваню в школу. Маша откровенно торжествовала. Она, кажется, до самого последнего момента не верила в свою удачу.

– Послушай, Маша, – сказал я. – Валера этот свое, конечно, получит. Но неужели тебе его даже ничуточки не жалко? Может, он хороший? Ну бывает, ошибся. Поправим…

– Нет, мне его не жалко, – сказала Маша. – Я ему даже списывать не даю.

– А кому даешь?

– Ну… – замялась она. – Одному мальчику даю.

Я не стал расспрашивать еще и про этого мальчика, чтобы, во-первых, не расстраиваться еще больше, а во-вторых, чтобы не пришлось разбираться еще и с ним.

Валеры еще не было. Но была учительница. Я спросил ее, кто это – Валера.

– А-а-а, – сказала она, – пойдемте поговорим. Мы зашли в пустой полутемный кабинет, я сел на учительское место, и она рассказала, что Валера и правда очень сильно влюбился в Машу.

– Он ничего не скрывает от родителей, – сказала она. – У него хорошие родители. Они никогда, например, не настаивают, что их мальчик во всем прав. И он им рассказал, что он любит Машу. Он не знает, что ему делать.

– Он знает, – сказал я. – Он ущипнул Машу за попу. Учительница приняла это известие очень близко к сердцу, так что я даже был ей сильно благодарен. Она сказала:

– Я поговорю с ним, обязательно.

– Да нет, – сказал я, – не надо, я сам с ним поговорю.

– Может, лучше я? – спросила она. Я не согласился.

Как только мы вышли из кабинета, ко мне подбежал Ваня с известием о том, что он сию секунду прошел четвертый уровень новой версии «Пиратов Карибского моря». Он потребовал, чтобы я пошел с ним – он хотел показать, как это делается. А я хотел посмотреть.

Когда я вернулся к тому кабинету, все было кончено. Учительница выходила из него, там оставался мальчик в желтом свитере, в очках, коротко стриженный, немного лопоухий, мне показалось. Я все-таки собирался сказать ему все и даже еще чуть-чуть прибавить.

Он сидел, уткнувшись глазами в парту. Когда я вошел, он поднял глаза – и плечи его стали вздрагивать.

– Вы Машин папа, да? – спрашивал он сквозь слезы. – Я понял… Я понял все…

Он положил локти на стол, голова упала на руки.

– Держись, парень, – сказал я ему.

– Я держусь, – еле слышно ответил он.

«Разве ты не видишь закат?»

В школе у Маши объявили праздник осени. Осень и правда была в самом разгаре. Я совершенно не понимал, почему, как утром ни выйдешь на улицу – там все еще ранняя осень. Уже вообще-то ноябрь был по календарю, и приближался праздник Великого Октября, который я помню в лучшем случае по подмороженным лужам, а в худшем – по хлещущему в подмороженное лицо мокрому снегу.

Я не понимал, что это за осень такая, и только радовался ей. Маша должна была радоваться на празднике. Им сказали, что праздник будет состоять из огромного количества конкурсов: рисунка, поделок из природных материалов, изготовления осеннего салата, осеннего букета, чтения стихов про осень, ну и все, кажется. А, еще конкурс Мисс Осень-2008, как же я мог забыть.

Сначала Маша нарисовала осенний рисунок: море, солнце и огромного кита, заслоняющего собой солнце.

– Маша, – спросил я, – а почему ты думаешь, что это осенний рисунок?

– Потому, – ответила девочка, – что все это происходит на закате. Разве ты не видишь?

Я долго ругал себя за то, что заката-то и не заметил. А он ведь и в самом деле был. И правда, был закат.

Картину Маша с мамой сделали из листьев. Это были разные листья – клена, ясеня, березы. Рамка – в виде еловых веточек. Трава – из маленьких листочков кипариса. На это ушли два или даже три вечера. За это время некоторые листья существенно подсохли, и общее впечатление от картины, на которой вообще-то неясно было, что изображено, кроме этих листьев… такое, в общем, было впечатление, что хотелось трагически вздыхать. Да еще эта рамка из еловых веточек… В общем, это была картина с настроением. И это было такое настоящее тоскливое осеннее настроение.

Потом наступила очередь осеннего салата. Маша придумала, что его надо назвать тортом. Она сделала свой первый в жизни салат или уж торт, я не знаю. Там были, значит: слой картошки – слой майонеза, слой моркови – слой майонеза, слой яичного белка – слой майонеза… И желтком надо посыпать сверху.

– Маша, – говорю я, – зачем столько майонеза? Отравиться же можно таким количеством майонеза.

– Потому что это слоеный торт, – говорит она. – Надо много слоев. По-другому не получится. Я уже думала над этим.

– А почему не сметаны, например? – спросил я. – Натурального продукта. Ты же сметану любишь, по-моему.

– Нет, папа, я давно уже люблю майонез, – расстроенно ответила Маша.

Расстройство было связано, естественно, не с тем, что она вдруг полюбила майонез, а с тем, что я и не подозревал об этом.

Из коры дерева Маша сделала вазу и поставила в нее голые осенние веточки. И снова что-то такое накатило на меня при виде этих веточек… Не по-детски осеннее. Вернее, уже даже из осенне-зимнего сезона. В общем, вазу я хотел оставить дома, чтобы кручиниться при ее виде. Но Маша и ее унесла в школу.

Платье на ней было бежевое, я привез из Италии года два назад. Очень велико тогда оказалось – к счастью. Его теперь обшили какими-то бантиками, тоже осеннего вида.

На голове у Маши был венок из осенних листьев. Ну, кажется, все. Ничего больше нельзя было сделать, чтобы при одном взгляде на Машу не начать думать об осени даже лучше, чем она заслуживает.

Учительница по сценической речи сказала Маше, что она – фея утренней росы. Это было убедительно. Потому что это было как-то обтекаемо.

Стихотворение она мне прочитала утром. Перед тем как пойти в школу. Главное, что без единой запинки, решил я. А ведь это было длинное стихотворение, даже очень. Мне показалось, что в нем не хватает души, но о душе еще очень рано было думать: половина восьмого утра была.

Маша заняла третье место. Ее обошли одна девочка и один мальчик. У них был только конкурс чтецов. Все остальное у них просто приняли, так сказать, к сведению. Особенно салаты.

Я сказал Маше, чтобы она не расстраивалась, не убивалась, чтобы держала себя в руках. Что дальше и не такое будет, что это жизнь…

– Папа, ты о чем? – переспросила меня Маша. Она была искренне удивлена.

– Ты что, не расстроилась? – спросил я.

– Нисколько!

– А почему?

– Потому что за это домашнее задание оценок в школе все равно не ставили, – сказала она.

«Он профессионал»

У Вани был день рождения. Этот светлый праздник он решил отпраздновать в своем любимом развлекательном центре. Он долго и придирчиво выбирал анимационную программу, а из пожеланий ко мне у него появилось только одно: позвать Настю Добрик. Эта девочка сутью соответствует своей фамилии, они дружат много лет, с изумлением находят друг друга в разных детских садах, но все-таки я сомневался, когда звонил Настиной маме, чтобы позвать ее с дочкой на этот день рождения.

Дело в том, что до этого я попытался позвать еще одного мальчика, которого тоже – правда, как-то вскользь – упомянул Ваня. Но я хотел, чтобы моему мальчику было хорошо, я позвонил его маме в уверенности, что ее мальчику тоже будет неплохо.

И она сразу спросила, откуда у меня ее телефон, разговор оборвался, и больше я к нему возвращаться никогда не буду и Ване, который погорячился, тоже не посоветую.

Впрочем, Ваня тут, конечно, совершенно ни при чем – он имеет дело не с мамой приятеля, у которой сработали все материнские инстинкты и уже не отпустили а со своим приятелем и, слава богу, никогда не узнает про этот короткий телефонный разговор.

По крайней мере, понятно, почему я нервничал, когда звонил маме Насти Добрик.

– Боже! – сказала она. – Спасибо! Они так любят друг друга! Что же ему подарить-то?!

Тут как раз никакой загадки не было. В одном детском магазине лежали еще пока, я точно знал, два лазерных меча героев «Звездных войн». Один такой меч у Вани уже был, мы выбирали его вместе, и я видел его дрожащие руки, какими он принимал этот меч из моих дрожащих рук.

И на следующий день Ваня получил второй меч из дрожащих рук Насти Добрик. К этому времени он был уже в развлекательном центре и весь был уже в этих картонных коробках, которые должен был немедленно открыть, но у него не было времени, у него катастрофически не было времени. Уже надвигались на него люди в американском камуфляже, которые должны были взять Ваню и его гостей в плен и не выпускать из зала игровых автоматов, пока не стемнеет, то есть часа по крайней мере два.

Они набросились на детей, скрутили их и увели в развлекательный центр. И больше мы их не видели. Я пошел в какой-то момент искать Ваню и их, нашел всех, но Ваня таинственным образом исчез. Парень вырвался из плена и пропал где-то там же в зале. Он не участвовал в общих играх в его честь, и его отсутствие не сразу, между прочим, было замечено, и даже Настей Добрик.

Ваня, этот парень, опять вдруг выросший… Это я вдруг опять в этот день увидел, как он вырос, и мне стало опять грустно, потому что я понимаю, как стремительно уходит лучшее время в его жизни, да и в моей тоже, когда он еще может с разбегу с расстояния в пять шагов прыгнуть на меня, не думая о том, что может и не долететь и расшибиться, – а зачем ему думать об этом, если об этом думаю я? – и потом, обняв так, что дышать вообще-то нечем, и вжавшись в меня, повторять и повторять: «Папочка, папочка…» И всего-то вы три дня не виделись… или неделю.

Так вот этот парень, выросший вместе с черепашка-ми-ниндзя, научился уходить и от погони, и из плена и ушел на этот раз тоже.

Военные признались мне, что нигде не могут его найти, что он же не мог далеко уйти и что они все обыскали в этом огромном зале.

А мне не надо было его искать. Я знал, где он. Я подошел к лабиринту для самых маленьких, к тому лабиринту, где его никому и не приходило в голову искать, потому что здесь находили себя дети до трех лет, а Ване в этот день исполнилось, слава богу, шесть, и спросил, давно ли здесь Ваня.

