Мария Арбатова

Мобильные связи

Любовь к американским автомобилям

Роман

С автомобилями в моей семье было ох как не просто. Первой машиной был бежевый «Запорожец», рожденный отечественным автодизайном вслед за горбатым и ушастым. Как обладательнице больной ноги, мне полагалась машина с ручным управлением. Получить ее оказалось довольно просто: тесты на тренажере, подтверждающие придурковатость ноги; справка о менее придурковатых зрении и психике и разборка с теткой-распределительницей.

Для тетки, сидящей на раздаче унизительных машин униженным инвалидам, я выглядела как дырка в формальной логике. Она ни разу не давала машины молодой бабе, явившейся одновременно и с мужем, и без взятки. А посему начала остервенело орать, что таким, как я, «нечего, незачем и не по праву»… Я на подобных тетках отполировала зубы по судьбе и по работе. Так что скорбно попросила у нее лист бумаги и прямо на ее столе начала писать заявление в вышестоящую инстанцию о ее – теткиной – профнепригодности на этом теплом месте. Увидев мою подготовленность к подобной коммуникации, тетка сначала стыдливо прижала уши, потом заискрилась, завилась мелким бесом, затем заплакала про трудную женскую судьбу и легкое помрачение от усталости… После чего оформила бумаги со скоростью реактивного самолета. Присутствовавшая в комнате очередь из инвалидов косилась на меня как на богатыря, одним махом отрубившего дракону три головы.

Победа опьянила. И я с мужем и нашим другом, покойным журналистом Андреем Фадиным, рванула на крыльях победы за агрегатом. Ни я, ни муж машин не водили, и Андрей великодушно взял над нами шефство.

– Научишься водить, выучишь Москву, побьешь ее по углам, а там и нормальную купишь, – пояснял Андрей, – я тоже начинал с «Запорожца»…

Попав в жуткий заледенелый двор, где теснились новенькие «Запорожцы», мы оторопели. Ни одна из наличествующих машин не была укомплектована по полной программе. Начальник обледенелого двора вяло сообщил, что их так и присылают; хотя на морде у него был отчетливо написан адрес исчезновения запчастей.

– Ладно, мужик, как-нить до дому на ней доедешь, а там в сервис гони, все поставят, – посоветовал начальник двора, – машина – зверь! На рыбалку на ней ездить лучше, чем на танке. Можешь, конечно, не брать. Но другой партии не будет, пока этих не возьмут. А с этих пока еще больше свинтят… не углядишь.

– Ладно, поеду, – сказал Андрей мужику, – если куда-нибудь врежусь – тебя судить будут!

– А ты не врезайся… – подмигнул мужик.

Задавать вопросы, как на подобных машинах выезжают отсюда инвалиды, было бессмысленно, поскольку сначала надо было понять, как они смогут войти сюда и добраться до автомобиля по стопроцентному катку.

– Я тебе честно скажу, у твоей не хватает мелочи. По сравнению с остальными она просто «мерседес». И радуйтесь, что досталась, из старых запасов тачка… Скоро Ельцин с Гайдаром все так разворуют, уже никому ничего не дадут… – сказал на прощанье начальник ледяного двора.

И мы, три обозревателя отдела политики передовой «Общей газеты», отчаянные реформаторы и витиеватые либералы, не утрудили себя дискуссией, а медленно и тревожно выехали на урчащем агрегате.

Сказать, что «Запорожец» шумит, – это ничего не сказать: он ревет, как раненый носорог. Сказать, что его не трясет, тоже ничего не сказать: мотоцикл с коляской, двигающийся по деревенской дороге, по сравнению с ним круизный лайнер. Сказать, что в нем удобно сидеть, – это совсем ничего не сказать: в нем немного удобней, чем в гинекологическом кресле, но теснее, чем в стоматологическом.

Доехали мы, не врезавшись… Но попытки приручить железного друга инвалидов не давались, несмотря на то что до этого я весело рулила чужими иномарками.

– Андрей, – жаловалась я после очередного урока вождения, – у меня ничего не получается. Мы с ней друг друга не чувствуем. Может быть, я недостаточно инвалид, чтобы овладеть этой штукой?

– Видимо, я тоже, – пожимал он плечами.

Измучив себя и машину попытками близости, я поняла, что у нас тканевая несовместимость. Однако тканевая несовместимость с «Запорожцем» расползлась по всей семье. Ни оба мужа, ни оба сына не проявили интереса к этому техническому чуду. Все семейные советы резюмировались: «Давайте его кому-нибудь отдадим!!!»

Но «Запорожец» не отдавался. Каждый раз что-то мешало то нам, то ему, то потенциальным владельцам. Мы испробовали все: дешево продать, подарить, забыть или спровоцировать угон… Ничего не помогало, он миролюбиво застыл перед домом лет на пять, ласково именуясь «наша недвижимость». И поучаствовал только в моей предвыборной кампании в депутаты Госдумы в 1999 году. Увидав в разделе анкеты про автотранспорт слово «Запорожец», избирательная комиссия прослезилась и решила, что это изощренно продуманный пиар.

Годы шли, машина жила самостоятельной уличной жизнью, не принадлежа никому, кроме сидящих на ней дворовых кошек. И вот в один прекрасный день из окна кухни я увидела простоватого парнишку с изо всех сил беременной молодой женщиной. Они важно крутились вокруг «Запорожца», дергали за ручки, заглядывали в окошки… и достаточно мало походили на угонщиков. Через некоторое время зазвонил домофон и мужской голос с тем еще выговором сказал:

– Здрасьте, я это… машину вашу покупаю… Почем продаете?

– Я не продаю машину, – вежливо объяснила я.

– Так у вас стоит, а мне картошку возить… и жена у меня опять беременна! – возмущенно ответил он.

– Машина с ручным управлением, – пояснила я.

– Дык Васька придет, все враз сделает… чё она тута стоит?…Вы поймите, картошку в сарай возить…

– По закону я не имею права продать машину с ручным управлением…

– Дык мы угоним, тока вы разрешите…

– Если вы угоните, я обязана буду заявить в милицию…

– Дык вы не увидите, вы тока разрешите…

– Да она не ездит, пять лет стоит в одной позе!

– Дык у Васьки враз поедет!

– До свидания, молодой человек, я уже все вам объяснила.

– До свидания. Дык я приду еще, вы пока думайте почем…

Через пять минут я о нем забыла. На следующий день ровно в то же время диалог через домофон повторился. В течение месяца он повторялся ежедневно. Мы с деревенским парнем уже вроде даже и привыкли к подобной форме коммуникации, и никто никуда не торопился.

Перемены в наши отношения внесло его возбужденное заявление, что жена вчера опять родила мальчонку, а из роддома его везти не на чем. И вообще мне должно быть стыдно, что он из деревни на электричке мотается, картошку в сарай на тачке возит, а я все никак не желаю сговариваться.

– Хорошо! – сказала я. – Сто долларов, и чтоб больше я вас никогда не видела и не слышала.

– Вот и по рукам, – откликнулся парень через домофон, – завтра с Васькой придем, да и махнем на ней.

Я уже работала телеведущей, и физиономия моя легко распознавалась. Но по разговору через домофон поняла, что он не в курсе дела. Не хотелось быть опознанной, чтобы все гаишники по дороге от моего дома до его деревни были оповещены, что он по понятиям угнал «Запорожец» именно у Арбатовой, чтобы возить сначала сына из роддома, а потом картошку в сарай. Я замотала волосы косынкой, надела темные очки и вышла с мужем на улицу в назначенное время. Парень, радостно сияя, стоял возле точно такого же дружка. Дружок был обещанным Васькой, в его прищуренных глазах было написано: «Интеллигенты хреновы, такую тачку прозябать оставили!»

И возразить ему было нечего…

Мы с парнем обменялись ста долларами и доверенностью от руки. Васька залез в машину и сладострастно затих, погрузившись в ее внутренности.

– Удачи! – пожелала я. – Очень удивлюсь, если она сдвинется с места хоть на сантиметр.

И направилась к дому…

– Подождите, женщина! – возмутился парень. – А обмыть? Ей без этого никак! У меня тут все с собой заготовлено: хлебушек, огурчики, беленькая. Прямо на бампере и разложимся, чтоб дома не топтать…

– Ничего, обмоете сами… Поздравляю с сыном! – вежливо отстранилась я.

Мы с мужем отправились домой, подошли к кухонному окну, чтобы посмотреть, как бедняги колупаются с недееспособной машиной… однако парни с неимоверным грохотом и невозмутимыми лицами уже выезжали со двора.

Больше я «Запорожца» не видела. Года через три позвонил престранный персонаж:

– Вот мне тут телефон ваш дали, я про машину звоню. У вас машину угоняли?

– Да как вам сказать… – не нашлась я.

– Вот и хорошо! Они ее не в том месте поставили, мы в соответствии с инструкциями эвакуировали. Ну, она у нас на стоянке постояла, а они платить за стоянку не хотят. Там набежало. Денег у них нет. А я бы ее дяде жены своей взял. Он в Казахстане скот держит, ему такая машина совсем как раз… вы мне только доверенность напишите.

– А вы, собственно, кто? – совсем запуталась я.

– Милиционер я. Мы машины конфискуем. А у них все равно денег нет, и вам она зачем, если вы Арбатова?

– Мне она незачем, и я за то, чтобы она возила картошку или пасла скот, но… не могу два раза продавать одну машину. Я ее и один-то раз не имела права продавать…

– Так давайте я ее как бы угоню с нашей стоянки.

– У кого угоните?

– У вас! Нет, у них… Нет, не у них… У себя.

– А зачем мне писать вам доверенность, если вы сами у себя угоняете? Вот сами себе и пишите.

– Так я по закону хотел! – пояснил он. – Ну, всего вам наилучшего!

Ничего, кроме своеобразного представления милиционера о законе про это, больше не помню.

Вторую машину сыновьям подарил мой первый муж. Это были белые «Жигули», практически ровесники Петра и Павла. Их хозяином прежде был какой-то бережный космонавт, но за несколько лет общения с моим первым мужем от космонавтской бережности не осталось и следа. Первый муж – певец по профессии – с театрализованным сознанием ездил на машине «как в последний раз», и в руки педантичного Петруши она попала, болея всеми системами и органами. Ремонт стоил во много раз больше, чем она сама. Но детям было приятно, что папа – материально не участвующий в их взращивании с четырнадцати лет, в ответ на то, что ему было отказано в праве считаться моим мужем, – отдал тачку со своего плеча.

Машина начала перешиваться, переначиняться, переукрепляться изнутри; подкрашиваться и подполировываться снаружи, хотя, конечно, все равно выглядела на свои годы. Счастью сыновей не было конца, и я философски смотрела на то, что машина работала копилкой, которую, к сожалению, после наполнения нельзя разбить и пересчитать денежки. Когда Петруша куда-то подвозил меня на ней, я отчетливо слышала за спиной:

– Смотри, как на Арбатову похожа!

– Ладно тебе, Арбатова не может выходить из такой позорной машины…

Меня это веселило. Тем более что у меня вообще специфические отношения с автомобилями, и я интересуюсь только двумя вещами: может ли он ехать и сильно ли красив. А поскольку из всех машин красивыми мне кажутся только старые «Волги», «Победы» и пожилые американские автомобили, то разница между «Окой» и «мерседесом» для меня совершенно не принципиальна. Это всегда обижало мужчин, пытавшихся поразить навороченным транспортом, и подруг, накопивших на престижные тачки.

Я вообще плохо чувствую и понимаю про технику, как говорил Юрий Олеша: «Трамваи меня не любят…» Но я могу часами зачарованно стоять перед старым американским автомобилем и созерцать его, как поэт музу. Обсуждать это удовольствие мне, увы, было не с кем, поскольку мое окружение считало это особой психической девиацией… И вдруг я познакомилась с практикующим фанатом американских автомобилей!

Президента ныне почившего клуба «Колумб» звали, скажем, Веня Козлов. Костя Боровой пригласил его на плов в дом моей подруги писательницы Киры Суриковой. В этом сезоне было модно готовить плов не у себя, а в гостях, приходя с набором продуктов.

…Если бы я не опоздала к общему сбору, то сэкономила бы кучу времени, нервов и денег. С другой стороны, мне было бы сейчас нечего рассказать… потому что, опоздав, я не увидела бы, что Веня Козлов явился в узбекском халате, снятом к моему приходу. Человек, способный прийти в первый раз в дом на плов в узбекском халате, если он, конечно, не узбек и если в доме не объявлен карнавал, сразу диагностируется как необратимый придурок… но, увы, я опоздала и о халате узнала слишком поздно. Так что Веня был диагностирован в качестве придурка всеми, кроме меня.

Вечеринка была чудесная, а плов сырой, вязкий и не пригодный по прямому назначению… Мы зацепились с Веней языками, и в первые же пять секунд он поведал, что работает в секретном спецподразделении по борьбе с наркотиками, бегает с пистолетом и ловит наркобаронов. Заява по своей придурковатости не сильно отличалась от узбекского халата, но я проморгала. Тем более что на заседание моего женского политического клуба хотелось позвать очередного экзотического гостя, а Веня цитировал классиков, махал руками, заглядывал в глаза и умело концентрировал на себе внимание всеми способами.

Короче, я приняла Веню за персонаж, который сможет удержать внимание аудитории в течение трех часов, а он принял меня за писательницу Маринину, поскольку о существовании других живых писательниц, да и писателей тоже, не имел ни малейшего представления. С этого началась наша полуторагодовая совместная тусовка. Дружбой это было назвать нельзя, поскольку дружба подозревает диапазон равнодуховного обмена, а альянс аспиранта с первоклассником – при всей взаимной отзывчивости и доброжелательности – все равно будет называться опекой.

Веня не был носителем ни заметных внешних данных, ни высокого интеллекта. В силу избалованности и амбициозности я западала в мужчинах на одно или на другое, но чаще на сочетание. В самом начале знакомства я взяла его на представительскую тусовку, где могла налететь на пару «бывших», и прямо в машине на Петровке предложила выпить на брудершафт. Венино лицо вытянулось, видимо, он предположил, что все остальное может произойти между нами здесь и сейчас, и предупредил, что мне стоит сразу сделать правильный выбор, поскольку он хороший друг, но плохой любовник. Ах, знать бы мне, что друг он такой же, как и любовник… впрочем, тогда мне бы сейчас было нечего рассказать. И я с радостью выбрала первое, предложив перейти на «ты» без всякого тактильного контакта.

Бросившись приятельствовать, мы тут же выяснили, что расстались с любимыми одинаковое время тому назад и находимся на одинаковом жизненном перепутье, и начнем соревноваться, кто быстрее наладит новый симбиотический союз. Я полгода как бархатно развелась со вторым мужем, сохранив нежнейшие отношения и привычку обсуждать с ним все серьезные жизненные проблемы; а Веню полгода тому назад бросила дама сердца, ушедшая к крупному окололужковскому вору. Трагедия Вени умножалась тем, что вор в течение этого времени подарил ей уже два угнанных по очереди джипа. Чего наш честный не то полковник, не то подполковник (он всегда путался в количестве собственных звездочек) тайного подразделения по борьбе против наркотиков подарить не мог. Так что эмоциональная жизнь Вени заключалась в анализе бесконечных случайных пересечений с коварной дамой, хождении к гадалкам, стонах о заговорах и приговорах и демонстрационных шашнях с ее сотрудницей по кличке Беби.

Беби была простонародной девушкой возраста Вениной дочери. Она присутствовала на плове вместе с узбекским халатом, но мне не удалось запомнить ее с первого раза. Беби была симпатичной девчонкой из неблагополучной семьи окраинного района Москвы и все время нуждалась в деньгах, которых ей не собирался предлагать никто, кроме дяденек возраста ее отца. Работала кем-то вроде бухгалтера и рефлексировала о жизни в сто раз меньше, чем даже Веня. Выглядела тоже стандартно, посмотрев на нее, мои сыновья возмутились:

– Вот ты, мать, говоришь, что наша знакомая Н. выглядит как дешевая б.? Так по сравнению с Беби она просто выпускница Смольного!

Возразить сыновьям мне было нечего. Но в конце концов, и Веня, и Беби имели право на свое видение прекрасного.

Моя эмоциональная жизнь тоже была не особо наполнена. Я была влюблена в одного женатого красавчика. И в силу его женатости, а также трезвого понимания, что мне он нужен именно в состоянии женатости не на мне, не могла появляться с ним в свете. Красавчик, правда, тоже интеллектуально не хватал звезд с неба, но по сравнению с Веней был Платоном, Сократом и Архимедом в одном флаконе. Веня был простой, как ситцевые трусы. Из моих книг смог прочитать только одну и сформулировать:

– Ну вот как с тобой можно иметь отношения, если ты потом пишешь про всех своих мужиков?

Как будто остальные писательницы писали про чужих.

Веня был патологически необразованный, хотя трындел про два вуза и одну диссертацию. Очень цитирующий, хотя мало что прочитавший. Очень сексуально неблагополучный, хотя процентов восемьдесят времени пытался свести любую тему на сексуальную. Очень одинокий, хотя постоянно тусующийся. Очень безвкусный, пафосный, показушный… но вполне трогательный во всем этом наборе. Главной трагедией Вениной жизни было то, что к моменту начала мужского климакса он не знал, кто он. И совершенно не понимал, как честно об этом сказать другим и себе. Короче, типичный «новый русский»…

В мою жизнь Веня впился ртом рыбы-присоски и начал пускать корни во всех ее сегментах, особенно в социально ценных. Меня это особенно не напрягало, мало ли какие у людей комплексы. Внешний антураж Вениной жизни состоял из тоскливых бездельных будней, проводимых в трехэтажном доме в Серебряном Бору и офисе придуманного им учреждения. Дом, судя по Вениным способностям к любому виду трудовой деятельности, давал понять, что в один прекрасный день Веня что-то удачно своровал. Ответить на прямые вопросы по поводу существования дома он не мог никогда. С другой стороны, вокруг стояли дома, владельцы которых своровали значительно больше, и это помещало Веню в трудную позицию. Гостям победнее он говорил: «Вокруг одно ворье!» Гостям побогаче: «В нашем кругу принято…»

Внутри дом был апофеозом архитектурной тупости и дизайнерской безвкусицы – как говорят англичане: «твой дом – это ты»; но стоял на берегу реки в маленьком закрытом поселке недалеко от центра Москвы. Пятнадцать минут без пробок, и можно было вдыхать речной воздух, смотреть на пришвартованные яхты жителей поселка или внутрь пылающего камина. Как большинство «новых русских», Веня страдал в доме от одиночества и невостребованности и через день сложносочиненно заманивал к себе в гости всех, кто заманивался. Хозяин он был радушный, внимательный, щедрый, заботливый… если бы еще не говорил так много… а главное, не пел под гитару. Как многие люди, обожающие выступать, Веня не мог посмотреть на себя критически. Да и просто не понимал, что для того, чтобы петь под гитару, надо иметь хоть искру таланта. Как, впрочем, и для того, чтобы сочинять тексты и музыку для этого самого пения.

Внутри дома все было временно, наспех, нелюбовно и нелогично. Одноразовая посуда была размешана остатками сервизов из прошлых жизней, бумажность скатертей и пластмассовость столов и стульев еще как-то могли оправдываться летом, но зимой-то он тоже жил с ними в мире и согласии. В «детской» с потолком, полным обойного звездного неба, стояли Венины модели яхт и кораблей, словно он тайно прятался туда доиграть в то, во что не дали доиграть в детстве. Там даже стояло какое-то количество книг, то ли подаренных, то ли купленных для интерьера, но вусмерть непрочитанных. Собственно, из всего наполнения дома Веня дружил только с баром и телевизором. И они отвечали ему взаимностью.

Тоску домашнего одиночества Веня прерывал поездками в офис, который придумал, чтобы кем-то быть. Офис был клубом любителей американских автомобилей и назывался, скажем, «Колумб». Каким образом любители американских автомобилей могли бы их любить вместе, не знал никто, но Веня пообещал им этот способ за приличные взносы. В способ совместной любви к американским автомобилям входили: коллективные развлечения, скидочные карты на кино, вино и домино и неубедительно озвучиваемое Веней чувство единства. Совместные развлечения организовывались довольно неизобретательно: снять ресторан или дом отдыха с девками и нажраться. Скидочные карты: три процента в казино, пять процентов в автосервис, десять процентов в стоматологическую клинику… тоже не давали земного рая. Но вот чувство единства успешно достигалось ежегодным конкурсом красоты под названием «Мисс открытие Америки». И, познакомившись с человеком любого пола и возраста, Веня первым делом усаживал его перед видиком и заставлял смотреть сей любительски снятый любительский конкурс, а заодно и записанные телепрограммы, в которых ему удалось показаться в качестве отца и хозяина конкурса.

В офисе у Вени сидела незамужняя секретарша, прелестная Наташа с хорошими манерами, неспособная с первого раза выполнить ни одного секретарского задания, кроме наливания чая. А также вечно орущая на Веню незамужняя директорша Оля с плохими манерами, производственная деятельность которой была для меня загадкой. Вместе они составляли для Вени идеальную женщину, и он ходил на работу, чтобы получать пинки от Оли и утешенья от Наташи, а совсем не для того, чтобы организовывать какой-либо процесс.

На самом деле ему надо было сделать одну женой, другую – любовницей, закрыть офис и достичь таким способом мировой гармонии. Причем совершенно не важно, кого женой, а кого любовницей, главное, чтобы они были в паре. Проблема состояла в том, что тогда не было оснований писать в своей визитке слово «Президент». Да и пришлось бы платить им деньги из собственного кармана, а не из взносов доверчивых учредителей.

Когда мы затусовались, все удивлялись, чт у меня может быть общего с пустым Веней? Но общего у нас были: несколько лет жизни в интернатах при полных и вполне респектабельных семьях, вкус к светской жизни и безумная любовь к американским автомобилям. В интернатах мы, естественно, были в разных и в разное время… Но одинаково не простили этого родителям. Светскую жизнь понимали по-разному и занимали в ней разные ниши, но органично сочетались в ее рельефах. Американские автомобили любили одинаково… до умопомрачения. Мне никогда не надоедало слушать Венины описания очередного коллекционного медлительного монстра, смотреть на него по видику или на фотках, обсуждать его дизайн и биографию.

В Венином гараже стоял невероятный розовый «олдсмобиль», первым владельцем которого по документам являлся Элвис Пресли. И я с напором экскурсовода, обожающего свою работу, каждый раз водила туда гостей, предлагая и помогая восхищаться агрегатом немыслимой величины и элегантности. Открывала дверцы, уговаривала посидеть за рулем на желтых кожаных диванах, осмотреть нос и хвост… словно была конструкторшей, владелицей данной машины или хотя бы фанаткой Элвиса.

Кроме «олдсмобиля», в Венином «личном автопарке» было два автомобиля марки «шевроле-каприз». Белый, летящий, с полицейским отбойником спереди и постмодернистской антенной-птицей сзади и коричневый неуклюжий универсал. Оба они были величественны, неповоротливы, нереально просторны и комфортны внутри.

Поскольку наше знакомство началось со строенья глазок, то первые дни Веня приезжал, чередуя автомобили и костюмы, модулируя голосом, рассказывая про скорый отъезд в Чечню на защиту родины, вспоминая про героические подвиги в молодости, показывая настоящий пистолет и рацию, разворачиваясь в час пик через две сплошные линии, цитируя, аффектируя и симулируя… как немолодой психолог, я терпимо относилась и к этому; и к тому, что все костюмы у него были светлого или горчичного цвета, как у кавказского торговца овощами; что на светские мероприятия он горделиво припирался в кожаных штанах и жилетке… Правда, говорят, пару лет тому назад мог вообще напялить в люди ковбойскую шляпу.

Я всегда испытывала смешанные чувства к людям в шляпах. Когда в шляпах ходили полуцирковые персонажи вроде Лидии Ивановой, Натальи Дуровой и Натальи Нестеровой, это было нормально… «Здравствуй, Бим! Здравствуй, Бом!..» – и глаз ищет и находит рядом слона или ученую обезьянку… но вот когда пришлось участвовать в умной телепрограмме вместе с Михаилом Боярским, я себя ощущала как в компьютерной игре, давшей сбой… Сидит пожилой дяденька, что-то говорит, как-то ему надо отвечать. А как ему отвечать, если он последние тридцать лет в этой шляпе? Если он не заметил, что их прошло ровно тридцать?

Но я бы простила и ковбойскую шляпу, если бы однажды по телефону Веня не сообщил мне, что пишет пьесу вместе с малоизвестным театральным режиссером. Пьесой, в его понимании, естественно, был пошловатый капустник на тему конкурса красоты «Мисс открытие Америки». Но как известно, отвращение писателя к графоману необратимо, как отвращение врача к знахарю или психолога к экстрасенсу. Первый изумленно говорит: «Но ведь этому надо долго учиться!» Второй обиженно отвечает: «Это тебе надо учиться, а я с этим родился!»

Видимо, со слов «я пишу пьесу» и начался мой внутренний облом про Веню. То есть, чувствуя всю его несостоятельность в области заявленной борьбы с наркомафией, успешного бизнеса, мужественного прошлого, красивого настоящего и перспективного будущего, я не могла привести для себя более мощных аргументов его личностного ничтожества, чем графомания. Конечно, можно было прицепиться к тому, что у него долго и мучительно умирала мать, а он по-свински разговаривал с ней по телефону. Но, как психолог, я не могла этого сделать. Судя по Вениным рассказам, да и по самому Вене, такие отношения мать выстроила сама.

Конечно, можно было прицепиться к свинскому отношению к дочери, о которой он заботился на публику, но быть отцом не умел и не силился, успокоившись, после того как подложил этот юный цветок под одного из своих климактерических приятелей: более ответственного мужика и более успешного бизнесмена. Но, как психолог, я видела, что родители не дали ему понять, что такое семья и отношения взрослых с детьми. Вене не приходило в голову, что роль двадцатилетней содержанки сорокалетнего дяденьки обычно выполняют девочки из бедных семей. Его устраивало, что деньги, силы и эмоции, сэкономленные на красавице дочери, он мог потратить на какую-нибудь из своих двадцатилетних содержанок, поскольку не верил, что кому-то может быть интересен бесплатно.

Конечно, можно было прицепиться к тому, что у Вени нет друзей, потому что он не умеет быть другом, точно так же, как не умеет быть сыном и отцом, а клубящиеся вокруг него приятели относятся к нему с легким презрением, что не мешает вместе проводить организованный Веней досуг. Но… я прицепилась к диагнозу: «Веня пишет пьесу».

Итак, сразу после знакомства я попросила Веню выступить в моем клубе. А еще попросила взять с собой на задание: пообещала загримироваться и надеть парик, спрятаться, наблюдать и описать это в бессмертном тексте. Вене сначала льстила эта идея, он пыхтел, раздувался… объяснял, что это просто трудная и грязная работа, что я буду разочарована, потому что они, простые российские герои, в момент облав не стесняются в средствах и выражениях… дальше шли многочасовые рассказы про то, как брали одного, второго, третьего… как бесподобен был в этих мизансценах сам Веня, сколько раз ему отбивали печень, почки, яйца, откусывали ухо, засовывали нож под ребро, пробивали голову, ломали пальцы и выбивали зубы… Одним словом, когда приглашение «на дело» состоялось – правда, не к нему, а к знакомому менту, – Веня уже был так скучен и прозрачен для всей компании в качестве «борца со злом», что я опекающе улыбнулась и придумала отказ, который Веню вполне удовлетворил.

Что же держало меня в этих отношениях, если я ощущала Веню несостоявшимся по всем статьям? Он был обаятельным. Он грамотно вписался в нишу опекающего мужчины, к которой я была приучена двумя браками. Он непонятно чем напоминал моего трудного брата. Да бог знает почему… Подходил к образу жизни, и все тут.

Выступать в клуб перед женщинами, «вмешивающимися в политику», Веня явился как полный мудак. Узбекского халата не было, но были огромные пляжные темные очки и светлый костюм глубокой зимой. Он начал с невероятной засекреченности, представился Иваном Ивановичем Ивановым, а я – бойко подыграла. Дико волнуясь, Веня монотонно начал рассказ, оставшийся у меня в отредактированном виде:

– Все, что я могу сказать, – это частные размышления частного лица, которые никак не соответствуют официальной позиции. Они не отражают официального мнения того департамента, которому я служу. Для того чтобы разговаривать о наркотиках, надо понять, какими они бывают. Одни из самых массовых наркотиков, которые процветали в советское время, а сейчас несколько теряют актуальность, это наркотики, добываемые путем несложной переработки дикой индийской конопли, именуемой в простонародье анашой. Конопля обладает некими наркотическими действиями, растет повсюду, в южных краях выращивается специально ради пеньки, веревок, но в ней слишком мал содержание наркотических веществ, и она на языке противоположной стороны называется «беспонтовая».

Дамы взволнованно перевели дыхание.

– Наиболее сильная дикая индийская конопля растет в Казахстане в долине реки Чу. Это около полутора миллионов гектаров, она растет там, как у нас подорожник. А самая понтовая растет в Кашкарском районе Чуйского района Джамбульской области. Из нее изготавливается ряд наркотиков. Когда она в июне начинает цвести, туда бросается, у меня такое впечатление, вся страна, невзирая на возраст и пол. Там жарко, они раздеваются, бегают, собирают пыльцу, которую потом вместе с птом соскребают с себя, получается так называемый план или пластилин.

– То есть это стандартный способ добычи? – поморщился кто-то из дам.

– Да, стандартный, – важно кивнул Веня, – я сейчас отошел именно от этого продукта, но когда колбаса стоила два двадцать, коробочек плана стоил пять тысяч рублей. Далее у растения есть соцветия, которые собирают, высушивают на солнце, протирают, просеивают, это получается марихуана. Из верхних листиков делают таким образом гашиш. А есть когда просто под корень рубят, просеивают и получается так называемая трава, или анаша, или дурь. В застойные годы это был основной продукт, который поступал на наш рынок. Далее существует гораздо более серьезная вещь – это опийные наркотики, их собственно два – опий и героин. Если первое просто растет и его надо только собирать, то второе надо выращивать, это технологически сложно.

– А еще? – выдохнули дамы.

– И наконец, третий наркотик, который мало представлен на нашем рынке, потому что дорогой, растет он только в Латинской Америке, это кокаин, – взмахнул Веня ладонями. – Он приготавливается из растения коки, которое требует очень тонкого ухода, регулярного полива, большого количества воды, но степень действия наркотика очень велика и действие специфично, поэтому он раз в десять дороже героина. Сейчас грамм героина в Москве стоит порядка пятидесяти долларов, грамм – это три-четыре дозы. Есть еще так называемый героин для бедных, это первинтин, или «винт». Он делается из большого количества составляющих, получается что-то, что загоняют себе в вену. Все остальное – это экзотика, оно не имеет промышленных масштабов. Что касается объемов, то в 90-м году мы работали в Киргизии, Казахстане, тогда удалось уничтожить полностью весь опий в нашей стране. Это было сделано усилиями 25 человек межрегионального отдела по борьбе с наркобизнесом. То, что я слышал сейчас, не знаю, насколько эти цифры правильные, суточный оборот героина через Москву составляет двадцать тонн. Чтобы представить себе, что это такое, если бы все это оставалось в Москве, то означало бы, что 6 миллионов человек в Москве плотно сидят и два-три раза в день колются. Учитывая, что многое идет транзитом, я думаю, что миллиона три в Москве колются.

– В Москве три миллиона на героине? – недоверчиво воскликнули дамы.

– Я повторяю, я не могу дать официальных цифр, у меня их просто нет, это мои домыслы, – отмежевался от цифры Веня. – Теперь, что касается того, почему люди на это садятся. Повторяю, что все, что я буду рассказывать, я знаю понаслышке, потому что сам ни разу не пробовал. Что такое наркотическая зависимость? От анаши, марихуаны, говорят, возникает легкое, очень приятное состояние, яркие образы, мозги становятся ясными, обостряются сексуальные ощущения, если есть какие-то проблемы, они отходят на задний план, жизнь кажется замечательной. После этого человек чувствует себя плохо, наступает некое похмелье, голова болит, но достаточно опохмелиться, и сразу становится хорошо. Без этого человек может прожить неделю, месяц, поэтому возникает скорее психологическая зависимость.

– Так это не так страшно? – с надеждой поинтересовались дамы.

– С наркотиками более тяжелыми, с героином, с «винтом», возникают какие-то видения, яркие образы и уже чисто физиологическая зависимость, – посуровел Веня. – Существует множество физиологических изменений в организме при их приеме, расширяются сосуды, улучшается кровоснабжение мозга, но и похмелье гораздо более серьезное, тахикардия, руки трясутся. И человек уже готов на все, чтобы даже не испытать кайф, а просто выйти из этого состояния, потому что оно ужасно. Теперь, откуда это берется и почему распространяется. Потенциальный путь к наркомании – это: где-то дали попробовать, на «слабо». Попробовал, вроде хорошо, дали второй раз, потом это становится какой-то частью компании, это принято, и человек начинает этим жить. Потом стресс, человек переходит на что-то более тяжелое, начинает со временем не хватать денег…

– И он идет на преступление? – захлопали глазами дамы.

– Воровать страшно, ему говорят, а ты проведи сетевой маркетинг, приведи кого-то, и человек уже становится не только потребителем, но и распространителем. А кому это вообще все надо? Здесь как раз тот случай, когда не спрос порождает предложение, а предложение порождает спрос. Это совершенно восхитительный бизнес, который дает 1000–2000 % прибыли, поэтому существуют распространители, которые, на мой взгляд, достаточно хаотичны, ходят они, ищут покупателей. С одной стороны, это хорошо, потому что с неорганизованной массой бороться легче, она хуже оснащена и осведомлена, а с другой стороны, их больше, с множеством тараканов сложнее бороться, чем с одним слоном. Есть еще одна особенность, склонность к мошенничеству не миновала и эту область. В Москве сейчас довольно сложно купить героин, в котором нет муки, стирального порошка, зубного порошка или еще чего-нибудь. Был даже такой курьезный случай, когда нам пытались подсунуть вместо партии героина муку, чт в этой ситуации делать, совершенно непонятно, – слово «нам» Веня выделял, как в Малом театре.

– И что вы делали? – заволновались дамы.

– Давайте о другом, – значимо перевел тему Веня, – теперь, чем это плохо? На это нужны деньги, а принимают в основном люди малообеспеченные, девяносто девять процентов, и для того чтобы оплатить это дело, они прибегают либо к распространению, либо к незаконному изъятию материальных ценностей у честных граждан. Вся волна квартирных краж, магнитол и подобного… Сейчас очень модно с «Газели» снимать коробки передач. Вырывать вечером у женщин сумки и мобильные телефоны. Потом все это за копейки сбывается кому угодно, дальнобойщикам, торговцам с рынка. С этим очень трудно бороться, потому что они не профессионалы, в картотеке не числятся. На мой взгляд, это национальная проблема, потому что у нас пьянство уже искалечило генофонд, а с наркоманией в этом плане еще хуже. Во-первых, хорошо подсевший наркоман в среднем живет лет пять-шесть, рано начинают, соответственно рано заканчивают. Во-вторых, за это время они проживают какую-то фантастическую жизнь, я читал несколько дневников, это просто невероятно, я такую жизнь не прожил, настолько эмоционально насыщенную и с таким количеством негатива. В-третьих, если они дают потомство, то это потомство безнадежно больное, потому что это не фильтруется, а откладывается в почках, печени, нарушает мозговую деятельность, работу сердца и вызывает необратимые изменения. Кстати, когда возникают какие-то природные катаклизмы, то хорошо подсевшие наркоманы дружно мрут, летом, когда была жара 35 градусов, было дикое количество смертей. Причина смерти в основном – острая сердечная недостаточность, это в 16–17 лет! Существует мнение, что большая часть наркотиков, поступающих к нам, уже заражены СПИДом.

– Это может быть реальностью? – спросил кто-то из продвинутых дам.

– Я об этом не слышал. Только те наркотики, которые колют, можно заразить. Хочу сказать о том, что нас ожидает, – это хуже СПИДа. Появился новый наркотик, называется он «китаец», известно, что он идет откуда-то с северо-запада, что это чистая химия, по степени воздействия как героин, а доза – буквально пылинка. Плох он тем, что обнаружить его невозможно, а вышли на него, потому что было несколько случаев передозировки, а признаков героина никаких. Сейчас это уже дошло до Москвы.

– А как понять, кто является распространителем, а кто потребителем, если человека просто ловят с наркотиком? – заинтересовались дамы, равнодушные к «китайцу».

– Есть различные должностные инструкции, считается, что партия, предназначающаяся для сбыта, начинается с одного грамма. То есть один грамм – это та доза, за которую можно подвергаться уголовному преследованию, а чтобы доказать распространение, нужно, чтобы был зафиксирован факт покупки и факт продажи. Есть такая жуткая практика, что обычно решения о том, было распространение или нет, принимаются на усмотрение сотрудников, которые с этим столкнулись.

– Какой, по-вашему, должен быть основной путь борьбы с наркоманией: пресечение поставок или воспитательная работа с молодежью? – убито спросили дамы.

– После ряда пертурбаций, называемых перестройкой, практически исчез противодействующий аппарат, а с другой стороны, стали более прозрачными границы и появился зарубежный рынок. У меня такое впечатление, что Афганистан – это одно сплошное маковое поле и изредка следы гусениц, трупы талибов и воронки от бомб. Наши житницы, Узбекистан, Казахстан, где стояли элеваторы, превратили эти элеваторы в почти легальные заводы по переработке героина. Все это начинается с толстых потоков, которые потом разделяются на ручейки, которые приходят к нам. Самое эффективное – это пресекать самые толстые потоки, которых на сегодня три. Это толстенный трубопровод через Таджикистан и Чечня, Дагестан, где идут наркотики из Китая, из Таиланда, из Афганистана.

– А насколько эффективна борьба с наркотиками в связи с коррупцией?

– Можно ли истребить все наркотики? Да, в 90-м году силами 25 человек при содействии войсковой части вертолетов и местного ФСБ были полностью ликвидированы все опиесодержащие наркотики в Средней Азии. Просто надо, чтобы кому-то было нужно. Очень показательный пример, когда мы работали в Джамбуле, мы кого-то отлавливали, но в целом москвичам очень сложно внедряться в местную среду, создавать агентурную сеть. Потом кто-то наверху договорился с местным ФСБ, у нас с ними рейд был, если обычно мы ловили 20 человек в неделю, то тут мы сразу поймали 80. Мы просто пошли по конкретным адресам, которые у них были, и весь Джамбул был очищен от наркотиков. Мы спросили у них: ребята, а вы что – всех здесь знаете? Да, говорят, знаем. А почему не занимаетесь этим? Команды, говорят, не было, дали команду, вот мы и сходили на субботник.

– А какой наркотик самый опасный? – уже почти всхлипывали дамы.

– С точки зрения привыкания и социального зла – героин, а с точки зрения нарушения санитарных правил мрут больше всего от «винта», – прищуривался под очками Веня.

Я успокоилась, вечер удался. Цвет костюма и вид черных очков в стиле «Джеймс Бонд из Малаховки» постепенно смылились в пафосе Вениного повествования. И он, как очень артистичный человек, все глубже и глубже входил в роль правильного милиционера, последней надежды и опоры общества.

…Мне уже было неохота вспоминать, что за последний месяц, ежедневно отчитываясь передо мной о проделанной работе и жизни, Веня ни разу не упомянул героическую ловлю наркоторговцев. Да и потом если отчитывался, то часто путался в показаниях. Бросал:

– Меня вечером вызывают в участок.

А через день рассказывал:

– Позавчера вечером было мне скучно, я повез эту суку, Беби, в кабак, все сделал, как она хотела. Что ты думаешь? Не дала…

– А как же участок, Веня? Тебя же вызывали, ты говорил…

– А… Там быстро побазарили.

То есть иногда у него образовывался постельный режим и жалобы на то, что его били по почкам и теперь он писает кровью, или ушиб чего-то, но если честно, то за полтора года общения я так и не увидела реальных примет Вениной милицейской деятельности. Кроме рации и пистолета, коими к нашему времени были снабжены вся мелкая шпана и ларечники.

– Давай что-нибудь такое замутим, – в очередной раз предлагал Веня, но дальше тусовки, гостей и его самодемонстраций дело не шло.

В свете я опережающе представляла его неполовым партнером, поскольку не считала, что слухи о романе с подобным героем красят мою репутацию. Друзья мои к нему постепенно привыкли. Беби успокоилась, поняв, что нам с ней нечего делить; моего женатого возлюбленного вполне устроило, что я хожу по мероприятиям с безопасным для него героем, и все стабилизировалось. Стабилизация близких отношений, не наполненных духовной нуждаемостью друг в друге, ведет к их смерти. Все уже понятно, дальше копать некуда. Почувствовав это, мы с Веней, видимо, бессознательно пытаясь не расстаться, придумали делать автопробег американских автомобилей из Москвы до Красноярска. Точнее, придумала это я, а Веня творчески оформил, развил и углубил.

Расставшись с партией Союз правых сил, образцово-показательно предавшей меня на выборах – исключение составляли только Немцов и Гозман, с которыми и сейчас пошла бы в разведку, – я ощущала дефицит масштабных проектов. И, памятуя о «Караване культуры» 1992 года, подумала, как славно было бы посмотреть Россию не с парадных подъездов, а с колес. И почему бы не отдать подобному занятию предстоящее лето?

У Вени вроде бы был опыт организации автопробегов клуба «Колумб». Другой вопрос, что они в основном ездили из Москвы в Тверь и обратно, пили в гостинице и снимали тверских девчонок вместо московских, но все же ездили. То есть все выглядело, словно Веня способен потянуть технически-организационную сторону, а я – организационно-пиаровскую. Не долго думая мы написали бизнес-план и начали ходить на переговоры.

Веня считал себя супершоуменом и, набирая воздуха в легкие, голосил на каждом шагу текст с собственно сочиненной агитки: «В начале тридцатых годов в период расцвета нэпа сверкающие хромом и лаком „кадиллаки“, „форды“, „паккарды“ и „студебекеры“ впервые вспороли ревом моторов вековую тишину российской глубинки. Первый автопробег, вошедший в историю через бессмертный роман Ильфа и Петрова, прошел, когда молодая Советская Россия только вставала из руин, тропы и направления начинали приобретать очертания автомобильных дорог, а символом грядущего экономического расцвета стало строительство первого автомобилестроительного гиганта в Нижнем Новгороде…»

Глаза у него горели, как у человека, ненадолго нашедшего себя, голос струился, спина выпрямлялась, ноги становились длиннее, а плечи шире: «Нынешний трансконтинентальный автопробег, запланированный на период с 10 августа по 5 сентября по маршруту Москва – Красноярск – Москва, задуман как празднование семидесятилетнего юбилея первого автопробега».

Я наблюдала за ним довольными глазами Куклачева за кошкой, научившейся наконец кататься на самокате, но бессознательное все-таки издевательски нашептывало: «Ничего не получится! Все врет! На что ты тратишь время? С кем ты связалась?»

– Слушай! – возмущенно отвечала я своему бессознательному. – Это всего лишь масштабная общественно-политическая PR-акция, освещаемая в СМИ. Подобные проекты и не такие персонажи вытягивают. В конце концов, я все держу под контролем. Этот кретин собирается заработать денег и утешить больное самолюбие! Он получит и то и другое. А вот лично я лично для себя проведу «общественно-инспекционную» оценку «бездорожья, разгильдяйства и бюрократизма» в стране по прошествии 70 лет. Мне для самой себя необходимо сокращение психологической дистанции между центром и регионами, мне надоело быть туристкой в собственной стране!

Я совершенно отчетливо представляла себе, как в колонну автомобилей садится куча звезд и журналистов. Уже переговорила на сей предмет с Бари Алибасовым, Андреем Вульфом, Алексеем Митрофановым, Ирочкой Салтыковой, Любой Воропаевой, Никасом Сафроновым, Петей Подгородецким, Машей Шукшиной, Владом Сташевским, Евгением Осиным, Сергеем Крыловым, Евгением Кемеровским…

Уже поприсутствовала на переговорах по поводу передвижной станции спутниковой связи для трансляции мероприятия в режиме реального времени. Договорилась о полной телеверсии по результатам автопробега. Уже пошел слух о наших пресс-конференциях и гала-концертах на центральных площадях Нижнего Новгорода, Казани, Перми, Екатеринбурга, Тюмени, Омска, Новосибирска, Кемерова и Красноярска.

В переговорных кабаках и кабинетах Веня бойко произносил:

– Основу автопробега составят автомобили последнего модельного ряда концернов «General Motors», «Chrysler», «Ford», «ГАЗ», грузовые автомобили и автобусы «Interna-tional», раритетные автомобили клуба «Колумб». Возглавит колонну, в качестве «Антилопы-Гну», «паккард-кабриолет» 1929 года. Началом PR-компании трансконтинентального автопробега станут его презентация 13–14 июля в Москве на автомобильном фестивале «Экзотика» в Тушине и VIP-мероприятие в РК «Метелица» 18 июля.

А я похвалялась договоренностями и завязками в ветвях власти. Все ложилось в узор, звезды теребили: «А правда поедем? А то я от гастролей отказываюсь!»; несколько телеканалов согласились дать под трансляцию прямых включений эфирное время (тем более что речь шла об августе, который был политическим затишьем, когда показывать было нечего); несколько крупнейших компаний согласились взять на себя финансирование; несколько автомобильных фирм согласились предоставить ма-шины.

Ходить с Веней на переговоры было «огромным счастьем». Например, придя в кабинет крупной чиновницы из питерских, он решил разрядить обстановку анекдотом про то, что менты вытаскивают в Питере из лужи бомжиху и сообщают, что если она местная, то ей немедленно будет предоставлена работа в Кремле. В кабинете моего друга гея вспомнил глупый анекдот про голубых. Бездетным дамам говорил, что жизнь без детей не имеет смысла, а блондинам – что импотенты среди них встречаются во много раз чаще, чем среди остальных. Постепенно распространились слухи, что я хожу по кабинетам с неизвестным придурком, представляя его своим деловым партнером, и мне приходилось оправдываться, оправдываться и оправдываться… и все потому, что мне казалось, что Веня хоть и медленно, но все же обучаем.

Короче, мы шастали как Шерочка с Машерочкой по кабинетам, обедам и ужинам, и архитектура беспрецедентного автопробега звезд победоносно выстраивалась в воздухе, обрастая арками, колоннами и виньетками. Звезды должны были мчаться сквозь Россию-матушку, останавливаясь в каждом из пяти городов на день, устраивая концерты и общаясь с народом. Им предстояло увидеть страну и показать себя в натуральном соку, понять про себя и родину то, что совершенно не понятно и не видно в московской тусовке и гастрольном чёсе, и начать думать о том, как начать обустраивать себя внутри и страну снаружи.

Колонна автомобилей со звездами, телевизионщиками и организаторами должна была отправиться с благословления Арбатовой с Арбата, поскольку у Ильфа и Петрова автопробег начинался от города Арбатова. Американские раритеты собирались проделать путь до Красноярска на «фордовских» грузовиках, спускаясь на землю только перед въездом в города – дороги бы они не выдержали. Колонну должна была возглавить настоящая клубная «Антилопа-Гну», чудное авто, на котором, помимо Остапа Бендера, реально разъезжал Ленин. Мы с Веней планировали сидеть в ней как президенты автопробега. Ему, конечно, очень хотелось еще и вести концерты, поскольку он считал себя гениальным конферансье. Но я, имеющая опыт организации «Каравана культуры», отчетливо понимала, что в городах мы будем бегать как шавки, разгребая оргвопросы.

Сопровождающее нас охранное агентство запросило приличные деньги, пояснив, что за Уралом нравы простые: шоссе перегораживается фурой, выходит большое количество людей со стволами, и им совершенно по фигу, сколько звезд и телекамер находится в машинах; они вытряхивают оттуда и тех и других одинаково быстро и технологично. Рекламодатели бойко спорили, чьи наклейки на машинах будут крупнее, производители еды намекали на термосы и холодильники. Телекомпании заревновали друг к другу. Депутаты прикинули, как это можно подклеить к предстоящим выборам… и т. д. А я все это время как сумасшедшая давала интервью о масштабе и сути автопробега.

Мои песни о российском возрождении через пробег на американских автомобилях воспринимались неоднозначно. Одни подозревали, что это часть большого рекламного проекта, с которого я собралась снять большие деньги. Другие начинали сомневаться в моем патриотизме. Третьи полагали, что это начало нового политкорректного телепроекта, в котором я сумею совместить политические и телевизионные амбиции. А тут у меня еще начались бессмысленно раздутые прессой отношения с эмигрантом именно из Америки. Эдакая вялая половуха с исполнителем шансона, пытающегося раскрутиться в России, которого очень занимало появляться рядом со мной в кадре. Меня это не смущало, поскольку хоть после этого люди перестали задавать вопрос:

– Когда ты уже наконец выходишь замуж за Веню?

Герой вялой половухи был немолодым, но вполне товарным плейбоем. Из тех, кто, потеряв половину жизни на выживание в эмиграции, потерял чувство реальности про «здесь и там», но физически вполне сохранил себя для употребления по прямому назначению. Звали его, скажем, Миша. Он был обаятелен, весел, отвязан и искренне полагал, что его скромное певческое дарование изнурительно нужно сегодняшней России. По крайней мере сумел убедить в этом доверчивую тетеньку из министерства, которая протыривала его всюду всеми правдами и неправдами. На одном из протыриваний мы и познакомились: я вручала премию, он – получал. Подробно изучив мою физиономию в нью-йоркских повторах старой телепередачи, Миша рухнул на меня как коршун на ягненка, предвкушая, сколько пользы можно состричь с отношений со мной.

Не то чтобы мои женские прелести были замечены им меньше, чем мои социальные; но вторые, как мне кажется, все же перевешивали. Миша бил копытами и делал все, чтоб нравиться. Он был высокий, яркий, харизматичный мужик. Прямо на банкете, после вручения премий, демонстративно увернулся от известной необъятной певицы, готовой с первого взгляда брать его в совместный клип. Не то чтобы ему не был нужен клип, просто его оглушил факт протыренной премии и моей благосклонности, показалось, что вот она, капризница-слава, положила руку на его плечо, и теперь все покатится само… и он отправился за мной, как крыса за крысоловом с дудочкой, а не за певицей, что, безусловно, было его роковой ошибкой.

Степень неадекватности Миши стала ясной в первые полчаса. За нашим столом оказалась главная редакторша светски-эротического глянцевого журнала, которая стала немедленно предлагать ему интервью, влажно произнося фразу:

– Всего за три штуки баксов!

Миша повел плечом, поднял бровь и томно ответил:

– Три штуки – конечно, не деньги… Но я готов их взять.

От гогота, накрывшего стол, в «Метрополе» закачалась люстра. Миша не представлял себе, что, став известным в нью-йоркской межпухе, может быть объектом внимания российского журнала даже самого низкого пошиба, не заплатив за это главной редакторше на лапу. Как у большинства эмигрантов, мир в его голове выглядел совершенно перевернуто. По всем имеющимся параметрам он оценивал себя гораздо выше, чем обитатели бывшей родины, и от этого образовывался огромный понятийный барьер, не понимая механизмов образования которого Миша карабкался к признанию.

После банкета мы с ним, моей подругой Ниной и маргинальным физиком, исполняющим у Миши роль директора, отправились в кафе «Пушкин». В «Пушкине» Миша, конечно, вел себя как среднеарифметический эмигрант: громко орал матом, говорил официанту «ты», недоверчиво вопил о высоком качестве еды и просил у администратора «политического убежища». Администратор делал брови домиком, но вежливо не задавал вопросов.

Несмотря на полную кашу в Мишиной голове, его напор, обаяние, остроумие и отполированное тренажерными залами тело устраивали меня на текущий момент. Правда, он производил вокруг себя столько шума и суеты, столько пения и монологов, что после встречи с ним страшно хотелось упасть в постель к глухонемому.

Через пару дней после знакомства собрались на очередное мероприятие, кажется, в «Кристалл». Увидев Мишу в машине возле своего подъезда, я онемела: поверх вполне вменяемого пальто на нем красовался огромный белый шарф.

– Эту похабель никак нельзя снять? – мягко спросила я.

– Вы тут в «совке» совсем не умеете одеваться! Когда я иду в этом шарфе по Нью-Йорку, все оборачиваются и говорят: вон пошел известный певец Миша, – возмутился он.

– Я не была в Нью-Йорке, может быть, в его цветных кварталах твой шарф и смотрится органично, но здесь все будут перешептываться: «Что это за клоун с Арбатовой?»

– Надо же влюбиться в такую стерву! – надулся Миша, но шарф не снял.

Правда, ближе к мероприятию обмяк и начал густо изображать моего хахаля, приникая ко мне при появлении фотографов, разбрасываясь визитками и выпрашивая чужие. То есть всеми правовыми способами ввинчиваясь в тусовку.

– Слушай, мне не жалко помочь тебе раскрутиться, но только ты уж как-то капельку приведи в порядок репертуар, не суетись на сцене, а главное, не суетись по жизни. Ты ведь немолодой человек, тебе надо вести себя королем, – посоветовала я Мише в конце вечера.

– Да я, блин, звезда, просто они еще этого не поняли! Я завтра буду везде. Пою говно, это да… Но ведь на приличные песни надо бабки – никто бесплатно не отдаст. И на клип надо бабки… Я в Америке записал клип за бешеные бабки, а что толку… – заныл он.

– Ладно, возьму тебя послезавтра на день рождения одной певицы, может, удастся выпустить тебя на сцену, – сжалилась я.

Я вечно кого-нибудь пристраиваю. А Миша на сцене смотрелся не хуже других, эдакий Азнавур с жутким репертуаром, но хорошими внешними данными. Да и вообще, хотелось помочь потому, что человек вернулся, совершенно исчерпав возможность жить в эмиграции, но боясь признаться себе в этом. И сам себе там больше был не интересен.

На день рождения певицы в вип-зал казино я его, конечно, притащила. И даже не успела открыть рта, как Миша снюхался с ведущим вечера, именинницей и звуковиком. Навешал им лапши на уши про то, как знаменит на Западе, какое влияние оказала на него данная певица, как трудно было приехать на ее день рождения, отказавшись от громких гастролей и престижных съемок… короче, минут через двадцать принявшая на грудь именинница, отшвырнув ведущего, представляла Мишу со сцены; а он, плотоядно оглядев публику, кивал звуковику: «Давай, Саня, третью дорожку!» Совсем не факт, что звуковика звали Саней. Миша и с официантами общался: «Как тебя зовут, милый? Коля? Значит, водочки, огурчиков… Что там у тебя лучшее сегодня из горячего, Вася? Так вот его и тащи. И еще, Митя, водка должна быть из холодильника…»

Тем не менее публика была в восторге от его хрипловатой попсы, звуковик потом подошел к столу с глазами, полными собачьего восторга, а именинница мне подмигнула: «Тебе идет этот парень! Давай я ему помогу…»

Услышав о Мише, Веня нахохлился:

– Теперь ты с ним будешь тусоваться на вечеринках? А потом выйдешь замуж и нашей дружбе конец! Вот у меня был друг, вместе были на войне, а потом женился, пошли другие проблемы: пеленки, распашонки, мебель, квартира…

На какой именно войне, никто уже Веню не спрашивал, поскольку у него было несколько концертных номеров про то, как его взрывали, брали в плен, заставляли захватить аэродром и наркокартель. При этом каждый раз назывались новые географические точки.

– Во-первых, вечеринок хватит на всех. Во-вторых, я выхожу замуж только по любви! В-третьих, он женат в Америке. И, как люди немолодые, каждый из них ждет, что второй раньше загнется и не придется делить нажитое. А живет там не с женой, с которой прошел все тяготы, а с тетькой, которая выполняет команду на «раз» – лежать, на «два» – тихо. Да и о каком браке ты говоришь: он – пожилой амбициозный неудачник. Ты так представляешь себе моего избранника? – обиделась я.

Веня успокоился, и мы с новыми силами отправились по чиновничьим кабинетам.

Подготовка к автопробегу шла полным ходом, и я решила, что Миша будет там уместней, чем женатый возлюбленный. Во-первых, бесплатно споет, во-вторых, не будет шарахаться от телекамер и фотообъективов, а, наоборот, биться об них, как мотылек об лампу. Да и вообще в американском автопробеге брайтон-бичский певец будет вполне к месту, сможет в провинции вешать лапшу на уши о своей раскрученности.

Знакомство Вени с Мишей оказалось успешным, они были из одного теста, просто Миша в десять раз умнее. По возрасту он годился Вене в папы, хотя выглядел почти так же потому, что не вылезал из массажных кабинетов и спортзалов, в то время как Веня, рассказывая, что он «мастер спорта по всем видам спорта», не соревновался ни в чем, кроме литробола.

Миша заглянул к Вене в офис, оглядел Беби, сообщил, что со своей внешностью она могла бы сделать карьеру в Голливуде, немедленно шепнув мне на ухо: «Фабричная уборщица – зубы, как у лошади!»

Веня потек, как мороженое, и повис на Мише.

– Что у этого козла за фирма? – мгновенно включился Миша.

– Фигня, – открылась я, – поставка американских запчастей и русских блядей.

– Это как раз то, что мне надо. Я имею в виду первую часть. Он напишет мне бумагу на скидку от налогов! – засветился Миша.

Дальше они беседовали, как две гули, и, судя по суете Мишиных глаз, он уже прикидывал, как будет устраивать дневные встречи с партнерами в Венином офисе и проводить ночные со мной в Венином доме, чтобы не тратиться ни на то ни на другое.

Подходил июль, а в августе мы должны были выдвинуться всей своей американо-русской автоколонной. Нам уже пожимал руки представитель «Волги», пообещав все виды автомобилей. Нам уже показывал эскизы рекламы самый крупный страховщик страны. Нам уже предлагал меню самый крутой пищевик. Пиарщики масел и бензинов маслено заглядывали нам в глаза. Названия гостиниц и концертных залов летали в воздухе, как карты в руках фокусников, и оседали в списке мощнейшей продюсерской группы. Телемагнаты проговаривали эфирные условия, я подтягивала региональные рычаги через Совет Федерации. Встретила на тусовке Александра Волошина, объяснила, что это не коммерческий, а патриотически-шизофренический проект. Он ничего другого от меня и не ждал и с удовольствием подписал письмо о содействии автопробегу. Короче, все для фронта, все для победы…

Презентация автопробега на фестивале «Экзотика» была тускловата. Для тех, кто не знает, сообщу, что это ежегодный Тушинский аэродром, заполненный очень редкими и очень старыми автомобилями, мотоциклами, вертолетами, самокатами и их экзотическими владельцами. Кто там не был ни разу, может считать, что жизнь прошла стороной… Веня выставил автомобили клуба «Колумб», развесил транспаранты и расставил столики. Он носился возбужденней, чем Миша, которому предложили бесплатно спеть; принимал солидные позы, бросался на шею действующим и потенциальным членам клуба; короче, трудился, как начинающий продавец обуви под тяжелым взглядом старшего продавца. Информация об автопробеге словно легла на его плечи тяжелыми звездами погон, но об этом догадывался только он, а остальная часть «Экзотики» была к этому глубоко равнодушна. Правда, видя меня возле «паккарда-кабриолета» 1929 года, представители СМИ начинали щелкать затворами фотоаппаратов и задавать самые идиотские вопросы. И я с занудством экскурсовода начинала: «Неужели вам не известно, что мы с председателем клуба „Колумб“, Вениамином Козловым, являемся сопрезидентами автопробега Москва – Красноярск – Москва?..»

Конечно, самым ярким событием фестиваля был приезд Миши. Он, конечно, заявился только на вип-прием и, конечно, опоздав на сорок минут. Потом, конечно, начал бросаться на нужных людей самыми причудливыми способами. После того как местный глубоко нетрезвый префект со сцены пообещал проспорить миллион долларов на какую-то автомобильную тему, Миша поперся на сцену за данным миллионом. Сначала долго бодался с охраной префекта, потом долго бодался за микрофон с ведущим, потом долго бодался за миллион с префектом – и вместо миллиона получил визитку. С этой добычей торжествующе вернулся за стол, подмигивая и утверждая, что «всех сделал».