– Ваня? – сверились там со списком. – Уже 45 минут. Шалаш какой-то себе пытается построить в углу. Мы ему не мешаем. Мы ему даже два пледа дали.

– Вы правда дали? – недоверчиво переспросил я. Потому что я знаю, что бывает ведь и по-другому. Я до сих пор помню один наш жизнерадостный приход в детскую игровую комнату магазина IKEA. Вернее, уход. Там нельзя находиться детям выше 120 см ростом или старше шести лет. Или – или. Их корпоративная инициатива, я знаю, будет наказуема. И не надо ничего делать. Сиди, как говорится, и жди. И мимо тебя пронесут труп твоего врага.

– Да, – сказал парень, который стоял у входа. – Я даже помог ему. Там еще надо было в шарики закопаться. Мы яму вырыли.

– А еще один плед можете ему дать? – спросил я. – Там может быть мало двух.

– Конечно, – сказал этот парень. – Сейчас принесу. Он у вас неплохой, кстати, шалаш строит.

– Он профессионал, – сказал я.

– Я понял, – уважительно сказал парень.

– И знаете, – добавил я, – если его искать будут… У него день рождения…

– То мы ничего не знаем, – кивнул он. – Только вы свой телефон дайте на всякий случай. А то мы через три часа закроемся.

«Это неправильно…»

Маша уже второй раз в жизни потеряла мобильный телефон. Первый раз я отнесся к этому спокойно, хотя и сказал ей, что я, например, никогда не потерял в жизни ни одного мобильного телефона.

Вряд ли она полюбила меня после этого еще больше, чем раньше. Это была очень глупая педагогика, чего уж тут говорить. Тем более что на самом деле я бы не поручился, что и правда не потерял в своей жизни ни одного мобильного телефона. Просто мне так искренне стало казаться, когда я узнал, что Маша потеряла мобильный телефон.

Я купил ей другой телефон, который на самом деле совершенно необходим, причем не ей, а мне. Она, конечно, не всегда отвечает по нему, но зато она освоила – в полном совершенстве – все его функции, а это не удается даже мне, при том что я время от времени пытаюсь это делать, потому что мне кажется это, во-первых, нужным, а во-вторых, меня бесит то, что я не пользуюсь и десятой частью того, из чего он состоит, – просто не умею.

Так вот Маша освоила, кроме всего прочего, и функцию автоответчика и сделала лучшее, что смогла, – записала на автоответчик свой смех. То есть так смешно стало от одной мысли, что она сейчас записывает сама себя, что она расхохоталась так звонко, что даже когда она мне не отвечала по телефону, потому что у нее, например, был урок, все равно я просто стоял и наслаждался этим смехом, когда автоматически включался автоответчик.

И вот жальче всего мне было этого утраченного, как выяснилось, смеха. Но я купил ей другой телефон со словами, которые рвались прямо из глубины моего сердца:

– Вот тебе, Маша, телефон, и помни, что если ты и его потеряешь, то больше я тебе телефона никогда не куплю.

Слово «никогда» – очень жестокое, непропорционально, неприлично жестокое по отношению к такой просто устроенной вещи, как телефон, но я уже произнес его, а Маша его запомнила.

– Ну и что? – сразу сказала она. – И не надо. Я вырасту и сама куплю.

То есть у нее не было никаких сомнений даже в том, что она опять потеряет мобильный телефон.

И, кстати, первое, что она сделала, когда я отдал ей телефон, – записала на автоответчик свой совершенно потрясающий смех. Ну не могла она произнести ни одной серьезной фразы типа «Спасибо, что позвонили, я обязательно вам перезвоню, можете быть в этом совершенно уверены». Она могла только хохотать в микрофон. Это она с блеском и делала.

Этим телефоном она пользовалась больше полугода. Она теряла его, и мы находили его в самых разных местах – под подушками, под раковинами, на холодильнике… Учительницы находили его даже на улице… Я понимал, что телефон обречен и что это вопрос времени. И все-таки она съездила с ним и в Англию, и во Францию вместе с одноклассниками, которые находили телефон там, где она сама была найти его не в состоянии.

Вчера, вернувшись из командировки, я увидел заплаканную, да нет – зареванную Машу, которая сказала, что потеряла мобильный телефон. И дело было в том, что она его на этот раз действительно потеряла. Я это понял не сразу. Я поискал его в квартире, спросил, искали его учительницы и одноклассники или нет. Через час до меня дошло, что она потеряла мобильный телефон – и опять с этим своим смехом, просто-таки как в одной детской сказке. Там, правда, детский смех украли. Впрочем, и тут нельзя было полностью исключить чего-либо подобного.

– Чего ты плачешь? – спросил я Машу. – Зачем ты так убиваешься?

Я чуть не сказал ей, что мы сейчас пойдем и купим новый телефон.

– Я знаю, – произнес Ваня, – почему. Ты ведь сказал ей, что больше не купишь мобильный телефон. Вот она и убивается. А что такое «убивается»?

Видимо, у меня был настолько убитый вид, что Ваня даже не переспросил меня, когда я промолчал. А я убивался потому, что не понимал, что теперь делать. Я же пообещал никогда больше не покупать ей мобильный телефон. Но и без ее телефона жизнь было уже невозможно представить. То есть я должен был нарушить свое обещание. А этого я себе позволить не мог.

И главное, я ее не мог подвести. Она так искренне поверила, что я не куплю ей мобильный телефон, что я и в самом деле не мог этого сделать.

И, видимо, снова подумав об этом, она так разревелась, что от всех этих моих соображений не осталось вообще никакого следа. И я придумал.

– Маша, – произнес я, – я тебе сказал, что больше никогда не куплю мобильный телефон?

– Да… – сквозь новый приступ рыданий подтвердила она.

– И не куплю…

– А-а-а… – простонала она.

– Но зато есть другой выход, – сказал я. – Мне на день рождения подарили мобильный телефон. Это очень хороший телефон. И если ты его потеряешь…

– Не-е-е-т! – прокричала девочка.

– Ну вот, бери этот телефон.

Я даже достал коробку, которую так и не собрался до сих пор открыть.

Она не верила своим глазам.

– А там игры есть? – спросила она, теряя ко мне всякий интерес. – Сколько? А какие? А, есть, я вижу… О, много…

Ваня стоял и смотрел то на нее, то на меня.

– Папа, – сказал он, наконец, – но ты же сказал… А надо признать, что сам он никогда не теряет свой мобильный телефон, постоянно звонит мне по нему (особенно в детском саду, когда они играют. Он чаще всего просит меня быть их боссом и отправить их отряд в атаку. «Пленных не брать! – кричу я им в телефон. – Не отступать ни на шаг! За вами школа!»). Так что для Вани это больше чем телефон. Это средство связи с верховным главнокомандованием, со ставкой. Этот телефон нельзя потерять. И он не теряет. Он понимает, что, как у Маши, второго шанса у него может и не быть. И вот я, по сути, обманул теперь Ваню.

– Как же так, папа? – переспросил он.

– Но ведь я ничего не купил, – сказал я. – Я просто отдал то, что у меня и так было.

– Это неправильно, – тихо сказал мальчик.

И вообще-то был прав. Через день поздним вечером (было за полночь, когда я приехал домой) Ваня спустился ко мне и сказал:

– Папа, я потерял телефон! Он сказал это с вызовом.

– Но, Ваня… – удивился я. – Я не могу в это поверить.

– А я потерял! У тебя есть другой, тебе дарили еще? У Маши теперь такой телефон, что ее все учительницы в школе спрашивают, откуда у нее такой телефон.

– Я подумаю, Вань, – сказал я. – Я, может быть, вспомню.

Мне было о чем подумать. В конце концов я подумал, что куплю Ване такой же телефон, как у Маши. Может, это будет справедливо. Может, нет. Я уже ничего не понимал, я потерял нить воспитательного процесса – и, похоже, навсегда.

Ваня, кажется, увидел смятение в моих глазах и, вздохнув, пошел спать.

А утром он разбудил меня и сказал:

– Папа, я нашел свой телефон – в игрушках. В моих игрушках, папа.

«Это раз!»

За две недели до Нового года я вернулся из поездки в одну из европейских стран и привез детям некоторые подарки. Так, речь шла про двух плюшевых шалопаев с бубенцами, колокольчиками и лыжами в руках, про разные другие игрушки, про большое количество шоколада… Я, может, даже погорячился, но, может, и нет.

Придя домой, я обнаружил стоящую и почти наряженную елку и понял, что могу положить подарки под нее. Я так и сделал.

Дети спали, и в этот раз я разбудил их, которых можно поднять утром в школу и в детский сад только угрозой убийством, одной-единственной, сказанной полушепотом в детской комнате фразой:

– Может, поискать под елкой подарки: вдруг Дед Мороз что-то уже успел принести?

Они ждали этой фразы, видимо, всю ночь, не смыкая глаз. Иначе ничем нельзя было объяснить то, с какой скоростью они сбросили одеяла и рванули к елке. У меня не было ни одного шанса опередить их, даже если бы я поставил перед собой такую цель.

Я думал, они елку снесут. Они выгребли из-под нее все, что там было, в течение одной секунды. Потом еще минуту был слышен хруст с ожесточением срываемой подарочной оберточной бумаги. Все это происходило в полном молчании и делалось с максимальной сосредоточенностью. Потом они, наморщив лбы, изучали подарки, а я, замерев, следил за их реакцией. Я мог и не угадать, и они не стали бы скрывать своего разочарования. Нет, это было бы последнее, что они бы сделали.

Но никакого разочарования не появилось на их лицах. Наоборот, через полчаса они взяли кое-какие подарки с собой в школу и в детский сад, а это уже означало, что на подарках был поставлен безусловный знак качества.

Вечером, вернувшись домой, Маша сказала мне:

– Папа, ты утверждаешь, что все эти подарки принес Дед Мороз, да?

Ну, я сразу почувствовал, что она готова далеко зайти. Она что-то придумала и начала издалека. Поэтому мне следовало быть предельно осторожным.

– Я, Маша, сказал, что это от Деда Мороза, да, но передал он подарки на этот раз через меня, потому что в Европе у него сейчас слишком много дел, у них там Рождество раньше на две недели.

Некоторое время Маша выясняла у меня, почему у них Рождество раньше на две недели, но мне не удалось отвлечь ее внимание от главной цели, которую она все-таки преследовала, тем более что я так толком и не смог объяснить ей почему.

И вот она говорит:

– Так, хорошо! Ты маленький хитрец и обманщик!..

– Что?! – переспрашиваю я с искренней обидой.

– Да ведь мы с Ваней знаем, что это ты купил нам все эти подарки и положил под елку, а сказал, что их принес Дед Мороз!

– Да, – подтверждает Ваня, – мы знаем.

Я стоял, честно говоря, с растерянным, с обескураженным видом. Дело не в том, что я был разоблачен с особым, ни с чем не сравнимым детским цинизмом. Дело в том, что я вдруг с ужасом осознал: мои дети выросли и перестали верить в Деда Мороза. А скорее всего, Маша, которой в конце февраля исполнится восемь лет, перестала и объяснила Ване тоже, что Деда Мороза на самом деле не существует.

И что теперь делать? И как жить – и им, и мне? Я-то, честно говоря, до сих пор не потерял этой великой веры. И я тоже иногда под Новый год ищу подарки под елкой, и сердце у меня колотится в предчувствии чуда, и нахожу я их, нахожу!

И что теперь получается? Мои собственные дети внушают мне, что никакого Деда Мороза не существует. Я-то, допустим, им не поверю, но они-то сами теперь так и будут думать всю жизнь и лишат ее того, что и объяснить-то толком нельзя, но без этого она будет у них другой, совсем другой, непоправимо другой.

Я начинаю успокаивать себя тем, что живут же люди и без этой веры, как без ноги или без руки, и ничего, живут же как-то. Но чего-то мне становится как-то просто тошно. Я не думал, что это произойдет с ними, тем более так быстро.

Маша замечает мой растерянный вид, смотрит на меня победоносно и продолжает:

– Хочешь знать, как мы все это поняли? До Нового года еще далеко – это раз! Мы об этих подарках в письме Деду Морозу не писали – это два.

– И три!.. – кричит Ваня торжествующе. – Три!..

– Мы вообще еще никакого письма не писали! – заканчивает Маша. – Значит, это не Дед Мороз через тебя передал. Значит, что ты сам все купил и положил под елку, когда приехал! И что ты на это скажешь?!

Я, еще не веря в то, что все это слышу, начинаю отвечать и по первому пункту обвинений, и по второму, и по третьему. Я все это говорю сначала неокрепшим голосом, но потом все тверже и тверже. И говорю, что Дед Мороз живет, как известно, в Лапландии, и что я подъехал поближе к нему, и что ничего странного тут нет, что мы с ним как-то там пересеклись, что ли, на пару минут, потому что везде ему успеть нереально просто… И что все эти подарки – такая декларация о хороших намерениях, что это его собственная инициатива и что никто не говорил ведь никогда, что Дед Мороз приносит только то, о чем его попросят в письме.

Но главное… главное!.. Я чувствую вдруг, что, может, еще не все потеряно и что они, может, способны верить? Я уже сам в это не верю.

Я успеваю подумать о том, что придаю этому, конечно, слишком большое значение, но, с другой стороны, я именно так все это сам чувствую, и это та история, которая для меня уж точно по крайней мере такая же важная, как для них, только я это понимаю, а они, видимо, еще нет.

– Ну ладно, – говорит Маша, поглядев на Ваню, словно спросив у него разрешения на то, что сейчас скажет. – Ладно. Тогда так. Когда к нам в Новый год придет настоящий Дед Мороз и принесет подарки, о которых мы ему напишем, тогда мы его и спросим, передавал он вот эти подарки с тобой или нет?! А?!

И она опять торжествующе смотрит на меня.

А я – на нее.

«О сокровенном…»

Ваня написал мне письмо: «Я с тобой не разговариваю. Если ты купишь мне его, я буду с тобой разговаривать». Я пытался понять, что я должен купить, чтобы сохранить хорошие отношения с сыном. И я не мог.

Я, конечно, редко вижу детей. По крайней мере реже, чем мне бы хотелось. Они меня, кстати, тоже. И эпистолярный жанр в нашем общении вполне приемлем. Тем более что он все красиво обставил – отправил мне это письмо бумажным самолетиком.

Но все-таки что я должен был купить? Чем я ему так уж обязан? Я его начал спрашивать, но я не должен был этого делать. Он, конечно, обиделся.

– Папа, ты что, не помнишь? – переспросил он. – Ты же обещал.

Я решил вчитаться в письмо: «Если ты купишь мне его…» Сердце в кружке пририсовано. Я опять спросил.

– Поехали, – говорит он. – Купишь, и все. Тут Маша вступила.

– Как же так! – говорит она. – Ты у папы попросил и у Деда Мороза попросил. Так нечестно!

– Нет, – говорит Ваня, – я у Деда ничего не просил.

– Да ты даже письмо написал! – возмущается Маша. – Я же читала!

– Я понял то, чего ты не можешь понять, – отвечает Ваня. – Дед Мороз старый. Ему всех не объехать. Я у него вообще ничего просить не буду. Не надо его нагружать.

– Лучше папу, да? – говорит Маша.

– Так в чем все-таки дело? Что я должен купить, после чего со мной все начнут разговаривать?

Но Маша не обращает на меня никакого внимания.

– У Деда Мороза, – объясняет она Ване, – надо просить только о самом сокровенном. – А у папы обо всем можно попросить.

– О сокровенном? – задумчиво говорит Ваня. – Ну, тогда надо письмо переписать.

– Какое? – говорю я. – Мне или Деду Морозу?

– Деду, – так же задумчиво отвечает Ваня. – О сокровенном… Тогда подзорная труба. Два «Мадагаскара».

Фотоаппарат. Видеокамеру. «Вольт». Меч из «Звездных войн».

– Остановись! – говорит Маша.

– Почему? – удивляется Ваня.

– А у папы ты о чем попросишь?

– А я уже попросил. Даже письмо ему отправил. Самолетиком.

– Я вообще-то здесь, – говорю я. – Ваня, я так и не понял – я тебе что должен?

– Я никогда не скажу, – отвечает Ваня. Он очень обижен.

– Я скажу, – говорит Маша. – Я знаю правду.

– Не говори ему! – кричит Ваня, бросается под диван и затихает.

– Папа, я не могу, – говорит Маша. – А ты разве не помнишь? Надо просто поехать и купить. Это, конечно, дорого. Но все равно надо ехать.

Я уже не в силах это выносить. И я говорю:

– Ну ладно. Я, в общем, поехал это покупать. Только вы мне покажете, ладно?

– Нет, – говорит Ваня из-под дивана. – Ты сам должен найти. Ты же обещал.

– Да когда это было?! – кричу я. – Я бы запомнил!

– Это было, – отвечает Ваня.

– И я слышала, – тихо говорит Маша.

– Может, пустяк какой-то? – обессиленно спрашиваю я. – Вам что важнее – чтобы я сам вспомнил или получить это?

– Я не знаю, – растерянно говорит Маша.

– А я знаю, – отвечает Ваня. – Пусть думает. До сих пор я думаю.

В этом году в школу пойдет Ваня. Поразительно, как он этого хочет. Он постоянно не только думает, но и говорит об этом.

И мне кажется, что в этом году случится еще что-то очень серьезное. Уже со мной. Я не знаю, что именно, даже не представляю себе, но обязательно случится. Я живу с этим ощущением.

А у них нет таких ощущений. Потому что в их жизни каждый день что-то случается. И, как вы видите из этих историй, с ними каждый день происходят события, по сравнению с которыми меркнут любые мои. Каждый день у них, можно сказать, судьба решается. Вроде и ничего серьезного, анекдоты рассказывают, на коньках катаются, а на самом деле именно эти события предопределяют всю их жизнь. Ваня, вставший на коньки, – это Ваня, вставший на ноги. Формально это произошло четыре года назад (читайте вторую главу этой книги), а фактически – только, я считаю, теперь.

2009. Им есть что сказать

«Могу опять выйти»

Перед самым Новым годом Маша попросила меня прийти на праздник в их школе. Она понимала, что об этом надо просить, потому что сам я не приду – просто не знаю когда и куда – и потому что надо будет поменять какие-нибудь планы. Тем более что праздник оказался в три часа дня. А можно представить себе, что такое три часа дня за четыре дня до Нового года.

Но я пришел не потому, что она меня попросила. Мне стало интересно. Она меня заинтриговала. Девочка рассказала, что у них будет спектакль про злую царицу, принца и заколдованную принцессу Стеллу.

– Маша, – говорю, – ты, конечно, Стеллу играешь? Я тебе предлагаю выходить в том платье, которое я тебе из Барселоны привез. Не опозоришься.

– Нет, – отвечает она, – я – злую царицу. И платье мне уже выдали. Оно лучше, чем то, которое ты мне из Барселоны привез. Мы с Ваней, кстати, до сих пор не понимаем, почему ты туда без нас ездил.

И лихорадочный взгляд в сторону Вани в поисках поддержки. И ответный ленивый взгляд Вани в мою: ну да, не можем взять в толк.

– Да я же вам говорил… – растерялся я. – На один день. По делу…

– Ты же говорил – на футбол.

– А это, по-твоему, развлечение? – перешел я в наступление. – Такие перелеты, такие траты, и все только для того, чтобы посмотреть, как «Барселона» громит «Реал». Да это и так было понятно, что разгромит… И по каналу «Спорт» показывали… И футболку я тебе привез, верно, Ваня?

– Я в ней на ушу ходил, – мрачно подтвердил Ваня.

– Маша, так почему ты злую царицу играешь? – Я вернулся к главной теме разговора.

– Я сама выбрала, – сообщила она. – Роль показалась интереснее.

– А я эту сказку тоже знаю, – сказал Ваня. – Мы ее тоже репетировали, только в детском саду. Я принца играю. Уже на сцену выходил. Тебя не было, папа, кстати. Ты в командировке был.

В общем, и этот разговор, похоже, не надо было начинать.