Потом завис на главе байкеров Хирурге вслед за тем, как я восхищенно отозвалась о качестве фигуры последнего. Вернувшись от Хирурга, скривился и многозначительно сообщил:

– Да он даже мединститут не закончил, тоже мне хирург!

Видимо, это ухудшило фигуру Хирурга и улучшило собственную фигуру в Мишиных глазах, и от моих глаз он ждал того же.

Не найдя возможности ни спеть, ни познакомиться с полезными людьми, ни заняться сексом со мной, Миша быстро заскучал и начал звонить по мобильнику. Тут я еще подвергла его остракизму на тему понравившейся машины:

– Хочу такую от тебя в подарок…

И Миша совсем занервничал, засуетился, заволновался, что куда-то опаздывает. Потом мы почему-то отошли от выставки и громким матом выясняли отношения на свободном куске летного поля. Помню, что это было очень кинематографично, хотя и не конструктивно. Я не испытывала к Мише чувств, которые могли тянуть на подобное выяснение. Но он, с одной стороны, обожал разборки с женщинами, с другой – ощущал себя глубоко униженным от того, что на таком огромном аэродроме и в такой огромной стране он никому не интересен, включая собственную даму сердца.

Мирил нас Веня. С одной стороны, он тоже обломался на теме значимости: никто на целом аэродроме не увидел его новых звезд на погонах, и Миша выглядел для него социально-близким. С другой – считал меня жестокосердой стервой, способной высказать мужчине все, что думает, потому как стерва от мужчины материально независима. Себе по жизни он в принципе нарисовал меловой круг и всегда спрашивал про предлагаемых мною для знакомства нормальных баб:

– Зачем я ей? У нее все есть!

Кончилось все на веранде Вениной дачи, где мы с Мишей смотрели друг на друга волком, а Веня суетился вокруг нас с полной кастрюлей фирменного блюда «ежики из риса и мяса», как свекровь, напуганная раздором между сыном и невесткой.

Мое сорокапятилетие планировалось праздновать в «Метелице» как презентацию автопробега. Вести это шоу Веня вызвался вместе со мной и даже купил для этого костюм приличного цвета. Миша, летающий раз в неделю из Москвы в Нью-Йорк, пытающийся в обеих странах схватить удачу за яйца и в обеих странах промахивающийся, висел уже на нас обоих, планируя через автопробег получить много российской славы и американских долларов. Периодически он подсылал нам с Веней очередного эмиграционного кретина, обещающего стать спонсором, на самом деле надеявшегося на нас заработать и жутко обижающегося, что у него это обломалось.

Я продолжала направо и налево давать интервью об истории, дизайне и достоинствах американских автомобилей, учитывая, что водила один из Вениных «шевроле» всего дважды. Первые дни, когда в общении прослеживалась ненавязчивая эротика, Веня дал мне два урока езды на коричневой машине, длинной, как автобус. Но как только формат отношений стабилизировался, не нашел времени для продолжения уроков, хотя изнывал от безделья. Да и зачем? Я была ему мамой, старшей сестрой, боевой подругой, вдохнувшей энергию и наполнившей его бессмысленное существование процессом обустраивания проекта века. Он охотно возил меня на двух своих американских крокодилах, кормил в ресторанах, опекал и сопровождал на переговорах, топил в сентиментально-хвастливых историях из своей жизни.

Однажды нам даже пришлось, давая интервью дуре из автомобильного журнала, катать ее в час пик по Садовому кольцу в открытом белом «кадиллаке» примерно моего возраста. После чего дура написала, что я владелица «кадиллака», автопробега и прочей московской движимости и недвижимости.

Потом я позировала в Венином доме для программы «История в деталях», Веня выезжал к оператору на трех американских раритетах подряд, в результате все это было прокомментировано голосом за кадром: «Понятно, что Мария Арбатова таким образом готовится к предстоящим выборам, вопрос в том, кто именно финансирует в таких масштабах ее избирательную кампанию?» Журналисту либо не хватило мозгов понять, что не бывает избирательного округа величиной от Москвы до Красноярска; либо он решил, что предстоят президентские выборы и именно в новые российские президенты я и намылилась на старых американских автомобилях.

Кстати, о выборах. Мы решили подгадать финал автопробега к концу губернаторских выборов в Красноярске и заодно поддержать Хлопонина. Который при всех своих минусах всяко был приятней Уса. Глубина Вениных представлений о политике, конечно, не предполагала подобных осмыслений, и такие решения принимала я. Веня скорее хотел посадить в автопробег Жириновского и свинтить с него денег или повезти в Красноярск конкурс девиц типа «Мисс открытие Америки». К обоим предложениям я относилась с одинаковой брезгливостью, а Веня бегал вокруг и возмущенно выкрикивал: «Ты не знаешь жизни! Думаешь, они нам под патриотизм и высокое искусство денег дадут! Если нам денег и дадут, то только под блядей!»

В формате Вениного образа мира это так и было, в существование иных форматов он искренне не верил, подозревая, что все вокруг думают, чувствуют и живут ровно так, как он, просто фальшивят для какой-то загадочной для него выгоды.

Одной из Вениных фишек была продажа дома у реки. Периодически, напиваясь, он голосил, что ему тесно, пусто, душно, скучно, нудно и мерзко жить в доме, построенном для кинувшей его дамочки… В подтверждение этого периодически делал вид, что продает дом за полмиллиона долларов, и принимал потенциальных покупателей. Соотношение цены, качества и права собственности дома было таково, что купить его мог только глубоко умалишенный, но у столь глубоко умалишенных не бывает таких больших денег.

Однако это было эффективным способом клейки полезных знакомых. Веня тут же винтом вдруживался в них с джентльменским набором: напитки, баня, девочки. Одним из «покупателей» оказался бизнесмен из Красноярска. Ему очень понравилось все в Венином городке, особенно причал и сам Веня. Исключение составлял дом. Красноярский парень недавно купил яхту и совершенно не понимал, куда эту хрень поставить, как ее водить и извлекать из нее удовольствие, эквивалентное потраченным ста тысячам баксов. Веня знал и то, и другое, и третье. Он предложил поставить ее на свое место на причале, поработать капитаном, организовать яхтенный досуг… но под все это получить финансирование красноярской части автопробега. Красноярский парень ударил по рукам, и Веня, убрав свой студенческий катер, предстал перед соседями и знакомыми в качестве яхтовладельца.

Красноярский парень был красивый, умный и насквозь простреленный; таких, как Веня, щелкал пальцами. Так что дружба состоялась в формате того, что яхта стояла на Венином месте, еду и девочек в нее грузил Веня, водил яхту тоже Веня, а тема финансирования постепенно рассосалась.

Мне дважды удалось покататься на этом милейшем средстве передвижения. Первый раз через день после ее поселения в Вениной акватории. Веня провел мне и моим сыновьям экскурсию по внутренностям яхты, но на уговоры «сплавать» не поддался, рассказывая что-то страшное и сложное про дорогое горючее. Не прошло и часа, как к дому, на веранде которого мы вчетвером пили чай, подбежали охранник поселка и мокрый возбужденный взъерошенный парень:

– Там девчонка тонет… Водный мотоцикл заглох… Вода поднимается, темнеет… Тонет девчонка!

Охранник поселка был в курсе того, кто у нас в стране главный бэтмен, а посему не вызвал береговых спасателей, а прямиком повел парня к Вене. Из сбивчивого рассказа парня стало ясно, что девчонка не столько тонет, сколько ждет подмоги со сломанным водным мотоциклом и находится довольно далеко от данного места. Что парень пробежал уже пару километров по берегу и все встреченные послали его в понятном направлении, поскольку он почему-то обращался за помощью не к специально обученным и получающим за это деньги людям, а к мирным жителям побережья.

Всего этого, естественно, было достаточно, чтобы Веня прыгнул на яхту и начал заводить мотор; а я, мои сыновья и возбужденный парень последовали за ним. Яхта оказалась хороша, выжимала приличную скорость, не сильно ревела и была оформлена внизу под дорогой гостиничный номер. Веня любовался собой на капитанском мостике, периодически давал мне порулить и резко обрывал болтливого гонца. Через некоторое время возле берега на каменной приступочке нами была обнаружена девушка в купальнике со скорбным видом и не заводящимся водным мотоциклом.

Мотоцикл втащили на палубу, девушка живенько взобралась сама, а Веня, пару раз обругав бестолкового парня, накрыл плечи спасенной купальщицы курткой.

По его лицу было видно, что завтра он будет показывать прекрасную незнакомку в поселке, объясняя, какими героическими усилиями отвоевал ее у речной стихии. Девушка была простоватой крашеной блондинкой из Молдавии и не сильно озадачивалась технологией спасения.

– Слушай, я тебя где-то видела, – указала она на меня пальцем, – ты в тренажерник в Текстильщиках не ходишь?

– Нет, – успокоила ее я.

– А на рынке в Кузьминках не торгуешь?

– С точки зрения возрастной принадлежности вам уместнее было бы обращаться ко мне на «вы», – холодно пояснила я девушке.

– Ладно тебе пальцы кидать… – надулась она, – ну, я тебя, бля, точно где-то видела… А мы с подружкой с Молдавии приехали подзаработать немного. Села на велосипед с этим муделем, а тут такая шняга…

Продолжать дискуссию мне не показалось перспективным, и я ушла ближе к носу яхты. В концов концов, объект спасения имеет право иметь любые мозги и любое воспитание.

Добравшись до Вениного домика, девушка начала звонить, чтобы за ней приехали, в привычной ей лексике, но с невероятно виноватой интонацией. Не прошло и получаса, как к пирсу причалила лодка, набитая бритым «бычьем». Темнело, и я могла отойти подальше, чтобы, не будучи узнанной, просмотреть мизансцену из партера. В центре лодки встала во весь рост точно так же крашенная блондинка в точно таком же купальнике и громко обратилась к подруге с обвинительной речью. Чтобы текст речи не состоял из не сильно разбавленного мата, обращусь к телевизионному приему замены оного на пиканье.

– Ты, коза, «пик», какого «пик» мотоцикл «пик»! Да он, «пик» «пик», бабок стоит! С меня за него «пик», шкуру бы с живой «пик»! Куда ты, «пик», на нем «пик» «пик»? Тебе там мало было на свою «пик» приключений?

– Да я, «пик», чуть не утонула, «пик»! – жалобно отвечала спасенная. – У меня, «пик», этот, «пик», мотоцикл, «пик», перегорел!

– А ты, «пик»! – вступил в диалог один из «быков». – Да мотоцикл чинить, «пик», дороже, чем десять таких «пик», как ты! Да я тебе, «пик» «пик» «пик „пик“! Да ты у меня „пик“ „пик“ „пик“!

Никакой юридической платформы защищать права спасенной у меня не было, тем более она и не просила. А торопливо побежала в лодку, не оглянувшись по дороге на спасителя и сбросив Венину куртку на песок. Закончив с девицей и пообещав ей достойную расправу, что ее совершенно не смутило, «быки» начали привязывать мотоцикл к лодке. Спаситель Веня суетился, помогая им, совсем забыв о роли бэтмена, милиционера и дамского угодника. Как настоящий антигерой, он легко вписался в иерархию «бычьей» тусовки снизу при том, что находился на своей территории. Это выглядело настолько омерзительно, что я даже не сразу поняла, что возбужденный вестник испарился с территории поселка, как только лодка причалила к берегу. И только по обрывкам фраз честной компании смогла подтянуть сюжет под фабулу.

Короче, две молдавские спортсменки – вида спорта я так и не определила, но обе почему-то с очень короткими и толстыми шеями – приехали в Москву заработать телом. Компания «быков» из соседних яхт-клубов сняла их для увеселения. Посреди затянувшегося увеселения одна из спортсменок решила подзаработать внутри сюжета и укатила на «бычьем» водном мотоцикле с парнем из их обслуги. По закону подлости мотоцикл заглох прямо посреди воды, парень из обслуги перепугался огласки не меньше, чем сама девица, и не обратился в береговую охрану. А мы доблестно упростили досуг «быков» с проститутками. Собственно, ничего страшного ни в произошедшем, ни в том, что Вене не сказали «спасибо». Как говорит одна моя подруга: «Красиво жить не запретишь, но и не научишь…»

Прелесть истории состояла в том, что через пару дней я услышала от Вени громко рассказанную историю про романтическое спасение девушки, которое вполне может закончиться… чем-то еще более романтическим… и содрогнулась от жалости к нему…

Второе катание происходило в похожей логике. Веня заманил меня с подружкой в гости именно круизом. Ради этого пришлось три часа сидеть за столом в бессмысленном окружении и выслушивать Венины тексты. Наконец горячее было поглощено, и компания из десяти человек цепочкой потянулась в сторону пирса с фруктами, сладостями и бутылками. Мне с подружкой, начинающим психологом, было совершенно неясно, почему круиз должен был опираться на такое количество жратвы, но остальная компания не видела в этом ничего странного. Когда публика разместилась на палубе, расставив рюмки и тарелки, Веня гордо взмахнул головой и сказал: «Ну, с богом…»

Представились бескрайние просторы, наполненные акулами, пиратами, дельфинами, сиренами и штормами. И показалось, вот оно, настоящее… ради которого население внутримосковского побережья круглосуточно делает деньги, ненавидя это занятие; подставляет друзей и теряет любимых; рискует жизнью и честью, чтобы потом однажды… на яхте-красавице, стоимостью от ста тысяч долларов, понюхать морского ветра, испытать себя в приключениях, наполнить все клеточки тела густым драйвом и вкусить желанной свободы.

Яхта вздрогнула и рванула в сумерки, Веня подставил мелким брызгам горделивый профиль, Беби налила себе шампанского, парочки обнялись на палубе, а мы с подружкой приготовились к настоящему кайфу, но… минут через двадцать яхта остановилась, Беби потянулась за ломтиком ананаса, пары с палубы попросили передать им тарелку с тортом, а мы с подружкой обиженно переглянулись.

– Чего стоим? – строго спросила я Веню.

– Приехали, – торжествующе пояснил Веня. – Это наш Манхэттен.

Мы торчали в сумерках круглой акватории, над которой сверкали огнями совковые силуэты высоток Серебряного Бора.

– А дальше? – завопили мы с подружкой.

– А дальше нельзя. Дальше шлюзы, там надо специальное время выбирать, пропуск и ваще… ты посмотри, какая красота! – упорствовал Веня.

– Подожди-подожди, так вы сюда в основном и мотаетесь?

– Да, это наше место… здесь все яхтсмены друг друга знают.

– И что вы тут делаете?

– Ну… Едим, пьем, разговариваем… Если бы ты пришла с любимым мужчиной, могла бы воспользоваться каютой внизу.

– Подожди-подожди, но зачем тащиться через пару станций метро на яхте, чтобы заниматься в каюте сексом?

– Романтично…

Мы с подружкой переглянулись.

– Покупать яхту, чтобы пить, жрать и заниматься в ней сексом в двадцати минутах от дома?

– Ну, яхты покупают занятые люди, им на Канары плавать некогда, они туда летают… – поднял бровь Веня, полагая, что подружка не спросит у меня, его это яхта или дали поносить.

– Символ «новорусской» жизни. Знаем «почем» – не можем ни за какие деньги купить информацию «зачем»… – вздохнула подружка.

Веня отошел покрутиться к столам, потом вернулся со скорбным видом, сильно приняв коньяка. Оглядел звездное небо, сел возле нас с подругой на пол и многозначительно начал:

– Если бы ты знала, как мне ненавистен этот мир, в котором все решают деньги… как одиноко и невостребованно я чувствую себя посреди этих особняков и яхт! Как хочется все бросить и уехать на простое понятное дело! Например, на войну…

При слове «война» из Вениных уст сразу захотелось выйти вон, но выйти было некуда, разве что в прохладную темную воду Серебряного Бора. А Веню развозило все больше и больше, в ход пошел весь набор «о доблестях, о подвигах, о славе…». Я сместилась к столу с шампанским. Беби, проходя мимо и услышав очередное «когда я беру в руки „Калашников“…», брезгливо переступила через Венины ноги и составила мне компанию. Финал оставалось выслушать подружке, начинающему психологу, и это было для нее хорошей практикой… поскольку подобную пургу будут нести девять десятых из ее будущих состоятельных клиентов мужского пола.

Веня сидел на полу и чувствовал себя Печориным, хотя не дотягивал даже до Грушницкого. Похолодало. Было пора ехать, но его никак нельзя было вернуть в вертикальное и работоспособное состояние. Тут из темноты вырвался шумливый катер с шумливыми пассажирами. Он подобрался к нам практически вплотную, и оттуда возник Венин сосед Туркин. Тот самый, из-под которого ему досталась неблагодарная Беби. Тот самый, на которого Веня изо всех сил пытался быть похожим, поскольку Туркин был таким же великовозрастным уродом, не понимающим, куда он и как, как и Веня, но смотрелся при этом более плейбойски.

Ходил в белых штанах, ездил в машине с номером, называющимся «Костик», ежедневно находил по Интернету девушку и перед тем, как ее оприходовать, демонстрировал всему населению яхт-клуба. За этим, понятно, стояла своя душераздирающая история про то, как Костика не по делу посадили, а жена тут же смылась с деньгами. И вместо жены Веня вынимал и выкупал Костика из мест не столь отдаленных, где ему отбили почки и, видимо, часть мозгов.

По всему периметру Костика было написано: «Все бабы суки, а я – клевый!» И на эту незатейливую надпись активно бросались маленькие девочки из неблагополучных семей, считающие большой удачей покататься на иномарке и поночевать в домике на берегу реки.

Костик был вполне милый и доброжелательный, хотя такой же бессмысленный, как и Веня. Отношения в этой паре складывались так, что Веня в свои сорок хотел быть Костиком, а Костик в свои сорок хотел быть двадцатилетним обалдуем без единой мысли. И у него это иногда вполне получалось.

Итак, Костик, принявший на своем катере со своей компанией не меньше, чем Веня на своем катере со своей компанией, орал удалую песню, таращился мутным взором, долго решал, перелезать к нам или оставаться в катере, и наконец отплыл по вине большой волны от соседней яхты.

На следующий день, дав себе слово больше никогда не участвовать в плавательных сюжетах яхт-клуба, я краем уха услышала, как Веня описывал наш маршрут сотрудницам офиса. Ясное дело, что наша яхта была самой крутой во всей акватории, а наши напитки и ананасы самыми алкогольными и ананасными, но в центре действа на катере возник догонявший нас Туркин и, увидев Беби возле Вени, устроил страшную сцену, так что, если бы не волна, отнесшая катер, быть кровавой вендетте… Поймав мое выражение лица, вдруг вспомнил, что я находилась ровно в эпицентре событий, и обиженно вскрикнул:

– И что, что ты была там? Ты могла не все видеть!..

Напоминать, что Бебина машина через день стояла у Вениного дома, а Туркин заходил к ним каждый день, было бестактно и бессмысленно. Ведь Вене очень хотелось увести Беби у Туркина, потому что это делало его немного Туркиным. Ведь Веня так хотел быть Туркиным! Ну если не Туркиным, то хоть кем-нибудь!..

…Итак, к презентации в «Метелице» Веня подогнал штук восемь американских раритетов, собравшихся с нами в путь. На концерт явились все звезды, планировавшие отправиться по лабиринту российских дорог. Повара полностью отдались горячему. Официанты разложили все салаты и нарезали все фрукты. Кондитеры выложились на именинном торте. Количество прессы превысило мыслимые размеры. Но накладки начались с первого аккорда.

Растяжки над Калининским проспектом извещали, что празднуется день моего рождения и презентация новой книги. Ну, раз писательница, значит, новая книга, решили авторы растяжек. Поднять голову и прочитать это мне было некогда, так что лично я пришла с намерением сильно презентовать автопробег и немножко день рождения. Новая книжка, правда, была. И даже с моим портретом на обложке, сделанным Никасом Сафроновым. И должна была быть подарена каждому гостю, в том числе и самому Никасу. Но сообразительный пиар-отдел издательства вместо трехсот книг с моим портретом руки Никаса Сафронова привез сто с моим портретом руки Михаила Алдашина. Еще спасибо, что книги были мои, а не очаровательной Даши Донцовой, подарившей мне в этот день огромного оранжевого льва.

В каждом казино свой стиль. Например, «Метелица» на подобное мероприятие накрывает в центре зала столы для вип-гостей, а ползала остается людям, купившим билеты на громкий день рождения. Дело было в середине июля. Опасаясь, что весь вип разбрелся по лазурным берегам и зеленым островам, «Метелица» пригласила свой список, организующая фирма «Вульф-групп» свой, а я – свой. Большая часть гостей в списках пересекалась, но жара была градусов пятьдесят, и боялись пустого зала перед телекамерами.

«Метелица» знала в лицо свой список гостей, «Вульф-групп» – свой, я – свой. Непосвященные, конечно, не в курсе, что весь бар «Метелицы» забит проститутками, а галерка – «быками», приходящими сюда в надежде на немыслимый разврат. В целом и проститутки, и «быки» знают свое место, но тут почему-то понесло и тех и других. Народная любовь сделала свое дело, и они накупили мне солидных букетов, продающихся прямо у входа в зал. Ясно, что персонажей, входящих с букетом, администраторы бойко сажали за накрытые столы. И ровно через полчаса после начала мероприятия занятыми оказались как накрытые, так и не накрытые столы. Мои гости вальяжно прибывали, шурша цветочной и подарочной упаковкой, но на их местах воодушевленно ели и выпивали совершенно не понятные персонажи, на физиономиях которых было написано: «Кто раньше встал, того и тапочки!»

Поняв, что процесс неуправляем, я виновато объясняла гостям:

– Выхода нет, придется садиться в баре и пить за свои!

На многих это произвело глубокое впечатление. Например, две мои крутые питерские подружки полгода после этого совещались:

– Что ж там за вип был, если даже нас не посадили?

А усевшийся «вип», поняв, что праздник начался, вспомнил про растяжку, обещающую книжку, и начал неумолимо требовать эту самую книжку. Пиарщики издательства быстро разбросали сто экземпляров по самым страждущим, а страждущие кинулись к Никасу Сафронову за автографом. Увидев на обложке портрет работы «какого-то Михаила Алдашина», Никас обиделся и отказался давать автографы. Надо сказать, что Михаил Алдашин точно так же отказался бы подписывать книгу с портретом «какого-то Никаса Сафронова». Так что первым на меня обиделся Никас. Но это были цветочки.

Смесь моих гостей и проституток с «быками» начала причудливо коммуницировать в зале. Мне, собственно, было не до этого, поскольку я с Веней скакала по сцене и вела вечер. Скакание со сцены в зал было глубоко ограничено талантом моей подруги, знаменитой преподавательницы фламенко Лены Эрнандес. За день перед празднеством я заехала к ней со словами:

– Вчера в бутике видела такую юбку со шлейфом за триста баксов!

– Нарисуй! – потребовала Эрнандес, мешая одной рукой суп на плите, а другой рукой и ногой отгоняя от тарелки с колбасой, нарезанной для своих детей, пятнадцать своих кошек и трех своих собак.

– Вот! – гордо предъявила я эскиз юбки. – Только уж ты не опаздывай, концерт начнется с тебя и твоих девчонок!

– Триста баксов? – охнула Эрнандес. – Ты что, рехнулась? Я тебе такую за двадцать минут сошью из подкладочной ткани!

И сшила. Так что на сцене я каждую секунду запиналась о проклятый шлейф, хотела есть и пить, ничего не видела из-за слепящих прожекторов, молилась, чтобы от них не потекла тушь на ресницах, и истошно изображала, что «жизнь удалась».

Во-первых, попав на сцену, Веня перекрыл все собственные рекорды и превратился в стопроцентного поручика Ржевского. Стоя рядом, я могла только изображать величавость и томность, дающие ощущения, что ничего такого уж пошлого он и не говорит. Во-вторых, мельтешение в зале периодически всплескивалось эксцессом, который не шифровался со сцены. В-третьих, естественно, артисты приехали не в том порядке, как было написано в нашем сценарии, а как у них сложилось между другими выступлениями. В-четвертых, некоторых из них я видела в первый раз и до начала номера не понимала, будут они танцевать, петь или глотать шпаги. В-пятых, женатый возлюбленный за столиком прямо у сцены подвергался такому натиску полуодетой девицы, что хотелось сойти вниз и дать ей по башке микрофоном. В-шестых, пришел Миша в точно таком же джинсовом костюме, как на возлюбленном, и я решила, что у меня начались глюки. Потом он рухнул за стол, соседний со столом возлюбленного, и попросил с его стола то ли салфетки, то ли бутылку воды. Тут глюки кончились, и я напряглась.

Миша был фальшиво открытый брайтонский еврей, так что секунд через двадцать по законам жанра должен был поведать возлюбленному, как всякому первому встречному, что он прилетел ради меня и сейчас споет в честь моего дня рождения и нашей межконтинентальной любви. По логике жанра в ответ на это мрачный русский возлюбленный должен был немедленно принять литрусю водки и проломить Мише череп. Не только в силу огромного чувства ко мне, но еще и из ощущения чистоты жанра. Учитывая, что светские фотографы щелкали своими щелкалками каждую секунду, я живо представила себе первые полосы завтрашних желто-оранжевых газет с фотографией окровавленного Миши, разбитой посуды, запутавшейся в подоле юбки меня и пьяно-торжествующего возлюбленного. И если еще потом что-то можно было объяснить возмущенным женам победителя и побежденного, то совершенно непонятно было, как объяснить читателю, почему на них совершенно одинаковые джинсовые костюмы. И не проплатил ли всю эту акцию магазин «Джинсовый мир»… Короче, поняв, что массовка «не точно одета», я, как опытный режиссер, перенесла действие на другую площадку и предложила Вене тащить Мишу на сцену «по полной программе», не дав Мише прославиться на всю страну хотя бы фактом битой рожи.

Надо сказать, что за Веней не заржавело. Он привстал на цыпочки и заголосил о том, что так издалека, с такой любовью, с таким талантом, с такой красотой, с такой мужественностью… в тексте были даже нотки про гордость и желание подражать и быть похожим на Мишу, сквозь которые стежками шло про наши с Мишей глубокие, высокие и многозначно однозначные отношения. Миша пружинисто вылетел на сцену, взмахнул рукой и начал страстно открывать рот под фанеру. Мне ничего не оставалось делать, кроме как подпевать, поскольку данную пошлятину он пел при мне раз двадцать и даже моя кошка выучила слова. «Спокойно! – сказала я себе. – Сейчас по сценарию изображаешь воодушевленную бабищу поющего эмигранта. Народу хочется узнать, с кем ты спишь. Вот пусть и получает. Конечно, всех интеллигентных людей сразу стошнит. Но потом простят, решат, что и на солнце бывают пятна…»

Как человек, писавший первую половину жизни для театра, я не лишена сценической гибкости. Так что, несмотря на совершеннейшую китчевость происходящего, заставила сделать из себя пьяную расслабленную милашку и послать Мише воздушный поцелуй из своего угла сцены, заваленного цветами, как надгробие. Конечно, это было перебором, потому что Миша мгновенно скакнул в мой отсек сцены, хозяйски схватил меня за что-то округлое и ровно в этой позе допел свое гениальное произведение до конца. Так что фотографы сумели взять нас с самых вкусных ракурсов, а физиономия возлюбленного за близлежащим столом стала темно-багрового цвета, и он начал демонстративно вливать в себя предполагаемую литрусю водки, ликвидирующую последние предрассудки.

Получив ожидаемое подтверждение слухов, народ утопил зал в овации; фотографы, сняв это самое подтверждение, свалили из зала, чтобы успеть снять что-нибудь подобное на параллельном мероприятии. Миша засиял, как начищенный самовар, и пошел клеить нужных людей, а я кубарем скатилась со сцены и заискивающе потащила танцевать возлюбленного.

– Что это за хрен американский? – угрожающе спросил возлюбленный.

– Да ладно, он тебе в отцы годится, – защебетала я.

– То есть не хочешь отвечать… – набычился возлюбленный. – Тогда я у него спрошу.

– Успокойся, это чисто пиаровская акция! Неужели ты думаешь, что я могу иметь отношения с подобным типом?

– Я сначала тоже так подумал, но он тебя так хватал… И было видно, что ты не против.

– Я не против? А вот что за девка танцевала с тобой все это время, когда ты был не против? – пошла в наступление я, отслеживая ужасающие Венины экзерсисы на сцене.

– Представляешь, это была проститутка! – испуганным шепотом просвистел на ухо возлюбленный. – Мы с ней пару танцев потанцевали, смотрю, прет как танк. Я сделал дистанцию. Тут она говорит: «Ты такой симпатичный, я готова сделать скидку!» Я чуть не рухнул.

– А откуда она взялась за твоим столом? – нахмурилась я.

– Так их сразу три. Мы с ребятами сначала подумали, что это какие-то твои подружки. Потом разобрались… Их тут ползала.

– А где мои гости?

– Кто где. Кто в баре, кто в соседний зал свалил, не выдержав наездов, кто еще сидит…

Я начала нервно оглядываться. Прямо у стойки бара от трех девиц отбивались самый крутой пиарщик страны вместе с президентом крупнейшего бизнес-сообщества. Присев на высокие табуретки с целью обсудить кремлевские перестановки, бедняги оказались в плотном кольце сладкоголосых сирен. На момент моего наблюдения одна из них расстегивала пиджак одному, а вторая терлась молодым задом о колени другого. Оторопевшие от такого сервиса, два несчастных гостя шарили по залу глазами в поисках специально обученных людей, способных защитить от сексуальных домогательств. Но напрасно!

За другим столом шло аналогичное побоище. Мой приятель, крупный бизнесмен, добропорядочно пришел на день рождения с женой и сыновьями. Сыновья были лет семнадцати и восемнадцати, но многообещающие гребец и баскетболист, так что выглядели вполне взросло. Какая-то глубокообкуренная проститутка в джинсовых шортах мило рухнула младшему на колени и начала было расстегивать «молнию» на его брюках, тут папа вышел из ступора и обратился к ней с доходчивыми заявлениями.

– А ты, мужик, если будешь мешать мне клиента снимать, получишь от моих людей по кумполу, – раздраженно предупредила проститутка.

Но тут из ступора вышла мама, а мамы, как известно, защищая деточку, могут смести стены. Однако, ретировавшись, обиженная проститутка начала носиться вокруг стола и сбрасывать с него рюмки и приборы. В результате чего мне через некоторое время передали:

– Господин Н. был на твоем дне рождения с семьей, жена у него симпатичная. Мальчики – красавцы, вот только младший привел свою девку-наркоманку, и она такое устроила, что всему залу было стыдно.

Собственно, весь пиар так и получается…

Моя – на тот момент – невестка, красавица Нина, помогала Вене в организации автопробега и вечера. Как всякая отличница, а особенно отличница психфака, она честно отвечала на вопросы мужчин в зале, только к финалу осознав суть диалога.

Мужчины спрашивали:

– Эй, ты тут работаешь?

Нина честно отвечала:

– Работаю!

Мужчины спрашивали:

– И почем тебе платят?

– Четыреста долларов! – отчитывалась Нина.

– Чего-то много… – недовольно отвечали мужчины, подробно разглядывая ее безукоризненную внешность.

Короче, от микста дня рождения и ярмарки секс-услуг в результате пострадали все, кроме меня, поскольку проститутки жеманно подходили ко мне, дарили шикарные букеты, купленные в фойе, и говорили:

– Ой, вы мне так нравитесь! Я все ваши книжки купила! Хочу быть похожей на вас!

Я улыбалась и обиженно думала про себя: «Лучше бы, дуры, сказали „спасибо“, что я на всех углах выступаю за легализацию проституции! Чтобы вас не убивали, не калечили и не заражали!»

Сумбур вечера помню лоскутами. Ювелир Милютин за что-то вручал мне золотой герб России с мелкими брюликами. Деть его было некуда, разве что в бюстгальтер, и я сунула его Вене в карман. Шоколадная королева Ира Эльдарханова вынесла шоколадного рака ростом с собаку, откусив от которого через день Веня сломал зуб. «Волга», обещавшая оснастить нас для автопробега всеми типами своей продукции, расшаркиваясь, подарила самовар… Мы с Веней сияли со сцены, как полноценные Остап Бендер и мадам Грицацуева; а гора цветов все росла и росла возле нас на сцене… и представители властной элиты в зале причудливо перемешивались с богемой, бандитами и проститутками под песни Салтыковой, Кемеровского, «На-Ны»… и мои сыновья, тогда еще начинающие барабанщик и бас-гитарист группы «Инки», морщились, что им придется играть свой хит в таком бардаке.

Вечер кончился всеобщим братанием и сестрением, а также воспаленными криками об автопробеге, в который все готовы были отправиться прямо из «Метелицы», прямо на выставленных перед ней американских раритетах. И никто не слушал моих слов о том, что не исключено, что мы, как группа «На-На», долго пиарившая подготовку к полету в космос, но так никуда и не полетевшая, можем никуда и не поехать…

Когда все отгремело, цветы увозили на трех машинах, оставив часть в «Метелице». Дома поняли, что они не помещаются даже в ванной. Пришлось, выйдя на улицу в полшестого, втюхивать букеты идущим на работу женщинам. Это оказалось нелегкой задачей, потому что российские женщины, идущие в такое время не от любовника, совершенно не готовы к восприятию халявных дорогих букетов. Они ломались, грубили, подробно объясняли, почему «нет»… короче, пили у нас кровь по полной программе и никак не осчастливливались насильно. Устав, мы сложили букеты курганом на газоне и притаились за окнами. Вид человека, обнаружившего на пустой утренней улице кучу дорогих букетов, бесподобен. Он радуется, пугается, оглядывается, копается в куче, выбирает букет, передумывает, бросает его в кучу, идет в свою сторону, возвращается, нервничает, забирает все букеты, потом все кладет на место, потом часть забирает с собой… И все это в спешке, пока не появился следующий прохожий. Короче, кино с Чарли Чаплином.

…Миша в свои шестьдесят жил настолько моложе, интересней и отвязанней Вени, что второй смотрел на первого завистливей, чем домашняя собака смотрит в период течки на бродячую. Миша позволял Вене обожать себя. А поскольку Веня обожал всех известных людей, и особенно себя в дружбе с ними, то они полюбились авансом. Им ведь одним не приходило в голову, что Мише, со всеми его достоинствами, слава не грозит ни минуты.

В нашем совместном общении их объединяла способность «дружить против меня». Один из моих главных недостатков – резать правду-матку – они воспринимали одинаково болезненно. Когда я начинала комментировать Венину жизнь, он забивался в угол и обещал с завтрашнего дня делать все по-новому. Когда в его присутствии я кому-то говорила правду, он сжимался и бросал укоряющие взоры, подтверждая тезис о том, что никто так не боится произнесения даже абстрактной правды, как люди, ежедневно врущие самим себе.

Мише я тоже любила вербализовать все, что думаю, но он с брайтонской веселостью махал на это рукой и подтверждал:

– Да, я легкомысленный, поверхностный, амбициозный… но какой клевый! Ты еще будешь гордиться мной!

Мысль гордиться Мишей в мою многоопытную голову не приходила. В этот момент любимый отвечал за сексуальную сторону моей жизни; Миша, полагая, что отвечает за нее же, отвечал за светскую. А какой мужчина на данном этапе мне нужен для счастья, я еще не понимала по причине свежести развода. Хотя отчетливо понимала, какой категорически не нужен. Миша был красивый громкий еврей, который все время выясняет отношения, которых нет, и так занят собой, что совсем не слышит, насколько он проходной вариант. Мне и в голову не приходило, что для большого количества эмиграционных женщин Миша так значим. Отсюда этого головой не понять. Отсюда кажется, какой там на фиг пожилой Миша, если улицы заполнены молодыми роскошными черными и латиносами! Но в эмиграционных резервациях своя правда… Так что после моих первых фоток с Мишей в обнимку в желто-оранжевых газетах Мишины фанатки начали подавать признаки жизни.

Они писали мне на сайт, на почтовый адрес и даже звонили. Из их сообщений следовало, что: Миша сидел за фарцовку, восемь раз женат и каждый раз на несовершеннолетних, живет в долг, перетрахал все, что шевелится, поет ворованные песни, имеет вставные зубы, красит волосы, скрывает три инфаркта, пьет перед половым актом виагру, никогда на мне не женится и не завещает мне свой американский дом…

По себе я уже знала, что любая популярность связана с агрессией тех, кто считает ее незаслуженной. Но всякий удар с точки зрения пиара надо отбивать мгновенно и громко. Таков закон жанра. Миша этого еще не понимал и начинал киснуть, предлагать провести независимую экспертизу подлинности зубов, волос и потенции, оправдываться, прикидывать «кто именно да за что именно…»… Я утешала, поясняя, что ярлык «развратник» в его возрасте красит, а ярлык «мошенник» в начале раскрутки – убивает. Но что в целом клевета – первый признак успешности. Он огорчался еще больше…

А тут ему понадобился клип; и я, как добрая мамочка, начала по его просьбе встречаться с придурковатыми клипмейкерами и невменяемыми инвесторами, поскольку сам Миша ориентировался в российской ситуации как вождь африканского племени на приеме у английской королевы. Конверсия из колбасного эмигранта в колбасного репатрианта давалась ему нелегко, что, впрочем, не мешало ему учить меня жизни с исключительным занудством.

По некоторым признакам Миша напоминал обоих моих мужей: пел и хохмил, как первый, делал понимающее лицо и сентиментальничал, как второй. По сути дела, я общалась с микстом из воспоминаний о браках, а он – с образом, созданным телевидением без поправок на монтаж и прочие спецэффекты. Так что с точки зрения душевного взаимопроникновения коммуникация выглядела как бесконтактное карате.

Он давно уехал из России, не отследил, когда выросло новое поколение женщин, не понимал, как с ними общаться, боялся феминизированных американок и при всем интересе ко мне не въезжал, почему я не встраиваюсь в его нишу. Он не чувствовал, где кончается контур моей личности и начинается контур имиджа, путал все в одну кучу и этим не располагал к серьезному человеческому отношению. Миша был успешен в эмиграции, а в чужой культуре наиболее успешно выживают наиболее эффективно законсервировавшие вывезенный «доэмиграционный мир».

Пытаясь понять, он, например, говорил:

– Докажи, что ты феминистка!

На это оставалось ответить:

– Для меня доказывать, что я феминистка, – все равно что для тебя доказывать, что ты еврей.

Он задумывался. На следующий день возобновлял вопросник:

– Интересность мужика, в числе прочего, предусматривает наличие силы, кстати, и физической тоже!

Я отвечала:

– И так, и не так. У меня достаточный выбор гренадеров. Мне интересно решать с ними сексуальные проблемы. Но это меня не реализует психоэмоционально. Сила мужика – это еще и его поведение в контрольной ситуации. А тут у меня слишком длинный список претензий…

Миша задумывался. На следующий день спрашивал:

– А ты можешь сформулировать, что тебе мешает быть стопроцентно счастливой?

Я отвечала:

– У меня кризис идентичности. Не столько после развода, сколько после проигранных выборов в Госдуму. Не исключаю, что и поход на выборы был попыткой спрятаться от этого кризиса. Я нудная перфекционистка, мне все время хочется улучшаться. И вот я попала в социально-возрастную воронку, из системы координат которой долго не могу выбраться…

Миша говорил:

– Система координат, как марксизм, – не догма, а всего-навсего временное состояние, способное видоизменяться до степени диаметрально противоположного. Это является симптомом не беспринципности или аморфности, а гибкости и тенденции к росту и самосовершенствованию, являющихся элементами высшей формы проявления любви к себе как к центру всего, что тебя окружает… Тебе сейчас надо долго делать что-то, приносящее колоссальное удовольствие!

И я отвечала ему:

– Именно с этой терапевтической целью я и занимаюсь организацией автопробега…

И Миша отвечал:

– Понятно, что больше эту идиотскую идею оправдать нечем.

Ясно, что такой диалог ни за что не мог происходить между мной и Веней. Ведь Веня, хотя и понимал, что означают употребленные слова, никогда не сумел бы скомпоновать и осмыслить их подобным образом.

В это время Веня сложно проживал свои простые радости и горести отношений с Беби. Получалось, что любит он девушку только материально. Беби приезжала, чистила его кошелек, ужинала с ним в кабаке, а потом в финале у нее болело горло, сердце, почки, голова, и она с изменившимся лицом ехала домой и ложилась в постель. Подозреваю, что она каждый раз честно собиралась расплатиться натурой, но настолько не хотела Веню, что природа брала свое. Было ясно, что она никогда не уйдет сама и потому что привыкла к Вениному кошельку, и потому что у нее каждые полчаса ломалась машина или случалась авария. И она давала Вене возможность побыть спасителем.

Веня расстраивался и шел к гадалке. За тысячу рублей гадалка говорила ему ровно то, что ему хотелось услышать. И он запальчиво говорил мне:

– Был вчера у гадалки. Сказала, что у Беби никого нет!

Я пожимала плечами и советовала:

– Оставь девку в покое, она каждый раз после тебя болеет, ты ее так инвалидом сделаешь!

Но в эту сторону Веня думать не мог. Ему больше нравилась версия того, как его бывшая зазноба ходит по ведьмам и колдунам, наводя на него и Беби черную порчу.

Я устало спрашивала:

– Вспомни, как ты с Беби познакомился!

И Веня прилежно излагал:

– Беби была девушкой моего друга Туркина. Туркин ездил к ней трахаться по понедельникам. По средам и пятницам к ней ездил за тем же ее женатый бойфренд. Однажды Туркин с похмелья перепутал и приехал не в свой день. Тут нарисовался женатый бойфренд, начал ломиться в дверь. Туркин смекнул, что за развнедельный секс рисковать башкой не стоит, связал простыни и вылез в окно. И позвонил мне. Я приехал с пушкой, навешал бойфренду, она бросилась мне на шею.

Я устало спрашивала:

– И куда, по-твоему, теперь делся женатый бойфренд?

Веня выпрямлял плечи:

– Да он меня боится.

Я заходила с другого угла:

– То есть раньше она занималась сексом раз в неделю с Туркиным, два раза в неделю с бойфрендом, а теперь ни разу ни с тобой, ни с кем другим?

Веня сутулил плечи:

– Но ведь гадалка сказала…

Дальше он пугался прозрачности темы и перескакивал на следующую. Правда, ровно через неделю снова просил меня объяснить, что происходит с Беби.

Беби было легко понять. Она дольше и подробней меня слушала Венины монологи про героическое прошлое и многообещающее будущее. С трудом видела себя во втором, хотя отчетливо представлялась как невеста и совершенно бесхитростно решала за это материальные проблемы.

Однажды Веня сообщил, что был на очередной поимке наркокурьера, трое суток шагал, трое суток не спал. Это, однако, не отменяло деловых встреч по автопробегу, а жара была градусов пятьдесят. Выкурив после встреч две пачки сигарет и выпив десять чашек кофе, Веня, естественно, поплыл. Выражалось это в том, что он начал умирать посреди дороги в его дом, куда я корыстно ехала, чтобы поваляться в ванне по причине летнего отключения горячей воды в моей собственной.

Представьте себе сорокалетнего несвежего мужчину, который бледнеет лицом, прижимает машину к тротуару и голосом, которым сообщают последнюю волю, говорит:

– Не бойся, я сейчас немного полежу и отойду…

При этом не комментирует, куда именно отойдет, «туда» или «сюда». Затем откидывает сиденье назад и лежит, закрыв глаза, с опрокинутым лицом. У меня за плечами большая школа жизни. Мой первый муж, когда хотел поставить меня на уши, ложился и умирал так убедительно, что постепенно я начала отдавать должное педагогам, которые его обучали актерскому мастерству сначала на отделении музыкальной комедии, потом на отделении вокала. Мой второй муж обожал довести дело до температуры сорок, смотреть на меня из-под ресниц томным прощающимся взглядом, а с утра вскочить и пойти на совещание. Так что с мужчинами в этой позе я знакома подробно. Однако диагностировать Венино состояние я не могла. На предложения вызвать «скорую» он отвечал траурным мычанием и помахивал затухающей рукой…

Пришлось применить старый женский трюк, набрать по мобильнику подружку и начать весело болтать. Лишившись благодарного зрителя, Веня обиженно воскрес из мертвых и завел машину.

Дома он выглядел более жизнеутверждающе, навернул полбутылки коньяка и упал в постель. Дав жесткую инструкцию набирать меня по мобильнику, если что, я отправилась в ванную. Позвонила Беби, и я попросила ее поскорее приехать, чтобы охранять любимое тело до утра.

Выйдя из ванной, застала мирно сопящего в постели Веню и курящую Беби на балконе. Мой рассказ не произвел на нее ни малейшего впечатления:

– Ой, я вас умоляю! Вы что, его не знаете?

Видимо, она его знала лучше.

– За мной сейчас приедет машина, будет здорово, если вы останетесь, – мягко предложила я.

– Никак не получится, – покачала головой Беби, – я завтра в Сочи улетаю, а мне еще вещи собрать, с подругами потрындеть… и вообще…

Утром на сто процентов воскресший Веня жаловался, что эта сволочь приезжала за деньгами на отдых. И спрашивал, что делать… Я советовала больше не давать денег, а при их избыточной массе переводить на счет детского дома. Веня надувался…

А тут еще Миша прилетал из Америки и врывался в автопробегскую идиллию «творческими муками».

– Вспомни, как началась карьера Пугачевой. С проходной песни «Посидим-поокаем…», – поучала я, – потом она на несколько лет ушла под лед и появилась уже с песней «Арлекино» и новым образом. У Пугачевой была такая возможность. У тебя – нет. Ты настолько интересней того, что поешь, что если сразу не заявишь работоспособный имидж, уже не будет времени его менять.

– И что ты предлагаешь? – капризным голосом звезды, недовольной продюсером, спрашивал он.

– Я тебе предлагаю уже сделанные песни тихонечко продать совковым сериалам и «мыльным операм», там они схаваются. Но для концертного репертуара их надо «засыпать и забыть»… До того как ты поймешь, какие тексты тебе петь, какие не петь, тебе надо понять, кто ты. Потому что работать надо с реальным образом. Главный закон пиара: «ничто так хорошо не продается, как чистая правда».

– И как ты видишь правду? – кривил он губы.

– Твои диски распадаются на шансон и КСП. КСП давно ассоциируется с плохо помытыми шестидесятниками, у которых уже лет 20 не стоит. А вот твой шансон должен быть интеллигентней и информативней общего уровня шансона. От твоей морды и фамилии зритель ждет «романса, истории». Сегодня в России пуста ниша лирического интеллигента, в том числе и в шансоне.

– Да я и так звезда в Америке! – вспоминал Миша, чтобы, как Веня о Беби, не слышать правды о своем настоящем и будущем.

– Чтобы стать даже не звездой, а метеоритом, необходимо изъять идиотскую американскую жизнерадостность и работать с томностью.

– Фигня! Ты просто меня плохо знаешь! Всякий раз, когда я начинал что-то подобное, мне тоже говорили, что это нереально, а я выигрывал! – настаивал Миша.

– На уровне твоего столкновения с рынком масса и скорость не предполагают корреляции на твою личную и психологическую успешность. На уровне конкуренции в «русской Америке» победить легко. Это все равно что главврачу психушки выйти победителем в конкурсе на лучшего Деда Мороза, соревнуясь с пациентами. Ты стал «артистом», эксплуатируя психические девиации эмиграции. Тебе достаточно было оказаться менее тревожным, чем твой зритель, и зрителю становилось хорошо от одного этого.

– Так я и здесь менее тревожен, чем остальные. Я и здесь пример! – поднимал Миша густую бровь.

– В России совершенно иной рынок. Россия в пассионарной истерике. Тридцатилетние уже выбили плечом сорокалетних, а их потихоньку вышибают двадцатилетние. И дело не в интеллекте, а в типе реакций, в смелости, в ощущении времени…

– И где же моя ниша, по-твоему?

– Твой успех скорее может быть связан с эффектом узнавания: «А, он из тех самых людей, которых мы тогда любили… а потом забыли в нашей жесткой жизни…» Эдакая дежа-вю…

– Но я же раскрутился с этим репертуаром в Америке!

– Все, что идет в плюс раскрутке в эмиграционной среде, идет в минус у нас. Фамилия, возраст, тип внешности, манеры, факт адаптированности в эмиграции: там это делает тебя своим, ценным; здесь – чужим, не любопытным, человеком прошлого…

Я реалистично относилась к Мишиным перспективам, поскольку мир вокруг меня резко оказался набитым эмигрантами, спланировавшими на Москву на запах денег. Они везли к нам все: старые западные технологии, сомнительные финансовые предложения, нераспроданные вовремя шмотки, уцененных врачей, теории экономического роста… Миша привез самого себя и никак не мог взять в толк, почему этот секонд-хэнд не продается.

Незадолго до него на меня спланировал эмигрант из Германии, долго представлявшийся агентом известного немецкого специалиста по счастью: смесью Карнеги и Кашпировского. Он завалил своими книгами полмира. К настоящему моменту на них и семинары приобрел самолет и десять «ягуаров»… У меня, правда, всегда возникают сомнения по поводу психического здоровья владельца сразу десяти «ягуаров», но… Интернет подтверждал сумасшедшую раскрученность немца, а агент подтверждал права на возможность заключения со мной договора на написание совместной с немцем книжки о технологии счастья. Меня, конечно, не заинтересовала идея продажи в России ввозных рецептов счастья, но я задала про это вопросы нескольким издателям. Они посоветовались с книготорговцами и ответили, что книжка такая на рынке была бы очень хороша, но только без фамилии немца и без его рецептов, а мне они договор на лучших условиях пришлют с курьером прямо завтра.

Я сообщила эту новость агенту, тот загрустил. Но перезвонил через день и предложил медицинское немецкое оборудование. Я отправила его к подруге Ире в национальный медцентр, оказалось, что у нее уже пять лет стоит немецкое оборудование более нового поколения, чем предлагает агент специалиста по счастью. Тогда парень предложил строительные материалы, косметику и поправки к конституции… финалом был звонок по поводу того, не надо ли мне перегнать из Германии подержанную машину.

Я обиженно ответила, что фанатею только по американским автомобилям… Так что в истории Мишиной раскрутки я все ждала, когда он спустится на реальный уровень перегона автомобилей с уровня перегонов рецептов счастья.

Автопробег то срывался, то цеплялся за край. Тихо сместились его даты… начали сползать с августа на сентябрь. Мягко сократились деньги и участники… Веня кричал, что это дело его чести и мы хоть вдвоем, но проедем сквозь Россию… Мне не хотелось защищать честь подобным образом, я пошла в Совет Федерации и через некоторое время получила поддержку от губернаторов. Было ясно, что под нее подтянутся и остальные звенья. Но что-то во мне устало. Перетерлась какая-то пружинка. Занудство любимого, пафос Миши, идиотизм Вени… А тут предложили на неделю слетать выступить в далекий-далекий город.

Примерно за полгода до этого у меня брал интервью журналист, такой «мальчик-колокольчик из города Динь-динь». Милый провинциал, в свои тридцать так искренне косящий под распахнутого подростка, что его даже было неловко одергивать. Он подробно расспрашивал про любовь, патриотизм, будущее человечества, смысл жизни и о том, как в Москве правильней устраиваться на работу, я честно и вежливо отвечала. А он благодарно завершил беседу:

– В моем городе Н. очень красивая природа, особенно зимой, когда минус пятьдесят! И вас в городе Н. очень любят, так что пообещайте нашим читателям, что приедете встретиться с ними!

– Обязательно приеду! – ответила я с тактичной улыбкой и забыла о собеседнике навсегда.

Не будешь ведь марсианину на сезон метеоритного дождя объяснять, что марсианская природа мало приспособлена для землянина. Проще ведь политкорректно улыбнуться и согласиться.

Но когда Веня, Миша, автопробег и московская жара после празднества в «Метелице» достигли апогея, позвонил журналист и сообщил, что «сегодня среда, а в субботу мы вылетаем в город Н.». Было так плохо слышно, что мне не удалось окрасить интонацию изумления так, чтобы в ней услышались все ненормативные кружева, которыми я владею в совершенстве и за которые в городе Н., наследнике лагерей, убивают в ту же секунду. Не въехав в мое настроение, мальчик-колокольчик сказал:

– Жду вас в субботу в аэропорту!

И повесил трубку. И тут я поняла, что я вправду лечу в город Н., и никакого смысла внутренне обсуждать, что полный идиотизм делать это в разгар организации автопробега. Да и вообще полный идиотизм! Мало ли на карте городов Н.!

– Ты рехнулась! – вопил Веня. – Если ты улетишь, все провалится! Что нормальному человеку делать летом в городе Н.? Это дурацкий каприз! Автопробег – дело нашей жизни! Он перевернет всю страну, он изменит отношение к американским автомобилям!

– Я лечу на неделю! А ты за это время сходишь на три встречи. Время и место записаны у секретарши. Просто надеваешь костюм вменяемого цвета, приходишь вовремя и рассказываешь все, что ты уже рассказал 300 раз. Места важные – администрация Президента, Совет Федерации и представительство «Волги»…

Веня куксился.

– Зачем тебе в Н.? – подозрительно спрашивал любимый с вялым раздражением собаки на сене.

– Город Н. классный! Я там был когда-то! Договорись о моих гастролях! – просил Миша, подозревая, что если ни одна живая душа не может опознать его в Москве, где он прожил жизнь до эмиграции, то население города Н. определенно состоит из его фанатов.

В субботу я действительно летела в добротном самолете с мальчиком-колокольчиком и через четыре часа поняла, что город Н. находится не возле Архангельска, а дальше, чем конец света… Россиянин смотрит на карту в школе, а всю остальную жизнь представляет себе планету «по понятиям». По понятиям, например, Париж – это близко, а Саратов – хрен знает где. Токио – модное место, а города Благовещенска не существует потому, что фигли там делать. Нью-Йорк – спальный район Москвы, а вот Сыктывкар – нереально далеко… Ну и ясное дело, что если зимой холодно, то все это должно быть возле Архангельска.

Говоря «Россия», мы подразумеваем – до Уральских гор, поскольку за Уральскими хребтами живет только десять процентов населения. Нельзя ведь умом понять, зачем нам столько территории, где никто не живет, и почему мы туда не пускаем тех, кому тесно в своей стране, надрывно голося при этом о сокращении населения. Кто не въезжает, о чем я, пусть посидит семь часов в самолете, под которым горы, долины, реки, леса… и никого. Семь часов никого!

После восьмичасового перелета против восхода солнца и пересечения кучи часовых поясов жить не хотелось. И если вы не знаете слова «десинхроноз», то лучше бы вам его и не знать. Но больше всего это похоже на наркоманскую ломку, как ее снимают для фильмов по борьбе с наркотиками.

Мой чемодан был доставлен в лучшую гостиницу города. В номере стояла огромная кровать с жеманно розовым покрывалом в задумчивых воланах. На тумбочке сияла бумажка «Индивидуальный массаж круглосуточно» и две тоненькие книжечки Агаты Кристи. В ванной бастовала горячая вода, а на полочке вытянулись расческа и зубочистка. Пришлось представить себе предполагаемого обитателя люкса, лежащего в пышном теле кровати под круглосуточным индивидуальным массажем, с Агатой Кристи в одной руке и зубочисткой – в другой.

В окнах с намертво замазанными плотной мазилкой щелями стоял сумрачный с полудня ветреный город. Чуть не плача от отчаяния, я могла только упасть в розовые воланы, не раздеваясь, и несколько часов не подавать признаков жизни. Конечно, надо было объяснить мне, что сейчас самое главное дотерпеть до конца светового дня, потом выпить полстакана водки и проснуться уже своим просыпанием.

Но мальчика-колокольчика так распирало от радости, что он доставил мое тело в далекий край, что жизнеспособность тела была ему уже не важна. Он позвонил через три часа и, захлебываясь от радости, сообщил, что нас ждет мэр. Открыв глаза и с трудом понимая, в какой точке мироздания нахожусь и за каким лешим мне какой-либо мэр, я поняла, что все клетки моего организма рассыпаются, теряют точку сборки… и делают это с такой интенсивной болью, что, видимо, это и есть финал.

«Как глупо, как неизящно – умереть в городе Н.! Просто какая-то литературная безвкусица… Говорят, таланты рождаются в провинции, а умирают в Париже… До Парижа лететь четыре часа. До этой дыры восемь!» – понеслось в моей голове.

И с пластикой космонавта, вернувшегося из полета и не отсидевшего в барокамере, я начала красить глаза для мэра, заранее ненавидя его вместе со всеми остальными мэрами планеты. Тем не менее мэр оказался милым, заботливым дяденькой, изумленным моей отстраненностью и принимающим ее за московский понт. На самом деле всю встречу я пыталась не хлопнуться в обморок. И мне это практически удалось. Но им этого было мало, потому что меня пихнули в машину, повезли по памятным местам, морским бухтам, ресторанам спонсоров и только к вечеру… к своему вечеру, стало быть, к моему утру, отпустили восвояси.

* * *

Проснувшись поутру, я с нездешней силой ненавидела город Н. со всей его историей, географией и населением, злорадно приговаривая:

– Москва ее достала! От бомонда ее тошнит! Кризис жанра у нее! Вот тебе за кризис жанра! Нравится? Ешь большой ложкой!

Звонил Миша и час утешал меня. Советовал проникнуть в глубокую душу провинции. Он говорил:

– Ты там хоть увидишь настоящих интеллигентов, которые себя не «позиционируют» и не «интегрируют»!

Я послала его убедительным витиеватым матом. Очаровательный официант принес мне в номер яичницу без ножа и вилки и чай без чайной ложки. Он был так счастлив, что видит меня живую, что не услышал повторной просьбы ни о том ни о другом. Пришлось есть руками и мешать чай зубочисткой.

Помню, собираясь на выступление в главную библиотеку города, надела невероятно дорогой немецкий пиджак, расшитый бисером, в котором получала «Тэффи». И он символизировал высокую потребность в бунте, которую можно было реализовать только на доверчивых читателях, собравшихся в библиотеке. И уж как бы я реализовала эту потребность, тем более что аудитория была из городской знати в стиле: «Мы вам сейчас объясним всю правду про жизнь…» И бойко про то, как их одурачили с реформами, приватизацией и идеей перемен, а то ведь так было хорошо…

Но тут с последнего ряда поднялся молодой человек. Точнее, человек, выглядящий молодым, и задал вопрос, расставив все на свои места. Я не скажу, что это был за вопрос. А если и скажу, то никто, кроме меня и задавшего, не поймет, что в нем было такого; но я поняла, зачем летела в город Н., умирала в гостинице, пришла в эту библиотеку и читала умные книги на протяжении всей жизни…

Когда выступаешь в аудитории, по сути, работаешь артисткой, а не транслятором информации. Люди все равно слышат то, что собрались услышать. У них закрыты каналы приема информации. Они приходят не накопать нового, а подтвердить свое старое. Видимо, это дает им ощущение стабильности и уверенность, что им больше никуда не надо. В этом смысле интересно выступать перед детьми и молодыми, у них есть обратная связь. Все, что говоришь, отражается у них в глазах как в зеркале. У взрослых глаза в основном как стекла, пропускают через себя, но не задерживают ни слова, ни картинки…

Веня, например, потрясал и заводил меня необучаемостью. Я не могла поверить, что все усвоенное за сегодня стирается из него, как надписи мелом со школьной доски. И каждое утро он просыпается чистой доской. Говорят, что память кошки работает не больше трех минут. Ей-богу, по сравнению с Веней моя кошка Аграфена была Эйнштейном. Одним словом, проведя сезон в обществе Вени, Миши и возлюбленного, я ощутила человека, задававшего вопрос, как удар током. Как указатель: тебе сюда, и совершенно непонятно, на что ты тратила последние годы…

Он был интеллектуал моего караса и слышал меня поверх моих слов. Он слышал не текст, а мою внутреннюю историю. В смысле куда я, откуда и зачем. Кто понял, тот понял, о чем я, кто не понял, тому уже или еще не объяснить…

Слова были только электрическим проводом, по которому моя внутренняя история бежала к нему. И в ответ ко мне бежала его история. И, повиснув, эти провода соединили нас на тысячи километров, которые не имеют значения, если по проводам есть чему бежать. Равно как и совершенно бессмысленны, если человек рядом, но не отрастил в себе то, что бегает по этим проводам.

Короче, возлюбленный, Миша и Веня одним его вопросом умножились на ноль, поскольку у них не было шансов созреть до подобного вопроса даже в точке личного конца света… И было трудно не согласиться с Мишей, что я наконец увижу интеллигентов, которые себя не позиционируют, и все остальное…

Задавателя вопроса звали, скажем, Андрей. И, возвращаясь из библиотеки с его книгой в сумке, принесенной совсем не для меня, я увидела город. Сумеречную красоту гор вокруг, нагромождение домов и домиков, просторное небо… Я увидела хулиганские надписи на домах: «Россия все, остальное ничто!», «Свободу ворам, нож в спину мусорам!», «Аллочка, любимая, с добрым утром!» – на высоте второго этажа!

Я услышала людей вокруг. Они говорили: «Нам не хватило нескольких лет застоя. У нас строительные мощности только дошли до нужного уровня. Мы бы весь Шанхай снесли, в дома переселили!»; «Каждый год думаешь, надо бы на материк переселиться, но ведь как бросить эту красоту!»; «У нас рыбалку любят. Каждый год несколько джипов с рыбаками уходят под лед, а все равно все ловят!»; «У нас в детстве пустышек не было! Давали сосать соленый хвост лосося!»; «Однажды мать ушла на работу, а моя кроватка стояла около батареи. Батарея разорвалась, меня паром ошпарило. Стекло оконное от мороза лопнуло, на улице минус 50. Мать вернулась, а я – к кроватке примерз. Ну, она меня водкой растирать! С тех пор не простужаюсь!»; «Мужской салат у нас готовят просто: нарезается луковичка и пучок укропа. Все это размешивается в миске красной икры, поливается подсолнечным маслом и подается под водку!»; «Из краба икру надо из живого ковырять, иначе она вкус теряет! А вот варят живым краба только бессовестные люди, надо его сначала в холодильнике усыпить!»; «Середина лета, а я уже пять медведей завалил. Рыбы мало, ягода посохла, ходят по улицам, жратву ищут, людей задирают!»; «У вас икру солить не умеют. Сначала делается тузлук: воду варят с солью, солят, пока вода принимает соль. Икру ссыпают в тузлук и мешают до тех пор, пока она не начнет трещать и позванивать, когда икринки друг о друга бьются. Тогда ее надо раскладывать на решетку, покрытую тюлем или марлей, трясти, чистить и подсушивать… Поняла? Теперь ее намазывай на помидорки и ешь!»; «Вот скоро пойдет корюшка! Корюшка – это рыбка, которая пахнет огурцами…»; «У нас без собаки никуда – медведи балуют, и вообще феодализм!»; «Если кто у бурундука разоряет норку, все его запасы съедает, он бросается на разорителя и погибает. Знает, что до весны не дотянет!»; «Медведя сразу не убьешь. У него лоб как каска. Надо в глаз или в разинутую пасть. Но если сразу не убьешь, лучше не трогать. Он бежит со скоростью 60 км в час, плохо видит, но хорошо слышит!»; «Мы ничего на рынке не покупаем, только у порядочных людей, которые браконьерствуют! Им все равно краба надо каждые четыре дня сдавать, иначе он худеет!»; «У нас многие огороды рыбой удобряют. Удобно и дешево. Главное – птиц от нее гонять»; «Девчонки у нас зимой мерзнут. Надевают колготки, на них теплые колготки, на них красивые колготки…»

Андрей повернул мои глаза, мой слух к городу, потому что все, что было связано с ним, немедленно стало невероятно важным. Клоки снега на горах, изрезанных клоками тумана. Нереальное поселение в ущелье – весь город с пол-Арбата…

Потом меня повезли к местному епископу. Какой-то его помощник заулыбался с порога резиденции, поцеловал мне руку, перекрестился при этом и сказал: «Прости, Господи!» Епископ кормил «чем бог послал» в виде икры, крабов, трубача, и ваще. Бог посылал этому краю серьезно. Епископ обещал построить храм в полтора раза выше храма Христа Спасителя. И построил, кстати, вскоре! Теперь непонятно, где взять в него столько прихожан и как отопить. Перед каждым поднятым стаканом водки епископ громко объявлял: «Мнооооооооогая лета! Так выпьем за это!» На прощание подарил огромную вазу, сплетенную монахинями из бумажной веревки.

Сидя в обратном самолете над нескончаемыми пустыми просторами, я подумала, как велика Россия, чтобы просто так столкнуться в ней лбами…

А Москва была все та же. С летними тусовками и пыльными улицами. Москва была та же, другая была я…

– Ну, как встречи по автопробегу? – позвонила я Вене, собравшись впрячься в прежний ритм.

– Так получилось… Я тебе все объясню. Я заболел! Очень сильно. Мне снова дали по почкам. Я лежал. Кроме того, грипп. И еще что-то с сердцем… – вдохновенно, как обычно, врал Веня. – Сейчас я приеду, расскажешь, как съездила, что видела…

– Подожди-подожди, – опешила я, – ты не ходил ни на одну из назначенных встреч?

– Ну, ты же уехала… А я не смог… – капризно отвечал Веня, – и вообще я забыл, на когда какие были назначены…

– Подожди-подожди, – все еще не въезжала я, – у тебя два секретаря, встречи записаны у тебя в перекидном календаре. Ты что, и позвонить не мог и перенести их?

– Да я вообще всю неделю в кабинете не был. Дома лежал. Чего мне там без тебя делать? Да не переживай ты за автопробег. Поедем! Ну, не в этот раз, в следующий раз поедем. Давай быстрее встретимся, я по тебе так соскучился!

Ох, если бы в этот момент я бросила трубку и забыла о его существовании навсегда! Сколько времени и сил я бы сэкономила! Но я, как обязательная дура, начала трезвонить по телефонам, включать связи, совершать интегральные поступки, штопать воздушную ткань договоров… А тут еще к деловым качествам Вени добавились деловые качества представителей «Волги», и они вежливо сообщили, что руководство пересмотрело идею участия их замечательных автомобилей в нашем замечательном автопробеге. Договоренности не были отражены в юридически внятных бумагах, но подтверждались нашим совместным участием в пресс-конференциях, интервью, пиарились нами на всю страну.

Даже не знаю, чью – Венину или «Волгину» – неспособность отвечать за базар я пережила болезненней. Я растерялась, погасла, задепрессовала… Журналисты продолжали идти на меня строем и требовать аккредитации в пробег; звезды интересовались, в каких городах и во сколько они поют, а в каких могут напиваться и передвигаться в виде кабачка; чиновники напоминали, что у них по ходу трассы местные выборы. Как заунывно честный и подробный человек, я объяснялась, извинялась, оправдывалась, рассказывала, утешала. На деньги не попал никто, поскольку деньги должны были переводиться на более поздней фазе, чем действие было остановлено Веней и «Волгой».

Можно сказать, что некоторое количество денег потратил Веня. Для организации автопробега он взял на работу в офис своего автоклуба мою бывшую пресс-секретаршу по выборам в Госдуму Лилю и мою невестку Нину. Обе были умницами и красавицами. Обеих я инструктировала перед первым визитом:

– Девочки, у Вени тяжелый климакс, так что наденьте юбочку покороче, кофточку попрозрачней, улыбочку пошире. А выйдя на работу в первый день, юбочку подлиннее, кофточку потолще, улыбочку поуже, чтоб иллюзий не было.

После первой встречи Веня визжал о каждой из них:

– Потрясающая девочка! Образованна, умна, деловые качества, вежливость и интуиция…

После первой недели работы:

– Кого ты мне рекомендовала, это же стервы! Ни мозгов, ни деловых качеств, ни вежливости, ни интуиции! Они хоть что-то закончили?

Веня сто раз при этом знал, что Лиля выпускница Высшей школы ФСБ, а Нина – психфака. Тем более что никто так и не понял, и теперь уже не поймет, закончил ли хоть что-то сам Веня, бесконечно болтающий о своих двух дипломах и одной диссертации.

Грубо говоря, Веня влетел на зарплату, платимую девочкам за три месяца работы на неосуществившийся автопробег. Но поскольку именно к девочкам приходили члены – они же взносчики автомобильного клуба – и именно девочкам они жаловались на то, что Веня совершенно бесстыдно тратит и проживает их денежки… то постепенно стало понятно, из чьего кармана оплачивались и девичьи зарплаты, и остальные Венины прихоти.

Больше всех от автопробега финансово пострадала бедная Лиля. У нее кончилась батарейка в часах, и Веня, щелкнув каблуками, предложил услуги по вставлению батарейки. Отдав часы, Лиля спрашивала у него об их судьбе сначала раз в день, потом раз в неделю, потом раз в месяц… но так ничего и не узнала. Лиле настолько трудно было осознать, что дяденька-начальник, герой по поимке наркоторговцев и мастер спорта по всем видам спорта присвоил часы, что, смущаясь, поведала эту историю только через год. Да и не только Лиле, мне тоже было мудрено осознать Венины многоходовки, и теперь, обладая полной информацией о работе его сознания, я полагаю, что он не чистый вор, а игривый мошенник. Мошенничающий с самим собой с тем же азартом, что и с окружающими. Так что скорее всего он не толкнул часики, а «честно забыл» природу их появления и вовремя подсунул их какой-нибудь из опекаемых содержанок в качестве оплаты за сексуальные услуги.

Судя по поведению Вени, крах проекта его не озадачил. Его озадачило, что закончился так славно организованный период, когда он мог вместе со мной ходить по высоким кабинетам, переговариваться на бойкие темы, веселиться на светских приемах… результат как таковой его не занимал в принципе. Репутация не волновала. Собственно, у него ее и не было…

Я пробовала объяснять Вене, что для того, чтобы иметь лицо в бизнесе, надо научиться только двум вещам: вовремя приходить и внятно договариваться. А еще – знать, чего ты хочешь. Веня кивал, но, когда договаривался о деле, решал совершенно психиатрические задачи. Больше всего в переговорах ему нравился он сам. Он играл голосом, рассказывал истории, нервно курил, потом спрашивал:

– Ну, как я смотрелся?

Видимо, в этот момент он видел себя снимающимся в фильме про делового человека и очень волновался, нравится ли зрителям. Ему, как ребенку, хотелось быть взрослым, что-то делающим дядей. Его бы спасла нищета, он бы хоть дорожки подметать научился или зарабатывать извозом… Но деньги ловко доставались ему из мелких интриг, и это начисто отнимало возможность учиться думать и видеть себя со стороны.

Я могла сколько угодно материться и напоминать, что качество переговорщика определяется результатом переговоров, а не сценическими данными их участников. Но Веня, кивая, совершенно честно этого «не слышал», а только косился на себя в зеркало, как пудель перед выставкой.

Дав себе и ему честное слово никогда не сталкиваться на деловой площадке, я оставила Веню в своей жизни для компании. Доброта моя была объяснима только любовью к Андрею, на фоне которого Веня смотрелся как дебильный ребенок, которого надо переводить через улицу, иначе он потеряется и попадет под машину… которого надо все время одергивать и направлять, иначе опозорит, и т. д.

Проводить время с ним вдвоем я давно не могла, поскольку набор его пошлостей исчерпался за первую неделю; но он висел на мне как клещ, и я гуманистически брала его на тусовки и в компании. Было понятно, что Веня и Миша вцепились в меня мертвой хваткой, потому что я, как персонаж, изнуренный получением удовольствия от трех профессий, давала им ощущение психологической устойчивости. Ведь каждый из них не знал, кто он, что он делает и зачем. Возле меня они казались самим себе тоже «при делах». А тут – Андрей…

Они начали в два голоса петь, что провинциал мне быстро наскучит, что я себе все придумала, что он не выдержит моего образа жизни, что каждому овощу свой фрукт, что… и изумленно заткнулись, обнаружив мою полную непоколебимость.

Миша, конечно, истерил и кудахтал дольше. Как человек невнимательный, он считал, что у нас отношения. И что из-за какого-то… Миша не понимал, что появление Андрея возвышало его из подсуетившегося статиста до брошенного любовника. А тут мне еще предложили чёс по эмигрантской Америке. Десять городов, десять гостиниц и десять потных аудиторий в стилистике: «Шоб вы так жили в Рашке, как мы устроились на нашем Брайтоне!»

В целом мне Америка неинтересна, но гонорары, перелеты и любимая подруга Верка в городе Лос-Анджелесе перевесили. «Да!» – сказала я устроителю.

Мы начали судиться и рядиться по плану поездки: где, сколько чего и почем. Устроитель сладким голосом спросил, нет ли у меня друзей в Штатах; он бы их оповестил о моем турне, чтобы они уже больше никуда не уехали на это время. Я доверчиво надиктовала телефоны. Веня немедленно поведал о моей поездке Мише, и Миша «отбросил ложный стыд».

– Ты едешь в Америку? – позвонил он мне обиженным голосом.

– Еду.

– А почему не я устраиваю твои выступления?

– Потому что не ты мне это предложил. И потому что это не твоя профессия.

– Тебе просто наплевать на меня, на мою карьеру, на мои деньги! – запричитал Миша.

– При чем тут твои деньги? – изумилась я.

– Я мог бы на тебе заработать… На твоих выступлениях.

– Как?

– Ты бы поехала через моих людей, а я бы имел с каждого твоего выступления по 100 долларов!

– Миша, во-первых, мне совершенно не по кайфу мотаться с тобой по Америке. Во-вторых, если ты будешь там все время таскаться за мной, ты больше потратишь на кабаки. – У Миши была страсть ныть о безденежье в самых навороченных ресторанах, кормя меня устрицами и запивая их самым дорогим вином.

– Это мое дело, сколько я заработаю, – надулся Ми-ша. – Но ты не должна лишать меня такой возможности! Откажись от договоренностей с этим козлом! Езжай со мной!

В Америке в это время на эмигрантском канале три раза в день шла телепрограмма, в которой я когда-то работала. И было понятно, что Миша хочет публично покрутиться возле меня на американской публике, как-то спеть, где-то мелькнуть, чего-то склюнуть, попиариться и обрасти связями с моей помощью. Понятно, что любой посторонний человек был бы удобней. Да и мысль о том, что брошенный хахаль хочет не столько заработать, сколько поскрести лапками за мой счет, вызывала тошноту. Мы ведь к эмигрантскому крысятничеству не приучены…

А тут я поговорила с одной немолодой известной писательницей о репутации американского устроителя чёса.

– О! – замахала она руками. – Я ездила через этого эмигрантского ублюдка. Он взял самый дешевый билет на самолет. Потом гонял меня по выступлениям, как рабыню на табачных плантациях, экономил на каждом бутерброде, хотя жратва была обговорена контрактом. На второй день я поняла, что денег не будет. Я сказала, что выйду на сцену только после того, как получу деньги за вчерашнее. Он бился, умолял, махал руками, глотал сердечные лекарства, клялся мамой, потом выплатил… И так перед каждым выступлением. Кроме суммы за последний день. Сказал: «В Шереметьево вас встретит человек с конвертом…» До сих пор встречает! А самое главное – он попросил у меня телефоны моих друзей в Америке и в каждом городе на халяву вселял меня к ним, хотя контракт оговаривал гостиницу!

Вечером позвонила обожаемая Верка из Лос-Анджелеса, с которой мы дружим с пяти лет:

– Я так рада, что ты прилетаешь! Я уже начинаю готовить для тебя комнату!

– Откуда ты знаешь, что я прилетаю?

– Мне звонил устроитель твоих гастролей, сказал, в какие числа ты живешь у меня. Спрашивал, нет ли у меня по Америке людей, у которых ты можешь жить бесплатно. Я дала ему кучу телефонов!

Все совпадало! Я с ужасом вспомнила, что давала господину телефоны людей, с которыми знакома светски, и подобный звонок будет финалом нашей коммуникации. Я позвонила ему и сказала «Нет!» без всяких объяснений. А что ему можно объяснить? Что так жить нельзя? Если ему не объяснили этого в детстве, то теперь уже поздно. Короче, друзья, если вас будут приглашать в Штаты таким же макаром, свяжитесь со мной, я сообщу вам его фамилию!

А Веня меж тем вилял хвостом, набивался со мной на светские мероприятия, винил во всем волю господню и не сильно мучился совестью. После произошедшего, чтобы проводить с ним время, мне нужна была гораздо большая мотивация, чем прежде. Видимо, Веня это почувствовал, и если прежде он отвергал интерес всех моих приятельниц к себе, с отвращением называя их самодостаточными, то тут проявил неслыханный интерес к первой самодостаточной, замеченной еще в период подготовки автопробега.

Первая самодостаточная вполне искренне откликнулась на его чувства, но быстро разглядела реальную картину. Вторая самодостаточная совсем быстро разглядела картину. Третья самодостаточная… впрочем, о ней позже.

Из сопрезидента автопробега Веня опять превратился в президента сомнительного клуба, учредители которого все громче и громче говорили о том, что он успешно осваивает их взносы на собственные нужды. По крайней мере когда мы познакомились, помещение клубного бара было пусто. И раз в месяц собрание учредителей пыталось договориться, какую сумму они выкладывают Вене на покупку мебели. Больше чем за год нашего общения оно так и не договорилось… Это не мешало Вене восклицать, что ради наличия социального лица он содержит клуб практически в одиночку.

Когда ненадолго приехал Андрей, Веня был первым, кто ворвался ко мне, чтобы сделать экспертную оценку. С порога он понял, что песни про героическое прошлое и ловля наркомафии тут не пройдут, как и остальные суетливые спецэффекты по созданию образа супермена. На фоне по-северному молчаливого Андрея с внешностью медвежатника показаться суперменом было нереально. Веня начал сосредоточенно искать нишу, задал три вопроса по содержанию книги Андрея, которую, видимо, скоропостижно пролистал перед уходом. И тут же сам на них подробно ответил. Андрей вежливо пожал плечами. Я и сообразить не успела, как Веня переметнулся на тему проституток в «Метелице», полагая, что на этом поле поставит провинциала на место. Но к несчастью, в прошлый приезд Андрей с другом оказались именно в «Метелице». Так что за один раз посещения злачного места Андрей, по причине отлично устроенных мозгов, сумел лучше вникнуть в ситуацию, чем Веня, демонстрирующий себя как активист этого дела.

Когда дверь за Веней закрылась, Андрей спросил:

– Какие психологические проблемы ты решаешь, общаясь с этим придурком?

Вечером позвонил Веня и не без раздражения сказал:

– Нормальный мужик. Но почему-то все время молчит…

Андрей уехал. Жизнь продолжалась. И при очередном сборе компании я привела к Вене в гости очаровательного режиссера Кискина. В те короткие часы, когда похмелье не успевало перейти в кондицию «в сиську», Кискин был прелесть. Частично не пропитая голубоглазость и пепельноволосость, остроумие и драйв делали его способным украсить любую компанию. Сервировав им стол на Вениной даче, я не пожалела. Все только что посмотрели неплохой кискинский фильм, свидетельствующий, что парень мог бы стать классным режиссером, когда бы не пил…

Кискин махал руками, сорил актерскими этюдами, заполнял эфир дежурными киношными байками, уместными к закускам… а Венины глаза горели нездешним светом. Мне уже было известно, что Веня стопроцентный натурал, и я не могла понять, зачем он садится перед Кискиным в причудливую позу, зачем глубоко и проникновенно смотрит в глаза, зачем кладет ему руку на плечо, а потом, захлебываясь, орет: «Мы с тобой одной крови! Два одиноких волка! Все бросим и уплывем вдвоем на моей яхте!»

Еще можно было понять, зачем он называет своей яхту, которую бесплатно поставили на его место и бесплатно держат его за обслугу… но уж какой такой одной крови пустой как бамбук Веня и полный алкоголя, но все же снимающий неплохое кино Кискин, понять было совсем невозможно.

Веня повис на Кискине. Он заманивал его к себе, устраивал баню с девочками, на которых Кискин возбуждался гораздо меньше, чем на баню с водкой. Он звонил ему в другие города, изображая дружбу и заботу. Он полез в наши с Кискиным отношения и старательно их разрушил. Он каждый день начинал с сообщения: «Вот мне звонил Кискин…», означавшее на самом деле: «Я звонил Кискину, он меня даже узнал…» Он каждый вечер ронял: «Вот мы тут с Кискиным…» В Союзе кинематографистов таких Кискиных с точки зрения уровня одаренности и пьяного разгула было как собак нерезаных. Можно сказать, почти не было других… режиссер в принципе профессия сильно пьющая. Но поскольку Веню никто никогда не пускал в Союз кинематографистов, то никого «румянее и белее» Кискина в области кино он просто себе не представлял.

Не помог даже мой любимый анекдот про то, как молодой американский сценарист говорит своей девушке: «Вот я покажу сценарий Спилбергу, он его экранизирует, и я стану знаменит!» А у Спилберга везде охрана, помощники, секретари, никакого хода. И вот молодой человек вдруг заходит в ресторане в туалет и видит сидящего на толчке Спилберга. Он бросается к нему, умоляет прочитать сценарий. Спилберг морщится и говорит: «Съешьте мое дерьмо, прочитаю…» И величественно отходит от унитаза. Молодой сценарист бросается к унитазу, начинает есть, давится, тут у него звонит мобильник. Он берет трубку – там его девушка – и говорит с полным ртом: «Извини, я сейчас немного занят, ужинаю со Спилбергом…»

Веня обиделся на анекдот, но ненадолго. И пошел дальше «ужинать с Кискиным». Кончилось тем, что Кискин позвонил мне поболтать, и я попросила его не сообщать Вене о наших «тайных отношениях».

– Классно! – выдохнул Кискин. – И ты ему не говори, что мы общаемся. Он меня так достал. Это ж клиника! Я ему, видно, по пьяни сболтнул, что сниму его в эпизоде, так он меня теперь каждый день прессует… в артисты хочет!

Это было слишком. Веня и так был пародией по всем статьям, но еще и желание сняться в кино, которое у детей из благополучных семей проходит к четырнадцати годам, а у детей из неблагополучных – к шестнадцати! Я только развела руками…

Как-то после кинопремьеры мы заехали к Вене выпить чаю с компанией киношников, среди которых был великолепный Всеволод Шиловский. Пылал камин, горели свечи… Веня все порывался рассказать одну из своих дежурных историй про героизм, но Шиловский гасил его как окурок и щедро рассыпал мхатовские байки. Веня подобострастно дергался, пытаясь встрять в щель, но так и не сумел… Ему все казалось, что сейчас он выстрелит эстрадным номером про то, как горел, спасал, тонул, летал, бежал, умирал, ехал, полз… и Шиловский заметит его в его же гостиной, но мастер не увидел в хозяине ничего примечательного и не дал ему слова.

Поняв, что стратегия по Кискину здесь не сработает, Веня позвонил мне на следующий день и важным голосом сказал:

– Да, я так понял, что Шиловский сейчас едет в Сочи снимать картину… У нас там как раз наркомафия нарыта, мне туда по рабочей командировке надо. Ну и чтоб все было убедительно, попроси его, чтоб он меня в эпизоде снял, это хорошее прикрытие…

– А почему именно снять? Тебя могли бы взять бутафором, ассистентом. Наймись в группу, – охладила я его воображение.

– Нет, это неубедительно… Надо, чтобы я снимался! Это важно для моей работы! – заныл Веня.

– Попробую предложить ему, – соврала я, понимая, что Шиловский завтра даже под пытками не вспомнит, кто такой Веня.

Известное дело, когда человек в сорок лет хочет стать артистом, это все, это приговор. Лучше бы по вечерам надевал чулки с кружевами и красил губы.

Новый год решили праздновать у Вени. Дом у реки почти в центре Москвы полностью отвечал новогодним требованиям. Увы, все пошло кувырком, словно Веня своим присутствием создавал насыщенное поле бессмысленных ожиданий и рушащихся планов. Он в принципе был человек без друзей, без дней рождения. Оба его дня рождения в течение нашего общения я конструировала шефским образом – приезжали мои друзья с подарками. В детстве в него не заложили многих вещей, и в отношениях с людьми Веня был как корова на льду. Он искренне полагал, что дружить – это веселить историями и организовывать досуг. Он не умел слышать и помогать. Можно сказать, рад бы был, но не умел… Готов был встречать и провожать вас в аэропорты, избавлять от проблем, говорить комплименты, хвастаться и жаловаться… но был в этом как человек, пишущий музыку, но начисто лишенный слуха.

Так что после любой посиделки в его доме с моими друзьями, перемешанными с его собутыльниками и девчонками, которых не знали по именам даже приглашавшие, он на следующий день звонил и робко спрашивал:

– Ну, как тебе вчерашнее? По-моему, получилось…

…Он волновался, он старался, он не знал, как это – «дружить», и заполнял пространство вокруг себя мусорными отношениями. То есть организм Вени гнал хреновую волну и был неудачным амулетом на Новый год. Так что случилось все подряд. Ну во-первых, не прилетел Андрей… В этом, правда, был виноват не Веня, а учебный план вузов, по которому занятия со студентами начинались аж второго числа. Во-вторых, грянул мороз градусов двадцать пять.

На мне было горячее. И, приготовив ведерный чугун божественной свинины с шампиньонами, я должна была транспортировать его с помощью сыновей в Венин дом. Мы с Петром и Павлом должны были заехать к бабушке с мешком подарков и угощений, потом до Вениного дома, а потом в жестко оговоренное время сыновей на морозе ждали друзья. Надо еще напомнить, что в Новый год мобильная связь в Москве уже несколько лет подряд издыхает, не выдерживая напряжения. Учитывая это, люди договариваются на встречи в определенном месте.

Расписанная по минутам партия началась с того, что «Жигуль» моего сына Петруши отказался заводиться от мороза. Почему он решил сделать это 31 декабря, а не 30-го или 29-го при том же самом морозе, не понял никто. Никакого машинного резерва уже не было. Время вечером тридцать первого было расписано не только у меня. Я пошла на последнее, позвонив в заказ такси: представилась и рассказала про десятилитровый чугунок со свининой, который ну никак не довезти на метро, в которое я уже лет десять не спускалась.

Мне повезло, девушка-диспетчерша оказалась поклонницей, почти правильно вспомнила название одной из моих книг и пообещала при первой же возможности прислать достойную машину. Я просила недостойную, мотоцикл, самокат, рикшу, только поскорее. Но девушка важно объяснила, что такому уважаемому человеку совершенно невозможно ехать под Новый год на непредставительной машине. Особенно с чугуном свинины с шампиньонами. Мне не хватило красноречия ее переубедить, так что пожилой, но шустрый «мерседес» возник возле подъезда почти через час.

Сыновья, опаздывающие по всем статьям и ринувшиеся к бабушке без меня на метро, внесли в багажник чугун со свининой и кастрюлю со сложносочиненным овощным гарниром. Водитель рванул, мороз захрустел, я достала из сумки книги и добросовестно подписала их диспетчерше и жене водителя. Но тут машину закрутило на льду, лобовое стекло закрыл мини-буран… Потом по мобильному пробрался Кискин, запланированный в качестве моего новогоднего символического кавалера, сказал, что потерял адрес Вени и вообще замерзает в степи, после чего связь отключилась. Водитель мужественно преодолел препятствия, пару раз боднув другие машины, но отделавшись с их стороны только матом по случаю праздника, и въехал наконец в Венины владения. Веня бросился к багажнику, потащил оттуда чугун с мясом, трижды облился подливкой, дважды обжегся стенками, я сделала книксен водителю и ринулась к зеркалу разрисовывать лицо косметикой.

В гостиной Беби в слишком роскошном для встречи Нового года с Веней платье вешала на роскошную елку синие елочные шары.

– Почему только синие? – спросила я.

– Такая концепция… – важно ответил Веня, расставляя закуски на столе.

Потом приехала моя подруга Ира с дочкой, сумкой салатов и двумя одинокими приятельницами из породы «ну ей же совсем не с кем отмечать». Позже должен был подъехать муж Иры с братом. Ввалился невменяемый от обморожения Кискин с пакетом окостеневших мандаринов и, бросив пакет на пол, всосался в бутылку виски. Пакет упал так, словно был набит бильярдными шарами. Потом приходили другие, званые, незваные, скучающие, запланированные, сюрпризные…

После новогоднего обращения Президента я обнаружила, что Веня оставил в багажнике такси сложносочиненный овощной гарнир. Хотела убить, но поняла, что бесполезно… Он не включался в тему и отвечал только жалобами, что эта сука Беби, ради которой он… сейчас уезжает, потому что должна посидеть с родителями. Мне почему-то не стало жалко Веню… мне стало жалко водителя, который после окончания смены будет мучительно соображать, как в его багажник попала кастрюля с овощами, а главное, что с ней теперь делать. Кастрюля была так себе, но овощи нереально вкусные. У меня защемило сердце, что он их не съест, а выбросит…

– Вижу, что тебе так же плохо, как и мне. Ты тоже отмечаешь Новый год не с любимым… – пафосно прокомментировал Веня.

Мне совершенно не хотелось корчить из себя «зайку бросила хозяйка», потому что это было неправдой. Мы вместе с Андреем решили перетерпеть этот Новый год друг без друга, и это не означало ничего, кроме того, что в нашем раскладе так было удобней всего. Хотя окружающие нас давно извелись изобретением конструкций, как и в каком городе нам было бы правильнее быть вместе.

С Вени проблемы переползли на остальных. Муж и брат мужа Иры не ехали. Они прогуливали на даче семимесячного лабрадора, а тот, испугавшись петарды, рванул в темноту в сторону Московской кольцевой. В результате мужики бегали всю ночь по нечеловеческому морозу в поисках щенка, естественно, в свитерах. Кончилось тем, что наутро лабрадор радостно загавкал под дверью, а парни слегли с тяжелейшей пневмонией.

Естественно, у Иры и ее дочки Новый год был отравлен. А умнейший Веня, воспринимающий мир в формулах типа: «В комнате стояло трое: он, она и у него… Сколько волка ни корми, а все равно у слона больше…», начал мне жарко нашептывать про то, что на самом деле Ирин муж в это время… и что никакой щенок никуда не убегал.

– Вень, ты идиот? – с интересом спросила я, хотя ответ на этот вопрос знала лучше, чем Веня.

– Ты не знаешь жизни и мужчин, – важно сказал он.

И по-своему был прав, потому что он «знал жизнь» в том смысле, что он знал только такую жизнь, и существование иной было для него неубедительным. Поскольку он был отношенческим импотентом, то ровно во всех отношениях попадал именно в «такую» жизнь. И в «такой» жизни ценность человеческих отношений заменяла убогая поза, в которой о них можно было рассказывать соратникам по отношенческой импотенции.

Пожалуй, самым счастливым персонажем в компании оказался Кискин. Во-первых, он не замерз в степи, а отогрелся и накачался по самые брови. Во-вторых, каждому входящему Веня торопливо объяснял, как велик Кискин, хотя о его существовании на карте отечественной культуры совсем недавно услышал от меня. В-третьих, одна из одиноких Ириных подруг, невзирая на меня, сидящую в роли кискинской дамы, наваливала еды ему в тарелку, потом таскала что-то оттуда своей вилкой, потом всовывала этой же вилкой что-то в послушный рот Кискина. При этом она с напором спортивного комментатора все время рассказывала, как должен жить одинокий мужчина. Насколько правильным было бы ему все-таки жениться, ну если не на ней, то хотя бы на мне, потому что совсем никуда не годится мужчине в расцвете сил жить одному…

Когда она подносила очередную вилку ко рту Кискина, он смотрел на нее умоляющими глазами и все-таки повиновался. К концу вечера прояснилось, что она какой-то очень успешный стоматолог в очень говорливом краю и ее профессионально раздражает, когда человек сидит напротив и что-то отвечает вместо того, чтобы молча сидеть с открытым ртом.

– Я, блин, на съемочной площадке тысячами командую, но это – питон. Она гипнотизирует, хочется открыть рот и ползти в пасть, потому что все остальное еще страшнее… – жаловался Кискин на следующий день.

Вторая одинокая подружка вела себя в той же системе координат, но по точке ее интереса можно было предположить, что если первая стоматолог, то эта – уролог. Она метала искристые взоры, ходила с Кискиным гулять по морозу, стелилась по нему, как плющ по стене, неубедительно вздыхала про свое актерское прошлое…

Будучи вполне битыми жизнью тетками, они были совершенно убеждены, что единственная правильная жизненная стратегия – это стратегия Золушки. В том смысле, что можно быть хрен знает кем и жить хрен знает как, а потом пробиться на бал, и принц в кармане… Он ведь все время сидит и ждет, ясный перец. Венин дом представился им глубоким балом, а Кискин глубоким принцем, и они разогрелись до неприличия…

В тот момент, когда обе Золушки приготовились стряхивать с ножек по хрустальному ботинку, Кискин начал немотивированно быстро подниматься по лестнице в гостевую спальню третьего этажа дома и через несколько минут уже трубно храпел на ковре, так и не успев добраться до постели. Золушки остались в полном недоумении, им ведь в голову не приходило, что если принц до таких лет разгуливает на свободе, значит, что-то в нем глубоко не так… Даже когда я уезжала с этого перекособоченного Нового года, в машину в 5 утра чуть не врезался джип. Он мчался на нас по встречной, в конце концов затормозил, врезавшись в сугроб, и оттуда выскочил перепуганный персонаж с воплем:

– Мужики, простите, Христа ради!!! Заснул….!!!!

В семь вечера меня разбудил звонок Вени:

– Мы тут с Кискиным навещаем родственников. Уже были у моего папы и бывшей жены, теперь идем к тебе…

– Я так понимаю, что вы с Кискиным за это время поменяли ориентацию и создали ячейку общества?

– Именно! – захихикал Веня.

Собственно, если человек был известным и вместе с ним можно было покрасоваться перед референтной группой, то Вене было совершенно не важно, женщина этот человек, мужчина или гермафродит.

Через час они ввалились ко мне. Веня светился от общества Кискина, а Кискин темнел от количества принятого алкоголя.

– Блин, боевая подруга… Как же ты меня бросила на поле боя? – возмущался Кискин. – Я с утра проснулся, решил, что ты спишь в Вениной спальне, полдня разговаривал шепотом!

– А я решил, что он вчера на морозе переорал и голос сел. Шепчет и шепчет, – подпевал Веня, – спрашивает: «Она скоро встанет?» А я говорю: «Она в обычные дни до часа спит, а сегодня до вечера…»

– Кискин, как можно было нажраться, чтобы представить себе, что я в Вениной спальне? – упрекнула я.

– Ну, я остальные комнаты обошел – тебя нет…

– Вчера девчонок обидел, они на тебя сделали ставку больше, чем жизнь, – напомнила я.

– Каких девчонок?

– Ну, одна все время лезла к тебе в рот, а вторая – в штаны…

– Помню. Были сначала две Ирины подружки: одна такая каракатица, вторая – такая липкая мышка… а дальше все в тумане… – посетовал Кискин.

Надеюсь, неудачливым Золушкам не придется прочитать эти строки.

Все постновогодние дни Веня с Кискиным ходили как сиамские близнецы, но потом, исчерпав свою алкогольно-тусовочную дозу, Кискин уехал снимать кино, а Веня остался как рыба, выброшенная на берег.

К февралю из одной ну очень цивилизованной страны мне пришли неожиданные деньги за спектакль по старой пьесе. И я решила купить вторую машину. Ясное дело, я хотела купить Венину белую машину. Она была так хороша собой, что даже владелец выглядел в ней осмысленным персонажем.

– Я тебе ее не продам, – сказал Веня, – мы потом из-за нее поссоримся.

– Но почему?

– Да ей скоро будет каюк…

Ой, как я расстроилась. Сыновья нашли в Интернете «Волгу» «из президентского парка» с кожаными сиденьями. За три тысячи долларов. Уж если не американка, так «Волга», решила я расстроенно. И «волговский» дизайн был проамериканским, и привыкла я к черным «Волгам» за годы второго брака.

– «Волга»? Да ты с ума сошла! – завопил Веня. – Это вообще не машина, это груда бессмысленного железа! Да и с ценой тебя накалывают. Я сейчас позвоню другу Лифшицу в автосервис моего клуба, пусть сделают диагностику.

Сыновья отправились вместе с «Волгой» на диагностику в сервис, созданный при клубе «Колумб». Приехали угрюмые, без «Волги» и с информацией, что ей – по ее состоянию – красная цена 1000 долларов. Что где-то бито и закрашено, откуда-то масло течет. И ваще это не машина…

Через пару дней я вернулась к теме:

– Вень, ну если твоей машине скоро каюк, я вложу деньги, а ты мне поможешь с американским автосервисом. Ты же на ней давно ездишь, знаешь, как там у нее что.

– Автосервис, в котором была «Волга», создан при моем клубе. Там все лучше и дешевле. Его возглавляет мой друг Лифшиц. Давай подумаем… – кивнул Веня.

– А почему ты считаешь, что ей каюк? – Фамилия Лифшиц вызывала доверие, из двух известных мне Лифшицев один был создателем «Радионяни», другой – помощником Ельцина.

– Ну нет… Конечно, не каюк. Это был лирический образ… В хороших руках она нас переживет! Там только колпачки поменять!

– Какие колпачки?

– Маслосъемные. Да ты не парься, я все равно буду опекать ваш ремонт, чтобы вы там чего-нибудь не наворотили. Ни ты, ни машина мне не чужие!

Еще через пару дней Веня сам позвонил мне:

– Ну, давай не тянуть с машиной. Я тут попал на деньги, а тебе все равно нужна тачка. Если сломается, мне же и возиться…

– Отлично, почем продаешь?

– Ну, ваще… она стоит десять. Ну, девять. Продам я ее за семь. Но тебе это будет стоить шесть с половиной.

– Вень, у меня нет сейчас всей суммы, давай я тебе завтра отдам четыре, а потом – остальные.

– Годится… – обрадовался Веня, – по рукам.

– А на диагностику к Лифшицу когда ее отвезем?

– На диагностику? Мою машину? Ты что, мне не веришь? Я что, тебя буду обманывать? – заорал Веня, и мне стало ужасно стыдно, что плюю в душу лепшему другу.

Когда я сообщила об этом сыновьям, они приуныли:

– Мать, но она 92-го года. И запчасти дорогие. И шестицилиндровая – бензина много жрет…

– Бессмысленно покупать машину, которая не нравится, и бессмысленно не покупать машину, которая нравится… – верещала я от радости.

Одним словом, когда сыновья сели внутрь и немного проехали в ней, они тоже влюбились в стильного крокодила, мягко стелющегося по асфальту.

– Короче, говорю вам как на духу, – предупредил Веня, отдав машину, документы на нее, забрав четыре тысячи долларов и выписав Петруше доверенность от руки, – летает как птица. Чтобы довести ее до блеска, потребуется вложить всего две штуки баксов. После этого будет служить верой и правдой лет десять. Это же американский полицейский автомобиль, сделанный на века!

– А что с генеральной доверенностью?

– Да там ерунда. Она у меня просрочена, но проблем не будет, позвоню прошлому хозяину, и вы с ним прямо на неделе оформите генеральную доверенность.

Про это я уж совсем не стала задумываться, поскольку была совершенно уверена, что владелец – естественный член клуба «Колумб».

И мы начали на ней кататься, гоняться, передвигаться и ползать. Я была совершенно счастлива, Веня тем более. Полученные от меня деньги он вложил в покупку «мерседеса» Беби, на котором она от него весело уехала в более качественные объятия. Но Веня не успел сильно огорчиться, потому что снова занимался «проектом века» – очередным конкурсом красоты «Мисс открытие Америки».

Для этого он писал сценарий, уверяя, что за этот сценарий ему не будет стыдно даже передо мной. Для этого он суетился на дециметровом канале, на котором отсматривали участниц конкурса. Для этого он нанимал артистов и исполнял танец живота перед спонсорами.

Действо конкурса красоты подразумевало историю США в костюмах и куплетах. Изготовителям индейского снаряжения были заказаны костюмы для участниц, театральным костюмерным были составлены списки более позднего американского прикида, на экранный фон монтировался исторический ролик, для подарков и призов закупались бессмысленные дорогие штуковины, и, наконец, какой-то концерн пообещал наградить победительницу пожившим джипом.

Правда, в конторе Вениного клуба периодически появлялись члены клуба с криками, что почему-то должны оплачивать своими взносами девок, которых Веня потом будет целый год трахать, но их крики тонули в Вениных помпезных возгласах о продвижении американского автодизайна на российские просторы.

Получив опыт делового сотрудничества с Веней по организации автопробега, я отстранилась как можно дальше, но на итоги конкурса в «Голден Пэлас» все же пришла. Убогий капустник, состоящий из солдатских шуток и исторических справок о США, был упакован в уйму дорогих костюмов, песен, плясок и интеллектуальных конкурсов. Последние давались номинанткам примерно так же, как если бы участников программы «Что? Где? Когда?» попросили ходить в трусах по подиуму и соревноваться в стриптизе.

Два немолодых уцененных артиста в индейском обмундировании гоняли свору испуганных девиц по сцене, хоть как-то структурируя сию смесь публичного дома с пионерской викториной.

Веня сидел в жюри, летал по залу, поглаживал, подмигивал, подбадривал, подслушивал, утешал, заламывал руки… короче, переживал свои звездные часы.

– Гусары, молчать! – командовала моя подруга Ира, когда он с торжествующим выражением лица подскакивал к нашему столу, позируя перед телекамерами. – Завтра выскажешься, пусть сегодня порадуется. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось…

Члены жюри и клуба «Колумб» с сомнением поглядывали на сцену. В стране уже образовалось слишком много мест, в которых девчонки из бедных семей истово предлагались богатым дядькам. Каждый из здешних дядек – кроме Вени – уже имел выводок девчонок и телефоны, по которым их можно было обновить. И было совершенно непонятно, почему надо сдавать клубные взносы, чтобы удовлетворять не только Венины социальные, но и сексуальные притязания.

С вручением джипа вообще получилась лажа. Во время конкурса Веню клеила страшенная дива с таким смешением кровей, что политкорректней, чем «лесная красавица», он ее и сам не мог именовать. Естественно, при своих данных она не прошла бы ни одной отборочной комиссии, если бы вовремя не повисла на Вене со стонами о чистоте и невинности. Вы б ее видели!..

Но как Веня ни нажимал на жюри, оно все же выпило не так много, чтобы присудить джип «лесной красавице». Поняв, что без джипа красавица не даст – и не ошибившись в этом, – Веня потерял интерес к исходу конкурса. Собственно, там еще была и девушка его богатенького приятеля, попавшая, естественно, мимо всякого телеконкурса. Внешне она была чуток попристойней «лесной красавицы», но приятель сразу предупредил:

– Никакого джипа… Еще подумает, что и вправду красавица… А вот секретарше моей можно. Девчонка исполнительная, не блядь, из семьи инженеров, никогда себе хорошей машины сама не купит.

Так что, получив джип, секретарша чуть не свалилась в обморок, поскольку на репетиции танцев в костюмах ходила с девушкой богатенького друга за компанию, чтоб той не было скучно.

Мы-то все уже привыкли, что в больших конкурсах красоты на первом этапе убираются все красавицы, чтобы на фоне оставшихся крокодилов любое проплаченное мурло смотрелось не так вызывающе, но секретарша-то знала про себя, что и не красавица, и заплатить за нее некому. Так что на сцене у нее хлестали самые натуральные слезы…

Удовлетворенный социально, но неудовлетворенный сексуально, Веня пил после конкурса неделю. Потом пригласил меня в Гостиный двор на вечеринку фирмы того самого приятеля. Когда мы подъехали, публика уже тупо расхаживала между столами с едой и эстрадой с самой дорогой попсой. Народ привезли самолетами из самых прохладных регионов, он напялил соответствующее задаче количество костюмов от Версаче и брюликов – не менявшее несчастное недоспавшее выражение лица – и делал вид, что празднует.

– Сейчас мы найдем мисс «Открытие Америки», – подмигнул мне Веня.

– Зачем она тебе? – удивилась я.

– Так это она нас пригласила.

– И что?

– Мне кажется, она хотела меня видеть… – встряхнулся он.

– Вень, у тебя с головой все в порядке? Она тебя пригласила как дяденьку, которому благодарна за машину.

– По-твоему, я не могу понравиться молодой девушке? – насупился Веня.

– Вместе с кошельком можешь. Но не этой девушке. Она не проститутка…

Тут как раз появилась награжденная секретарша. Радостно поздоровалась с нами, предложила пройти к ресторанным столам, отчиталась о местонахождении начальника и резво убежала с подружкой по своим девчачьим делам, так и не поняв ни одного Вениного пасса.

– Дура… – прошипел Веня. – Впрочем, чего еще ожидать от этих тварей? Свой джип она уже получила…

Через неделю он пригласил меня в гости.

– А кто еще будет?

– Твоя подружка Поля Ковач, пара моих приятелей с дамами и Танечка.

– А кто такая Танечка? – удивилась я.

– Ну, та, которую в конкурсе наградили съемкой в рекламном ролике… Мне кажется, я ей нравлюсь…

– Вень, у тебя опять съехала крыша. Она же ребенок. Она младше твоей дочери…

– Что ты все время лезешь в мою личную жизнь? – возмутился Веня.

– Я не лезу в твою личную жизнь, я просто объясняю, почему у тебя ее нет…

За столом действительно оказались моя подруга писательница Поля Ковач с мужем, Венины приятели из серии «у кого Гучи круче» с разовыми девицами и смущенная маленькая Танечка. Она все время краснела и пыталась попасть если не в тему, то хотя бы в интонацию взрослых дядек и тетек, чего ей, конечно, ни разу не удалось. Когда сборище начало мирно рассасываться и сползать на первый этаж дома к входной двери, Веня положил руку на Танечкино хрупкое плечо.

– Ой, я поеду домой, меня мама ждет! – выдохнула девочка, бросив на меня умоляющий взгляд.

– Да ты не волнуйся, – бархатно вступил Веня, – во-первых, у меня есть комната для гостей. Во-вторых, немножко еще посидим, и я сам отвезу тебя домой.

В глазах у девочки блеснули слезы.

– Танечка, если хотите, мы довезем вас до центра, – предложила я, и она чуть не бросилась мне на шею.

Всю дорогу девочка молчала, а выходя из машины Поли Ковач, прошептала:

– Спасибо. Я вам так благодарна, вы себе не представляете, как я вам благодарна. Он же мне сказал, что собираются те, кто участвовал в конкурсе. Я, дура, и поехала…

– Вот что, дорогой, – злобно позвонила я Вене из дома, – я не полиция нравов. Можешь обслуживать свой климакс с помощью всей Тверской. Но если еще хоть раз ты при мне начнешь лезть к ребенку, мы с тобой больше не знакомы.

– Да где ты увидела ребенка? Кто тут был ребенок? Да все эти участницы конкурса – на них же пробу ставить негде! – возразил Веня.

Я с омерзением бросила трубку, вспомнив, как подобные суетливые дядьки лезли ко мне двадцать – двадцать пять лет тому назад. До какой степени они не видели себя со стороны! Им не приходило в голову, что их заплывшие жиром тела и мозги не могут конкурировать с телами и мозгами их сыновей. Созданный ими же образ мира предполагал, что заполучить молодую девушку нужно не «понравившись», а уболтав, купив, напугав, сломив сопротивление, застав врасплох, воспользовавшись растерянностью… при этом они виделись себе не мелкими насильниками, а возвышенно страдающими лишними людьми. Каждый из них, внешне прикрываясь цинизмом, внутри надеялся, что потом ей будет хорошо, она оценит, что-то сложится… но что они могли вызывать в памяти, кроме брезгливой усмешки?

А моя новая белая машина все ездила и ездила, а Веня все не предъявлял нам ее законного владельца и не предъявлял. Сначала рассказал, что потерял его телефон. Потом сообщил, что возьмет в отделении милицейскую базу данных. Потом даже помотал перед носом дискетой с базой, но не дал в руки. Потом сообщил, что дискета не открывается в компьютере. Время шло, и мы ездили на ничьей американской машине…

Очередная дама, с которой я решила его познакомить, была умницей, красавицей и внешне напоминала девушку, сбежавшую от него к госчиновнику. Кроме того, у нее была тоска по дому с цветами, оставшемуся бывшему мужу, а у Вени был как раз дом с цветами.

Мы встретились вечером в ресторанчике. Потом Веня развозил нас по домам, заскочил в киоск, купил мне и ей по знаковой розе. Довез меня до дому, я попросила сына вынести на улицу последнюю пайку за американскую машину, которая все еще официально была ничьей. Сын вместе с солистом своей группы и девушкой солиста вынесли конверт с деньгами к машине. Веня приложил конверт к груди, поклялся, что завтра же ликвидирует оплошность с оформлением гендоверенности и умчался с дамой в ночь.

Что там у них происходило, я уже плохо понимала. Он проводил с ней круглые сутки, но по всем ведомствам, кроме биологического. Я понимала, как тяжело слушать извергаемый Веней мусор много часов подряд, но… это было не мое дело.

И тут у машины полетел стартер. Веня повез моего сына Петрушу в автосервис при клубе «Колумб» Лифшицу, забраковавшему «Волгу». В присутствии Вени машину торжественно взяли в починку, потом отдали с починенным стартером всего за 800 долларов. Я понимаю в ремонте машин как баран в апельсинах, но мои подруги, соображающие в этом не хуже, чем в том, из какой части коровы готовить хаш, а из какой котлеты, были в недоумении.

– Ничего страшного, – защищала я Венину честь, – у нас был договор про две штуки баксов за ремонт. Значит, осталось еще 1200…

Машина снова стала ездить, а Веня снова рассказал историю, почему на этот раз он не может позвонить владельцу машины и оформить ее на нас. Общались мы с ним все реже и реже. С одной стороны, сцены с девчонками, которых он пытался заполучить через конкурсный джип, произвели на меня глубокое впечатление. С другой стороны, начался новый этап жизни с вопросом: зачем я держу возле себя этот обаятельный организм, целиком состоящий из нижних чакр? Андрей говорил, что это нормальная защитная реакция после развода, когда хочется целиком поменять круг, ведь вся политическая тусовка состояла из приятелей бывшего мужа.

Действительно, Веня поражал искренностью идиотизма. Никогда не забуду его восхищенный взгляд на банкира, произнесшего: «Да у меня времени ваще нет. Ногти себе стригу сам…»

И поскольку банкир планировал финансировать автопробег, я наступила себе на язык и сумела не спросить, сам ли он вытирает себе задницу или это делают специально обученные люди.

Но Веня мечтал жить среди таких, он безоговорочно пристраивался к ним, как бездомная собака к прохожему, намеченному ей хозяином. Понимая, что никогда не станет таким же, пытался освоить при них нишу удобного и полезного массовика-затейника. Лучше бы за деньги, но если нет, то бесплатного, потому что, крутясь возле, можно что-то отщипнуть… хотя бы поощущать себя значительным от присутствия рядом.

Родители вырастили его не то что без шестых чувств, но практически без четвертых и пятых. И как изящно я ни строила приятельские отношения в доступных ему границах мира, приходилось все чаще и чаще налетать на неразрешимые уравнения.

Веня отличался от «моих» людей примерно как не читавшие Кастанеду отличаются от читавших, а не вошедшие в него – от вошедших. Образ мира у него был плоский, как камбала…

У меня страсть к людям, родившимся с идеей совершенства и абсолютно индивидуально осваивающим пространство собственной жизни. Например, мой первый муж совершенствовался в том, чтобы научиться отгадывать все про пространство: сколько метров в мотке веревки, за сколько можно пробежать улицу Горького, как перешить кожаную куртку в кожаные брюки, а потом – обратно. Всю жизнь, работая классическим певцом, он проделывал экспериментальные штуки то со своим голосом: переходя из басов в баритоны, а потом – обратно… то со своим организмом: голодая по 30 дней и лежа в ванне с температурой 60 градусов.

Мой второй муж извращался в том, чтобы совершенно индивидуально осваивать время, например, на вопрос мне «Скоро ли ты будешь готова?» отвечал самостоятельно: «Полагаю, что через сорок семь минут». Я бросала на него обиженный взор и выдыхала: «Через пятнадцать…» Когда я оказывалась готовой, с часов утекало ровно сорок семь минут. Второй муж тактично промалчивал про это, но мне все равно хотелось стукнуть его головой об стенку. Своим временем он управлял как рабом. Например, планировал закончить важную работу за трое суток – садился за компьютер ровно на трое суток с перерывом на пятнадцать минут на сон после каждых трех часов. Я бы так никогда не смогла не по причине низкой работоспособности, а по причине более экзистенциального отношения к миру: общалась со временем, как с живым существом, и оно отвечало мне доброжелательной взаимностью.

Однако, проработав всю жизнь политическим аналитиком, он точно чувствовал, когда что в России произойдет и насколько к 10 апреля вырастет тенденция, посаженная 1 января. С пространством второй муж обращался тоже интересно. Например, съев половину эскимо, отламывал пустую палочку сверху и выбрасывал, в то время как основная часть человечества билась об нее языком до финала. Или, съев верхнюю половину яблока, переворачивал его вверх ногами.

Андрей был настроен на мироздание как локатор и настойчиво ловил сигналы о его устройстве, ускользающие от других. В качестве инструментов лова он раскладывал капканы как ученый, развешивал сети как ученик шамана в области «техник священного», ставил мышеловки как альпинист. Потом он складывал все это в мозаику.

Он многое делал не так, как принято, а так, как удобно ему: жил в городе, где зима большую часть года и протекает при минус пятидесяти градусах; протаптывал лесные тропинки, когда снег по грудь; без ружья ночевал в лесной землянке, когда вокруг волки и медведи; учил психологии студентов за копейки вместо того, чтобы за баксы консультировать «новых русских»; купался в океане при температуре воды плюс пять.

Например, на мой вопрос, есть ли вещи, которые он теряет в доме, признался, что это ножницы. И тут же решил купить их много и разложить по видным местам, мотивируя тем, что ровно столько человек покупает за жизнь, а так они будут медленнее «снашиваться».

Уже не говоря про сыновей, все мои подруги и возлюбленные были внутренне свободными, самостоятельными и ищущими людьми. Короче, чтобы подружиться с человеком, мне было необходимо в него влюбиться и начать чему-то у него учиться. Остальных я назначала приятелями и приятельницами и знала, что почерпнуть что-то новое и проговорить с ними главное не удастся никогда.

А Веня был «московский пустой бамбук…». И эта пустота, видимо, какое-то время расслабляла и успокаивала меня, как непритязательных женщин расслабляют и баюкают любовные романы и детективы. Но однажды с этими женщинами вдруг случается инсайт, они, как спящие царевны, говорят: «Как же долго я спала…», выносят всю эту макулатуру на помойку и открывают Бунина.

Так что скорее всего, чтобы отвязаться от Вени, мне нужен был повод. И повод возник. Выписывая восьмерки вокруг дамы, с которой был мною познакомлен, Веня вел себя как хрестоматийный импотент. Хрестоматийный импотент – это не тот, у кого бывают проблемы и сбои, а тот, который воспринимает их как последний день Помпеи и считает себя выкинутым за это из общества. Посему он на всякий случай начинает обвинять в проблемах и сбоях женщину, поднимая собственную самооценку за счет опускания ее самооценки. При современных медицинских технологиях потенцию можно восстановить даже тем, кому взрывом оторвало все или почти все в этом месте. Однако большинству наших мужчин, сталкивающихся с этими проблемами, ничего не оторвало взрывом физически, но многое оторвало взрывом морально. Так что, дорогие женщины, услышав в постели первый раз «это все из-за тебя, это с тобой у меня нет, а с другими есть», не бегите рысью в тренажерный зал и на пластическую операцию, а пошлите партнера на фиг. А еще лучше к психологу, психоаналитику и сексопатологу, и пусть сам парится со своей проблемой.

И прошу не путать хрестоматийного импотента с нормальным мужиком, который спокойно говорит: «Похоже, у меня сегодня проблемы». Это залог того, что проблемы будут решены с помощью вашего ума, такта и сексуальности.

Короче, на вопрос об отношениях с той самой дамой Веня подробно живописал, как он ездит с ней на пленэр, пьет кофе до шести утра, демонстрирует друзьям, помогает покупать мебель, но… На вопрос по поводу «но» Веня вдруг начал живописно рассказывать про то, что и как у дамы не то и не так с фигурой.

– Ты вообще в себе? – удивилась я, дама была абсолютной статуэткой.

– Да перестань, – настаивал Веня, – ты просто добрая и не видишь ее мужскими глазами! Да и вообще ей сорок лет. А в организме женщины после сорока происходят необратимые изменения… все уже не так…

– Вот что, дорогой, – оборвала я голосом сорокапятилетней женщины, в организме которой необратимые – на Венин взгляд – изменения происходили уже пятнадцать лет, – если у тебя проблемы, то не вешай их на нее. Если она тебе не нравится, то не пей кофе до шести утра, это неприлично. А по поводу необратимых изменений в человеческих организмах у меня к тебе совет. Прямо сейчас разденься, подойди к большому зеркалу и рассмотри себя подробненько. А потом позвони мне и сообщи, насколько это привлекательное зрелище…

– Ну, знаешь, по-моему, с твоей стороны хамство так говорить! – надулся Веня. – Пока.

С тех пор он так и не позвонил и не отчитался. Либо до сих пор рассматривает, либо никак не может определиться со степенью привлекательности.

Я бы легко оставила Веню в этой нарциссической мизансцене и поставила точку и в тексте, и в отношениях, но мой сын Петруша все еще ездил на «ничьей машине». И, вконец устав быть бомжихой, в один прекрасный день машина умерла прямо посреди Гоголевского бульвара.

Петруша вызвал эвакуирующую фирму и, естественно, отправил машину в тот самый сервис к тому самому Лифшицу. И оттуда перезвонил мне:

– Лифшиц приведет ее в порядок за две тысячи долларов.

Конечно, это неправильно, подумала я, мы договаривались с Веней, что ремонт будет стоить 2000 долларов, а уже получается 2800, ведь поломки Венины, а не наши свежие. Однако звонить из-за этого Вене было противно, и я дала согласие на 2000 долларов.

Ремонт происходил невероятно долго. Петруша звонил в сервис, но ему вяло отвечали, что запчасти все еще едут из Канады. Увы, все, что Веня говорил о быстрой доставке и дешевизне запчастей через клубный сервис, оказалось клюквой. Детали «шевроле-каприза» ехали, летели, плыли и тащились так, словно средняя продолжительность человеческой жизни лет 500.

И вот через месяц жизни машины у Лифшица Веня позвонил моей подружке и сказал:

– Ну, я Маше сам звонить не буду, мы с ней не разговариваем, а за такую новость она меня вообще пошлет. Так что ты передай ей, пусть готовит 5000 долларов за ремонт. В меньшие деньги не уложились.

– Этого не может быть, – сказал Петруша, набирая номер сервиса, – договаривались на 2000!

– Все в порядке, машина сделана, приезжайте забирать, с вас 5000, – подтвердили по телефону.

У меня много недостатков, но уж вот на профессиональную лохиню я похожа не сильно. И чтобы убедиться в этом, я немедленно набрала Лифшица.

– Ваш сын что-то перепутал. Мы договаривались на пять, а не на две. Машина была в очень плохом состоянии… – вежливо ответил Лифшиц.

– В памяти своего сына я не сомневаюсь, про сумму ремонта он мне звонил при вас. Ваш друг и партнер Веня Козлов, чинивший ее у вас же, уверял меня, что ремонт будет стоить 2000.

– Да Веня вообще машину довел до свинского состояния, он мне, кстати, еще должен за ее последний ремонт. Веня ведь к нам приходил, когда уже полный край, а остальное чинил в гаражах у армян. Из экономии ставил на нее неродные части, вот в конце концов она и накрылась…

– Но я не собираюсь платить за ремонт 5000, если договорились на 2000.

– Ну, тогда я не отдам машину!

Что делать, я не понимала ни секунды… Платить за «шевроле-каприз» 1992 года двенадцать с половиной тысяч долларов было смешно. Из опроса друзей-автолюбителей выяснилось, что если один другому продает машину и сумма ремонта, заложенная в договоренности, оказывается больше, то продавец доплачивает разницу.