Я опоздал. Ненамного, но спектакль был уже в разгаре. Было на этот раз очень много родителей (отцов я, между прочим, не заметил, но вот мамы и няни не пропустили этот день), а сам спектакль играли в спортзале. Иначе партеру негде было бы разместиться. Поэтому мне, чтобы в партер попасть, надо было пройти через кулисы.

А за кулисами трепетала Маша. Она уже один раз выходила на сцену и теперь ждала следующего выхода. Она очень обрадовалась мне. Она вскрикнула, бросилась на шею, и я понял, что праздник удался – по крайней мере, у меня.

Маша тайком показала мне, где можно сесть. И тут я увидел Ваню. Он стоял у выхода из-за кулис в легком голубом плаще, голубых трико и с короной на голове. Я понял, что передо мной принц.

Он тоже увидел меня, встрепенулся было, потом тяжело вздохнул и рассеянно кивнул мне. Я очень расстроился. Я понял – что-то случилось. Ваня всегда встречает меня по-другому.

Я прошел через всю сцену и встал за рядами стульев. Пока шел, я не встретил ни одного неодобрительного взгляда, хотя кто-нибудь и мог бы посмотреть на меня косо: спектакль был в разгаре. Но в воздухе словно было что-то разлито, все тут словно надышались душистого иланг-иланга, огромное количество детства в одном месте делало свое дело, оно наполняло души, без преувеличения, светом каким-то, мне казалось, все тут прониклись некой особенной теплотой друг к другу или, по крайней мере, сочувствием… И я в который раз отчаянно пожалел, что редко хожу на детские праздники, где дети часто забывают или путают слова, и это едва ли не главное, из-за чего сюда стоит ходить, потому что именно эти мгновения заставляют любить их еще сильнее…

В общем, я встал за стульями, и тут сразу на сцену вышел Ваня. Он был таким же задумчивым, как и за кулисами. Он подошел к девочке, сидевшей на полу, и я понял, что это и есть заколдованная принцесса Стелла. Принц не мог узнать ее, потому что ее же заколдовали, да и ему, похоже, тоже досталось от злой царицы.

Он ходил вокруг принцессы и говорил:

– Боже, а что, если это она?! Мне кажется, я узнаю ее… Это ты, Стелла?!

Она молчала. Но когда он взял ее за руку, она не стала сопротивляться и поднялась с пола. Она оказалась по крайней мере на голову выше Вани. Это была девочка едва ли не из четвертого класса.

– Эти глаза… – громко шептал Ваня… – Эти губы… Эти руки… Да, кажется, это она…

Только сейчас я понял, почему Ваня словно не замечал меня там, за кулисами. Мысленно он в этот момент был уже весь на сцене. Он был в образе.

И тут я перестал обращать внимание на все эти детали и стал следить за сюжетом. Сюжет был как раз для меня, а не для Вани, по-моему. Но это он заставил меня по-настоящему переживать за эту принцессу. И сюжет захватил меня. Дело ведь должно было закончиться поцелуем. И я хотел это увидеть.

– Или нет, – вздохнул Ваня. – Все-таки, кажется, нет…

Он отступил на один шаг, потом отставил ногу, раскрыл руки ей навстречу, потом закрыл руками лицо, и я могу поклясться, что на этом лице были слезы, как и на лицах некоторых зрительниц.

Тут сменились декорации, и в покои царя ворвалась разъяренная злая царица. Она, почуяв опасность, с такой страстью уговаривала царя расправиться с обоими – принцем и принцессой, предлагала такие изощренные способы, и у нее это так убедительно получалось, что я подумал, не накопилось ли у нее к брату каких-то очень серьезных претензий и что надо поговорить с ней об этом, что ли…

Получив его согласие на расправу, она удовлетворенно кивнула и исчезла за кулисами, сорвав аплодисменты зала.

Но принц все-таки успел поцеловать принцессу, и я это увидел. Царица отступила. От поцелуя смутилась, по-моему, принцесса, а не принц.

Вечером я спросил его, что вообще-то произошло. Ведь его выход, по-моему, не планировался. Это был спектакль младших классов школы.

– Да там мальчик заболел, который должен был играть принца. Я на замену вышел, – сказал Ваня.

– Это же чертовски сложно! – удивился я.

– Ерунда! – махнул он рукой. – Я знаешь сколько эту роль тренировал? Сто раз. Вообще не было проблемы. Могу опять выйти.

– А поцеловать принцессу сложно было? – спросил я.

– Почему? – удивился он. – Это тем более легкота. Я на тренировках Настю сто раз целовал. Хотя одна проблема была… Точно, пап.

– Догадываюсь, – осторожно сказал я.

– Да, – вздохнул Ваня. – Ты хоть видел, какая она дылда?

«Любовь – это очень серьезно»

Мы с Машей и Ваней решили сходить в кино. Вернее, они решили, и мы пошли. Выбирать, честно говоря, было особенно не из чего. Вечером ни в одном кинотеатре города не показывали хотя бы «Приключения Десперо». Даже в «Октябре», где идут, рано или поздно, все фильмы, последний сеанс на «Десперо» был в 18.40, а мы приехали около 9 вечера. Это я, конечно, был виноват, потому что не мог раньше.

И тогда я принял смелое менеджерское решение. Я предложил им пойти на фильм «Всегда говори «да» с Джимом Керри в главной роли. Я уже смотрел эту комедию и теперь вдруг подумал, что Машу и Ваню это может заинтересовать. Может, они уже подросли и доросли.

И их это и в самом деле заинтересовало.

– Комедия? – переспросила Маша. – А любовь там есть?

– Конечно, – сказал я. – Еще какая. Какая же любовь без комедии? То есть комедия без любви… Сентиментальная комедия.

– Отлично! – обрадовалась Маша. – Идем!

– А я не пойду, – сказал Ваня.

Я подумал, что погорячился, конечно, когда отвечал Маше на ее наводящие вопросы, так как не учел, что все это слышит и Ваня, которому зачем про любовь? Черепа-шек-ниндзя там не будет, он это сразу понял, а тогда чего суетиться?

И я начал думать, что сказать Ване, чтобы он все-таки пошел с нами. Потому что насилия применять не хотелось, хотя оно, конечно, и не исключалось. Потому что вечер уже, можно сказать, был в разгаре, и следовало довести его до логического конца.

– А почему ты не пойдешь? – спросил я.

– Потому что любовь – это не комедия, – сказал Ваня.

Вот этого я ожидал меньше всего. Мы с ним давно не говорили о любви. А в таком тоне не говорили вообще никогда.

– А что это тогда? – уточнил я.

– Любовь – это очень серьезно, – сказал он.

– Что-то случилось? – прямо спросил я. Ваня промолчал, потупив взор.

– Случилось! – крикнула Маша. – Он в Катю влюбился!

– Которую я знаю? – переспросил я.

– Ой, ну конечно, ты ее знаешь, – сказала Маша. – Ты ее сто раз видел.

– Так все и есть? – спросил я у Вани. Он кивнул.

– И что ты теперь будешь делать? – поинтересовался я.

Вопрос был не праздный.

– Женюсь, – быстро сказал он.

– Зачем?

– Чтобы больше не думать об этом, – пояснил Ваня.

– А что, вопрос женитьбы стоит перед тобой остро? – спросил я.

– Я неправильно выразился, пап, – поморщился он. – Чтобы не думать о ней.

– О ней – это о Кате? – удивился я.

– Ну да, – подтвердил он, – женюсь и перестану о ней думать.

– Но будешь вспоминать хоть иногда? – спросил я.

– Конечно, у нас же дети будут, – вздохнул он.

– А что, любить ты ее перестанешь, когда женишься? – Я решил выяснить все до конца, чтобы потом, через много лет, напоминая ему об этом разговоре, не услышать от него, что я ни черта не понял и что совершенно не это имел в виду.

– Буду, наверное, – вздохнул он. – Просто очень боюсь, что перестану.

После этого я подумал, что с парнем можно шекспировскую драму смело уже смотреть.

– Нет, – сказал я, – в таком случае надо все-таки пойти на этот фильм. Потому что хоть это и комедия, но любовь там очень серьезная.

– Пойдем, ладно, – сказал Ваня, повзрослевший за эти пять минут в моих глазах года на два.

Мы зашли в кинотеатр. По дороге Маша еще успела рассказать мне, что написала первое в своей жизни стихотворение на английском языке. Я уже ничему не удивлялся, но счел своим долгом узнать подробности.

Подробности были такие. Им в школе дали английское стихотворение, или, вернее, песенку, следующего содержания: «Мы любим кататься на лыжах. Кататься на лыжах. Кататься на лыжах. Мы любим кататься на лыжах холодным морозным утром. Мы любим танцевать на льду. Танцевать на льду. Танцевать на льду. Мы любим танцевать на льду холодным морозным утром». И дали им задание заменить несколько слов в этом стихотворении на какие-нибудь другие.

И теперь она говорила, что написала первое в жизни стихотворение на английском. На самом деле она заменила всего два слова, но они были ключевыми. Вышло, что они любят играть в футбол и кататься на скейте. И все это они любят холодным морозным утром.

Между тем в кассе не оказалось билетов на этот фильм. Он начинался через пять минут, а это же пятница, вечер, так что никаких иллюзий.

– Ну и хорошо, – даже обрадовался Ваня. – Давай лучше еще поговорим.

Я тоже обрадовался после этих его слов.

А Маша сказала:

– Есть другое предложение. Надо зайти вот в этот магазин и купить диски с фильмами. Можно про любовь, можно просто мультики… И приехать и дома посмотреть. Только попкорна надо здесь купить.

Мы купили «Мухнем на Луну!» с очками для просмотра в формате 3D, еще несколько мультиков, а также «Квант милосердия».

Фильм про агента 007 предложила купить Маша. Я спросил ее зачем.

– Я уже его смотрела, – объяснила она. – Ваня же хотел про любовь. Это как раз про любовь. Папа, там такая любовь… Он такой несчастный…

Ваня молчал. Но я видел, как он благодарен сестре за этот выбор.