Вене позвонили посредники, поставили перед выбором: или пусть доплачивает за ремонт, или пусть возвращает деньги за машину и сам разбирается со своим дружком Лифшицем. Веня повел себя как истинный джентльмен. Сказал, что это не его проблемы; что если я позвоню и помирюсь, то будет утрясена ситуация с ремонтом и оформлением машины; что не фига было ставить ее в такой дорогой сервис; что если бы я с ним дружила, он бы отвез меня в хорошее дешевое место; и что скорее всего Петя просто попал на ней в аварию и хочет взвалить на него ремонт.

Было понятно, что он на связи с Лифшицем и точно знал, что машина не была ни в какой аварии. Если до этого у меня еще были сомнения в том, что когда-нибудь я буду сидеть с Веней за одним столом, то теперь они рассеялись как сон, как утренний туман…

Я отправилась по юристам. Юристы смотрели на меня с жалостью:

– Голубушка, вас развели по полной программе. Вам ничем нельзя помочь ни по одному пункту. Машина не имеет к вам никакого юридического отношения. У вас есть свидетели передачи денег господину Козлову?

– Ну, первые деньги я отдавала при своем сыне Петре и в обмен на это получила документы на машину.

– Ваш сын – неубедительно…

– Вторые деньги я отдавала один на один. Но последние – в присутствии сына, двух его друзей и одной своей приятельницы. И при них Веней было озвучено, что это последняя сумма за машину и вот-вот будет оформлена гендоверенность на владение машиной.

– Вы поймите, мы приведем в суд трех свидетелей передачи денег, а Веня приведет трех свидетелей того, что вы просто отдавали ему долг. И что должен делать суд? Как вы могли не взять расписку за отданные деньги? Как вы могли отдать деньги, не получив генеральной доверенности?

– Так вроде были друзьями – не разлей вода…

– В Уголовном кодексе нет понятия «друзья». Вместо этого понятия должны быть заверенные бумаги… Да и сами подумайте, если автосервис создан при автоклубе, значит, они всю жизнь вместе разводят клиентов. Козлов принимает людей в клуб и сдает Лифшицу, а Лифшиц за это отстегивает Козлову. Вы ведь взрослый человек, вы что, не понимали, как работают такие сервисы?..

– Гипотетически понимала, но не понимала, что это может случиться со мной…

– С этой фразы начинают все наши клиенты! – вздыхали юристы.

Представить себе, что два «новорусских» середняка развели меня на деньги, я не могла. Они ведь даже не были гениальными мошенниками, так, троечниками… Я любила жить только на правовом поле. А правовое поле пожимало плечами… Все мои общие с Веней знакомые были потрясены, но ничем не могли помочь. Флер светской праздничности мгновенно сменился на экзистенциальное отвращение к жизни. Одно дело, когда тебя обворовывают профессионалы, но когда это делает человек, ежедневно пасшийся у тебя в доме, конструировавший с тобой проект, поверявший тебе самое сокровенное… крыша едет по полной программе. Мы ведь, приглашая в дом гостей, не предполагаем, что они могут зайти в спальню и сгрести с туалетного столика украшения, а бросая сумку у них в прихожей, совершенно спокойны за свой кошелек. Мы ведь общаемся в одном кругу в рамках договора о принятых в нем нормах. Так что перенести мысль о том, что столько времени потрачено на вора, мне было тяжелей, чем ситуацию с машиной.

– Ну не бывает же так, чтобы в Москве в 2003 году человека просто вот так обокрали на глазах у всех и он совсем никак не может защититься?! – риторически вопрошала я, все-таки в моей визитке тогда было написано «сопредседатель Партии прав человека».

Уж если меня могли так обыграть, то что могли делать с остальными?!

– Ну, ты как ребенок, – качали в ответ головой, – оглянись, вся наша нынешняя экономика состоит именно из этого… Конечно, у своих даже воры не воруют… но кто бы мог подумать… полковник милиции… борец с наркомафией…

И тут моя подруга Ира, лабрадор которой испугался в новогоднюю ночь петарды и отравил нам этим Новый год в Венином доме, посоветовала поговорить с Людмилой Труновой. С Людмилой я была в приятельских отношениях. Вместе с мужем Игорем Труновым она в этот момент защищала заложников «Норд-Оста», отчаянно бодаясь с Лужковым, Кремлем и философски реагируя на регулярно поступающие угрозы расправы. Людмила была умница, красавица, мать троих детей, профессор и т. д. Однако она входила в первую десятку российских адвокатов, и ее услуги стоили столько же, сколько и сама машина с ремонтом. Таких денег у меня не было. Все же решили поужинать и обсудить ситуацию.

– Омерзительная история, – сказала Людмила, пока мы ели закуску.

– Зацепиться практически не за что, – нахмурилась она за горячим.

– Эврика! Я придумала, как мы сделаем из них пюре, – резюмировала под десерт. – Найди человека, который бы не побоялся оформить машину на себя. Только имей в виду, все эти сервисы под бандитами, будут угрожать… И о ходе нашей операции подробно рассказывай только верным друзьям, тем, кто может слить информацию Вене, ни слова. История очень полезная для тебя в том смысле, что быстро станет ясно, кто друзья, а кто так…

– Сколько это будет стоить? – спросила я.

– Я отправлю тебе помощника, стоимость его работ – тысяча долларов официально через кассу. Думать и руководить буду я, это бесплатно. Все-таки мы с тобой работаем на одном поле защиты прав женщин, – улыбнулась Людмила, недавно блестяще выигравшая несколько судов по выколачиванию алиментов из мужчин, прячущих после развода имущество на западных счетах.

– …Пробила через свои каналы. Как я и думала, никакого ни полковника, ни подполковника МВД Козлова в природе не существует. В лучшем случае он подсадка или осведомитель, – позвонила Людмила через неделю.

– Ты уверена? – Даже для меня это было слишком.

– Послушай, я тут не в детский сад играю, а занимаюсь своей работой. Сотрудник спецподразделения, который трындит об этом на каждом шагу!.. Взрослые тетки уши развесили…

Оправившись от удара, я начала ворошить записную книжку. Стояло лето. Из людей, на которых можно было положиться, – лучшие подруги в разъезде, любимый в другом городе и не сможет ходить по инстанциям, бывшие мужья сомнительно выглядели в качестве свидетелей в суде. Подруги второго эшелона предложили нанять на эту роль за деньги своих домработниц; бывшие любовники сделали вид, что нереально заняты; остальные – реально струсили… Они так и говорили:

– Ну, это же башку подставлять под криминальные разборки! С автосервисами шутки плохи!

За это Вене спасибо, я получила бесценную информацию о своем окружении, ничто не помогает так разглядеть знакомых и приятелей, как экстремальная ситуация.

На просьбу о помощи немедленно согласилась писательница Поля Ковач.

– Это такая азартная история, – сказала Поля Ковач.

Мы дружили сто лет, но по всем приметам она так не подходила для ментовско-автосервисной разборки, что я позвонила ей в самую последнюю очередь. Поля Ковач в молодости писала хорошие стихи. Потом чем только не занималась, работала воспитательницей детского сада при сыне, вела одну из лучших в истории радио «Россия» авторских программ, была политическим обозревателем, трудилась редактором на телевидении, писала в разных-разных жанрах. Поля Ковач относилась к породе тех внутренне и внешне изящных созданий, в присутствии которых такие, как я, ощущают себя комиссаршами с «калашниковым» наперевес. Честно говоря, я слабо представляла себе ее русалочий смех в лабиринте автосервиса.

Сравнительно недавно Петруша отдал ее сыну измученный жизнью белый «Жигуль», так что, борясь за права белого «шевроле», Поля практически осуществляла перекрестное опыление.

Итак, после согласия Поли Ковач мы начали прилежно разыгрывать юридический сценарий Людмилы Труновой. Сначала я отправилась в автосервис. В отличие от Вени Лифшиц оказался вполне товарно выглядящим господином. Хорошо сложенным вальяжным евреем из тех, кого в детстве не только заставляют играть на скрипке, но и давать во дворе в морду.

– Машину я вам отдам только за 5000 долларов, – сообщил Лифшиц расслабленным голосом. – Опись ремонта для суда? Пожалуйста! Девочки, найдите в компьютере, распечатайте. Мы судов не боимся. Вот, кстати, телефон моего юриста, можете встретиться с ним.

– Обязательно встретимся, – улыбнулась я, – но уже в суде.

– Я вообще не понимаю, как вы могли купить такую машину, – посочувствовал он, – там же внутри живого места не было. Ваш же сын «Волгу» нам привозил на диагностику, почему эту не привезли?

– Так ведь у друга покупали, – напомнила я.

– В бизнесе друзей не бывает, – сообщил Лифшиц, видимо, опираясь на свой опыт.

– Кроме бумаг, мне понадобятся для суда запчасти, которые вы сняли и заменили на новые. Им будет сделана экспертиза, – зашла я с новым ударом.

– Нет у меня никаких запчастей! – надулся Лифшиц.

– А где они?

– Выбросили…

– Как выбросили? Ведь по закону о правах потребителей они являются моей собственностью, и только они могут подтвердить правомочность вашего ремонта. Или это для вас новость?

– Да ни в одном автосервисе запчасти не сохраняют!

– Да мне про другие неинтересно, мне интересно, что вы кругом нарушаете закон.

– Да я просто дурак, что с вами связался, хотел помочь! – прорвало Лифшица. – Но и вы не умнее меня. Если хотите знать, мне Веня сказал, что он вам продал машину за две тысячи, а не за шесть с половиной.

– Вы не шутите? – У меня просто потемнело в глазах.

– Зачем мне шутить? – усмехнулся Лифшиц, и было понятно, что совсем не шутит.

Это был нокдаун посильнее того, что Веня не был никаким ни полковником, ни подполковником.

Придя в себя от этой новости, мы начали по московской справочной искать телефон реального владельца машины. Конечно, был риск, что человека нет в живых, нет в России, что он может оказаться непорядочным и вовсе забрать машину как ее законный владелец на данный момент, но… выхода не было.

– Здравствуйте, – сказала я в телефонную трубку, – я – Мария Арбатова, купила «шевроле-каприз» у Вениамина Козлова. Оказалось, что генеральная доверенность у Козлова кончилась, так что, по сути дела, у меня ваша машина, которая сейчас стоит в автосервисе…

Выслушав жалостливую историю, владелец машины сказал:

– Хорошо, что вы позвонили именно мне. Во-первых, мы с вами знакомы и вместе встречали Новый год несколько лет тому назад в ресторане «Покровские ворота». Во-вторых, я постараюсь вам помочь изо всех сил. В-третьих, я немного старше вас и хочу, чтобы никто никогда не попал в глупую ситуацию, и готов сам позвонить Вениамину Козлову и услышать подтверждение истории.

Я с удовольствием вспомнила этот костюмный Новый год в ресторане «Покровские ворота». Собрались знакомые и полузнакомые. Я была в костюме Красной Шапочки. Моя подруга Ира – проэксплуатировав внешнее сходство – была в костюме принцессы Дианы и даже получила за это приз. Ее дочка – хорошенькая Ксюша – оделась котом с большими усами. А мой второй муж был в костюме Великого ламы, состоящем из шапки-пагоды, купленной мной на этнической распродаже, и черного халата с тиграми, оставшегося от первого мужа Иры. И тоже получил приз за костюм. Потом вся ресторанная компания, в основном не изощрявшаяся по поводу костюмов, а взявшая их из театров напрокат, выползла на Чистые пруды. Народ уже самозабвенно запускал там петарды; но среди нас была номенклатурная красавица, получившая в подарок от комиссии по взрывчатым веществам машину настоящего салюта. И специально обученные люди развернули его на прудах так, что местное население напряглось по поводу стекол. Мы стояли на морозе, и немыслимые фейерверки бросали отсветы на театральные камзолы и кринолины гостей – знакомых с молодости тусовщиков из богемной молодежи, органично переодевшихся в чины и статусы. Кто бы мог подумать, что часть отсветов доберется через несколько лет и до истории с машиной «шевроле-каприз»…

После телефонного разговора все игралось как по нотам. Веня дико растерялся от его звонка и подтвердил по телефону, что получил деньги за машину. Встретились в нотариальной конторе, и обаятельнейший законный владелец машины оформил ее на обаятельнейшую Полю Ковач. При этом приоткрыл завесу над тайной, почему Веня так долго скрывал его от меня. Оказывается, несколько лет тому назад Козлов купил у него «шевроле-каприз» в отличном состоянии не за десять, восемь и даже не за шесть с половиной тысяч долларов. А за четыре! А как известно, с каждым годом дорожают коньяки, а автомобили с каждым годом дешевеют.

Факт того, что Веня купил машину три года тому назад за четыре тысячи, потряс общих знакомых даже больше, чем то, что он врал про милицейские погоны…

Став владелицей «шевроле-каприз», Поля Ковач вместе с помощником Труновой собралась в автосервис, а я заключила договор с адвокатской конторой и оплатила работу.

Помощник был под стать истории. В отличие от Вени он, до работы юристом, действительно был полковником МВД и видел мир глазами мента из анекдота. Это был симпатичный, похожий на Карлсона, господин с издевательской фамилией Отличников. Наверное, он хорошо стрелял, догонял и пытал, но вот с разговорным жанром у него были большие проблемы.

– Сначала я прицельно работаю на точке, – сказал Отличников.

И пошел работать. Сознание его было таким же постмодернистским, как и вся современная деятельность милиции.

Прицельная работа на точке – как потом оказалось – означала свозить начальника милиции, на территории которого находился автосервис, на рыбалку и поговорить типа «мы, менты, всегда можем обо всем внутри себя договориться».

Начальник вроде согласился, но после этого перестал подходить и к рабочему, и к мобильному в ответ на звонки Отличникова. И было бы странно, чтобы он вел себя по-другому, крышуя у автосервиса. Через три недели я потребовала объяснений, и Отличников голосом школьного ябеды поведал, что он все приготовил к рыбалке, а этот хрен к телефону не подходит.

– Какая рыбалка? При чем тут рыбалка? Вы должны идти забирать машину! – заорала я. – И действовать в соответствии с законом!

– Я в милиции всю жизнь провел. Все ходы, выходы и подходы знаю, – насупился Отличников и наябедничал Поле Ковач, что я злыдня.

Мы с Полей в его сознании сразу распределились на «доброго и злого следователей», и, посочувствовав Отличникову, она все же повела его к Лифшицу забирать многострадальный «шевроле-каприз». Однако, зайдя в контору автосервиса, Отличников напрочь онемел и смотрелся как подкаблучный муж роскошной дамочки.

– Здравствуйте, господин Лифшиц, – сказала Поля Ковач в соответствии с труновским сценарием и протянула документы, – я бы хотела забрать машину.

Лифшиц взял в руки бумаги, прочитал, и руки у него задрожали вместе с бумагами:

– Но это машина Арбатовой.

– Нет, это моя машина, вот генеральная доверенность. Я хочу ее забрать…

– В таком случае вам придется заплатить за ремонт пять тысяч долларов. – Лифшиц не понимал, что происходит.

– Я не заказывала этого ремонта.

– А кто заказывал?

– Не знаю. Вот документы, по которым машина принадлежит мне.

– Но машину поставил в сервис сын Арбатовой…

– По сути дела, вы взяли в сервис угнанную машину, чего не имели права делать. Это ваши проблемы. Я пришла забрать свою законную машину…

– Но Арбатова купила машину у Козлова! – У Лифшица ехала крыша.

– Арбатова не купила машину. Козлов взял у нее деньги, но не оформил сделки. И вам это было известно. Так, где моя машина?

– Я вам ее не отдам.

– Очень жаль… – покачала головой Поля Ковач, повернулась на каблуках и вышла.

Отличников засеменил за ней, приговаривая, что его молчание было его самой правильной прицельной «работой на точке», потому что теперь Лифшиц будет потрясен, когда узнает, что Отличников на самом деле не муж, а адвокат.

На следующий день я, Поля Ковач и Отличников отправились к участковому, курирующему автосервис. Было тридцать пять градусов жары. Молодой участковый подъехал на «Жигуле» такой битости, что стало понятно, что он уж точно не крышует автосервис. В кабинете было невыносимо душно, на стене висел стенд с убогим планом района. Над стендом виднелась проволочка, на ней – раздвинутая выгоревшая занавесочка.

– А зачем занавесочка? – одновременно спросили мы с Полей Ковач.

– Ей лет тридцать. Раньше считалось, что план района – это секретная информация, – пояснил участковый.

За окном, терзая асфальт, орал отбойный молоток. Из-за этого приходилось орать, как на сцене Малого театра. Нам с Полей Ковач все это казалось жутко прикольным, мы сели напротив парня и сделали ему глазки. Отличников, нервничая, поскольку ожидал от нас с Полей всяких развеселых дуростей, примостился подальше.

– Здравствуйте! У нас огроооооомные проблемы, – томно начала Поля Ковач, – в автосервисе, находящемся на территории вашего участка, незаконно удерживается мой автомобиль.

– Знаем-знаем, – хмыкнул молодой участковый.

– Так что на вас возлагается почетная задача вернуть его владелице в соответствии с законом, – улыбнулась Поля Ковач.

– Конечно, вернем, – бодро сказал участковый, – только вы напрасно думаете, что мы тут все полные идиоты… Вы решили развести автосервис на бабки и теперь впутываете в это нас!

– Знаете, молодой человек, у нас с Полей Ковач это основной вид заработка. Так и ходим по автосервисам вместе. Совершенно профессиональные мошенницы, но для прикрытия пишем книжки, – встряла я, мы с Полей прыснули, а Отличников осуждающе набычился.

– А вы тут при чем? – нахмурился участковый. – Вы продали машину гражданке, а теперь не хотите платить за ремонт.

– Я никак не могла продать машину, владелицей которой не являлась. Сначала я отдала за машину деньги президенту клуба «Колумб», который в ответ на это ее на меня не переоформил, поскольку сам владел ею к этому моменту незаконно. Потом мой сын отдал машину в ремонт в сервис при клубе «Колумб», где бумаги о ремонте не были оформлены в соответствии с законодательством. После чего мне попытались навязать ремонт на стоимость в три тысячи долларов больше, чем она оговаривалась на словах, – пояснила я, после чего мы дорассказали вышеизложенную историю в лицах.

– М-да… – сказал молодой участковый, достал носовой платок и вытер пот, – теперь я просто не знаю, что делать…

– Ваша задача принять заявление и начать по нему работать, – напомнила я.

– В каком смысле начать работать?

– В том смысле, что по закону вы обязаны изъять машину и вернуть ее владелице, то есть мне, – пояснила Поля Ковач.

– Так они мне ее и отдадут… – вздохнул участковый.

– Ну, у вас ведь для этого есть всякие спецэффекты: ноги врозь, руки на капот, всем лечь на землю, стреляю без предупреждения, – веселились мы с Полей.

– А деньги за ремонт? – все еще настаивал он.

– Это другая история. Вы идете в сервис, вам не отдают машину, мы подаем в суд, и с момента подачи заявления суд считает нам моральный ущерб и упущенную выгоду. А мы автосервису такой срок устроим, что ему мало не покажется. Сначала наш адвокат не придет на заседание. Потом потребует отвода судьи. Потом свидетели не придут. Так что воспитаем Лифшица по полной программе, – пояснила я словами Труновой.

– А пять тысяч за ремонт? – упорствовал он.

– После того как машина возвращается к законной владелице, автосервис волен подавать на меня в суд. Но для этого ему придется в соответствии с законом о правах потребителя предъявить бумаги, в которых есть подпись моего сына о том, что с ним оговорена подобная стоимость ремонта. А также снятые с машины запчасти, которые Лифшиц выбросил. До той секунды, пока это не будет предъявлено, их деятельность укладывается в статью о навязывании услуг…

– О как! – присвистнул милиционер. – Так вы собираетесь подавать на сервис в суд?

До этого он принимал наш визит за психологическую атаку, поскольку, работая в милиции, привык осознавать реальность в логике наездов, а не в логике законов.

– Именно. Вот наш адвокат, у нас заключен официальный договор с адвокатской конторой Игоря и Людмилы Труновых.

Отличников важно вскочил, кивнул и сел обратно.

– Сегодня просматривается вариант: мошенник Козлов взял деньги, не оформил машину; мошенник Лифшиц взял в ремонт ничью машину, не оформил документы о ремонте, чтобы уйти от налогов. Плюс к этому навязал услуги на три тысячи долларов. Если отделение милиции при этом не защищает права собственницы, а защищает интерес вымогателя Лифшица, то мы прослеживаем групповое мошенничество, коррупцию и оборотней в погонах… – затараторили мы с Полей Ковач, – пусть суд работает и разбирается, кто прав, кто виноват.

– А мы-то тут при чем? – напрягся молодой милиционер. – Пишите все подробно в заявлении!

Автосервис приготовил его к тому, что подставные люди придут вытрясать из него машину. А тут никаких подставных людей: законная Поля Ковач, официально оформленный Отличников и я, подготовленная не слабым юристом. Так что если судебная машина закрутится, то всем мало не покажется. А уж если к этому присоединится пресса, то неприметный автосервис и столь же неприметное отделение милиции станут хитом сезона.

– Извините. – Участковый попросил у меня из рук потрепанную брошюрку, которой я уже полчаса обмахивалась, машинально взяв ее с полочки.

Полистав брошюрку, оказавшуюся выжимкой из УК, он ткнул пальцем в статьи о наших правах и обязанностях в ходе следствия, вызвав у нас с Полей гомерический хохот. Потом достал бумагу, и мы начали писать. Ох мы и расписались… все-таки писательницы! И про гадкого Веню, и про жуликоватого Лифшица, и про честного прежнего владельца, и про глупенькую меня.

На следующий день такую же точно писулю писал мой сын Петруша. Еще на следующий день молодой милиционер официально потащил собрание наших сочинений Лифшицу, словно все это не сопровождалось густым прозвоном: «Ну и что эти козы? Да? А ты им что? Так! А они? В суд? Суки! Пусть подают! Ни хрена у них не получится! Получится? Почему получится? Я документы на ремонт не оформил! А кто их оформляет? Закон требует? Да имел я твой закон! Ладно, зайди…»

Потом, как водится, день молодой милиционер не мог найти Лифшица. Потом, как водится, день Лифшиц не мог найти молодого милиционера. Потом все находили друг друга и снова теряли. Мы не торопились, поскольку подача в суд происходила по истечении определенного срока, после мизансцены в милиции. И вот срок уже подходил, уже подползал, уже почти придвинулся к нам вплотную и дышал в затылок… мы уже потирали руки перед новым поворотом шоу, но моя любимая астролог Наташа Мельник, без которой я давно ничего не решаю ни в личной жизни, ни в общественной, повозившись с Рафаэлевыми таблицами, сказала:

– Суда не вижу!

– Как это она не видит суда? – сокрушались мы с Полей, вошедшие во вкус, уже сладострастно приготовившись к сценическому позору жалкого Вени, к громкому поражению алчного Лифшица и пафосному торжеству российского Уголовного кодекса.

Мы уже не столько хотели возвращения машины, сколько бравурного хеппи-энда, сокрушительного катарсиса, юридического оргазма или, как говорил классик, «оргии гуманизма».

Через пару дней позвонил тихий бессловесный Отличников. Я не узнала его, потому что Отличников орал. Он так орал из моего мобильного, что я подумала, не началась ли война, землетрясение, всемирный потоп, захват России инопланетянами или Москвы террористами. Как говорится, вид орущего и бегущего полковника в мирное время вызывает смех, в военное время вызывает панику.

– Мария Ивановна, Мария Ивановна! Мне звонил генерал! От них генерал! Он мне позвонил, сказал, что хочет чисто поговорить! Обсудить, перетереть, разобраться! С их стороны генерал! Генерал, настоящий генерал! Генерал разведки! – орал Отличников.

Он орал так, что я даже подумала, кто же мне должен позвонить, чтоб я так орала? Не иначе как лично Будда… А если не Будда, то кто? Маркес? Да нет, с Маркесом завтракать я не пошла, когда мне было лет двадцать семь. Надо было рано вставать, и я отказалась от этой идеи. И в общем, не жалею. Как говорил мой отец: «Я никуда никогда не опаздываю, потому что никогда никуда не спешу…» В результате этого жизненного принципа, занимая всякие посты, он не оставил мне в наследство ничего, кроме отличной библиотеки и чувства собственного достоинства. И я ему благодарна, поскольку это лучшее, что можно оставить детям.

– Да хоть адмирал, хоть генералиссимус, какое это имеет отношение к делу? – охладила я Отличникова.

– Он хочет обсудить… с нами… с вами… со мной… типа их представитель! – захлебывался от восторга Отличников.

– Крыша, что ли? – поморщилась я.

– Ну, типа крыша. Но… генерал. Он ихний юрист. Короче, поговорить, перетереть…

– Очень хорошо, звоните Людмиле Труновой – назначайте встречу в ее офисе.

– А с вами, с нами… поговорить, – промямлил Отличников, – генерал с вами… с нами хочет…

– Все вместе и поговорим. Я без Труновой с крышами не встречаюсь. Известите меня и Полю Ковач о времени встречи, – сказала я и положила трубку, раздраженно думая, что за свои деньги полковник Отличников мог хотя бы выполнить функции секретарши.

Выборы в Госдуму 1999 года дали мне правильные навыки обращения с крышами, стенами, кремлевскими звездами и прочими объектами градостроительства. Так что теперь я играла в азартные игры не в логике постсоветского телесериального балаганчика, эдакого криминального дель арте, а только под четким присмотром умного юриста.

– Генерал? – спросила Людмила без всякого интереса. – Ну-ну… Большому кораблю большое плаванье…

Встречу – «терку» на их языке – назначили на три в адвокатской конторе блистательных Труновых на Волоколамском шоссе. Было смешно, как сначала подъехали на такси я с Петрушей, потом из машины мужа выпорхнула элегантная Поля Ковач, за ней из красного авто вылез важный Отличников, и, наконец, из синей «японки» вышел генерал. Такой битый жизнью, усталый немолодой дяденька, пытающийся казаться грозным и многозначительным. Отличников вытянулся в струну, а мы с Полей подавили разочарованную усмешку.

– Здравствуйте! – сказал генерал пафосным голосом. – Давайте отойдем, Мариванна, поговорим.

Это было так смешно, что мы с Полей, не сговариваясь, прыснули, а я дурацки игривым голосом спросила:

– Зачем?

– Обсудим ситуацию, – поднял бровь генерал, мол, «ты дуру-то из себя не строй!».

– Я с незнакомыми мужчинами интимных разговоров не веду, – идиотски состроила я глазки, мол, «и не мечтай, что с тобой будут играть в твои игры!» – только в присутствии моих юристов!

– Зачем нам юристы? – пожал плечами генерал, прищурившись. – Мы прекрасно договоримся без них. Не верите?

– Совершенно исключено, – развела я руками, – я без юристов денежных вопросов не решаю. Пойдемте в офис, Людмила Трунова звонила, что опаздывает. Она в тюрьме с подзащитным.

Лицо генерала невесело откликнулось на слова «тюрьма» и «подзащитный», но он быстро взял себя в руки. Как психоаналитик, наблюдающий за лицом и текстом клиента, я такие вещи подчеркиваю для себя красным карандашом. Тюрьмы боится. Рыльце в пушку. Защищает жулика. Раньше командовал прямыми наездами, теперь не понимает, как себя вести, чтобы решить вопрос. Тем более с двумя паясничающими дамами.

– Хорошо, готов идти в контору.

Мы двинулись пестрой цепочкой. Я с Полей, приподняв длинные веселые летние юбки. За нами важной походкой генерал. За ним почтительно семенящий Отличников в отглаженном к встрече с генералом костюме. За ним Петруша в джинсах и футболке с полупристойной надписью.

Секретарь конторы предложила нам элегантную переговорную комнату, и мы важно облепили полукруглый стол. Повисла пауза, ужасно выгодная в переговорах. Такую паузу первым прерывает проигравший.

– Вот моя визитка, – прервал ее генерал и протянул вульгарную визитку, какие очень любят постаревшие силовики.

У меня коллекция таких визиток с изображением гранаты, автомата, ракеты, пистолета, красной звезды, белого черепа и черного кулака. При виде такой визитки сразу хочется посоветовать человеку: не мучайся придумками, рисуй сразу эрегированный член, раз решил презентовать себя именно в эту сторону. Фирмы таких героев называются тоже в стилистике «шок и трепет», «мрак и ужас», «круче нас только яйца». Короче, как у подростков…

…Я посмотрела визитку, передала Поле, та тактично сдержала улыбку. Потом я достала диктофон, щелкнула кнопкой.

– Вы что, записывать будете? – растерялся генерал.

– Конечно! А то у меня с памятью плохо! – улыбнулась я.

– Не понимаю… зачем вам запись? Мы ведь просто собрались поговорить… – Генерал сузил глаза.

– Для истории. А может, и в суде пригодится! По новому УК очень записи в судах пригождаются, – нажала я на слово «УК».

– Как хотите! – обиженно пожал он плечами, мол, в душу плюнули.

– Ну, вот вы серьезный человек, занимаетесь серьезными делами, в визитке написано «Ветераны внешней разведки». Почему ветераны внешней разведки приходят представлять интересы автосервиса? – мягко спросила я.

– А у нас договор с сервисом на юридическое обслуживание. Честно говоря, я очень удивился, что вы мне сразу не позвонили. Лифшиц сказал, что сразу вам дал мои координаты. Вы могли сразу встретиться со мной, – доброжелательно откликнулся генерал.

– А зачем мне было вам звонить? – выдохнула я. – Это ведь у вас проблемы. Как только вы поняли это, вы сами позвонили…

– Насколько я понимаю, у вас тоже проблемы…

– Тоже. Но масштаб не сопоставим. А к СОБРУ вы какое имеете отношение?

– Никакого.

– А вот господин Козлов говорил моим подругам по телефону, что у автосервиса крышует СОБР, – бросила я легкую приманку.

– Я абсолютно не знаю, кто такой господин Козлов, – скривил губы генерал.

– Как? Пришли защищать интересы сервиса, но вы не в материале дела?

– Нет, я в материале… – замялся генерал. – Я его лично не знаю…

– В ваших профессиональных интересах это знать, потому что все сюрпризы, которые преподнес этой компании Козлов, будут вашими, а не нашими… – томно вставила Поля Ковач.

– Козлов – это тот, который вам машину продал? – вроде бы вспомнил генерал.

– Не продал. А взял деньги и дал покататься. Продал – это когда оформил… – сделала я трагическое лицо.

– Я честно скажу, я пришел к вам с конкретным предложением. Даже с двумя. Первое: как я понимаю, вас не устраивает сумма, выставленная за ремонт автомобиля. Так что поскольку вы не в состоянии оплатить ремонт машины, то…

– Подождите-подождите, я в состоянии оплатить ремонт машины, просто считаю, что если договор был на две тысячи, а выставили пять, то это вымогательство.

– Договор был не на две тысячи, насколько я знаю…

– Может быть, вы там незримо присутствовали, но у меня нет оснований не доверять собственному сыну, которого я знаю 26 лет. И еще 9 месяцев в течение беременности. А с точки зрения Уголовного кодекса…

– Про это не надо. Я ведь пришел сделать вам два предложения, – перебил генерал.

– Но во время делания предложений вы произносите вещи, не соответствующие действительности, – ага, даже от слов «Уголовный кодекс» дергается, бедняга, – поэтому я вынуждена вас поправлять, чтобы у вас была правильная картина мира.

– Хорошо, поправляйте… Итак, первое: поскольку вы не согласны с этой суммой, то сервис готов вам вернуть машину в том состоянии, в котором вы ее сдали. Это будет за наш счет, – сказал генерал с таким видом, с каким любимым женщинам дарят даже не квартиры, а усадьбы.

– Интересное предложение, – промямлила я.

– Второе: взвесив все «за» и «против», просчитав все возможные судебные издержки и потери, мы пришли к выводу, что все равно остаемся в проигрыше. В материальном. И чтобы не тратить ни ваше, ни наше время, я готов с вами обсудить значительное понижение оплаты проведенного ремонта, – продолжил генерал.

«Все! Они поняли, что попали в полную задницу, и он даже не может потерпеть, чтобы не расколоться!» – переглянулись мы Петрушей и Полей.

– Как вы себе представляете значительное понижение? – Я попыталась скрыть торжество в голосе.

– А что значит – вернете машину в ее первоначальном состоянии? – вступила Поля Ковач.

– В каком была доставлена, – пояснил генерал.

– То есть вынув новые запчасти и вернув прежние, которые Лифшиц выбросил?

– Мариванна, я сказал вам совершенно конкретно два предложения…

– Отлично, давайте рассмотрим первое. Вы снимаете новые запчасти и ставите старые, которых у вас физически не существует? То есть Лифшиц сейчас будет искать запчасти от чужих машин, что независимая экспертиза в секунду выяснит, – предположила я.

– Нет, ваши поставим!

– Но Лифшиц нам сказал, что он не может их предъявить.

– Во всех сервисах делается как, – вдруг вступил Отличников, поняв, что генерала можно больше не уважать и не бояться, – запчасть снимается и предъявляется владельцу. А здесь какой-то беспредел!

– Ну, я не очень крупный специалист в ремонте автомобилей… – смешался генерал, потеряв последнюю опору в лице полковника Отличникова.

– А как же вы представляете интересы автосервиса? – заорали мы с Полей.

– Если вы скажете «да» на первое предложение, то машина будет даже в лучшем состоянии, чем когда вы ее сдали.

– Откуда я знаю?

– Поверьте мне на слово. – Он сделал широкий жест, каким немолодые мужчины поясняют «я плачу за все».

– Не могу, – бестактно ответила я, – из всей компании, находящейся по ту сторону переговоров, не верю никому, ни одному слову. Козлов и Лифшиц в течение истории много раз били себя в грудь.

– Поверьте мне… – Генерал все еще играл в игру «я крутой, меня все уважают, я все могу».

– Они все так говорили… – придурилась я обиженным голосом.

– Я – не все… – бархатным голосом возразил он, все еще не понимая, за кого его тут держат.

– Вы здесь сторона, представляющая сразу двух мошенников, потому что поведение и того и другого квалифицируется как мошенничество. Почему я должна считать, что они наняли защищать себя кристально чистого человека? – совсем уж бесхитростно напомнила я.

– Мошенничество определяет суд, – покраснел генерал.

– Конечно, мы этим и собираемся заниматься, – эхом откликнулась Поля.

– Ну, я бы не хотел доводить дело до суда, – упавшим голосом сказал генерал, но быстро подтянулся и важно добавил: – В интересах экономии вашего и нашего времени…

– Есть конкретная история, вы приходите со стороны людей, которые обманывают, – нежным голосом сказала Поля.

– Я готов с вами все обсудить и даже встретиться отдельно по разным поводам, – обмяк генерал на томную Полю, – но сейчас надо обсудить именно два варианта.

– Я понимаю, что симпатия, которую мы вызываем друг у друга, укрепляет ситуацию, – Поля снова вступила в роль доброго следователя, поняв, что я буду совершенно безжалостна, – но тем не менее вы предлагаете два варианта, которые пытаетесь оторвать от всей истории. Словно история не существует. Как мы определим, что вы возвращаете машину в старом состоянии?

– Тут вот сидит молодой человек, который обнаружит, в каком она состоянии, – злобно повернулся генерал к Петруше.

– Спешу вам сообщить, – вежливо ответил Петруша, – что расточенный двигатель вернуть в старое состояние невозможно. То есть если из двигателя изъять поршни, машина никогда не поедет. Так что либо машина остается в том же виде, в котором она сейчас, либо она делается непригодной. Старого состояния, в котором бы она ехала, сейчас добиться невозможно.

– Хорошо, тогда у меня к вам вопрос, сумма предварительная обсуждалась с вами? Вот вы сейчас говорите такие технически грамотные слова, а вы представляете, сколько стоит ремонт двигателя? – нахмурился генерал, мол, еще и этот сопляк будет меня учить.

– По той информации, которую я получил из других источников, сумма две тысячи – нормальная сумма за этот ремонт, – пояснил Петруша.

– А вот вы, Мариванна, сделали распечатку этого ремонта, вы с кем-то по ней консультировались? – Генерал отвернулся от Петруши, понимая, что и тут ситуацию не пробить.

– Да. В двух сервисах и у прошлого хозяина машины, продавшего ее Козлову. Лично он менял коробку за тысячу долларов. Кроме того, вы все время словно забываете, что ваш клиент Лифшиц работает с нарушением прав потребителя: обсуждая сумму, он не оформляет на нее документы. Так что, приходя к нам на переговоры, вы можете только о чем-то нас нижайше просить…

– Я и прошу рассмотреть два варианта, – сник он.

– Вы сейчас услышали, что первый вариант нереальный. Чистая разводка. Козлов и Лифшиц говорили о том, что ремонт будет стоить две тысячи. Говорили по отдельности, но на суде с этой темой и цифрой возникнут вместе. – Я нажала на слово «суд».

– Ну, Лифшиц – это совсем не то, что Козлов! – охнул генерал.

– Откуда вы знаете, если вы не знаете Козлова? – подколола Поля.

– Знаю со слов Лифшица, – отмахнулся генерал и торопливо добавил: – Второй вариант – это: вы забираете машину и отдаете сервису 2000 долларов вместо пяти.

Повисла пауза. Я тянула ее столько, сколько она растягивалась. Чем больше пауза, тем больше актер.

– Ну, нам все равно выгоднее провести дело как групповое мошенничество: один якобы продает машину, другой якобы ремонтирует ее… – задумчиво сказала я, мол, не раскатывай губы, тебя никто не услышал.

– Мариванна, так что про второй вариант, про две тысячи долларов? – торопливо напомнил генерал.

– Ну что вам сказать… – упивалась я, – ровно столько мы потратили на услуги адвокатской конторы… Я еще пока не оценивала свое время, свой моральный ущерб, свою упущенную прибыль за то, что в течение двух месяцев мне не возвращали мой автомобиль и я ездила на такси… Так что в ваших интересах предложить нам забрать машину в настоящем состоянии, да еще после того, как ее осмотрит наш эксперт. И сказать нам «большое человеческое спасибо». Обо всем этом я предупреждала Лифшица, но он не понял…

– Ну если бы он хоть сразу мне сказал, – хлопнул себя генерал по коленкам.

– Скажу вам честно, мне выгоден суд как хороший правозащитный пиар. За такой суд самой еще пару штук доплатить не жалко. Сопредседатель Партии прав человека борется за свои права потребителя с автосервисом! – задумчиво продолжала я, а Поля одобрительно кивала. – А то, что у вас еще в визитке написано, что вы генерал внешней разведки, так это прессе просто как кусок торта! Генерал внешней разведки защищает мошенников! Гениально! Я просто вижу заголовки утренних газет! Станете известным человеком! Правда, придется внукам и правнукам доказывать, что вы не крышевали у автосервиса, но… это будут уже издержки славы.

– Мариванна, – упавшим голосом, – я же вам сказал, что я пришел не защищать Лифшица. Я пришел попытаться проработать наши разногласия.

– В чью пользу? – спросила Поля.

– В вашу… – развел он руками.

– Если бы в нашу, мы бы сами к вам пришли, – улыбнулась Поля.

– Хорошо, ваш вариант! – Он уже на все был согласен.

– Вы нам платите 2000 долларов, отдаете машину в нынешнем виде, и мы расстаемся как в море корабли! – совсем уж развеселилась я. – Ей-богу, это все, что я вам могу предложить со своей стороны. А я очень стараюсь идти вам навстречу…

Повисла пауза. Отличников сидел с таким лицом, словно при нем расчленяют труп.

– Лифшиц платит вам две тысячи долларов? – эхом прозвучал изумленный генерал. – За что?

– За издержки, моральный ущерб, упущенную выгоду…

Зазвонил мой телефон. Это была Трунова.

– Мы тут уже сидим, а ты где? – спросила я.

– Я в тюрьме, – ответила Людмила. – Все сорвалось. Они его не привезли. Уже выезжаю к вам.

– А где твоя тюрьма? – уточнила я, заметив, как генерал вздрогнул от ключевого слова. – «Бутырка»? Ну, это близко… Ждем.

И прокомментировала:

– Не привезли ей какого-то авторитета к нужному часу… только время потеряла. Сюда едет.

– На чем мы остановились?.. – потерял мысль генерал, видно, из мобильного на него пахнуло бескрайними возможностями правосудия, о которых он знал не понаслышке.

– Вы поймите, – участливо сказала Поля, – сумму ремонта вы уже съели работой адвокатов…

– Это беда Лифшица, совершенно не умеющего работать на правовом поле. Но я думаю, что за такой опыт он нам должен больше. Представляете, если бы он попался на таких играх с новым «мерседесом»… – подлила я в огонь бензинчика, – потому что нельзя работать так, как вы работаете… и нельзя защищать мошенника…

– Мариванна, я его не защищаю… – замахал руками генерал.

– А вы помогите ему за свою зарплату, подарите ему закон о правах потребителя, чтобы он оформлял все сделки… Я Лифшицу все объяснила по слогам, но он верит в вашу мощь, как дитя… Но вам не повезло. Эта история попала у меня не только на личную судьбу, но и на общественную… – пояснила я.

– Да что вы так на меня наехали, как будто я вам эту машину ремонтировал… – совсем расстроился генерал.

– А вы думали, так легко быть адвокатом мошенника? – пропела Поля Ковач. – Это очень трудная работа… Вы только теперь поняли, какая трудная…

– Хорошо, Мариванна, вам эта машина нужна? – прямо спросил он.

– Не знаю… Смотря на каких условиях… На предлагаемых вами… – я повесила паузу и посчитала про себя до тридцати, чтобы окончательно завести генерала ключиком, – скорее нет… На предлагаемых мною – скорее да… В нашу партию в регионах входят общества «Защиты прав потребителей». И для меня, и для построения гражданского общества ценно и полезно устроить громкий процесс, чтобы на примере меня, как классической дуры, остальные поумнели.

Тут Отличников вдруг вспомнил, что он все-таки на зарплате, и начал нудно и поучительно пересказывать генералу все с самого начала. Тот осовело смотрел на него, остальные прилежно слушали. Тупизм Отличникова снимал напряжение и гасил электричество, разлитое в воздухе.

В середине отличниковского повествования появилась красавица Трунова.

– Это госпожа Трунова, хозяйка данного офиса и супруга господина Трунова, с которым вместе они защищают заложников «Норд-Оста»… – представила я.

– Я не знаю, кто такой Трунов! – злобно буркнул генерал, видимо, внешность и молодость Людмилы его добили.

– Как вы далеки от жизни своей страны… – захихикали мы с Полей. – А кто такой Путин, знаете?

Людмила села за переговорный стол, включила собственный диктофон в плюс к моему, а секретарь поставила перед ней кофе с молоком. Несмотря на место, из которого она явилась, и задачу, которую там выполняла, Трунова смотрелась как фотомодель.

– Я так понимаю, вы главный адвокат Мариванны? – напрягшись, спросил генерал.

– Как вы понимаете, так и будет, – засмеялась она, и генерал понял, что мы на нем только разминались, а сейчас все и начнется.

– Ну, у вас тут такой «круглый стол» против меня одного, – пожаловался он.

– А вы пошлите за подкреплением, – предложила Людмила.

– По возникшей проблеме я хотел бы понять, какие шаги сейчас предпринимаются с вашей стороны… – начал он.

– А в какой роли вы к нам пришли?..

– В роли… информационно-познавательной.

– Пришли поспрашать?

– И предложить… – Он озвучил лифшицевские варианты.

– Ну, из-за неправильно осознанных правовых позиций Лифшица Мариванна понесла большие потери, – сказала Людмила, прихлебывая кофе, – она длительное время находится без транспортного средства… Нам нравятся оба ваших предложения, мы решим, какое из них принять… С первым мне понятны все правовые последствия и правовая природа дальнейших наших действий. Очень обширных. А со вторым… должна прозвучать цифра.

– Мне сейчас Мариванна встречное озвучила, – попытался он пожаловаться, – она выдвинула совершенно другие условия… я пытаюсь это осознать…

– В связи с неправомерными действиями господина Лифшица, который сэкономил на юридическом обеспечении… правовые последствия, если мы не договоримся, будут для него совершенно сокрушительны… – мягко сказала Людмила. – Мы, конечно, готовы рассмотреть ваши предложения, иначе мы уже были бы в суде. И цифры, которые бы мы там объявили, произвели бы на вас глубокое впечатление.

– Людмила, он готов отдать нам машину в настоящем виде. Те две тысячи, которые мы истратили на адвокатские услуги, погашаются. Но сюда даже не входят издержки на независимого эксперта… – обобщила я.

– Получается, что еще Лифшиц вам должен? – вскрикнул генерал.

– Остальное я даю ему на чай, – махнула я рукой.

– Ничего себе! – Генерал подыскивал слова от возмущения. – Автосервис налетает на несколько тысяч долларов, и он еще должен!

– Ой, давайте не будем. У меня есть крупные автомобильные корпорации, которые я обслуживаю, и я вам могу точно сказать про себестоимость запчастей и себестоимость машины. И сколько накидывается, и сколько в результате получается в наваре… – холодно пояснила Трунова.

– Если бы Лифшиц зарабатывал бешеные деньги, у него был бы не такой автосервис, – напомнил генерал.

– Сейчас мы заплачем от жалости к Лифшицу! – вздохнула Поля Ковач.

– Ваш клиент допустил ряд нарушений законодательства, когда получил машину, когда взял ее в ремонт, когда не сделал ряд последовательных действий, которые должны были быть сделаны в соответствии с требованиями закона. У него нет юридического обеспечения, неверно ведется документация… – спокойным голосом учительницы двоечнику объяснила Трунова. – Есть человек, который пострадал от этого. Посему я предлагаю вам разойтись мирно, даже полюбовно, даже дружить оставшуюся жизнь… Из-за вашего клиента Мариванна пострадала морально, с его стороны было бы галантно, правильно и законно вернуть машину в отремонтированном состоянии…

– И не получить за это никаких денег? – упорствовал генерал.

– За что? – уточнила я.

– За ремонт! – огрызнулся генерал.

– Так его ремонт как раз равняется нашему ущербу, – напомнила я, и тут щелкнула кончившаяся кассета. – Подождите, подождите! Я ее переверну.

– Я даже забыл, что идет запись! – удивился генерал.

– Путин говорил своим подчиненным еще в Контрольном управлении: жить надо так, как будто тебя все время записывают, особенно когда тебя все время записывают, – вспомнила я.

– Я, надеюсь, не сказал ничего лишнего? – пристально оглядел нас генерал.

– Расшифровка покажет…

– Итак, у нас есть: дополнительные расходы на передвижение, сорванные сделки и контракты… помимо ущерба, причиненного машине, есть еще упущенная выгода… вы же знаете такую статью обвинений, вы же грамотный человек… – перечислила Трунова.

– Знаю, – обреченно откликнулся генерал.

– Машина, то есть имущество, находится в чужом незаконном владении, – как бы про себя сказала Трунова, – а есть ведь еще нюансы, которых вы не знаете и, если мы договоримся, никогда не узнаете. А если не договоримся, узнаете в суде. Мы хорошо готовились к встрече с вами… планомерно… это наша работа…

– Я, получается, попал как кур в ощип… – промямлил генерал.

– А куда вы собирались попасть, идя на переговоры с серьезным адвокатом? – игриво спросила Поля Ковач.

– Да я ничего, я слушаю смиренно… – развел руками генерал; было ясно, что он не знает, как строить мост: то ли вдоль, то ли поперек.

– Вы не обижайтесь на Полю, она пишет милицейские сериалы, она сейчас материал собирает. Пленочку с записью я тоже ей отдам, – хихикнула я, – после суда…

– Да, мне сегодня позвонили из милиции, сказали, можете забирать машину, – словно вспомнила Поля. – А как ее правильно забирать?

– Вызовем специалиста, он составит акт приемки. Состояние машины будет зафиксировано самым подробным способом, – пояснила Трунова, – все эти документы в случае нашей невозможности договориться пойдут в суд.

– Так вы все-таки хотите суда? – спросил генерал.

– Мы думаем… вместе с вами. Видите, мы показали вам возможности и способности наших юридических инструментов. Лифшиц хочет, чтобы его бизнес процветал… мы не кровожадны, мы тоже хотим, чтобы он процветал, но на правовом поле… – устало сказала Людмила с лицом, напоминающим анекдот: «Ищу подопытного кролика. Опытный кролик».

– Конечно, проще всего было бы пойти не правовым путем, – подхватила я ее интонацию, – но, поскольку занимаюсь правозащитной деятельностью, хочется сделать историю максимально простой и прозрачной. Сами понимаете, легче было выйти на Лифшица сверху, послать на него налоговую или прокурорскую проверку. Но нам важно идти путем, которым может пойти каждый, и посмотреть, что встречается на этом пути…

– Да просто вы решили любыми путями добиться своего! – совсем уж некстати рявкнул генерал.

– Почему любыми? Что мы делаем незаконно? По вашей вине и самонадеянности ваши расходы оказались равными нашим… – напомнила Поля.

– Я пришел с предложением понизить сумму ремонта, а вы хотите вообще не платить за ремонт… – подчеркнул генерал.

– Мы готовы платить за ремонт, если это решит суд. Но скорее всего суд попросит вас заплатить нам в десять раз больше, – сказала Людмила, – кроме того, дело приобретет огласку…

– Огласку чего? – нахмурился генерал.

– Специфики работы данного автосервиса. А публикация в СМИ является основанием прокурорской проверки, – пояснила Людмила. – Придут, проверят, посмотрят… довольно быстро лишат лицензии…

– Сколько времени у нас на все? – вдруг оглядел нас генерал, словно неожиданно собрался вести нас в бой.

– Мне сегодня позвонили из милиции и сказали: «Забирайте машину сегодня или никогда…» – напомнила Поля.

– Хорошо, я сейчас переговорю с Лифшицем, мы пригласим адвоката, и вы будете говорить на понятном вам юридическом языке… – на всякий случай пощупал генерал, это снова было из серии «бабло побеждает зло».

– Зачем вам тратиться на адвоката? – с материнской заботливостью спросила я. – Вы прекрасно знаете, что в полном тупике, и пришли посмотреть, знаем ли это мы. Знаем. Еще как знаем! Так что я бы порекомендовала сэкономить на адвокате…

– Вы, Мариванна, все время говорите, митингуете, пугаете, а ведь на самом деле получается, что юридически вам машина никаким боком… – съязвил генерал. – А называете себя пострадавшим лицом!

– Это машина моей подруги Поли Ковач, просто я за нее страдаю… – ответила я в фарсовой манере. – Но скажу вам честно, никогда бы этого не устроила, если бы не получила два удара в печень. Первый, когда Лифшиц поведал, что Козлов ему сказал, что продал мне машину за две с половиной тысячи. А второй, когда бывший владелец сказал, что продал машину Козлову за четыре…

– Почему же вы считаете, что Козлов и Лифшиц в сговоре?

– Автосервис – это первое, что возникло на базе клуба «Колумб»… Все так логично, так просто, так изящно… – выдохнула Поля.

– Клуб Вени уже умер. У него там были какие-то махинации с членскими взносами! – вдруг прорвало генерала.

– Клуб Вени умер, а дело его живет… – засмеялась Поля.

– Дело его живет в суде… – холодно закончила фразу Трунова.

Повисла мрачная пауза.

– Мне жаль, что все попали в такую ситуацию: Мариванна, вы, я, Поля Ковач… – развела руками Трунова.

– Ужасно… – чересчур по-мхатовски вздохнула Поля.

– А вы тут как пострадали? Вы тут при чем? – завопил генерал.

– Что вы? – удивилась Поля Ковач голосом чеховских героинь и отчаянным жестом поправила парижскую бижутерию на ключицах. – Я так страдаю… морально. Вы даже себе не представляете, как я страдаю… оттого, что мир так несовершенен…

От хохота мы попадали лицами на стол, а генерал чуть не расплакался.

– Поле Ковач тоже нужна была машина срочно, чтобы совершать сделки… у нее тоже был моральный и материальный ущерб, – в тон добавила Людмила Трунова.

– И Лифшиц, бедный Лифшиц! Мы еще не начали судиться… исковое заявление в суд – это уже пятьсот долларов, дальше судебные издержки. Когда он узнает, что ему придется платить потом… – продолжила я. – А мы на этом сделаем пиаровскую кампанию. Потому что прессе интересно писать про то, как мы с Людмилой и Полей женимся, разводимся… или как нас разводят на бабки…

– Так машину забираем, раз из отделения звонили? – вдруг вступил Отличников, об одушевленности которого все давно забыли.

– Как забираете? – занервничал генерал.

– Ну мы же не можем нарушать закон, сказали – забирайте, значит, надо забирать, – сказала я, вопросительно глядя на Людмилу.

– Ну, можем, конечно, забрать и без эксперта. Поставим на милицейскую стоянку, опечатаем, потом придет эксперт, осмотрит ее, и решим тогда, что делать с обвиняемыми, – подняла градус Трунова.

– Тогда пошли забирать. Вы можете поехать с нами, вам это будет интересно, – предложила я генералу, это был новый поворот диалога, который мы мастерили прямо сейчас, – она такая хорошенькая…

– Спасибо, я ее видел, – мрачно ответил генерал.

– Понравилась?

– Нет! – скривился генерал.

– Вы ранили мое сердце! – простонала Поля Ковач, и мы опять покатились со смеху.

– Есть что-то в американских машинах… но здоровая. И бензина жрет! – пояснил генерал.

– Вот вы почему плохо Лифшица защищаете! Потому что вы не любите американские автомобили по-настоящему! – наконец раскрыла его я.

– Ну, я звоню про забирание машины, – оглядела всех Поля и набрала номер отделения. – Алло, Дмитрий Сергеевич, здравствуйте. Вас беспокоит Поля Ковач по поводу «шевроле-каприз». Скажите, пожалуйста, вы сегодня могли бы подъехать со мной забрать его из автосервиса «Колумб»? Не можете? А кто подъедет со мной? Кто-то из УВД должен ведь присутствовать? Почему нет? На том основании, что вы должны проконтролировать этот процесс… Забираем машину и ставим ее на вашей территории? Почему все, что хотим? То есть на данном этапе вы отключаетесь от этого процесса? Но ведь я написала вам заявление о том, что мне не отдают машину! Вы не желаете удостовериться, что машина передана нам? Я хочу пойти с вами, чтоб не подвергнуться на автосервисе насилию и оскорблениям! Кто мне гарантирует, что это произойдет спокойно? Это же ваша территория! Дмитрий Сергеевич, будьте любезны, не повышайте на меня, пожалуйста, голос! Хорошо… Скажите, пожалуйста, телефон вашего начальника. Кому вы подчиняетесь? Министру? Министр мне не нужен в данном случае, мне кажется, что даже при вашем высоком статусе участкового существуют промежуточные звенья. Я записываю… имя, отчество, фамилия, телефон… Отлично. Спасибо, спасибо большое! Милейший, милейший господин… – скривила губы Поля Ковач, положив трубку. – А с утра таким медовым голосом говорил со мной! Видно, после этого на него обиделся Лифшиц.

– Если вам будет достаточно моего слова, что с машиной ничего не произойдет, забирайте ее в понедельник! – расправил плечи генерал, решив, что еще не все сражение проиграно.

На него только махнули рукой, и он опять набычился.

– Так кто звонит Лифшицу? – спросила Людмила.

– Вот мой телефон, звоните. Это сэкономит хоть немного ваших денег, – щедро протянул мобильник генерал.

– Да уж, ваша компания много их сэкономила, – напомнила я, – а почему бы вам самому не позвонить?

– Честно говоря, не хотелось бы… – покачал он головой.

– Почему? Вы ведь специалист по его экономической безопасности… – поддела Поля.

– Ну, потому, что мы с вами сидели, потратили столько времени и пришли к совершенно новому варианту… По сути, все это вы могли проделать и без меня, не дожидаясь моего приезда… – Бедный генерал чувствовал себя дураком.

– Если Лифшиц сегодня разговаривал с участковым и в курсе того, что машину ему велели отдать, зачем он прислал вас? – посыпала соль ему на раны Трунова.

– Я сам запутался, – сознался генерал. – А где вы берете специалиста по экспертизе машины?

– Есть такой независимый орган, имеющий лицензию на независимую оценку. Специалист видит, что там есть, чего там нет, какие детали заменены, когда… Его мнение не подвергается судом сомнению. Он как патологоанатом! – пояснила Трунова. – Если встреча с экспертом заканчивается благополучно, Поля Ковач составляет заявление: «Все вопросы решены, это гражданско-правовые отношения, поэтому прошу производство по дознанию по данному делу прекратить». И они пишут постановление, что с учетом того, что дело гражданско-правовое, что все довольны… оно закрыто!

– А наш громкий суд и пиар? – деланно заныла я.

– Зачем вам суд, Мариванна? – возмутился генерал.

– А так все хорошо складывалось… – взгрустнула я.

– Не факт… – поморщил лоб генерал.

– Факт! – кокетливо вставила Поля Ковач.

– Достаточно вам будет, чтобы я сейчас при вас позвонил Лифшицу и попросил его, чтобы до понедельника к машине никто не прикасался? – оживился генерал.

– Вы очень обаятельный господин, но у меня лично нет доверия ни к вам, ни к Лифшицу, – объявила я, – и, главное, не появилось за это время. Лифшиц, как мы поняли, человек, который никогда не сталкивался с юридическими особенностями жизни. Такие люди образовываются только в судах… Он привык, что за его деньги придет приятный генерал и уладит любую грязюку. Он не понял, что изменилось время и больше никто не боится генералов. Я ведь его обо всем предупреждала. Месяц ему дала. В течение месяца Веня Козлов звонил моим подругам и сообщал: «У нас юридически все шоколадно. У нее ничего не получится…»

– Пожалуйста, не называйте при мне фамилию Козлов! – приложил генерал руку к сердцу. – Мне бы его сейчас дали, я бы его порвал…

– Кстати, в понедельник Лифшицу идти к дознавателю. Можно машину забрать до дознавателя, можно после. Пусть сходит. Ему это полезно. Так сказать, обряд инициации, – напомнила Людмила. – Меньше потом людей разводить будет.

– Какие вы кровожадные! – покачал головой генерал.

Долго ли, коротко, встретиться по забиранию машины договорились, как и просил генерал, в понедельник. Раньше не получалось из-за отсутствия эксперта. Собственно, он отсутствовал, потому что найти его было поручено Отличникову, хотя было понятно, что ничего порученного Отличников выполнить не может, как бы ни силился. Так что вместо эксперта мы получили экзистенциальное объяснение двоечника на вопрос: «Почему ты не выучил?» – «Я учил!»

Операция изъятия машины выглядела сложносочиненно. Мы заехали за экспертом. Это был обаятельнейший господин по имени Леонид Сергеевич. После Вени, Лифшица и генерала я ожидала кидающего пальцы надменного молодца, но к нам в машину подсел интеллигентный человек средних лет. Принадлежность к автомобильной патологоанатомии в нем выдавали только горы мускулатуры. В свободное от экспертизы время он преподавал в вузах. По количеству вузов, в которых он преподавал, было понятно, что при экспертизе автомобилей взяток он не берет.

Поля Ковач и Отличников ждали нас у ворот сервиса. Я, Петруша, Поля, Отличников и Леонид Сергеевич толпой вошли внутрь, и возящиеся с автомобилями люди бойко начали показывать нам дорогу к Лифшицу через огромный двор. По взглядам было понятно, что все что-то слышали про историю с «шевроле-каприз», но хотели бы услышать побольше. Когда Лифшиц появился на пороге конторы, я опознала его только по сопровождающему генералу. Никому не идет проигрывать. Но есть люди, которым катастрофически не идет проигрывать, это множит их внешность на ноль. Видимо, Лифшиц неделю до этого пил не просыхая: физиономия его была багрова, а шея поворачивалась с трудом. От осанки и ленивой пластики не осталось и следа, прежний сорокалетний плейбой превратился в немолодую, сутулую, хриплую и сломленную особь мужского пола. Он был так плох, что даже не дал нам внутренне восторжествовать. Хотелось похлопать его по плечу, ободрить и напоить чаем с большими шоколадными конфетами…

– Идемте, – сказал он севшим голосом, и компания потащилась в самый задний уголок двора.

Пока мы лавировали между чинимыми автомобилями, добираясь до заветной цели, люди разглядывали нас с таким знаком вопроса, что хотелось заорать:

– Господа! Все просто! Лифшиц хотел сделать нас, но мы сделали его, и сейчас вы все в этом убедитесь!