«Они с меня соскочили»

Уже и не очень понятно, кому показалось, что у Маши неправильно растут зубы. Мне, например, кажется, что все хорошо. Красивые крепкие белые зубы. Всем бы такие! Но вот сложилось впечатление, что Машины зубы растут не так, как надо. А интересно, а кому надо? Маше или кому-то еще? Может, мальчику какому-нибудь понадобилось, чтобы они росли по-другому.

Я не уследил за этой историей. Как-то утром я просто узнал, что они едут к зубному врачу ставить скобки.

– Какие скобки? – удивился я.

– Такие скобки на зубы, – объяснила Маша. – Я их буду носить четыре месяца.

Она с удивительной покорностью относится к такого рода издевательствам над ней. Когда мне показалось, что она начала стремительно толстеть, мы посадили ее на диету – и она села и была яростной сторонницей всех ограничений, которые на нее наложили мы, и еще пару наложила на себя сама – в виде такой епитимьи, очевидно. И потом, когда, например, в гостях взрослые великодушно предлагали ей съесть какую-нибудь сладость, она небрежно отвечала:

– У меня диета. Мне нельзя. Я худею.

И она похудела. На это ушло совсем немного времени. В таком возрасте люди, наверное, худеют еще быстрее, чем толстеют.

И вот ей поставили эти скобки. В тот день я приехал домой поздно вечером, дети уже спали, и только наутро я их увидел.

Вообще-то я предполагал, что это будут не скобки, а общеизвестные брекеты. Их носят и взрослые люди, решившие, что не все у них в жизни так правильно, как им хотелось бы, в том числе и их зубы.

Но нет, это были не брекеты, а именно скобки. Стальная, видимо, проволока намертво схватывала верхний ряд зубов Маши и, честно говоря, мешала ей говорить. Во всяком случае, ее заверения в том, что скобки ей нисколько не мешают, звучали неубедительно, потому что было такое впечатление, что рот у нее полон камней, и я почти ничего не мог разобрать из ее заверений.

Но главное, Маша приняла скобки близко к сердцу и осознала, что она будет носить их четыре месяца не снимая.

Впрочем, оказалось, что она их все-таки снимает. Она призналась в этом на следующий день.

– Папа, – сказала она, – там есть такие замочки: раз – и они снимаются…

– Зачем ты их снимаешь? – спросил я.

– А я пока не привыкла, поэтому и снимаю, – рассказала она. – Это было вчера, а сегодня уже привыкла.

– То есть не будешь снимать? – уточнил я.

– А зачем? – переспросила она.

Следующим утром я проснулся, когда еще было темно. Проснулся, как от толчка, от пронзившей меня мысли: да ведь она может проглотить их!

Я напряженно думал. Если там есть замочки, которые можно расстегнуть, то они ведь могут и расстегнуться сами. Ну а потом все понятно. Да, скобки немаленькие, но чего только дети не могут проглотить.

Я вспомнил, как мне рассказывали про выставку вещей, которые глотали дети. Да, была такая выставка. И там, например, была дужка от ведра. Банка из-под майонеза.

На этом фоне скобки выглядели, так сказать, детской забавой. Во сне разве нельзя их проглотить? Они же мешают ей, и она во сне шевелит языком, подсознательно пытаясь от них избавиться. То есть вот это подсознательное шевеление языком может привести к тому, что замочки расстегнутся.

Я ничего не стал говорить об этом Маше. Но поговорил с ее мамой.

– Алена, – сказал я, – ты не думаешь, что Маша может проглотить скобки?

– Нет, – сказала она, – не думаю.

– Почему? – удивился я.

– Потому что это невозможно, – сказала она.

– Но там же замочки…

– Она уже привыкла к скобкам, – разъяснила Алена, – и ничего страшного произойти не может.

Тогда я позвонил нашему доктору. Она не специалист по стоматологии, но доктор очень высокой квалификации.

– Дело в том, – сказал я ей, – что Маше поставили такие скобки на зубы, она будет носить их четыре месяца, и я серьезно боюсь, что она может их проглотить. Как вы думаете, что делать?

– Ничего, – сказала она. – Все носят.

– Но они снимаются!

– Вряд ли они могут сняться сами, – сказала она. – Я не понимаю, как это может произойти. Но на всякий случай лучше проконсультироваться у заведующей нашим стоматологическим отделением. Приезжайте.

Я все понял, но не мог ждать уже ни минуты. Я позвонил Маше.

– Послушай, – спросил я, – ты больше не снимаешь скобки?

– Снимаю, конечно, папа, – сказала она. – После каждой еды я должна полоскать зубы. И потом, как же иначе я зубы будут чистить, если скобки снимать не буду?

– А как все чистят, кто скобки носит? – спросил я.

– Я не знаю, как все чистят, – задумчиво произнесла она. – Ты считаешь, не надо снимать?

– Не надо! – сказал я.

– А врач, который скобки ставил, сказал, что надо, – так же задумчиво продолжила она. – Два раза в день надо чистить зубы, а потом той же щеткой, которой я чистила зубы, надо чистить скобки.

– Это врач тебе сказала? – поразился я.

Я сразу представил себе, что от такого частого употребления механизм замочков очень быстро разработается.

– Ты можешь аккуратно их носить? – с мольбой, которую уже не мог скрывать, сказал я. – Ты хоть понимаешь, что ты их можешь проглотить?!

Я не собирался ей этого говорить. Оно у меня вырвалось. Я не хотел травмировать ее этой мыслью. Но я, видимо, уже не мог и молчать об этом.

– Понимаю, – тихо сказала Маша.

– Например, во сне, – не мог уже остановиться я. – Они же могут соскочить.

– Папа, – сказала Маша, – да они уже соскочили.

– Когда? – переспросил я.

– Вчера, – сказала Маша. – Вчера ночью. Я нашла их утром около подушки. Но я их сразу надела!

– Так, – сказал я, – я тебе перезвоню. Но сначала я перезвонил Алене.

– Ты знаешь, что скобки уже соскакивали?! – закричал я. – Они соскочили во сне! Замочки расстегнулись! Я же про это и говорил!

Это и правда был какой-то кошмарный сон.

– Вряд ли это могло произойти, – сказала Алена. – Давай я тебе перезвоню.

Как потом выяснилось, она сразу позвонила Маше. В новой интерпретации история выглядела по-другому. Маша вроде бы сказала маме, что она сама на ночь сняла скобки и положила их под подушку.

Это мне и передала Алена.

– То есть Маша рассказала две разные истории? – переспросил я. – И какая из них правдивая?

Алена почему-то настаивала, что ее версия более правдоподобна.

Тогда я спросил у Маши:

– Так где все-таки правда?

– Они с меня соскочили. Я же тебе говорила уже, – с недоумением сказала Маша.

«Я еду на одной ноге!»

На Красной площади закрывался каток Bosco di Ciliegi. Это в целом печальное событие было скрашено тем, что мы с Машей и Ваней успели на последний сеанс.

Маша умоляла меня об этом, Ваня был согласен, что сходить стоит. Это было странно для него: он не любит кататься на коньках.

– Ваня, – спрашивал я его раньше, – почему бы и тебе не выйти на лед? Почему ты все ездишь на каток только для того, чтобы поесть пончиков? Что, на этих пончиках свет клином сошелся?

– Да? А ты их пробовал?! – распалялся Ваня. – Хоть раз пробовал?! А чего ты тогда говоришь?!

Ответить мне было нечего. Пончики я не пробовал. Мне было не до них. Пончики я откладывал до после катка. А когда мы уходили со льда, пончиков нам никто не предлагал, потому что их уже к этому времени съедали такие, как Ваня, стоявшие у бортика и рассеянно наблюдавшие за хорошо освещенным овалом. Таких, как Ваня, было много. Больше, чем пончиков.

И вот теперь Ваня был согласен, что есть смысл пойти попрощаться с катком. Между тем я понимал, почему он не выходит на лед. Причина была только одна: он не умеет кататься. Вряд ли он мог где-нибудь научиться за последний месяц. То есть он просто захотел пончиков.

Маша тоже еще год назад не умела, но желание научиться было таким всепоглощающим, что ей для этого никто не был нужен, и она научилась сама, без посторонней помощи, в том числе и моей. Наверное, она не совсем правильно катается или вообще неправильно, но она это делает с таким наслаждением, что я понимаю: я никогда не позволю ей заниматься фигурным катанием, потому что от усердия и страсти, которая ее охватывает при выходе на лед, она обязательно как-нибудь страшно и непоправимо расшибется.

– А пончики будут? – для страховки все-таки поинтересовался Ваня, когда мы уже ехали на каток.

– Не уверен, – честно сказал я.

– В сахарной пудре? – уточнил свой вопрос Ваня. Первым, кого мы увидели по пути в раздевалку, был юноша с пончиками в сахарной пудре.

– Ешьте быстрее, – торопливо сказал он, – а то остынут.

Вид у него при этом был такой, как будто сам он уже съел столько пончиков, сколько в него влезло, и только теперь он смог позволить себе поделиться этими пончиками с детьми.

В каждом из трех пакетов, которые он нам дал, было по три пончика. Ваню это не удивило.

– Как обычно, – пробормотал он, вонзаясь зубами в пончик.

Я наконец тоже попробовал пончик. Боже, какой же я был глупец все эти годы! Почему же я не ел их раньше! Сколько времени я потерял даром! Жизнь текла сквозь пальцы, как песок, а могла быть наполнена великим смыслом…

Я съел свои пончики, один Машин (еще один у нее съел Ваня), мы зашли в раздевалку, и я попросил коньки. Все как обычно: Маше – 33-й размер, Ване – 32-й, себе – 43-й. Причем было понятно, что Ваня свои коньки не наденет и что они так и проваляются на скамеечке.

– Помоги мне, папа! – корчилась в муках Маша, натягивая конек на ногу.

Я попытался ей помочь, до предела расшнуровав конек, но она все равно не смогла натянуть его.

Ваня тоже застонал, пытаясь надеть свои коньки. Я вдруг все понял.

– Слушайте, у вас ноги выросли, – пробормотал я и попросил дать им коньки 34-го и 33-го размеров.

Они выросли за тот месяц, что мы не были на катке. Когда это происходит так демонстративно и показательно, то внушает какое-то даже смятение. Я подумал даже сгоряча, не взять ли и мне на всякий случай коньки 44-го размера, но опомнился.

Тут я осознал еще одну вещь – Ваня надел коньки. То есть он собрался на лед. Не поздновато ли? В конце концов, последний сеанс в сезоне. Ну посмотрим.

И я вывел на лед их обоих.

– К бортику! – крикнул Ваня. – Ведите меня к бортику!

Несколько минут он стоял, вцепившись руками в бортик. Потом я ему напомнил, что на ушу он так не стоит. Он оторвался от бортика. Мы с Машей взяли его за руки и повезли по льду. Он не двигал ногами (и правильно делал), и мы набирали скорость. Он катился на коньках – и быстро. Впереди был поворот. Это было единственное, о чем я не подумал. Он приближался стремительно, и я понимал, что Ваня не сможет повернуть. Просто не получится. Никак. Исключено. Но и остановиться мы уже не могли. Что я мог для него сделать? Только облегчить его страдания при падении.

– Ваня, – крикнул я, – дядя Володя учит вас падать?!

– Да! – крикнул он.

Дядя Володя, тренер по ушу, сам говорил мне, что учит.

– Тогда падай! – крикнул я.

И тут я увидел, что Ваня, стиснув зубы, поворачивает. Так на проселочной дороге в ливень пытается вывернуть из глубокой колеи пятитонный грузовик. И так же выглядит в этот момент лицо водителя, как выглядело в то мгновение лицо Вани.

Он повернул, мой мальчик. Что-то вскрикнул и повернул.

Упала Маша – и ногами вперед. Она срезала коньками не только Ваню, а и меня. И через мгновение мы все трое валялись на льду в таких неестественных позах, словно нас только что расстреляли в упор.

– Маша, вставай, – сказал ей Ваня.

Он был уже на ногах. Мы ему были больше не нужны. Ему нужен был бортик. Он начал пробираться вдоль овала, держась за него, и отмахивался от моей руки, когда я катился мимо. Через полчаса я видел его оторвавшимся от бортика и падающим. Но дядя Володя научил его падать. Он вставал и шел по льду дальше.

Потом он попросил меня и Машу снова взять его за руки. И мы опять покатились и плавно повернули. Я не верил своим глазам.

– А теперь, папа, – крикнул Ваня, – я подниму ногу! И он проехал несколько метров на левой ноге, чуть-чуть приподняв правую.

– Я еду на одной ноге! Вы видите?! – орал он нам. Мне казалось, его слышит весь каток.

«Приходят Чебурашка и Гена в прачечную…»

Я совсем уж не предполагал, что Ваня станет кладезем анекдотов. Он их собирает отовсюду: из поездок в Ершово с классом Маши, из прогулок во дворе, когда ему удается остаться без присмотра няни, и, конечно, из детского сада.

Проблема в том, что у кого-то эти анекдоты в голове дольше чем на день не задерживаются, а у него они там складируются, причем, подозреваю, на вечное хранение. В результате теперь, если мы едем в машине в кино из-за города, он может час в пробке вместо радиостанции «Юмор. БМ» просто рассказывать анекдоты один за другим без перерывов на рекламу. И он не повторяется, конечно.

– Вызывает король русского, немского и чукчу, – рассказывает Ваня, – и говорит: «Если кто-нибудь научит за неделю мою собаку говорить, я дам царство и красавицу дочь в придачу». А собака его была немая, даже лаять не умела. Через неделю немского вызывает, спрашивает: «Научил собаку говорить?» Тот отвечает: «Нет, она же немая!» Он ему отрубил голову. Русского вызывает и спрашивает: «Научил собаку говорить?» Он говорит: «Да». – «Ну, покажи». Собака залаяла. Русского король отпустил, но царства не дал. Но и голову рубить не стал. Вызывает чукчу и спрашивает: «Научил мою собаку говорить?» Тот говорит: «Конечно!» – «Покажи!» – говорит король. Чукча вынимает сардельку, собака как закричит: «Ну, дай, дай мне сарделька! Я уже целая неделя не есть!» Король отдал ему царство и красавицу дочь и спрашивает: «Как же это ты научил мою собаку говорить? Она же немая». А чукча говорит: «Это очень просто. Надо сначала научить собака голодать, а потом уже учить собака говорить».

И вот Ваня уже весь состоит из этих анекдотов. Я ему говорю:

– Ну, давай, расскажи про Чебурашку и Гену. Ваня морщит лоб, потом говорит:

– Я знаю семь. Тебе какой?

– Четвертый, – отвечаю я.

– Ага, понял, – говорит он и рассказывает про то, как Чебурашка и Гена в самолете летели…

Потом мы приезжаем в кинотеатр «Октябрь», смотрим репертуар и понимаем, что в этом кинотеатре, где больше десятка залов, нету ни одного мультика.

Маша говорит:

– Ну, я не очень-то и хотела смотреть мультик. Я хочу посмотреть «Шопоголика».

– Ты откуда про него знаешь? – удивляюсь я.

– Так реклама же по всей Москве идет, – отвечает Маша. – И потом, мы недавно с классом ходили в кино, на «Австралию». Ты же мне еще 500 рублей утром дал. Ты не помнишь, что ли? Так там перед фильмом показывали отрывки из «Шопоголика».

Я не помню насчет пятисот рублей, хотя и не исключаю, конечно. Уж больно точно она все рассказывает. И я в который раз с тоской думаю, что она уже смотрит взрослые фильмы и что это блаженное время, когда она была ребенком, что-то слишком быстро подходит, кажется, к концу.

– А ты знаешь, кто такой шопоголик? – с надеждой спрашиваю я.

Надежда состоит в том, что она этого не знает.

А моя последняя надежда – на Ваню, который все-таки младше Маши почти на два года. И может, хоть он хоть ненадолго задержится в развитии.

– Шопоголик – это тот человек, который увлекается шопингом и никак не может остановиться, – отвечает она.

– А что такое шопинг? – спрашиваю я, теряя надежду.

– Хождение по магазинам, – говорит Маша, – это же английское слово. Ты что, не знаешь?

– Ну ладно, пойдем на «Шопоголика», – пожимаю я плечами.

– Когда начало? – спрашивает Ваня.

– В 18.40, – отвечаю я.

Я знаю, что он никак еще не ориентируется в цифрах, связанных с часами, но надо же когда-то начинать.

– Это через сколько? – уточняет Ваня. – У меня часов нет.

– А вот они, часы, – показываю я и, сжалившись, добавляю: – Через 30 минут.

На самом деле я знаю, что и в таких цифрах он тоже не ориентируется. Все, что связано со временем, вызывает у него какие-то дополнительные сложности.

– То есть через полчаса? – уточняет Ваня. – А, еще поесть успеем.

Еще неделю назад он в этом ничего не смыслил, это точно. Таким образом, умирает и последняя надежда в виде Ваниного безоблачного детства, которым можно беспричинно наслаждаться, да и только.

Мы покупаем билеты, закусываем и идем в кинозал. Причем я понимаю, что сам уже не успеваю допить чай и расплатиться, поэтому веду их, сажаю на места и возвращаюсь в кафе. При этом меня немного удивляет то, что зал уже заполнен людьми, свет погашен, а кино идет. Это странно: я рассчитывал успеть к началу рекламы, которую они тоже любят смотреть; в отличие, надо ли говорить, от меня. И думал, что успел.

В ожидании счета в кафе я решаю посмотреть билет – и обнаруживаю страшную вещь: мне продали билет на сеанс, который, когда мы только сели перекусить, уже как раз начался. То есть они сейчас сидят и смотрят фильм, который подходит к концу.

Я иду в кассу и пытаюсь выяснить, как это могло случиться. В конце концов, дети в надежном месте. Администратор убеждает меня, что никак не могло.

– Я же просил билеты на 18.40, а здесь написано 17.30, – объясняю я.

– Наши кассиры не могли ошибиться, – уверенно говорит администратор. – Они же все повторяют вслух. Да и какая вам разница? Мы все равно деньги не возвращаем. А билеты не обмениваем.

– А мы в ваш кинотеатр не ходим, – говорю я и все же покупаю билеты еще на один сеанс.

Когда я подхожу к кинозалу, то вижу, что сеанс закончился. И в зале сидят только Маша с Ваней.

– Папа, – кричит Маша, – ты все пропустил! Очень интересный фильм!

– Да, – подтверждает Ваня, – я бы еще раз посмотрел.

– Вот и посмотрим, – говорю я. – Только с начала.

– А он разве не с начала был? – удивляются они оба. И мы идем в кино. На этот раз фильм нравится им еще больше, и они громко, ерзая в креслах и перекрикивая друг друга, в середине фильма начинают пересказывать мне его содержание прямо с того момента, когда я их усадил в зал. Зал слушает их вместе со мной и, странное дело, не перебивает.

– Она сейчас все свои вещи распродаст! – кричит Маша. – Она сейчас скажет, что она не покупает все подряд, но зато вместо этого у нее есть отношения с любимым мужчиной!..

Когда мы выходим из кинотеатра, я объясняю им, что произошло.

– Это как в том анекдоте! – смеется Ваня. – Я тебе сейчас расскажу. Приходят Чебурашка и Гена в прачечную…

«Давай сделаем тату машине»

Я утром хотел отвезти детей в школу. Когда получается, я стараюсь это делать. Стараюсь не в том смысле, что заставляю себя, а в том, что очень хочу, но не всегда получается (впрочем, все равно уже, что бы ни написал, похоже на попытку оправдания).

В общем, я хотел это сделать и спросил проснувшегося и одетого, но лежащего в кровати ничком с закрытыми глазами Ваню, хотел бы он, чтоб я отвез их, или не хотел бы. Разумеется, это было кокетство с моей стороны, и для Вани это было ясно. Он открыл глаза и с упреком сказал:

– Ну конечно, хотел бы.

Машу я даже спрашивать не стал.

А зря: она не захотела. Я был в шоке. У нее появились собственные планы! До сих пор она не отрывала их от Ваниных. Только производственная необходимость могла заставить их разлучиться: плавание в разное время или Машины танцы и Ванино ушу, совпадающие по времени… Но сознательно отказаться от моего общества и от общества брата ей раньше и в голову не могло прийти.