Это было бы для Лифшица приговором, он специально загнал многострадальный автомобиль в дальний угол, рассчитывая избежать огласки. Но нас было уж слишком много, с уж слишком торжествующими физиономиями, так что население двора автосервиса начало понимающе качать головами и перемигиваться. Мы окружили грустный «шевроле-каприз», загнанный в угол.

– Забирайте! – широко взмахнул Лифшиц с неопределенным выражением лица.

– Откройте капот! – предложил эксперт, тоном обозначив свои права.

– Я говорю, забирайте! – раздраженно повторил Лифшиц. – Я отдаю машину…

– Это меня не интересует, меня интересует ее состояние на данный момент, – пояснил эксперт, – акт о котором я здесь составлю, а вы все подпишете.

– Какой еще акт? Вы вообще кто? – напрягся Лифшиц.

– Вот мои документы. – Эксперт протянул удостоверение.

– Да я ее так, без денег отдаю, какая тут еще экспертиза? – завопил Лифшиц.

– Без денег или за деньги не является моей компетенцией, моя работа описать, в каком именно виде вы ее отдаете! – холодно ответил эксперт, было ясно, что он далеко не первого такого Лифшица видит в своей жизни. – Откройте капот!

Генерал подошел вплотную к уху Лифшица и жарко туда зашептал. Лифшиц помялся, шепотом выматерился и побежденно двинулся к машине. Сесть на корточки перед капотом ему еще удалось, но уже открыть – нет. Пальцы бил такой похмельный тремор, что они никак не складывались в нужную геометрическую фигуру. Через пять минут этой душераздирающей сцены Петруша подошел сзади Лифшица, нажал на капот, и тот открылся.

Эксперт влез под капот буквально по пояс минут на пятнадцать. Солнце жарило вовсю, мы, как дураки, стояли вокруг, совершенно не понимая, как поддержать светскую беседу в данном составе компании. Генерал безнадежно бился в тему «хорошей погоды», мы в ответ едва сдерживали смех.

Вылезши из-под капота и вытирая руки салфетками, эксперт начал расстреливать Лифшица вопросами, от каждого вопроса Лифшиц вздрагивал и становился меньше ростом. Эксперт спрашивал:

– А для чего вы сняли это и распилили это, если того и того не было?

Лифшиц отвечал:

– А вот надо было… и вообще не ваше дело, я ведь вам машину отдаю.

Через некоторое время после этого диалога мы смогли убедиться в полном ясновидении эксперта и полной жуликоватости Лифшица. Эксперт подробно рассказывал, какие именно технические действия под видом ремонта совершал Лифшиц, а тот, осознав профессиональную мощь собеседника, понес пургу, как двоечник, ноющий перед учительницей. Другой вопрос, что при своих технических знаниях я могла понять из разговора только то, что после ремонта в пять тысяч долларов глушитель прикручен проволокой, а спидометр не работает в принципе.

– Везите машину на яму, – скомандовал эксперт.

– Зачем на яму? Я ведь ее так отдаю… – вяло промямлил Лифшиц.

Возникло замешательство. Вести такую большую и сложную машину через двор, плотно уставленный другими, могли только два человека: Лифшиц и Петруша. Лифшица колотило по сумме похмелья и унижения, и он бросил многозначительный взгляд на Петрушу. Но тут я, как мама-курица, выступила вперед с заявлением, что не уверена, что машина не взорвется и не загорится, так что пусть начальник ремонта ведет ее сам.

С грехом пополам Лифшиц доехал до ямы, не загоревшись и не взорвавшись, после чего эксперт вновь погрузился в автомобильные внутренности. Мы по-прежнему мялись в невозможных попытках вести светскую беседу, пока эксперт не вылез с черными по локоть руками. Теперь уже из ямы, словно принимал роды у коровы. Он потер локтем затылок и сказал:

– Не было мотивировки растачивать мотор…

После этой фразы Лифшиц совсем потускнел.

Эксперт чистился салфетками. Лифшиц не предлагал не только раковину, но и стол для написания акта о состоянии машины. Он панически боялся лишних глаз и ушей, хотя из нашей мизансцены всему двору автосервиса все уже было ясно. Эксперта это ничуть не удивило, он, привыкший работать в боевых условиях, усмехнулся и сказал:

– Напишем прямо в машине.

И начал писать. Лифшиц ходил кругами вокруг автомобиля, как Наполеон перед Ватерлоо. Генерал плелся за ним, как покорный адъютант. Мы размякали на солнышке.

– А сейчас вы все подпишете этот акт, – объявил эксперт и протянул Лифшицу исписанный в столбик лист бумаги.

Тот посмотрел в него, пожал плечами и протянул генералу.

– Позвольте, позвольте… – нахмурился генерал. – Это все тоже мы?

– Не знаю, – развел руками эксперт, – моя задача перечислить количество неисправностей в данной машине. А вы на суде, в соответствии с законом, можете предъявить акт о приемке машины в ремонт с описанием ее состояния и подписью владельца.

– На каком суде? Я отдаю машину без денег! – почти взвизгнул Лифшиц.

– Как вы ее отдаете, это не мой вопрос. Мой вопрос – это ее состояние. На месте владельца я подал бы в суд, – устало пояснил он. – Распишитесь здесь, здесь и здесь…

Собственно, их нельзя было заставить расписаться. Они могли бы и не расписываться под жутким списком смертельных диагнозов нашей лапочке, но они были парализованы происходящим… и, посовещавшись, расписались и гордо поставили прочерк между последним пунктом неисправностей и финалом листа с надменным:

– Мало ли что вы тут потом допишете!

– Ремонт уже описанных неполадок по стоимости превышает рыночную стоимость автомобиля, – усмехнулся эксперт, – советую вам приготовить бумаги о его приемке на сервис.

Я боялась, что с Лишфицем случится инфаркт или инсульт, и вспоминала, как делается искусственное дыхание и массаж сердца. Можно сказать, листала перед мысленным взором страницы школьного учебника, на которых это было нарисовано, дай бог памяти, в каком классе…

– Вы будете подавать в суд? – хрипло спросил генерал.

– Не знаю, как посоветует юрист, – безжалостно ответила я.

Я понимала, что приход эксперта подействовал на Лифшица как личный конец света. Долгие годы, разводя народ, он был совершенно не готов к тому, что рядом сидит правосудие, необратимое, как ядерный взрыв, и простенькое, как этажерка. И это самое правосудие одним прописанным законом уничтожает его как клопа со всеми незаконными доходами, позой победителя, походкой начальника автосервиса, оплаченными усилиями генерала… И двумя пальцами делает из вальяжного накачанного самца в расцвете сил и коммерческого таланта пришибленного немолодого неудачника с запойной пластикой.

– Судя по акту, у машины не работает ничего? – спросила я у эксперта. – Она сможет ездить?

– Какое-то время. Обязательно поставьте ее теперь на полный ремонт в качественный сервис. Неизвестно, что они там накрутили… – предположил эксперт.

– Да… – вдруг выдавил из себя Лифшиц, – Веня просил, чтобы вы отдали ему клубный номер. Вам он все равно не нужен…

Сзади машины над нашим номером на месте американского номера была прикручена жестяная пафосная картинка с эмблемой клуба «Колумб».

– Под ней дырка от американского номера, – напомнил Петруша.

– За те деньги, на которые он нас кинул, я принесу ему этот клубный номер только на могилку, – пояснила я, не сомневаясь в тщательности передачи текста адресату.

И мы поехали вон со двора, оставив Лифшица с генералом, как двух Золушек после того, как часы пробили двенадцать: в окружении крыс, тыквы и лохмотьев, которые еще недавно казались престижным автосервисом…

– А как вы определили, что и когда было заменено в машине? – пытала я эксперта.

– Это моя профессия. По резьбе, по запаху пыли, по следам стружки… К сожалению, в нашем варварском государстве к нам редко обращаются – предпочитают разбираться менее законными и сложными способами, – ответил он. – А почему вы купили американскую машину? Любите все американское?

– Терпеть не могу все, кроме автомобилей. Лучшее, что дали американцы миру, – это дизайн автомобилей…

– А свобода?

– Да ладно. Свобода у них такая же, как и статуя Свободы. Статуя Свободы – американская «девушка с веслом»…

– Вот тут я с вами согласен…

Вечером Веня звонил всем моим подругам:

– Она врет, что забрала машину без денег! Она врет для понта! Лифшиц мне сказал, что он просто снизил ее сумму! Она врет! Лифшиц никогда бы не отдал машину бесплатно! Да у него все схвачено! Да у него крыша крутая!

С одной стороны, Веня как никто другой знал, что я никогда не вру. Что делает меня непригодной для ненастоящей дружбы и настоящей политики. С другой стороны, такой жизненный поворот казался ему нереальным, потому что скрипучий внутренний голос сказал ему: «К тебе тоже так однажды придут…»

В суд мы не подавали. Почему? Надоела вся эта возня. Поняли, что жизнь накажет Веню и Лифшица суровей, решили не перебивать ей по этому поводу аппетит. Так что поехали в другой автосервис, починили все сверху. Правда, потом машина задымилась на ночной владимирской дороге. Лифшиц там что-то все же подкрутил, бог ему судья… Но эту проблему тоже решили…

Фигуристы Белоусова и Протопопов тренировались, надевая на себя двадцатикилограммовые пояса, и снимали их только в момент соревнований. Сняв с себя груз общения с Веней и разборок с Лифшицем, я почувствовала себя как великие фигуристы на соревнованиях. Мир расцвел всеми красками, жизнь забила ключом. Я еще откликалась на имя Вени площадной руганью – тем более что он все время таскался по людям, найденным через меня, с новыми мелкими мошенническими проектами, – но в целом образ прошлого оруженосца быстро затянулся паутинками.

Мы с Труновой и Полей Ковач собрали друзей-приятелей в ресторанчике «Мадам Галифе» и отпраздновали победу, изложив историю со всеми деталями. Веня успел оказать мне еще одну услугу – попытался продолжить дружеские отношения с моими подругами. Он звонил и нажимал им на эрогенные зоны. У одной – это была помощь больным, и Веня раз в неделю притаскивал ей в больницу очередного смертельно больного знакомого. Другой предлагал устройство на хорошую работу. Третьей – себя в разнообразных качествах. Одна моя близкая подруга даже сломалась на этом. Веня притащил ей фуфловый сценарий телепрограммы – в этом сезоне он изображал из себя телепродюсера – с Беби в качестве телеведущей – и предложил деньги от устроенной на канал программы пополам. Подруга в целом понимала, кто такой Веня и чем кончаются все его проекты, но… фраза «деньги пополам» подействовала на нее гипнотически, и она заявила, что нечего мне лезть в ее бизнес, после чего была отправлена мною к Вене. В ту часть человечества, с которой я бы больше не хотела никогда коммуницировать ни в этой жизни, ни в последующих. Остальные подруги Веню послали.

Постепенно выяснилось, что «шевроле-каприз» до меня был предложен практически всем общим знакомым. Включая Кискина, возле которого Веня прижился на побегушках после нашего расставания, поскольку совершенно не представлял своей жизни вне свиты известного человека.

Вот, собственно, и все про мою любовь к американским автомобилям, за которыми я выворачиваю на дороге шею в десять раз активнее, чем за самыми породистыми и накачанными мужиками.

Ах нет… Еще была мизансцена на кинофестивале. Ну, совсем чеховская, когда практически все герои на финале собираются в гостиной. В двенадцать часов ночи в фойе ярославской гостиницы, где на диванах расселись фрагменты бомонда с целью поговорить о высоком или разбиться на ночь на нестойкие пары… внезапно распахнулся лифт, и из него выпорхнули большой толстый артист, две девицы на непритязательный вкус и Веня.

Наш край дивана замер, поскольку на нем по иронии судьбы сосредоточились первые две из моих приятельниц, с которыми Веня пытался построить отношения, и моя подружка, знавшая историю в деталях. Я была членом фестивального комитета, подружка – киносценаристкой. Но обе дамы попали в сюжет по насмешке небесного диспетчера: одну уговорили поехать за компанию, а другая оказалась ровно в городе в рабочей командировке.

Веня сверкнул глупым, как у вороны, глазом, в котором было написано: «Вот оказия! Сейчас мы все помиримся, и будет классный вечер! Удачно я зашел!»

Но тут меня потянуло на комедию дель арте, я встала в позу итальянской базарной тетки и пропела:

– Боже, кто это? Кто сюда пустил мошенника Козлова! Это место, куда ездят только приличные люди!

Тусовка смолкла, поскольку прежде я не была замечена в подобных сценах.

– Не надо портить людям вечер, – торопливо попросил Веня, словно людей, которым я портила вечер, было хотя бы двое.

– Народ должен знать правду о своих героях, – продолжила я, – друзья, перед вами мошенник Веня Козлов, кинувший меня на деньги через фальшивую акцию продажи машины…

Не помню остальных подробностей текста, но, к удовольствию дам на диване, он довольно долго извергался из моих уст, пока Веня не шмыгнул в номер и не спрятался там мышкой. На следующий день он отлавливал приятельниц по одной с целью пожалиться на меня, но, так и не найдя сочувствия, уехал в Москву. С тех пор о наличии меня на светском мероприятии Веня узнает заранее, подозревая, что я снова устрою ему пиаровскую акцию. И надо сказать, ни секунды в этом не ошибается.

А «шевроле-каприз», обжираясь бензином, носит нас по городам и весям, вызывая собственным видом почтение ментов, недоумение автолюбителей и восторг детей. Разве что табличку клуба «Колумб» мои сыновья Петр и Павел никак не поменяют на табличку «Группа “Инки”». При том, что «Группа “Инки”», в которой они трудятся барабанщиком и бас-гитаристом, давно считает длинноносый «шевроле-каприз» своим символом и постоянно позирует на его фоне фотокорреспондентам…

И всем своим монументально-праздничным силуэтом «шевроле-каприз» подчеркивает, что американский автодизайн с легкостью пережил массу эпох. В том числе и эпоху «новорусского» кидалова, затеянную неудачливыми мужчинами, вынудившими себя нечестно зарабатывать деньги в надежде купить на них честные отношения. Эти мужчины уже резко стареют, глупеют, задыхаются в своих богатых гнездышках, ищут виновника своей неправильно выбранной жизненной стратегии, ходят к гадалкам и астрологам, живут в скитах и пешком поднимаются по тибетским хребтам… И все это вместо того, чтобы пристально посмотреть на себя в зеркало и сделать работу над ошибками. А время выметает их из нового века, как мусор одноразовой посуды после вечеринок на пленэре. И осознание того, что они стали пушечным мясом реформ, пробовавших на них – с их торопливого согласия – игру в деньги, стало бы для них совершенно невыносимым. Но они стараются не думать, им некогда, они зарабатывают и веселятся на эти деньги. Веселятся, так же не получая кайфа, как и зарабатывая, словно переворачиваемые каждые две минуты прозрачные песочные часы. Но нет силы, способной взять их за руку и вывести из этого страшного конвейера хоть куда-нибудь…

10.05.04.

На фоне Пушкина… и птичка вылетает…

Лина жила в таком плотном деловом режиме, что факт наступления августа обнаружила только в силу массового отъезда из Москвы. Иллюстрируя новый русский показатель – коэффициент прибедняемости, – нывшие целый год о безденежье друзья и знакомые резко переместились на экзотические острова и побережья, а «реально нищие» – на дачи. Как для большинства наших баб, отдых означал для Лины выпасание детей. И состоял из героических будней в домах отдыха, на снятых дачах и в украинском захолустье у родителей первого мужа.

В домах отдыха приходилось ежесекундно оправдываться от «ваши дети вытоптали клумбу, залезли на дерево, облили водой отдыхающих!» и лаяться по поводу опозданий на прием пищи. «Нет, вы не можете взять завтрак детям в номер, это не полагается, если они спят в это время, значит, не хотят есть!» Лина искренне не понимала, почему за свои кровные денежки получает режим исправительно-трудового учреждения. Хотелось дать детям простора после школьной муштры, но среднеарифметическая служительница дома отдыха была тренирована на малолетнюю резвость, как пограничная овчарка на нарушителя.

Пиком этой войны было проживание в театральном Доме творчества в усадьбе «Братцево». Оказавшись в номере с огромной открытой верандой, означавшем некогда барскую детскую, Лина с первым мужем пышно отметили годовщину свадьбы. Это не было семейной традицией. Скорее, праздновали лепнину на потолках, расписные коридоры особняка, построенного для двоих, и вместившие нынче восемьдесят человек; умопомрачительный вид с веранды… и прочую эстетику, обломившуюся на двадцать четыре дня.

За столом собрались друзья-приятели, а пятна заката поползли по изобилию августовского стола. Потом зажгли свечи, начали читать стихи, петь романсы вперемежку с Окуджавой. Засыпая, Лина сладко подумала, что когда-нибудь они построят дом и в сумерках будут собираться в саду у самовара, устраивая литературные вечера под шелковым абажуром, окруженным гудящей мошкарой. И собственно, о чем ином она могла бы мечтать, будучи малозаметной поэтессой и младшим редактором издательства?

Она уже пережила главную любовь своей жизни. Пережила оскорбительное на первых порах сознание того, что не родилась ни Ахматовой и ни Цветаевой. И планировала исключительно строительство гармоничной жизни, позволявшей достойное проживание семьи при социализме, который ненавидела всеми силами, хотя ничего другого в лицо не видела. Друзья расколупывали щелочки для эмиграции; бегали за хвостом жар-птицы, пытаясь выдрать оттуда взволнованными пальцами перья в виде окольными путями вышедшей книги или громкого признания тихой компании.

Лина была спокойна и сосредоточенна. Она выбрала эту страну и эту судьбу себе и семье и не дергала никого по мелочам. Она готовилась грамотно и терпеливо сажать сад, именуемый «кухня, церковь, дети», оборачивающийся на деле ненавистью к советскому быту, брезгливостью к попам-стукачам и ужасом перед детскими учебными и лечебными учреждениями. Дача виделась ей в мечтах мхатовской декорацией, полной сладких вечеров, чайного кузнецовского фарфора, кисейных занавесок и обрывков фортепьянной музыки.

Голова раскалывалась после празднования годовщины свадьбы, когда Лина открыла глаза, обнаружив на пороге номера толпу теток в белых халатах. Она изумленно переглянулась с мужем, наткнулась на испуганные глаза детей и пролепетала:

– Мы здесь уже два дня живем…

– И больше жить не будете! Сегодня же съедете! – заорала приземистая представительница персонала, названная бы в народе «тетка на низком ходу», выразительно поглядывая на томную директрису.

– Что случилось? – спросила Лина, надрываясь от унижения.

– Она еще спрашивает? – вскрикнула тетка на низком ходу и с пронзительным криком «Вот!» бросилась на веранду, увлекая за собой толпу. Голая и лежачая поза в дискуссии против стоячей и одетой была неконструктивна, и, обмотавшись простыней, Лина последовала за шествием, покуда муж попадал ногами в брюки. В подобных разборках он был не боец; умел качественно дать в морду мужику, ловко занять освободившуюся вакансию на работе, достать дефицит. Но вид недовольной пожилой женщины приводил его в состояние глубочайшей психологической беспомощности, поскольку именно такие бабушка и мама ездили по нему первую половину жизни, лязгая танковыми гусеницами.

– Посмотрите! – верещала тетка на низком ходу, размахивая пустой бутылкой. – А еще вот, вот и вот! Посмотрите в мусорной корзине! И ведь мы могли проглядеть, если бы не сигнал!

Компания в белых халатах вспыхивала на каждую пустую бутылку, как пожилая девственница на порнокартинку.

– Вы только обернитесь на нее! – Тетка заметила Лину в простыне, не отличающуюся по цветовой гамме от белых халатов. – Венера Милосская! Отдыхающие уже позавтракали, а она еще с мужем в постели. И их дети вчера оборвали у фикуса в гостиной два листа! Притон! Настоящий притон!

Возникла риторическая пауза, и обратившаяся в слух толпа сосредоточилась на директрисе.

– Все ясно, – процедила директриса, тускло глядя в золотое сечение пейзажа, открывавшегося с веранды. – Меры будут приняты согласно инструкции. Можете собирать вещи.

И пошла прочь с оскорбленным видом.

– Это не мы обломали фикус, – честным голосом сказала дочка, когда толпа вымелась. Она была старше и привыкла отвечать первой. – Это Катька попала в него мячом, он упал, листья сами отвалились.

– Честное слово, – выдохнул сын.

Лина посмотрела на их перепуганные лица, подумала: «Вот опять я не могу их защитить!» – и чуть не заплакала.

– Я же тебе говорил, что такое антиалкогольная политика. Но ты ведь меня никогда не слушаешь, – раздраженно заметил муж. Как львиная доля советских мужей в экстремале, вместо того чтобы отбиваться спина к спине, он назначал Лину стрелочником.

– Но я не представляла, что это так серьезно… – промямлила Лина. – У нас в издательстве как пили, так и пьют…

– Вы богема. А страна живет по другим законам, – заметил муж таким тоном, как будто ему нравились законы, по которым живет страна.

– Мам, а что вы такое сделали? – спросил сын.

– Вино пили… Стихи читали, песни пели, – растерянно ответила Лина.

– А зачем его продают, если его пить нельзя? – поинтересовалась дочка.

– Дети, – мужественно сказала Лина, – это недоразумение. Мы все делали нормально. Просто в этом доме отдыха работают одни ублюдочные идиотки, и у них у всех сегодня плохое настроение. Так что одевайтесь, сейчас будем пить чай с остатком вчерашнего торта.

– Вот из-за того, что ты детям лепишь такие тексты, у них всегда будут конфликты в школе! – огрызнулся муж.

Потом все было улажено, и их великодушно простили. Потому что непросыхавший народный артист из соседнего номера объяснил Лине, как она должна войти в кабинет директрисы, протянуть конверт с деньгами и произнести нараспев: «Я хочу перед вами извиниться. Боже мой, какая неловкость!» А поскольку он недавно первый раз сам поставил спектакль, то раз десять репетировал сей эпизод, не отказав себе в удовольствии лупить жирными кулаками по коленкам в тренировочных штанах с воплем «Не верю!».

Вручать деньги директрисе для Лины было все равно что идти на аборт, но она твердила: «Это не люди, это насекомые. На одной чашке весов пригоршня насекомых, а на другой двадцать два дня отдыха всей семьи». И, как всякая советская баба, сломала себя.

Однако ужас того, что кто-то может ворваться в номер и унижать в присутствии детей, закрепился на уровне физиологии, и больше в дома отдыха она не ездила. Украинская глубинка, в которой наличествовали Днепр, даровые фрукты и особенности привычек родителей мужа, напоминала Эдем еще меньше. Это была схватка образов жизни, принципов воспитания и экономического выживания, разведенных по возрастным и географическим группам. И если в Москве Лина билась против этого набора с мужем один на один, то на отдыхе силы противника утраивались.

Лина понимала, что люди, выросшие по свистку, окрику, в эпике унижения и ограничения, даже став состоятельными и уважаемыми, просто психофизически не могут позволить комфортную жизнь внукам. Не потому, что они их не любят, а потому, что, убив собственное право на осуществление желаний, не в силах расслышать чужое. И она говорила «нет» и вставала железной стеной, укрывая детей. И каждый раз приезжала с отдыха одинаково перспективной как для невропатологического отделения, так и для бракоразводного процесса. Особенно выводило из себя, когда после разборки свекровь, поджимая губы, говорила презрительное: «Поэтесса!»

Съемные дачи упирались в таскание продуктов, нулевую медицину, когда дети заболевали, и отсутствие мужа. Лина могла взять редакторскую работу с собой, а ему было необходимо посещать контору. Она отлично понимала, какое количество женщин за период отпуска побывает в ее спальне, и относилась к этому спокойнее, чем к тому, что пашет в две смены. И, уложив детей, выстирав перемазанную ими за день одежду, не заваливается на диван, а берется до утра за редакторскую работу, пока голова переваривает текст. Что до измен, то Лина сравнивала счет с супругом в осенне-зимний период, когда среднеарифметические жены с детьми покидали дачи и среднеарифметические мужья возили туда любовниц, не охваченных в дачный период.

Так что когда выросшие дети разбрелись по самостоятельным отдыхам, предоставив возможность просто остаться в квартире вдвоем со вторым мужем, Лина была счастлива и первый раз после лета выглядела отдохнувшей. Но это было в прошлом году. А в этом Анатолий понял, что разваливается научная конференция, проводимая им в сентябре, и взмолился освободить его от внешних примет отпуска.

Первый муж не особенно уверенно чувствовал себя рядом с Линой и сводил счеты по мелочам, а нынешний был спокойным, профессионально реализованным и партнерски честным. Лина не верила своему счастью не в смысле факта второго брака (около нормальной бабы всегда очередь стоит), а потому, что не подозревала, что ей обломятся такие качественные отношения. Конечно, и на солнце были пятна. У Анатолия была масса дурацких бытовых привычек. Он предпочитал красивым вещам удобные, мог напялить слишком яркий галстук, не любил большую часть приготовленных Линой яств и литературную тусовку.

Знакомство состоялось, когда Анатолий собрался издать сборник научных статей в «маленьком, но очень гордом» издательстве, возглавляемом к этому времени Линой. Им было так классно вместе, что его предыдущий брак рухнул. Анатолий умилялся Лининой экзальтированности, с удовольствием слушал, как она нараспев читает стихи, хотя «не мог он ямба от хорея»… Подавал кофе в постель, мыл посуду и поощрял социальный рост жены.

Коррозия прошлого Лининого брака началась с экономических реформ, когда семья осталась без денег. То есть и Лина, и первый муж продолжали ходить на работу, но зарплата сначала стала символической, а потом исчезла вовсе. Первый муж заведовал отделом НИИ, проектировавшим что-то такое, что потом никогда не работало и не продавалось. Из этого промысла он вынес только привычку к кабинету, костюму с галстуком и подчиненным. Мысль о перемене статуса не давалась ему, потому что организатор он был хреновый, а руководство понимал как давление. В бессильной злобе на реформы муж слонялся по квартире, вымещая ее на семье.

По счастью, издательство, в котором Лина служила младшим редактором, было солидным, а она – очень квалифицированным работником. Так что раз в неделю к ней начали вваливаться субъекты маргинального вида с частными заказами. Им надо было перевести с индивидуально русского языка на литературный русский любовные и порнографические романы, заунывные политические статьи и обличающие нечистоплотные мемуары. И Лина хваталась за все, кроме коммунистических и антисемитских агиток.

Глаза еле выдерживали нагрузку и за пять лет съехали с минус трех до минус семи, но зато и сын, и дочь внятно доучились и поступили в университеты. Лина недосыпала, недоедала и все время видела один и тот же сон. Будто быстро бежит вверх по эскалатору, идущему вниз. И понимает, что никогда не добежать до конца, и изо всех сил старается не потерять высоту, не оступиться, не свалиться кубарем вниз, не расшибиться вдребезги.

Муж метался в кризисе невостребованности, заработанные Линой деньги бесили его, разрушая картину мира. Голодная смерть семьи казалась ему достойным аргументом в споре с реформаторами, который он вел через телеэкран.

– У порядочных людей в такое время нет денег на фрукты! – кричал он, заглядывая в холодильник.

– У порядочных людей в любое время должны быть деньги на фрукты для детей, иначе не фига рожать! – отвечала Лина, ощущая, как, потрескивая, рвется семейная ткань. А потом он ушел к своей бывшей сотруднице, торгующей ныне в Лужниках куртками из Турции. И постепенно вписался, помогая ей в нелегком бизнесе, прилежно покупая при этом прокоммунистические газеты.

Когда появился Анатолий, первый муж запретендовал на квартиру, хотя уходил гордым: «Мне ничего не надо, но и от меня денег на детей не жди». Второе исполнил честно. А Анатолий устроился в коммерческую фирму экспертом и получил беспроцентный заем, обеспечив выселение предшественника в однокомнатную хрущевку.

Переводя галиматью, Лина присматривалась к тому, кто, когда и зачем ее издает. Научилась отслеживать выгодные варианты и пришла к мысли, что потянет маленькое издательство, печатающее хорошую литературу. Она набрала денег в долг, нашла партнера, сняла помещение и запустила два замечательных издания. Это была смелость невежества. Лина пролетела, как фанера над Парижем. Партнер кинул ее так да с таким бандитским наездом, что она еле осталась живой и отдавала долги, по шестнадцать часов в день редактируя мутотень.

Она была одна на всем белом свете против ломового бесстыдства законов российского бизнеса; и если бы не крупный кагэбэшник, друг покойного отца, братва аккуратно уничтожила бы ее, потому что фактом существования Лина мешала бывшему партнеру, захапавшему все, что она сделала за два года. Но Лину нельзя было злить, и, зализав раны, она бросилась в издательскую кутерьму по новой, тщательней просчитав ходы и выходы. И получилось. А потом завертелась и закрутилась так, что и вовсе забыла о стихах. Последние строчки написала, ожидая приема того самого друга отца, невмешательство которого гарантировало ее детям сиротство. Они были такие:

Изящный, как скрипач, и хмурый, как биндюжник,

Король богемных драк и дорогих халяв,

Он приходил сюда, и этот домик душный

Распахивался вмиг, как том или халат.

Он приходил сюда. Его обнявший свитер

Был полон светлых дыр, как небо дальних звезд.

И аура его для тех, кто это видит,

Стояла, шелестя, как над павлином хвост.

Он следовал во всем безумью, как обету,

Он мусорил в душе и прибирал в быту.

Его широкий жест доказывал победу,

А мутные глаза пророчили беду…

Как все стихи последних лет, это было посвящено солисту группы «Иные» Володе Черновому, глубоко перетряхнувшему Линины душу и тело в начале девяностых.

…Все это она подробно перебирала в памяти, подъезжая к городу Одессе в двухместном люксе с неистовым кондиционером, поборовшим сорок градусов за окном до гусиной кожи на плечах. Было начало августа, и Лину пригласили принять участие в Пушкинском проекте и Одесской книжной ярмарке. По тону приглашателей было ясно, что кто-то отмывает деньги. А это сулит экзистенциальное мероприятие, скрашенное морем и городом, которые она видела тридцать лет тому назад.

Дорога была насыщенной. Сначала глухонемой мужик принес газеты. И Лина купила. После фильма «Страна глухих» покупала у них все. Потом глухонемая женщина принесла глянцевые книги – издательский хлам «из жизни писек и преступников». Лина брезгливо купила что-то, чтоб забыть тут же в купе. Потом иконописный парень положил невнятный брелок с отксеренной бумажкой: «Извините меня! Я человек глухой. Жить в мире звуков – счастье. У меня его нет. Что такое музыка и голоса родных и любимых, я не знаю. У меня нет слуха, нет голоса, нет речи. Вы благородный человек, купите этот сувенир за 3 гривны».

Лина чуть не заплакала, прочитав. И, как всякая поэтесса, забубнила про себя что-то типа: «Глухонемой со светлыми глазами ходил по поездам, где ездили слепые… Нет, лучше – ходил по поездам, где ездили нагие…» Парень вернулся, и Лина протянула ему три тысячи. Он замотал руками, достал украинскую гривну и показал Лине. Она не знала курса, протянула пять долларов. Парень кивнул, взял доллары и положил на стол еще девять брелков с бумажками.

Говорящие торговцы на станциях сначала втюхивали тяжелый хрусталь, которым в их краях выдавали зарплату. Потом такой же фарфор. Ближе к Брянску – детские игрушки чудовищных цветов и размеров, словно специально сделанные для разрушения детской психики. Среди них бегали персонажи с водой, пивом, антисанитарными «картошечкой горяченькой, огурчиками солененькими». А также жирная баба в черном с обувной коробкой, обклеенной религиозными иллюстрациями из глянцевых журналов. Она скороговоркой всхлипывала: «Чуть-чуть, немножечко… Рублик или гривенку на восстановление храма. Храни вас Господь!»

Два соседних люкса занимала новорусская семья: коротко стриженный бычара, его пьяная игривая жена и два расторможенных ребенка. Жена с трудом спустилась на платформу, подозвала мороженщицу и, сделав пальцы веером перед ее носом, строго сказала:

– Мне мороженое типа пломбир.

Получив мороженое «типа пломбир», она ссыпала сдачу в коробку «на восстановление храма» и на мошенническое «храни вас Господь!» ответила сытое «все, бабка, по понятиям!». Тут на Лину налетел школьник с хорошим рюкзаком и в новых джинсах.

– Тетенька, купите водички, – попросил он плаксиво.

– Спасибо, мне не надо, – ответила Лина.

– Тетенька, купите, пожалуйста. Хоть бы на хлеб заработать. Три дня не ел, – сказал мальчик заученно.

Лине стало ужасно неловко. Перед ней стоял нормально кормленный, ухоженный, хорошо одетый ребенок.

– Мне не нужна вода, – удивилась Лина своей твердости.

– Купите водички, три дня не пил, не ел. Отец бросил, мамка-пьяница, бабка-инвалид, – сказал мальчик, уже деловито разглядывая толпу перед соседним вагоном.

– Слушай, ты разберись – ты торгуешь или попрошайничаешь? – предложила Лина.

– Ага, – ответил мальчик и, потеряв интерес, побежал к соседнему вагону.

Как всякая интеллигентка, Лина подумала, что надо его догнать и объяснить, что совершенно не жалко денег на воду, но что вот его личность… Но тут на нее обрушились два точно таких же мальчика с точно таким же текстом.

Потом Лина лежала в своем «СВ» и горько думала о том, что в этой жизни никому не смогла помочь своими стихами, никого ничему не научила изданными своим издательством книжками. И что на самом деле ничем не может помочь своей перелопаченной, медленно и болезненно бредущей в новую жизнь стране. В отличие от западного человека надрывно ощущает все это «своими проблемами». И, пробравшись на уровень, на котором не считают деньги на продукты и потребности первой необходимости, страдает, сталкиваясь с непробравшимися.

– Если перед тобой не инвалид и не старик, то давать деньги аморально, – объяснял Анатолий. – Можно накормить человека, если он голоден. И нужно обучить зарабатывать деньги, если он готов. Остальное не твоя компетенция, конечно, если у тебя нет мании величия.

Это было абсолютно верно, но Лина при каждом удобном случае ломалась на персонажах типа «тетенька, дайте попить, а то так есть хочется, что ночевать негде». Она тащила в свой бизнес неудачливых подруг, горела из-за них финансово, клялась, что «больше никогда», и тут же тащила снова.

– Каждый человек решает для себя проблему взаимоотношений с просящими. И он должен дать себе трезвый ответ: «Готов я, отнимая деньги у своей семьи, у своей свободы, финансировать чужую свободу от зарабатывания денег?» – говорил Анатолий.

И Лина соглашалась. Если б, например, она заказала иллюстрации последней книги серьезному оформителю, а не брошенной мужем подруге, то тираж был бы уже продан и Лина бы не думала, как купить новую шубу. Подруга сделала работу левой ногой за хорошие деньги и уехала за загаром и мужскими гормонами в Турцию. А Лина будет зимовать в старой шубе. А шуба для нее, между прочим, не одежда, а униформа. И по статусу она должна появляться на переговорах в произведении из целых норок хорошей фирмы, а не кускового самострога средиземноморской Европы. Лина понимала все это, но по базовой модели еще частично оставалась поэтессой, а не бизнесменкой. И точно знала про себя, что когда подруга вернется, приобретя турецкий загар в одном флаконе с венерологией или, не дай бог, беременностью… из-за этого инфантилизма совковых баб «мне неловко было сказать ему про презерватив», идущим не от скромности, а от разрушенного инстинкта самосохранения… она предложит ей оформить новую книжку.

Лина везла чемодан своих изданий и, обнародуя его русским и украинским таможенникам в ответ на вопрос: «Везете ли что-нибудь на продажу?», получала в ответ кривую усмешку. Бизнес был не простым, потому что она не издавала подливку вроде любовного романа или Марининой. Она понимала, что пространство СНГ хочет забыться, но, видя в метро человека с подобным изделием, испытывала ощущение взрослого, застукавшего ребенка за нюханьем клея. «Страна по пояс в крови, по пояс в макулатуре, с повязкой на глазах бредет к абстрактной свободе…» – записывала Лина на задних страницах еженедельника. И все реже заканчивала стихи. Потому что не было времени. И смысла.

В середине перестройки у нее вышла тоненькая книжечка стихов «Любовь как точка зрения». Она начиналась стихотворением, посвященным все тому же Володе Черновому.

Разве когда-нибудь память в сумерках дна

Смоет тот день, тот всхлип, тот объем, тот цвет?

Если точнее, нижнюю кромку дня,

Выломанную в экстренный мир как дверь.

Миг, а точнее, час, а точнее, жизнь,

Где мы нашли друг друга с помощью тел.

Если точнее, с помощью тел – шифр,

Приотворивший город смыслов и тем.

Город из пауз, вздохов, обрывков сна,

Из неоконченных фраз и бессилья дат,

Город, что друг у друга смогли отнять

Только мы сами, нынче себя предав.

Как автору, ей казалось, что и тираж мал, и на оформлении сэкономили. Но, поднявшись на первые издательские ступеньки, поняла, что человек, издавший «Любовь как точку зрения», – камикадзе. И в собственном производстве выпускать даже самую замечательную книгу никому не известной Лины Борисовой стала бы только под дулом пистолета.

Это было однозначно по новую сторону барьера, за которую теперь к Лине летели мольбы и проклятия друзей по литературному цеху. Дамы поливали змеиным ядом зависти, а господа мгновенно перевели в статус секс-бомбы и домогались всеми способами, дозволенными Уголовным кодексом.

Лина была стильной дамой возраста, в котором постсоветская баба только начинает жить: когда удалось поставить на место родителей, вырастить детей, научиться зарабатывать и разрушить брак, снижающий самооценку. В юности у нее были две проблемы: мощная сутулость, оставшаяся от оперированного сколиоза, и длинный нос.

С носом она справилась, испортив зрение и научившись у немецкой профессорши носить очки на середине переносицы. Спина давалась труднее. В ушах до сих пор стояли вопли методистов по лечебной физкультуре из детства: «Делай упражнения без халтуры! Кому ты будешь нужна горбатая?» Лина перенесла тяжелейшую операцию в переходном возрасте, после которой надо было лет пять восстанавливать психику и всю оставшуюся жизнь нельзя было поднимать больше пяти килограммов. А эта самая жизнь не спрашивала, можно ли тебе взять на руки собственного ребенка, две сумки продуктов или, вот теперь, чемодан книг. И когда кто-то из любовников спросил про траншеи швов на спине: «По тебе что, трактор ездил?», честно ответила: «Если б только один!»

Легкая промышленность изобличала сутулость милитаристскими лекалами делового костюма… И Лина ходила в коротких хламидах, разбрасывала льняную копну волос по спине, в трудных ситуациях не снимала верхней одежды, прикидывалась неиспорченной в рискованной для позвоночника сексуальной акробатике и редактировала текст не сидя, а лежа.

– Вопрос не в том, есть ли у человека проблемы, вопрос в том, научился он с ними работать или нет и вешает ли он их на окружающих, – комментировал мудрый Анатолий.

Расставшись с первым мужем, Лина решила улучшить товарный вид и пошла в клинику на предмет ликвидации появившегося живота. Пожилой толстяк в белом халате посмотрел на нее с тоской:

– Когда ко мне приходит артистка или дура, я режу. Но вам зачем? Неужели вы к своему возрасту не поняли, что мужчина идет не на контур, а на запах? И что когда он говорит про длину ног, он думает про величину груди?

– Поняла.

– Так для кого вы хотите отрезать куски своего тела? Для мужчин или для обсуждающих друг друга в бане подружек? Съездите, деточка, на эти деньги лишний раз отдохнуть, вон вы какая бледная.

Лина послушалась. С противоположным полом у нее действительно было меньше проблем, чем у подруг, вкалывающих на шейпингах. Как со всякой поэтессой, в романах с ней было интересно, она умела эмоционально тратиться. Она считала секс сверхценностью и никогда не делала его конъюнктурой, а даже самый тупой мужик никогда не перепутает, когда хотят не его, а от него.

Как-то зайдя к соседке, через несколько лет после первого развода, сама себе ужаснулась. Соседка жарила блины с маской на лице. Ее бывший муж – настоящий мужчина с выпущенным над джинсами брюхом, толстым кошельком и джипом – нехотя одолевал воскресную галочку в области ведения ребенка в зоопарк. Он поглядывал на бывшую половину, как Наполеон на почти что покоренную Москву. А та что-то обиженно щебетала. Когда дверь за ним и ребенком захлопнулась, соседка с отвращением сказала:

– А знаешь, за штуку баксов я бы с ним, может, еще и переспала бы… – Потом задумалась и добавила: – Впрочем, нет, к концу полового акта я бы оценила это в две… А ты со своим?

Лина неожиданно для самой себя ответила:

– А я со своим бывшим, только если бы одновременно угрожали ножом, пистолетом и ядом…

Соседка тряхнула плечом и призналась:

– Я два мужа тому назад и предположить не могла, что все их мерзости так глушат эрогенные зоны…

В первом браке Лина пережила главный роман в своей жизни. Какой-то стол в какой-то литературной компании. Небритый, астеничный человек с очень внимательными глазами. Она читала стихи, хохотала, пила шампанское, хамила ему. Почему-то все умоляли его спеть, он раздраженно отказывался. Пошел провожать Лину, и где-то возле Парка культуры они упали в густую траву. А что было дальше, не могла вспомнить. Конечно, ее материальное тело вовремя вернулось домой, уложило детей и машинально продолжило семейную жизнь. Но более тонкая часть Лининого существа осталась возле его нежных пальцев, внимательных глаз и хриплого голоса.

Она влюбилась, как горячечная. К вечеру следующего дня выяснилось, что это кумир рок-музыкантской среды и только такая отвлеченная дура, как Лина, не знает его в лицо. Было ясно, что ни к чему хорошему это не приведет, но не встречаться не могли, потому что оба были эмоциональными наркоманами. Потом даже казалось, что время в период их романа вело себя странным образом: собиралось в сгустки, обрывалось в ямы, писало восьмерки. Задним числом было ясно, что он уезжал на гастроли, что она растила детей, ходила на работу, общалась с мужем. Что на «вместе» обламывалось не так-то много часов, но интенсивность их проживания накрывала все светящимся плащом.

Лине была посвящена знаменитая песня:

Я хотел от тебя отделаться днем и утром,

Но ты вплывала во сне в мой мозг

Как подводная лодка…

И длинноволосые юноши слушали ее, закрыв глаза и забросив к небу мрачные лица. А девицы с фенечками в волосах и на запястьях дежурили у подъезда хрущевки, в которой жили старенькие родители кумира. И куда иногда сгружали его пьяное и усталое тело после концертов.

Лину шокировали добивающиеся фанатки; ходоки, приезжающие со всего Союза «выпить с Черновым»; обкуренные и обколотые коллеги, эстетические споры которых кончались мордобоем и визитами служб 02 и 03. Она не понимала, на что он живет. Обнаружив очередную бабу, ни разу не сумела выяснить, любовница это, бомжиха или собутыльница. Вообще не чувствовала его среды, но в совершенстве чувствовала каждую клетку его тела. Тексты Чернового резали Линино культурное ухо подростковостью; он острил в ответ шариковским «мучаете себя, как при царском режиме». Но это, в общем, было не важно, потому что вся прежняя жизнь ее была залогом…

Он называл ее «китаец Ли», она его – «товарищ Че». Неопрятные тусовочные квартиры, заваленные пустыми бутылками, пронаркоманенными телами и музыкальной аппаратурой – основные места встреч, – казались ей личным оскорблением. Черновой затаскивал Лину в отдельную комнату, целовал, как псих, дразнил «принцессой на горошине». Она оттаивала, но потом, зайдя в ванную, натыкалась на шприц с контролем, спящего на корточках человека, занимающуюся любовью парочку или надменную мышь и закатывала истерику. Черновой сводил все к шутке.

Никто из них ничего не собирался, да и не мог менять в своих привычках, потому что их вселенные подлежали абсолютному сопряжению только в момент оргазма. Как всякая русская баба, она рационализировала отношения дурацким «он без меня пропадет». Как всякий спивающийся советский дзен-буддист, он твердил «нельзя решить проблемы другого, можно только построить адекватную коммуникацию». И надо сказать, «не пропадал», а, напротив, необъяснимо легко оставался цел и невредим после регулярных драк, пьяных выпадений из окна и прочей атрибутики быта рок-музыканта.

А пропадала Лина. Она подсаживалась на него, как на наркотик. Машинально искала его силуэт и запах в толпе. Вздрагивала от каждого телефонного звонка. Делала фруктовые маски на лицо, крутила хала-хуп, результатов чего Черновой не замечал, поскольку жил на другом языке. При внезапной мысли, что они расстанутся, начинала неудержимо рыдать. А когда расстались, не проронила ни слезинки, а как бы умерла в прежнем качестве.

Уже потом, после развода с первым мужем и брака с Анатолием, Лина поняла, что в ней перегорела батарейка. И без этой батарейки она гораздо больше пригодна к жизни и карьере. И что большинство в принципе рождается без этой батарейки, меньшинство растягивает ее на всю жизнь. И только отдельные единицы становятся ее рабами. Как джинн в «Волшебной лампе Аладдина» был рабом лампы.

Анатолий жил, растягивая батарейку на всю жизнь. И Лина прилежно училась его эмоциональному ритму. Этот брак положил конец жизни, когда новый цикл стихов означает роман, не потому, что она перестала видеть других мужчин, а потому, что стало некогда и незачем. И сексуально охотящиеся за Линой писатели с прозрачной целью напечататься – от фактурных богатых мальцов (сто раз могли себя издать сами, но хочется, чтоб все как у людей) до шестидесятников, самоуверенно прилагающих изношенные первичные половые признаки к рукописям, – вызывали у нее такую брезгливую тоску, что телефон уже несколько лет стоял на автоответчике. Короче, в Одессу она ехала отдыхать совершенно растительным образом.

Когда Лина выволокла на ночной перрон увесистый чемодан на колесах, у нее закружилась голова. Густой горячий воздух душил после прохладного от кондиции купе.

– Сегодня было тридцать восемь в тени, – посочувствовал встречающий организатор. – Такого Одесса не помнит. Слава богу, ваша гостиница у моря, там прохладней.

Номер выглядел пристойно, на вопрос о горячей воде администраторша вылупила глаза.

– Вы что, женщина? Вы в Одессу приехали. В городе горячей воды давно нет, и холодную два раза в день дают, все ванны набирают. А у нас в гостинице два раза дают горячую и почти не выключают электричество! Кстати, у вас фонарик с собой или свечки? Свечками мы не разрешаем пользоваться, могут быть пожары… – сказала администраторша.

– У меня ничего такого. А что случилось? Гражданская война идет, что ни воды, ни света? – возмутилась Лина.

– Не, у нас все хорошо. Вот только выборы через месяц. Но их, наверное, опять отменят. Очень много желающих, – зевая, сказала администратор. – Все теперь хотят стать мэрами, ни стыда, ни совести.

– И как много?

– Да пятьдесят с чем-то человек… – зевнула администраторша.

Лина решила, что перегрелась, и не стала переспрашивать цифру. Она занесла вещи в номер, и свет погас. Выбора не стало, и Лина в темноте побрела к морю. Она не была в Одессе почти тридцать лет и предвкушала объятие сладкого дежа-вю.

Все из-за того же сколиоза три лета Лина приезжала в оздоровительный лагерь для детей с поражениями опорно-двигательной системы. Лагерь находился на территории то ли санатория, то ли специнтерната и был отгорожен от мира ржавой сеткой, расплющив нос о которую местные дети дразнились «калеки-малеки», а обитатели лагеря швырялись в ответ абрикосами-падалицами.

Город потряс десятилетнюю Лину из окна автобуса, но из-за решетки можно было выйти только строем. И теперь страшно хотелось найти это мучительское местечко и обойти все, что было запрещено. Казалось, что таким образом будет снято какое-то старое заклятие.

Мимо отелей Лина пробралась к лестнице и спустилась на берег. Пляжи были огорожены и заперты тяжелыми замками, выйти на мол удалось через открытый ресторанчик. Лина помнила этот запах, хотя за последние тридцать лет побывала на массе курортов. Она знала, что все моря и все мужики пахнут по-разному.

Лина села у воды в полном одиночестве. Это было страстной мечтой тридцать лет назад, когда лагерными вечерами она хотела видеть море и проверяла, везде ли цела железная сетка ограды. Сетка была неумолима, хотя и предъявляла через дырочки ночной ресторан, на веранде которого танцевали курортники, постепенно, со стонами и всхлипами торжествующей плоти, смещаясь парами в предлагерные кусты.

Изучением сетки можно было заниматься только во время, отведенное умыванию холодной водой над длинной жестяной раковиной, приделанной во дворе к каменной стене. В дождь и холод это было чисто мазохистское занятие, и мало кто предавался бы ему, если б дежурная воспитательница перед сном не проверяла степень мытости. А еще было время отлучки в туалет – полуразрушенный деревянный домик, стоящий на краю лагеря. Путь лежал жуткими колдобинами, а домик освещала лампочка на дереве. Мальчишки разбивали лампочку, прятались в кустах и пугали жуткими воплями. Из-за этого вечером туалет посещали компанией, взявшись за руки. Только сейчас Лина поняла: компании состояли из девчонок со здоровыми ногами. Те, кто ходил на костылях, никогда в этом не участвовали, видимо, терпели до утра. Зимой в корпусах происходила иная, зимняя жизнь, туалеты и умывальники в ней наличествовали, но на лето, из-за экономии на уборщицах, наглухо забивались.

Лина чувствовала себя очень несчастной на этом спартанском отдыхе, плакала по ночам, сочиняла жалобные стихи, но домой писала бравые пионерские отчеты про погоду, фрукты и мероприятия, поскольку устройство больного ребенка в приморский ГУЛАГ считалось в семье достижением. Лина представлялась себе бедным маленьким негритенком, проданным злодеям в рабство, и только сейчас начинала понимать, каково было детям, более беспомощным физически.

Где был тот пляж? Конечно, не здесь, здесь слишком круто. Большая часть детей не могла бы спуститься по этой лестнице. Но как найти ту улицу? Невозможно же обследовать все бывшие за тридцать лет санатории и интернаты на побережье. Конечно, слишком литературно – успешная дама приезжает в город детских унижений, чтобы пройтись прошлыми тропками…

Лина встала и побрела на неистовые призывы света и музыки и попала в развлекательную Аркадию – тянущийся на километр многоступенчатый комплекс ресторанчиков и дискотек. Она обалдела, оказавшись после пустого побережья в центре галдящего, танцующего, пьющего, стреляющего в тире, скатывающегося с горки в море многоголосья и многоцветья. Лина видела приморские радости на Западе, но была не готова к такой постановке вопроса в Одессе, где тридцать лет назад наивысшим курортным развратом представлялось поплавать на надувном матрасе, а за стакан купленных у пляжа семечек или креветок разбирали на линейке.

Она села за первый попавшийся столик и начала осматриваться. Вверх на гору карабкался сложносочиненный деревянный ресторан, откуда ухала музыка с пучками света, а афиша сообщала о пиратской вечеринке; внизу, почти на пляже, в другом ресторане происходил праздник Нептуна с костюмированными персонажами и нетрезвыми зрителями, одетыми по-купальному. Впереди с мола громкоговоритель с одесским выговором зазывал покататься на пароходе «с двумя барами и удовольствиями для взрослых». Освещенные пляшущей иллюминацией прилавки демонстрировали напитки, мороженое, семечки, журналы, сувениры, презервативы, обмен валюты, кассеты, лазерные диски и прочие принадлежности отпускного счастья. Очередь молодцев с мобильными телефонами и дам в пляжно-вечерних нарядах в синенькие кабинки биотуалетов обвивала пышную палатку с надписью «Украинский смачный хот-дог».

Не прошло и получаса, как появилась официантка, на вид ей было лет четырнадцать. Лина заказала рюмку коньяку, телятину и чай.

– Чай с сахаром или с безом? – спросила официантка.

– Что значит с безом? – удивилась Лина.

– Значит без сахара, жэнщина.

Рядом толстый харизматический абориген «держал стол», периодически приглашая Лину в компанию подмигиванием.

– А еще… Повесился известный парикмахер Рабинович и оставил записку: «Всех не переброешь!» – рокотал абориген, и компания взвизгивала от хохота, поскольку шел анекдотный нон-стоп. – А еще… Журналист спрашивает проститутку: «Как же так? У вас папа – капитан в одесском порту, мама – заслуженная учительница. Как же с вами такое получилось?» А проститутка так вся зарделась, задумалась и говорит: «Просто повезло!»

Лина хотела войти во всеобщее сладкое дурацкое веселье, но воспоминания изолировали ее стеклом. В лагере их будили горном в шесть утра. Почему в шесть? Дрожа от холода, надо было за считанные секунды напялить спортивную форму и встать на строго закрепленное за тобой место на плацу. Зарядку проводили методисты по лечебной физкультуре, списанные из большого спорта закомплексованные взрослые, понимающие главный результат отдыха как максимальную физнагрузку. Зарядку не отменял ни проливной дождь, ни сильный ветер.

– Тяжело в ученье – легко в бою! – рычал главный физкультурник лагеря. И Лина испуганно думала, что ее ждет страшный бой, к которому доброжелатели и готовят ее такими пытками.

После зарядки следовало умывание ледяной водой на улице и первый завтрак, состоящий из сока с печеньем. Столовая была открытая, а сок очень холодный. Так что всю утреннюю линейку, состоящую из сдавания отрядных рапортов, объявляемых новостей и публичных экзекуций провинившихся, стояли, покрывшись гусиной кожей. Дорога к морю была длинной. Самых беспомощных везли на автобусе, а ходячая процессия ориентировалась на костыльный темп. Пляж лагеря тоже был огорожен железной сеткой, и отдыхающие с перенаселенного общего пляжа подходили поглазеть на детские увечья и громко сообщить, что их нормальных детей на хороший пляж не пускают, а для уродов огородили лучший кусок берега. «Уроды» показывали им языки.

По жизни Лина была общей любимицей, спина не мешала жить нормальной девчачьей жизнью. Население лагеря не было для нее «своим», а люди за решеткой «чужими», но фраза «у меня почти незаметно» ощущалась ею как предательство. Лина не могла понять, почему «чужие» из-за решетки относятся к ним как к экзотическим зверюшкам в зоопарке. Ведь у чужих были точно такие же дети, просто они не заболели. И все. А больше никакой разницы.

Когда потом на сытом Западе Лина видела больных детей, вокруг которых на улице автоматически устанавливалось поле доброжелательной опеки, она все поняла. Советский больной ребенок был приговором семье, сертификатом родительской непригодности, и, глядя на него, испуганный прохожий бессознательно ахал: «Чур меня!» Потому что биться за больного ребенка приходилось со всей общественной машиной, а это мало кому было по плечу. И, видя все детство, как врачи и учителя разговаривают с сотнями родителей больных детей как с производителями недоброкачественной продукции, она ни разу не услышала, чтобы кто-то из родителей посмел восстать против этого.

– Ваша телятина. А напитков не будет, – прервала раздумья официантка.

– В каком смысле не будет? – удивилась Лина.

– Проверка в баре. Налоговая инспекция, шоб их в море смыло, – сказала девочка раздраженно.

– Вы приняли у меня заказ, я потеряла время. Ваши цеховые проблемы меня не волнуют, – холодно сказала Лина.

– Шо вы, в другом баре не допьете, жэнщина? Шо ж я, рожу тот коньяк? Ну ладно… Шо-нибудь придумаю, но это только лично для вас! – недовольно сказала девочка, поняв, что лучше не связываться, и ушла, покачивая бедрами.

– А еще… – выкрикивал самец-затейник за соседним столом. – Выписка из истории болезни: «Больной Рабинович от вскрытия отказался, выписан по месту жительства под наблюдение участкового патологоанатома».

Утром зазвонил телефон.

– Госпожа Борисова, мы вас ждем, автобус уже полный.

– Что случится, если я не пойду? – промямлила Лина.

– Это совершенно невозможно, будет все начальство и все телевидение.

На автопилоте Лина цивилизовала внешний вид, вошла в автобус, и десяток незнакомых лиц дежурно заулыбался ей. Путь пролегал по пыльной раскаленной улице с многообещающим названием Французский бульвар.

– Мы едем по одной из самых престижных улиц города, сегодня бизнесмены покупают здесь дома, – сказала дама из оргкомитета. – Помните: «…бульвар Французский весь в цвету. „Наш Костя, кажется, влюбился“, – кричали грузчики в порту…»?

Лина невежливо задремала.

У памятника Пушкину стояла толпа, в которую влилось население автобуса. Солнце палило вовсю. Местный Александр Сергеевич, знакомый Лине с детства бронзовой одутловатостью и свирепостью черт, больше напоминал Маяковского. Двое мужчин с заскорузлой внешностью региональных коммунистических руководителей медленно понесли к подножию памятника корзинку красных цветов. Темные ручейки пота расписали их белые рубахи, и четыре телекамеры подробно это запечатлели.

– Слева областной руководитель, а справа наш бывший губернатор, – пояснял за Лининой спиной женский голос. – Бывший губернатор хочет стать мэром, и на его деньги проходит наше мероприятие. Прежнего мэра к выборам не допустили. Вся Одесса разделилась на две части: одни за него, другие – против. Прежний мэр был мужчина приятный, но пустил в город кавказскую мафию. Наши уже все поделили, живем, работаем, а тут все по новой. Убили молодого коммуниста, главного его соперника. Убили главного бандита. Конечно, коммунисты и бандиты люди не самые лучшие, но убивать – это уж слишком. Мы ж Одесса, а не Чикаго какое-нибудь. А теперь бывший губернатор в мэры прет, цветочки к Пушкину, вроде как культурный.

Бывший губернатор развернул бумажку и, отирая пот, начал читать текст о Пушкине, списанный из энциклопедического словаря.

– А вон в первом ряду красивая женщина с мобильным телефоном, это его, как теперь говорят, имиджмейкер. На Ельцина работала. Это она Пушкинский праздник придумала, такая молодчина. Под это дело в Литературном музее туалет отделали и учителей литературы деньгами поддержали, – комментировали за Лининой спиной.

После губернатора вышел глава местной культуры, из его текста Лина потрясенно узнала, что псевдопатриотические силы объявили Пушкина врагом украинского народа, наводнив печать выдернутыми из контекста цитатами. После него бравый пушкинист поклялся, что Пушкин и украинский народ неразлучны, как Ленин и партия, доказательством чего является прижизненное немецкое издание Пушкина и Шевченко, которое все могут увидеть в местном музее. И что Шевченко, прибыв в Москву для встречи с Пушкиным, узнал о его трагической гибели и нарисовал солнце русской поэзии уже в гробу. Но к сожалению, рисунок не дошел до нас.

На смену пушкинисту вышел главный одесский писатель, мастер эротического детектива, и заверил присутствующих, что местные литераторы будут высоко держать знамя Пушкина. Его сменил патриотический поэт в украинской рубахе с натуральным оселедцем на выбритой голове. Пожилой господин в подобном прикиде, сдобренном театральной бекешей, невдалеке на скамейке бряцал по струнам какого-то очень украинского инструмента, сшибая деньгу у туристов.

Патриотический поэт вдохновенно кричал по-украински и завершил это длинной поэмой, в которой фигурировали Пушкин, Шевченко, Кучма и Ельцин. Последней вышла представительница русскоязычного учительства, пожилая томная дама вся в бирюзе, и сообщила, что четыре часа, оставленные на всего Александра Сергеевича в школьной программе, делают Украину страной варваров и лишают будущего. Лина как-то бы включилась эмоционально, если б не сорок градусов жары и живописность толпы детей, бомжей и пенсионеров, потрясенно внимающей митингу.

– Скажите, пожалуйста, вы Людмила Петрушевская? – спросила молодая девушка с телекамерой в руках.

Лина покачала головой.

– Значит, вы Людмила Улицкая? – продолжала девушка.

– Нет.

– У меня в списке только две писательницы из Москвы. А вы кто? – расстроилась девушка.

– Я Лина Борисова – директор издательства «Лира», – сказала Лина.