То есть я засек этот момент в ее жизни. Это случилось через две недели после того, как ей исполнилось восемь лет.

Ради чего она это сделала? Чтобы ее отвезла мама. То есть и этот момент я тоже засек. Так, все, Маша льнет к маме.

Но Ваня-то – к папе.

– Маша, – спросил он, – ты что, не едешь с нами?

– Нет, – говорит Маша, – вы что-то долго собираетесь. Я с вами опоздаю в школу. А мне еще цветы купить надо.

Это была правда: у кого-то в школе случился день рождения.

– А, ну ладно, – сказал Ваня, – тогда мы поехали. Через полминуты он был готов к выходу из дома, и ему даже пришлось подождать меня: я не ожидал от него такой прыти в буквальном смысле этого слова. В самом деле, он просто запрыгнул в свои ботинки. Я знаю почему. Он хотел для начала показать, что долгие сборы не причина для того, чтобы не ехать вместе с нами в школу, и что на самом деле у Маши есть какие-то другие причины. И я не могу сказать, что ему не удалось это показать.

Более того, я и сам одевался со слишком подозрительной быстротой, чтобы ее можно было списать на обычную торопливость, когда кто-то куда-то слегка, но уж точно не безнадежно опаздывает. Тем более что мы с Ваней никуда не опаздывали: в детском саду нет звонка в 9 утра на первый урок (хотя он его и слышит, потому что детский сад и начальная школа – в одном здании). Нет, мне, хотя я себе, наверное, и не признался в этом, тоже хотелось показать, что цветы не причина для того, чтобы отказываться с нами ехать.

В машине Ваня сказал мне:

– Папа, у меня есть одна идея. Ты, наверное, не согласишься. А зря.

– Ну, давай, говори, – сказал я, в общем, обреченно. Что он опять себе присмотрел в том магазине на втором этаже?

– Давай сделаем тату машине, – сказал он. Ему удалось меня удивить.

– Подожди, Ваня, – сказал я. – Ты что имеешь в виду? То же, что и я?

Я-то подумал про аэрографию. Более того, я про нее и в самом деле думаю уже некоторое время. Мне хочется, но меня останавливает только одно: я не могу придумать сюжета. У меня нет в голове картинки, которая должна быть на машине. Я смотрел сайты, ездил даже к людям, которые занимаются этим, я перебрал кучу собственных вариантов – и ничего. То, что я видел, кажется пошлым, а то, что придумывал, – пафосным.

Ваня имел в виду именно аэрографию.

– Ну, такое же тату, – пояснил он, – как я на руке себе делаю иногда.

Эти тату, как правило, вложены в жвачку «Хаббл-баббл» и ценны тем, что, по-моему, никогда не повторяются. Еще больше они ценны тем, что стираются через день или в крайнем случае через два.

– Согласен, – говорю я, злясь оттого, что мы на ровном и обычно пустом месте попали в пробку, и что надо было поехать другой дорогой, и что Маша с мамой могут нас теперь опередить. – Но что мы нарисуем?

– Я знаю что, – говорит Ваня. – А ты разве еще не догадался?

– Нет, – говорю я с мгновенно возросшим интересом. – Сдаюсь.

То есть я, будучи крайне заинтересованным в результате, сознательно перескакиваю через несколько этапов разговора, которые ритуально предшествуют капитуляции и обычно доставляют мне удовольствие: первая попытка, вторая попытка…

– Буквы должны быть, – говорит он.

– Какие?

– Все, – отвечает он. – Все, какие есть. Весь алфавит. Чтобы люди ездили мимо нас и учили.

Я так хотел услышать от него ответ на этот так мучающий меня самого вопрос, что совершенно забыл о том, кто сидит рядом со мной (да, я против всех правил, в том числе собственных, посадил его на переднее сиденье – наверное, в благодарность за то, что он не раздумывая поехал со мной в детский сад). А рядом со мной сидел мальчик шести лет от роду.

Потом я подумал о том, что на самом-то деле это не такая уж плохая идея, особенно для машины журналиста. И что сделать-то это можно по-разному (не обязательно же писать на машине «КоммерсантЪ»). Пафос, конечно, в этом тоже есть, но можно попробовать и без пафоса (хотя что-то подсказывает: вряд ли получится). И я говорю:

– Надо подумать. Не исключено. А еще идеи есть?

– Конечно, – отвечает Ваня. – Тигра надо нарисовать.

– Ну, – говорю, – тигр на каждой второй машине есть. Такой, прыгающий, что ли? С раскрытой пастью?

– Ну да, – упавшим голосом говорит Ваня. – Я знаю, что он есть.

Я понимаю, что он сначала сказал то, что хотел, а потом – то, что, он думал, может понравиться мне. И он расстроился оттого, что мне не это понравилось. Может, правда, я придумал себе эти его переживания. Но, скорее всего, нет.

– Нет, – повторяю я. – Зверей на машине не должно быть. Ни диких, ни домашних. Еще варианты есть?

– Конечно, – говорит Ваня. – Надо Маше позвонить.

То есть попросил помощь друга. Не может все-таки без нее обходиться. И не стыдится признаться в этом. Мы звоним Маше. Они тоже уже выехали.

– Тату? – переспрашивает Маша. – Я знаю, что можно сделать. Когда я смотрела «Мою прекрасную няню», то прекрасная няня нарисовала девочке тату: дракон, но не весь, а только голова, а внизу он как привидение, и на нем пятнышки… В общем, пап, когда ты будешь дома, я тебе нарисую.

Я попробовал представить себе, что это будет.

– Ладно, – говорю, – Маша, спасибо.

– Не за что, – отвечает Маша. – А вы где?

– А мы в пробке ехали, а теперь уже подъезжаем к школе. А вы где?

– А я не скажу, – говорит она и отключает телефон.

То есть они еще не доехали.

– Ваня, – опять поворачиваю я голову к мальчику, – можешь еще что-нибудь предложить?

Это уже нечестно, я понимаю. Он и так уже много предложил. Но я все-таки еще на что-то надеюсь. (Хотя тот первый вариант все-таки интересный.)

– Конечно, – говорит он. – Можно небо нарисовать, и в нем самолет летит. Получится, что ты наперегонки с самолетом едешь. Или можно, например, космос нарисовать.

Я еще первую часть не успеваю осмыслить, насчет неба и самолета, а сам уже про космос тоже думаю.

– А как ты космос нарисуешь?

– Планеты надо будет нарисовать, и все, – отвечает Ваня. – Это будет понятно. Юпитер там…

– Ты что, планеты знаешь? – спрашиваю я.

– Ну конечно, папа, – говорит он. – Почему ты все время удивляешься, когда я что-то знаю?

– Ну тогда какие еще есть планеты?

Я вообще-то хотел ему сказать, что какое-то из его предложений, похоже, пройдет и будет реализовано, но сначала закончим разговор о планетах. Не надо было на меня нападать. Да, я удивляюсь. Что, он имеет в виду, что я так редко с ним бываю, что меня удивляет, когда выясняется, что он о чем-нибудь знает?

– Давай, – говорю, – называй планеты тогда.

– Ну, значит, так, – поднимает он глаза с таким сосредоточенным видом, как будто видит все эти планеты как меня и надо только не забыть их все перечислить. – Юпитер, Сатурн…

Ничего себе, думаю я. И правда знает.

– Венера, – продолжает он. – Гарделандия…

– Что?!

– Гарделандия, – повторяет Ваня.

– Ты откуда такую планету знаешь?

– У меня в компьютерной игре она есть. Я тебе покажу, если не веришь.

А я верю.

И я когда выхожу из детского сада и разворачиваюсь на маленьком пятачке, мне кто-то отчаянно сигналит. Я с недоумением смотрю в зеркало: я же никого там не трогал.

А, это Маша подъехала.

«Когда-нибудь они разберутся друг с другом сами»

Я должен был поехать в Лондон. В Англии живет Никита, взрослый такой парень, мой сын. Учится там на факультете журналистики в университете. В конце концов, почему бы и нет! Мы с ним очень давно не виделись, много лет, даже очень много лет. Это же учитывая, что ему самому не очень много лет. Я все ждал, пока он вырастет, сам примет свое решение и позвонит. Но он не позвонил. Он написал, мы встретились в Лондоне. Это было почти два года назад. Все следующие два года мы очень хотели увидеться опять. Но его проблемы с российским паспортом, мои проблемы, не имеющие отношения к паспорту и вообще не до конца понятно какие…

И вот теперь я должен был поехать в Лондон в командировку. Мы с Никитой долго переписывались по этому поводу и предвкушали нашу встречу. Вся эта колонка могла бы состоять из этой переписки, и, может, это была бы моя лучшая колонка, вернее, наша.

Ваня и Маша знают, что у них есть брат. Я им много рассказывал про него. Говорил, что когда-то я был женат не на их маме, что, когда родился Никита, я был студентом и учился на журфаке – правда, в МГУ, а не в Корнуолле, где учится он. Что это большой мальчик, что ему уже 22 года. И что он их брат. Я уверен, что они все это имели право знать.

В какой-то момент они начали жадно интересоваться подробностями про жизнь Никиты. Почти так же жадно, как интересовался подробностями про их жизнь Никита. Я рассказывал что мог. В том смысле – что знал. Не в том смысле, что я что-то скрывал.

Не так давно Ваня попросил у меня его телефон. Я понял, что той информации, которую они получают о нем от меня, им недостаточно. Кроме того, я еще больше зауважал Ваню. У меня у самого-то рука долго не поднималась звонить Никите, как-то мне было страшно, честно говоря, не знаю даже почему, только догадываюсь.

Но телефона я Ване не дал. У меня его не было. Тот, который у меня был, видимо, изменился. Жизнь у Никиты меняется на самом деле стремительно, гораздо стремительнее, чем мне бы, например, хотелось. Я на расстоянии не успеваю фиксировать эти изменения. Едва я только зафиксирую что-нибудь, как оказывается, что все уже вернулось к той точке, с которой эти перемены вдруг начались.

В общем, не было у меня его телефона. По почте вообще лучше общаться. Можно сказать что-то, чего ты никогда в жизни вслух не скажешь. А так можно. И нужно даже.