– А вы не могли бы дать мне интервью? – попросила девушка. – А то никто не приехал, а надо что-то в культурные новости.

– Валяйте, – сказала Лина. Это был повод уйти в тень деревьев.

Девушка водрузила камеру на плечо, зажмурила глаз и спросила:

– Скажите, пожалуйста, госпожа Борисова, почему вы приехали на Пушкинский фестиваль в Одессу?

– Извините, – замялась Лина, она такого не видела даже в Китае. – А вы что, без оператора работаете?

– У нас бедное телевидение, все всё умеют. Давайте начнем, мне в вечерние новости надо еще репортаж в другом конце города снять. Там канализацию прорвало и все течет, – взмолилась девушка.

– Я приехала потому, что не ощущаю себя на Украине иностранкой. Потому что постсоветское культурное пространство не принимает границ ближнего зарубежья. Потому что Пушкин – это базовое понятие, и, собираясь вокруг базовых понятий, нам легче почувствовать, что интеллигенцию бывшей империи ничто не разделило, – нагромоздила Лина, обращаясь к зажмуренному глазу девушки. – И еще, хочу выпытать у пушкинистов правду. Зачем Пушкин пошел на эту дуэль, ведь уже все, уже скандал улажен, Дантес с Екатериной? Вдруг кто-то из них знает?

Девочка сделала растерянную паузу, вытерла пот со лба локтем и устало спросила:

– Как вы думаете, кто победит на выборах?

– Я не ориентируюсь в вашей ситуации, но хотелось бы, чтобы одесситы выбрали молодого мэра, не имеющего номенклатурно-коммунистического прошлого, – пожелала Лина.

– Спасибо большое, – сказала девочка. – Про Пушкина очень хорошо. А про молодого мэра вырежут, все уже проплачено.

Открытие Пушкинской конференции состоялось в изысканнейшем золотом зале. Бывший губернатор и представители верхней администрации оказались в президиуме вперемежку с пушкинистами, и зал засыпал их вопросами. Пушкинистская дискуссия перемежалась жалобами на местное отделение Союза писателей и претензиями к прошлой губернаторской работе. Благородные дамы обмахивались веерами, остальные – программками конференции. Лининым соседом оказался приятный журналист.

– Из всех пушкинистов только один настоящий, – шептал он Лине. – Вон тот, питерский. Сергей Романыч. Пил чай с Ахматовой и водку с Бродским. Совсем чистый человек, хотя и придурковатый. Остальные литературоведы, философы, историки – халявщики. С Пушкиным на дружеской ноге… Они, конечно, какие-то доклады сделают, но все это на самом деле предвыборный маскарад. Знаете, как у пушкинистов называется полное собрание сочинений Пушкина? «Кормилец».

Потом автобусная компания осматривала великолепный Литературный музей и пила чай в кабинете красотки-директрисы. Отделанный губернатором туалет сиял европейским дизайном, а посередине стояла женщина с ведром воды, обаятельно предупредившая:

– Воды нет. Делайте, шо вам надо, я потом смою и на руки полью.

– Нас ждет концерт в престижном салоне, – шепнула организаторша.

– Я не отношусь к практикующим пушкинистам и умираю от жары, – взмолилась Лина.

– Будут исполняться романсы на стихи Пушкина, – сказала организаторша. – К тому же есть кондиционер.

– Это меняет дело.

– А завтра мы едем на корабле в Ялту! – зажмурилась организаторша от удовольствия.

В автобусе Лина уселась возле «подлинного» пушкиниста Сергея Романыча. Это был пожилой усталый человек в допотопной рубашке.

– Извините, пожалуйста, – начала она. – Вас уже, наверное, замучили идиотскими вопросами. Но поверьте, я много читала, много думала. И совершенно не могу понять, зачем Пушкин во второй раз инициировал дуэль?

– Ошибаетесь. Меня никто не замучил вопросами, – ответил Сергей Романыч, достал клетчатый платок довоенного образца и долго сморкал в него большой мохнатый нос. – Более того, по-моему, это вообще мало кого волнует. Да и какая в принципе разница?

– Извините, – обиделась Лина. И отвернулась в сторону окна.

Престижный салон представлял собой офис турфирмы. Изогнутая кишка, уставленная мебелью с перламутром и цветочками, созданной в странах третьего мира для дешевых борделей. С точки зрения акустики он меньше всего подходил для музыкальных вечеров.

– Где кондиционер? – поинтересовалась Лина, обмахиваясь одним из совершенно бессмысленных пропушкинских изданий, созданных на деньги кандидата в мэры с целью повышения благосостояния семей составителей.

– Понимаете, он отечественного производства, говорят, не выдержал жары, – оправдалась организаторша.

Владелица салона, пятидесятилетняя дама крупных форм и руководящих качеств, поприветствовала гостей и уступила место дирижерше с возвышенной пластикой на изношенном теле. Дирижерша объявляла номера и рисовала палочкой в воздухе замысловатые узоры, не в полном объеме понимаемые поющими. В хор по отпускному времени собрались все желающие заработать – от народной артистки до студента музучилища. Голоса торчали из общей ткани, как ненарезанные овощи из салата, звук был пестрый, гулкий и с точки зрения чистоты жанра идеально подходил к меблировке.

Хозяйка слушала с умиротворением на полном усталом лице. Пушкинисты вежливо улыбались. А Лина думала про круговорот денег в природе. Вот она, девочка из интеллигентной семьи, окончила факультет журналистики, отредактировала уйму книг, написала мешок не самых плохих стихов и отказалась от всех культурных умений, чтобы вывести детей в люди. А эта славная тетка, начинавшая жизнь, торгуя пивом или стуча на машинке, заработала столько, что хочет купить статус интеллигентного человека и движется в эту сторону, как слепой на автомобиле.

И может быть, ее дети, выучившись за границей, хотя, скорее, все же внуки, сумеют расставлять мебель, принимать гостей и заказывать музыку. В то время как Лина похоронит в себе все светское и утонченное, прилежно обучаясь лихости и цинизму, с которыми эта тетка родилась на свет…

Потом Лина сидела на балконе номера, обняв колени руками, и вспоминала свои стихи.

Рассвет обязательно вломится в дачу.

Семь медных тарелок, упавших подряд

Из дверцы часов и помчавшихся дальше,

Подскажут бездомное слово «пора».

Луни проберутся сквозь окна в оборках,

И тут же начнется на теле и на стенах,

На стареньких цвета Эдема обоях,

Процесс пожирания тайны и тени.

И сложность прозрачностью будет убита,

И мир, обретя эластичность и плотность,

Сменив точку сборки, легко и обидно

Объявит катарсис наевшейся плотью.

Странные у нее были отношения с Черновым. В общем понимании «запал на бабу», но Лина знала, сколько толстых стекол их отделяет. Она била, колола, пилила эти стекла, хотела прижаться лицом к лицу, но он странным образом ускользал. А однажды Лина сидела на очередном диване очередной запущенной квартиры и перебирала длинные волосы Чернового, сидевшего на полу, положив на ее колени тяжелую похмельную голову. Солнечный свет квадратами лежал на паркете, а из радиоприемника текла музыка Вивальди. Мизансцена была так кинематографично приторна от нежности, разлитой в воздухе, что Лина чуть не заплакала. И вдруг Черновой вскочил, уставился на нее больным волчьим взглядом и заорал:

– В душу мою хочешь забраться, сука! Не будет этого никогда, запомни!

Посидев в обиде и недоумении, Лина уехала домой. Через день он позвонил:

– Извини, я тогда полночи водку с виски мешал, в голове полный свинарник!

Лучше бы не извинялся. Стало понятно, что, как большинство особей своего пола, он боится быть ведомым чувствами. Что любимая баба – угроза картонному образу настоящего мужчины, пропитанного алкоголем и хрипло поющего в микрофон многозначительную чушь: «Твое имя – рассвет, твое отчество – закат, а твоя фамилия – смерть…»

Он делал свою независимость, как другие делают карьеру. Встающее на пути только раззадоривало его. Он не понимал, что в результате попадает в лапы восхищенной толпы, опутывающей плотнее, чем близкие, но внутренне равнодушной. Он был андеграундный романтик, выдавливающий из себя по капле совка и, естественно, выплескивающий с водой ребенка. Это не давало Лине внутренне опереться на отношения. Ей не приходило в голову связать с ним жизнь, но была нужна уверенность в его постоянном наличии и ровный свет его нежности. На этом топливе она бы свернула горы.

А он пугался. Он не умел строить партнерские отношения с женщиной. Умел быть сверху, восхищать, оставлять, позировать, манипулировать. А психофизическую потребность в Лине ощущал как проигрыш. Как положение снизу. Лина немного опережала свое время по модели отношений с мужчиной, а Черновой был герой своего времени. К тому же всенародно признанный.

Второй день начался в том же автобусе. Лина уже познакомилась с коллегами по мероприятию, мелкими служащими гуманитарных наук. Все они давным-давно маргинализировались и зарабатывали уроками, переводами, бизнесом. Одна лихая пятидесятилетняя дама, достающая пачку сигарет из бюстгальтера, объяснила, что пишет докторскую диссертацию и живет на собранные пустые бутылки, потому что не желает продавать антиквариат. Причем активно ищет мецената для издания книжки «Письма Пушкина южного периода».

Они и съезжались на подобные мероприятия, чтобы побыть в дурмане прошлого и поругать отказавшиеся их кормить экономические реформы.

Сегодня все были с баулами, планируя трехдневное плавание в Ялту. Но организаторша объявила, что спонсоры чего-то куда-то не перевели вовремя, и вместо трехдневной экскурсии в Ялту завтра повезут на пароходе на легендарный Каролина-Бугаз и в крепость Аккерман. Компания вежливо промолчала – дареному коню в зубы не смотрят.

Лина расстроилась и обрадовалась. Расстроилась потому, что любила длинные морские путешествия, а обрадовалась потому, что название Каролина-Бугаз светящимися буквами всплыло из детства.

Слово «каролинабугаз» запорхало в воздухе после шестого класса с начала лагерной смены. Никто не понимал, что значит «перед праздником песни мы поедем на “каролинабугаз”». Среди детей начали курсировать слухи, что это чудесный замок, принадлежавший какой-то королеве Каролине. Пионервожатая, прославившаяся романом с физкультурником, обронила, что это пляж, где с одной стороны море, с другой – река, а с третьей – лиман. Лиман видели из окна автобуса, когда ездили на процедуры. Он был крохотным озером с водой странного цвета, вокруг которого сидели, стояли и лежали взрослые люди, добровольно обмазавшиеся зеленоватой грязью.

Лиман казался отвратительным местечком, но пионервожатая сказала, что в лимане очень соленая вода, поэтому в нем невозможно утонуть. А в реке – совершенно пресная, и там утонуть совсем просто. Это породило волну слухов, что «каролинабугаз» назван в честь утонувшей в пресной реке девочки Каролины. Потом лагерная структурная лингвистика пошла дальше, предположив, что утопленницу скорее звали Лина, а значит, перед нами не заурядное утонутие, а определенная кара. За что такая ужасная кара настигает девочек? Конечно же, за легкомыслие, кокетство и непослушание.

Дальше кто-то выяснил, что слово «кара» на каком-то языке означает прекрасная или красивая; стало быть, девочка Лина была либо покаранной, либо хорошенькой. А скорее всего и то и другое. Что такое «бугаз», думать было неинтересно. Лина была единственной Линой на весь лагерь. За это она, несмотря на длинный нос, была на весь сезон назначена главной красавицей и, несмотря на белокурые косы, получила роль индианки на празднике песни.

Роль состояла в том, что перед отрядом, исполняющим песню о мирном атоме, должны стоять индианка, негр и китаянка, потрясая плодами и колосьями. Китаянкой назначили татарку Айну на костылях, и она без меры хвасталась. Быть негром обломилось толстому хромому подлизе Синицыну, его собирались выкрасить смесью вазелина и гуталина и мелко накрутить на воспитательские бигуди. О роли индианки мечтали все, потому что ее обещали обернуть в простыню, украсить всей имеющейся в отряде бижутерией, нарисовать на лбу точку, а на веках стрелки.

Лина торжествовала и задирала длинный нос так, что мальчик из старшего отряда целый вечер простоял рядом около беседки, рассказывая про свою собаку. А таскающийся за ней вечным хвостиком неказистый Уточкин после этого подрался так интенсивно, что был лишен моря на целую неделю и весь срок, пока население лагеря ходило на пляж, в наказание мел площадку для построения, ловко скача на одном костыле.

Каролина-Бугаз свалился на Лину как праздник. Все затмило блаженство лежания на песке, ведь лагерный пляж был галечным. Она загадала, что если искупается во всех трех водах – сначала в лимане, потом в море и, наконец, в реке, – то все у нее будет очень хорошо. Взрослые расслабились так, что первый раз почти не следили.

А Лина хорошо плавала и часто побеждала на лагерных соревнованиях.

Лиман был противным, как теплый компот. Море было как море. Река была холодной и очень прозрачной. Лина лежала на спине, смотрела на солнце в зените и радовалась, что теперь все будет хорошо. Тут ее с какой-то глупостью окликнул Уточкин, плававший у берега, Лина попыталась встать на ноги. Не достала до дна, забултыхалась. Ногам стало страшно холодно, и ее почему-то поволокло вниз. Она испугалась, залупила по воде руками, но это страшное внизу было сильнее.

– Уточкин! Уточкин! – закричала она. – У меня ноги… Уточкин! Уточкин!

Она поняла, что тонет, и с тоской подумала, что кто-то другой на празднике песни будет изображать индианку… Звук плещущей воды почему-то превратился в грохот. Резиновая шапочка съехала на глаза. Лина перестала ощущать собственные ноги, как будто их откусила акула… Холод шел на нее снизу. Она подумала, что, наверное, смерть завоевывает человека по кускам снизу, потому что с головы ее легче отряхнуть. Казалось, что, теряя силы, она бьется с водой минут десять. Хотя потом говорили, что все произошло так быстро, что никто и сообразить не успел, думали, что дурачится, ведь она так хорошо плавает… Так что если бы не Уточкин…

И когда Уточкин подплыл, она схватила его дрожащими руками за шею так крепко, что он потом всем показывал синяки от пальцев. А еще она все время что-то возбужденно говорила ему про холод снизу. Уточкин доволок Лину до мели и выпихнул навстречу бежавшим с воплями воспитательницам. Он недотянул до берега, потому что не мог выйти из воды. Как все дети на костылях, он плавал в сто раз лучше, чем ходил. А потом по-крабьи полз до костылей, брошенных на песке. Он не мог смешать эту мизансцену с процедурой героического спасания и предпочел плескаться дальше.

Лина лежала на песке, ее трясло и рвало. Воспитательницы бегали и орали, то зачем-то кладя ей на ледяной лоб холодное полотенце, то пытаясь напоить водой. Дети стояли вокруг, испуганно перешептываясь про то, до конца ли Линка утонула. Перевозбужденный Уточкин барахтался возле берега и каждые две минуты кричал, как попугай:

– Борисова утонула, а я ее спас!

Прибежала сама начальник лагеря, склонилась над Линой. Важно пощупала пульс.

– В реке холодные воронки! Кто-нибудь утонет, а мне под суд идти? – сказала она и ушла обиженная.

Больше никому купаться в реке не разрешили. Когда Лина пришла в себя, она уже была объявлена национальной героиней. Все восхищались провидческими фантазиями про «кару хорошенькой Лине» на Каролина-Бугазе, и больше никто не считал назначение на роль индианки несправедливым.

Через пять дней Лина стояла в сари из простыни возле китаянки Айны и негра Синицына. В руках у нее была желтая дыня; Айна придерживала рукой и костылем сноп колосьев, а в черных, пахнущих гуталином руках Синицына были помидоры. Раскормленный лагерный баянист наяривал мотивчик, обрыдший за вечерние спевки, когда все играют в вышибалы, а ты учи текст и пой.

Гибели страшные знаки

Ветер времен не остудит.

Кровь Нагасаки, прах Нагасаки

Мир никогда не забудет!

Голос людей все суровей,

Сердцу тревожно и больно.

Жаждущим смерти, жаждущим крови

Мы заявляем: «Довольно!» —

пел отряд и на крике «Довольно!» запустил в зал бумажных голубей.

– В прошлом лагере под эту песню делали журавликов. Но они плохо летают, так что обойдемся голубями, – мотивировала воспитательница.

Что такое Нагасаки и чем бумажный журавлик отличается от бумажного голубя, Лина, как и все население отряда, выяснила через много лет, что не помешало сорвать колоссальную овацию и первый приз. Дело происходило на эстраде городского парка, и публика неистовствовала, видя, какой мощный отпор дети-инвалиды способны дать американской агрессии.

С этого лета Лина перестала плавать. Она родилась плавучей, как надувной матрас, но страх сделал тело чугунным. И пришлось постепенно привыкнуть к тому, что она «не умеет плавать».

Однажды она с Черновым плескалась ночью в Нескучном саду после его полулегального концерта в каком-то Доме культуры. Черновой был немного пьян, он взял Лину за руку и потащил на середину пруда.

– Не бойся. Человек сначала умеет плавать, а потом ходить. Ты просто забыла, сейчас вспомнишь.

И она вспомнила. Не как должны двигаться руки и ноги, а физиологический механизм легкости на воде, и поплыла. Потом без Чернового больше не получалось.

С ней тогда вообще происходили жуткие вещи. Как будто открылся третий глаз. Например, получалось видеть через весь город. Когда Черновой был особенно нужен, она сосредотачивалась и откуда-то получала информацию о его местоположении. Она звонила туда, и он подозревал, что за ним шпионят.

Потом эта способность тоже исчезла. В романе с Черновым Лина была словно подключена к огромной электрической сети, из которой в нее шло огромное тепло и невероятная информация. Она была вырвана из собственной квартиры и присоединена к кровеносной системе земного шара. Через нее бежали чужие информационные потоки, потому что она сидела на стене пространственной воронки, в центре которой Черновой посылал через микрофон сигнал тысячам людей и получал от них ответ – энергетический вихрь.

Казалось, что до него Лина жила обернутой в целлофан. Она писала про это:

Я вижу путь сюда, как тропку из окна.

И, отряхнув с себя лохмотья слов и лет,

То слышу голоса, как языки огня,

То запахи ищу, как надписи во мгле.

И кожею своей припоминаю путь,

Все смыслы прежних бед, всех снастьев имена,

Когда на простыне внезапной, как испуг,

Средь комнаты чернил касаешься меня.

И нам не разойтись друг с другом ни на шаг.

Твой смех и поворот плеча уже не раз

Заключены в большой пустой зеркальный шар,

В котором никогда никто не умирал.

– Приехали! – оборвала Линин поток сознания организаторша. – Перед вами музей Пушкина!

– «Я жил тогда в Одессе пыльной…» – улыбнулась очаровательная экскурсоводша в предбаннике музея. – «Там долго ясны небеса, Там хлопотливо торг обильный Свои подъемлет паруса…» Александр Сергеевич провел в нашем городе тринадцать месяцев без трех дней, после того как Александр Первый сослал его сюда «для дальнейшего прохождения службы», дабы «он обрел правильный образ мыслей истинного христианина и верноподданного»!

– Голубушка, – сказал пожилой господин, – мы все учились понемногу…

– Это пушкинисты, – зашептала организаторша экскурсоводше в изящное ухо с камеей.

– Ах, извините, – зарделась она. – Как вам известно, здесь находились гостиничные номера, в которых останавливался великий поэт.

– И где же именно он останавливался? – ядовито спросила дама с веером.

– В одной из этих трех комнат. До конца не установлено, – смутилась экскурсоводша.

– А что ж вы тут экспонируете? – поправил очки на носу седой господин. – У вас же не может быть ни одной подлинной единицы хранения.

– Но… У нас есть документы эпохи… Есть копия рукописного журнала со стихами Пушкина. Есть раритеты того времени… Фрагмент ступеньки дома Воронцова… – испуганно сдавала экзамен экскурсоводша.

– И под это вы хотите оттяпать еще полздания и сдавать фирмам? – строго спросила дама с веером.

– Нет… Почему… Мы… Пушкин… Культурное наследие… Будущие поколения… – залепетала экскурсоводша.

– Дамы и господа, – нашлась организаторша. – Вы приехали в Одессу. А Одесса в принципе город мифов. Но если вам придется беседовать об этом музее с городским начальством, помните, что иногда неуместной правдивостью можно приговорить… Поймите, перед вами последние оазисы русской культуры на одесской земле.

– Ну что вы, – сказала дама с веером, впоследствии оказавшаяся специалистом по Серебряному веку, а не по солнцу русской поэзии. – Мы же с вами как пушкинисты с пушкинистами. Неужели вы думаете, что с «ними» мы что-нибудь будем всерьез обсуждать?

– Можно вас на минуточку? – потянул Лину за рукав Сергей Романыч.

Они отошли в тихий угол.

– Хочу извиниться за вчерашнюю невежливость. Я здесь так устал от дам с веерами. Я подумал, что вы одна из них.

– А сегодня обнаружили у меня отсутствие веера? – усмехнулась Лина.

– Знаете, есть одно письмо, – скороговоркой сказал Сергей Романыч. – Его мало кто понимает правильно. Рискуя вас утомить, я прочитаю его на память: «…Вчера я весь вечер провел наедине с известной тебе дамой, но когда я говорю „наедине“ – это значит, что я был единственным мужчиной у княгини Вяземской… В общем, я хорошо продержался до 11 часов, но затем силы оставили меня и охватила такая слабость, что я едва успел выйти из гостиной, а оказавшись на улице, принялся плакать, точно глупец, отчего, правда, мне полегчало, ибо я задыхался; после же, когда я вернулся к себе, оказалось, что у меня страшная лихорадка, ночью я глаз не сомкнул и испытывал безумное нравственное страдание… Еще раз умоляю тебя, мой дорогой, прийти на помощь, я всецело отдаю себя в твои руки, ибо если эта история будет продолжаться, а я не буду знать, куда она меня заведет, я сойду с ума».

– Я понимаю, что это письмо Пушкина, а кто имеется в виду под «известной тебе дамой»? – спросила Лина.

– Под «известной тебе дамой» имеется в виду Наталья Гончарова. Но это не письмо Пушкина. Это письмо Дантеса. Он с дежурства писал Геккерену! – с торжествующей улыбкой пророкотал Сергей Романыч так громко, что на них обернулись.

– Ничего не понимаю, – пожала плечами Лина.

– А что тут непонятного? – сощурил Сергей Романыч пожилые водянистые глаза. – Дантес влюбился так, что плохо себя контролировал!

– Вот те на! – оторопела Лина. – И что, никто из пушкинистов этого письма не читал?

– Миф, голубушка, сильнее. Пушкин – солнце русской поэзии. Дантес – грязный убийца. А вы хотите, чтоб кто-то интересовался его чувствами?

– Извините, – подошла организаторша к Лине. – За вами приехали с телевидения.

Машина ехала многоукладной Одессой, причесанные дома соседствовали с развалюхами, казино – с бабульками на лавочках. На стене детского сада, ангажированного курсами иностранного языка, алела вывеска «Английська мова – елементарно!».

Более ободранного здания телевидения Лина не видала никогда. Ее завели в крохотную студию.

– Меня надо попудрить, а то я буду блестеть, – сказала Лина вошедшей девушке.

– Нет проблем, – ответила девушка, достала пудреницу и начала пудрить Лину. – Через пять минут начнем. Вас предупредили, что будет прямой эфир?

– Это все равно, – сказала Лина. – Но у меня комплекс Хлестакова, по-моему, меня опять здесь приняли за кого-то другого.

– А никто ж больше из Москвы не приехал, – ответила девушка. – Еще бы губы немножко подкрасить.

– Кто будет вести передачу? – спросила Лина, сев за столик.

– Я, – сказала девушка и села напротив.

– Извините, – смутилась Лина. – Я думала, что вы визажист.

– У нас нет денег на визажистов. Но я все умею, – отозвалась девушка. – Вам будут звонить в эфир и задавать всякие вопросы про книгоиздание. Все, начинаем.

Она ослепительно улыбнулась в камеру и сказала нараспев:

– Здравствуйте, сегодня у нас в гостях человек очень интересной судьбы, писательница, поэтесса и директор издательства «Лина» Лина Борисова. Она приехала из Москвы и согласилась ответить на наши вопросы о трудностях распространения книг на русском языке на территории Украины. Скажите, пожалуйста, Лина, вот вы такая интересная женщина, почему вы пошли в издательский бизнес? Ведь это такое трудное дело.

– Я хочу вас поправить, мое издательство называется «Лира», а не Лина, – осторожно начала Лина и, подняв перед камерой сборник прозы, показала. – Вы всегда узнаете его книги по изображенной лире.

– Извините, пожалуйста, я перепутала, – оправдалась девушка. – Уважаемая Лира, так почему вы решили заняться таким трудным, таким мужским делом?

– А зовут меня как раз Лина, – снова поправила Лина. – Я занялась издательскими проектами потому, что надо было кормить семью. И через какое-то время у меня начало получаться.

– Еще раз извиняюсь за такую путаницу, – настаивала девушка. – Просто у нас в городе бизнесмены все называют своими именами: агентство недвижимости – Александр, магазин спорттоваров – Виктор, парикмахерская – Татьяна. Вот я и решила, что ваше издательство носит ваше имя.

– Ну, у меня же не парикмахерская.

– Да, да, да, именно, – хохотнула девушка. – А теперь послушаем звонки наших телезрителей.

Что-то захрипело, застонало, и трепетный женский голос прорвался в эфир:

– Скажите, пожалуйста, вот у вас в Москве живет писательница Александра Маринина, издаете ли вы ее книжки, замужем она или нет или это вообще мужчина под псевдонимом?

– Все, что мне известно о Марининой, так это что она женщина. Я не издаю ее, потому что мое издательство ориентировано на литературу, а не на макулатуру.

– Но ведь издавать Маринину очень выгодно коммерчески, – заметила ведущая.

– Торговать оружием и наркотиками еще выгодней, – разозлилась Лина.

– Хорошо, послушаем еще звоночек, – попросила ведущая.

– Я вот ветеран войны, дошел до Берлина, – закричал пожилой мужской голос. – Сам русский из-под Вологды, но живу в Одессе сорок лет! У меня пенсия копеечная! Почему Ельцин нас не защищает? Вы там в Москве живете как куркули, а мы тут с голоду дохнем!

– А вы подданный Украины? – спросила Лина, хотя слабо понимала, почему должна отвечать на вопросы, адресованные лично Ельцину.

– Но я же все равно русский, мать вашу! – закричал голос, и ведущая замахала звукооператорам за стекло, чтоб его отключили.

– Да с Россией бы разобраться, – сказала Лина. – Мы, конечно, в Москве получше живем, но крутимся как проклятые. Вот, предположим, я издаю книги, у меня мелкий бизнес. Это красиво, когда я в шелках муаровых сижу и показываю готовую книжку. А вы б видели, когда я бегаю, матерюсь, толкаюсь локтями, даю взятки, потом пью валокордин или водку… В общем, волка ноги кормят. А у вас тут еще социалистический ритм дыхания.

– Конечно, нам далеко до Москвы, – отметила девочка. – Но наша экономика тоже поднимается, и наши бизнесмены тоже встают на ноги. Послушаем еще звоночек.

– Скажите, пожалуйста, – попросил усталый женский голос. – А правда, что Кристина Орбакайте родила от лица кавказской национальности? Они нас всех тут достали, а она еще и родила.

– Честно говоря, я не настолько осведомлена о личной жизни Кристины Орбакайте, – ответила Лина. «Вот вляпалась, думала, про книжки пришла говорить, а сижу тут теперь, как лошадь в витрине». – Но я бы на вашем месте отделяла правовые проблемы от национальных.

– А вот еще звонок.

– Вы там в Москве совсем стыд потеряли! – сказал мужчина. – Я в смысле передачи «Про это». У нас ее все смотрят. Сами развратом интересуетесь и нас заставляете!

– А зачем вы смотрите, если вам не нравится? Вы разве не можете переключить? – спросила Лина.

– Я-то что? Я из нее за полгода узнал больше, чем за шестьдесят семь лет жизни. У меня внук смотрит, а ему шестнадцать! Я посмотрю, сердечное лекарство приму и спать лягу. А ему с этим жить! – возмущенно закричал мужчина.

– Дорогие телезрители, – обратилась ведущая. – Перед вами директор московского книжного издательства, и у вас есть уникальная возможность поговорить о литературе! Итак, последний звоночек.

– Я преподаватель русского языка и литературы, – сказал женский голос с большим нажимом. – Вы, конечно, в курсе, как нас тут всех давят и выживают, притом что Одесса никогда не будет говорить и думать по-украински. Ну вот так сложилось, такая судьба у города! Но я не об этом. Городские власти поставили на месте, где когда-то родилась Анна Ахматова, чугунную скамейку с ахматовским профилем…

– Извините, а где именно родилась Ахматова? Везде написано, в деревушке на берегу моря, – спросила Лина.

– Там уже давно город. Это Большой Фонтан, около улицы Перекопской дивизии, – сказал голос, и Лина вздрогнула. – Так что вы думаете? Кому-то эта скамейка с профилем понравилась! Таки они ее украли себе на дачу!

– Об этом ужасном факте вандализма мы рассказывали в нашей передаче, – взяла наконец эфир в руки ведущая. – Как жаль, что время подошло к концу. Огромное спасибо, госпожа Борисова, что вы нашли возможность прийти к нам в гости.

– Уф, – сказала она, стряхнув улыбку, когда их отключили. – Вы уж извините, у нас народ больной на голову. Еще спасибо, что не спрашивали, сколько двойников у Ельцина и беременна ли Пугачева.

Лина была счастлива. Улица Перекопской дивизии… Улица Перекопской дивизии! Именно этот обратный адрес она выводила на конвертах писем домой! Теперь она сможет найти бывший лагерь!

Вечером население автобуса было приглашено в бар «Воронцов» на Дерибасовскую. Когда Лина подъехала, веселье шло в зале второго этажа. Пушкинисты приложились к напиткам. А столы украшали бойко оформленные бутерброды и стаканы с коктейлем, утыканные соломинками, зонтиками из фольги и мягкими игрушками.

Хотелось пить, но никто не понимал, как подобраться к содержимому стакана, не выколов глаз об украшения и не прослыв серостью. Лина выложила излишества из стакана на тарелку и начала пить.

– Вы разрушили красоту, – с завистью сказала дама с веером. – Как жаль, что вас не было на конференции! Вы себе не представляете, сколько собрано материала.

– «Пушкин – это наше все!» – улыбнулась Лина.

– Оказывается, вы владелица крупного издательства, – мурлыкнула дама, и по плотоядному взору Лина поняла, что начинается втюхивание рукописи. – Я написала новую монографию. Страниц на пятьсот. Рабочее название «Поэтическая психея в дискурсе Серебряного века».

– Очень интересно, – ответила Лина, пытаясь не улыбнуться.

– Несколько издательств уже закидывало удочки, но я готова показать рукопись и вам, – предложила дама снисходительно.

– Масштабы моего издательства сильно преувеличены. Я готова посмотреть текст, но первыми экспертами являются книжные распространители, а рабочее название заблокирует их интерес, – мягко пояснила Лина.

– Это кошмар! Бандиты! Варвары! Культурная непрерывность страны зависит от коротко стриженных дебилов! – запричитала дама. – Как говорит мой муж, нам предстоит обучить «новых русских» пользоваться унитазом, ножом, вилкой и всей Европой!

– Уверяю вас, он преувеличивает. – Лину задела формулировка. – Что касается унитаза, то большинство моих интеллигентных друзей испытывают колоссальную оторопь в западных туалетах и часами изучают новые конструкции спуска воды. Что касается ножа и вилки, то их тоже не слишком часто подают в домах, где книг больше, чем денег. А что касается всей Европы, то «новые русские» ездят в нее, как вы на работу. А брюзжащие интеллигенты, как говорит Жванецкий, последний раз были там «никогда».

– Я понимаю, что задела вас лично, – сказала дама с веером, поджав губы, – но моя докторская диссертация зависит от людей, которые издают порнографию.

– Лично я не издаю порнографию, но и не издаю про «психею в дискурсе», потому что ее потом никто не купит. А значит, это благотворительная деятельность. Издайте на свои деньги, и вы легко проверите, скольким она нужна, – парировала Лина.

– Мы с вами социально не близкие люди. Я преподаю в университете, у меня не может быть таких денег, – в голосе дамы звучала гордость.

– Но вы не похожи на человека, который живет на зарплату университетского преподавателя, – выразительно посмотрела на нее Лина.

– Разумеется, – улыбнулась дама. – Мы с мужем сдаем четырехкомнатную квартиру, а себе снимаем двухкомнатную.

– Ну вот. И налоги небось не платите, – хихикнула Лина.

– Конечно, не плачу, – еще более гордо призналась дама.

– Так в чем между нами разница? Я занимаюсь мелким бизнесом издания книг и плачу налоги. А вы занимаетесь мелким бизнесом сдавания квартиры и не платите налоги. Кто из нас кого должен учить пользоваться всей Европой, учитывая, что вся европейская культура создана на налоги? – Лине очень захотелось облить даму ее нерушимым коктейлем с украшениями.

Тут, слава богу, раздался марш; все бросились на Дерибасовскую и закричали: «Цирк!» По улице весело двигалось шествие, состоящее из цирковой труппы. Вслед за музыкантами, гимнастами в блестках и яркими клоунами шли ламы, козы, пудели и медвежонок.

– Что значит этот проход? – спросила Лина у журналиста, опекавшего ее на открытии.

– Цирк горит. А так и у них настроение поднимется, и у тех, кто на Дерибасовской, поднимется. И может, кто захочет к ним прийти. Надо было им слоненка взять. К прошлым выборам в зоопарке родился слоненок Фантик. Вокруг него кандидаты в мэры такую карусель устроили, и кормили его перед телевидением, и лечили, и любили. В этом месяце новый слоненок родился, опять его всю предвыборную кампанию будут тискать, – хохотнул журналист. – А кстати, уж полночь близится, а Германна все нет.

– В каком смысле? – удивилась Лина.

– Час назад должен был подъехать бывший губернатор, все его ждут.

– А у вас в Одессе на сколько принято опаздывать? – уточнила Лина.

– Намного. Но высшим шиком у нас в Одессе считается не приходить совсем. Нехай ждут себе. Кстати, давайте я покажу вам город, посидим где-нибудь, на пляж сходим. Вы в какой гостинице живете? – сконцентрировался журналист.

– Да я и не знаю, как она называется, – соврала Лина, приостановив динамику его мысли.

Он был ничего по потребительской шкале ее круга, но… то, что называется – за душой ничего, кроме эрекции.

В молодости ей было трудно усваивать новые города без романов. То ли была слишком литературно устроена, то ли мир быстрей читался на языке секса. Короче, прежний туризм всегда был для Лины сексуальным туризмом, и когда она возвращалась из загранки, подружки, хихикая, спрашивали:

– Ну, как там носители языка?

Мужчина, пропитанный воздухом местного города, нужен был ей, как художнику – бредущая в пейзаже фигурка, потому что собирал картинку в фокус. Со временем Лина поняла, что это было от внутренней несамостоятельности. От ощущения перманентного поиска второй половины. С возрастом она почувствовала вторую половину в себе самой, и устраивающие ее отношения стали выглядеть как контакт двух полноценных единиц, а не двух половин. Тогда и научилась усваивать географию «через мозги, а не через гениталии».

– Как съездили на телевидение? – подойдя сзади, спросил Сергей Романыч.

– В тех же контурах, что и остальной пейзаж, – скривилась Лина. – Как-то из головы не идет письмо Дантеса. Культурный шок.

– Понимаю. Хотите еще кусочек истории? – усмехнулся он.

– Хочу, конечно. Я смотрю, что вы тоже с удовольствием в эту игру играете.

– Да. Только редко везет с партнерами. Людям тяжело пересматривать базовые картинки. Они привыкли к плоскому изображению и боятся, что голография опрокинет мир. – У него было выражение лица человека в казино, который знает, на какую цифру ставить.

– Ну, скажите уж ваш кусочек. Не мучайте, – улыбнулась Лина. Этот человек без возраста выглядел смесью отрешенного книжника с ехидным изобретателем.

– Чтоб вы потихоньку усваивали, скажу еще немного. 16 октября в доме Вяземской Дантес объяснялся с Натали целый час. Она отвергла его мольбы о близких отношениях. При этом сказала, что «любит, как никогда не любила». Он впал в истерику, поскольку не понимал, почему любимая и любящая женщина не может принадлежать ему. Они были как дети на пожаре, – грустно сказал Сергей Романыч. Лина опустила глаза на его сильно заношенные ботинки.

– Вы надо мной ставите культорологический эксперимент? – спросила она.

– У вас нормальная психологическая защита. Я сам много лет от этой истории защищался. Но вы хотели получить ответ? Получайте. Я вам его даю только потому, что у вас лицо хорошее. Вы, наверное, стихи пишете, – мягко усмехнулся Сергей Романыч.

– Бросила, – ответила Лина. – А вы никогда не писали об этом?

– Помилуйте, деточка. Меня бы обвинили в безнравственности. Я остался бы без куска хлеба. Статья в «Литературке» называлась бы «Не марайте нашего Пушкина вашими грязными руками», – предположил Сергей Романыч.

– Что касается нравственности, может, и вправду школьникам не стоит говорить полного объема информации? Вконец заблудятся, – вслух подумала Лина.

– Странно это слышать от человека вашего поколения. Чем полнее информация, тем она нравственней. Знаете, громче всего о нравственности кричат тоталитарные государства: нацисты, коммунисты, исламские фундаменталисты, чилийская хунта. Доктор Геббельс километрами говорил о нравственности! А Ленин вовсе устроил массовые расстрелы проституток. Я старый человек. Я всегда пугаюсь, когда громко говорят слово «нравственность», я знаю, вслед за ним будет охота на наиболее свободных. Извините, обещал поговорить еще вон с той пожилой барышней. – И он зашаркал ногами в сторону дамы с веером.

Лина вернулась в гостиничный номер, вышла на балкон. Странным образом хотелось отмахнуться от пушкинского треугольника. И портретных силуэтов, крутящихся в голове, не отпуская. Она представила, как Натали танцует с Дантесом, как в парке на скамейке позволяет содрать с себя кисейное убранство. Мысль о том, что вот это была бы парочка, показалась кощунственной. И Лина упрекнула себя в ханжестве учительницы младших классов. Ведь Пушкин-то с кем только не спал. И крестик его нашли в постели Натальиной сестры, и вообще…

Она спустилась в бар. Словно для иллюстрации беседы с Сергеем Романычем, за соседним столиком уселись девчонки, обсуждающие заработки телом в Москве. Она видела их коллег в большом количестве напротив Госдумы, где они дежурили, сидя компаниями в автомобилях и микроавтобусах, озираясь и щебеча по-украински. Околодумские проститутки назывались в народе «депутаны».

Лину раздражало это зрелище, делающее окружающих соучастниками чужих психосексуальных проблем. Она совершенно не понимала, почему в России нет публичных домов. Однажды в Германии они с подружкой решились через фирму заказать мальчика. Пришел красавчик – молоденький араб. Начали болтать по-английски и кормить его, как две заботливые мамаши. Парень рассказал о своей студенческой жизни. Правительство его страны платит за обучение, но стипендия крохотная. Пытался ночами вкалывать физически, но у него слабое здоровье. А эта работа ему нравится, и он посылает деньги домой маме, потому что у него куча братишек и сестренок. Конечно, считается, что это нехороший заработок, но при таких усилиях такие же деньги можно заработать только продажей наркотиков.

Через час болтовни парень понял, что имеет дело с полными дурами, и объяснил, что идет почасовая оплата. Лина с подружкой смутились и начали выяснять, кто первый пойдет в другую комнату. Подружка смутилась, Лина, как всегда, пошла до победного. Было немного театрально, она строго – от испуга – спросила по поводу СПИДа. Парень открыл сумку, показал несколько видов презервативов, спросил, какие симпатичней.

Он ей нравился, и не без взаимности. Для храбрости Лина опрокинула стакан, и все было отлично. Даже не ожидала, что будет так легко и празднично.

– Ты американка? – спросил он потом.

– Русская.

– У меня первый раз русская. Я думал, что в России холодно и русские женщины холодные. Ты в полном порядке. Ты как итальянка. Мне понравилось с тобой.

– Сколько у тебя будет жен, когда станешь богатым? Четыре? – спросила она.

– У нас почти все имеют одну жену. Но знаешь, многие в Европе считают, что несколько жен – это разврат. А сами имеют по нескольку любовниц, и это считается нормально, – ответил он.

– Но тут больше справедливости. Женщины имеют такую же возможность изменять мужьям, как и мужчины, – уточнила Лина.

– У нас на самом деле то же самое, – улыбнулся парень.

– Я пока сидела и считала, – раздосадованно сказала подруга, так и не решившаяся отовариться на рынке сексуальных услуг, когда парень ушел. – За эти деньги можно было купить два шикарных плаща. Я за эти деньги даже видела лисью шубу в секонд-хэнде!

– Я тебе верну твою половину денег, купи себе лисью шубу и с ней трахайся, – фыркнула Лина и, напевая, пошла в душ.

Лину развлекала эта кутерьма границ секса за деньги или без. Она не понимала, почему желающие переспать с ней за книжку в ее издательстве пожилые известные писатели считают себя национальным достоянием, а проституток на Тверской – позором общества.

Недавно Лина стояла вечером у проезжей части возле Большого театра, ожидая приятеля, который должен был подхватить ее на машине. Остановился автомобиль, и из него высунулись два мымрика с текстом:

– Лапуля, киска, садись быстренько, покатаемся…

Она не сразу врубилась, что в сумерках ее приняли за боевую единицу сексуального рынка.

– Ну ты, придурок, – гаркнула Лина, – езжай сначала жену оттрахай, принеси справку, что она довольна, тогда поговорим…

У мужиков вытянулись лица:

– Ой, извините, пожалуйста, а мы-то подумали… Извините, ради бога! Мы ж ничего… Вы нас извините! Мы тогда поедем, ладно?

Лину изумила быстрота перехода. И поэтому, когда толстый пожилой дядька на раздолбанных «Жигулях» также ухарски подрулил и спросил:

– Что, зайка, работаем? Зеленых нет, но деревянные по курсу! – Лина посмотрела на него, как на графомана с рукописью, и хрипло сказала лебедевский слоган:

– Упал – отжался!

У мужика сначала случился парез лица, потом он залебезил:

– Женщина, обознался! Христа ради, простите… Темно тут. Я вообще с работы еду. Пошутил. Не обижайтесь!

За полчаса ожидания Лина исчерпала палитру их заездов, собственных ответов и водопадов униженных извинений. Оказавшись не проституткой, она мгновенно переходила в сознании алчущих ласки в грозную фигуру типа месткомовской обличительницы, застукавшей за самым грязным. Эти взрослые дубины боялись собственной сексуальности, как подростки, застигнутые за онанизмом, и истово раскаивались в ней перед Линой.

«Какая ж мы несчастная страна», – думала Лина.

В номере она разделась догола, налила пива в стакан, включила телевизор. По экрану бежала надпись: «Вот уже несколько тысячелетий женщина живет возле человека, до сих пор оставаясь для него загадкой…» Лина аж подпрыгнула от текста. Это был финальный эпиграф к тележурналу «Одесситка». После него рекламная девушка потрясла волосами, тюбиком шампуня и, сладко улыбаясь, закричала: «“Хед-энд-Шолдерс” и ни якой лупы!» Лина поняла, что, видимо, по-украински перхоть называется «лупа».

Тут пошла предвыборная истерика. Рекламные ролики многочисленных претендентов на мэрское кресло шли каскадом, как рестораны в Аркадии. С экрана наезжали улыбающиеся до судорог в скулах лица коммунистической лепки, клянясь спасти экономику, уговаривая, грозя и заклиная электорат.

Потом пошел боевик в коктебельском селенье. Лина злобно переключила, увидев места, которые ей часто снились. Что-то наврав мужу, она уехала весной с Черновым на три дня в Коктебель. Купаться еще было нельзя. Но можно было бродить по берегу, карабкаться по горам. По полдня не вылезать из постели, стоящей на отапливаемой веранде, стекла которой были задрапированы тюлем и иллюстрациями из журнала «Огонек».

Ты помни этот месяц торопливый,

Летели дни, как лыжники с трамплина.

И лоскуты сугробов тополиных

Неумолимо выметало ливнем.

Тот месяц нереальности и чуши

В цветущем дальнем крохотном селенье,

И страх внутри, и смех вокруг, и чувство

Необратимой целости вселенной.

Бумаги не было. Лина писала стихи на салфетках и развешивала на булавки, фиксирующие огоньковских красавиц. И за два дня веранда стала совершенно новогодней, потому что они напоминали снежинки, вырезаемые из салфеток к Новому году на школьных уроках труда.

Они сидели на берегу и смотрели на море. Они часами молчали. Было сладко молчать рядом друг с другом. «Слишком хорошо, – подумала Лина, когда садились в поезд. – Так хорошо бывает только в финале».

Он вел себя немного странно. Какой-то был потерянный. Лина написала на салфетке: «Ответь, что тебя мучит?» И приколола на его подушку. Черновой написал на салфетке: «Мне приснилось, что я утонул, потом выплыл. И словно начал жить в новом качестве. Мне всегда снится, что я утонул, к переменам». И приколол салфетку к Лининому свитеру на груди. Лина написала на салфетке: «А как же я?» Нарисовала на ней мордочку, по которой катятся крупные слезы, и приколола ему на плечо, как крылышко. Черновой скривил губы в усмешке и сказал:

– У тебя очень изысканные методы морального обыска.

Потом сели в поезд. Соседками оказались две стильные прибалтийки. Блондинка была пухлая хохотушка, а брюнетка – худощавая дама с тяжелым взором. Она посмотрела на Чернового, как на муху. А он завелся мгновенно. Лина поняла это не сразу. Просто испугалась понять сразу. Это было слишком. Сразу увидела только, что дама старше ее лет на десять, не красавица, но очень высокого о себе мнения.

Лина не курила. И Черновой с брюнеткой выходили курить каждые полчаса. По мере выхода в тамбур дама размораживалась и снисходительно усмехалась его монологам. А он просто по потолку ходил, чтоб понравиться. Лина растерялась. Ей не было места в этой шахматной партии. Прежде Черновой никогда при ней не демонстрировал внимания к другим. Она увидела, что он просто не владеет собой. Часа в два они вышли курить. Лина делала вид, что спит. Но по кошачьей пластике Чернового поняла, что будет в тамбуре. Она отвернулась к стене и впилась зубами в палец, чтоб не зарыдать.

Когда они вернулись, крадучись забрались на свои верхние полки, Лина увидела тень жеста. Черновой бережно поправил простыню брюнетки.

Потом казалось, что она летит кубарем с какой-то горы. Это было день. Месяц. Год. Они не выясняли отношения. Просто сразу перестали перезваниваться. Потом дошли слухи, что он уехал в Прибалтику. Но Лина-то знала, нутром чуяла, что дама только предлог. Что он устал от себя в прежнем качестве и искал, куда бы ринуться, чтоб придумать себя нового.

Утром следующего дня организаторша стыдливо объявила в автобусе, что Каролина-Бугаза не будет, потому что спонсоры перечислили деньги не на тот счет и не столько, сколько нужно. Но не надо огорчаться, смета проекта позволяет совершить завтра прогулку на катере вдоль побережья.

Пронесся вздох разочарования осмелевших гостей. Вчера, после Лининого ухода, в баре материализовался хозяин Пушкинского фестиваля, он же бывший губернатор. Чтоб объяснить, куда потрачены деньги, ему предъявили всю тусовку. Он выпил минералки и поведал, что в школе очень переживал, когда дочитал до убийства Ленского в «Евгении Онегине». Пушкинисты тут же погладили его по голове и усыновили, а потом долго фотографировались вокруг него для газет.

Лина узнала об этом от все того же журналиста.

– На фоне Пушкина снимается семейство. В принципе это очень удачный ход. Прошлые выборы прыгали вокруг детей-сирот. Но что сироты? Они не дают реального электората. Голосовать ходят бабушки и дедушки, а Пушкин для них – это восстановление социализма, – предположил журналист.

Пушкинисты наконец почувствовали себя легитимными и в голос начали ругать сервис мероприятия. Лина поехала на открывшуюся в здании морвокзала книжную ярмарку.

Ей тоже было обидно, что накрылся Каролина-Бугаз, но она видела в этом знак судьбы. Значит, еще рано залезать в этот кусок памяти. Она знала, что кукольный театр воспоминаний рассыпается от тяжелой поступи взрослого возвращения в места событий.

А все это было так ярко, так искренне. Кроме истязаний лечебной физкультурой, в лагере Лину гоняли на морские ванны и грязелечение. Морские ванны были в старом здании с башенкой около пляжа. Туда ходили пешком, или в дождливую погоду, или потому, что надо было израсходовать лечебные талоны. В кабинке стояли две ванны, наполненные теплой морской водой. Многие девчонки наливали ванну, чтоб ходящая по коридору служительница на звук льющейся воды поставила себе галочку, но не раздевались и все двадцать минут хихикали на стуле. Лина вылеживала всю норму. Ей нравилось, и она очень расстраивалась, почему вода в море холодная.

Существовал целый фольклор вокруг того, как служительница поместила в одну кабинку девочку из лагеря с молодым прекрасным незнакомцем. Конечно, он был в плавках, а она – в купальнике… Потом они долго переписывались и поженились. При одном взгляде на служительниц морских ванн становилось ясно, что это чистый блеф. Да и контингент состоял из больных детей и скучающих старушек. Но, идя на морские ванны, старшие девочки из лагеря на всякий случай красили глаза.

Самым гнусным местом лагерной жизни были поездки в грязелечебницу Куяльник. Огромная старинная лечебница с мраморными полами и лепниной находилась за городом. Туда вез круглобокий автобус с закупоренными окнами. Солнце, стоя в зените, размягчало металлические крыши. Лине быстро становилось плохо от жары, и ее укачивало. Она жаловалась, но лагерные врачи считали это капризами.

В недрах лечебницы предстояло зайти в нужный зальчик, раздеться на глазах у всех догола, замереть на одной из кушеток и ждать, пока дюжий детина опрокинет тебе на спину ведро обжигающей грязи. Кроме девчонок из лагеря, на кушетках лежали женщины пышных форм, рассуждающие о бесплодии и кокетничающие с таскальщиками грязи.

– Напахала абортов по молодости и вот лежу теперь вся в грязи, – объясняла двенадцатилетней Лине соседка по процедуре. – В жизни, девка, надо уметь всего две вещи: рожать и готовить. Если получается – проживешь королевой.

Фразу «напахала абортов» Лина обсуждала со старшими девочками, и те объяснили, что это, когда кто-то забеременел без мужа, полагается ребенка достать и умертвить специальным уколом. Лина испугалась так, что больше ни с одной женщиной в лечебнице не разговаривала, предполагая за ней подобное.

Когда грязь остывала, а сердце уже останавливалось, предстояло вылезти и нетвердой походкой добраться до душа, из которого лилась горячая густосоленая вода из лимана.

– Простой водой мыться нельзя, должен оставаться соляной плащ! – орали медсестры.

До автобуса Лина доходила с трудом, потому что от перегрева кружилась голова. Она дремала по дороге обратно и, уж конечно, не могла ни обедать, ни спать в тихий час. Сердце колотилось как сумасшедшее, до вечернего моря. Однажды ее даже рвало, но вызванная медсестра улыбнулась:

– До свадьбы заживет!

– Там-то вам и посадили сердце, – через много лет объяснила врач. – Грязь не особенно полезна в вашем случае, просто им надо было ставить галочки.

А сколько было слез, когда поначалу девчонки из стеснительности ложились под грязевое ведро в купальнике, а он больше никогда не отстирывался. А когда на роскошную Линину косу попала жирная горячая жижа и воспитательница объявила: «Горячей воды нет, грязной ходить нельзя, будем резать под корень!» – Лина выбралась ночью к умывальникам и холодной водой со стиральным мылом до утра, плача, отбеливала волосы. Она добилась успеха вместе с температурой сорок и гриппом с менингитными симптомами. И до конца смены лежала в изоляторе, куда носили холодную еду, потому что всегда забывали о ней. А она лежала, читала книжки о пионерах-героях из лагерной библиотеки, других там не было, и писала стихи, представляясь себе вполне пионеркой-героиней.

Да, да, да… Кстати, о Пушкине. Последнее лагерное лето отряд ставил «Золотого петушка». Сын начальницы лагеря изображал царя Додона с бородой из капроновой мочалки в бумажной короне и плаще из медицинской клеенки. Мудреца играл председатель совета отряда Шапкин, петушком нарядили девчонку из малышового отряда. А Лина, в связи с прошлогодним успехом в роли индианки, была назначена шамаханской царицей. Ей снова навертели чалму из полотенца, из медпунктовской марли сшили шаровары и обмотали верх купальника, в котором уже было что носить.

Лина переживала, что роль без слов, и старалась как можно соблазнительней выходить из шатра, сооруженного из простыней на веревке. И отряд снова занял первое место. Но потом передали, что, когда взрослые обсуждали постановку, о Лине было сказано, что если она в двенадцать лет такое может сыграть, то понятно, что из нее получится.

– Что? Что получится? – пытала она пионервожатую, предполагая, что в ней увидели будущую выдающуюся артистку.

– Что, что… – ответила та раздраженно, – слово из пяти букв!

До конца смены Лина подбирала слово из пяти букв. У нее ничего не получилось. В слове «артистка» было восемь. В слове «поэт» – четыре. Годам к пятнадцати ей объяснили, что руководство лагеря имело в виду. Чем большим успехом она пользовалась у противоположного пола, тем чаще слышала это слово от тех, кто хотел бы оказаться на ее месте.

Она опрашивала всех на предмет его толкования и самую внятную формулировку получила от своего первого взрослого возлюбленного:

– Проститутка – это которая хочет – дает, не хочет – дает. А блядь – это которая хочет – дает, не хочет – не дает.

– То есть нормальная женщина? – уточнила шестнадцатилетняя Лина.

– Ну, в общем, да. Но у нас же не принято такую женщину считать нормальной. У нас принято нормальной считать такую, которая хочет – не дает, не хочет – не дает. И всех за это ненавидит, – объяснил взрослый возлюбленный.

Когда Лина добралась до книжной ярмарки, там все было в разгаре. Роскошный одесский морской порт, встречающий статуей младенца с признаками гидроцефалии, изваянный Эрнстом Неизвестным, вмещал десятки столов и киосков, заваленных полиграфической продукцией. Лина встретила знакомых. Она обожала ярмарочные тусовки. Здесь было видно, кто из издателей во что вырос вчера и куда держит путь сегодня.

В основном все понимали, «что такое хорошо и что такое плохо», но пафос, с которым производители макулатуры убеждали себя, что их книги дают россиянам сладкое забвение в трудных буднях, крепчал вместе с финансовым успехом. Сперва человек подхихикивал, мол, «мы же интеллигентные люди, все понимаем». Потом оправдывался, мол, «вот немного на ноги встану». А дальше твердо, мол, «надо уважать свой народ и давать ему то, что он просит».

Лина была старомодна и ощущала издательскую деятельность как мессианство. Она усиленно цитировала: «Сегодняшние книги – это завтрашние поступки». И сознавала меру ответственности человека, тиражирующего те или иные слова.

Ярмарка была малопредставительной, но колоритной. Несколько столов занимали хорошенькие молоденькие монашки со своими изданиями. Аккуратно напротив них сияла почти порнографическая продукция. Слева продавали конфеты, в углу – косметику, за ней – географические карты. Плюрализм так плюрализм. Лина села поболтать за стол к приятельнице из питерского издательства, точно так же, как и она сама, сопротивлявшейся масскульту. Народ подходил, листал книги и вступал в диалог.

– Скажите, а почему так дорого? Вот я бы купил вашего Битова, но подешевле, – обиженно сказал пожилой мужчина с пачкой халявной печатной продукции в руках.

– Извините, а вы по кулинарии ничего не издаете? – спросила пышная блондинка. – А то я по всей ярмарке ищу маринады.

– Мне про любовь, – попросила девушка с волосами оранжевого цвета и, повертев Бунина, сморщилась: – Нет, это совсем не то…

– Подарите что-нибудь обществу инвалидов, – осклабился здоровенный детина с огромной сумкой, набитой книгами, и, пока хозяйка стола разглядывала его в недоумении, сгреб пару изданий.

– Я пишу романы на разные темы, – обратился лохматый похмельный тип с неоднозначно застегнутыми пуговицами на ширинке, – и мог бы предложить кое-что вашему издательству.

Лина решила уходить, но объявили перерыв, и в помещение ярмарки хлынули парами маленькие дети с шариками в руках. Большая их часть была одинаково одета и растерянно стреляла глазами.

– Предвыборная акция для сирот, – пояснила приятельница. Плотный номенклатурный дядька вышел на эстраду в центре зала и начал докладывать о счастливом детстве. Его сменили артисты в костюмах, и под сбивающую громкостью с ног фонограмму начали тюзовскую халтуру. Но дети все равно смеялись, пританцовывали и грызли спонсорские конфеты. Среди них было много темнокожих, что называется «в нашу гавань заходили корабли, большие корабли из океана»…

Глядя на детей, для которых продолжалось то, что кончилось для Лины со взрослостью и самостоятельностью, она чуть не всплакнула, попрощалась и решительно пошла в город. Она бы впала в ипохондрию на весь день, если бы не наткнулась на надпись на парикмахерской «Поработал – отдохни!» и не вспомнила, что опаздывает на мероприятие в книжном магазине.

Собственно, этот магазин-салон по имени «Пушкин» и был инициатором праздника, просто Литературный музей вытащил губернаторские деньги у него из-под носа. Лина заторопилась мимо вывесок и карточных телефонов-автоматов с надписью «Картофон» на лице.

В магазине-салоне, удовлетворяющем западным стандартам, местный поэт читал стихи про предсмертную морошку, которой солнцу русской поэзии так вовремя и не дали. Публика задыхалась от жары.

– Невероятная ситуация, – обратилась к Лине незнакомая дама с пучком. – Не понимаю, что здесь празднуют. Пир во время чумы. Я, член Союза писателей Украины, автор пяти книг для школьников, вынуждена голодать. Мою прозу перестали печатать, я осталась на копеечной пенсии.

– Многие получают копеечную пенсию, – вяло откликнулась Лина. Видно, у нее на лице было написано «сюда изливают душу».

– Но я получаю пенсию как какая-нибудь учительница. Моя повесть «Личный дневник пионерки» была удостоена премии Ленинского комсомола, – подчеркнула дама и поправила недвусмысленно драгоценную брошь на монументальной груди.

Лина попыталась отойти, но дорогу перекрывала толпа, прилипшая к поддувающему кондиционеру.

– И будто ни у кого нет совести, – схватила дама Лину за пуговицу. – Они думают, что страна выживет без интеллигенции…

– А сейчас мы все вместе будем пить чай с пушкинским пирогом! – объявил ведущий мероприятия, жанр которого Лине так и не удалось установить.

– Как вы думаете, что такое пушкинский пирог? – попыталась Лина отцепить даму от себя и от темы.

– Господи, обычный пирог с капустой. Придумали пошлость, – зашипела та. – Посмотрите, что лежит на полках! Издаются одни выскочки и бездарности. Говорят, у вас в России так же.

Лина бросилась от нее к пирогу.

Из салона-магазина «Пушкин» сборище двинулось доедать в сад Литературного музея, где среди роз и ненавязчивых фонтанчиков ждали столы. Красотка директриса музея показала свои уличные владения: примыкающее к музею богемное кафе и скульптуры в саду, просмотр коих обходился туристам в пять гривен.

Первый взгляд в литературном саду упирался в памятник Михаилу Жванецкому величиной с комнатную болонку. Веселый пузанчик, отточивший жало на борьбе с несправедливостью, сиял раскаленным металлом.

– Жванецкому очень не понравился памятник, – потупилась директриса, – он ему показался маленьким…

Лине почему-то вспомнилось интервью великого юмориста на первом конкурсе красоты в качестве члена жюри. Неприлично замаслясь взором, классик обличения промурлыкал:

– Ну, мы кое-что тут себе, конечно, присмотрели…

Лине еще тогда подумалось, как бы выглядела перевернутая модель. Длинноногие девчонки сидят в жюри, а по подиуму в плавках расхаживают носители животов, амбиций, сальных острот и закатно конвульсирующих половых членов.