И я так и сказал Ване:

– Нет телефона Никиты. Наверное, поменялся. Ваня, для которого решение попросить у меня его телефон было, мне кажется, поступком, расстроился.

– Ладно, – сказал он, – а он когда приедет?

Я ему честно сказал, что в ближайшее время не приедет. С моей стороны, это тоже было поступком.

– А мы к нему поедем? – спросил Ваня.

Я даже не мог объяснить этот внезапно возникший интерес к Никите и эту настойчивость. Ваня впервые в жизни на моих глазах намерен был добиться своего. И он обдумывал, как это сделать. При этом мне еще предстояло понять, чего он хочет добиться. Он ведь не просто хотел поговорить с Никитой. Он хотел ему что-то сказать. У него было что сказать. И он, кажется, постоянно держал это в голове.

– Пока нет, не поедем, – сказал я.

И буквально через несколько дней я понял, что еду в эту командировку. Я сказал об этом Ване. Он задумался.

– Мы приготовим ему подарки, – сказал он. – Ты когда едешь?

– Еще не скоро, – ответил я. – Через месяц, может.

– Мы успеем, – сказал Ваня.

Прошел месяц. Утром я вылетал в Лондон. Никита должен был либо уже приехать туда из Корнуолла, либо выехать рано утром, как и я.

И накануне вечером я спросил Ваню:

– Вы приготовили Никите подарки?

– Нет, – прошептал Ваня.

– Нет, – сказала Маша.

– Жалко, – я расстроился. – Я думал, у вас все готово. В глазах у Вани я увидел какой-то ужас. Маша была спокойнее его на год и восемь месяцев.

– Но мы же сейчас должны ложиться спать! – с отчаянием сказал Ваня.

Они рисовали Никите полночи. Маша нарисовала море, волны, лодку с парусом. В волнах прыгали дельфин и маленькая рыбка. Дельфин нырял вслед за рыбкой. Я все понял.

Ваня нарисовал елку и что-то под ней. Я сначала толком не разобрал. Мне даже показалось, что по аналогии с Машиным рисунком под елкой должен быть большой гриб и маленький. А вернее, два маленьких гриба. Но потом я рассмотрел рисунок (он был на небольшом листочке) и понял, что под елкой просто подарок, перевязанный ленточкой.

Не сказать, чтобы я был растроган. То есть вообще ничего не сказать. Мне хотелось плакать. Они так сосредоточенно, серьезно и усердно занимались этим, что я чуть не разревелся, когда увидел эти рисунки.

– Папа, – спросил Ваня, как только мой самолет приземлился в Англии, – ты встретился? Что он сказал? Ты можешь дать ему трубку?!

– Подожди немножко, – попросил я. – Мы с ним встретимся вечером. И мы вам сразу позвоним.

– Хорошо, – сразу согласился Ваня. – Пока, папа. Он положил трубку. Он давно научился внезапно прощаться, а я до сих пор не привык, что он делает это так быстро.

Весь день я был занят. С Никитой мы постоянно переписывались. Он был еще в Корнуолле, но вот-вот должен был выехать. Я и сам вряд ли освободился бы раньше позднего вечера.

Сначала он предложил встретиться в одном месте, потом я сказал, что лучше прямо в моем отеле. Я знал, что ночь эта будет бессонной. Я хотел предложить ему поспать остаток утра, который у нас с ним обнаружится, когда уже, наверное, рассветет, в моем номере. Но до этого мы с ним должны были обойти еще полгорода и обо всем поговорить. Так было в прошлый раз.

Потом он написал, что у него еще две пары, и что ехать все-таки очень долго, и что лучше мы перенесем встречу на завтра. Он готов был оказаться в Лондоне в середине следующего дня.

Я написал ему, что на следующий день улетаю в Москву. Это была короткая командировка.

Он здорово расстроился. «Бли-и-и-и-и-и-н! – написал он. – Я должен был приехать вчера. Снять номер в отеле и ждать… Но у меня до сих пор нет твоих координат. Ну и что, я бы все равно тебя нашел… Ну, и что теперь?» Позвонил Ваня. Я ему все объяснил. Он все внимательно выслушал.

– А ты ему рисунки не отдал? – уточнил он.

– Нет, – сказал я. – Я же тебе объяснял…

Мне было очень тошно. Мне было так тошно, потому что во всем этом участвовали шестилетний мальчик, рисовавший елку и подарок, и восьмилетняя девочка, нарисовавшая дельфина, лодку, маленькую рыбешку… Все это было просто невыносимо.

– Папа, – сказал Ваня, – найди его телефон. Я хочу с ним поговорить.

Я понял, что когда-нибудь они разберутся друг с другом сами.

Послесловие

Приходит время, когда ты начинаешь разговаривать с ними на равных. Или, по крайней мере, они с тобой. И ты в который раз уже думаешь, не пора ли закончить писать про них.

Они же все меньше и меньше дети. Маше восемь, Ване шесть. Всего-то, с другой стороны, восемь и всего-то шесть. Но на самом деле все-таки уже восемь и уже шесть.

Иногда я думаю, что Ванины шесть – больше, чем Машины восемь. Или даже чем мои 42.

И продолжать надо вроде бы до тех пор, пока мне есть что сказать о них, пусть даже их словами…

Но потом я прихожу в себя и думаю: на самом деле писать надо до тех пор, пока им есть что сказать. И я вижу: о, им есть что сказать. Они просто не могут выговориться.

И у меня сейчас такое впечатление, что я закончу писать о них только в тот момент, когда они начнут писать обо мне.

Content

Андрей Колесников
Веселые и грустные истории про Машу и Ваню

Предисловие

2004. Неужели это моя дочь?!

«Шикарный, шикарный лак!»

«А трусы?!»

«Папа, снимай брюки!»

«Я какать хочу!»

«Пропала Россия!»

«Боишься, что ли?»

«Ты мой муж»

«Где мой чупа-чупс?!»

«Там столько мужчин – и все незнакомые!»

«И скрипка упала уже…»

«Без лифчика плавать нельзя – утонешь!»

«Принцесса Аврора не сделала бы этого!»

«Разве не с кем поболтать на небе?»

«Это не смешно»

«Плевать нам на этого мента»

«Ты что, заболел?»

«Меня лес уморил»

«Не переживай, папа же всегда возвращается»

«Меня зовут Маша, фамилия Колесникова…»

«Мне надо много чуп!»

«Спасибо, я постою»

«Точно не знаю, но он принц»

2005. Они мне кажутся уже такими большими

«Я тебя, по-моему, не рожала»

«Это же рога!»

«Бабушка козлика очень любила»

«Ты что, убил живую куклу?»

«Зеленый человек ждет меня»

«Вы научите меня плавать под водой?»

«Мы победили Человека-паука!»

«И не покупай Ване жвачки»

«Уходите, я прикрою»

«Загадка-то для детей!»

«Потому что башня – не из молока!»

«Это фашизм!»

«У нас ведь любовь»

«Ну, че ты не звонишь-то?»

«Скажи, что ты третьего родишь!»

«Они заснут, и я скажу: «Руки вверх!»

«Номер сотый заснул!»

«Папа, мы так целовались…»

«Выкинь свою курилку!»

«Когда ты умрешь, я буду счастлива»

«Ложьте обратно!»

«Я ненормальная?»

«За что?!»

«И два сиреневых пистолета!»

«Где мой ангелочек?!»

2006. Взрослые тоже говорят глупости

«Понятно, сэр»

«Она будет рисовать!»

«Придет жаба!»

«Где наш флаг?»

«Надо есть капусту, чтобы грудь большая выросла!»

«Он потрогал ее нежно!»

«Мне безразлично, что ты уходишь»

«Не трогай мой шалаш!»

«Это будет сниться мне каждую ночь»

«Неудобно-то как!»

«Папа, что ты говорил маме, когда любил ее?»

«И что, тебе понравилось?!»

«Сейчас придет папа и убьет его»

«Я в океане плавать не умею»

«Она эту юбку третий день носит!»

«Это не кот. Это зверь!»

«Да я просто сладкие слюни хотела попить»

«Это наш Кузенька с жиру бесится»

«Да ты Песталоцци»

«Все, я умею летать!»

«Здравствуй, отец»

2007. Ваня, Маша и Никита

«Я все отдам»

«Мы и сами можем научить»

«Как же я хочу быть деревом!»

«Вы что, и на следующий день рождения меня простудите?»

«Молния, давай!»

«Не смей этого делать!»

«Я лучше пойду в баню»

«Мы видели убитого человека!»

«Мы ходим в дельфинарию»

«Ты больше не напишешь никакую книжку»

«Поздравляю!»

«А где право?!»

«У меня царапина осталась!»

«Смотри лучше кино»

«Линейка мне очень не понравилась»

«Ну как я могла стараться?!»

«Учительницу перебивать нельзя»

«Я не знаю, что такое прятки»

«Когда Маша приедет, мы досмотрим с ней этот фильм»

«У меня не маленький мир»

«Есть ли у куклы сердце?»

«Можешь Деду Морозу игры вернуть?»

«Все остальные – переодетые обманщики»

2008. Я их теряю

«Что такое месть?»

«У меня будут очки!»

«Я и буду семеро козлят!»

«Ну и что, что не приедут»

«Ненавижу, когда мужчины дерутся!»

«Они могут пойти на другой пляж»

«Что такое реинкарнация?»

«Вообще нереально!»

«У нас в квартире живет горилла»

«Вдребезги!»

«Отстаньте от меня! Я занимаюсь сексом!»

«У меня получился самолет!»

«120 на 6»

«Делай так!»

«Не тони»

«У него есть еще месяц»

«Главное – не цель. Главное – скорость!»

«Держись, парень…»

«Разве ты не видишь закат?»

«Он профессионал»

«Это неправильно…»

«Это раз!»

«О сокровенном…»

2009. Им есть что сказать

«Могу опять выйти»

«Любовь – это очень серьезно»

«Они с меня соскочили»

«Я еду на одной ноге!»

«Приходят Чебурашка и Гена в прачечную…»

«Давай сделаем тату машине»

«Когда-нибудь они разберутся друг с другом сами»

Послесловие