– Номер восьмой не прошел на следующий тур, – объявляет председатель девичьего жюри.

И номер восьмой, нервно подпрыгивая на склеротических ножках, выкрикивает:

– Я еще остроумный. И потом, я страдал. У меня много денег. Меня обожают бандиты. Я связан с мафией.

Но девчонки перечеркивают его мужскую судьбу, устало объясняя:

– Какой второй тур? Что вы тут права качаете? С чем вы к нам пришли? Фактура запущена. Походки в принципе нет. Кожа – как на старых зимних сапогах, в которых ходили по улицам, посыпанным солью. И главное, кто за вами стоит?

Именно такой текст на конкурсе красоты сказали члены жюри хорошенькой, как персик, подруге Лининой дочери, после чего она траванулась таблетками. Слава богу, успели откачать!

Вторым был памятник собирательному герою одесских анекдотов, еврею Рабиновичу. Рабинович задирал к небу нос невероятных размеров. Третьим номером шла авангардистская рыбачка Соня.

– Представляете, – сказала директор музея, – как только мы ее поставили, в Одессу вернулась кефаль.

Одесситы жаловались, что стоит производство, не понимая, что наконец остались один на один с чистым морем, в которое прежде сливали промышленные отходы. И ни секунды не связывали с этим возвращение кефали и морского конька.

Лининой соседкой по столу оказалась очаровательная предпринимательница, возящая из Москвы шмотки.

– А вот если бы я писала законы, я бы сделала так, чтобы всяких пьющих женщин, бомжих и проституток сразу насильно стерилизовали, – сказала она после третьей рюмки.

– Это фашизм, – возразила Лина.

– А не фашизм, когда они детей на помойку выбрасывают? Когда толпы беспризорников живут в подвалах? – возмутилась предпринимательница.

– Это не фашизм, а слабые социальные программы, – пояснила Лина.

– Вот и давайте их стерилизовать, пока слабые социальные программы, – настаивала собеседница с удивительным упорством.

– А кто будет решать, кого стерилизовать? – ехидно поинтересовалась Лина.

– Специальные нравственные и очень уважаемые люди. Врачи, психологи, хорошие матери, – с готовностью откликнулась предпринимательница.

Лина поняла, что это безнадежно, и уставилась за забор садика, за которым стоял фургон с надписью «Жизнь прекрасна! Заказывайте кондитерские изделия по телефону…».

– Учтите, на Привозе можно ходить, только прижимая сумку к груди. У нас все воруют. Чашу в костеле украли! Я, правда, неверующая, но это же вообще, чтоб не было совести ни капельки! Это же не в райкоме воровать! – риторически излагала другая соседка по столу.

– Фирменное одесское блюдо называется «Тещин язык». Пальчики оближете! – громко объяснял лысый мужчина с другого конца стола. – Берется синенький, режется вдоль, чтоб, знаете, так, зернышки были видны. Солится, перчится изо всех сил и запекается. Берете в рот, обжигаетесь и вспоминаете свою тещу, гадюку.

– И ведь знаете, даже среди нас встречаются люди, полагающие, что «Тайный дневник Пушкина» Михаила Армолинского принадлежит перу Александра Сергеевича! – безутешно говорила дама с веером.

– А еще у нас есть тещин мост. Вон там, беленький, за двумя другими мостами. У одного первого секретаря была очень крутая теща. Он перед ней дрожал как осиновый лист. А она жила за горочкой. И чтоб ей было удобней ходить к дочке в гости, он построил этот мост, – не унимался лысый мужчина.

– Да, да… И этот безнравственный проект российского телевидения, в котором артисты и политики читают стихи Пушкина. А в конце Жириновский прибавляет к Пушкину от себя! Не понимаю, как это можно? – горевала дама с веером. – Они уже все отняли у нас! Но пусть они не трогают нашего Пушкина!

Лина пробралась в конец стола к Сергею Романычу. Его насиловала дама, живущая на собирании пустых бутылок.

– Вы такой известный человек, вы должны найти мне спонсора на издание книжки «Письма Пушкина южного периода», – говорила она, теребя его за короткий рукав рубашки.

– Голубушка, но у меня нет богатых друзей. Кроме того, спонсора надо убедить в том, что ему необходимо потратить именно столько денег именно на эту книгу, – растерянно отбивался Сергей Романыч.

– Вы ему скажите про будущее России, про ответственность перед потомками. Он вам поверит. Они же все дебилы! – говорила дама нараспев.

– Дебилы не умеют зарабатывать денег, – злобно влезла Лина.

– Умеют. Потому что они торгуют совестью! – настаивала дама.

– Если вы хотите просить денег на издание у киллеров, то конечно. Но все остальные торгуют своими силами и профессиональными навыками. – У Лины была масса претензий к представителям коммерческой элиты, но вид побирающейся тетки, сидящей на своем антиквариате, выводил ее из себя. – Сергей Романыч, у меня деловой разговор. Пройдемте на ту скамейку.

– Спасибо, что вырвали меня. Эта женщина просто рэкет. Она весь срок меня преследует своими «Южными письмами Пушкина», – пожаловался он, расположившись с Линой возле фонтана.

– Ну, что там дальше было? Напойте еще кусочек. А то я кому-нибудь здесь набью морду. У меня от них избыточная интоксикация, – попросила она.

– Хорошо. Но исключительно в терапевтических целях. А то мы с вами зачастили. Значит, 4 ноября, после получения Пушкиным анонимки, Натали признается ему во всем. Она показывает письма Дантеса, которые хранила, а не выбрасывала, как предписывает этикет порядочной женщине.

– Она впрямую говорит Пушкину, что любит Дантеса? – выдохнула Лина.

– Не знаю. Свидетельств нет. Полагаю, она говорит, что любила. Но он видит, что любит! Он пишет после этого Геккерену: «…чувство, которое, может быть, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении весьма заслуженном…» Пишет, но не верит этому ни секунды и потому изо всех сил нарывается на дуэль.

Лина добралась до гостиницы и села в уличный бар выпить джина под звездным небом. Было пусто, только за дальним столиком сидел кого-то напоминающий мужчина лет пятидесяти. На поиски лагеря оставалось завтра, обещавшее начаться с катания на катере.

Лина оттягивала это сознательно, ворошить пространство детства было боязно. Но отказаться в принципе было не в ее стиле, она считала «лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть». Собственно, что такого она увидит, кроме примет бессмысленного детского унижения, о котором все давно выяснила…

– Ну что? – неожиданно гаркнул мужчина с дальнего столика, сгреб бутылку водки и переместился к Лине за столик. – Одна и никому не нужна? Точно, как я!

Лина внутренне подобралась, чтобы вышвырнуть его так, чтобы с сердечными перебоями летел до пляжа Аркадии, но узнала в нем суперизвестного артиста Василия Краснова.

– Мы с тобой сейчас немножечко выпьем, – сказал Краснов, с чувством разливая водку. – А эти суки пускай утонут в собственной желчи! Правильно, девочка?

– Договорились, – ответила Лина. У нее было достаточно жизненного опыта, чтобы не спорить с сильно подпившей звездой, для которой весь мир – сцена.

– Какая ты ласковая, – ответил артист. – Сейчас берем такси и едем к тебе.

– Я живу в этой гостинице, – объяснила Лина.

– Еще лучше. Только не говори, что ты меня не хочешь. А то я пойду к администраторше. Мне ведь ни одна баба не откажет. Соображаешь?

– Ни одна, – бережно ответила Лина, представив, что переживет от подобного предложения пожилая, вяжущая носки администраторша.

– Приехал, блин, сниматься в каком-то говне! Налили подливки по телефону. А в натуре: сценарий – блевотина, режиссер – педрила, денег – с мухину письку! Понимаешь, девочка? Что остается делать? Материться и плакать! – Он бодро выпил свой стакан и налил еще. – Умру я скоро! А меня еще никто толком не снял…

– Ну, зачем так мрачно? – приободрила Лина.

– А ты знаешь, что у меня уже было два микроинфаркта, девочка? Я уже слышал, как курносая цокает каблуками! А ведь я еще ничего не успел сказать… – сказал он, и его огромные глаза заблестели.

Краснов был большой артист, и если б Лина не знала, что плакать во ВГИКе учат на первом курсе, она бы разрыдалась в ответ.

– Жена у меня – сука. Дочка – проститутка! Понимаешь? – сказал Краснов и начал массировать область сердца. – Бабы, их бить надо чаще! Мало я баб бил! Как говорил один мой знакомый: «Угораздило же меня с душой и талантом родиться в России!»

– Это Пушкин говорил, – машинально поправила Лина.

– Нам, татарам, одна хрен… – уронил Краснов на грудь кудрявую седеющую голову. Лина залюбовалась, это практически был кадр из фильма-хита, где он играл преданного корешами криминального авторитета.

– Я очень люблю вас как артиста, – сказала она, понимая, что наступил момент социальных поглаживаний.

– А ты откуда знаешь, что Пушкин? – спросил Краснов, уголки его рта потеплели от признания. – Ты учительница? Давно я не спал с учительницами… Слушай, девочка, я тебя хочу. Но сначала я хочу писать. Где тут писают?

– По поводу писать – вон те кусты роз. По поводу остального – мимо. – Лина все еще сдерживала хихиканье.

– Ну, я пошел в розы. – Артист более-менее вписался в вертикаль и с трудом двинулся к кустам. – А ты пока настраивайся, девочка. Внутренне собирайся. А то помирать станешь, вспомнить будет нечего…

Лина нежно проводила глазами его удаляющуюся двухметровую фигуру, со всех сторон и во всех позах исследованную кинематографом, допила джин и приготовилась быстро слинять, но из кустов раздался сначала дикий хруст, а затем дикий вопль.

Лина бросилась туда и обнаружила Краснова лежащим в полуспущенных брюках, держащимся за сердце и хватающим воздух потемневшими губами. Она чуть с ума не сошла от страха и, представив, во что может вылиться любое неграмотное телодвижение в ситуации с известным артистом в кустах при по неизвестным причинам спущенных брюках, побежала в гостиницу к администраторше.

– «Скорую»! – заорала она на все фойе. – Вызовите «скорую»! Там Василий Краснов в кустах! Ему плохо! У него было два инфаркта!

– Господи боже мой! – запричитала пожилая администраторша, недальновидно назначенная Красновым в качестве объекта сексуального потребления. – Бежите скорей к нему, а я жену позову из пятидесятого номера! Может, какую таблетку даст! У нас «скорая» ездит редко и медленно! Толку от нее – кот наплакал!

– Лучше я к жене в пятидесятый, а вы к нему! – крикнула Лина и, не дожидаясь лифта, понеслась вверх через две ступеньки.

«Редко битая», по уверениям Краснова, жена оказалась милой дамой в пеньюаре.

– Упал? – спросила она, зевая. – Спасибо. Сейчас я спущусь. Только кофту надену. Да вы не волнуйтесь так. Столько водки жрать, здоровое сердце не выдержит…

Лина побежала вниз. Краснов сидел на газоне, штаны были в общих чертах натянуты, дышал он еще плохо, но глаза уже блестели. Администраторша летала вокруг него, как бабочка вокруг свечи, протирая носовым платком, намоченным в водке, веер царапин на знаменитом лице:

– Голубчик ты мой! А я подую, чтоб не щипало… Розы-то они, сволочи, с шипами. Что ж тебе в тех розах-то понадобилось? А на них еще пыль всякая, можно сказать, инфекция…

– Видишь, девочка, какие из-за тебя издержки… – агрессивно начал было Краснов, морщась от боли и массируя сердце, но вдруг лицо его вспыхнуло глубоко жалобной гаммой.

За Лининой спиной нарисовалась «мало битая жена».

– Масик, – сказала она голосом оперуполномоченного, – что ж ты, свинья, с рожей сделал? У тебя ж с утра съемки.

– Зашпаклюют, не развалятся. Лучше посмотри, как я ушибся, идти не могу, – заканючил артист.

– Как ты ушибся, меня не волнует, если помнишь, завтра ты снимаешься на лошади. И никакого дублера не заказано. Так что, масик, будешь скакать по системе Станиславского.

– Может, я не пойду завтра, – проныл он. – Пусть больничный выпишут, у меня пульс сто.

– Пойдешь, масик. Я обещала Кошкину доставить тебя на съемки хоть в свинцовом гробу. Натура уходит, – резюмировала «мало битая жена» и закурила.

– Думаю, что я больше не нужна, – мягко сказала ей Лина.

– Да, спасибо большое. Извините, ради бога. Вы ж понимаете, великий артист, ни дня без строчки, – улыбнулась жена Краснова.

«Бедная баба, – подумала Лина. – Вот вляпалась». В отличие от большинства женщин она хорошо понимала, о чем идет речь, потому что лет десять тому назад честно оттрубила роман с известным артистом Дудкиным. Девчонки завидовали, когда она появлялась с ним на тусовках, не подозревая, как устроена реальная архитектура отношений. В постели Дудкин непременно вспоминал, как его обидели на очередных репетициях или съемках. Видимо, это был необходимый зачин, настраивающий его гормональные процессы. Жалобы прекращались только на короткий период коитуса, затем возобновлялись с новой силой.

Лина принимала это как печальную данность, так же, как то, что его совершенно не интересует ее жизнь; как то, что он привык назначать встречи в дорогом общепите и никогда не платить за это; как то, что, кочуя из постели в постель, ни секунды не задумывался о венерологической безопасности партнерш; как то, что обожал похвастать десятком незаконнорожденных финансово не обременяющих детишек.

Лине просто надо было переболеть этим, как детям приходится один раз обжечься, чтоб уточнить отношения с конфоркой. Однажды он прервал поток постельных жалоб на судьбу-обидчицу, и породистое лицо затуманилось мыслью.

– О чем ты думаешь? – с придыханием спросила Лина, ей всегда страшно хотелось, чтоб внешность мужчины дотягивала до его мозгов.

– Всю неделю думаю, рыбка, в чем ходить зимой. Дубленка – как-то фальшиво. Шуба – слишком оперно. Увы, придется шить зимнее пальто.

Он был патологически скуп, и Лина про себя хихикала его рассказам о том, что артистка Н. после разрыва выбросила в унитаз подаренное им кольцо с бриллиантом. Но однажды, после полугодового перерыва, когда Лина о Дудкине и думать забыла, он сразил кредитоспособностью. Приглашение в кабак не выглядело вызывающе, неожиданностью было, когда артист заплатил сам. Потом купил шикарный букет роз, ночью реализовался на двести процентов не только в нытье. А утром, приняв эпическую позу, произнес, модулируя голосом:

– Ты поняла, рыбка? Это был финал. Сегодня мы прощаемся с нашей любовью.

Лина чуть не прыснула, но с тех пор точно знала, что мужчины платят не «за», а «для».

Черновой тоже платил «для». Он все в жизни делал «для». Для праздника. Он словно боялся денег, и только они оказывались в руках, обменивал их на что-то яркое: ящик водки, ведро роз, огромную мягкую игрушку. Собственно, деньги были ему не нужны, потому что он передвигался по миру, который его обожал. Его кормили, поили и селили, где бы он ни появлялся. Он был неприхотлив, но мгновенно эстетизировал пространство вокруг себя. А Лина была домашней курицей, ощущающей мир устойчивым, когда в кошельке деньги, в холодильнике еда, а в платяном шкафу вкусно пахнущие стопки чистого белья. Она потом стала другой.

Впрочем, видела и обратную сторону универсальной совместимости Чернового с мирозданием. Вереницу нарожавших от него дур, наивно надеющихся на то, что «вот уж этот ребенок его привяжет»; стариков родителей, крутящихся на скудные пенсии и все лето на дачном участке обеспечивающих зиму вареньями и соленьями. Старики обожали сыночка, но стыдились перед соседями за его длинные, наполовину седые волосы, меховые жилетки и ношеные джинсы. За то, что он непонятно кто – «вот в наше время были песни музыкальные, а Вовка свои точно лает».

Они обрадовались Лине, надеясь, что образумит непутевого Чернового. Назначили ее «приличной невесткой» и страшно обиделись, разузнав о муже и детях.

– Мать вчера говорит: «Одни шалавы тебе, Вовка, попадаются. Первая пришла на вид приличная, на язык грамотная, а поглубже копнули – от мужа гуляет!» – хохотал Черновой.

Фанаты засыпали с его именем на устах, а родители врали родственникам:

– По командировкам деньги зарабатывает, геолог или там что-то такое. Вот ведь только никак не женится, никак внуков нам не подарит. Да ведь дело понятное, где сейчас приличную женщину найдешь?

А вдалеке, в комнатах с самопальными афишами группы «Иные», в центре которых длинноволосый немолодой мужчина с дикой физиономией прижимал к телу электрогитару, в немереных количествах произрастали их внуки.

Черновой был блистательный пофигист и принимал только вещи, которые его заводили. И Лина знала, что в один прекрасный день она выпадет для него из числа этих вещей. И думала, что тогда она скорей всего умрет.

Она писала:

От кончиков ваших пальцев до списка моих иллюзий

Пространство горит, как рана, и время стоит, как купол.

И рушится весь опыт, и было б честней и лучше,

Когда б не передо мною стоял этот дивный кубок.

Но подле меня такое успокоенье разлито,

Что я забываю вовсе, что вы меня нынче звали

Затем, чтоб при мне погибнуть от полного безразличья

К миру и проследить, чтоб я умерла с вами.

Но она не умерла. Она долго болела душой, кружилась в суицидных настроениях. А потом вышла в мир новой. Она поняла, что любила в Черновом то, чего в ней самой не хватало, и начала отстраивать это внутри себя. Она написала на бумажке в столбик все, чего боится, и все, в чем нуждается. Она помнила афоризм «Не боритесь с самим собой, силы слишком неравны» и стала его опровергать. Она победила страх одиночества, детских болезней, стоматологов, самолетов, предательства…

Доходили слухи, что Черновой осел в Прибалтике, увел даму с тяжелым взором у мужа – известного художника и ходит при ней по одной половице. Она не верила, пока кто-то не привез кассету с его новыми песнями. Это было попсовое говно для зарабатывания денег. Дама была назначена алиби тому, что у него хрустнул весь социальный хребет.

Ощущение острой боли у Лины давно прошло. На смену явилось раздражение бесхозяйственностью жизни: взяла талантливого человека, сунула в пламя страсти, вынула обычного. Чего было огород городить? Ну, боялся он эмоциональной зависимости от баб, ну так что? За это его, что ли, в рабство сдавать? Здесь стоял маяком целого поколения, а там пытается переплюнуть гонорарами художественного мэтра возле его бывшей жены. Она, конечно, говорила жизни гипотетическое «спасибо» за то, что отвалила ей этот роман как главное высшее образование, но обижалась за назидательность биографии Чернового.

Следующее утро в автобусе началось, можно сказать, традиционно. Организаторша долго откашливалась, а потом бодро объявила:

– В связи с финансовыми проблемами проекта прогулка на катере отменяется. Но мы готовы предложить вам не менее интересное приключение – одесскую канатную дорогу.

Под разочарованное обсуждение автобус затормозил на Французском бульваре, и пушкинистская тусовка рассредоточилась по грубым жестяным кабинкам. Размещение, впрочем, больше напоминало укрощение кабинок, поскольку сервис не предусматривал их остановки в процессе заселения. Дама с веером вывихнула ногу, господин с брюшком порвал брюки; и дрожа, и скрипя, кабинки поползли вниз к берегу. Тросы плотоядно урчали, а ветер с моря цинично раскачивал железные коробочки с пушкинистами.

– Федор Иванович, объясните мне как физик, – испуганно кричала дама с веером в соседнюю кабинку. – Там написано «Раскачивать кабинки опасно для жизни», как мне ее остановить?

– Я – физик-теоретик, а не механик, – отвечал собеседник, видимо, делавший на конференции доклад «Пушкин и физическая теория», – но мне кажется, особенной опасности пока нет.

Внизу ползли мелкие люди и пушистые заросли, сверху лупило солнце, а по золотому сечению пейзажа в сторону моря двигались участники пушкинского проекта.

Кабинки добрались до финала, но поскольку не было инструкций, никто не выпрыгнул на полном скаку, и, эпилептически дергаясь на повороте обратно, эскорт двинулся вверх, пока сбитая с толку служительница нижнего отдела канатной дороги в бессильной злобе кричала:

– Вы шо там, все идиоты? Вы шо, выйти не можете? Это ж другая оплата пошла! А ну как кто бы из кабинки на повороте сиганул? У меня б тут из вас один бульон был!

Путешественники чувствовали себя неловко, но ничем не могли ей помочь. Однако, не доезжая до финала, дорога замерла. Кабинки цинично повисли над шоссе, а пушкинисты схватились за валидол и заорали друг другу изо всех сил:

– Что там такое?

– Спросите у тех, кто туда ближе.

– Они все равно далеко!

– Но все-таки ближе, чем мы!

– Видимо, авария!

– А мы не упадем вниз?

– А кто знает, вы же в Одессе!

– Милочка, передайте мне какую-нибудь сердечную таблетку.

– Вы далеко…

– Так вы киньте.

– Да вы ж не поймаете. У вас же зрение плохое.

– Да вы киньте, вы только завяжите ее в носовой платок.

– Да я в него уже сморкалась.

– Какая разница, если мы все сейчас упадем вниз…

Лина не без ехидства подумала, что погибнуть на одесской канатной дороге в пушкинском проекте, не добравшись до детского лагеря, просто стеб с перебором. Внезапно трос затрясло так, что дамы завизжали, затем он начал конвульсивно дергаться, подтягивая кабинки вперед. Пушкинисты молились и матерились, а Лина начала массировать оледеневшие от испуга руки. По логике вибрации троса постепенно приходило понимание того, что кто-то уже выручает их, хотя и довольно экзотическим способом. Публика приободрилась и заголосила «Ямщик, не гони лошадей».

Линина кабинка была в середине, и момента вызволения, знаменующегося воплем «ура!», ей пришлось ждать долго. На площадке, откуда путешествие началось, стояла толпа возбужденных спасшихся, а три испитых мужичонка, обливаясь потом, манипулировали огромной катушкой с тросом.

– Я вообще не понимаю, товарищи, о чем этот крик? – удивлялась организаторша. – Ну, кончилось электричество! Ну так что? Вас что, не подтянули? Оставили спать ночью в кабинке? Вот люди за гроши работают, вас подтягивают! У нас за двадцать пять лет на канатной дороге ни одной аварии! Сотни людей в день едут вниз к морю. Я не знала, что вы все такие сахарные!

Праздник закончился, и с гостями уже можно было не церемониться. У Лины колотилось сердце, но не было сил учить кого-либо, как обращаться с гостями. Она смылась по-английски, села на такси и поехала в Аркадию. «Запомните телефон нашей компании как „Отче наш“!» – кричала радиореклама в автомобиле. Лина нашла летний экскурсионный трамвай без стекол и уселась к окну.

– Отдохнуть приехали? – подсела с ней худая приветливая старушка.

– Да, – ответила Лина.

– Шо-нибудь из вещей уже купили хорошего?

– Я и не видела у вас особо магазинов.

– Правильно. У нас в Одессе теперь нет магазинов. У нас теперь совсем другая жизнь. На Дерибасовской есть магазины, но это для бандитов. Нет, я ничего не хочу сказать, я даже Карабаса помню мальчиком. Он был славный мальчик. Как они могли его убить? – Она достала из кармана платок и долго в него сморкалась.

– Кто такой Карабас? – спросила Лина, потому что дама производила впечатление активной, но психически скомпенсированной.

– Это наш бывший главный бандит. Люди прошлого мэра его убили. Вся Одесса в курсе, кроме милиции. Вы ж понимаете? Теперь поди знай, кого бандиты назначат главным… Так вот на Дерибасовской одеваются только бандиты, чтоб вся Дерибасовская видела, как они входят в магазин и выходят с покупкой. Дальше идут люди богатые и молодежь. Они одеваются на рынке улица Двадцать пятой дивизии. А люди приличные, как мы с вами, для них – «седьмой километр».

– Что значит «седьмой километр»?

– Это рынок в семи километрах от города. Там много всего, и танцуют на дискотеках прямо посреди торговли. Но его даже весь не обойти, он слишком большой. Как Эрмитаж. Видите, на мне очень приличное платьице? Оттуда, только жалко, шо ночью…

– Что ночью? – Лина не понимала половины текста собеседницы.

– «Седьмой километр» работает по ночам. Это им удобно. А нам нет. Ночью они вам все шо угодно подсунут, поэтому мы ходим туда с мощными фонарями. На Привоз – со своими весами, а на «седьмой километр» – с фонарями. А потом, ночью налоговая полиция спит. Так шо езжайте, но с фонарем, скажете мне спасибо. Главное я вам сказала, а глупости сейчас мальчик придет расскажет. Мне в семьдесят восьмом начальник говорит: «Идите, Нюся, на экскурсовода, у вас же язык без костей». А зачем мне это надо? Я себе вожу и вожу трамвай. А экскурсоводам раньше текст проверяли, не дай бог, не то скажет против власти. Раньше все экскурсоводы были ученые, партийные, а теперь мальчишек присылают. Ну все, трамвай набился, пора. – Она встала, гордо прошла и села в водительскую кабину.

По натуре Лина была приветлива, но сдержанна, и почти восточная эмоциональность одесситов приводила ее в восторг. Старушка заняла место перед пультом и навсегда забыла о Лине, а она продолжала греться ее теплом.

Кудрявый юноша в правильной рубашке с коротким рукавом сел на первое сиденье и начал проверять микрофон с чудовищным звуком.

– Дорогие одесситы и гости нашего города, экскурсионный трамвай отправляется по своему традиционному маршруту, – начал он важным, чуть устоявшимся баритоном, продолжая сидеть спиной к публике.

– Нет, ты ж посмотри на него! Он опять, гаденыш, прицепился! – вдруг кровожадно завизжала водительница трамвая и бросилась на улицу. – Лови, лови его, Боря, заходи справа! Обрывай ему ноги!

Юный экскурсовод помчался как заяц, забыв о заявленной степенности. А по мимическому участию публики Лина поняла, что служители трамвая отлавливают прицепившегося сзади покататься мальчишку. Салочки заняли минут пять, взогрев всю компанию. Стряхнутый мальчишка долго показывал вслед трамваю вытянутый средний палец. А усталые, но довольные вагоновожатая и экскурсовод вернулись к основным обязанностям.

Маршрут пролегал по совершенно антиэстетичным и антиисторичным местам. Хрип микрофона несвежей лексикой пропагандировал отели и здравницы, а визуальный ряд утопал в пыли и обшарпанности. Праздник жизни состоял не в этом, а в том, как страстно экскурсионные служители раскланивались с другими трамвайщиками и знакомыми на улицах, как восторженно прохожие заглядывали в глаза сидящим перед незастекленными окнами трамвая, производя их в ранг участников не то свадьбы, не то киносъемки. Лина уже понимала, что вся жизнь Одессы – карнавал, и соглашалась в нем участвовать, но к этому хотелось красивых кусков города.

У базарчика дорогу экскурсионному трамваю перегородил обычный. Собственно, он стоял как вкопанный, потому что водитель пошел купить себе водички или там рыбки.

– Он же ж совести вообще никогда не имеет! Я это всегда говорила! – заголосила пожилая хозяйка Лининого трамвая. – Он же ж забыл напрочь, шо у меня люди платные. Поставил своих бесплатных, бесстыжий, и ушел как ни в чем не бывало.

– Что значит бесплатные? – спросила Лина у женщины с ребенком на соседней скамейке.

– А у нас отменили плату в транспорте. А шо ее держать, когда никто не платит? Шо тем контролерам зарплату платить, когда они никого не ловят? У нас в Одессе коммунизм, – гордо ответила женщина.

Тем временем экскурсовод вышел из стоящего трамвая и тоже отправился на рыночек. Минут через пять появился виновник затора с виноватым счастливым лицом, пакетом сока и свертком.

– Што вы там, Моня, так долго покупали? – закричала старушка из водительской кабинки. – Неужели брынзу? Брынзу надо брать на Привозе, я вам скажу, у кого! Давайте отгоняйте своих дармоедов, нам приличным людям уже город надо показывать.

– Отъезжаю, тетя Нюся, аллюром. С утра без ничего в желудке, в глазах – кома, – прокричал Моня, подходя к своей кабине.

– А шо ваша Соня считает, что она уже вам не жена, шоб дать с собой мужчине бутерброд? – поинтересовалась старушка.

– Ай, тетя Нюся, Соня крутит помидоры и синенькие. Ей некогда. – Он помахал рукой, скрылся в кабине, и его трамвай наконец тронулся.

– Во-первых, синенькие еще рано крутить, они еще будут дешевле, – сказала вагоноводительница, обращаясь к салону, – во-вторых, где же Боря? Мы же не можем ехать дальше без Бори, а там в затылок бесплатные едут, мы ж им заперли дорогу, как кусок в горле.

– Боря ваш непутевый ушел на рыночек. Наверное, с какой-нибудь девушкой болтает, – пояснила женщина с ребенком, сидящая за Линой.

Старушка медленно стронула трамвай, из-за стены рынка выскочил Боря с кулечком.

– Бежите, Боря, бежите, я ползу как черепаха. Шо вы там купили? – крикнула ему старушка в окно.

– Персики, тетя Нюся, – сознался Боря, запрыгивая на подножку.

– И почем те персики? – не отставала старушка.

– Две гривны.

– Две гривны? Вы, Боря, перегрелись? Ваша мама простой честный библиотекарь, а вы покупаете персики по две гривны! Вы шо, не можете прийти ко мне и набрать их бесплатно? Вы себя ведете, как будто работаете в киоске игральных автоматов. Уже ж читайте дальше вашу экскурсию…

Когда трамвай замер на финальной точке, Лина побрела в неопределенную сторону и добрела до ресторанчика, называющегося не то дельфином, не то кенгуру, короче, какой-то зверушкой обтекаемого дизайна. Она весело вошла в зал и, как назло, увидела приятеля юности. Пустейшего хмыря с машинально маслеными глазами. В Москве на одном бы поле не села, но здесь это выглядело бы как демонстрация. Лина опустилась на стул рядом и сделала заказ.

– Во везуха, землячку встретил! – затарахтел он. – Ты как, старушка? А у меня жизнь дала трещину, а потом вся покрошилась… Живопись забросил. Пил. Даже грузчиком работал. Сейчас школьный дружок в свой магазин взял. Стою, как чмо, с деревяшкой на груди: «Шубы, дубленки – 24 часа». Деньги – раз, талон на обед в «Макдоналдсе» – два, баб можно клеить немерено – три. Вроде как магазин рекламируешь, а сам почву щупаешь. Недавно семнадцатилетнюю уболтал в подсобке трахнуться. Деревня деревней, а я ей баки залил, что дубленку из-под полы достану. Поверила.

– Как был свиньей, так и остался, – поморщилась Лина, представив себе перепуганную дурочку, которая Москву до этого только по телевизору видела, а тело свое не привыкла считать особой ценностью.

– А что ты думаешь, я на «твою сестру» сорокалетнюю охотиться буду? У меня помело еще работает, а вас с остеохондрозом в «Камасутру» уже не посадишь, – фыркнул он.

– Да я что-то не помню, чтоб за тобой и двадцать лет назад кто из моей компании для камасутры охотился. Ты так вился, без лица, для статистики. Уж если «моя сестра» сорокалетняя помела захочет, то молодое купит. А про тебя даже подружкам не похвастаешься, их стошнит, – парировала Лина.

– Да вы суки все. Вам только деньги. Ну, не оказался я в нужное время в нужном месте, что ж меня теперь стрелять за это? Я некоторых знаю, у них один звонок по телефону десять тысяч долларов стоит. Вы все таких хотите. А я – художник. У меня так душа не прогибалась.

– При чем тут художник? Я тебя не художником, а раздолбаем помню. Пил, гулял, плохие книжки читал. От тебя приличная баба шарахается потому, что у нее другой стандарт жизни. Для нее это все равно что есть в плохой столовке или одеваться в турецкие шмотки. Не потому, что у тебя денег нет, а потому, что ты некачественная продукция: некачественный художник, некачественный бездельник, некачественный блядун. Пирог ни с чем.

– Да я скоро денег, знаешь, сколько загребу? Я сюда не отдыхать, а бабки приехал делать, – торжественно насупился он.

– Ты? – Лина чуть не расхохоталась. Она вспомнила, что лет двадцать тому назад он заныкал у нее сумму денег. Не то чтобы больших, но заметных. А потом начал прятаться, бегать, врать. И вернулся в компанию, когда почуял, что ей уже противно спрашивать. И так не с ней одной. Она знала, что подворовывающий человек очень быстро рушит свою биографию.

– У меня тут встреча. С двумя иностранцами. Посиди еще немного, сама увидишь. – Он важно глянул на часы.

– Ага, – поддакнула Лина, жуя салат, – с Колем и Клинтоном.

– Да ты вообще ничего обо мне не знаешь! У меня трое детей от трех браков, шесть ртов в общей сложности. Одного сына от армии косить, другой дочке за институт платить! – вдруг пожаловался он. – Слушай, давай по-людски. Я тут все за неделю вынюхал. Вечером тебе покажу салют на Дерибасовской. Они каждый вечер в десять салют палят. И еще местечко, где продается сувенир «Сало в шоколаде». Короче, конфеты такие. И поужинаем на улице под караоке. Я приглашаю.

Тут он дернулся и радостно закивал. В зал вошли два молодых смуглых парня. Это были такие сладкие университетские индийские мальчики из хороших семей, и Лина мгновенно поняла, что приятель юности соскочил с дубленок на наркотики.

Она мгновенно расплатилась и вышла из ресторанчика. Ее трясло. Раньше все было понятно: стукач был подонком. Но теперь, когда с одной стороны зрелый ублюдок становится трубопроводом чьей-то гибели, а с другой – ты не можешь заявить на него, потому что… а за последний год у сына в университете от передозировки погибли три мальчика… Хотелось закрыть глаза руками, заткнуть уши и бежать подальше, как будто ничего не поняла. Но ведь поняла же…

Она почувствовала себя отчетливо одинокой и побрела куда-то. «Ничего себе отдых… Сидел бы ты дома, Ерема, крутил бы свои веретена…» Все это напомнило ее прошлогоднюю американскую поездку.

Сначала ей не дали отдышаться после десятичасового перелета, во время которого ее мутило от страха и отвращения к себе за то, что, предполагая этот страх, не отказалась от престижной поездки. Ее впихнули в бессмысленное и энергичное тело конференции. Она сидела посреди отглаженных, шустрых и незнакомых, не понимала ни слова, ни жанра, хотя прилично говорила по-английски, глотала воздух как рыба на суше и полуобморочно мечтала завалиться под куст или кондиционер. Меньше всего ее занимало, как она одета, и потому во время ленча на нее напала бывалая американошьющаяся московская профессорша и голосом гэбэшного инструктора, объяснявшего прежде совкам: «ходить пятерками, на вопросы отвечать в рамках политинформации, своих не задавать, в знакомства не вступать», отчеканила:

– Америка, голубушка, не пускает в свой монастырь с чужим уставом. Во-первых, вы должны быть хорошо одеты. Ни в коем случае не лучше их потому, что мы приехали из бедной страны. Но и не хуже китайцев. Во-вторых, вы должны каждый день быть в новом, иначе они подумают, что вы не стираете и не гладите одежду. В-третьих, вы должны больше улыбаться. И самое главное, человеческий фактор. Теперь это здесь модно. Когда будете рассказывать о своем издательстве, пожалуйста, что-нибудь про лысину мужа, про то, что ест ваша любимая кошка и какие супы готовила ваша мама, когда вы учились в школе.

– Муж у меня лохматый, кошек ненавижу, в школе я была на продленке, и там кормили таким говном, что воспоминания вытеснились, – с наслаждением ответила Лина, вымещая злобу на всю Америку на этой пожилой отличнице.

Та забарабанила пальцами по столу и желчно предупредила:

– В таком случае не рассчитывайте, что ваше издательство поддержат грантом.

– А мне и не надо.

– А зачем вы вообще сюда прилетели?

– По недомыслию.

Потом она как-то раскачалась, встретила подружку юности, жалующуюся на местного мужа: «Дом купил – стекла до полу, я всю ночь от страха обмираю. Собаку завести не дает – аллергик. Оружие купить не разрешает – пацифист». Потом поехала к океану в компании омерзительных московских интеллигенток, прирабатывающих американскими прислугами у больных стариков. Потом оказалась на бесплатном рейсе в Лас-Вегасе с эмигрантами из Питера, истерически объясняющими ей, что Россия катится по склону.

Ей не подошла бравурная одноклеточность Америки и разнузданный поиск халявы в глазах соотечественников. Жирное тело Соединенных Штатов просвечивало русских, как лампа папиросную бумагу. И знакомые, казавшиеся прежде адекватными, начинали напоминать ласковых пиявок, самозабвенно обсуждающих архитектуру своих пиявочных технологий с тем же пафосом, с которым вели десять лет тому назад антисоветские разговоры. Лина обиделась на Америку за то, как легко в ее объятиях соплеменники отбрасывали ложный стыд. И ей было страшно одиноко среди жующего, лоснящегося и хихикающего племени прилипал.

Так же одиноко было и сейчас, в обязательном, как школьная программа, «быть или не быть»… «Я иду в ментовку и сообщаю, что этот тип наркокурьер… а там они все купленные…» Она брела и путалась в улицах, ехала в машинах и выходила где попало, спускалась к морю, поднималась к городу и даже не спрашивала дорогу, чтоб заглушить тоску. Сначала водитель такси, ругающий Ельцина. Потом радио в его машине с остротами типа «Мойте руки перед… и зад». Потом пожилая певица вся в черном с черным шапокляковским зонтом, поющая классические арии у Потемкинской лестницы.

Лина дала денег и, желая приободрить, спросила:

– Скажите, вы здешнюю консерваторию заканчивали?

– Здешнюю. Сначала по классу фортепиано. А потом по классу вокала.

Потом снова куда-то брела, пока перед ней возник дом немыслимой стилевой разнузданности с табличкой о том, что здесь жил Шолом-Алейхем. Почему-то обрадовалась, как встрече со старым знакомым.

– Простите, вы из этого дома? – спросила стильную девушку, гуляющую со старой сутулой собакой.

– Ну? – согласилась девушка с интересом.

– В какой квартире жил Шолом-Алейхем?

– А кто это?

– Вон же у вас табличка на доме.

– А я знаю? Они недавно повесили.

«Господи, чего я мотаюсь? Надо взять себя в руки и наконец поехать туда», – подумала Лина раздраженно, подняла руку, села в машину и отчетливо сказала: «Улица Перекопской дивизии. А там я узнаю место и покажу».

И вот они ездили, ездили, ездили… То какой-то забор казался знакомым, а потом фонарь отрицал его начисто. То некоторый угол дороги совпадал с ощущением «здесь поднимались, когда шли с моря» и тут же обламывался, потому что путь не вел в вероятные варианты. Она уже вышла из автомобиля, машинально заплатив такую кучу денег, что водитель сначала вытаращил глаза, а потом газанул, как гонщик. Совпадал поворот с дороги, решетка возле старой почты, в которую ходили покупать конверты для писем. А может, не ходили, а в каком-то другом куске жизни была такая же почта…

Там, куда сбегались виртуальные траектории, стоял старый помпезный санаторий, никак не вкладывающийся в прошлую картинку. Лина пробралась внутрь через заднюю калитку, но пожилая санаторская инфраструктура исключала театр воспоминаний. Лина нашла старика дворника и спросила, не знает ли, где тут тридцать лет тому назад было еще какое-нибудь детское лечебное заведение.

– Вон на той улице, милая. Только там такое было. Ну, мне вам даже неудобно говорить, – ответил он.

– Что там было? – удивилась Лина.

– Там, понимаете, не для простых детей было. Для всяких с отклонениями, у кого чего не так, – замялся он.

– А почему об этом неудобно говорить? – спросила Лина.

– Ну, такой красивой дамочке о таком неприятном. – Он сделал неопределенный жест рукой. Это было не заигрывание, а необходимость соблюсти политес и не ляпнуть неприличного. – А зачем вам?

– Да вот хочу найти. Я там тридцать лет тому назад отдыхала. Я как раз из этих детей с отклонениями, – улыбнулась она.

– Ой, господи… Прости мою душу грешную… А я-то вам такое сказал. Извините старика. Дело житейское. Вон как вы-то выправились. А я помню, таких детишек привозили, не дай бог. Смотреть мука, лучше б при родах померли. До пляжа на автобусе ездили…

Лина, улыбаясь, побрела в указанную сторону. Ее всегда забавляли такие ситуации. В детстве и юности она сталкивалась с тем, что по причине сколиоза ее машинально записывали в некий второй сорт, предполагая, что с ней лично жизнью это оговорено так четко, что не обсуждается в принципе. И приходилось себя одергивать: «Ах черт, этот человек считает меня неполноценной, придется хоть чуть-чуть посоответствовать для приличия». Когда она добивалась того, чего добивались и люди со здоровыми спинами, ей почему-то намекали на гиперкомпенсацию. Лина всегда пользовалась бешеным успехом у противоположного пола и была потрясена, услышав в школьном возрасте соседское «ничего, ничего, может, кто и возьмет замуж». А по взрослости обнаружила гендерные различия восприятия проблемы. Малознакомые женщины машинально как бы извинялись за свое телесное совершенство, в упор не видя, что их собственные мужья уже затеяли с Линой глазами диалог на тему «был бы счастлив».

Общество словно выталкивало ее в иную роль, как если бы она была худенькой китаянкой, а ей твердили, что она толстенная англичанка. К своему возрасту Лина считала спину двадцать пятой проблемой, а незнакомые глаза видели как первую, и получался языковой барьер.

Лина знала, что базовая проблема ее жизни никак не спина, а давящая невротичка мать, от которой она унаследовала жесткость, социальную активность, умение выдерживать любое соперничанье и нежелание подчиняться мужчине.

Мать была совком и, как всякий совок, совершенно не умела любить ребенка без оглядки, без всякого «если ты не соберешь игрушки и не сделаешь уроки». Она не знала, что доверие к матери впоследствии превращается в доверие к жизни и смерти; что любой страх, враждебность и подозрительность по отношению к матери выразятся страхом перед жизнью. Ведь она была воспитана точно такой же бабушкой.

Лина добрела до обещанного «санатория». Там было пусто и замызгано ремонтными работами. Села на лавочку в центре и начала накладывать сверху схему воспоминаний. Все было мимо. Реальные калитки не совпадали с гипотетическими. На месте футбольного поля стояли более чем сорокалетние дома. Некуда было подъезжать автобусу, а главное, не существовало никакого оврага с рестораном, часами созерцаемого из-за железной сетки.

Она бродила по периметру, спугивая ленивых кошек; дотрагивалась до обветшалых стен; растирала в пальцах и нюхала листья с акаций; прикидывала, где стоит солнце; поднимала с земли невыразительные палки и картонки… Это был не он!

Больше на этой улице ловить было нечего, потому что градус широты она прикидывала долготой маршрута от моря. Лагеря не было. Его не было физически. И как бы подробно она ни помнила, как сидит на дурацкой спевке, пишет письмо домой на грубом столе летней столовки, играет в вышибалы на плацу для построения или наряжается в пионерскую форму к торжественной линейке, его все равно не было. Его нельзя было доказать как теорему. Он был аксиомой.

Груз обид и унижений доблестно пережил нехитрую барачную архитектуру, на месте которой было построено что-то не поддающееся опознанию. И Лина подумала, как справедлив гераклитовский взгляд, воспринимающий мир как поток, как движение, как процесс, а не как набор пейзажей и предметов. И что она видела свое детство, как убранный на дачный чердак домик для Барби, в котором кукольные принадлежности десятилетиями хранят строй и порядок под мохнатым слоем пыли.

Она вышла с территории санатория с ощущением почему-то сброшенного груза. Почувствовала себя молодой, стройной и отдохнувшей, с наслаждением повторяя любимый афоризм мужа: «Отдых – это смена источников усталости».

В гостинице шли сборы. Кто-то скоро уезжал и сидел с чемоданами возле стойки администратора. Сергей Романыч пил минералку в уличном баре.

– Когда едете? – спросила Лина, подсев.

– Прямо сейчас. Вот только машина за мной задерживается, как бы не опоздать на самолет.

– Вы ж еще мне всего не рассказали, – обиженно сказала Лина.

– А всего и не рассказать. Хотите кофе?

– Нет. А есть еще какие-нибудь вещественные свидетельства любви Натали?

– После помолвки Дантеса с Екатериной Софья Карамзина пишет: «Натали нервна, замкнута, и, когда говорит о помолвке, голос у нее прерывается». Я смотрю, вас хорошо пробрало, – усмехнулся он.

– Сегодня ходила смотреть очень важный объект моего детства, – вдруг созналась Лина. – Я его не нашла, но перестала бояться. Так бывает?

– Именно так и бывает. Знаете, почему мы с вами так страстно обсуждаем сей треугольник? Потому что место Пушкина должно быть занято Пушкиным, а не психологическими проблемами тех, кто его хочет пользовать. Идентичность предполагает занимание всем своего места. В вашей голове под воздействием чего-то уценился объект страха. И вам стало легко потому, что он начал занимать свое место, – сказал Сергей Романыч.

– А что лучше – умереть, когда тебя разлюбили? Или разлюбить, когда умерли? – совсем уже по-детски спросила Лина.

– Знаете, это кому как повезет. Павлищев, зять Пушкина, сказал: «Он искал смерти с радостью, а потому был бы несчастлив, если б остался жив». Что бы он выиграл, если б убил Дантеса? Вернул чувства жены тем, что уничтожил объект ее безумной страсти? Он понимал, как сильно Натали любит, и ничего не мог сделать с собой. Он видел, что Дантес готов жениться на Екатерине, хотя сходит с ума по его жене. Что все пытаются отменить дуэль. Но все попали в ловушку. А ловушка раскрывалась в ту или иную сторону только со звуком падающего на дуэли тела. – Он грустно-грустно улыбнулся.

– Я вам так благодарна, – выдохнула Лина.

– Помилуйте, это я вам благодарен. Вы все выслушали. Я много думал про дуэль, это меня спасло в свое время. Мой лабиринт Минотавра, я ходил по нему годами. При социализме благодаря этому мог заниматься профессией и особенно не терять лица. Можно сказать, пользовался Пушкиным в корыстных целях. Впрочем, как и вы сейчас. Как и мы все тут. Вам что-то свое через это надо понять. Рад, если принес пользу. – Он посмотрел на часы. – Боюсь, что мне пора. Прощайте.

– Спасибо, – сказала Лина, – большое-большое.

Она посмотрела, как его пожилая спина в мятой рубашке удаляется к машине. Как разбитные пушкинистки в турецких платьях стоят в очереди экзальтированно прощаться с ним. Как кудрявятся позднеавгустовские листья перед тем, как пожелтеть и броситься вниз. Пахло морем, финалом странного празднества, и нестерпимо хотелось в Москву.

Мобильные связи

Новелла

Александре снилось, что она с подружками Инкой и Маринкой слоняется по Берлину среди ветхих расселенных домов. Одеты все трое по-летнему, хотя на волосах светлые снежинки. Дома выглядели прочными, витиеватыми, но зияли выбитыми окнами, как пустыми глазницами. Около скамейки в снегу валялась стопка книг, Александра вытащила их, начала листать мокрые страницы с а-ля дюреровскими иллюстрациями и со страстью старой музейщицы стала убеждать подружек, что книги надо взять в Москву. С тоской понимала, что никогда не будет читать их на немецком, хотя была вполне германоговорящей и германочитающей, потому что никогда не будет на это времени, но просто физиологически не могла оставить их замерзать тут.

На голову обрушился звонок. Александра с ненавистью вздрогнула. Звонки оплетали ее жизнь, как паутина дачный угол. Кроме обычного телефона, звонить умели сотовый, пейджер, дверной звонок, домофон, будильник и микроволновка. В сочетании они давали истинно погребальный звон; и такие разные по музыкальной фразе, с совершенно одинаковой жесткостью предъявляли на хозяйку свои права. В обморочной дреме Александра распознала обычный телефон и сказала спасибо, что не будильник.

– Слушаю, – уронила она хриплым со сна голосом, роняя стопку немецких книжек в снег.

– Александра Васильевна, это Катя. Я вас очень прошу, проведите меня на церемонию. Я все телефоны оборвала, ни у кого билетов нет. Я уже даже денег одолжила и платье купила, – сказал голос с плачущей интонацией.

– Мне привезли всего два билета, – сказала Александра.

– Проведите меня на второй. Ну пожалуйста, я как раз и Павлика на дачу к маме отвезла, – проныл голос.

– Катя, у меня уже есть спутник, – вяло ответила Александра.

– Ну, Александра Васильевна, ну какой у вас спутник? Вы же от мужа ушли. Зачем вам спутник?

– Катя, вы не слишком много себе позволяете? – удивилась Александра.

– Извините.

Александра с наслаждением швырнула трубку. Эту дурную козу Катю она из года в год таскала за собой, хотя та все заваливала. Александра ставила ее директором на аналитическую программу; и она за пять минут, пока политику пудрили изношенное в Думе лицо, успевала его выбить такой бестактностью, как будто ее наняли политические противники. Александра переводила Катю на молодежную администратором, и она агрессивно учила оттопыренных музыкантов «волосики собрать в хвостик и одежду подгладить в костюмерной – все-таки на телевидение пришли». Теперь, техническим директором на эстетской передаче, Катя грубо поправляла культовых старичков и старушек от искусства, хотя ее компетенцией было качество работы аппаратуры.

Александра носилась с Катей как дурак с писаной торбой за то, что та была матерью-одиночкой и умудрялась невероятно выгодно вкладывать этот факт в мозги руководительницы.

«А что такое? – подумала Александра. – Я ведь теперь тоже практически мать-одиночка. И со мной никто и ничто не церемонится. Ну а „зачем вам спутник?“ Катя превзошла саму себя».

Сон был испорчен вместе с настроением. Ванная порадовала отключенной горячей водой. Может быть, конечно, они и предупреждали, но когда летишь мимо собственного подъезда, и вообще мимо всего, со скоростью гоночного автомобиля, то какое там, на фиг, объявление о горячей воде? Помазохировала, умываясь холодной водой, включила чайник, насыпала в тарелку горсть овсянки, залила молоком, поставила в микроволновку. Это достижение цивилизации она купила исключительно для того, чтобы ежедневно не перекладывать кашу из кастрюльки в тарелку.

К микроволновке прилагалась книжка с картинками и томными названиями блюд. Месяц Александра пыталась найти время, чтобы извлечь из книжки способ варки макарон, но не обламывалось. А ведь какие столы в застой ваяла, со всеми этими нашими примочками, чтоб из говна конфетку: варенье из арбузных корок, цукаты из апельсиновых, суп с редисочной ботвой и прочее, что и в голову не придет обеспеченной женщине. И все это к удовольствию Виктора и зависти жен его друзей – «суперженщина», и кандидатскую защитила, и дома пироги, и в постели по полной программе.

Господи, на что ушли лучшие силы души? О Викторе она вспоминает со смесью жалости и зевоты, пироги конвертировались в лишнюю складку на талии, а диссертация по творчеству Юрия Карловича Олеши – по нынешним делам совсем не пришей кобыле хвост.

Теперь по утрам они с дочкой довольствовались овсянкой, потом бежали по старым московским улицам до школы. Александра опрометью возвращалась обратно, закупая все, что попадалось по пути. Сбрасывала прямо в сумках, приводила себя в христианский вид, и под окном уже стоял водитель. А в жизни квартиры все было пристойно: приезжала мама Александры, разбирала сумки, готовила, убирала, приводила внучку из школы. Потом они вместе звонили на мобильный, напоминая, что Александра стыд потеряла, а ребенок совсем заброшен.

Когда возвращалась домой, дочка бросалась на шею, и они мурлыкали до сна; а мама обиженно садилась на ее водителя и уезжала. Маме хотелось общения, благодарности, возможности с садистской подробностью изложить, что они сегодня делали, видели, ели и обсуждали. А у Александры уже от любого человеческого голоса, кроме дочернего, лопались барабанные перепонки. И чтобы выжить, она каждый день говорила одно и то же: «Завтра, мама, все это обсудим».

И мама уходила, поджав губы. Она была в большой претензии к жизни и дочери, хотя, конечно, не отказывала себе в удовольствии обронить подружкам: «Сашка теперь директор собственной телестудии, очень опасная работа. Мозги набекрень от денег съехали, от мужа ушла. Думает, нужна кому с ребенком. Я-то с ее отцом счастливую жизнь прожила, думала, пример будет». И подружки кивали, и то ли от склероза, то ли от доброты не напоминали, как она всю жизнь мечтала свалить от мужа к любовнику, да деньги держали. Как не спала с мужем десятилетиями, отбрехиваясь гинекологическими заболеваниями. А потом действительно ложилась в больницу, правда, не на лечение, а на аборт от любовника. И об этом догадывались все, кроме Александриного отца, потому что это было видно по ней за километр.

Александра уткнулась в зеркало, встретилась с мрачным лицом в обрамлении отросших, непрокрашенных волос и, накладывая крем, заботливо купленный золотой заместительницей Леной, набрала мобильный телефон стилистки.

– Светочка, привет. Я такая страшная, а мне сегодня премию вручают. Приезжай на студию, цивилизуй меня.

– Александра Васильевна, я из-за этой премии просто дымлюсь. Сегодня всем надо лица. Сейчас я две головы уложу, потом будет полчасика, тогда сразу к вам в студию.

– Спасибо, Светочка, – сказала Александра. А куда бы она делась, получая на программах по сто долларов за макияж и волосы одного человека?

– Александра Васильевна, я вас огорчу. Мне звонил Вовик. Ну, Вовик, как-то он меня на программе заменял. Ну, такой рыжий. И «голубой». Поняли, о ком я?

– Нет. Рыжий-голубой… какой-то импрессионизм.

– Ну, который из Питера и ходит в клетчатых штанах.

– Поняла.

– Так вот, его теперешний парень сегодня работает с Парашутовой.

– Света, я ни слова не понимаю.

– Ой, Александра Васильевна, я и так на цыпочках стою. У меня мобильник ухом прижат, а в руках фен и волосы чужие. Ну, его новый любовник гримировал сегодня Парашутову, которая ведет информационную программу. А она, Парашутова, сами знаете, чья любовница. Так вот, она сказала, что уже решено: вам премию не дадут, а дадут Груздеву.

– Света, ну как Груздеву? Ему в прошлый раз дали.

– Ну и что? Ему и в этот, и в следующий дадут. Делов-то! Им же за совесть никто не платит, вот она у них и не отросла. Ну все, буду.

Александра насупилась. В принципе в гробу она видела эту премию, она была не тщеславна, а товарно-денежных преимуществ лично ей количество понта, материализованного в железяку сомнительного дизайна, не давало. Возбуждало только то, что жюри напрочь «отбросило ложный стыд». Она хотела порефлексировать по этому поводу, но позвонил мобильный.

– Саш, ты где? – спросила заместительница Лена.

– Дома. Скоро поеду в студию.

– А дочка где?

– У мамы. Сегодня же церемония вручения.

– Я хочу тебе сказать неприятное, – мягко начала тактичная Лена.

– Да знаю уже. Пусть Груздев подавится моей премией.

– Какой Груздев? Звонили сантехники, сказали, что едут разбираться.

– Суки, – прошептала Александра, кровь закипела от адреналина. – Лена, умоляю тебя, даже дверь им не открывай. Еду.

– Ну, я им чаю подам. Правда, я думала, может, кого позвать.

– Даже дверь не открывай. Это же чистые бандиты. Я тебя после них не откачаю.

– А ты?

– Во мне осталось так мало человеческого, что я с ними социально близкая. – Александра сунула в большую сумку вечернее платье, вечерние туфли, концертный ридикюль, засунула в уши бриллианты (чтоб не потерять), напялила старое платье и чудовищную кофту, в которой мама ходила на даче, и, забыв про кашу в микроволновке, бросилась ловить машину. Черт дернул связаться с магазином сантехники; она в полном замоте подписала договор, по которому за ничтожные деньги должна была светить их унитазы в самых лакомых местах передачи. При этом они привыкли брать «на голос», чуть что – присылали бритоголовых с фиксами и полным джентльменским набором про «поставим на счетчик, вдруг у некоторых студия сгорит, а у мамок детки до школы не дойдут». Александра, как Станиславский, говорила про себя «не верю», но Лене после очередного наезда вызывали «скорую».

Уже было жарко. Александра подняла руку и села в раздолбанный «Жигуль». Еще недавно она и сама ездила в таком, пока не поняла, что иномарка – это представительская рабочая одежда, и не купила для студии «вольво». Загорелый водила в спортивном костюме страдал от сенсорного голода и, привередливо оглядев ее, сложив задрипанную кофту с дорогими серьгами, малотоварные волосы с породистым лицом, спросил:

– Чего в выходной дома не сидится?

– Работа, – ответила Александра, тоже быстро сняв с него мерку как с человека и мужчины, и со скукой отвернулась.

– Муж-то отпускает по выходным на работу? – не унимался водитель.

– Муж объелся груш, – отрезала Александра, но собеседник увидел в этой информации личные перспективы.

– Сумка-то большая какая. Небось тяжелая? Торгуешь, что ли, чем?

– Интеллектом, – сказала Александра, посмотрев на него, как кошка на муху. Пока водитель переваривал ответ и искал тему, в бауле зазвонил мобильный, и Лена упавшим голосом проворковала:

– Саш, извини. Так получилось, я их пустила. Они требуют нашу копию договора.

– Дай главному трубку, – потребовала Александра. Она не знала, с кем будет говорить, «сантехник» каждый раз присылал разную шпану.

– Привет, детка, – сказал молодой басок.

– Послушай, вша, – отчетливо сказала Александра в мобильник и взяла дыхание, – если ты со своими грязными пидорами сейчас же не выметешься в радиус километра от моей студии, то пусть твой хозяин пеняет на себя. Я сейчас же звоню людям Лужкова, а твой хозяин знает, они у меня в долгу, я их снимаю чаще, чем унитазы. И на месте ваших торговых точек завтра будет земля перепахана и травка посеяна. А тебя лично заставят на Красной площади съесть собственный член. Врубился?

В трубке повисла пауза. В машине тоже, водитель от неожиданности уткнулся в дорогу.

– Александра Васильевна, – сдавая назад, обратился басок, и она поняла, что это их последний визит. – Мы ведь ничего. Культурно пришли. Типа договор посмотреть. Все по эфирам посчитали, с вас еще чисто пять минут рекламы.

– Вижу, ничего не понял. Я подъезжаю к студии, если обнаружу твои химические следы, все эти пять минут рекламы буду снимать, как ты ешь свой член. Конец цитаты.

Она отключила телефон и положила в рот таблетку валидола. Водитель уперто смотрел в дорогу.

– Простите, сэр, я оскорбила ваш слух. Во всякой работе свои нюансы, – гавкнула она на водителя.

– Ничего, ничего, – почтительно сказал водитель, потом опомнился и съязвил: – Вы ж сразу сказали, что интеллектом торгуете. Я только не понял, профессия у вас какая?

– По этому поводу точно я знаю только то, что окончила романо-германское отделение филфака МГУ. А по всем остальным вопросам у меня кризис идентичности. Спасибо, приехали.

От студии активно отъезжал серебристый «мерседес», набитый распальцованными.

– Что ты им сказала? – Лена чуть не прыгала на одной ножке. – Спиши слова!

– Светка не звонила? Сейчас подъедет меня красить. Проигрывать надо в хорошей форме.

Через полчаса Александра сидела возле раковины, навалив перед собой за столом счета и документы, молоденькая стильная Света красила ее длинные волосы, а Лена за монтажным столом мудрила с передачей о Новом Иерусалиме. Александра была руководителем-мамкой и обращалась с коллективом как с ребенком-инвалидом. По-настоящему опереться она могла только на обаятельную заместительницу – профессиональную телевизионщицу – и, как большинство российских баб, главную добытчицу в семье, на двух операторов и одного администратора. Остальные сидели у кормушки, все свободное время кадрились друг с другом или по Интернету, симулировали болезни, быстро уставали, тяжело работали и легко подставляли. Раз бы в неделю устраивать прополку и острастку, но она трудно привыкала к новым людям. Из-за этого половина проектов держалась на соплях, и в последний момент она, как кариатида, поддерживала их собственным телом.

– С кем пойдешь на церемонию? – спросила Лена.

– Ах да, – дернулась Александра. – С вами все забудешь. У меня только две фишки, и обе пустые. – И начала набирать номер.

– Алло, – сказал мужской голос.

– Если тебе неудобно, можешь меня называть Александр Васильевич, – разрешила она.

– Удобно, Александр Васильевич, – засмеялся он. От его голоса по телу разливалось тепло, как от горячего сладкого чая. Иногда даже казалось, что вся его привлекательность состояла из ожидания, вот-вот он весь дотянется до своего голоса.

– Ты помнишь, что мы сегодня идем на вручение телевизионной премии?

– Знаешь, не получится. Я сейчас в машине, еду за женой на дачу. У нее с сыном появились срочные дела в Москве. Давай завтра, и менее платонически, – предложил он.

– Завтра понедельник, у меня дочка и съемка, – выдохнула она.

– Я по тебе соскучился. Тактильно, – начал подлизываться он.

– Ври больше. В среду позвоню, – сказала Александра и начала набирать другой номер.

– Если и второй обломится, возьми Виктора, у него товарный вид. Неприлично идти на церемонию без мужика. Ты там будешь смотреться как лошадь на витрине, – сказала Лена.

– С Виктором не хочу. Поползут слухи, что я к нему вернулась, – сказала Александра.

– Уж лучше слухи, чем одной. Вот Щукина все время ходит со своим артистом. Все знают, что он по мальчикам, а фасад престижный, – напомнила Света, ходячий кодекс инструкций и правил тусовки.

– Я ж говорила, надо водителя брать не Ваську, а фактурного, постарше и смокинг в шкафу держать. Чуть что, свистнула, взяла его под руку, и чтоб молчал на приеме, – хозяйственно предложила Лена.

– Уж лучше сразу глухонемого. Герасим и Муму, – ответила Александра, и телефон наконец соединился. – Здравствуй, как дела?

– Очень рад вас слышать К сожалению, у меня идет совещание. Куда я могу вам перезвонить в течение часа? – ответил персонаж картонным голосом.

– Ты помнишь про вечер? – бархатно спросила Александра.

– Извините… Мы планировали встречу? То есть да, конечно, я помню. Я освобождаюсь в пять и заеду за вами.

– Хрена лысого! В пять начинается церемония, и я заеду за тобой в четыре и унесу тебя в зубах, даже если у тебя будут переговоры с Ельциным.

– О’кей, – оттаял его голос. – Жду.

Телефонные собеседники Александры были почти одного возраста, занимали примерно одинаково высокие посты, хотя и в разных областях. Но насколько первый, будучи женатым, не боялся демонстрировать отношения, настолько второй, разведенный, был осторожен. Про себя Александра называла их сладкий плебей и горький аристократ. В сладком плебее был пыл ребенка, добравшегося до красивых игрушек, и застенчивость неиспорченности сочеталась с торопливостью расставания с ней. В свои сорок пять он стеснялся выглядеть недостаточно прожженным и оттого слишком старался.

Александра тактично прятала усмешку и удивленно осознавала меру его недолюбленности. Он не был изнурительно хорош внутри полового акта, но был комфортен по общей сумме ощущений и отношений, трогал доверчивостью и беззащитностью.

Горький аристократ был полной противоположностью, знал себе цену и виртуозно играл в кошки-мышки Он был любовник-постановщик и то наматывал нить отношений на палец, то отпускал на полную длину. То объяснял, что она единственное, что есть у него в жизни, то не звонил месяц, а потом в кабаке спокойно и прозрачно отвечал на телефонный звонок другой бабы. Сначала Александра совсем не врубалась, о чем кино, мучилась, обижалась, чуть даже не влюбилась. А потом осознала, что в увеличивающихся объемах он просто опасен для ее психики, и согласилась на его режим отношений.

Чуя, что больше не определяет интригу, он занервничал, начал раскачивать сюжет и потихоньку завяз в нем. В постели они оказывались очень редко, хотя ничто не мешало и им было чем там заняться. Видимо, внутренне он назначил ее не любовницей, а кентавром из «прекрасной дамы» и «опасной женщины». И постепенно это идеально вписалось в ее жизнь. В сумме сладкий плебей и горький аристократ составляли удобного и разностороннего любовника, хотя и не решали проблему романа, наполняющего жизнь звоном и дрожью.

– Как правильно пишется Гефсиманский сад? – спросила Лена.

– Геф-си-ман-ский, – продиктовала Александра. – А что ты там клеишь?

– Да этот Новый Иерусалим. «…Предполагается восстановить Гефсиманский сад с его гидросистемой, что позволит возвратить комплексу Новоиерусалимского монастыря его исторический облик», – процитировала Лена. – И чего стараюсь? И чего вылизываю? Нам канал «Культура» десять штук баксов за три прошлые передачи должен и не чешется. Как неблагодарно быть приличным человеком…

– Гефсиманский сад, блин. Ты его в натуре видела? Хохлы играют американцев! – откликнулась Александра.

– В чем пойдете, Александра Васильевна? – менторски спросила Света. Она всегда была в титрах и считала себя морально ответственной за внятность вида руководительницы.

– В черном платье.

– В котором я в ночной клуб ходила? – уточнила Лена.

– Ага, оно у нас одно на всю студию, – хмыкнула Александра.

– А ваш белый костюм? Очень крутой. – Свету раздражало, что Александра, годящаяся ей в матери, совершенно не желала одеваться по законам тусовки. Света готова была даже бесплатно приводить ее в порядок, и, каждый раз преуспев в этом, тыкала Александру в зеркало, как двоечника в чисто переписанное домашнее задание, и спрашивала: – Почему бы так каждый день не ходить?

Александра лукаво смотрела на нее и интересовалась:

– А смысл?

Света думала, что вот если бы она была директором студии, если бы у нее была бы дочка, любовники, машина с шофером и уважение, то каждое утро она обязательно начинала бы с аэробики, а каждый вечер заканчивала маской с водорослями Мертвого моря. Она совершенно не понимала, что пропуск во внутреннюю свободу, который получала сама, делаясь похожей на девушку из глянцевого журнала, с помощью кисточек и бутиков, у Александры был и так. Света видела мир через бойницы глянцевых журналов и потому не понимала восьмидесяти процентов происходящего вокруг.

– Белый костюм пал жертвой последнего прямого эфира, – мрачно ответила Александра. – Между прочим, в чистку его не берут без медицинской справки. Считают, что я кого-то убила и съела.

– Ой, я тебя умоляю, не вспоминай, – взмолилась Лена, – у меня опять сердце заболит.

У Александры не было сил пересказывать этот вестерн, хотя стоп-кадры тут же поплыли перед глазами. Они снимали идиотское ток-шоу в каком-то жалобном кабаке. Кабак раскручивался и готов был отдавать деньги программе за все входные билеты и оплачивать телевизионный кран с камерой. Ток-шоу с персонами шло из отдельного кабинета на втором этаже, а в общем зале звезды эстрады, уплатив Александре за выход по тарифу известности, дергались под фонограмму. Все шло в прямом эфире, а прямой эфир – всегда головная боль. Как говорил Хичкок: «Мелодрама – это когда люди лежат в постели и целуются; а триллер – это когда они точно так же лежат и целуются, а под кроватью бомба».

Не заладилось просто сначала. Пэтээска пришла всего за два часа, один из микрофонов у ведущей вырубился в начале эфира, второй ведущий был с температурой тридцать восемь. Приехало начальство канала, надо было делать ему книксены, но тут вломился спонсор. Спонсор был важней, потому что у программы с прошлых эфиров натянулось тринадцать тысяч баксов долгу. Александра сунула начальнику бывшую ведущую в шортах, недавно уволенную за то, что у известного политика, пришедшего на программу с десятилетним сыном, спросила в прямом эфире: «Как вы относитесь к группенсексу?», а сама бросилась окучивать спонсора.

Это был пьяный и грязный, совсем молодой владелец нескольких ювелирных магазинов с громкой кавказской фамилией в окружении братвы и девчонок. В прошлой жизни Александра не села бы с таким на одном поле, но теперь только от него зависело, получит ли зарплату весь коллектив и сможет ли она, сэкономив, подснять еще и рекламный ролик нищему, но очень приличному демократу, нацелившемуся на внезапно освободившийся округ.

Собственно, Александра и не поняла, с чего началось, потому что по рации сообщили, что оператор начал выделываться с мебелью. Она неделю харкала кровью, чтобы вытащить из мебельного спонсора пару тысяч, а пожилой оператор брал в кадр только лица ведущей, гостя и крохотный кусочек дивана. Александра кинулась на него как пантера, а он начал орать, что работал чуть ли не с Тарковским, и в гробу видал ее, соплячку, с диванами для проституток, и вообще снимает, как он «видит». Во время «дискуссии» с оператором, состоявшей из Александриной то мольбы, то мата, в эфир шла песенка группы «Поток сознания» и сюжет об экологически чистой пище. Александра считала про себя, что это минут пять плюс три, потом заставка… и снова включение ведущей с гостем на мебели спонсора. А значит, должна успеть найти слова, которые дойдут до этого «Феллини сраного»… И она пробовала… заходила то сверху, то сбоку. И вдруг Лена по рации заверещала на такой высокой ноте, что, забыв про диваны, Александра кубарем скатилась в зал.

Владелец магазинов корчился на полу с окровавленным лицом возле опрокинутого стола; его кавказкая братва молотила русскую бритоголовую; публика, визжа, неслась к выходу; два амбала с русской стороны размахивали пистолетами вокруг VIP-стола; группа «Поток сознания» дрыгалась на сцене, то ли им от прожекторов плохо была понятна интенсивность разборки, то ли они накололись больше нормы; а охрана в черном, сбивая публику, неслась в эпицентр.

В первую секунду Александра почему-то подумала о камере, какой-нибудь поц пальнет по камере, а она не застрахована. Ее вообще нет – уходя от налогов, Александра якобы брала в аренду собственную аппаратуру. Потом подумала о дочке. Сейчас эти козлы начнут палить во все подряд. У приятельницы так застрелили мужа-пианиста, после консерватории подрабатывал в ресторане. Потом подумала о спонсоре, что если его сейчас порешат, то плакала зарплата коллектива и ролик демократа. А главное, ей было обидно из-за какой-то пьяной урлы лишиться того, что так долго перышко к перышку собирала. Кровь кипела, а во время съемок Александра выпила стакан джина. Так что она бросилась в клубок дерущихся, как в компьютерную игру, громко матерясь и молотя по амбалам сумкой. Она даже забыла, что в сумке мобильник и целлофановый пакет с долларами, которые после съемки предстоит раздать черным налом.

Вид сорокалетней дамы в белом костюме смутил обе стороны, тем более что по повадкам было ясно, что она здесь старшая по чину. Русские отступили, а лидер кавказцев, отбиваясь ногами, орал команды своим. Слава богу, охранники начали молотить дубинками и скручивать всех подряд. Александра села на корточки возле спонсора, взяла с чьего-то стола салфетку и бутылку водки и начала обрабатывать ему лицо, гаркнув на охрану:

– Моих не трогать!

Бедные охранники, вынужденные соблюдать команду, колбасили дерущихся, пытаясь на ходу выяснять, кто чей. А русская братва рванула к выходу.

– Их пятьдесят человек, и все с «калашниковыми», – подбежала к спонсору его девчонка.

– Да мы их сейчас… – ответил он, отплевываясь от Александриной медицинской помощи.

Александра только представила, что это будет, и заорала:

– Скажи своим, чтоб стояли, иначе меня посадят, а у меня дочка маленькая!

Это был самый удачно выбранный ход. Парень посмотрел на нее и, морщась от боли, сказал:

– У меня тоже дочка маленькая, а я сына хочу, – и закричал что-то братве на родном языке, остановив карусель.

Потом она сидела с ним в гримерке за сценой и разбиралась с делами и деньгами. Она понимала, что у него явное сотрясение мозга, и просила его прилечь или уехать, а он хорохорился. И ей было ужасно жалко и его, не умеющего жить в чужой стране с большими деньгами, и себя, не умеющую, но без таких денег, и дочку, которая заснула без нее, прижав к груди кошку, и сумм, которых лишилась от кабака, потому что публика в момент разборки рванула, не расплатившись, и всю страну, живущую точно так же, как шел этот прямой эфир.

– Вот, держи, – вбежала в гримерку Лена, сунув ей в руку горсть украшений.

– Что это? – удивилась Александра, мозг не переваривал сразу так много.

– Да его бриллианты, – кивнула Лена на спонсора. – Как буза началась, я сразу с ведущей их сняла.

– И она последние интервью брала без украшений? – ужаснулась Александра.

– Так охрана вся на разборке была. А если б кто-то сорвал? Или ты думаешь, ее наверху оператор-придурок или администратор бы защитили?

– Спасибо, Лен. – Александра чуть не прослезилась. Украшения стоили дороже, чем четыре эфира, вместе взятые, если б что с бриллиантами, ей пришлось бы продавать квартиру, которую она до сих пор не разменяла с Виктором, и переселяться с дочкой в комнату в коммуналке.

Александра вспоминала, и ее начинало трясти. Чтоб успокоиться, она встала с недокрашенной головой, подошла к холодильнику, налила в стакан джина и села обратно.

– Вместо джина, Александра Васильевна, по утрам надо пить свежевыжатый сок, – нравоучительно сказала Све-та. – Сейчас на Западе на всех престижных приемах стоят соковыжималки, чтоб прямо сразу делать себе сок.

Нудностью Света напоминала маму Александры, резко взявшуюся за здоровый образ жизни на старости лет. Всякие там йоги, целители, раздельное питание. И мало того, что сама обвешалась амулетами, магнитными браслетами, биоэнергетическими кулонами, еще и внучку истязала войнами против чипсов, жвачки, мороженого и кока-колы. Александра набрала мамин телефон и услышала кокетливый дочкин голосок.

– Здравствуй, моя красавица, – замурлыкала она.

– Здравствуй, мамулька, – ответила радостная дочка. – А бабушка мне не разрешает кошке пудрить морду. Кошке нравится, а бабушка говорит, что пудра опасна для нашего здоровья, потому что в ней аллергены.

– А где ты взяла пудру? – поинтересовалась Александра.

– У тебя в сумке.

– Я же сто раз говорила, ничего не брать без спросу. – Раз в жизни Александра купила себе дорогую пудру. – Скажи бабушке, что пудра гипоаллергенная. В ней нет аллергенов.

– Мамулька, а папа говорит, что ты когда пудришься и красишься, то это тебе вульгарно, – оправдалась дочка.

– Конечно, мне все вульгарно. И вообще косметика идет только кошке. Целую. Я тебя завтра после обеда забираю.

– Ур-ра! Пока.

Александра подумала, что первую часть трехминутного общения с дочерью она полемизировала с матерью, а вторую – с бывшим мужем. И про то, как интересно совмещается роль бесконечно поучаемой этими персонажами дурочки с ролью бесконечно решающей их проблемы и хватающейся за бумажник бизнес-леди. Много лет она оплачивала жизнь мамы и бывшего мужа, освобождая им время и силы на поучения.

Мама бесконечно излагала, что из-за таких, как Александра, падает нравственность и здоровье нации, и ходила на ее деньги к придуркам с мистическим и целительским уклоном. А бывший муж уверял, что из-за того, что Александра всегда работала на избирательную кампанию демократов, теперь ему, гениальному математику, не платят зарплату в академическом институте, и ездил за ее деньги утешаться то к коллеге в Германию, то к приятелям в Италию. Александра с дочкой ощущали себя двумя девочками для битья и страшно отрывались, оставшись «без старших».

Наконец голова была вымыта, уложена гудящим, как реактивный самолет, феном и безукоризненна.

– Я вас не выпущу, пока до конца не сделаю, – твердо сказала Света. – Надевайте платье и туфли, будем смотреть с ракурсов.

И Александра полезла в вечернее платье, напялила туфли, начала медленно ходить по студии с растерянным лицом.

– Спинку, Александра Васильевна! Неужели вы с такой спиной пойдете принимать награду? – спросила Света. – Десять градусов сутулости добавляют десять лет старости!

– Так все равно мне не дадут, – отбилась Александра.

– А вдруг совесть проснется? Надо быть готовой ко всяким неожиданностям, – заметила Лена. – И жопой, жопой верти. В таком платье жопа должна жить отдельной жизнью.

– Лицо делаем сразу, у меня потом конвейер, как в метро. Садитесь, – велела Света.

– До пяти часов облетит. А мне надо до того успеть к психоаналитику; решит, что я его клею, – возразила Александра, сев.

– За те деньги, что ты ему платишь, пусть решает все, что хочет, – напомнила Лена. А Света уже развозила по Александриному лицу бежевый тон агрессивной губкой.

Психоаналитика нашла Лена. Александра, начав ходить, не верила в серьезность предприятия и оценила только в момент, когда благодаря этому ушла от Виктора. Психоаналитик был сорокалетний новообращенец, пресекавший все вопросы о своей предыдущей трудовой жизни. Сначала раздражал, а потом Александра увидела в нем такие бездны обаяния и интеллекта, что начала его клеить. А он увеличил дистанцию и объяснил, что ее поведение имеет строго научное объяснение. Александра обиделась, пропустила несколько сеансов, потом поняла, что мужиков много, а проблемы может решить только он, и вернулась.

Психоаналитика звали Михаил Игоревич, он принимал в маленькой комнатке двухкомнатной малогабаритки спального района, обвешанной буддистскими картинками. Прихожая квартиры намекала на существование жены, мальчика-школьника и негустого семейного бюджета.

А Света все рисовала на лице Александры ландшафты, густо дыша жвачкой.

– Кому мы выражаем благодарность в титрах за Новый Иерусалим? – спросила Лена из-за монтажного стола.

– Козлам из транспортной фирмы и колготкам, – ответила Александра, подставляя закрытые глаза под неистовые мазки французских карандашей.

– При чем тут колготки? – удивилась Лена.

– Колготкам мы должны за молодежную программу, мы ими там мало вертели, – напомнила Александра.

– Ничего святого, – хихикнула Лена.

Александра промолчала, тема демонстрации святости не слишком занимала ее. Но она помнила, что штуку баксов за благодарность колготкам выдаст в качестве поощрения ассистенту режиссера, который ни хрена не делает, но его жене нужна платная операция.

– Губы сделаем, как в «Гостинице убийц», – обронила Света и пояснила: – Ну, это модный фильм. Там у бабы по ободку все темное, а чем ближе к середине, светлее и светлее. Очень круто.

Психоаналитик, увидевший в проеме двери скромного дома Александру в вечернем с роскошными волосами и губами из «Гостиницы убийц», опасливо отступил назад.

– Не бойтесь, Михаил Игоревич, это не к вам, у меня просто в пять церемония вручения премий.

– А, – сказал аналитик. – Слышал по телевизору, – и все-таки сделал еще шаг назад.

Александра села в ставшее родным потертое невротическими задницами кресло и набрала воздуха в легкие.

– Вчера опять приходил бывший муж. У него глаза побитой собаки. Дочка после его ухода плачет, просит, чтоб мы вернулись. Я после этого выбита на целый день. Мне его жалко, чувствую себя последней сукой, – начала она.

– Он тяжело болен? – спросил Михаил Игоревич, бесстрастно глядя из-под очков.

– Нет. Он неплохо выглядит, подзагорел, наверное, на даче у друга. В каком-то новом приличном пиджаке. Но ему так плохо без нас…

– Значит, он голодает? – с тем же выражением лица спросил аналитик.

– Нет. Сказал, что взял абитуриентов готовить к поступлению. Одного юношу и одну девушку.

– То есть начал зарабатывать?

– Да какой это заработок? Двадцать долларов урок. И потом, это так унизительно для него, понимаете, он ведь доктор наук.

– Извините, Александра Васильевна, видимо, я что-то забыл, напомните мне, пожалуйста, если я ошибусь. Мне казалось, что последние пять лет ваш бывший муж жил исключительно на ваши деньги и ни в чем себе не отказывал. И это не казалось ему унизительным. Прошло всего три месяца с тех пор, как вы ушли от него, и он уже начал вписываться в социум. Настолько, что купил на свои деньги новый пиджак. И это вас беспокоит?

– Понимаете, Михаил Игоревич, я чувствую себя упырем, он ведь не хотел на мне жениться. Я ведь его почти силой на себе женила, я его три года подряд на себе женила. Он обожает дочку, а к сыну от первого брака совершенно равнодушен. Я отняла у него дочку. Были годы, когда я не работала и сидела на его шее. А теперь, когда он старый, когда ему не платят зарплату и он не может выжить в новой реальности, я даю ему пинок под зад, – торопясь, громоздила Александра.

– Никого нельзя женить на себе силой, если, конечно, человеку не угрожают расправой или его не накололи медикаментами.

– Но он не хотел.

– Принятие решения не освобождает от ответственности, даже если решение принято без всякого энтузиазма. Далее вы сказали, что отняли у него дочку. Вы запрещаете им общаться?

– Нет. Просто, когда он приезжает к нам и начинает выяснять отношения, у меня все из рук валится. А к себе он ее не берет.

– Почему?

– Не знает, что с ней делать. Она через пять минут звонит мне или бабушке, говорит, что ей скучно. Потом уезжает, тут же плачет, что ей папу жалко.

– То есть ваш бывший муж не сумел построить самостоятельных интересных отношений с ребенком и вам кажется, что вы должны волочь на себе эту его работу, даже перестав быть его женой?

– Нет, ну, поймите. Сначала он все время был занят. Много работал. А потом все время был в депрессии. Он только сейчас, в пятьдесят лет, созрел быть ей отцом.

– Смею вам возразить, что он только сейчас понял, какой замечательный рычаг ребенок, чтобы манипулировать вами. Вы сказали, что дали ему пинок под зад? Но если я точно помню сюжет, вы убежали от мужа с ребенком, сняв кое-какое жилье, оставив его в огромной квартире с налаженным бытом. И за три месяца ему не пришло в голову даже предложить вам поменяться местами.

– Но он рассчитывает, что мы вернемся…

– Чтобы жить как соседи?

– У него родители всю жизнь так прожили.

– А вам хочется так всю жизнь прожить?

– Нет, иначе бы я не ушла. Но мне его жалко…

– У вас спина по ночам не болит? – вдруг спросил аналитик.

– Болит, а что?

– У вас чувство вины величиной с огромный туристский рюкзак.

– И что делать?

– Обрезать лямки. Только не нижние, а верхние. А то, когда он будет с вас падать, обязательно ушибет ноги.

– Я так устала. Мне так тяжело. Меня так все раздражает.

– Знаете, есть про это анекдот. Приходит женщина к психиатру и говорит: «Доктор, все раздражает, от всего воротит». Психиатр говорит: «Подумайте о чем-нибудь приятном. О семье, например». Женщина: «Все раздражает. Муж придурок, импотент, хам. Дети лентяи, подлецы, потребители». Психиатр: «Подумайте о работе». Женщина: «Все раздражает. Начальник подонок. Сослуживцы ублюдки». Психиатр говорит: «Пойдемте за ширму. Если и это не поможет, будем лечить медикаментозно». Голос женщины из-за ширмы: «Доктор, это раздражает. Что вы все туда-сюда, туда-сюда? Выберите уже наконец одно положение».

Александра благодарно захохотала.

– Слушайте, мне иногда самой смешно. В принципе я ведь внешне довольно удачлива, а внутри как будто все время идет страшный суд.

– Так он и идет, – весело сказал Михаил Игоревич.

Она еще долго говорила, в основном повторяясь и кружа на сказанном, а он терпеливо «фильтровал базар», как сказал бы кто-нибудь из ее спонсоров. И потом, сбегая по лестнице, ощущала, что сбросила некий вес: рюкзак чувства вины не так тянул плечи, и пластика потихоньку пластилиново вписывалась в вечерний туалет, как тело в объятие нового партнера.

Только сейчас Александра поняла, что просто свалится в обморок от голода. Подошла к киоску, купила сосиску в булке и счастливо вгрызлась в нее, без сожаления похоронив губы из фильма «Гостиница убийц». Потом разбудила своего водителя Василия, заснувшего, откинувшись на сиденье, и машина рванула мимо коробок нового района обратно в сладкий пыльный московский центр. Закончив с сосиской, Александра набрала номер по мобильному.

– Я вас слушаю, – важно сказала дочка.

– С вами говорят из кошачьего салона красоты. Как ваша клиентка чувствует себя в новом имидже? – спросила Александра басом.

– Ой, мамулька! – захохотала дочка. – У нее морда стала как у белой крысы. И она залезла на самый верх занавески, а бабушка кричит, что она когтями сделает зацепы на занавесках. А я говорю, что нет такого слова «зацепы», а есть слово «прицепы». А вообще я сейчас ем суп. Бабушка говорит, что это суп для больной печени. А у меня все здоровое.

– Суп вкусный? – спросила Александра.

– Как… Как песок в песочнице.

– Тогда не ешь. Скажи, что я разрешила сегодня не есть суп.

– Ничего, ничего, зато мы потом пойдем гулять в парк.

– Ну ладно. Целую. – Александра взгрустнула от того, что дочка уже привыкла давать насиловать себя супом за прогулку в парке. Но выбора не было. Няньки попадались еще более придурковатые. Когда она работала в музее, а дочка была маленькая, проводили вместе уйму времени. Рисовали, читали, ловили жуков и строили снежные крепости. А потом все стало ползти и рушиться. Дом превратился в неврологический санаторий для мужа. Крах социального статуса заслонил для него не только семью, но и весь мир. Исчезло все, что давало Александре чувство дома: смех, веселье, бессмысленная болтовня, внезапные гости. Она поймала себя на том, что они с дочкой, когда за ним закрывалась дверь, начинали громче говорить и свободней двигаться.

А потом ее попросили быть консультантом одной литературной телепередачи. И атмосфера телевидения дала то, что было запрещено дома. И хотя большая часть народа была чудовищно неинтеллигентна и необразованна, Александра лепилась все ближе и ближе и все меньше и меньше чувствовала себя чужой. А потом сама написала сценарий. А потом начала помогать снимать. А потом заболела телевидением и начала управляться в студии, как у себя в кухне, и когда это не понравилось хозяевам, ушла и потихоньку создала собственную. В этом была одержимость незнайки, она не представляла, во что впутывается, но выйти уже было незачем и некуда, на ней были десятки судеб подчиненных. Да и на что бы жила ее семья?

Виктор сначала удивлялся, потом смеялся, потом издевался. Ему казалось, что это понарошку. Что его беспомощная жена-филфаковка устроила себе хобби. Но программы выходили, из домашнего факса ползли тексты, студия развивалась. Виктор долго делал вид, что не замечает, сколько в семье тратится, деньги всегда стопкой лежали в резной шкатулке. Долго пилил жену за поздние возвращения. Долго не понимал значения слова «продюсер». Но когда во время выборов позвонили из Центризбиркома, заколотил в дверь ванной кулаками и услышал Александрино возмущенное:

– Ты что, не понял, что я моюсь? Пусть позже звонят.

– Тебе звонили от председателя Центризбиркома! – сказал он почти со священным ужасом, когда жена вышла в банном халате.

– Им надо, значит, еще перезвонят, – ответила Александра и села пить чай. И Виктор понял, что опоздал за поездом.

Он не спал всю ночь. А утром почему-то устроил сцену по поводу горы грязной посуды и роли женщины в доме. На что получил недоуменный ответ:

– Если тебе самому трудно держать дом в порядке, то я вызову человека из фирмы.

– А сама? Сама ты уже посуду мыть не умеешь? – заорал он. – Не царское это дело?

– Умею, – ответила Александра, – просто мое время стоит в десять раз дороже, чем время человека из фирмы, – и хлопнула дверью.

Казалось, что вся последующая жизнь Виктора сосредоточилась вокруг обиды на Александрину успешность. Он хвастался дружкам женой, подвозил ее на старых «Жигулях», ернически представляясь водителем; лез с советами и поучениями и пил столько энергии в это время, что Александра наняла шофера. Когда здоровенный тридцатилетний красавец Василий первый раз поднялся в квартиру занести тяжелые Александрины сумки, Виктор замер, и фраза Маринки всплыла в нем светящимися буквами.

– Только такая сумасшедшая, как ты, спит со старым мужем, а ездит с молодым водителем. Умная баба поменяла бы их местами. Как говорят французы, с кем спишь, так и выглядишь, – выговаривала Александре старинная подружка на кухне, когда Виктор случайно стоял очень близко в коридоре у книжного стеллажа. Мозгами он понимал, что у Александры ничего не может быть с красивым увальнем, но при воспоминании о нем кровь бросалась в голову. Тем более что постель разлаживалась все больше и больше.

Он не понимал ее вечного «я устала» и успешно проверял сомнения в своих мужских способностях на розовощеких аспирантках. Аспирантки были на седьмом небе; но, во-первых, Виктор действительно был хорош в нижнем плечевом поясе, во-вторых, они жаждали мажорной защиты диссертации. А Александра, вымотавшись за день, приходила, и уже у лифта внутри у нее все сжималось от предвкушения разборки. Ведь когда бытовая сторона жизни была решена с помощью тихой, как мышка, молодой беженки из Абхазии, у которой убили родителей, Виктор устроил поле боя из воспитания дочери.

Каждый день он придумывал, что именно Александра делает не так по отношению к дочери: не тот режим, не та еда, не та одежда, не та учеба. И надо сказать, делал это с совершенно искренним посылом, мол, моя жизнь кончена и затоптана каблуками жены, а ребенка надо спасать. Виктор совершенно не понимал, почему после этого дочка избегает его, а Александра брезгливо отодвигается, когда он дотрагивается. По вечерам ей нужно было только одного – понимания. И проще было позвонить Инке и Маринке, чтоб поплакаться про то, как продают, подставляют и кидают на работе, чем грузить этим иностранным языком мужа да еще и вместо поддержки получать оценку хренового руководителя.

Инка сама пахала как сумасшедшая, занимала солидный пост в коммерческой фирме и тоже волокла на себе семью, пока муж сладострастно искал себя в новой экономике. Брак у нее тоже стремительно сползал к подножию горы, но она считала, что семья и любовь вещи разные, и особого счета мужу не предъявляла. Личной жизни почти не строила, все какие-то романтические замки, как у пятнадцатилетних, и подруги смеялись, что у нее «задержка развития».

Маринка была журналистка-новостница, долго не могла сидеть на одном месте, часто меняла мужей и любовников, и, постоянно ощущая собственную легкую заменяемость, они вели себя прилично. Маринка бесконечно кого-то с кем-то сводила и кайфовала, когда что-то получалось. При возможности она бы весь мир уложила в постель. Вокруг нее было легкое обаяние греха.

– С твоей Маринкой не спал только ленивый, – презрительно говорил Виктор. Маринка раздражала ощущением бесконтрольности Александры в ее обществе. У него у самого был такой дружок Колька, и они как-то, раздавив пару бутылок, почему-то оказались утром в Сочи с двумя бойкими стюардессами. Пришлось врать Александре про инфаркт шефа на даче, но он вернулся в таком употребленном жизнью виде, это выглядело правдоподобно. Мысль о том, что жена способна также легко проснуться в чужой постели, все двадцать лет брака казалась ему невыносимой.

Короче, Маринку возле семьи он ощущал как минное поле. И видимо, не без этих бессознательных соображений однажды на дачном дне рождения по пьянке полез к ней под кустом. Маринка тут же протрезвела и рявкнула:

– Ты, Витек, сложи член обратно. У меня он в жизненных планах не числится.

– Что уж, я хуже твоего Владимира? – удивился Виктор.

– Не знаю, не думала на эту тему. Может, и лучше, только в мире мужиков – как грязи, а подруги у меня всего две.

Виктор был подавлен, потому что ни секунды не предполагал отказа. Опасался, что настучит Александре, но, к чести Маринки, это никуда не выплыло.

Машина остановилась у витиеватого офиса новодела «под старину», из тех, о которых Лужков говорил «отреставрировать», что означало для него снести под корень и выстроить такой же. Александра поднялась по ступенькам и, минуя знакомую охрану, поднялась к кабинету горького аристократа, где юная секретарша преградила дорогу пышной грудью.

– Извините, у него переговоры, – сказала секретарша с голливудской улыбкой. – Чаю, кофе?

– Чаю. Но учтите, ровно через десять минут я вытащу его оттуда, даже если после этого ваша фирма разорится, – строго ответила Александра, и секретарша пожала плечами. Разведенный горький аристократ для женского населения фирмы был как кусок торта: благородный, отлично образованный, красивый и вежливый «новый русский». Укорачивая юбки все больше и больше, девчонки не могли понять, почему он, не даваясь им в руки, обломился сорокалетней, не сильно ухоженной тетке.

Секретарша четыре раза в день доставала тушь «Макс Фактор» и красила ресницы длинными нежными слоями, чтобы под вечер нанизать начальника на томный взор и полуоткрытый рот. А он однажды, когда она перепутала важные бумаги, бестактно заорал:

– Надо не ресницы целый день удлинять, а укрупнять и наращивать личность!

Да еще и выглядел в присутствии Александры как неистово влюбленный, позволял хамить, краснел и все путал. Но это было другое, и не сексуальное, как читалось девчонками, это была встреча близкого интересного человека, с которым хорошо, но непонятно, куда вставлять его в свою жизнь. Горький аристократ по имени Евгений в сложнейшей закрученной им самим же карусели обнаружил нефункционально комфортного для себя человека женского пола, и давление стереотипов загнало в постель, хотя в их случае без этого можно было обойтись.

К своему возрасту он объелся браков; девочек, планирующих присосаться к его деньгам и телу; конкурентной борьбы; показухи и бессмысленного общения. Как-то после переговоров в зарубежном отеле стало плохо с сердцем. И он испугался. Не того, что сейчас умрет, не дождавшись медицинской помощи, а того, что умрет ни с чем. Не оставив после себя ничего, кроме детей, с которыми редко виделся; денег; фирмы, которую тут же растащат по кускам; и записной книжки с телефонами баб, готовых приехать по первому свистку как к нему, так и к любому его положения и кошелька. Он вернулся домой с новым выражением лица.

А тут появилась Александра снимать про него передачу, и внутри что-то на нее заныло. Не в штанах, а в сердце. Потому что она была женщина-подруга и женщина-собеседник. Как честный офицер, он, конечно, оказался в постели в соответствующий ритуальный момент, но не там поймал с ней главный кайф.

– Десять минут прошло, – сказала Александра секретарше, допив чай, и толкнула дверь кабинета. Евгений сидел напротив пожилого здоровенного дядьки с золотыми зубами.

– Ваше время истекло, сэр, – сообщила Александра гробовым голосом, от чего Евгений засиял, а его собеседник вскочил и начал раскланиваться.

– Знакомьтесь, – сказал Евгений. – Это Александра Васильевна, муза современного телевидения. А это Степан Петрович, наш компаньон из Сибири.

Компаньон приблизился к Александре с пластикой разбитого параличом медведя, взял ее руку, потискал-потискал, поцеловать не решился. Боялся сделать это слишком неуклюже.

– Мы можем еще две минуты договорить? – спросил Евгений, явно бравируя своей шелковостью перед дамой в вечернем.

– Даже не обсуждается. В пять съезд гостей, – объявила Александра голосом фельдфебеля на построении. – Мы поедем на мне или на тебе?

– На мне. Отпусти водителя. Никогда еще не видел, чтоб ты была так хороша.

– Еще губы были. Как в фильме «Гостиница убийц», но пали жертвой сосиски, – уточнила Александра.

И вот они ехали в его «мерседесе», весело поглядывая друг на друга, как молодые заговорщики.

– Как тебе мой компаньон? Хозяин здоровенного производства, – спросил Евгений.

– У него вид медвежатника, который после тюряги работает на мясокомбинате, чтобы свежей кровью вылечить туберкулез, заработанный на нарах, – хихикнула Александра.

– Ошибаешься. Бывший главный кагэбэшник области. Совесть безразмерная, и все в жизни просто, как в игре в кубики.

– Завидуешь?

– Конечно. Я по сравнению с ним просто рефлексирующий придурок. Предположим, сегодня я лучший менеджер страны в своей области. И что? Это как олимпийский чемпион, уже взявший все медали. Еще заводит атмосфера состязания, но по большому счету новая победа непринципиальна. Могу продолжать, могу уехать делать то же самое за границу, могу поселиться в буддистском монастыре. Ужас в том, что это ничего не изменит. В русской сказке у молодца были три дороги, а у меня, куда ни пойдешь, ничего не изменится.

– Ты сегодня с места в карьер. Что-то случилось?

– Да нет, ничего. Друг уехал на полгода в Индию в ашрам. Говорит, так наладил дела, что сегодня фирма спокойно работает без меня. Говорит, сегодня я не нужен даже им… Понимаешь, Саша, сначала был горячий воздух, витамин устанавливающейся демократии. Может быть, мы слишком тонко организованны для спокойной жизни? Счастье, по Шопенгауэру, – это отсутствие несчастья, но нам этого мало, мы не американцы. А превращаться в американцев нам в лом.

– Знаешь, я как-то с дочкой отдыхала в Италии и каждый день видела женщину, идущую мыть полы в церкви. У нее было такое лицо, что я обзавидовалась. Понимаешь, Женька, у меня все то же самое. Деньги появились, но организм изношен, как рубашка под мышками. И изношен несоразмерно деньгам. Но я уже не смогу без работы, я уже на нее подсела. А прямой эфир – просто ходьба по проволоке над огнем. Самая интенсивная половая жизнь по переживаниям рядом не лежала.

– А я недавно понял, что я типичный лишний человек. И собственно, все мы. Мы все даже эротичны как лишние люди. Хотя нас общество и ангажировало, и в элиты произвело.

– Слушай, когда я еще была интеллигентным человеком, я размышляла о лишних людях и пришла к выводу, что лишний человек отличается от нелишнего в основном тем, что в бога не верует и у него в башке космос рассыпается. Можешь вспомнить, чтоб Онегин или Печорин хоть раз в церковь сходили?

– Но мне тоже поздно. Классик говорил, большинство нуждается в боге потому, что у них нет ничего, кроме этого, а меньшинство потому, что у них есть все, кроме этого. Видимо, я посередине.

– Мой психоаналитик утверждает, что самый горячий сегодняшний клиент идет по кризису идентичности.

– Саш, а ты почему от мужа ушла?

– Не давал реализовываться.

– Как кому?

– Как – кому? Всем сразу. А ты почему от жен уходил?

– По тому же самому. Только, видишь, проблемы от этого не кончились, просто начались другие. Я ведь почему столько работаю? Чтобы не думать о смысле жизни…

Александре было очень комфортно сидеть с ним рядом и болтать. Но за год общения она видела его всяким. Видела, как орет на подчиненных; как холодно выжимает деньги из чужой интеллигентности; как жестко и виртуозно уничтожает конкурентов; как по телефону размазывает бывших жен; как машинально отделывается от детей, заменяя час собственного времени денежными вложениями (я очень занят, но тебе привезут новые ролики и т. д.). Видела, как однажды, очень устав, расплатившись в ресторане, взял чек и положил в бумажник. Александра с удовольствием платила за себя и других, у нее было чувство вины человека, начавшего хорошо зарабатывать. И естественность, с которой он взял чек, чтобы потом провести их ужин по представительским расходам фирмы, была для нее как удар ногой в пах.

Потом в машине он, извиняясь, спросил:

– Заедем в ночной магазин? У меня дома ни одного презерватива, а ты опять начнешь читать лекцию про СПИД и гепатит Б.

– Обязательно заедем. Только чек не забудь взять, – съязвила она.

– Какой чек? – удивился Евгений. И Александра поняла, что он так вымотался, что часть действий перевел на автопилот. И тормознула, понимая, его сил сегодня хватит только на что-нибудь одно: либо на разборку, либо на эрекцию. И предпочла второе.

Собственно, в глубинах сумки у нее наверняка были свои презервативы, но надо было долго искать. Говорят, внутренности сумки – это внутренности хозяйской души, так вот там у Александры был такой бардак, что влезший вор, покопавшись в верхних слоях всякой дряни, сломался бы, не добравшись до нескольких тысяч долларов в пакете от колготок.

Она пристально посмотрела на Евгения. Хорошо смотрится, но какой-то неродной. Декоративный мужчина на выход. Сладкий плебей был не так эстетичен и в постели самовыражался проще, но цеплял некую струну, и она сладко и долго звенела.

Они подъехали к толпе, окружившей «звездную лестницу», и бездельничающая публика, облепившая заграждения в надежде ухватить радостную пайку подглядывания, стала бесстыдно пялиться на них в «мерседесе». Но они не были «телемордами», и народ разочарованно отхлынул.

– Они, как Эллочка-людоедка, думают, что где-то есть немыслимый разврат! – хихикнула Александра.

– Давай ты будешь изображать иностранную телезвезду, а я – твоего телохранителя, – предложил Евгений.

– Зачем?

– Сделаем людям праздник.

– У них он и так больше, чем у нас, – скривила губы Александра, побрызгав шею и платье духами, достала из сумки вечерний ридикюль. – Положи мой мобильный в карман пиджака, а то я с ним как Лариса Рейснер в бальном платье на капитанском мостике.

И они начали подниматься по устеленным ковром ступенькам под свист толпы и щелканье фотозатворов.

– Я себя чувствую доберманом хороших кровей на собачьей выставке, – пожаловался Евгений.

– А представляешь, каково телезвездам? В общественный туалет пописать не зайдешь.

Холл был набит бомондом. Телевизионщики, артисты, депутаты, известные жулики, неизвестные писатели и прочий «список рассылки» демонстрировали богатства легкой промышленности. Глаз болел от бриллиантов, в том числе и настоящих, бабочек и смокингов; попадались шляпы и даже обильно потные меха.

Александра надела на рот приветливый оскал и то и дело раскланивалась и подставляла руку под поцелуи.

– Смотри, смотри, – шептала Александра, – это известный ведущий, бывший стукач. Семь раз был женат, сначала на партийных дочках, потом на дочках дипломатов, а теперь на дочке бандита. По его паспорту можно изучать отечественную историю. А вон известный демократ со старой женой, подарил любовнице шубу за тридцать тысяч долларов, а она возьми и расскажи прессе, на него тут же налоговая инспекция наехала. А это, в желтом костюме, известная шлюха. Понимаешь, ну, со всеми спала и хорошо двигалась, дошла до крупного поста, и вдруг у директора, ее любовника, появилась молодая девка и выжила ее. Представляешь, у нее был такой шок, что попала в психушку. Сейчас немного отошла. А вон, узнаешь, суперзвезда, снимает клипы на деньги национальных мафий.

– Господи, какая помойка, пойдем что-нибудь выпьем, – скривился Евгений.

– Точно такая же, как вокруг тебя, – обиделась Александра, двигаясь к бару. Конечно, когда она в застой работала в музее, вся окружающая ее публика прочитала вторую часть «Фауста». Но она отлично помнила, как трое молодых ребят ругали советскую власть, а пожилая руководительница отдела, эдакая дама с камеей на шее, «вся в Баратынском», подслушала из-за двери и подробно изложила это в первом отделе. И потом долгие годы, когда дама с камеей вдохновенно говорила что-то типа: «Мы должны быть ладонью, не позволяющей ветру погасить свечу русской культуры!», у Александры начиналась тошнота, как во время токсикоза. Это удачно отучило ее от снобизма.

Они сели в первый ряд, и улей зала начал стихать прямо пропорционально убывающему свету. Электроника чудила на сцене, а Александра примитивно считала, сколько в это вбухано денег и какие проекты можно было на них сделать на том же самом телевидении. Пожилые пошловатые господа выходили на сцену в сопровождении теледив, рекламирующих платья и колье. Господа тривиально шутили, дивы бессловесно раздирали когтями конверты, публика визжала, а награжденный благодарил жюри, маму, президента и пускал слезу.

– Мне точно не дадут, – сказала Александра.

– Почему? – удивился Евгений.

– Из первых номинаций ясно, пиво только членам месткома, – объяснила она.

– Обидно?

– Нет, я же не для них стараюсь.

– Хочешь, я тебе закажу такую железяку из ценного металла и вручу с помпой? – погладил он ее по плечу.

– Дело не в железяке. Понимаешь, когда я хотела в аспирантуру, надо было с этими козлами играть в определенные игры. Потом я работала в музее, они и там все подобрали под себя. Вот у меня уже телестудия, а тот же самый контингент ставит мне отметки. По-моему, они непотопляемы.

– Да наплевать и забыть. Что у них в жизни, кроме этих цацок, есть? – утешил Евгений.

– А у меня? – надула губы Александра.

– Молодость, красота. А главное – внутренняя свобода. Когда они тебя видят, им просто плохо от того, какая у тебя внутренняя свобода, – пояснил Евгений.

– Какое совпадение, мне тоже плохо от того, какая у меня внутренняя свобода, – хихикнула Александра.

– Номинация – лучший руководитель независимой телестудии, – прозвучало в зале голосом командора.

«Если мне не дадут, ни за что не поеду к нему. Сделаю вид, что расстроилась», – почему-то подумала Александра.

Девушка, разрывающая конверт, когда-то вела у Александры развлекательную программу, и ей так хотелось прокричать желаемое, что, когда увидела фамилию конкурента, скисла и произнесла чуть ли не с обидой.

– Что и требовалось доказать! – сказала Александра так, чтобы слышал весь ряд, и ей сочувственно закивали, потому что это было хамство и с точки зрения рейтинга, и с точки зрения вкуса, и с точки зрения здравого смысла.

– Хочешь, в следующем году у тебя эта премия будет? – серьезно спросил Евгений.

– Нет, – серьезно ответила Александра. – Ты мне напоминаешь анекдот про «нового русского». В день его рождения жена выходит на балкон, видит радугу и обиженно говорит: «На это у него деньги есть». На самом деле история как раз доказывает, что все изменилось. Ведь у меня, по-честному, ничего нет, кроме темперамента макаки, дочки и двух подружек, на которых можно опереться. А все остальное – виртуальная реальность. А у них есть все, они тысячу лет вместе воровали, и они боятся меня, поэтому и не дают премию. Значит, можно, как я, без ничего, с чистой совестью. Понимаешь?

– Я тоже виртуальная реальность? – спросил он.

– А что у нас с тобой впереди? Чувство плеча вместо чувства гениталий?

– Какая ты грубая, – иронично улыбнулся он.

Она никогда так ясно не формулировала это. И напрасно сформулировала сейчас, потому что почувствовала легкую стеклянную пленку, мгновенно натянутую между ними. Пленка утолщалась с каждой минутой молчания, Александра понимала, что надо немедленно снять напряг, но почему-то стало лень, и она мрачно домолчала.

Евгений понимал, что она расстроена, но психофизика крупного руководителя не позволяла начать первым. «Ерунда, – подумал он. – Ночью уладится». Потому что считал себя лакомым куском.

Они еще роняли друг другу что-то незначащее до конца церемонии, но холодок превращался в мороз, и когда на финале публика устремилась к автобусам, везущим на банкет, молчаливо сели в машину. Начался дождь, и ни одного зонта. Александра представила себя, добежавшую от «мерседеса» до ресторана под дождем, с ручейками туши на щеках и сосульками волос.

– У меня голова разболелась, – соврала она и вдруг вправду почувствовала сильнейшую головную боль. – Сзади. Мой психоаналитик говорит, что это актуализированные проблемы прошлого.

– Прошлого, а не будущего? – уточнил Евгений.

– Прошлого. А с будущим все хорошо.

Они подъехали к ресторану, куда уже вливался ручеек участников церемонии под зонтами, и дюжая охрана потребовала входные билеты. Александра, держа ридикюль над головой, протянула два конверта. Охранник холодно заглянул внутрь и сообщил:

– У вас только одно приглашение на банкет.

– Как? – изумилась она. – Не может быть.

– Отойдите, не мешайте проходить, – потребовал охранник.

– Я ничего не понимаю, – сказала Александра, стоя в луже. – Мне привезли два билета. Естественно, я не заглядывала внутрь. Они что, с ума сошли?

– Едем праздновать в другой кабак, – криво усмехнулся Евгений. Сцена была столь унизительна, что ему хотелось побыстрей ее закончить.

– Я должна пойти, иначе это будет выглядеть как демонстрация, – сказала Александра, а тушь уже текла ручейками, и правый глаз невыносимо щипало. – Ты сильно обидишься?

– Нет. Хоть высплюсь, у меня завтра в десять переговоры, – ответил он страшно недовольно.

– Тогда я пойду? – спросила Александра, изнывая от боли, потому что ни один мужик не понимает, что такое разговаривать, когда по глазному яблоку разливается краска для ресниц. – Я позвоню. Извини ради бога…

И она, с удовольствием отделываясь от него и от дождя, скользнула в светящееся чрево ресторана, невежливо растолкав людей перед собой и припав к зеркалу в туалете. Светина работа растеклась по физиономии клоками. Александра смыла все мылом и начала краситься и сушиться под сушилкой для рук.

– Милая, вы плакали? – обняла ее пожилая дикторша. – Как я вас понимаю. Когда меня сняли с эфира, я тоже так плакала, так плакала… – и прошла в кабинку.

А Александра все рисовала и рисовала лицо на лице, все сушила и пушила волосы и почему-то чувствовала себя счастливой и обновленной.

«Остаться за дверью с его амбициями. Ужас какой! Представляю, как он обидится. Что со мной случилось? Зачем меня понесло про плечи и гениталии? И вполне можно было не идти сюда, а ехать к нему. Я же к нему привыкла. То, что он был, помогло мне уйти от мужа. Неужели был нужен только для этого?» – спрашивала она себя, размазывая губную помаду по щекам, потому что до старости лет так и не научилась класть румяна кисточкой.

В зале было шумно и пестро от фуршетных столов.

– Какое свинство! Какие подонки! Эта премия – твоя! – бросился к Александре ненавидящий ее продюсер, племянник влиятельнейшего министра.

– Нельзя так сказочно выглядеть! – закричала издалека белокурая модная ведущая, любовница хозяина своего канала.

– Ты еще молодая. А им это как прибавка к пенсии! – шепнула известная режиссерша.

– Что вы пьете? – наклонился чиновного вида тип.

– Побольше водки, – подставила Александра стакан и без церемоний опрокинула его в себя.

– Я опоздал на вручение премий. Вас все с чем-то поздравляют. Можно, я тоже поздравлю? – не унимался он.

– Валяйте, – позволила Александра. Он был похож на скромного спонсора, облагодетельствованного билетиком на тусовку.

– Вы ведете какую-то передачу?

– Веду. Как Иван Сусанин в лес.

– Извините, пожалуйста, я практически не смотрю телевизор. Некогда. Я совершенно никого тут не знаю. Возьмите меня под крыло.

– У меня сегодня крылья устали.

– Вы пришли одна, потому что не замужем?

– Нет, не поэтому, а потому, что билет моего спутника какие-то суки отдали вам.

– Так вы не замужем?

– Практически нет. А что это вы так плотно зависли? – Александра удивилась напору.

– Я тут уже час один шьюсь. Выпил много. Женщин боюсь панически, и вдруг такая красавица рядом, а мне не страшно, – признался он.

Александра только сейчас поняла, что все это время стоит слишком близко к нему, что не хочет отходить, что глаза у него в зеленых крапинках, что его некоторая мешковатость страшно обаятельна и что он похож… на кого-то, кому она склонна доверять. И потому сказала:

– Можно задать вам интимный вопрос?

– Задайте. – Он отодвинулся и покраснел.

– У вас есть смысл жизни? Ну, хоть маленький! Ну, хоть какой-нибудь!

– Ух, как вы меня напугали! Вы себе не представляете, как вы меня напугали. Я подумал, сейчас она скажет какую-нибудь пошлость, и все рассыплется. У меня так было сто раз. Мне в мои пятьдесят так трудно влюбиться. А смысла жизни у меня полно, класть некуда. Работа сумасшедшая, хочется побольше успеть. Сына надо вырастить, он только школу кончает. Я – поздний папаша. С женой в разводе, а парня надо глядеть. Вот вас встретил… Можно, я сразу визитку дам, а то вы сейчас убежите куда-нибудь, и как я вас найду в этом огромном зале? – Он достал визитку и на обратной стороне крупно написал номер. – Это мобильный. Если он отключен, значит, идет совещание, скажите на автоответчик, что это вы.

Слегка подавленная натиском, Александра машинально полезла в ридикюль и только тут поняла, что все: и ее визитки, и ее сумка, и ее мобильный телефон – осталось у Евгения. И что сейчас он уже дома, но она не поедет туда ни за что, потому что придется что-то говорить, оказываться в постели…

– У меня нет с собой визиток, давайте запишу вам мобильный, – сказала Александра и, написав, заныла: – Кажется, я сейчас умру от голода. Вон в том конце горячее, принесите мне, пожалуйста, какой-нибудь кусок супа или мяса.

– Одну секунду, – пообещал он, двинувшись сквозь фуршетную толпу мощной фигурой. И Александра, глядя, как он идет, насмешливо подумала: «Безухов! Чистый Безухов! Зачем он мне?»

– Сашка! – раздался родной голос над ухом, и веселая однокурсница Галка плюхнулась на нее большим, благоухающим «Клема» телом. – А я думаю, Сашка или не Сашка? С того конца зала смотрю, я же слепая… Глаза совсем потеряла, думаю, откуда она здесь?

– Ой, Галка! – запричитала Александра. Они не виделись лет десять, набрав за этот срок обороты и килограммы. – Говорили, что ты с Вадиком в Америке. Что у тебя двое детей, а Вадик на хорошей работе.

– Блин! Какой там Вадик… пойдем. Я тебя познакомлю. У меня муж другой, занимается телевизионным оборудованием, сюда поставляет. Американец, красавец, умница, на руках меня носит, детей любит. Я, Сашка, только сейчас жить начала, – кудахтала Галка и тащила ее в сторону крохотного лысого человечка в сморщенном на жировых складках смокинге, приходящегося крупной Галке аккурат под мышку.

– Чив, это Саша, моя однокурсница по университету, – защебетала Галка по-английски. – Мы с ней не виделись десять лет, Чив. Она была самая красивая девчонка на курсе. Видишь, она и сейчас красавица.

– Мне очень приятно видеть любимую подругу моей жены, – сказал Чив по-английски, и Александра увидела, что ему действительно приятно.

– А Вадик – ку-ку, – без перехода сказала Галка. – Мы там сначала три года жили в полной жопе, пока я не пошла торговать. А потом я его застукала на черной официантке. Представляешь? Я с кандидатской продаю пиццу, а он на черной лежит! Старшему моему восемь, а девчонке три. Она от Чива. Знаешь, я так счастлива, так счастлива, что уехала. Первый раз в России за столько времени. Тут все так страдают. Ты-то как?

– Работаю. Дочка в школу ходит. С Виктором разошлась. Все хорошо, – отчиталась Александра, она была безумно рада видеть Галку.

– Неужели музейный работник может позволить себе такое платье? – потрогала подруга платье.

– Да я уже сто лет на телевидении. Свой музей только во сне и вижу, – призналась Александра.

– Ничего себе! – воскликнула Галка. – Чив, она работает на телевидении!

– Я буду очень рад сотрудничать, – сказал Чив, он просто начинал светиться, когда жена обращалась к нему. И, вспомнив надменного кобеля Вадика, Александра порадовалась за подругу.

– И кем ты тут работаешь, может, Чив тебя получше продвинет? – заботливо спросила Галка.

– Понимаешь, у меня частная телекомпания. – Александре всегда казалось неприличным произносить это вслух.

– И кто ты на этой телекомпании?

– И швец, и жнец. Директор, продюсер, мамка, нянька, короче, нескучно, – объяснила Александра.

– А кому она принадлежит?

– Мне и принадлежит. Только она маленькая. Делает всего семь проектов.

– Правда, что ль? – застыла Галка. – Ну ты даешь! Тихая-тихая, а в такие дамки вышла! Чив! У нее собственная телекомпания! – И добавила грустно: – А я сижу дома, как кусок мяса, этот деньги таскает, ноги целует. У него до меня была жена-алкашка, так он на меня не нарадуется. Знаешь, а скучно мне, хоть все есть. И сюда к вам охота. Давай завтра на дачу махнем загорать, я тебе все-все расскажу, что со мной за эти годы было.

– Завтра не могу, у меня съемка и дочку забираю. Послезавтра часов с трех до семи окошко. Давай пообедаем, я тебя в клевое место отведу, – виновато сказала Александра.

– Ох, ё-моё, ты прям как мой Чив, он так же разговаривает. Вы что тут, себе уже тоже Америку устроили? – надулась Галка.

– Не Америку, а еще хуже. – И тут ее как ударило током. Она совершенно забыла о «Безухове», посланном за горячим. Александра поискала глазами по залу, испугалась, пообещала Галке вернуться через секунду и побежала кругами, обследуя слои тусовки. Его не было.

И Александре показалось, что рухнуло что-то важное и налаженное. Она подошла к столу, машинально отвечая кому-то на дежурные сочувствия по поводу премии, выпила водки, хотя уже была хороша. Ей страшно захотелось сесть на пол и заплакать и чтоб кто-то гладил по голове и утешал. И, полная решимости, она вернулась к Галке.

– У твоего сотовый телефон есть? – спросила она подругу.

– Только я сама тебе наберу, он через Америку звонит. – Галка по-хозяйски достала из кармана Чива крохотный телефон и набрала номер.

– Женя, – сказала Александра, когда трубку сняли, – привет.

– Привет, – ответил Евгений с нулевой интонацией.

– Я у тебя все забыла.

– Да, я в курсе.

– Скажи, куда завтра прислать водителя за этим?

– Не волнуйся, тебе с утра привезут на студию.

– Ты очень обиделся? – Как два бесконтактных каратиста, они ждали, кто сделает лишнее движение.

– Все в порядке.

– А я напилась…

– Надеюсь, тебе весело.

– Было весело, а теперь грустно.

– Мне очень жаль.

– Ладно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказал он бесцветно, и через паузу: – Да, постскриптум, тебя нашел господин с шашлыком из осетрины?

– Не поняла, – ответила Александра, хотя все поняла и мгновенно протрезвела.

– Некто позвонил по твоему телефону, и я еще не успел сказать мужское «алло», как он заорал, что не может тебя найти, не переживет, если ты ушла навсегда, и что шашлык из осетрины стынет, – насмешливо изложил Евгений.

– Да это приятель, потерял меня в зале, думал, что телефон при мне, – с глубоким равнодушием выдохнула Александра.

– Хоть я, лопух, не понял, что сцена с билетами и охраной – чистая постановка, но по интонации еще могу отличить приятеля от связи. Но это не претензии, у нас ведь претензии в меню не входят. Это констатация.

– По поводу билетов – клянусь честью, – ответила Александра, – да и какая там связь? Разве что мобильная… Целую тебя. Позвоню.

Сердце у нее почему-то колотилось, она полезла в ридикюль. Достала свежую визитку и скомандовала Галке, слушавшей с открытым ртом ее модуляции в трубку:

– Набирай следующего.

– Алло, это я… – сказала она с придыханием, – жду шашлык из осетрины. Я тебя обыскалась.

– Где ты? Я все обегал, – нежно ответил незнакомец, – я тебе даже звонил, но, видно, сигнал не прошел. Я тебя не слышал.

– Сигнал прошел. Встань к главному выходу спиной.

– Встал.

– А теперь иди влево, я стою у четвертой колонны. Встретила институтскую подругу, сейчас тебя познакомлю.

– И как ты меня ей представишь?

– Еще не знаю. Идешь?

– Иду.

– Сейчас придет, – сказала Александра Галке.

– Муж? – спросила та, пожирая подругу глазами.

– Трудно сказать… – честно ответила Александра.

– По-моему, ты живешь настоящей жизнью… – констатировала Галка завистливо.

– Какой ужас, если это именно она и есть… – засмеялась Александра.

7.06.98.

Content

Мария Арбатова
Мобильные связи

Любовь к американским автомобилям Роман

На фоне Пушкина… и птичка вылетает…

Мобильные связи Новелла